Сергей Жигалкин и Наталия Прокуратова

Тень альпиниста: Рассказы

В книге использованы фотографии

Сергея Жигалкина, Наталии Прокуратовой, Елены Бодрягиной, Дмитрия Шехватова, Николая Гурского, Владимира Иващенко

© Авторы, 2020

© Издательский Дом ЯСК, 2020

Высь

Меня не волнует, будет

ли ад или рай на Земле.

Меня не волнует, сгинет

ли всё, что вокруг, во мгле.

Меня не волнует, много

ли жить еще буду лет.

Меня не волнует, постигну

ли трансцендентальный свет.

Меня не волнует, великий

ли кто-то из нас человек.

Мне всё равно, подлец ли

какой-нибудь имярек.

Меня не волнует, можно

ли в вечность живым попасть.

Мне безразлична Джульетта,

роскошная дикая страсть.

Меня не волнует нисколько

весь этот мелкий вздор.

Меня волнует только

блеск снега на пиках гор.

С.Жигалкин, конец 1980-х гг.

Рассказы Сергея Жигалкина

Последний перевал

Солнце ещё сияло над пиками гор, но уже не так интенсивно. Тени слегка удлинились, стих ветер, ослепительная яркость сменилась мягким струящимся светом.

Утром казалось, до слияния ледников относительно недалеко, и всё-таки, чтобы добраться туда, понадобился целый день. Правда, они особенно не спешили и, пересекая альпийские луга, петляя в моренных холмах, шли, как хотелось.

В середине дня открылся гигантский ледник, километров, наверное, десять в диаметре: бесконечные насыпи, окружённые цепью приземистых гор. Нигде никакой зелени, никакой жизни. И горы, и насыпи в одном колорите – охристо-золотистые, только местами, в основном у вершин, – белый снег. В ущельях – застывшие в вечном падении извилистые ледники. На небе ни облачка, бездонная синева. Справа, подальше, из-за пепельно-рыжей скалы выползала высокая длинная насыпь – слияние ледников.

Слегка изменяясь в ракурсах, этот пейзаж маячил перед глазами до склона дня. Хотя они всё время шли, длинная насыпь не приближалась, и временами казалось, что до неё вообще никогда не дойти.

Всё же добравшись до пепельно-рыжей скалы, они устроили небольшой привал, потом повернули в ущелье и правой его стороной уже часа два поднимались вдоль насыпи впадающего ледника.

Двое друзей ушли вперёд, но он не спешил их догонять, наслаждаясь спокойным течением мыслей, одиночеством и тишиной. Картина сменилась: довольно узкое ущелье, куда более скромных масштабов, на севере, впереди, расширялось, упираясь в подножие крутых и высоких скал, явно непреодолимых. И если не грезить об иных, недоступных ландшафтах по ту сторону скал, на мысль о которых наводило прозрачное небо у самых вершин, здесь тоже было хорошо. Всё близко: и пики, и снежные взлёты, и тёплое солнце над скалистым хребтом.

Высокая, тянувшаяся совсем рядом насыпь казалась неестественно огромной. Он шёл траверсом по каменистым склонам, которые внизу, метрах в тридцати, смыкались с насыпью. Можно было спуститься, подняться на насыпь и идти параллельно по леднику, но такой вариант не из лучших: ледник слишком изрезан, да и перевал на этой стороне, километрах в семи впереди.

Настроение изменилось резко, без всякой причины. Сначала тревога, потом сразу страх. Всё вокруг сделалось ирреальным, громадным, обступавшим его со всех сторон. Скалы и насыпи ледника, снежные взлёты, странные, неизвестно откуда взявшиеся, казались чудовищной галлюцинацией, готовой в любую минуту превратиться во что угодно или исчезнуть совсем. Захотелось обратно, назад, и прямо сейчас, но кругом – бесконечные цепи туманных хребтов, уходящие за горизонт. Проносившиеся в воображении знакомые улицы, города, стол у окна, лица друзей тоже перестали казаться отблесками существующей где-то реальности – обрывки какого-то сна… Он остановился. Нигде никого…

Его спутники скрылись за скалами впереди и, судя по всему, уже давно. Однако они не могли уйти далеко и наверняка где-то рядом, возможно, за ближайшим отрогом. Но кристальная синева, неподвижные скалы, снега, полный штиль словно свидетельствовали об обратном: о несомненном отсутствии здесь людей. И правда, будто прервалась незримая связь с остальными: он больше не чувствовал их.

Это меняло всё дело. Хотя он ни на кого и не рассчитывал – наоборот, он-то и был инициатором авантюры, и скорее другие рассчитывали на него, – всё же вместе они составляли единое целое, защищавшее от капризов стихии, диких зверей, демонов, духов, магии гор.

Растерянный, не зная, что предпринять, он озирался вокруг. Послышался шелест, и у скалистого выступа, похожего на клюв хищной птицы, вдруг что-то сместилось, тенью метнулось вниз. Он попятился, но взял себя в руки: оползень мелких камней. В глубине треснул лёд, отозвалось многократное эхо, где-то зажурчала вода, явственно различались тихие и очень печальные голоса. В смятении он оглянулся. Всё ещё залитый солнцем гигантский ледник сзади внизу был странно недвижим, будто только что замер, чтобы не выдать каких-то кошмарных движений, дьявольских метаморфоз. На всем протяжении ледника, насколько хватало глаз, – никого.

Страх становился опасным, лучше бы как-то избавиться от него. В сущности, ничего особенного не произошло. Его спутники исчезли, но наверняка они где-то поблизости, впереди. Когда обнаружат, что его нет, остановятся и станут ждать. Потом кто-то пойдёт на поиски… Так что следует лишь прибавить шагу и побыстрее их догнать. Хотя это предположение, против всякого здравого смысла, по-прежнему не казалось убедительным, он быстро пошел вперёд.

Теперь он внимательно осматривался по сторонам, часто оборачивался, заглядывал за большие камни, но находил там лишь мёртвую пустоту. Странно, ведь потеряться здесь решительно негде: весь путь на виду… Приблизительно через час он поднялся на высокий отрог, откуда местность просматривалась далеко вперёд. Ложбина между скалистыми склонами и насыпью ледника вилась на многие километры, подальше в ней протекала река, похоже, глубокая, бурная, скорее всего, непроходимая. Зато справа, у самой реки, тянулась узкая зелёная полоска – трава. Ложбина сворачивала влево и терялась среди белых холмов и торосов заснеженного ледника. Хребет тоже загибался влево и переходил в неприступную отвесную стену. Но перевал был несколько ближе, справа, в конце зелёной поляны, где-то среди вершин. Последний перевал, за ним – только вниз, к цветущим долинам, равнинам, домой…

Друзей нигде не было, да и вряд ли они, не дождавшись его, пошли бы так далеко. Оставалось единственное абсурдное предположение: они спустились со склона, поднялись на насыпь и затерялись в моренных холмах ледника. Невероятно, чтобы они отправились туда, да ещё не дождавшись его: идти там труднее, к тому же река, через которую выше по течению обратно не перейти.

На этот раз он забеспокоился всерьёз. Верно, всё же прошёл мимо них. Другого объяснения не находилось. Когда начнут искать, пройдут немного вперёд, потом вернутся туда, где они в последний раз были вместе, – на привале у слияния ледников. Далеко, но всё-таки лучше, чем потеряться совсем…

Он внимательно огляделся и выбрал красноватый скалистый зубец в человеческий рост, расположенный на возвышении, метрах в ста. Забравшись наверх, снова посмотрел по сторонам: та же картина – нигде никого. Сняв рюкзак, закрепил его в вертикальном положении, спустился с зубца и направился вниз. Обернувшись, остался доволен: рюкзак наверху был виден отлично.

Вниз, да ещё налегке, он шёл быстро. К тому же хотелось как можно скорее разрешить эту дурацкую ситуацию. Осматривая всевозможные укромные места, он разозлился: надо же было свернуть и забиться чёрт знает куда, в какой-нибудь узкий проём, не оставив примет. Но раздражение – это простое человеческое чувство – казалось живым и приятным, контрастируя с необъяснимой ледяной тревогой, нараставшей внутри. Приятным казался даже животный страх, когда он вдруг замечал медвежьи следы или, прижимаясь к скале, пробирался над пропастью.

На спуск ушёл час. С отрога хребта открылось место привала у пепельно-рыжей скалы. Никого. Перепутать невозможно: небольшая площадка, усеянная камнями. Два или три камня чуть сдвинуты, сложнейший природный порядок, который мы принимаем за хаос, нарушен, и даже издали это сразу бросалось в глаза. А вот и огромный валун в стороне. Неизвестно зачем, он спустился. Бессознательно сел на тот самый камень, где сидел раньше, причём сел в той же позе.

Видимо, причиной тому последние золотые лучи из-за белых вершин и странные длинные тени, только его охватила невыразимая грусть: казалось, он был здесь очень давно – тысячу лет назад. Тогда же, давно, был и привал, вспоминавшийся до мелочей. Смещение времени придавало образам друзей, отдельным словам, эпизодам какой-то глубокий таинственный смысл. «…Когда близка смерть, например, кто-то только что умер, ворота открыты, и находящийся рядом, не понимая того, может вдруг оказаться за ними…» – фраза без начала и конца. Тогда никто не был склонен к беседе, потому, прервав мысль, их спутница стала рассматривать струйку стекающей с камня воды.

Он посмотрел на солнце: секунды – и оно исчезнет совсем. Надо идти, но силы пока не восстановились, стоило ещё посидеть.

Наконец солнце скрылось, и хотя небо над скалами пылало – красным, оранжевым, алым, багряным, – начинало смеркаться, особенно над ледником, в узком ущелье, погружённом в тень. Похолодало. Стало совсем одиноко. «Может, я уже умер», – пришло вдруг на ум. Известная мысль. Только раньше она воспринималась как игра воображения, теперь же, под влиянием обстоятельств, приобретала значительность, вес. Всё становилось понятным, в том числе исчезновение остальных. Он даже усмехнулся. Разумеется, это просто пустые фантазии, бред… Тем не менее попытался найти свою тень. Но солнце зашло и все тени пропали. Можно было взглянуть в зеркало или в воду, но вставать, искать лунку с водой и высматривать в ней своё отражение – есть оно или нет – это уж слишком. Всего-навсего древние суеверия бродят где-то в крови… Конечно, он мог и погибнуть – допустим, сорвался со скал, но сегодняшний переход был довольно простой, без серьёзных опасностей, риска. А если, как это ни абсурдно, он мёртв, бояться тем более нечего: смерть позади и больше ничего не грозит. Разве один только штрих: всё, что вокруг, – мир не этот, а тот, потусторонний – царство иллюзий, фантомов, теней, непредсказуемых превращений… Но именно это и было по-настоящему страшно, хотя выглядело окружающее обыкновенно и конкретной угрозы нигде не просматривалось никакой. Так или иначе, мысль была глупой, и он вскоре отбросил её. Однако она не исчезла совсем, но как-то осталась… в чёрных скалистых каньонах, зияющих трещинах ледника, среди замерших белых вершин.

Он поднялся и медленно побрёл вверх. Обстоятельства складывались неудачно: сил мало, а через час-полтора наступит ночь. Вряд ли он сможет идти в темноте, добраться хотя бы до рюкзака. Однако надежда всё-таки оставалась. Чтобы не тратить бензин, снизу они прихватили дров. Немного, но хватит на небольшой костёр, который друзья, разумеется, разведут… высоко, на холме, отовсюду заметном…

Сгустились сумерки. Слева чуть красноватое небо над западным хребтом переходило в бледно-зелёное, затем в синее в самом зените, потом в тёмное на востоке, где загорелась звезда. Скалы ещё различались, а насыпь совсем почернела, слилась, куда-то девалась её материальность – гигантская длинная тень… которая будто бы шевелилась, перемещалась, ползла…

Он шёл той же дорогой, хотя её трудно было узнать, – лишь время от времени он вдруг вспоминал ручеёк, причудливую скалу, камень, уступ. Те, дневные, впечатления были яркими, последовательными, полными, а эти – лишь жалкими их обрывками – скомканными, расплывчатыми, тусклыми. Окружающее казалось едва уловимым намёком на оставшуюся в прошлом реальность… ослепительную, залитую солнцем и синевой… куда больше не было никакого пути… «Блуждающие во мраке, без всякой надежды вернуться на свет», – пришло вдруг на ум, и он на мгновение оцепенел: всё та же мысль. Абсурдная, но вместе с тем страшная.

Идти он старался как можно быстрее, чтобы успеть до темноты и чтобы действие и усталость подавляли фантазии, всякий бред. Но было слишком далеко. Ночь застигла его на том самом месте, где он неожиданно понял, что остался один.

Луна не появлялась. Света холодного звёздного неба не хватало, и всё погрузилось во тьму. Но хребты в вышине всё-таки были заметны: более тёмные пятна, к тому же без звёзд. Ниже – сплошная чернота: ни насыпи, ни обступающих гор. Ноги он едва различал, и пробираться по камням и уступам, огибая внезапно выраставшие из тьмы одинокие скалы и валуны, приходилось на ощупь. Скорость была смехотворной, однако лучше идти, пока хватит сил.

Час или два, может, три он только и делал, что шёл: осторожно вытягивал руку в темноту и, если она не упиралась в камень, переставлял ногу, нащупывал упор и перемещал на него вес тела – и так без конца. Холода он не чувствовал, хотя шёл без пуховки, которая осталась в рюкзаке. Иногда под ногами похрустывал лёд: замёрзшие лунки с водой, ручейки. И мысли, и чувства – лишь слабый фон в глубине… он даже не понимал, насколько устал. Он просто шёл… как зомби, лунатик – как автомат…

И всё же он оступился, вернее, внезапно земля под ногами поехала вниз. Отчаянная попытка удержать равновесие не удалась: осыпь уже сорвалась и сползала в ложбину, опоры не было никакой. Упав на правый бок, он ещё успел удивиться близости склона – вот это крутизна! Затем вместе с грудой мелких камней, набирая скорость, полетел вниз. Барахтаясь и кувыркаясь в сыпучке, он инстинктивно стремился откатиться обратно – в ту сторону, откуда пришёл. Что-то ударило в спину: камень, скала! Перевернувшись на левый бок, он выбросил руки вперёд, схватился за выступ скалы. Сыпучка тащила вниз, но он удержался и, когда оползень затих где-то внизу, выбрался на шероховатую каменную плоскость, как-то сел. Колени дрожали, дыхание сбилось, сердце стучало, силы пропали. В голове растекался приятный туман, но сознания терять было нельзя. Мучительно долго он противился желанию закрыть глаза, потом начал приходить в себя.

Скоро он понял, что слышит – и, видимо, уже давно – низкий раскатистый гул, всплески воды: где-то поблизости река, верно, её он видел с высокого отрога. Значит, прошёл дальше, чем днём, но сейчас оказался значительно ниже… Он посмотрел по сторонам: полная тьма, только вверху несколько звёзд. «Блуждающие во мраке, без всякой надежды…» – в этом он мире или же в том, теперь ему было, в общем-то, всё равно…

Добраться до рюкзака не представлялось возможным, но и оставаться здесь он не хотел, к тому же холод давал о себе знать. Даже и не пытаясь обдумать свои действия, с трудом поднялся и шаг за шагом, как прежде на ощупь, начал продвигаться в обратном направлении, забирая вверх…

Шёл он значительно медленнее, забывшись в ходьбе, но в конце концов всё-таки выбился из сил. Наткнувшись на скалу с углублением, забрался туда, прижался к камням, закутался, насколько возможно, в штормовку и приготовился ждать утра. Прямо перед ним где-то во тьме, должно быть, тянулась высокая длинная насыпь.

Мелькали какие-то мысли, проплывали какие-то образы, но это, да и всё остальное вообще, казалось бессмысленным и пустым, неважным, не значащим ничего.

Ни ирреальность окружающей темноты и себя самого, ни исчезновение спутников, ни предстоящее ему завтра не вызывало решительно никаких чувств. Может быть, он замерзал, может, спал или смертельно устал, но дела до этого не было тоже…

Когда он увидел далеко впереди мерцающий свет, даже не пошевелился. «Вероятно, костёр», – промелькнула короткая мысль. Тем не менее взгляд остановился на странном явлении. Красноватая точка побольше звезды, только бледнее, вокруг – еле заметный вибрирующий ореол. Вполне вероятно, это лишь грезилось, снилось… «Это, наверное, они… Когда я пошёл наугад, то вскорости, разумеется, их и нашёл…» – однако он не понимал или не хотел понимать собственных мыслей. Он просто смотрел. И чем дольше, тем ближе и ярче казался мерцающий свет: красные сполохи пламени и сизый, подсвеченный розовым дым. Где-то на насыпи, на леднике…

Ощущение времени растворилось в огне. Смотреть и смотреть на пляшущие языки… красные, оранжевые, жёлтые, невероятно яркие… От них даже тепло…

Да, точно, он видел фигуры у костра. Его друзья, кто же ещё… Не так уж и далеко, даже близко…

Послышался и пропал шум реки – словно и не было ничего.

Похоже, костёр разгорался. Силуэты становились всё более отчётливыми, уже различались и позы. И правда, совсем недалеко…

Он не радовался и не удивлялся. Всё, что он видел, было настолько само собой разумеющимся, что он ни о чём и не думал – просто смотрел на огонь. Ни звука, лишь иногда в тишине неожиданно треснет горящая ветка…

Двое сидели у самого костра, а он – чуть поодаль. Никто не двигался, все молча смотрели на пламя.

Только однажды, и то на короткий миг, он всё же испытал острое чувство, которое, правда, сразу забыл. Случайно взглянув на друзей, вдруг поразился: они были необыкновенно красивыми — настолько, что захватило дух. Наверное, такое впечатление создавали отсветы пламени, тихая звёздная ночь… Он знал их обоих давно, странно, что раньше этого не замечал…

Костёр полыхал вовсю, плясало извивное пламя, всё вокруг давно поглотила кромешная тьма. Он больше не отвлекался, пока наконец сполохи не смешались и он не пропал в этой красной мерцающей черноте…

Неожиданно краснота сузилась, позолотилась, превратилась в похожий на молнию летящий зигзаг, очень яркий: пылающий контур вершины хребта!.. Да, было утро. Пики и скалы вверху на противоположной стороне ледника горели огнём, чуть ниже лежала прозрачная синяя тень восточного хребта, из-за которого, видимо, уже показался край солнца. Сияющая золотом зигзагообразная полоса на вершине хребта справа обрывалась на повороте, в самом начале отвесной стены, где всё было в тени, кроме трёх белых пиков. Ни облачка в синеве.

Ещё не совсем проснувшись, он посмотрел туда, где видел костёр. Пустынная, мёртвая насыпь. Сердце упало: ушли… или и не было никого…

Попытка подняться окончилась неудачно: сдавленно застонав, он снова сел. Тело отекло и заледенело, каждое движение причиняло боль. Как только пришёл в себя, попробовал пошевелить пальцами рук – удалось, затем разработал кисть… Когда наконец он с огромным усилием встал, то чудом остался на ногах – в глазах потемнело, скалы, хребты закружились, всё поплыло. Однако немного спустя он смог сделать шаг, чуть попозже второй…

Неподалёку на красноватом скалистом зубце виднелся рюкзак. Дорога туда была мучительная и долгая, труднее всего оказалось вскарабкаться на зубец и спустить рюкзак вниз. Открыть его было тоже непросто: замёрзшие руки не слушались, мешала запёкшаяся на пальцах кровь. Потом он сидел и жевал сухари…

Между тем насыпь уже блестела на солнце, и граница тени, на глазах поднимаясь по склону, всё ближе подбиралась к лежавшему чуть в стороне рюкзаку – скоро будет тепло…

Немного отдохнув, он попытался сосредоточиться, но мысли не связывались, путались, ничего не было понятно. Правда, значения это и не имело: он и так знал, что ему делать.

Собравшись с силами, подтащил поближе рюкзак, набросил лямки и встал, с трудом удержавшись на ногах. Посмотрел вниз, где виднелась верхушка пепельно-рыжей скалы у слияния ледников, на насыпь, хребты и на небо, постоял и пошёл в направлении перевала.

Ослепительный солнечный свет, синева не только не рассеяли вчерашнее ощущение ирреальности, но, наоборот, даже усилили его. Гигантский каменный амфитеатр, особенно живописный ярким прозрачным утром, по-прежнему казался какой-то невероятной галлюцинацией, красивым, однако навязчивым сном.

Вскоре попался небольшой глинистый участок среди каменных глыб, на котором сохранились следы. Чёткие, хорошо отпечатанные. Прекрасно читались рельефы подошв. На первый взгляд – один человек, но при внимательном рассмотрении – двое, если не трое, шли след в след. Он заметил следы, только когда уже наступил на первый, причём прямо на отпечаток, без всякого смещения. Шли точно той же дорогой и точно так же, как он. Ничего удивительного для опытных путешественников по диким, тем более горным местам. Кажется, можно идти немного правее или левее, прыгнуть на этот камень или на тот, но это не так: правильный путь только один, и после всех пройденных перевалов, скалистых каньонов, стремительных рек, после всех вьюг и метелей, ураганов, жары инстинкт безошибочно ведёт именно этим путём, миллиметр в миллиметр. Значит, его спутники, а это, безусловно, были они, всё же ушли вперёд. Он почему-то даже не очень обрадовался, скорее просто констатировал факт.

Меж каменных пиков блеснуло солнце, лучи ослепительного света и обжигающего тепла ринулись вниз. Кровь постепенно согрелась, идти стало легче. Боль, тяжесть, одышка утихли, установился более или менее привычный ритм. Петляя в хаосе скал, пробираясь проёмами, карабкаясь вверх, затем осторожно спускаясь, шёл он, наверное, час. Всюду текли и журчали оттаявшие на солнце ручьи.

Поднявшись на очередной высокий отрог, он вдруг резко остановился, неожиданно для себя самого. И лишь через долгий, застывший в безмолвии миг сообразил почему.

Путь преграждало крутое, казалось, местами отвесное русло сыпучих камней. Начинаясь у горных вершин, русло падало вниз, к леднику, где бушевала река. Чуть ниже по течению поток, превращаясь почти в водопад, уносился в зияющий грот под колоссальными толщами льда и исчезал в черноте.

В этом мгновении, в остановившемся времени, не было больше ни мыслей, ни чувств – лишь нарастающий ужас… Но вызывала его не крутизна, не опасность, даже не смерть, а чёрный грот, и чем дольше он вглядывался в него, тем труднее было отвести взгляд.

Сорваться со скал, потерять ощущение верха и низа в водоворотах этой мутной реки, исчезнуть в чёрной дыре… Обернувшись, он бросил взгляд вниз по ущелью: под насыпью, подо льдом поток, наверное, разветвлялся, просачивался меж камней, вливался в озёра и реки, врывался в пещеры, обречённые на вечную тьму, потом, достигнув гигантского ледника там внизу, сливался под ним с другими потоками и, проделав немыслимый путь, являлся на свет уже где-то в долине… Сорвавшись в поток, жить три секунды, однако сознание этого никак не влияло на ужас перед чудовищными лабиринтами под ледником: казалось, страшнее, чем вдруг очутиться там – пусть даже и мёртвым, – нет и не может быть ничего…

Русло сыпучих камней, метров пяти шириной, пересекали следы… правда, до половины… несколько углублений, потом – ничего… Сколько человек прошло – один, два или три, сказать было трудно. И почему до половины?.. Наверное, оползень стёр остальные следы…

Белые пики в сияющей синеве, амфитеатр, чёрный грот он, безусловно, видел впервые, однако место казалось странно знакомым, он узнавал то ли холод реки, то ли уступ под ногой, то ли позу, в которой стоял…

Поверху пройти невозможно: отвесные скалы. Оставалось одно: спуститься в ложбину чуть ниже грота, подняться на насыпь и двигаться к белым торосам ледника в надежде достигнуть истока реки, там перебраться на правую сторону и вернуться назад, к полоске зелёной травы, потом – перевал. Второй вариант – перейти прямо здесь; других путей нет.

Друзья, наверное, пошли в обход, к тому же на насыпи ночью он видел костёр… Вот только следы… Могли, разумеется, и рискнуть, но впереди на значительном расстоянии – никого… И почему, выбирая путь, они не дождались его?.. В сумерках, в темноте опасность не так очевидна, возможно, они, не заметив ни чёрной дыры, ни реки, сходу прошли через русло и теперь далеко впереди, за отрогами скал ожидают и ищут его?.. Или они решили, что насыпь – единственный путь?.. Тогда, получается, это его следы?.. Ночью он вроде сорвался, упал, может, здесь?..

Волна смутных вопросов нахлынула совершенно внезапно и также внезапно угасла. Ответов он и не пытался искать.

Путь по леднику отпадал: в лучшем случае он потеряет день или два, палатка, провизия и бензин не в его рюкзаке и, если он так и не встретит друзей, вряд ли поднимется на перевал.

Он шагнул вперёд, остановился, бросил взгляд на каменное русло и в ту же секунду понял, как здесь пройти. Он вдруг увидел, как движется по камням, почувствовал каждый свой шаг – в мгновение ока в воображении перед ним предстал весь переход до мельчайших подробностей, включая финальный момент – первые наносекунды на той стороне. Причём представилось всё настолько реально и ярко, что никаких сомнений не оставалось. Рванулся сразу идти, но задержался и, вглядываясь в сыпучие камни, начал снова и снова просматривать путь…

Надо было бежать по сыпучке, сначала как раз по следам. С первым же шагом камни поедут, и дальше придётся бежать прямо в оползне. Десять шагов… Но главное – скорость; какой она должна быть, он знал точно, наверняка. Быстрее – и сразу сорвётся лавина камней, которая тут же собьёт с ног, медленнее – тогда вместе с оползнем съедешь к самой реке, к чёрному гроту…. Много ниже, на той стороне торчал угловатый камень: двигаясь, как рисовало воображение, он окажется именно там. Снова и снова рассматривал он трещины, выбоины и уступы этого камня, представляя, как, вырываясь из оползня, бросится на него, прижмётся всем телом, чтобы остановиться, затормозить… Место и поза, сила удара были понятны…

Поблизости со скалы скатился камень и, попав в русло, прыгая, полетел вниз, увлекая другие. Мелкие камни шлёпнулись в мутный поток, на мгновение задержались на поверхности, потом, как деревянные щепки, закружились в водовороте и в облаке брызг унеслись под ледник, в зияющую черноту.

Туда не стоило больше смотреть. Он вгляделся в сыпучее русло, последнее – камень пониже на том берегу, всё остальное погасло, пропало, будто не существовало вообще…

В следующее мгновение он ринулся вперёд. Застывшие в горле страх и порыв, лёгкая слабость и дрожь, нахлынувшие перед прыжком, казалось, остались позади, в том месте, где он стоял. Не чувствуя ничего, он только бежал. Сначала по следам, потом по нетронутой целине. Масса камней под ногами съезжала вниз. С каждым шагом ноги всё глубже утопали в сыпучке, всё больше требовалось усилий, чтобы не потерять темп. Но важнее всего равновесие, главное – не упасть… Балансируя в движущихся потоках, для большей устойчивости он бежал, не разгибая колен до конца, не видя ничего, кроме следующего маленького пересыпающегося островка, куда намеревался ступить. Силы были уже на исходе, но русло никак не кончалось: казалось, не десять шагов, а все сто… Потом он увидел огромный камень, стремительно приближавшийся к нему. Мгновение – и отчаянным рывком он бросился на него, прижался к холодным уступам. Внезапная неподвижность как шок… Подумал, что это – простой обман чувств – вот-вот всё закружится снова, но уже ничего не сыпалось, не плыло, и, когда оползень стих где-то внизу, осталась одна тишина, и в ней – шум реки.

Камень и поза, в какой он лежал, всё было точно таким, каким представлялось ему на другом берегу – очень, казалось, давно…

Какое-то время он не шевелился, слушая тишину, потом неуверенно сел. Откуда-то сверху, будто из небытия, через всё русло по диагонали прямо к нему шли следы, чем ближе, тем более размытые, стёртые оползнем, последний – едва различимая лунка… Он помнил и эти следы. Всё получилось в точности так, как ему представлялось: он перешёл…

Наконец он поднялся и огляделся. С этой стороны пейзаж казался другим. Не менее ирреальным, но интенсивнее, ярче. И здесь тоже не было никого…

Он поправил рюкзак, ещё раз взглянул на зияющий грот и пошёл вперёд. Настроение изменилось: экзальтация влила новые силы, стало легко и свободно, несмотря даже на то, что тень подозрения не отступала…

Скоро он миновал отроги хребта и вышел на длинный зелёный луг у реки. Сочная густая трава… точно такая, как там, где он некогда жил… Только не слышно, не видно птиц…

Больше следов не попадалось, значит, те двое пошли ледником и больше не стоит друг друга искать: блуждание в лабиринтах морен бессмысленно, шансов практически никаких – лишний, ненужный риск. В таких случаях самое лучшее – каждому двигаться своим путём. Может быть, они встретятся на перевале, если нет – по ту сторону гор, на равнине внизу… Он нисколько не сомневался, что друзья придут к той же мысли и не беспокоился за них.

Наверное, через час он подошёл к подъёму на перевал, правда, перевал мог оказаться вовсе не здесь: карты у него не было и он сориентировался приблизительно, насколько помнил её. Но, видимо, он не ошибся: повсюду в других местах высились отвесные скалы.

При виде перевала хорошее настроение рассеялось. Прямо от зелёной травы узким крутым ущельем вверх поднималась снежная лента, сворачивала влево и терялась среди скал, но седловина между двух каменных пиков на самом верху отлично просматривалась. Почти вертикальный взлёт, белый нетронутый снег, от пика до пика – небольшой козырёк. Последнее обстоятельство вызывало особенное замешательство. Зато спуск наверняка будет несложным: козырёк намело с той стороны и вряд ли там пропасть, скорее пологое снежное плато… В целом перевал был трудный, и он подумал, что одному, без необходимого снаряжения, его, наверное, не преодолеть.

Чтобы эта мысль не завладела им совершенно, он отвернулся, сбросил рюкзак, сел на траву, потом лёг.

Ни малейшего ветерка, чистое небо, белые пики. Спокойствие и тишина. Тем не менее было муторно и тревожно. Что если он пройдёт перевал, спустится вниз, а его друзей нигде нет?.. Что если не сможет пройти?.. Всколыхнулись вчерашние тёмные мысли, вернулись сомнения, тяжесть и страх…

Он снова сел: кольцо неприступных скал, серая насыпь, густая трава… Вдруг показалось, что, кроме этого амфитеатра, ничего больше нет; и с той стороны – за перевалом и дальше – одна только тьма, пустота… Вселенная не безгранична, напротив, крайне мала: всё бытие, иллюзия жизни заключены в кольце этих скал, за ними – безвременье, бесконечность, отсутствие, небытие… Вот почему туда невозможно пройти… Прошлая жизнь: сирень в страшный ливень хлещет в окно… он с ней у моря, на горизонте – симфония цвета, багровое солнце тонет в зелёной воде… Разные страны, народы, эпохи, погибшие города… Но это – всего лишь фантазии, грёзы, безумные сны…

Захотелось вдруг вырваться… или вернуться… немедленно, прямо сейчас… куда-то немыслимо далеко… за горы, за небо и синеву… куда он единственно и стремился… или, быть может, где уже был… но очень и очень давно…

Самым чудовищным образом что-то было не так…

Больше сидеть не хотелось. Он поднялся и пошёл по траве к перевалу. Солнце в зените почти не оставляло теней. Всё вокруг – и небо, и скалы, и воздух, и снег – блестело, сияло, искрилось, безумная яркость слепила глаза. За день, даже с рассвета, никак не подняться наверх, поэтому лучше пойти прямо сейчас, заночевать на склоне и завтра попытаться достичь седловины… Разумный, только неубедительный план…

Перед снежным взлётом он остановился: нацепил кошки, достал солнцезащитные очки, осмотрел ледоруб, пять минут отдохнул. Медленно подошёл к самому краю ослепительной белизны. Куда он идёт и зачем?.. Наваждение, вздор, какая-то чепуха… Как он вообще оказался здесь?.. И где это, собственно, «здесь»?.. Впереди – дикий холод и ночь, козырёк, пустота по ту сторону гор, где его друзей нет, где нет ничего… Что-то сжимало, давило грудь…

Он стоял и стоял, неподвижно, никак не решаясь шагнуть на сверкающий снег.

Мелькали тяжелые мысли, одна безысходнее другой. Идти было, собственно, некуда. Может, остаться?.. Сесть на траву и просто сидеть?.. Невероятная, ни с чем не сравнимая белизна… Чем дольше он вглядывался в неё, тем почему-то спокойнее становился.

Внезапно всё изменилось. Сомнения не рассеялись и не перестало болеть в груди – всё оставалось таким же, только он сам оказался вне собственных мыслей и чувств, в стороне – на зелёном лугу перед белой горой. Вокруг был ландшафт удивительной красоты. Причём каким-то образом он видел его сразу весь: и небо над снежным хребтом, и ледник за спиной, и массивные скалы, и маленькие бело-розовые эдельвейсы в траве. В том числе он видел или, может быть, чувствовал и себя самого, с ледорубом в руке в смятении и страхе застывшим перед искрящейся белизной. Как ни странно, это нисколько не нарушало, наоборот, дополняло, вплеталось в ландшафт и тоже казалось уместным, красивым. Царила особенная тишина…

Неизвестно, как долго он так стоял. Ничего не менялось, погружённое в эту поразительную тишину. Откуда он, собственно, знает, что там, в вышине, лишь отвесные скалы и пропасти, холод и лёд, пустота?.. Почему не трава и цветы среди белых снегов, где его давно ждут?..

Вдруг появилась уверенность, что предстоящее ему наверху пока ещё не сформировано, не предрешено… Более того, вопреки здравому смыслу казалось, что прошлое тоже ещё не свершилось: отправились ли те двое ледником, сорвались ли в водоворот или, быть может, сорвался он сам, не выяснится, а именно произойдёт… на перевале или за ним… в тот самый момент, когда это станет ему очевидным – когда он узнает, поймёт или примет какой-то ответ, вне всяких сомнений поверит в него. Пока он не знает случившегося, его ещё нет, оно ещё лишь создаётся, причём создаётся и им – его действием, ходом мысли, лавиной фантазий и грёз… Прошлое и будущее как бы одно, зависят и от него и формируются прямо сейчас, в этот самый момент…

Из-за этой внезапной мысли или, возможно, из-за сияющего ландшафта, застывшего в тишине, но значимость происходящего была очевидной. Уже не хотелось, чтобы всё разъяснилось и как можно скорее рассеялась бы неизвестность, которая хуже, чем самый ужасный ответ. Напротив, он жаждал остаться, присутствовать именно в этом мгновении, в открытой непостижимости и непредсказуемости бытия… Теперь он был даже рад: и белому склону, и страху, и полной неопределенности впереди… Подул, потом стих лёгкий ветер, прошелестела трава и вдруг показалось, что горы вокруг ждут действия от него…

Он посмотрел в вышину: чёрные пики, сверкающий козырёк, синева. Потом опустил глаза: белизна, чистый лист… на миг задержал взгляд, взял ледоруб наперевес и вбил кошку в фирн.

1997 г.

Возвращение

Откуда нам было знать, что у самых границ бытия столь восхитительные ландшафты.

Пробираясь завалами рухнувших скал, он погрузился в созерцание воображаемого хребта: узкая полоса синевы над изломанной линией гор, выше – тяжёлые тучи, драматичные облака. Когда-то он уже видел эту картину, вот только во сне? наяву?.. Пытаться подумать о другом не имело смысла: снова это были бы водопады, вершины, лабиринты моренных холмов, ледники… Воображение давно уже не повиновалось ему: горы и горы, ничего, кроме гор… Даже навязчивое желание как можно скорее покинуть эти места и вернуться домой терялось среди горных грёз. Как это всё-таки будет? Мелькнуло закатное солнце в листве, веранда, тропинка в саду и сразу – связка, метель, белый склон… головокружительная высота…

Он знал, был уверен, что не сорвался и не погиб. Да это легко и доказать: вот же он сам, такой, как всегда, завалами рухнувших скал пробирается вниз… скоро начнутся альпийские луга, встретятся люди…

Удивительно отчётливое воспоминание: он спускается по верёвке, упираясь ногами в каменную стену. Внизу у подножия скалы густая трава, кое-где снег. Полная тишина, лишь ремешок каски у горла срывается на ветру. Внезапно – пронзительный страх. Медленно, чтобы ничего не нарушить, он перевёл взгляд наверх. Слишком глубокое небо! Слишком нависла вершина скалы! В то же мгновение крюк шевельнулся, выскочил, звякнул о камень и полетел в синеву… кольца, спирали верёвки: лопнувшая струна… собственно, он уже падал в бездонную пустоту…

Вот только когда это было? И что случилось потом? Эпизод не укладывался в хронологическую цепь, не удавалось отыскать никакой связи с другими событиями… и неудивительно: ведь это – всего лишь фантазия… слишком часто приходившая на ум и потому казавшаяся реальностью…

Он снова подумал о том, как вернётся домой. Закатное солнце в саду… И вдруг удивился: причём здесь закат? – утром, да, именно утром он войдёт в этот сад.

С гигантской каменной глыбы открылась долина внизу: зелёные склоны, река, озеро меж холмов. Снежные пики с той и другой стороны. Бросив верёвку, можно было спуститься прямо на травянистый склон, но он предпочёл возвратиться немного назад и лучше пройти безопасным путём.

Заря разгоралась, но солнце ещё не взошло. Деревья, цветы неподвижны, спокойствие и тишина. Впереди сквозь листву различается дом. Сколько раз он прошёл по этой тропинке? В детстве, ну и потом?.. Не сосчитать… Мысли, надежды менялись: другой, затем снова другой человек. Не изменялся только он сам: сегодня он тот же, что и лет двадцать назад, что и всегда… Четыре ступеньки на веранду, вторая качается – давно уже надо её починить… Сейчас он поднимется, сядет в плетёное кресло и подождёт, пока выглянет солнце… Всюду мерещатся горы… нет, это белые, алые облака…

Когда он добрался до травы, забилось сердце: весна после бескрайних снегов, мёртвых скал, ледников. Обернувшись, бросил взгляд на хаос нависших каменных глыб, на белые пики вдали, перехватил ледоруб и направился вниз…

Пастух протянул чай. Он взял пиалу и, жестом поблагодарив, поставил на красную скатерть, раскинутую на зелёном лугу. Их языка он не знал, и неважно: достаточно было ветра вершин, пламени очага… Чёрная туча, надвигавшаяся со стороны гор, достигла зенита, упали первые крупные капли. Спешно собрали еду, свернули подстилки, подушки. Едва он забрался в свою палатку, поставленную поодаль, как хлынул ливень, и всё поглотила мгла. Стена дождя отрезала его от людей, стало холодно и одиноко. Закутавшись в спальник, он закрыл глаза: всюду вершины, хребты, ледники… во всех направлениях и без конца…

С веранды виден пылающий горизонт: миг – и появится солнце. Он ждёт его очень давно. Каждое дерево, куст бесконечно знакомы. Стоит лишь пристально всмотреться во что-то, нет, стоит лишь захотеть, и можно увидеть любые подробности, даже мельчайшие. Сад, дом застыли в своей атмосфере, спокойствие и тишина. Он прошёл незаметно и не потревожил вообще ничего – никто и ничто пока и не подозревают, что он снова здесь. Можно было бы заявить о себе: распахнуть окна и двери, впустить свежий ветер и свет, однако он не спешил.

Петляя в узких ущельях, поднимаясь к перевалам и долго спускаясь вниз, грузовик выбирался из гор. Звёздное небо, на которое он смотрел, лёжа в кузове среди каких-то мешков, было слишком огромным и потому представлялось недвижным – вовсе не оно, а именно грузовик постоянно поворачивал, наклонялся, менял скорость.

Всё чаще он представлял, как вернётся, и мысли об этом становились отчётливее, постепенно превращаясь в незыблемый ориентир, единственный среди интенсивных, захватывающих, переменчивых грёз. Последние дни и недели он помнил отлично, до мелочей. Вспоминалось и то, что было прежде, однако не так хорошо. Хотя мысли, фантазии, сны переплетались с реальностью, он не запутался, нет… разве что прошлая жизнь как-то терялась, казалась невероятно далёкой. Эпизоды, которые иногда приходили на ум, были тусклыми, неустойчивыми, не связывались между собой и не складывались в единое целое. Причина тому, по всей видимости, – этот опасный, полный событий и впечатлений переход через горные цепи, оттеснивший всё остальное на второй план.

Больше всего он, несомненно, хотел возвратиться, вернуться в забытую прошлую жизнь. Именно это желание вело его дальше и дальше, к долинам внизу. Вот только не удавалось как следует вспомнить, куда он, в конце концов, шёл. Это действовало на нервы, иногда до отчаяния. С другой стороны, сначала всегда вспоминается эпизод, незначительный штрих, затем раскрывается целое. Такой эпизод – возвращение в дом. Он ясно видел тропинку, и сад, и веранду… Сосредоточившись, наверное, можно припомнить детали и всё воссоздать. Проще, однако, этим заняться, добравшись до дома, – без всяких усилий там сразу же вспомнится всё. Собственно, ждать оставалось недолго – несколько дней.

Мысли о возвращении, вне всяких сомнений, – не просто игра воображения. Тропинка, и сад, и ступени, и дом, безусловно, были воспоминанием, отблеском реальности среди нескончаемых грёз. Всё остальное же он представлял — как идёт через сад, поднимается по ступеням, садится в плетёное кресло. Просто мечтал, фантазировал… Хотя не совсем: ведь он ничего не выдумывал – хотел лишь увидеть, как это произойдёт, а настроения, образы являлись откуда-то сами собой. Скорее предвидение, а не мечта…

Самолёт застыл в пустоте. Сверху луна и недвижные звёзды, внизу, далеко, – неподвижные облака. Шум двигателей в тишине казался абсурдным: абсолютно статичный пейзаж, никакого движения, такое усилие здесь ни к чему… В салоне царил полумрак, редкие пассажиры в причудливых позах, похоже, все спали, стюардесса ушла. Не было никого. Когда выскочил крюк, он полетел вниз: кольца, спирали верёвки отчётливы в синеве… падение – это не скорость, это – застывшая тишина… Ну а потом?.. Потом – ничего… Медленно из темноты – узкая полоса синевы над изломанной линией гор, выше – тяжёлые тучи, драматичные облака. Он уже видел эту картину, вот только во сне? наяву?.. Пробираясь завалами рухнувших скал, он сосредоточенно старался вспомнить, где видел этот пейзаж, но тщетно. Затем он шёл вниз, вниз и вниз… В иллюминаторе сияла луна, очень ярко. Та же луна, что и в горах, несомненно…

Всюду мерещатся горы… нет, это белые, алые облака… Заря разгоралась, скоро покажется солнце. Дом стоял на возвышенности, с неё открывалась бескрайняя даль. Кристальное утро, спокойствие и тишина. Он прошёл через сад незаметно, как тень, и давно уже сидел на веранде. Судя по всему, всё вокруг ещё пребывало в неведении о его возвращении. Трава на тропинке, разросшийся куст, забытые кресла свидетельствовали о долгом отсутствии здесь людей. Он тоже проникся этим отсутствием – отсутствием прежде всего себя самого… Можно было распахнуть окна и двери, впустить свежий ветер и свет, но он не хотел ничего нарушать… во всяком случае, пока…

Почему так хотелось вернуться, он не понимал. Дом, восход солнца, прошлая жизнь… вспоминалась она лишь с трудом, к тому же казалась не разрешением, а, скорее, вопросом. Зачем же тогда возвращаться, не лучше ли отправиться вдаль, за горизонт? Но нет, хотелось вернуться, будто бы именно там окончательный смысл… возможно, в той жизни главное ещё впереди, а может быть, надо начать всё сначала, но быть теперь верным себе и не пропустить самую суть.

С гигантской каменной глыбы открылась долина внизу. Это было недавно, несколько дней назад. Зелёные склоны, река, озеро меж холмов. Снежные пики с той и другой стороны, белые облака. Спешить было некуда, поэтому он не стал закреплять верёвку, а предпочёл возвратиться и лучше пройти безопасным путём. Красный, зелёный лишайник, трещины, линии, сколы на камне – сложный узор…

В узком проёме меж скал полумрак, под ногами слежавшийся снег. Неприятная, странная мысль: почему он один?

Очнувшись от грёзы, посмотрел в иллюминатор. Огромное звёздное небо, луна, далеко-далеко – горизонт. Всюду внизу – плотные белёсые облака. Странная, жуткая пустота. Почему он один? Неприятная, жуткая мысль.

У горизонта немного светлее – блеклая голубизна… снова явился знакомый пейзаж: узкая полоса синевы над изломанной линией гор, выше – тяжёлые тучи, драматичные облака. Две их палатки у ледяного ручья, скоро начнётся пурга… И вдруг – невозможный порыв обязательно вспомнить, что дальше, – как, почему и когда разошлись их пути? Но в ответ – ничего, темнота. Нет, нет и нет! Обязательно вспомнить, ведь в этом вся суть!.. Приступ отчаяния: воздуха нет, сейчас задохнётся, невозможно дышать! Потом он проснулся – всего только сон! Короткий, под этот бессмысленный рокот турбин… Капли пота на лбу… Луна… да, луна… но лучше не спать… Теперь он уж скоро вернётся, незаметно пройдёт через сад и будет ждать…

Аэропорт. Залы, табло, электрический свет. Он в городе наконец. Пустынные улицы. Лето уже на исходе, но тёплая звёздная ночь. Знакомые площади, переулки, дома – стоит лишь задержать взгляд, и начинают роиться воспоминания. Но он шёл и шёл, не останавливаясь, предпочитая бессвязным эпизодам неясное ощущение целого. Место, куда он стремился, было всё ближе, но он был спокоен, невозмутим, хотя волновалась кровь.

Ни один человек не знал о его возвращении, никто не ждал и не надеялся на него. Никаких обязательств, встреч, дел – вообще ничего. Свобода, свобода без всяких границ… но он будто призрак, который вместе с порывом ветра проносится лабиринтами улиц, никем не замеченный, не оставляя следов.

Город пребывал в ином измерении, казался иллюзией, миражом. И он понимал почему. Из-за огромного звёздного неба. Оно было явно не городским, которое почти незаметно на фоне витрин, фонарей, грохота музыки, автомобилей, всюду снующих людей, а было тем самым небом, что и в горах – чудовищные пространства, неисчислимые времена… под этим небом и этой луной город – простой эпизод, мимолётная тень… На мгновение представились те же места через тысячи лет: вместо города только трава на ветру…

Он двигался быстро, однако без всякого напряжения, вообще не чувствовал тела, только смотрел и смотрел. Горы и горы, ничего, кроме гор. Во всех направлениях и без конца. Но в этой долине, затерянной среди белых вершин и ледников, странный пейзаж: нагромождения зданий немыслимых архитектур, башни и храмы, улицы, площади, скверы, дома… к тому же он всё здесь знал…

Из автобуса вышел уже на рассвете. Пустое шоссе, на горизонте – красная полоса. Заросший ромашками луг поднимается к тёмным деревьям – сад, дом… В низинах – продолговатые облака… вернее, туман, не облака… Где это место? На небе? В царстве теней? Заря разгоралась, но солнце ещё не взошло. Тропинка в саду. Впереди сквозь листву различается дом. Деревья, цветы неподвижны, полная тишина. Здесь нет никого уже очень давно. Чтобы не нарушать атмосферу, он старался идти незаметно. Сколько раз он прошёл по этой тропинке? Не сосчитать. Всё изменилось, однако он тот же, что прежде, что и всегда… Четыре ступеньки на веранду, крепкие, ровные. Подвинув плетёное кресло, чтобы видеть восток, он сел: всё позади, он возвратился. Дом стоял на возвышенности, и отсюда, с веранды, открывалась бескрайняя даль. Поэтому он и любил здесь сидеть. Одно несомненно: деревья, сад, дом не замечают его – его как бы нет… пока ещё нет… Можно было распахнуть окна и двери, впустить свежий ветер и свет, но он не хотел – потом, всё потом, когда выглянет солнце… Горизонт весь пылал, а выше мерещились горы… нет, это белые, алые облака… Когда он вернулся, давно ли вот так здесь сидит, невозможно понять… Миг – и появится огненный диск… всё пробудится, вспомнится, всё возвратится… Но и это мгновение, последнее перед восходом, тоже хотелось продлить: просто сидеть неподвижно, не думая ни о чём, в преддверии света и действия, нового сна бытия… падение – это не скорость, это – застывшая тишина…

Ожидание солнца. Ожидание утра. Ожидание жизни…

2003 г.

Тень альпиниста

Здесь наверняка кто-то или что-то есть. Это всё, что я знаю. Не только голоса вокруг, но нечто телесное неподалёку от меня; неуловимое, оно здесь и всё время в движении. Почти вижу его. Я не стремлюсь к нему и не избегаю его. Вздор, иногда говорю я себе, ничего, разумеется, нет. И вдруг снова понимаю, что незримая жизнь вокруг меня совершенно реальна. С кем-то говорю. Мне отвечают. Ничего не могу объяснить, но некто присутствует столь явственно, сколь явственно присутствую я сам.

Райнхолъд Месснер.

«Восхождение в одиночку на Нанга Парбат»

Перед закатом ветер внезапно стих и наступила полная тишина. На западе ландшафт растворялся в пурпуре: бесконечные цепи далёких хребтов, к которым уже подбирался пылающий солнечный диск, казались размытыми, расплывчатыми, нечёткими. Зато впереди, на востоке, разреженный воздух был столь прозрачен и чист, что всё было видно до мелочей, даже у самых вершин. Приближение сумерек ощущалось во всём: в мягком сиянии снега на пиках гор, в журчании ручья, в особенном безмолвии скал, в синих холодных тенях, медленно наползавших на снежные пространства вокруг.

В потёртой лиловой пуховке он неподвижно сидел у палатки, смотрел на горы и размышлял. Прямо от маленькой зелёной поляны среди льда и камней, где он, не раздумывая, остановился, вверх устремлялась белая снежная лента, но вскоре у жёлтой скалы сворачивала направо и скрывалась за тёмной горой: перевал с поляны не просматривался. Не просматривался и амфитеатр – часов семь пути, и только тогда откроется панорама вершин. Но это всё – завтра. Завтра – на перевал… потом день на спуск и день на ледник, а там два-три дня… и можно надеяться встретить людей… Он один всего третий день… вспомнилось расставание: все молча смотрели друг на друга, расходиться никто не хотел, но выбора не было… Заметно холодало. Он взглянул на ручей. Кристальнопрозрачная струйка вытекала из земли, вилась среди эдельвейсов и уходила под лёд. В быстринах ручья вспыхивали, кружились отблески солнца.

Тридцать пять дней они шли через горы, однако казалось, десятки, если не сотни лет. Трудный, рискованный переход. Первые дни вспоминались как далёкое детство: слишком много событий за слишком короткий срок. Быстро сменялись картины: багряное пламя костра, контуры гор, яркие звёзды… Ночь среди вечных снегов, застывшие белые пики… Водопад прямо из облаков, брызги треплют красный цветок…

Внезапно его охватила странная, необъяснимая тоска. Сначала по каждому приходившему на ум эпизоду, потом по друзьям и горам, по всему путешествию в целом, и, наконец, по тому, что его окружает в данный момент, – по этим причудливым скалам и белым снегам, по завораживающей игре теней, заходящему солнцу и в том числе по себе самому, такому, каков он сейчас в этом «здесь и теперь»… Настоящее странным образом представилось каким-то далёким-далёким прошлым, забытым и явленным лишь на миг, бесконечно знакомым и бесконечно желанным, но так и непонятым и недостижимым. «Над родником от жажды умираю…» – промелькнула строка…

Тысячу лет бесплотным духом странствовать вместе с ветрами средь этих ландшафтов, постоянно испытывая подобную ностальгию и не находя ей разрешения, – страшная судьба, подумал он вдруг. Безмерное одиночество посреди неземной красоты… И всё-таки необъяснимо притягательной, близкой казалась такая судьба… будто им некогда прожитая или, быть может, лишь предстоящая…

Где-то сорвался камень, ещё и ещё, со всех сторон отозвалось многократное эхо. Внезапно всё смолкло, и вновь – тишина.

По сравнению с последними неделями прошлая жизнь виделась скомканной, смутной, невыразительной и короткой. Человеческий мир, затерянный где-то под облаками внизу, решительно чуждый этим безмолвным вершинам, – лишь пустые амбиции, бессмысленная суета неведомо ради чего. Даже опасные повороты судьбы, сильные чувства, даже сама смерть там внизу казались ничтожными. Были, конечно, моменты, когда открывались глубокие смыслы или когда им владела безумная страсть, но и они вспоминались с трудом – как будто происходили с кем-то другим. Сравнение себя прежнего с собой нынешним со всей очевидностью было в пользу последнего. Та, земная, судьба нравилась ему куда меньше, ведь здесь была сила, опасность, действие, чистота… И всё-таки подлинной перемены не произошло: в сущности, он остался тем же, кем был, и по-прежнему не знал того, что единственно надо бы знать. Хотя эта новая судьба тоже многого лишена, ближе всего к самому важному, пусть недоступному, он безусловно был именно теперь. Никогда так остро не чувствовал он близости тайны, пробуждения духа и внутренних сил, такой отстранённости от себя.

Мысль о том, что он переживает высший момент своей жизни, вызвала скорее смятение, страх. Даже не потому, что прошлое и будущее теряли смысл, главное заключалось в том, что «здесь и теперь», которое предлагалось взамен, не было совершенным. Присутствие тайны преображало мир, открывало его беспредельность, но всё же не могло быть вершиной вершин, поскольку сама тайна оставалась непонятой. Он старался себя убедить, что понять тайну – вовсе не значит, её разгадать, надо просто принять тайну как тайну и быть рядом с ней, однако не мог донести эту мысль до собственных чувств. Было бесконечно жаль, если красный закат, тёмные скалы, резкие белые пики, первые звёзды над замками гор и необъяснимая тоска по ним найдут разрешение и пропадут, но одновременно он почти с ужасом думал, а вдруг всё так и останется навсегда.

В следующую секунду и ностальгия, и ужас внезапно сменились другим сильным чувством. Сначала он даже не понял, что произошло: порыв ледяного ветра принёс что-то чуждое, затем – беспричинный панический страх. Только немного спустя он увидел тень. То есть смотрел на неё он давно, но увидел только теперь. Чёткая тень на жёлтой скале, на первый взгляд, ничем не примечательная. Похоже, от скалистых отрогов, которых сколько угодно вокруг. Однако именно тень вызывала страх: чем дольше он вглядывался в неё, тем очевиднее это становилось. И вдруг он узнал эту тень: альпинист! Тень и в самом деле напоминала альпиниста: накинутый капюшон, ледоруб, стоит вполоборота и смотрит вдаль. Возможно, это лишь игра воображения, но, вероятно, где-то поблизости действительно находится альпинист. Правда, скала далеко, и вряд ли человек может отбросить такую огромную тень, с другой стороны – чего не бывает. Так или иначе, отчётливый силуэт на жёлтой скале вызывал резкий страх, похожий на детский классический страх темноты или каких-то невидимых взрослым чудовищ. К тому же вспомнились ходившие среди альпинистов слухи об этой тени.

Собственно, вся-то история – несколько фраз, случайно услышанных очень давно. Однако запомнились они поразительно хорошо. История довольно банальная: когда-то в этих безлюдных местах то ли погиб, то ли пропал альпинист, и с тех пор многие видели его тень или даже встречали его самого. Такая встреча, все утверждали, без сомнения, – знак. Кто этот альпинист, когда он пропал и что предвещал такой знак, толком никто не знал. Никто не встречал даже тех, кто якобы видел его. Одним словом, слухи и вымыслы. Тем не менее они не выходили из головы.

Только когда солнце зашло за горы и силуэт на скале поблек, а затем и вовсе исчез, страх постепенно прошёл. Быстро темнело. Он достал фляжку, опустил в ручей и, наполнив до половины, глотнул ледяной воды. Потом медленно встал и отправился спать. Когда он закрыл глаза, пронеслась вереница видений, ярких и мимолётных: белые облака над зелёным холмом, чёрные реки под толщами льда, небо в кольце вершин, луна в лабиринтах угрюмых скал. Затем всё пропало, осталась лишь тишина в безграничном пространстве… И уже не сознавая себя, он погрузился в эту тишину.

Утром, когда в вышине меж зубцов красно-жёлтой скалы блеснуло солнце, он уже проделал изрядную часть пути. До скалы было совсем близко: гигантская каменная стена, заслонившая половину неба и освещённая сверху бесчисленными золотыми лучами. Грандиозная симфония света. От этого зрелища трудно было отвести взгляд, и он ненадолго остановился, заодно отдохнул. Теперь, ясным искрящимся утром, не оставалось сомнений: вчерашний силуэт на скале был тенью горных отрогов.

Снежник, по которому он шёл, поворачивал вправо, затем влево и обрывался у нагромождения валунов, где начинался каменный кулуар, довольно крутой, на самом верху терявшийся среди остроконечных скалистых вершин, всё ещё пребывавших в глубокой тени и лишь кое-где затронутых солнцем. Выше открывалась сияющая синева. Он направлялся туда.

Кулуар потребовал больше усилий, чем представлялось: то угловатые камни легко разбирались руками и скатывались из-под ног, то приходилось карабкаться по уступам обширных каменных плоскостей, почти вертикальных. Только во второй половине дня он наконец достиг черты горизонта и, преодолев последние метры, увидел ледник, окружённый цепью вершин: так называемый амфитеатр, или цирк – самый верх.

Погода испортилась: белёсое небо, низкие серые тучи со свинцовым отливом, лишь где-то сзади внизу – узкий просвет в синеву. Угрюмый пейзаж, чёрно-белый. Огромная чаша. На дне – полный хаос: моренные насыпи, разломы серого льда, мутные озерца, полосы грязного снега, трещины в кромешную тьму, а по бокам – невысокие чёрные скалы, местами в снегу. Мысль о том, что это и есть пики гор, разочаровывала: они не поражали.

Однако это унылое место было пронизано какой-то опасной, безвременной красотой, чуждой всему человеческому, вообще всякой жизни, но притом завораживающей и притягательной. Это и нравилось, и заставляло держаться настороже. Дул сильный ветер. Серые облака цеплялись за чёрные скалы, срывались, проносились над хаосом каменных насыпей, цеплялись за скалы на противоположной стороне амфитеатра и наконец исчезали из виду. Где-то там, ближе к левому борту, у пирамидальной скалы – перевал. Замкнутый однообразный ландшафт искажал пространство: казалось, будто всё рядом – и скалы, и облака, однако он знал, что до перевала ещё идти и идти.

Только к вечеру из последних сил он добрался до перевального взлёта. Собственно, взлёт – пустячная осыпь, низкая и даже не крутая. Небо немного поднялось и стало рельефным. Над цирком, однако, по-прежнему мчались рваные облака. Сильный холодный ветер со шквальными порывами ни на секунду не утихал. Скалы протяжно гудели, иногда то с одной, то с другой стороны доносился странный печальный стон. Основательно промёрзший, он подтаскивал камни для защиты от ветра и ставил палатку, которую то и дело вырывало из рук. Из-за усталости не помогала и работа – холод пробирал до самых костей. К тому же донимал свист в ушах. Хотелось тепла и побыть в тишине, пусть даже недолго.

В палатке было гораздо лучше, почти хорошо. Надев пуховку и сверху закутавшись в спальник, он понемногу пришёл в себя. Удачно, что остановился не на самом перевале, как предполагал, а несколько ниже: ветер на гребне ураганный. Но стоило только согреться и слегка отдохнуть, как пробудился голод, на этот раз особенно сильный. Последние дни голод не проходил никогда: ни после еды, ни во сне, но напряжение, риск переходов смещали его на второй план. Внизу относительно просто неделю не есть, но здесь, на высоте, когда в запасе больше нет сил, опасен и день без еды. Если впасть в забытьё, наслаждаясь теплом, предаться далёким мечтам, а то и заснуть, чего больше всего и хотелось, голод отступит, ощущение тела ослабнет и пропадёт, затем хлынут ярчайшие грёзы, всё более грандиозные и роскошные, пока наконец даже идея открыть глаза, пошевелиться, вернуться в сей мир не представится подлинным ужасом – горная болезнь, фатальный исход.

Преодолевая себя, он медленно протянул руку, подтащил рюкзак и высыпал содержимое на дно палатки. Провизии, при экономии максимальной, осталось на три дня, бензина – на полтора. Но этого хватит: завтра он спустится на ледник, послезавтра пройдёт его весь, а там уже скоро альпийские луга. День без огня и день или два без еды, но уже более или менее внизу, в общем-то, пустяки.

Достав примус, он лёг на спальник лицом ко входу, подложил под локти пустой рюкзак, откинул полог и выполз слегка наружу. Всё так же тянулись длинные тучи, под ними, касаясь камней, проносились беспрестанно меняющие форму серые облака и клочья густого тумана, но в атмосфере появилось странное напряжение и неопределённость, кружились снежинки. В горле возник неприятный комок: похоже, будет пурга. На час или два, а может, и на неделю. Насколько известно, с той стороны перевал не очень-то сложный, главное – не сбиться с пути, особенно в самом начале. Но при отсутствии видимости его не пройти. Дня три, ну, допустим, четыре он выдержит здесь, а если пурга затянется, спуститься не хватит сил. Вернуться обратно можно рискнуть и в пургу, но далеко всё равно не уйти: гряды хребтов и горные реки, будь даже припасы, не преодолеть одному.

Ветер или же странный характер места виной, но примус не разгорался. Он потратил битый час, укрывая и прочищая его, пока не добился успеха, однако теперь не закипала вода. Израсходовав двойной рацион бензина, он оставил попытки что-нибудь сварить и ограничился сладким чаем на незакипевшей воде, последним огрызком бастурмы и двумя сухарями. Ужин прибавил сил, и захотелось немного пройтись, тем более что ветер перед закатом несколько стих. Десять минут ходьбы – и откроется ландшафт по ту сторону хребта.

Поднявшись на гребень, он остановился. Собственно, гребня и не было: на самой вершине камни кончались и вдаль простиралось безбрежное снежное плато, сначала пологое, но чем дальше, тем круче забиравшее вниз и наконец терявшееся из виду за линией изгиба, из-за которой вздымались вершины скал. Затем начиналось пустое пространство перед черневшим гигантским хребтом на противоположной стороне ущелья. За ним виднелись другие хребты, а дальше – белые пики и бесконечные облака. Слева снежное плато ограничивалось скалистой стеной, начинавшейся от пирамидального пика на гребне. Справа хребет просматривался довольно далеко. Рассечённое грядами скальных пород и камней, снежное плато быстро набирало крутизну и обрывалось, открывая склоны хребта. Гребень там был действительно гребнем: отвесные стены с обеих сторон. Проследить петлявшую линию хребта было непросто: от высоты и средоточия бездн опасно кружилась голова, устойчивость и равновесие нарушались, склон под ногами шатался, хотелось лечь и прижаться к камням, чтобы не упасть. Медленно забирая вверх, хребет плавно сворачивал влево. Внизу открывался заснеженный ледник: циклопический серпантин у подножия гор, по центру – чёрно-коричнево-серый моренный тракт. Километрах в десяти ледник уходил круто влево, скрываясь за тёмной горой на той стороне ущелья; где-то там был гигантский цирк, отсюда виднелись лишь две выступавшие колоссальные вершины, пологие и совершенно белые.

Начинался закат. Ветер окончательно стих, наступила характерная тишина. Небо, обложенное тяжёлыми тучами, застыло, снежинки перестали кружиться и мягко падали вниз. Появился цвет, едва уловимый, тончайших оттенков. Тёмные облака окрасились синим, местами с лиловым отливом, серые прогалины – слегка бирюзовым, иногда золотистым, снег кое-где мерцал голубизной, серая мгла порозовела. Безмятежностью и умиротворением дышала вся атмосфера. Там, вдали, где хребет и ледник уходили влево, было белым-бело. Две снежные вершины, перерезанные длинными синими облаками, светились в солнечных лучах, пробивавшихся неведомо где.

Тропа начиналась прямо на снежном плато, пробегала по отвесным стенам хребта то с одной, то с другой стороны, затем пересекала пустое пространство, облака и горы, вилась меж белых гигантских вершин вдалеке и терялась у самого горизонта. Конечно, в действительности не было никакой тропы: иллюзия, странный мираж. Однако на всём протяжении она хорошо просматривалась, слегка отличаясь по цвету и свету от окружающих облаков, густотой и оттенками тени от скал. Порой на снегу даже виднелась извивная линия, напоминавшая петляющий след.

Когда настанет время уходить из жизни, то лучше такой вот тропы не найти, думал он: идти меж причудливых пиков по гребню хребта, по облакам, потом раствориться в тумане у горизонта. Мерцающая тропа притягивала взгляд, рождая романтическое настроение. Но было в ней и что-то страшное.

Впереди за снежным плато темнела розово-синяя мгла. Под ней, где-то внизу, далеко-далеко, была прошлая жизнь… Спуск вёл туда. Мелькнуло видение: раскрытые книги, письменный стол, клён за окном, кофе, тепло. И сразу сокрушительной силы императив – вернуться, вернуться туда! Только бы три часа без пурги на рассвете! В полном отчаянии он посмотрел в вышину, стараясь проникнуть за серые облака, за небо над ними, за звёзды. Имени Бога он не знал, не помнил молитв, но всеми силами души, без мыслей и слов, обратил всю надежду к последним пределам.

То ли его состояние послужило причиной, то ли это случилось само по себе, он вдруг почувствовал чудовищную значимость момента. Не было ни малейшего сомнения: стоит лишь пожелать, попросить и снежная буря не разразится. Но неожиданно всё изменилось: вспомнились бессмысленность и тщета прошлой жизни, бесконечные блуждания в миражах, в темноте… Порыв возвратиться угас, молитва души растворилась в сомнении: лучше вернуться в ту жизнь или лучше отправиться вдаль по хребту, на тот свет, в иной мир? Оба пути уходили в неведомое, и неизвестно, какой предпочесть… Вновь и вновь он вглядывался в синий туман за границей снежного плато – туда, где была его прошлая жизнь, – и в воображаемую тропу к горизонту – напрасно: ответа не находилось.

Потом он вдруг понял, что равно готов и к тому, и к другому пути… и что вовсе не должен ничего выбирать… «Да сбудется воля Твоя», – он прошептал. Это была даже не просьба, скорее принятие своей судьбы, согласие с ней, древняя вера в небесное благо… Стало легко. Казалось не так уж и важно, что путь его, может быть, трудный и страшный, и, может быть, в никуда…

Невидимое солнце, похоже, зашло, быстро смеркалось. Цвет поблек и растаял, вновь сорвался ветер. Всё растворялось во тьме: скалы уже потерялись в бесформенной черноте, каньоны на той стороне пропали совсем, снежные пространства вдали превратились в белёсую мглу, и только вверху, среди громоздившихся туч, было светлее. Поплотнее затянув капюшон, он повернул назад и спустился со склона.

Ночью спал плохо – часто просыпался, и даже ненадолго заснув, сознавал и себя, и палатку, и горы вокруг. Только к утру впал в глубокое забытьё, и скоро, едва посветлело, инстинктивно открыл глаза. За ночь палатку слегка замело, и, чтобы выбраться, пришлось разгребать снег. На рассвете в небе по-прежнему царила неопределенность, но пурги не было. Через час он уже шёл по снежному плато.

От горизонта до горизонта над белым склоном зависла плотная тёмная туча. Так низко, что, казалось, можно достать рукой, но всё же плыла она несколько выше: рваные клочья густого тумана проносились в нескольких метрах над головой. В узкой щели между склоном и небом метались снежинки, тем не менее видно было довольно далеко: хорошо просматривались стена у левого борта и отдельные скалы впереди, врезавшиеся в тучу. Другой стороны ущелья не было видно совсем: сплошная серая мгла.

Проваливаясь по колено, он медленно брёл к скалам: чем круче становился склон, тем больше они открывались взгляду. Только бы не промахнуться: повсюду пропасть, спуск лишь в одном месте. В конце снежное плато, уже значительной крутизны, по всей длине нависало над пропастью козырьком, и только дойдя до края, поймёшь, где ты оказался. Двигаясь по центру склона, он старался представить рельефы скрытых под снегом гор. Реальны лишь два варианта: спуск либо гораздо левее, у самой скалистой стены, либо немного правее, у чёрных камней.

В начале пути, когда он только поднялся на плато и как следует осмотрелся, ему показалось, что спуск должен быть слева, у самой стены. Но он не хотел поспешных решений и сначала пошёл по центру. Чем пристальнее по мере своего продвижения он всматривался в торчавшие из снега камни, тем очевиднее становилось: нет, надо держаться правее, к тем чёрным камням! Плато там было неровное, похоже, под снегом скалистый отрог, которым и можно спуститься. В воображении уже вырисовывался вполне характерный ландшафт за камнями.

Забирая вправо, шаг за шагом он приближался к камням. Хотя было ещё далеко. Видимость падала. Плато пока просматривалось, но скалистые горы слева уже расплывались во мгле. Кружилось всё больше снежинок, поднималась позёмка. Он не торопился: десять шагов – передышка, да и вряд ли он смог бы идти быстрее, даже если бы захотел. Затерянная среди облаков бескрайняя пустыня, тёмная туча над головой и надвигающаяся пурга, готовая в любую секунду поглотить всё пространство, казались совершенно нереальными. Таким же нереальным казался себе и он сам: призрак, бредущий неведомо где, неведомо куда и неведомо зачем. На миг возникло ощущение, что это вообще не он и происходящее не имеет к нему никакого отношения…

Когда в первый раз боковым зрением он заметил мелькнувшую вдалеке тень и на мгновение почувствовал чьё-то присутствие, то не придал этому значения: мало ли что может пригрезиться на высоте. Минуту спустя тень мелькнула во второй, потом в третий раз, и он насторожился, а когда немного погодя тень не исчезла даже под пристальным взглядом, ему сделалось не по себе. Лиловое пятно вдалеке, гораздо левее, у темневшей в тумане скалистой стены. Вскоре он различил силуэт: человек, параллельно ему бредущий по снежному склону. Не веря своим глазам, то и дело поглядывая на странного спутника, он всё надеялся, что видение вот-вот пропадёт, но оно не пропадало, и его постепенно охватил страх. Вспомнилась вчерашняя тень на скале, на ум приходил разный бред…

Утопая в снегу, он пошёл как можно быстрее, почти без остановок, стараясь сосредоточиться на ходьбе. Подействовало: страх и мелькавший вдали силуэт как бы сместились на второй план, и он даже начал искать объяснений. Несмотря на странное впечатление, это вполне мог быть человек, альпинист, попавший примерно в такое же положение, как и он. Правда, в этих местах не бывает людей, но сам-то он здесь, почему бы не оказаться и кому-то ещё? Хотя альпинисты не ходят по одному и обычно штурмуют вершины известные, которых здесь нет, кто-то мог всё же зачем-то оправиться в эти места. Вообразив подобного человека, он пришёл к выводу, что тот должен быть очень похож на него. И похож не только характером авантюрным: этот вывод подтверждался и разными мелочами – манерой ходьбы, тем же цветом пуховки… Мысли о сходстве вызывали непонятное беспокойство, поэтому, и ещё из-за очевидной случайности этого сходства, он вскоре отбросил их. А если маячивший слева у скал силуэт всё же призрак, то находился он далеко, брёл неизвестно куда и, судя по всему, не обращал ни на что никакого внимания. В таком случае самое лучшее – просто забыть про него… А может быть, это мираж?.. Нет, всё-таки человек… мало ли кто…

Неожиданно он испугался: альпинист шёл прямо к пропасти! Странно, что понял он это только сейчас. Спуск вовсе не слева, но впереди у скопления чёрных камней! Он сразу вспомнил, как поначалу и сам собирался держаться левее, но, к счастью, вовремя понял ошибку. Альпинист, безусловно, сбился с пути: сперва надо было идти по центру, чтобы определить место спуска, а теперь уже поздно – плато оттуда не просматривается. Единственная возможность – чтобы незнакомец заметил его, одумался и повернул. Он хотел закричать, замахать руками, даже туда побежать, но тут же понял бессмысленность затеи: слишком далеко. Если заметит, использует шанс, если нет, значит, нет. Надо просто идти вперёд, указывая путь, надо стать знаком, во всём остальном положившись на судьбу. Он остановился, стряхнул снег с пуховки, чтобы яркое пятно бросалось в глаза, и, отдышавшись, нарочито медленно побрёл дальше. Новая забота начисто рассеяла последние сомнения: он был твёрдо уверен, что какой-то человек попал в беду и ему необходимо помочь.

Но, ничего не замечая и не обращая на него внимания, альпинист, как сомнамбула, двигался к пропасти. Непонятно, собственная беспомощность или упрямство альпиниста раздражали сильнее – он начал нервничать. Чтобы не расстраиваться ещё больше, он стал реже и реже смотреть на него, предпочитая не знать, как идут дела, чем всякий раз убеждаться, что ничего хорошего так и не произошло. Медленно, но верно он приближался к камням. Склон становился круче и круче, глубокий снег уплотнился и постепенно превратился в твёрдый фирн, пришлось выбивать ступени. За камнями, метров через двадцать, склон загибался в мерцающую снежинками серую пустоту. Там ничего не было видно.

На одном из камней нашлась небольшая площадка, где он сделал привал. Погода явно ухудшалась, похоже, всё-таки начнётся пурга. Наступала развязка и с альпинистом, который превратился в едва заметное цветное пятно на фоне почти растворившейся в белом тумане скалистой стены. Через минуту пятно пропало совсем – то ли в снегу, то ли за линией горизонта, и вместе с пятном исчезло чувство иного присутствия. Он вдруг ощутил пронзительное одиночество и пустоту: никого – ни птиц, ни зверей, только холодные чёрные камни, ветер и снег. На мгновение вспыхнула бесконечная грусть.

Нацепив кошки, он поднялся, перехватил ледоруб и начал осторожно спускаться. С каждым шагом за склоном всё больше и больше открывалась зияющая пустота… Наконец он заглянул вертикально вниз. Ничего! Бездонная мгла! Он почти на краю козырька! Под ногой неожиданно поехал снег, он попытался перенести вес на другую ногу, но и она заскользила вниз. Дальнейшее он наблюдал как бы со стороны. Время замедлилось настолько, что мысли, казалось, остановились, возникла полная тишина. Падая на спину, неимоверным усилием он начал медленно переворачиваться на грудь. Пальцы соединились за головой, сомкнулись на ледорубе. Снова усилие, и ледоруб стал смещаться вперёд, пока накрепко не вошёл в фирн, по рукоять. Это случилось через долю секунды после того, как грудь коснулась поверхности склона и тело немного проехало вниз. Мощный тупой удар, резкий рывок, остановка. Движение прекратилось. Провал в черноту…

Когда пробудилась мысль, он несколько раз в деталях припомнил падение, пока окончательно не осознал, что не сорвался, а закрепился и лежит на склоне. Затем он увидел искрящийся снег: море снежинок перед лицом – разных, красивых. Не хотелось решительно ничего, лишь смотреть и смотреть… Только холод из бездны сковывал ноги… Затаив дыхание, он осторожно согнул колено, вдавил кошку в фирн, опёрся и, одновременно подтягиваясь руками к ледорубу, медленно пополз вверх.

Скоро уже стоял в безопасном месте. Страха он не испытывал, пребывая в непонятной уверенности, что иначе, чем получилось, и быть не могло. В общем, он не ошибся: спуск всё-таки здесь, но на всякий случай стоило ещё раз как следует оглядеться по сторонам. Справа, совсем рядом, из снега, а дальше из холодной мглы поднимались скалы, ближе маленькие и приземистые, но чем ниже, тем более внушительные. Где-то там находился и спуск. Слева петлял нависший над бездной небольшой козырёк, вдали растворявшийся в белом тумане. Кое-где на изгибах чернела отвесная каменная стена с редкими снежными пятнами. На ум пришёл альпинист, он вздрогнул и, всматриваясь вдаль, прислушался, заставляя себя думать, что, вероятно, всё обошлось. Однако повсюду – мёртвое молчание, нигде не ощущалось ни малейшего присутствия. Потом показалось, что, может, и не было никого… Повернув направо, он начал пробираться к темнеющим выступам скал.

Всё оказалось точно таким, как он думал. Причём до мельчайших подробностей. Но вместо того, чтобы обрадоваться безукоризненности собственного анализа местности, ему сделалось как-то не по себе: слишком уж точное совпадение… идеальное… Впереди был обрыв глубиной метров двадцать, внизу – снежный выступ, на котором валялись несколько крупных камней. За выступом ниспадающая далеко-далеко белая полоса. Со всей очевидностью – спуск.

Он снял рюкзак, вынул верёвку и отрезал от неё метр, потом отвязал кошки. Пальцы замёрзли и гнулись с трудом, ног он не чувствовал вообще, дыхание то и дело сбивалось. Не придумав ничего лучшего, взялся за ледоруб и ценой долгих усилий закопал в фирн ненужную больше каску, привязав к ней петлю. Держало вроде бы хорошо. Прицепив карабины, пристегнул рюкзак и благополучно спустил его на снежный выступ. Втащив обратно верёвку, сложил её пополам, засунул изгиб в карабин на петле и сбросил оба конца вниз. Отдохнув пять минут, пропустил двойную верёвку под правым бедром, через грудь, левое плечо, вокруг спины и зажал её в правой руке, затем развернулся лицом к склону и, упираясь ногами в скалу, почти в горизонтальном положении начал спускаться в бездну.

Серое небо в вышине исчезало в хаосе снежинок, с гребня срывалась позёмка, и её белые вьюжные вихри стремительно уносились в пространство. По мере спуска, оставляя всё меньше неба, всё выше и выше вздымалась холодная каменная стена. Вниз он предпочитал не смотреть, разглядывая замысловатую, в трещинах, выбоинах и разломах, мрачную плоскость стены. Каждой клеткой он чувствовал высоту. И вовсе не бездна за спиной придавала этому чувству особенную остроту, а стена перед глазами и гребень вверху.

На снежном выступе он задержался, чтобы стащить вниз верёвку, свернуть её, убрать в рюкзак и опять прикрепить кошки. Спускаться пришлось лицом к склону, используя ледоруб, но вскоре почти отвесный склон несколько выровнялся, и он перешёл на серпантин. Особенных сложностей не было – лишь бы не сделать неверного шага. Сосредоточенно вбивая кошки в белеющий фирн, отрешённый от себя, он потерял ощущение времени и просто спускался. Тёмные горы справа и слева сближались и росли ввысь, ущелье становилось всё уже и уходило внизу в непроглядную мглу. Он не испытывал никаких чувств, разве что иногда вдруг казалось, что всё это он уже знает, может быть, видел во сне.

Мгла надвигалась со всех сторон, поглощая пространство. Горы постепенно растворялись, всё короче становилась белая полоса под ногами, и скоро исчезло вообще всё: началась пурга. Ветер дул сверху, и вихри снежинок один за другим проносились вниз. Всё потерялось в сплошной белой тьме, рук не было видно от локтя, лишь время от времени мелькали тёмные контуры ног, белый склон. Казалось, отсюда не выбраться уже никогда. Шаг за шагом, нащупывая фирн, он продвигался вниз. В его положении выбора и не было – только спускаться, пока хватит сил…

Должно быть, прошло часов пять, а может, и десять, но пурга понемногу утихла и превратилась в порывистую метель. Уже проступали контуры скал. А затем и сама белая мгла потемнела: близилась ночь. Когда склон окончательно выровнялся и сделался горизонтальным, он даже не понял, что произошло. Он вообще больше ничего не понимал. Но под ногами был ледник: он всё же спустился! Осознав этот факт, он остановился, сбросил рюкзак и рухнул в снег. Хотелось лишь одного – не двигаться и заснуть. Снег набился везде: в карманы, за ворот, в рукава и ботинки – и медленно таял, но влага была теплее снега и не так обжигала. В заледеневших ногах начинала пульсировать кровь и постепенно пробуждалась невнятная боль, но будто не своя, а чья-то чужая. С невероятным усилием он дотянулся до ледоруба и стал разгребать снег.

Начались провалы в памяти. Всё вдруг переставало существовать, в том числе и он сам. Ни времени, ни пространства – вообще ничего. Он не обратил бы внимания на эти провалы, если бы не очевидный разрыв каузальности: вот он стоит и держит в руках штангу палатки, а потом сразу сидит на снегу и роется в рюкзаке. Но больше всего поражало, что он, как ему стало ясно, продолжал что-то делать и во время провалов, при полном отсутствии «я». «Интересно бы взглянуть на себя в подобный момент. Кто, собственно, это такой – жесты, лицо, выражение глаз?» – маячила мысль. Но сейчас эта страшная мысль вызывала лишь пассивное любопытство. Чернота разрасталась, всё короче становились эпизоды присутствия и наступали всё реже. Последнее, что, очнувшись на миг, он зафиксировал в памяти – в тёмной палатке, закутавшись в спальник, он пытается разжевать очень твёрдый сухарь. Потом наступила кромешная тьма, без единого проблеска…

Утром шёл мокрый снег – редкие крупные хлопья. Вверх по леднику всё занесло снегом: и хребты, и вершины вдали, и небольшие холмы. Только местами темнели отвесные стены и острые скалы. Длинные серые облака вереницей тянулись с вершин и плавно спускались в долины. Внизу белого было значительно меньше: свежий снег лежал лишь на недавно зелёных вершинах.

Медленно, в полубреду, часто замирая, чтобы перевести дух, он засовывал вещи в рюкзак, небрежно, вперемешку со снегом и льдом: как бы то ни было, надо идти. Спрессовав вещи ногой, наконец затянул ремни. Сидя в снегу, подтащил рюкзак, накинул на плечи лямки, со страшным усилием встал. В глазах потемнело, бешено колотилось сердце, в горле пересохло, невыносимо хотелось пить. Как только смог, сделал шаг – те же последствия. В следующий раз он сделал три шага, потом целых пять. Но десять шагов – через час. Быстро идти не получалось.

Только к полудню выработался какой-то ритм. Снег то ли закончился, то ли растаял, и он шёл по камням. Моросил дождь. Чем дальше, тем выше и круче становились моренные насыпи: циклопический лабиринт. Груды камней, ледяные откосы, колодцы и трещины в никуда. На подъёмах и спусках камни под ногами то и дело соскальзывали, обнажая открытый лёд. Всюду сочились грязные ручейки. Из бездн подо льдом, о которых не хотелось и думать, доносился глухой и невнятный рокот, что-то там рушилось, обваливалось, плыло. То с одной, то с другой стороны раздавались хлопки, следом – эхо: трескался лёд. Короткий и резкий щелчок – упал одиночный камень, нарастающий гул и внезапная тишина – оползень мелкого щебеня, грязи и льда. Где-то журчала вода, то тише, то громче. В этой какофонии явственно различались человеческие голоса, иногда даже пение, но было не до них.

Среди дня хлынул ливень. Он решил отсидеться, даже достал защитную ткань и завернулся в неё, хотя давно уже промок насквозь. Блеснула молния, на миг осветив бесконечные пирамиды чёрных камней электрическим светом, прогрохотал гром. Новая вспышка и снова раскатистый гром… Он пробовал думать о солнце – не получалось: воображаемые картины тут же смывало дождём, казалось, весь мыслимый мир – это ливень, холодные мокрые камни и серая мгла, а чего-то другого не было, нет и не будет уже никогда…

Тем не менее гроза прошла. Минуя многометровые разломы льда, поднимаясь на насыпи, огибая озёра, он пробирался вперёд. Воды сильно прибавилось, из-под камней сочилась скользкая глинистая слизь, которая забивалась в подошвы и мешала идти. Небо, однако, светлело, серая мгла собиралась в отдельные облака. Ближе к вечеру, поднявшись на насыпь, высокую и крутую, он не поверил своим глазам: конец ледника.

Внизу из чёрного грота вырывался бурный поток и, устремляясь вниз, пропадал за отрогами гор. Справа, у скал, тянулись ниспадающие моренные холмы, а ниже виднелся тёмно-зелёный откос – трава! Как можно скорее туда!

Холмы никак не кончались, но к сумеркам он добрался до склона. Настоящая почва, земля, хотя и каменистая; редкая, невысокая трава. Он сел, освободился от рюкзака, откинулся на спину и растянулся. Ни звука, лишь рёв ледяного потока. Призрачные белёсые облака в угасающем небе, совершенно недвижные; сквозь бледную дымку – яркие звёзды…

На следующий день светило солнце, в синеве – ослепительной белизны облака. Золотистые, красные, жёлтые, чёрные скалы и, пониже, зелёные горы, искрящийся снег, голубые озёра придавали ландшафту непередаваемый колорит. Только в самом верху ущелья яркость и цвет угасали: хребты и высокие пики терялись в тумане и нагромождении туч. Иногда сверху дул ветерок, тихий и легкий, но он приносил с собой холод и лёд, одиночество и пустоту: грёзы вечных снегов спускались в долины.

Каменистой поймой реки, травянистыми склонами, теснинами скал он пробирался вниз. Он уже не спешил, часто останавливался, чтобы напиться из кристального родника, полежать на мягкой траве альпийских лугов, вглядеться в синюю глубину безмолвных озёр или просто погреться на солнце у тёплой скалы. Хорошо! Только немного странно – почему до сих пор нет людей? Такие пастбища – самое место для пастухов. И вовсе нет троп, даже звериных. Но он не задумывался – вероятно, внизу был обвал или сошёл где-то сель и сюда просто трудно пройти….

Среди дня он пересёк заливные луга, усеянные морем цветов. Справа высились жёлтые скалы, слева вдали где-то шумела река. Внизу простиралась долина: извивы реки, широкое ровное плато, вдалеке обрывавшееся в пустоту. Ещё дальше, совсем далёко, небо смыкалось с хребтами, похожими на облака. Впрочем, понять было трудно, возможно, это и были облака. Справа, чуть впереди, с гигантской высоты обрушивался водопад. В искрящемся облаке брызг сияла застывшая радуга. Ниже поток устремлялся к реке и преграждал путь.

Постояв пять минут просто так, он осмотрелся. Подняться наверх и обойти водопад – это несколько дней. О переправе в долине и у слияния рек нечего даже и думать. Но у подножия скал поток был зажат меж огромных камней. Ему повезло: после нескольких попыток верёвка, которую он бросал, намертво зацепилась на той стороне. Теперь необходимо натянуть её до струны, пристегнуться и быстро переползти. Пока он возился с карабинами, вязал узлы, выжимал и сушил одежду, а затем переправлял рюкзак, прошло часа два, но это уже не имело значения: не сегодня, так завтра он спустится вниз… Вспомнился клён за окном, другая, далёкая жизнь… Где и когда это было?.. И с кем?.. Время и место терялись – будто минули сотни, если не тысяча лет…

Когда он поставил палатку, солнце едва клонилось к вершинам. Подстелив мягкий спальник, он сидел у огромного валуна и размышлял. Было тепло. Плавно и быстро струился прозрачный ручей, глубокий и удивительно голубой. Лёгкий ветерок шевелил траву, покачивались цветы. Гигантская долина, ровная, как стол, обрывалась километрах в пяти, за ней в голубоватой дымке темнели вершины зелёных гор. В долине река разветвлялась на много потоков, и временами оттуда вдруг доносился гул. На усеянных скалами тёмно-зелёных вершинах лежали золотистые лучи света, по бархатным склонам иногда скользившие вниз. Крепости, замки, странные храмы, сказочные города…

Сейчас ему нравилось всё: и ландшафт, на который можно смотреть и смотреть, и сознание того, что он преодолел этот путь и скоро вернётся домой, и одиночество, безмятежность и тишина, и даже вновь охватившая его бесконечная грусть. Умиротворение нарушалось лишь странным беспокойством, едва ощутимым, блуждавшим в глубине его существа. Тревожила мысль, очень смутная, будто он что-то не понял или забыл.

Хотя и не очень хотелось, он всё же решил вспомнить последние дни.

И солнце, и синее небо, и зелёная трава, и живописные скалы настолько не сочетались с метелью во мгле и угрюмыми пиками гор меж тёмных стремительных облаков, что эти пейзажи казались совершенно нереальными, чьим-то кошмарным сном. Столь же нереальным, кем-то другим в этом сне казался себе и он сам. Но переход через перевал он помнил отлично. Стена дождя над чёрными пирамидами ледника, молнии, гром… Пурга, всё бело, темнота, вниз шаг за шагом, на ощупь… Амфитеатр и скалистые пики, серые рваные облака… Тропа в горизонт по гребню хребта, затем по пустому пространству… Плотная туча прямо над головой, снежное поле, узкая мглистая щель, альпинист. Да, альпинист!..

Вдруг показалось: именно с ним что-то не так – он упустил, не заметил какую-то суть…

Белое плато на перевале. Утопая в снегу, он бредёт к горизонту… к обрыву в серую пустоту… Справа вдали, то пропадая в тумане, то вновь появляясь, мелькает расплывчатый силуэт. Альпинист явно сбился с пути – ему надо влево, к скалистой стене, спуск только здесь! Двигаясь у самой стены, он старается подать альпинисту знак: постоянно стряхивает снег, сбавляет шаг. Напрасно: альпинист, как сомнамбула, движется к чёрным камням, прямо к пропасти! И наконец теряется в них. В тот же миг – одиночество и пустота, мёртвый пейзаж в белой мгле…

Жаль, очень жаль, но ничего нельзя было сделать. Что же не так? Слишком смутное беспокойство, объяснения которому нет… скорее всего – чепуха…

Воспоминания постепенно рассеялись, снова блеснуло солнце, взгляд сфокусировался на долине, реке. Но тревожное чувство осталось. Всё вокруг тоже казалось теперь нереальным: слишком синее небо, слишком белые облака…

Он взглянул вдаль, за границу долины, где вниз уходили вершины зелёных гор. Завтра он пойдёт туда, встретит людей… и возвратится домой… через тысячу лет…

1997 г.

Вершина

Опасность была повсюду, однако в чём именно она состоит, не удавалось понять. С таким ощущением он проснулся и открыл глаза: даже не страх – ледяная инъекция в кровь. Но сколько он ни анализировал все обстоятельства, как ни пытался найти хоть какую-то неадекватность в любых мелочах, на которых задерживался взгляд, не мог отыскать решительно ничего. Всё было в порядке… слишком, пожалуй, в порядке… И всё-таки опасность пронизывала всю атмосферу, а самое странное – он знал, как её избежать… но искушало желание встретиться с ней…

Крутой кулуар поднимался на головокружительную высоту, за ним – снежный склон, довольно пологий и плавный до самой вершины, которая отсюда, из кулуара, была хорошо видна. На всем протяжении снежного жёлоба – хаос теней от теснившихся скал, зато ещё выше – ослепительный девственный снег, бездонная синева. В общем-то недалеко: пять-семь часов до вершины.

Он стоял, опираясь на ледоруб: немного отдышится и снова пойдёт. Каждая потерянная секунда, минута, час нагнетали тревогу, отчаяние, страх. Всё подтвердилось, всё очевидно: подниматься на пик надо именно здесь. Выбора, в сущности, не было: это единственный правильный путь, и с утра, на рассвете, лучше бы сразу всем вместе подниматься сюда. Но как он мог убедить остальных, если толком не знал почему. Оснований для спешки не было никаких, равно как никаких причин отправиться этим путём, который снизу казался опаснее и труднее. Двадцать минут идиотских дебатов, целых двадцать минут!.. Один против двоих, и вывод вполне предсказуем: сначала исследовать оба пути… Глупость по имени Разум и Здравый смысл… Впрочем, он на их месте поступил бы, наверное, так же. Не принимать же на веру чьё-то предчувствие какой-то опасности, необъяснимый порыв. Спасибо и на том, что согласились сперва осмотреть и тот, и другой кулуары, хотя силы у всех были уже на исходе… В конце концов, для верности осталось лишь добраться до выступов скал и оглядеться по сторонам. Оттуда откроется вся перспектива, и тогда он их сразу же убедит…

Другой кулуар, у подножия которого стояла их штурмовая палатка, поднимался левее, за скалистым ребром. Разведать его значительно проще, потому он нисколько не сомневался: когда возвратится, они уже будут внизу, будут ждать. И сразу всем вместе сюда! Как можно скорее, немедля, сюда!.. И снова отчаяние, паника, страх… Но почему?.. Вокруг всё спокойно – ни облачка, штиль, тишина, спешить вовсе некуда, опасности никакой…

Стараясь не потерять равновесия, он осторожно выпрямился, перехватил ледоруб, вбил клюв повыше, вдавил кошку в фирн и переместил на неё тяжесть тела.

Прежде чем произошла катастрофа, он поднимался минут пять. Вдруг шум, потом гул, затем рёв. В левом кулуаре гигантской морской волной что-то разбилось о скалы ребра, и в тот же миг из-за него – снежная пыль, мгла во всё небо… Ураган белизны ринулся вниз, прямо сюда… «Лавина! Лавина!» – мелькнула последняя мысль. Он бросился на загнанный в снег ледоруб и что есть силы прижался к склону. Какое-то время была тишина, затем рухнула тяжесть… и – темнота…

Что толкнуло его вопреки чувству опасности, преследовавшему с самого утра, отправиться на прогулку, он не знал. Искушение, которого не объяснить… С другой стороны, не находилось причин, чтобы отказаться от своего намерения и никуда не ходить… Для конца февраля погода хорошая: быстрые тучи с просветами, иногда даже солнце, порой вдруг метель. Он уже обогнул озеро, осталось подняться на небольшой пригорок, где темнел его дом. Обычный на два-три часа променад, какой он совершал сотни раз… Привычная, тихая жизнь… разве что эти дурацкие приступы, которые начались в последние годы: сначала как будто нет воздуха, потом тяжесть в груди… и – темнота… Затем в этой темноте пробуждались воспоминания, удивительно отчётливые, чередовавшиеся в странной и непонятной последовательности…

Внезапно всё потемнело и закружилась метель – это последнее, что он запомнил, прежде чем упасть лицом в снег… потом почему-то камин и бокалы вина, открытое в яркую осень окно, затем их следы на песке, пена волны, безнадёжно красивый закат, безнадёжная грусть… Всё это было, он помнил, только тогда он весь был в той прошлой жизни и не понимал её красоты… Мелькали и эпизоды другие, ещё и ещё, пока наконец не возник снежный взлёт и над ним синева. Тот самый взлёт!.. Лет сорок – нет, больше – прошло, но кажется, это случилось вчера… И параллельно, будто где-то вдали, он чувствовал свои открытые в снежном сугробе глаза, холод и темноту… Потом ощущение тела окрепло – приступ заметно слабел, отступал. Он пошевелился, нащупал трость. Дышать ещё трудно, но всё-таки надо попробовать встать…

Видения угасали, всё больше довлели холод и темнота. Разреженный воздух, да ещё всюду снег…

Он задыхался: скорее, как можно скорее наверх!.. Не отпуская вбитого в склон ледоруба, резко отжался руками, поднял голову, откинул её назад. И вдруг – ослепительный солнечный свет!.. Вдох, снова вдох, без конца… Впереди, совсем близко – небольшой снежный холм, скальные выступы наверху…

Лавина прошла стороной, не причинив ему особенного вреда, только немного засыпало снегом, ну и потеря сознания, умеренный шок. Отдышавшись, он попытался привстать, однако не удалось: не было сил, никаких… Безвольно уткнулся лицом в холодную белизну…

Странное чувство: всё это происходит вообще не сейчас, а, может быть, только когда-то случится, через тысячу лет…

Надо попробовать встать… но он не спешил… Кулуар, снежный взлёт на вершину настолько отчётливы, что легко рассмотреть каждый камень, уступ… Вспоминалось отлично – сугроб он разгрёб и выбрался на поверхность. Но дальше – полный провал: не приходило на ум ни одного эпизода…

Может, и не вставать? Когда-то ведь это должно произойти. Лежать так в снегу и лежать. Чудовищное усилие, которое надо совершить, чтобы подняться, – ужасная, невыносимая мысль… Ну а, в общем-то, ради чего? Жизнь всё равно на исходе, осталось немного, и впереди, в эти последние годы, а может быть, дни или даже часы – лишь безвременье, одиночество, пустота…

И всё же он приподнялся и сел, потом неуверенно встал. Чтобы не упасть, сжал трость руками, упёрся ей в снег и, сколько возможно, облокотился на неё. К вертикальному положению нужно привыкнуть…

Внезапные ярость и гнев: нет, дойти!.. Эти чувства и цель разогрели кровь: никаких слабовольных сомнений, никакого вопроса «зачем?»!..

К вертикальному положению нужно привыкнуть. Чтобы не потерять равновесия, он опирался на ледоруб, воткнув штык в шероховатый лёд. В голове по-прежнему пустота. Он ни о чём не думал уже давно – когда выбирался из снега, шёл, утопая по пояс, к скалистым отрогам ребра, карабкался вверх. Теперь он стоял на ребре, взирая на тот и другой кулуары.

Случилась катастрофа – это он понимал, однако ни разум, ни чувства не были в состоянии хоть как-то постичь происшедшее.

Они вместе прошли через все эти горы – через множество рек, перевалов, долин, ледников… По его ощущению путешествие длилось как минимум годы, даже, века… То, что было до этого, стёрлось, забылось – они были вместе, казалось, всегда…

И вдруг – он один, совершенно один! Их больше нет, нет совсем, нет нигде!

Как это «нет»? Он видит их гораздо яснее всего, что вокруг, – каждое их движение, жест, выражение лиц: вот разбивают палатку, вот спорят, каким кулуаром идти… И где это всё?.. Снег, пустота… Нельзя, невозможно понять… Хотя бы отчаяние, паника, страх, но он не испытывал ничего – тишина, белый снег… И сколько пространства!.. До горизонта – цепи туманных хребтов, безмолвие, синева… В их кулуаре – чистый нетронутый снег до вершины ребра… всюду, везде – белизна…

Они, безусловно, погибли, и только если… Но что «только если», не удавалось представить, вообразить… Однако отбросить эти пустые слова он не хотел: они оставляли им шанс, пусть непонятно какой, невозможный, но шанс…

Идти пока рано: у ног снег и трость то терялись в сгущавшейся темноте, то возникали вновь. Приступ ещё окончательно не прошёл – утихал, но затем начинался опять. Сегодня из дому и правда не стоило выходить… После лавины соседний кулуар просто исчез, и на его месте возник снежный склон, искрящийся и неподвижный. Ни тогда, ни потом он так и не понял, что же произошло. Они где-то были, но только не здесь, не под снегом внизу… Через год или два спасатели поднимались сюда, но ничего не нашли. Лавина накрыла и лагерь, и всех, кто там был, – вроде бы очевидно и всё-таки – это абсурд, полнейший абсурд… С этим происшествием что-то не так, и всегда было не так… Как будто оно ещё длится… даже сейчас, через десятки лет…

Сколько он стоял на вершине ребра, неизвестно, но, видимо, долго. Пора было идти. Вниз, вниз и вниз… Теперь только вниз…

Придут их искать, но это всего лишь пустая формальность: там, где была палатка, и рядом, и выше – слишком глубокий снег, нечего и думать что-либо раскопать… к тому же опасность новых лавин… поиски невозможны, исключены…

Но время пройдёт, и всё успокоится, наладится жизнь… Какая жизнь?.. На миг он вдруг увидел, нет, будто вспомнил, её целиком. Мелькнули камин и бокалы вина, открытое в осень окно, их следы на песке, безумный закат и безумная грусть, затем дом у озера, февральское солнце и временами метель… Он всё это знал! – это будет… потом тоже пройдёт… и станет фантазией, грёзой, такой, как сейчас… Он снова окажется здесь… и отправится дальше пока что неведомым, странным путём…

Снизу, с долин, подул ветер, почудился запах травы и альпийских лугов, и в тот же миг – тоска по непрожитой или некогда прожитой жизни, неудержимый порыв неизвестно куда… Растерянно огляделся по сторонам. Безмолвные горы, застывшие где-то внизу ледники, далёкие хребты в мареве синевы. Он был беззащитен, понятен, открыт этим бескрайним пространствам. Его глубочайшие тайные чувства, да и вся его жизнь, для них просто тень на снегу, изломы скалы, извивное русло ручья…

Белые пики, хребты, ледники казались значительно ниже той высоты, где он стоял. Потом его взгляд пробежал по скалам, по снежному взлёту и устремился ввысь: спокойствие и тишина, белый снег, синева… и высота… сумасшедшая высота!.. Туда, только туда он и пойдёт!.. Зачем ему жизнь там внизу, зачем эти книги, зачем это озеро, дом… потом все умрут… и эти прогулки зимой… всё быстро пройдёт, в один краткий миг… Вспыхнул и стих бессознательный резкий протест: вниз, только вниз!.. Не отводя взгляда от снежного взлёта, он выдернул ледоруб, сделал шаг… ещё и ещё… он улыбался… он был уверен, что движется вверх…

Пять-шесть шагов, потом – боль в груди, очень трудно дышать. Вынужденная остановка, опора на трость. Главное – не потерять сознания и не упасть… Метель прекратилась, и даже как будто блеснуло солнце. Снег заискрился и засверкал. Дом наверху видно отчётливо. Недалеко. Можно дойти…

Как он преодолел кулуар, непонятно, однако уже начался снежный взлёт. Трудно дышать и нет сил… но можно дойти… Невыносимая яркость слепила глаза даже сквозь солнцезащитные очки. Что-то темнело на самом верху, блеск снега мешал разглядеть, видимо, камень, выступ скалы… Вершина, последняя высота… Ещё часа два…

Вот только зачем ему надо туда?!.. Безумие, бред, он не сможет вернуться назад!.. Вопрос провоцировал панический страх, которого он старался не замечать – пик рядом… По опыту штурма прежних вершин он твёрдо знал: на самом верху всё преобразится – откуда-то явятся новые силы и новые мысли, в вены вольётся иная энергия, пробудятся свежие чувства, однако сейчас, поднимаясь по склону, в своё это знание, подтверждённое множество раз, поверить не мог. Но против сомнений и здравого смысла, против всего – ни с чем не сравнимая высь, белый пик…

Дальше лежал свежий снег, и он утопал по колено. Быстрее, чем шаг – передышка, не получалось идти. И всё же он продвигался вверх…

Последний подъём чуть покруче… жаль, что сбился с пути. Шаг по колено в снегу, передышка… Дом близко – на снежном пригорке он ясно видел ступени, порог, приоткрытую дверь… Дошёл или нет он тогда до вершины?.. Должен был, должен будет дойти… Ветер на самом верху и вместе с тем тишина… Он всё-таки прожил всю жизнь до конца… и что же?.. Та же вершина, те же боль, катастрофа, тот же сияющий пик… В фантазии, мыслях он возвратился в тот день… и снова шёл вверх… Всё остальное, вся жизнь будто тающий сон…

Потом он, наверное, упал: перед глазами – искрящийся снег, кристаллики льда, отблески солнца на них…

Лавина недавно прошла стороной, он выбрался и продолжил подъём… или же это всего лишь галлюцинация, а он так и лежит неподвижно, без сил на склоне в снегу?.. Видения очень отчётливы: калейдоскоп эпизодов и чувств – целая жизнь… Что-то прошло, что-то только случится, разницы никакой: вот она вся эта жизнь с начала и до конца…

До выступов скал всего десять шагов. Лёжа в снегу, он видел вершину и сбоку хребты вдалеке… Всё было странным, иным – и воздух, и снег, и закатное солнце, и царственная тишина… Он лежал без движения долго, вслушиваясь в тишину… угасал, растворялся, сливался с холодной величественной красотой, готовый с ней вместе исчезнуть в грядущей ночи. Ни страха, ни ужаса, ни надежд – лишь ожидание темноты, спокойствия и бесконечности небытия…

Как молния, мысль: он у самой вершины… и нарастают тревога, отчаяние, страх… снова боль… снова ярость и гнев – встать и дойти, всего десять шагов!.. Колен не согнуть, но он их согнул, упёрся руками в снег, преодолел сантиметр… ещё сантиметр… вверх, только вверх!.. Где это он?.. Полное забытьё: кровь, ярость и боль… белая, красная, чёрная темнота…

И через вечность, на той стороне забытья пальцы нащупали выступы скал: недостижимый последний предел, выше – лишь небо, бескрайняя синяя пустота… Перевалившись через гребень, он скатился немного вниз и остался лежать на спине… в полном сознании, не открывая глаз: вершина, вершина, вершина!..

Не холодно, даже тепло, будто он дома… Лёгкий, до боли знакомый ветер откуда-то издалека… Минуту, может быть, час он просто лежал, не думая ни о чём… Помнил, как, задыхаясь, без сил, утопая в снегу, поднимался к вершине, помнил и эту ужасную боль, однако – ни тени тех чувств, всё вдруг прошло. Спокойствие, лёгкость и чистота – он мог запросто встать и идти… но не хотел… Солнце где-то садилось, но ещё согревало лицо, проникало насквозь…

Он открыл глаза. И на мгновение оцепенел: всюду трава! Низкая, но густая и мягкая… целое поле, даже плато… на такой высоте?!.. Он привстал. Зелёное плато, идеально ровное, уходило на километры вдаль и терялось в лежащих на нём облаках. Немыслимо, странно… Синее озеро чуть впереди, на берегу – две фигуры на траве. Безусловно, они! Непонятно, ничего непонятно… Незнакомое чувство: он и не хотел ничего понимать, принимая как есть то, что есть…

Потом шёл по траве… Один только раз захотелось оглянуться на белые снежные пики вдали, зигзаги отрогов, размытые цепи хребтов и красный диск солнца, клонящийся к ним. Но, почему-то сдержавшись, не отрываясь смотрел лишь вперёд: на озеро, луг, облака…

У зеркальной воды направился берегом к ним. Облака окрасились закатом, однако как будто рассеивались, поднимались. Что-то темнело вдали, но из-за тумана нельзя рассмотреть. Свободное, лёгкое настроение, и всё-таки он держался настороже: слишком уж зыбко, неопределённо всё вокруг… Остановился от них в двух шагах. Они внимательно, чуть тревожно смотрели на него. Странно-торжественный и отрешённый взгляд. Секунды, минуты – пауза, напряжённая тишина. Он не знал, что сказать…

– Ты что так долго? Мы заждались…

– Были проблемы… там, по пути…

– Да, ну понятно… но наконец ты всё же здесь…

– Я думал, лавина…

– Лавина?., конечно… но нам повезло… как и тебе…

– Это вершина? Где это мы?..

– Вершина, что же ещё… только… наша вон там, впереди…

Он посмотрел вдаль. Облака заузились, рассеялись, приподнялись. За ними, у горизонта, возвышалась гора. Фантастической высоты. Тёмно-зелёные склоны до самой вершины: ни снега, ни скал, ничего. Впрочем, с такого расстояния не разглядеть. Ровное зелёное плато устремлялось к подножию горы. Ни холмов, ни предгорий вокруг. Над облаками, среди загоравшихся звёзд темнел треугольный пик. Далеко-далеко… Как последний предел, как центр круга, где сходятся все пути…

Гора подавляла решительно всё: грандиозные белые пики внизу, бесконечные цепи хребтов, всякую грёзу и всякий порыв…

Ошеломлённый, он стоял и стоял, неподвижно, ни о чём не думая, ничего не чувствуя, не сознавая себя…

– Ну, ты идёшь?..

И как будто говорил не он:

– Да, пошли…

1998 г.

Рассказы Наталии Прокуратовой

Лабиринт

Издалека снежные вершины ирреальны подобно облакам… мы уходили вверх, к границам, за которыми почти не бывает людей. Необъятные пространства долин, бархат холмов… нереальные скалы, будто нарисованные… В одопады, рождаясь в вечных льдах и постепенно набирая силу, обрушивались вниз. Устремляясь в ущелья, они вбирали в себя частицы пород всех пересекаемых ими земель. В долинах – это могучие реки, мутные, холодные, неодолимые…

Последняя переправа. Река издали вроде спокойная. Тому, кто впервые в этих местах, трудно поверить, что брода здесь нет. Но в горах рассчитывать на первое впечатление – наивное заблуждение. Несколько шагов в глубину, и поток кого угодно собьёт с ног. Вблизи от воды исходил глухой рокот и пронзительный холод. Течение волокло тяжёлые булыжники, они всплывали словно хищные рыбы, скользили по поверхности, кувыркались в ревущих стремнинах, уходили на дно. У крутой излучины можно было бы броситься вплавь, изо всех сил стараясь держать верное направление, но шансов немного: другой берег – это другой берег. Выше, в скалах, над угрожающе бурным потоком снова и снова пытались навесить верёвки и соорудить переправу. Увы, безуспешно. Оставался обход через верх… Пять часов подъёма – и наконец удача: плотный снежник изящным мостом перекрыл реку.

Новая долина – и совершенно иной колорит, атмосфера, настроение. Вечер. Неодолимое желание просто сидеть и смотреть на огромную гору, увенчанную белым скалистым замком на зелёном лугу у самой вершины. На закате облака, превратившись в причудливые экипажи, доставляют небожителей. Воздушное шествие направляется к замку и скрывается в нём. На востоке – звёзды, луна. На западе – победоносно уходящее солнце.

Пламя костра растворяло ночь, притягивало взгляд, опустошая ум: мир прошлого исчез, мир воображаемого будущего тоже. Оставался лишь мираж предстоящего пути. И на мгновения появляющиеся из тьмы призрачные тени беспокойного ума: сомнения, мнения, планы, желания, оправдания… Но здесь, в зеркале огня, всё это не имело никакого значения.

На утро предстояло сначала спуститься на полкилометра вниз, чтобы потом начать восхождение к перевалу. Склон был слишком крутой, местами отвесный, потому пришлось пробираться узким и тёмным ущельем – руслом пересохшего ручья, почти водопада. Лавирование с рюкзаками меж огромных камней и завалов постепенно превратилось в настоящую пытку. Небо сияло раскалённой синей полоской высоко над головой. Наконец последний спуск на верёвках к подножию скал.

Открылся колоссальный ландшафт. Параллельно хребту по плато ледника тянулась чудовищная трещина, метров семьсот шириной, в глубине которой тускло мерцала чёрная морена, подёрнутая чешуйками льда. Как одинокие фантастические птицы вглядывались странники вдаль, выискивая путь. Разногласия и сомнения вскоре были преодолены, и маршрут был намечен. Другой берег этой адской реки казался недостижимым…

Скоро мы оказались в царстве застывшего в шторме каменного моря… Балансируя, подобно канатоходцам, на гребнях ледяных торосов, вздымавшихся как гигантские ножи, и вглядываясь в пропасти с обеих сторон, можно было рассмотреть разветвления лабиринта, отыскать и попытаться запомнить путь. Но когда мы спускались вниз и брели по узким и путаным коридорам, трудно было держаться выбранного направления: из-за мрачного серого однообразия терялись все ориентиры. Полированные сколы льда зияли иссиня-чёрными зеркалами в проёмах пепельных стен, в отражениях множились отражения, порождая зловещие перспективы бесконечных туннелей…

Бесчисленные тупики провоцировали апатию и усталость. Казалось, мы обречены блуждать среди этих иллюзий целую вечность. Как паук бесшумно плетёт свою сеть для жертвы, так и лабиринт диктовал нам наш следующий ход в силу известного ему одному таинственного закона пространственных метаморфоз. Но, как это ни парадоксально, мысли и желания каждого влияли на ход событий…

Лабиринт подавлял. Утомлённые, мы брели то вправо, то влево, потом вверх, затем вниз, снова направо и вниз, потом опять вверх… Верх, низ?.. Небо упало войлочной тяжестью, скрыв свою лёгкость и прозрачную глубину. Время тоже исчезло, как и живое дыхание пути. Всё одинаково, однообразно, всё вызывало раздражение. Скользкая серая жижа, предательский сумрак, шелест скатывающихся камней… Странные блики, хруст под ногами – будто кладбище окаменевших глаз. В застывших зрачках – тысячи мертвенных отражений отчаяния, обречённости, неведения, забытья…

Словно разверзлась земля и приоткрылось логово подземного дракона. В провалах, щелях, чёрных дырах гудели ветра, тьма в их глубинах выла, стонала, визжала, рыдала. Будто где-то внизу беспощадные демоны впивались в сумеречное сознание своих пленников. Ядовитые испарения вызывали судорожное удушье. Кровь леденило дыхание бездн. Мокрый туман лип, словно тесто, обволакивая тягучей паутиной животного страха… Ужас, страдание, боль, отчаяние, оцепенение – основной камертон тех жутких мест.

«И вместо Света вы наполнитесь Хаосом»…

Лабиринт отнял силы, погрузил всё во тьму, превратил тела путников в почти неподвластную им дрожащую окоченевшую плоть…

Взгляды перекрещивались одним и тем же вопросом: «Не двигаться больше, застыть, замереть?.. Присесть здесь на камень и просто уснуть!?»…

«О Свет Светов, спаси нас от нас самих!»…

Внезапное пробуждение. Гротеск ледяных громад, ни малейшего движения. Незримая волна доносит звук… тихий, глубокий, странный… будто гул колокола из недоступных иных измерений… Необычайное напряжение. Взрыв! Диск огня в пустоте – золотой орёл парит в пространстве… Смех сорвавшейся лавиной заполнил всё. «Ха-ха-ха-ха-ха!»…

Поздним вечером выбрались на твёрдую землю: как ни в чём не бывало стелилась трава, местами торчали кусты. Чёрное небо, луна… пейзаж почти не вызывал подозрений.

Тропа плавно поднималась вверх. Кристальная прозрачность воздуха была напоена утренним светом. Звуки, доносимые ветром, не нарушали тишины. Синие, алые, ослепительно-белые горы непрестанно менялись при движении солнца, луны, облаков. Небо было открыто от самой земли до головокружительной высоты. Долины, хребты, далёкие пики, изгибы рек, водопады – всё совершенно. Как вода в воду, вливалась безмятежность в мысленный поток, очищая его от тщеты. Мистерия огня, воды, воздуха и земли – пространство роскоши, иллюзии… и пустоты.

Впереди путь на перевал. За отрогом горы с островками арчи открылось новое ущелье. Упругая, как змея в молниеносном броске, река в середине русла неправдоподобно возвышалась над берегом. Вспыхивая на солнце, жемчужные нити течений узорами золотили её струящееся тело. У самой воды устоять невозможно: невидимые шлейфы ветра неожиданно закручивались в смерчи, увлекая за собой. Взгляд, заворожённо следуя за потоками вод, ломал равновесие. Падение не оставляло ни единого шанса. Мы пробирались по самому краю стремнины, прижимаясь к скалистой стене. Каждый шаг выверен, каждый шаг – целое действо… Через пару часов привал на прибрежном песчаном откосе. Первозданная долина тонет в тенях уходящего дня, загораются звёзды…

Утром поднялись на гигантский ледник: хрустальная лава зигзагом спускалась меж белых скал. Сияние слепило глаза. Сверившись с картой, определили направление на перевал: издали южный склон хребта выглядел рельефным монолитом, однако просматривался кулуар, на самом верху – скальная седловина и низвергавшийся прямо с неё водопад. Нам, видно, туда… Шли почти вслепую в мареве бликов заиндевевшего плато. В какой-то момент обогнули гигантскую зияющую воронку, куда устремлялся падающий сверху горный поток, смешиваясь в её глубине с чёрной кипящей подземной рекой.

На подъёме – лес выветренных скал: на удивление схожие между собой тридцатиметровые столбы-великаны, увенчанные огромными сплющенными головами, застывшими в сомнительном равновесии. Это каменное войско долго тянулось по склонам вдоль падающей сверху с террасы на террасу прозрачной реки. Казалось, без молчаливого согласия духов ущелья здесь не пройти. Чем выше, тем плотнее стояли каменные истуканы другу к другу, их многотонные головы грозили слететь с тонких шей – разбитых и целых упавших голов всюду валялось немало… Странные скалы всё больше теснились к реке, вынуждая нас идти ближе и ближе к воде…

Шелесты, гул, стоны ветра вплетались в шум водопада, иногда возвращались вдруг эхом от скал. Мы шли уже по воде, по обжигающему ледяному потоку, навстречу каскадам искрящихся струй – будто стаи белоснежных фантастических птиц кружились вокруг. Брызги превращали воздух в волны мельчайших радужных солнц, бесчисленных, заполняющих всё пространство.

У седловины, там, наверху, только сверкающий водопад. Казалось, что поток падает с самого неба… Больше не было изнурённого тела, не было и ума…

Наконец – седловина, открылась та сторона. Вершина хребта оказалась дном гигантской чаши, устеленной изумрудно-синей травой с яркими крохотными цветами по берегам серебристых ручьев. Вокруг, далеко, – исчезающие в ночи снежные пики… Перевал где-то там…

P.S.

У каждого свои причины вновь и вновь возвращаться в этот мир. Над сверкающей белой пустыней прозрачный холод звёзд: кто-то стоит на вершине в полном уединении… но одновременно находится вне… в свободном парении. Далеко внизу – альпийские луга, шум водопадов… Здесь путь из символа превращается в реальность… и снова сворачивается в символ.

Написано к 29-му дню декабря 1998 г.

Гобелен

Его видели на берегу реки… Никому не известная старуха сидела рядом.

– Он не успел прийти в себя… Туман обволакивал, напитывался тьмой как бездонная пропасть. Чувства вернулись, но будто во сне – он падал, проваливался, летел вниз: земля, обычно твёрдая, не оказывала сопротивления… Жажда опаляла дыхание, миражи окружали – сонмы бликов в ускользающей дымке. Огня не было видно, только искры уносило ветром в золотисто-красный закат…

Состояние быстро менялось. Он не мог сосредоточиться на происходящем, не помнил последовательности событий. Казалось, узкий луч в темноте высвечивал сцены из его жизни: обветшалый дом, сплетённые ветви, тропинка, ведущая на холм… и много неба… открытая галерея, голоса, забытые лица… Он пытался что-нибудь предпринять, но усилия прерывали видения: вновь и вновь возвращался знакомый сон детства, становясь единственной реальностью….

Звук… далёкий, непрерывный, подобный гулу потревоженного ветром колокола, казалось, не имел источника. Его природа оставалась тайной: непостижимый, всё пронизывающий живой поток. Вместе со звуком всегда приходило особое состояние: не сон, скорее напоминание о чём-то очень важном, забытом во сне…

Из пустоты появлялись тончайшие радужные диски. Они исчезали, вновь возникали и плыли в незримых течениях. От пристального взгляда, как от брошенного в воду камня, радуги расходились кругами. Всем существом он всматривался в их движение, пытаясь понять… Снова и снова возвращались тихие волны, отразившиеся от невидимой сферы. Их свечение растворяло всё…

Неожиданно движение прекратилось. Бездонная безмолвная глубина.

Мерцание в сумраке глубины, едва различимое.

И вдруг – ослепительный блеск луча. Свет заледенел в пространстве: гигантская алмазная игла пронзала тьму… Шквал ветра обрушил лавины туч, они настигали друг друга и, сталкиваясь, обнажали лезвия молний, напоминая битву титанов с богами. Внезапно невидимый меч отсёк остриё. Алмазное горло исторгло огненные вихри: пылающие драконы возносились, сплетались, кружились в дикой игре над призрачным океаном…

Крик, как готовая разжаться пружина, рвался из сна беззвучным вопросом: «Что?!»

Исчезла последняя тень видений. Свет, белый, как туман, опускался сверху, золотисто-красное свечение поднималось навстречу. Казалось, солнце и луна слились в его сердце. Затмение.

Сверкнула молния, озарив синеву. В следующее мгновение её сияние не исчезло – гром, радуги, лучи, огненные сферы, лики непостижимых божеств. Взмах огромных крыльев: голубой орёл воспарил в вышине…

Словно гигантский кристалл вонзился в каменистый остров. Он нашёл эту скалу и сделал её своим домом. Едва заметная тропинка вела в его обитель. Полупрозрачные стены горного хрусталя в высоких нишах отполированы до зеркального блеска. Пять планет скользили по открытому горизонту. Каждая из них время от времени зависала над скалой. И тогда её лучи, или призраки, бродили по поверхности зеркал. Смутные отражения медленно прояснялись: грандиозные ландшафты, неизвестные острова…

Неведомая жизнь завораживала. Забывая себя, он мгновенно входил в отражения: мысль становилась зримой до мельчайших подробностей, а желание преображало его в избранного им героя. Приключения были его страстью: недоступные континенты, скрытые земли, немыслимые культы, тайные искусства… Но истинное вдохновение влекло за пределы всего существующего, к вечному источнику бесконечных превращений… и к разгадке мистерии той беспощадной силы, которая властвует над всякой судьбой: где бы он ни был – в море или на необитаемых островах, в бою или райских садах, под пыткой, в плену, в пасти чудовища, среди близких друзей или в объятиях нимф, – смерть всегда находила его героя и, словно порыв ледяного нездешнего ветра, разрушала видения, мироздания, сны…

В сводчатый потолок встроена деревянная рама. Вертикально натянутая основа вибрирует подобно струнам только что затихшей арфы…

Старый вяз на высоком берегу реки, бескрайние луга во всех направлениях и без конца… По кругу всего горизонта в пламенеющей синеве ночи вспышки молний – сухая гроза. Огненная саламандра застыла на чёрном стволе дремучего вяза. Огромные лунно-белые цветы распускались в его обагрённой листве. Цветение ночи являло иную реальность…

Нити сходились и расходились на одной линии – горизонт медленно поднимался. Некто невидимый перебирал основу… Вспыхнула молния, явив тайный огонь саламандры…

Другой эпизод – другой гобелен. Волны цвета взмывали в сверкающую белизну и, набирая силу, срывались в чёрное. Казалось, водопад низвергается с неба. Гул вбирал в себя все звуки, какие только есть. За струящейся прозрачной пеленой дымилось многослойное гало – сотканный свет магически создавал формы: всадники, замки, мифические животные, дамы… образы оживали, мгновенно менялись на что-то другое, исчезали в бликах летящих брызг… Почти касаясь воды, золотой сип пересекал поток, поднимаясь к снегам у вершин.

Он срезал гобелен. Короткие нити основы, будто сухая трава, повисли на верхней перекладине. Внизу – тяжёлые мягкие складки ковра… как сброшенные паруса… В раме зияла пустота…

Вокруг высились скалы, белые пики пронзали раскалённую синеву – он спускался с перевала, затерянного в вечных снегах… и вдруг очутился в цветущей долине…

Идти никуда не хотелось. Он наслаждался: появлялось желание петь – он пел, бежать – и бежал за ветром, кричал, подражая зверям; часами сидел на камне, в тишине наблюдая движения внутри и вокруг себя, или просто смотрел в пространство. Однажды, поднимаясь на гору, вдруг замер – на вершине танцевал человек: медленно, без усилий меняя позы, гибкая фигура загадочно преображалась на фоне неба… Словно охотник последовал он за поразительным существом. Ночью где-то среди скал заметил знак – это было приглашение. Они сидели на земле, не глядя друг на друга. «Танцующий на вершине» что-то говорил, потом пел – звуки, блуждая меж скал, возвращались оглушительным эхо.

Постепенно пение объединило их. Диковинные флейты пронзительно гудели в ритмах неистовых барабанов. Порывы ветра разметали лохмотья – обнажённый, он пел и танцевал как безумный. Нечто устрашающее проявилось в ночи – гости пировали: кровь или вино лилось рекой…

Окровавленный, лежал он на каменистом склоне, чудовищные духи пожирали его плоть. Глаза открылись небу. Рядом бормотала, пела, смеялась старуха.

Он очнулся на берегу ручья. Заросшая тропа поднималась к скале. За аркой входа подъём продолжался, ступени веером расходились под каменными сводами. Щели, уступы, трещины украшали стены живописными рельефами, игра фантазии превращала их в изображения зверей, охоты, любовных игр. Проходы, тупики, мост, пропасть, лаз, туннель… он почти бежал. Тропа заметно вела наверх. Над головой блеснула полоска неба. Вершина. Орёл из горного хрусталя венчал скалу. Лучистые радуги преломлялись в изгибах его крыльев – гигантская птица, казалось, взмывала из гнезда. Невидимая молния коснулась его сердца.

Знакомой тропинкой он спустился в свою обитель. Прозрачные стены мягко сияли. Тончайшая радужная сеть покрыла весь горизонт. Тихий, странный, не имеющий источника звук… Кристалл сверкал в лучах озарённого неба. Внезапно огненно-белый орёл слился с золотистым пламенем восходящей зари.

На мгновенье он отвёл взгляд от её глаз. Извивный язычок на раскалённых углях вспыхнул – саламандра исчезла в предрассветном мерцании звёзд.

Последняя неделя декабря 1999 г.

Памир

ГОБЕЛЕНЫ НАТАЛИИ ПРОКУРАТОВОЙ,

которые помогут лучше понять её рассказы… или, наоборот: рассказы помогут лучше понять гобелены.

«Кристалл».

Шерсть, шёлк, хлопок. 109 × 150 см. 1981

«Миф».

Шерсть, шёлк, золото, серебро. 180 × 207 см. 1983

«Саламандра».

Шерсть, шёлк, золото, серебро. 170 × 245 см. 1987

«Птица, взлетающая над водопадом».

Шерсть, шёлк. 186 × 115 см. 1992

гобелен

движение

утка́

оплетает

основу

медленно

поднимается

горизонт

исчезает

возникает

новое

пространство

непредсказуемо

проявляется

форма

в движении

в полной

неподвижности

непрерывность

невидимой

нити

созерцание

блаженство

Эскиз гобелена «Ночное цветение». 1983.

(Гобелен выполнен в 1985. Шерсть, шёлк. 120 х 180 см)

Content

Сергей Жигалкин и Наталия Прокуратова
Тень альпиниста: Рассказы

Высь

Рассказы Сергея Жигалкина

Последний перевал

Возвращение

Тень альпиниста

Вершина

Рассказы Наталии Прокуратовой

Лабиринт

Гобелен

Памир