Вадим Канделинский

Фидель на Донбассе. Записки военкора

© В. Канделинский, 2019

© Книжный мир, 2019

Глава 1

Когда мне было 8 лет, мама водила меня на лечебную гимнастику. Ранним, сонным утром мы шли куда-то за тридевять земель, чтобы уставшая от жизни тетя заставляла меня и других детей танцевать под странную музыку из начала 80-х. Мне не нравились ни гимнастика, ни музыка, ни тетя. Все эти муки мне требовались из-за сколиоза. Это заболевание у меня было с раннего возраста. «У тебя спина похожа на букву «зю» – говорил мне отец. А я плакал и обижался. Во-первых, я действительно думал, что такая буква есть, но мне о ней не рассказали, во-вторых – я думал, что теперь я всю жизнь буду горбатым, как та бабушка, которую я видел однажды на улице. Ну, мы все видели таких бабушек.

И там, в зале лечебной гимнастики, каждый раз играла одна и та же песня, в народе ее называли – «Якида». «I saw you dancing, say Yaki-da my love» пел чей-то приятный женский голос. Я уже тогда себе представлял исполнительницу такой: в платье, на каблуках, с распущенными волосами, страстными глазами, плавно покачивающую бедрами в такт музыке. Кто ж знал тогда, в далекие 90-е, что эта песня станет для меня больше, чем песней. Настоящим символом чего-то очень личного.

Но вернемся к сколиозу. Так вот, мне иногда кажется, что он у меня был всегда. Я был худеньким, слабеньким ребенком, девочки на меня никогда не обращали никакого внимания. Для всех во дворе, потом в школе, потом и в университете, я был гадким утенком. Ровно до момента, когда я поженился на своей коллеге по работе.

Вообще, женщины, конечно, странные существа. Ты будешь ходить холостой, одинокий и никто на тебя не будет обращать ни капли внимания. Но! Как только на твоем безымянном пальце появится кольцо, их начнет притягивать к тебе, как магнитом. В транспорте, в магазине, на работе, на улице, в ночных клубах, барах, поездах, на юге ты будешь ловить на себе любопытные женские взгляды. Для них, по всей видимости, это как знак качества – раз женат, значит хорош. Хотя, не факт.

Со своим сколиозом я закончил школу, отучился в университете, работал много лет на телевидении, потом служил в армии, а потом однажды – поехал на войну. Ах да, у меня же еще и плоскостопие было. И киль груди. И еще сердце повернуто вокруг своей оси на 4 градуса. И давление. «И в жопу все эти болячки», – уже лет с 14 начал говорить себе я. Мне хотелось жить полноценной жизнью, а не быть прикованным к поликлиникам, с их врачами и мрачными серыми стенами. В которые, казалось, запах лекарств и старости впитался еще в прошлом веке. Тогда же, когда эти стены последний раз красили.

Сколиоз плохо сказывается на здоровье. Болит спина, особенно при больших физических нагрузках на нее. Например, там, в окопах один раз мне пришлось просидеть в бронежилете 23 часа. Не снимая. И после, когда я, наконец, освободился от него, мне казалось, что позвоночник мой просыпался в трусы. Но хочется сказать, что в бронежилете тепло. И даже чуть-чуть безопасно. Самую малость.

Кривая спина не нравится девушкам. Редкой женщине нравятся сутулые парни. Но вот как-то так случилось, что моей первой девушкой стала, в последующем, уже жена. С которой через 3 года мы разругались в хлам и как следствие – развелись. И что ей тогда понравилось в моем сколиозе?

Но все это, конечно, юмор. Вернемся к песне. Будучи журналистом одного из региональных каналов, я в очередной раз поехал снимать свою военно-патриотическую передачу. Тему я выбрал тогда непопулярную. О ветеранах Чеченской войны. И вот, отвечая на вопрос «А какую музыку вы слушали на войне?», один из них рассказал следующий случай:

– Ехали мы на БТРе. Но не снаружи, а внутри. И там стоял японский магнитофон, который у чехов при зачистке нашли. И едем, погода такая хорошая, кругом Грозный, глаза смотрят. И вот играет эта песня – «Якида», знаешь?

– Нет, не слышал. (А тогда я еще действительно не знал, как она называлась, эта песня).

– Ну, так вот, врезался этот момент в память. БТР, песня эта и солнышко через триплекс.

Попрощавшись, я поехал собирать программу, и, конечно же, залез в соцсеть в поисках этой музыкальной композиции. С первых же звуков я вспомнил и лечебную гимнастику, и тренера, и сонное смоленское утро, и дребезжащий трамвай. Да и вообще свое детство девяностых.

И она, эта мелодия, потом звучала и в передаче, и в моих наушниках много дней. Казалось бы – тогда такая ненавистная, а теперь совсем какая-то родная, до боли знакомая и даже бодрящая. Дарующая задорное настроение. Но у всех песен, которые нам нравятся, есть один большой минус – они очень быстро надоедают. И через несколько дней она надолго пропала из плей-листа моего телефона. Пройдет 5 лет, прежде чем я услышу ее вновь. И случится это в 7 километрах от центра Донецка. На передовой, у поселка с грозным названием «Спартак».

Но обо всем по порядку. Журналистика – профессия практическая. Я понял это еще будучи первокурсником. Тогда я, чтобы сдать экзамены, целый год принимал участие во всех мероприятиях университета, особенно много – танцевал. Как же это было круто, танцевать. Это было очень тяжело, все эти растяжки, репетиции, травмы. Но потом – мгновение, и ты счастлив. Тогда же я понял, что победу приносит лишь долгий, нудный и порой очень тяжелый труд.

И благодаря своим танцам, я попал в «элиту» студентов. Меня порекомендовали одному из новостных каналов, и я впервые оказался на практике в СМИ. Выпустив свои первые «социалочки», я приглянулся начальству, которое отправило меня снимать «Селигер», о котором позже. Я также выпустил нелицеприятный для них сюжет. И после того, как я начал активно работать на телевидении и набираться знаний, я понял, что лекции в университете стали для меня совершенно неинтересными, разве что я по-прежнему остался верен истории и психологии. Эти две науки меня интересовали всегда, равно как и зарубежная литература.

Работал я все больше, уставал тоже все больше, поэтому на лекциях я спал, ел, читал, слушал музыку, писал, договаривался о съемках, прогуливал.

Но в то же время, каким-то чудом, все равно продолжал сдавать сессии и даже танцевать. Но журналистика навсегда стала символом именно практической профессии. Что толку от теории, которую преподают скупо и сухо, и чаще всего не по делу. Да еще и преподаватели, которые уже давно не в ней, а значит – устарели как первый пентиум в 2007 году. И все эти «плюрализм, толерантность и разность мнений», о которых нам талдычили, разбивались об очередную социалку. А когда я попал на войну, я частенько думал: «Вас бы сейчас с вашим преподаванием… Я тогда с вами спорил, и вы мне ставили двойки. Теперь моя очередь».

Зло? Может быть. Может быть, и слава Богу, что они не знают об этом всем. Но послушать, что они скажут, было бы интересно. Хотя чаще люди просто в ответ молчат и вздыхают, кивая головой.

А на филфак я попал совершенно случайно. Я вообще всегда хотел быть военным. Я ведь рос в семье офицера. А отсюда все вытекающие – в детстве я лазил по настоящим танкам, в двухметровых сугробах, бережно накиданных солдатиками, рыл длинные проходы, играл в войнушку с соседскими ребятами, жил в учебном корпусе. А что это такое, спросите вы?

Это когда здание углублено на полтора метра в землю, и в классе, в котором вы живете – бетонные полы и потолки 7 метров. Это сверчки по ночам по всем углам. Мыши. Холод. А за деревянной перегородкой, построенной отцом из подручных материалов, стоят настоящие боевые машины пехоты.

Ох и перепадало нам с братом, когда мы пролезали туда и играли внутри них. Таким было мое детство. Суровым. Но настоящим мужским. И я грезил о службе, о форме, как у отца. Хотел было поступить в военную академию (ту же, где учился и отец, и брат), но меня не взяли «по состоянию здоровья».

Я помню этот день, хорошо помню. В областном военкомате я прошел всех врачей, со мной даже поехал мой крестный, который был ветераном Афгана и Чечни. Так, на всякий. И вот я захожу к хирургу, который оставался последним решающим этапом перед поступлением. «Батюшки, да у вас тут полный набор», – и начал перечислять мне все мои болячки. Сказал, что никакая Академия мне и не светит, и мол «шелбтыотсюдова, сынок». Крестный попросил меня выйти, я остался ждать его на лавочке у кабинета. Через несколько минут он вылетел оттуда, покрасневший и злой и сквозь зубы процедил: «Пошли отсюда». Позже, в машине, он меня успокаивал. «Ничего страшного, жизнь на этом не заканчивается, люди и без армии живут, и счастливо живут, между прочим. Не расстраивайся». Позже я рыдал уже дома, потому что 16 лет я мечтал об армии, и теперь мою мечту превратили в пыль. Взял в руки гитару, и завыл какую-то песню Цоя. Гитара мне тогда еще помогала. Много позже, на Донбассе, чтобы прийти в себя, мне нужно будет вымокнуть в ванной часа так три.

Мама, видя, что я пропадаю, предложила поступить мне в университет, на отделение журналистики, на филфак. «Военным не стал, станешь военным корреспондентом». Не в лоб, так по лбу, как говорится. И я за месяц подготовился и сдал вступительные экзамены.

И потом уже взахлеб работал все годы учебы, на телевидении, во внештате, проглатывая знания, впитывая советы и наставления, изучая людей, их поведение, их жизнь и проблемы. Тут-то мне и пригодилась психология. Ведь это большая наука, суметь разговорить человека, заставить его сказать нужные слова. Рассказать все. Но…

Так или иначе, однажды я покинул профессию. И получилось это очень некрасиво.

Потому что нечего было пить. После развода с женой меня понесло во все тяжкие. И алкоголь тогда мне казался единственным утешением. Ну, еще много простых и незамысловатых девушек. Странно, но только после развода я вдруг понял, что женой-то мир и не заканчивается. Что вокруг еще много красивых и даже порядочных.

А пил я долго. Год почти. Через день, два, я напивался, и как следствие – не выходил на работу. Всячески избегал ее. Вначале – потому что там еще месяц после работала бывшая, и я не очень желал видеть, как она флиртует с новым сотрудником, появившимся на канале во время моей службы в армии. Во-вторых – я очень тяжело переживал разрыв с ней.

Тот, кто хоть раз терял по-настоящему любимого человека, меня поймет. Мы ведь были не просто парой. Мы были мужем и женой. А лично для меня это кое-что значит. Во-вторых, я ведь только-только пришел из армии. И весь год мечтал о том, что когда вернусь, у нас все будет хорошо. Мы вместе поедем работать в Москву или Питер на центральные каналы. Построим свой маленький уютный мирок. Ну и так далее.

В общем, пил я крепко, часто, вел такой образ жизни, что однажды чуть не попал в центр пограничных состояний. Мой отец, почуяв что-то неладное, приехал ко мне в обед домой. А я был с жуткого похмелья. И совершенно ничего не соображал. Потом были врачи, какие-то таблетки, благодаря которым я не помню пару недель своей жизни.

Но на работе все понимали, почему я пью. Почему прихожу таким. Заглядывали в глаза, молчали в ответ. Сострадали. И вот это самое сострадание – вот оно было самое гадкое. Из-за него мне тоже не хотелось там появляться. В штат меня не взяли после армии, порекомендовав найти себе что-нибудь «более перспективное». Газеты обещали только внештат за три копейки. А мне надо было как-то жить, снимать квартиру, что-то есть. Уволился я легко. Просто однажды я совсем перестал ходить в офис. Самое интересное, что мне больше и не звонили ни разу.

Какое-то время я занимал деньги, потом занимать стало стыдно. И я пошел работать охранником. Представляете? В нашем городе охранник получал в два раза больше, сидя на стуле и смотря телевизор целый день, чем журналист, который без выходных трудился над «годным контентом». И у меня был когнитивный резонанс. И обида на всех и на все. И жизнь моя катилась куда-то в… Пока я не встретил девушку в черных ботинках.

Глава 2

Странное это чувство, когда ты стоишь на вокзале, и смотришь на своих родственников, которые провожают тебя на войну. Когда я рассказал им о своем желании ехать освещать происходящие на Донбассе события, их реакция была несколько иной, чем я мог думать.

Прошел почти год на тот момент, как я ушел из журналистики. Я работал на предприятии отца – он делает гофро-тару, проще говоря – картонную упаковку. Коробки. Обыкновенные коробки. Под унитаз, например, или под торт. И вот целый год я пахал на его предприятии, каждый день думая о том, куда катится моя жизнь, и как я вообще сюда попал. Но я был благодарен отцу, потому что когда я начал опускаться все глубже и глубже в пучину, он протянул мне руку. «Сын, хорош фигней страдать, давай-ка ты ко мне иди работать». И я пошел.

Но каждый день я по привычке по дороге на работу просматривал новостную ленту. Следил за событиями, читал и смотрел, анализировал. И даже себе не мог представить, что однажды в Киеве случится то, что случилось. Весь этот майдан, с огнем, трупами, лозунгами и бегством президента. Одесса. А потом и геноцид Донбасса. Это был какой-то страшный сон. Государство, в котором я был не раз, рушилось у нас на глазах. Тысячи людских судеб были поломаны навсегда. А в России появилась фраза: «Че там у хохлов?». И меня эта фраза, если честно, раздражала.

Мой дед родом из Киева. И когда немцы в 41-м оккупировали город, он был маленьким мальчиком. Однажды он мне рассказал, как запустил в фашиста камнем, и тот гнался за ним с оружием, кричал и пытался его застрелить. Дедушка очень любит Киев. И я видел, как он переживает за свою Родину, ведь до всех этих событий, он ездил туда летом каждый год. А теперь…

Потом, уже летом 2015-го мне попалось на глаза видео, где бойцы одного из карательных батальонов вешают на дереве ополченца и его беременную жену. Меня всего трясло. Потому что я не мог поверить в увиденное. И это стало переломным моментом для меня. Я понял, что больше не могу сидеть сложа руки. Наблюдать со стороны, как делали большинство из нас. Я хотел знать правду. Я хотел помочь. Так, как умел. А что-что, а рассказывать и показывать за 5 лет на местном телеканале меня научили. Да и опыта общения с военными было хоть отбавляй. Я подумал, что все мои навыки и знания мне могут помочь и обязательно пригодятся. Так и случилось. И я стал искать информационное агентство, которому нужны были люди «с опытом». И на мое удивление, нашел в течение пары дней.

На момент, когда я рассказал отцу, прямо и «без лишних», о том, что поеду работать в Донецк, все уже было решено. Отец, конечно, не ожидал такого поворота событий. Он старался не выражать беспокойство. Но я понимал, о чем он думал. Он ведь у меня тоже «поучаствовал» в 94-м, а потом и в 95-м. Мама, конечно, сначала говорила, что не отпустит. Что мне нужно выбрать более спокойное место. «Езжай в Москву, в Питер». Но в Москве в тот момент на ГТРК работала моя бывшая супруга, и желания ехать и вновь ее видеть каждый день, не было совсем. Да и вообще Москва меня ничем не привлекала. Столько я историй слышал о том, как люди едут туда, а потом возвращаются назад. Напрочь разочарованные во всем. И в себе.

Но через пару дней и она внезапно сказала: «Езжай. Но ты должен очень хорошо понимать, куда ты собрался. Я рада, что ты хочешь вернуться в профессию. Но подумай еще раз». А я уже обо всем подумал. Уже меня ждала квартира в Донецке. Уже было понятно, что нужно покупать камеру и штатив, запасную камеру и много-много прочих вещей. Когда я работал на телеканале, я был простым журналистом, и не вникал в подробности профессии оператора. Тем более не изучал правила съемки. Определенные знания о построении планов и прочем у меня, конечно же, были. Но этого все равно было недостаточно. Я понимал, что я соглашаюсь на самую настоящую авантюру… Без операторского опыта, без знаний о работе военкора, я собирался ехать на войну. И знаете что? Это самое правильное решение в моей жизни.

Именно так и надо учить человека плавать. Бросать с лодки за борт. И если он хочет жить – то научится плыть. В кратчайшие сроки. Так случилось и со мной. За три месяца я научился многим вещам, которые нужны военному корреспонденту. Но это будет позже.

А сейчас мы стоим с родителями и братом на вокзале. Папа пытается даже шутить. Мы фотографируемся втроем, Мама почему-то за кадром. Она тихонечко начнет плакать, когда я зайду в вагон. Мама… Отец… Брат…

Наверное, только в очень жестких условиях ты понимаешь, как ты любишь своих родных. Как сильно можно по ним скучать. И для меня такой ситуацией была война.

Поезд трогается, я охватываю взглядом свой родной город, из которого, как мне тогда казалось, я уезжаю навсегда. Я думал, что я больше не буду в него возвращаться. Ну, в отпуск там или на выходные. Но как же я ошибался. Забегая вперед, скажу лишь, что я опять вернулся домой и пару месяцев сидел без работы. Бывшие военные корреспонденты, стрингеры и прочие личности вроде меня, собственно, не нужны и не интересны практически никому. Максимум – повздыхают, скажут: «Подумаем». И на этом – все. Впереди меня ждал тот же завод, что и год назад.

А сейчас… Сейчас вагон вез меня в далекий Ростов-на-Дону. Приграничный город, в котором, кстати говоря, я по приезду увидел ополченца. Без шевронов, но я сразу понял, что это он. Взгляд человека, побывавшего близко к смерти, навсегда меняется. Один мой знакомый сказал: «Ты так иногда смотришь, Вадим. Как будто куда-то очень далеко и глубоко одновременно». Не знаю. Может это все красивая бравада, но мужики, которые видели ужасы войны… Они другие. Ремарк описал нас всех очень хорошо в своих книгах. В свою очередь, я никогда не думал, что однажды стану одним из тех героев романов Ремарка, о которых так много читал.

Глава 3

Воспоминания о прощании на вокзале почему-то возникли именно в тот момент, когда люк «сомалийского» БТРа захлопнулся. Вместе с Пеговым мы ехали в старый терминал аэропорта. И это странное чувство, когда еще буквально месяц назад ты его видел по телевизору, наблюдая за происходящим сидя на диване. А теперь ты тут. В центре событий. И едешь, возможно, в самое опасное место во всем ДНР в тот момент. Нас инструктирует мехвод:

– Если попадут по нам, один открывает затворку, другой толкает крышку люка ногами, и бегом от БТРа. И ложитесь. Иначе кранты всем. Поняли все?

Послушно киваем головами и поддакиваем. БТР заводится. Уши закладывает. В триплекс наблюдаю окрестности аэропорта. Дорогу, по которой мчим, ополченцы между собой называют «Дорога смерти». Да вот только сколько их тут, таких дорог? И не сосчитать.

Двигатель натужно ревет оборотами, экипаж о чем-то орет друг другу. Слышим взрывы. Мужики машут руками и кричат что-то нам. Сема толкает оператора и тот прислоняет объектив к триплексу. Я туплю. Я не понимаю, чего они орут. Потом прислоняюсь к окуляру и вижу, что взрывы-то по наши души. Артиллеристы ВСУ пытаются попасть, снаряды падают в 15–20 метрах от броневика, я даже слышу, как мелкие осколки стукают по металлу. Но страха нет. Видно, в тот момент организм еще совсем не понимал, что происходит. Что мы едем по одной из самых опасных дорог Донецка, что по нам стреляют, и любое попадание превратит нас в пыль. Да, именно в пыль. И не поможет инструкция, которую нам дали до отправки на старый терминал. Но лучше ее знать, чем ехать вслепую.

Я почему-то вспоминаю кадры хроники, где наши бойцы в Чечне сидели верхом на броне. Сейчас же понимаю, что эта самая броня только что спасла нам жизнь. А вот если бы мы ехали сверху…

Дорога кажется бесконечной. Я вижу остовы сгоревших танков, дорогу, изрытую воронками и усеянную кусками взорвавшихся зданий. До ВСУ пара километров. Уже позже я понял, что это огромное расстояние до противника. Ведь однажды мне довелось ночевать в 35–40 метрах от украинского окопа. И надо сказать – я не знаю, что было страшнее – первый раз попасть под огонь, или эта ночь.

Доезжаем до старого терминала. Экипаж орет, чтобы мы открывали люк и сразу бежали влево. «Куда влево? Я же здесь первый раз!» Сема тянет ручку двери, я выпихиваю ее наружу, тут же хватаю рюкзак и вываливаюсь на улицу. Сразу ощущаю донбасскую жару. Она обволакивает мое тело, мои мысли. Я озираюсь по сторонам, не понимая ровным счетом совершенно ничего. Ору: «Куда бежать…ть? Мужики! Куда бежать-то?». В этот момент я, сидящий на корточках, в шлеме, в бронежилете, с сумкой и фотиком, смотрюсь, наверное, смешно. Местные ребята-то уже привыкли, а я еще «молодой».

Из ступора выводит крик Пегова: «Здарова, парни!» и пробегающий мимо меня оператор. Я устремляюсь за ним, низко пригибаясь. Ополченцы кричат нам, чтобы мы сразу прятались за стену, за которой безопасно. Но это все условности. «Танк ведь может и в эту стену долбануть. Вон, пару дней назад ту стену снес. Чудом никто не пострадал». Мурашки, руки трясутся, пот заливает лицо, глаза щиплет, все мешает, страшно и жутко одновременно. Тянусь за пачкой сигарет.

«Я в аэропорту! Вадим! Я в аэропорту! В Донецком! Аэропорту!», – кричу про себя я.

Сигареты чуть успокаивают.

Врут. Все врут, что курение не помогает при стрессе. Просто они не курили под обстрелом. Тут сигарета становится единственной ниточкой к успокоению. С каждой затяжкой к тебе возвращается понимание происходящего, мозг начинает раскручивать рабочий режим, как огромная динамо-машина, отталкивая лишние мысли о страхе и неуверенности. Беру в руки камеру. Обходим терминал, снимаем первый этаж. В 10 утра ВСУ открыли из танков огонь по окраине Донецка. Я сам видел и слышал. Мы только-только приехали в аэропорт, Пегов сел разговаривать с Гиви и минут через 10 прибежал его зам, рассказывая вышенаписанное. Теперь ополченцы пытались погасить многочисленные огневые точки противника. Пулеметчики стреляли навесом, автоматчики поддерживали тех, пока они перезаряжали ленты. Я хожу за съемочной группой и пытаюсь задавать вопросы. Выходит коряво. «Ну давай же, соберись, мать твою!», – злюсь я на себя.

Украинцы открывают минометный огонь по терминалу. Опять прячемся за стену, курим, мужики смеются, а я тем временем отсматриваю снятый материал, думая о том, что я полная бездарность. Картинка не нравится совершенно. Адреналин сделал свое дело. Она трясется, гуляет, кадры слишком длинные. Мужики сидят и ругаются на чем свет стоит. Один из них стоит в проходе. «Ты бы зашел, смертник, чего ты там встал». Тот лениво отвечает, что снаряды его после Дебальцево не берут. Взрывается где-то перед терминалом мина и осколки с характерным свистом летят внутрь. Все смотрят на него. Ополченец улыбается в ответ. Хочу отдать вторую пачку сигарет парням, которую специально купил для них. Но понимаю, что потерял, когда выбегал из БТРа. Вывалилась из кармана уже потертой формы. Именно в ней я служил в армии, и потом уже поехал с ней на войну.

Ведь для солдата военная форма – это не просто куски ткани. Это воспоминания. В ней каждая строчка, каждое пятнышко или след – что-то значат. Форма моя была, конечно, захезана еще как… Но тем была мне роднее. Я подумал, что в ней мне будет много спокойнее, чем в какой-нибудь бездушной одежде, купленной в магазине. В этой форме я жарился под летним влажным горячим климатом Смоленска, намокал и отсыревал отвратительно-дождливой осенью, замерзал бесконечно долгой зимой, и отогревался сказочно-красивой весной. Форма стала для меня чем-то родным. Странно?

А потом в этой форме я катался от боли по полу от сказанных моей супругой слов. «Я тебя больше не люблю». И это было в день моей демобилизации.

Этот рой мыслей пронесся со скоростью света в моей голове. А меж тем, аэропорт продолжали обстреливать. Когда я ехал на войну, так или иначе мое воображение рисовало киношные картинки этих мест. Все должно было выглядеть как-то иначе. По-другому. Мой разум и память не хотели воспринимать реальность такой. Все было много жестче, страшнее и проще. И эти мужики, стреляющие и пытающиеся заткнуть ВСУ, чтобы те не стерли с лица земли еще одну женщину или ребенка, не были похожи на военных с обложки. Они были грязные как черти, какие-то зло-веселые, молчаливые. И простые. Без всех этих героических фраз и напыщенности. Такие они были, мужики на передовой. Шахтеры, строители, водители, работяги одним словом. Я не встретил тут кадрового офицера российской армии. Нет. И солдата тоже – нет. И я вам больше скажу – за полгода на передовых я не встретил ни одного кадрового россиянина.

Так или иначе, я успел снять stand up, записать интервью у молодого ополченца. Он отвел меня в тот угол терминала, который простреливался насквозь. Сидели мы за какой-то железкой, а за ней недалеко стоял разбитый английский броневик. Квадратный. И я все думал, а что, вот если сейчас? Прямо во время интервью? Пот заливал глаза, и мне было жутко неудобно перед этим парнем. Что он сидит, рассказывает, за что воюет и почему, а я сижу и плачу, потому что влага моего тела разъела мои же глаза. Обратный путь не помню совсем. Разве что, когда мы доехали до девятиэтажки, в которой тогда базировался батальон «Сомали», из БТРа мы выпрыгнули еще быстрее, чем в аэропорту. Мужики даже посмеялись и похвалил, мол: «Мол, молодцы, смекают, что к чему».

Броник я сниму только тогда, когда мы покинем Октябрьский район. До этого момента мы боялись их с себя стаскивать. Пегов рассказывал истории про те самые случайности, которые бывают на войне. Вроде – вот, все, безопасно. Ан нет… Летит, к тебе летит, свистит, прячешься, одеваешь назад. Хотя тут уж точно не должно было быть ничего такого.

Жара стояла неимоверная. Градусов 45 на солнце. Водитель предложил съездить искупаться под Донецк, «на водопад». Он находился по дороге на Ясеноватский блокпост. При подъезде к которому Сема рассказывал о том, что происходило на этой дороге в прошлом году. И надо сказать, мне кажется он один из тех военкоров, которые были на всех передовых. Позже и я побываю на всех передовых ДНР.

«Водопад», и правда, был похож на водопад. Это был всего лишь сток какого-то местного озера, но располагался довольно высоко, и отсюда появилось это название. И сначала я просто намочил ноги, а потом засунул свою голову под поток и стоял так минуты три. Тогда же я понял, что помимо сигарет мне поможет снять стресс вода. Именно в Донецке я полюбил воду, как нигде раньше. Именно она являлась для меня спасением, когда голову забивали негатив и беспросвет. Но в тот момент мне было очень хорошо. Казалось, что этим потоком воды я смываю с себя не только жару, но и все то напряжение, адреналин, которые я заработал в аэропорту в этот день.

Глава 4

Знал ли я, когда садился в поезд до Ростова-на-Дону, что меня занесет в такое горячее место на карте ДНР? Конечно, нет. С другой стороны, конечно же, я хотел там побывать. Посмотреть на все это своими глазами. Но, на самом деле, не многим военкорам удалось побывать в аэропорту. Я был дважды, и оба раза я попадал под обстрел.

А поезд умеет убаюкивать. Сев в купе, я еще совсем не понимал, куда я еду. Волнение сопровождало меня вплоть до момента первого утра в Донецке. Принесли кофе. Какая-то странная эта привычка – курить и запивать сигарету кофе. В поездах курить нельзя, но я все равно успевал это сделать. Какой поезд без сигарет. Да и как там в стихах? «Трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал…».

В поезде мне всегда нравились их фирменные «имперские» подстаканники, а еще возможность выспаться. Я ведь не очень люблю спать ночью. Сова. Ночью мне и пишется легче, и мысли как-то все более собраны, что ли. Вот и получается, что мешки под глазами можно теперь вывести с лица разве что вместе с кожей. Как-то случайно мы разговорились с проводницей. У нее тоже были мешки под глазами и такое же невеселое выражение лица. Я больше молчал, боялся делиться своей целью поездки, а она мне рассказывала о своем бывшем, который бросил ее перед самой свадьбой. Что она устала от этих вагонов и пассажиров, что жизнь превратилась в один сплошной не заканчивающийся кошмар. «Просыпаюсь и теряю нить реальности. Какой сегодня день? Где я? Зачем я проснулась?..»

Мне было жаль ее. Она была хороша собой, милые веснушки, светлые волосы, собранные в хвост. Чуть подведенные, уставшие и голубые глаза. Руки, похожие на веточки. Какие-то по-детски смешные балетки. Когда она проходила мимо моего купе, я ей всегда улыбался. Мне бы и хотелось ей сказать: «Эй, да все будет хорошо. Все наладится». Но я не стал. Никто не знает, как будет. Как у нас у всех сложится. А все эти пустые фразы, дающие ложную надежду, как по мне, еще больше разрушают шаткий фундамент человека, который и так у самого края.

Ростов встретил кораблями, просторами, суетой и влажностью. С вокзала я позвонил матери, она, конечно же, задавала много вопросов, а я думал, что приехал поздно, потому что на утренний автобус до Донецка билетов уже не было. Кстати, в расписании написано: «Донецк Украинский» и «Донецк Российский». И я подумал, что с одной стороны он может и украинский, но с другой – уже давно нет. Они оба уже российские. Русские. А нашим все равно. «Порядок» есть «порядок».

Всю ночь в гостинице я не мог уснуть. Смотрел в потолок и думал о том, что меня ждет во фронтовом городе. Я представлял себе Донецк разрушенным. Представлял себе свои первые боевые. Думал о том, как мне работать, что спрашивать. Вспоминал какие-то свои интервью и репортажи. И все думал, думал, думал.

Наши пограничники проверяли всех дотошно, на кого-то начали кричать, с кем-то ругаться. А я смотрел на весь этот цирк-шапито и думал о том, что люди, у которых есть власть над другими людьми, порой, забывают, для чего они вообще нужны. В общем, наша граница вымотала всех. Все было долго, жарко, липко, неудобно. А вот граница с ДНР на меня произвела неизгладимое впечатление.

Это был изрешеченный осколками желтый металлический домишко, рядом такой же измочаленный ангар. Это был мой первый раз, когда я увидел последствия войны вживую. Не на телеэкране. Сидя в теплой квартире на удобном диванчике. Нет. Все это было в реальности. И это было неприятно. Мысли были лишь о людях, которые попали вот под «это». Живы ли они? Что они пережили? Ведь тут не было живого места.

Донбасский пограничник сильно заинтересовался содержимым моей сумки, в которой лежали вещи, которые могли мне пригодиться: форма, берцы, рюкзак военный и прочая сопутствующая атрибутика. «И куда это ты такой собрался?»

– Военный корреспондент информационного издания…

Пограничник изменился в лице. Пожал мне руку и пожелал удачи. Сказал еще несколько напутствий и быстро отпустил меня. Пока я ждал остальных пассажиров, мне то и дело попадались на глаза какие-нибудь признаки разрывов снарядов и мин. Воронки. Все было в новинку. Я много курил. Слушал пустые разговоры каких-то двух странных мужиков о перемирии. Один был пьян сильно, второй был пьян сильнее, но они периодически смешно хватали друг друга за руки, чтобы кто-то из них не завалился на землю. Не люблю пьяный треп. Еще с армии.

Как-то раз я ехал в маршрутке, нас отпустили в увольнение на целые сутки, и я торопился домой к жене. Там сидела похожая парочка, которая обсуждала мировую политику, и один из них заметил меня. Но поскольку мне хватало мудрости не лезть к ним, я сидел и молча слушал затылком о том, что мы «мясо, год – это не два, да я, да ты, да то, да се». Хотелось дать им по лицу, но я понимал, что меня лишат в итоге встречи с женой, вызвав военную комендатуру. Да и проблемы потом устану разгребать. Я промолчал и вышел на своей остановке. Но пьяные разговоры не люблю с тех самых пор.

Мне повезло с соседом по месту в автобусе. Это простой мужик был лет 35–40, который всю дорогу цедил небольшую пластиковую бутылку вина, то и дело рассказывая о своей родине, на которую он смог приехать вот только теперь. «А в 2014-м, когда мы пытались покинуть Донбасс, по нам стреляли свои же солдаты. Погранцы и ВСУ тогда мочили со снайперок и минометов. Трупов было… Мин… Растяжек. А я с сыном. А он болеет. Первый раз не получилось вывезти его. Попали под огонь, вернулись в Донецк. Во второй раз в машине втихую вывез окольными тропами. Сам не знаю, как мы спаслись. А теперь вот – видишь, решил чуть-чуть, за встречу со своей родиной. О, а на том столбе покойники повешенные висели. Я сыну глаза закрывал еще руками. А дорога вся была изрыта воронками. Тут такие бои шли… Если бы ты знал. Страх Божий. А вон там снайпер сидел».

И от его рассказов бежали мурашки. Его глаза были другими. Рассказывал он все спокойно, с остановками, часто вздыхал, тер рукой лицо. А я смотрел в окно на бескрайние степи Донбасса, на разрушенные дома в маленьких поселках, пытался увидеть как можно больше. В какой-то момент я подумал, что это очень символично, прямо с границы встретить такого человека на своем пути. Донбасс поздоровался со мной через него. Вот так, грустными историями, будто собранными со всей его земли. Поведал мне о своем горе, которое на тот момент терзало его уже второй год…

Глава 5

Странно это – думать о женщинах во время обстрела, когда над твоей головой летят снаряды и пули. А еще когда снайпер пытается выбить одного из парней, пытаясь попасть в голову, но почему-то промазывая. По счастливой случайности, наверное. А может – специально? Чтобы мы еще больше боялись и дрожали от страха и адреналина.

Я однажды прочитал такое высказывание: «Мужество – это когда только ты знаешь, как тебе страшно». Не знаю, есть ли такие, кому на войне не страшно. Чаще всего, если так говорят – либо рисуются, либо уже настолько инстинкт самосохранения притупился, что мозг работает иначе. Но это уже болезнь.

Как бороться со страхом? А с дичайшим чувством страха и смерти? Я тогда сидел и думал о своих бывших. Точнее – о сексе. Да-да. О сексе с бывшими. Представьте себе, по окопу, в котором мне пришлось ночевать, ведут плотный огонь из стрелкового оружия, автоматического гранатомета, периодически прилетают мины. А я сижу и вспоминаю самые пикантные моменты. Вплоть до звуков и запахов. Все детали. Да, наверное, страх смерти можно поставить в один ряд с классным сексом. Острые ощущения. И там, и там.

Вот так. Кто-то думает о том, как он спасется. Кто-то, что ему кранты. Кто-то о ногах, которые воняют невыносимо в этих гребаных берцах. А я… Решил отвлечься таким вот странным способом. Никакой романтики, да?

А противник успокаиваться и не думает. Плотность огня все возрастает, трассеры, взрывы. Ты бежишь от одного укрытия к другому почти на карачках. Над тобой ростовой окоп, который укрывает твое уставшее, не снимавшее уже 16 часов бронежилет, тело. И вроде как безопасно. Но снаряд может попасть и в окоп. Вспоминаю случай на передовой возле поселка Новоласпа, когда парнишка, спрятавшись, так же как и я, получил близкое попадание из «Града». Его не убило осколками или взрывом. Его просто засыпало землей. Мужики его откопать не успели, обстрел был страшнейший. Тогда же я понял, что на войне все относительно. Если ты в окопе – то это не панацея.

А еще я как всегда курил. Руки трясутся, ноги ходуном, сердце в пятках, душно, все свистит, грохочет, тебе все время кажется, что именно тебя сейчас убьют. И я смотрю под ноги, курю и вспоминаю. Так легче. Так я пытаюсь загнать чувство близкой смерти как можно дальше.

Мой рекорд в бронежилете – 23 часа. Ну или что-то около того. Ощущения те еще, скажу я вам. Потом, когда его снимаешь, кажется, что вместе с ним от тебя отделилась еще и кожа. А позвоночник медленно, но возвращается в свое привычное положение. У меня был обычный армейский броник. Современный, правда, бронеплита была только спереди. Спина была кевларовой, и все вокруг говорили что-нибудь в стиле: «Вот если в спину прилетит осколок – пробьет стопудово». И мне было не очень приятно это слышать, конечно же.

Как-то в очередной раз мы приехали в Старомихайловку, снимать репортаж о «перемирии после восьми вечера». Я рассказал одному из ополченцев про свою беду, и он мне от всей души, подарил еще один кевларовый слой, уже 6 класса защиты. А это очень серьезно. И потом второй военкор, Филипп Преображенский, с которым вместе мы облазали половину всех передовых ДНР, все время меня подтрунивал:

– Ох уже эти россияне, понаприехали тут, девок наших шугать, а ты так и вообще – еще и у бедных ополчуг снарягу отжимаешь!

Смеялись, конечно же, вместе.

И вот сижу я в окопе, надо мной какие-то доски, а должны бы были быть бетонные плиты, и думаю – что с кевларом, что без. Страшно одинаково. Мне тогда еще так ехидно командир отделения местного сказал:

– В тот окоп, где ты сидишь, укры любят гранаты из подствольника закидывать.

Наверное, вы представляете мое выражение лица в этот момент. Я порой себя спрашивал, попадая в очередной замес: «Что я тут делаю? Подождите, я что, сам сюда приехал? Серьезно? На самое острие сам приперся снимать? Может, я больной человек?». А как еще это назвать. Сначала ты боишься передовых, трясешься каждый раз еще на подъезде к ним. Потом появляется странный кураж. Ты начинаешь стремиться попадать на передок как можно чаще. А потом приходит третья стадия, когда ты осознаешь все последствия таких поездок. И вот тут важно не сломаться морально.

И ломаешься ты именно в такие моменты, когда чувствуешь, что смерть где-то очень близко. И сделать ты ничего ровным счетом не можешь. Дорога сюда, к этим окопам – как на ладони. Простреливается. Укрыться практически негде, все дома превратились в руины. Да и опасно даже просто подходить, неизвестно – есть ли там растяжки или нет. Но еще более стремно то, что и сама дорога к этой местности также на прицеле у противника. А значит, в машину может прилететь или с РПГ-7, или ПТУР. Что также означает смерть. И я все равно сюда приехал. Снимать. Нарушения перемирия.

И оказался в самой гуще этих нарушений. Конечно, я знал обо всем этом. Знал, и хорошо понимал, на какой риск иду. Но я был военкором. А мы должны быть там, где горячее всего. Иначе – это уже не та профессия, какой мы ее себе представляем. Многие в ДНР называли себя военными корреспондентами. Но многие из них и передовых-то не видели. Даже не были близко к ним. И к этим журналистам такие как мы относились с презрением. А они – к нам. Ведь мы смогли перебороть свой страх. А они – нет. Но и судить их – нельзя. Вообще, судить людей – дело последнее.

Но я точно знал, что ничего со мной не произойдет. Почему? Кто его знает. «Чуйка». На войне прислушиваешься к ней всегда. Порой стараешься отогнать мысли, если вдруг начинает что-то наклевываться. На войне начинаешь верить и в Бога, и в черта. Следующая стадия – перестаешь верить в Бога, но все больше хочется спросить Его о многом.

Слышу звук двигателя. Мужики напрягаются, явно танк вышел на охоту. Рев на всю округу. Кто-то говорит: «Хорошо, не “Град” выкатили». Кончики пальцев покалывает неприятно. Звук двигателя и грохот гусениц говорит, что это не танк, а БМП или МТЛБ. Раздается треск крупнокалиберных пулеметов. Это украинцы решили отстреляться по Вольво-Центру. У всех в голове мысль: «Тяжело мужикам. Хуже чем нам, уж точно. Лишь бы все живые остались». Потом техника срывается и улепетывает назад к себе. Понимают, гады, что они на прицеле. Всю ночь таращу глаза в маленькую амбразуру. Ночью все страшнее. Вот кто-то вроде ползет. Ан нет, это ветер шевелит какой-то куст или высокую траву. Не разберешь толком. Но вжимаешься в окоп, с мыслью: «А вдруг?». Холодный пот прошибает через всю спину. Потом приходит кто-то из ополченцев, и спрашивает: «Ну как, нравится тут у нас? А, между прочим, тут всего 35 метров до окопов ВСУ». И я опять закуриваю. 35! Тридцать пять!!!

Так близко к противнику я еще не был. Вы понимаете? Не сто! Не двести! А 35 гребаных метров. Это не расстояние на войне. Хотя, это тоже много, в определенной ситуации. Утром я понял, что это очень мало, когда проснувшиеся бойцы украинской армии попытались закинуть нам гранату в окоп. Взорвалась она метрах в 7 перед бруствером. Мы были ошарашены.

«Доброе утро, скоты».

В полвосьмого утра нам разрешили покинуть окопы. Мы бежали со всех ног. Мне казалось, у меня подошвы горят. Но я успел даже снять пару минут видео разрушений, которые до меня особо никто и не снимал. Ночью можно было только догадаться, в каком состоянии поселок. Утром же – это было что-то с чем-то. Все в дырку. Сито. Мебель, посуда, все на улице. Все раскурочено, размочалено. Казалось, что я попал в какой-то страшный сон. Бойцы местные все грязные, уставшие, напряженные. Комбат нас спросит:

– Ну как вам, понравилось ночевать в окружении?

И так было не один раз. Всегда было интересно – куда же смотрит командование? Где их разум? Люди почти в кольце. Дорога, которая сюда ведет, одна-единственная, простреливается «на ура». Соотношение сил один к 10. Как это все понимать вообще??

Садимся в иномарки, мчим по разбитой грунтовке 130 в час. Машина ходуном, кажется, что колеса просто отвалятся сейчас к чертовой бабушке. Озираюсь назад. Жду, все жду, когда на нас среагируют. Когда выстрелят.

– Смотри, сейчас машины будут сгоревшие – это несколько месяцев назад сюда такие же, как вы ехали. Сожгли ПТУРом, погибли все. Журналисты.

Две машины у обочины. Одна разорвана. От другой одно днище и все. Я напряженно смотрю на них и пытаюсь зачем-то представить, что они чувствовали, когда в них стреляли. Видели ли они, что в них летят снаряды? О чем они подумали перед смертью.

Я же тоже мог погибнуть. И думал я не о чем то пафосном. А о бывшей. И о том, что ноги устали и чешутся. Вот и все.

Город встретит нас туманом и метлой, сметающей осенние листья с асфальта. Мы будем минут 40 стоять и курить, вспоминая подробности всей ночи. Потом долго молчать.

Я стоял и смотрел в небо. На лицо падали капли дождя. Я открыл рот, чтобы почувствовать его вкус. И я все не мог понять – жив я или погиб, буквально только что. Капля оказалась соленой. Мимо проходили какие-то люди. Мне хотелось броситься к ним, начать обнимать и кричать им, что мы живые. Чтобы они поняли, что мы пережили. Чтобы они знали, слышали. «Слышите, мы живы! Мы были так близко. Но мы живы! Слышите?» Но они прошли мимо. Мы сели в машину и поехали домой.

Глава 6

«Все будет хорошо». Такая ложь. Так часто мы слышим от людей вокруг: «Да не переживай, все будет хорошо!». А оно не хорошо. Вообще не хорошо. То есть – совсем не хорошо. Я думаю, что даже моему знакомому, ополченцу Гному, говорили так перед тем, как его ноги превратились в желе. В машину, где ехало трое моих друзей, Гном, Сентябрь и Ветерок, попала ракета ПТУРа. Но не взорвалась. Машина в хлам, Сентябрь и Ветерок каким-то чудом уцелели. А вот Гном… «Но все будет хорошо, ты не переживай».

И ты готов плюнуть в лицо человеку, сказавшему это тебе. А дети, молодые мамы, погибшие под снарядами и «Градами» – это тоже «все будет хорошо»? Кто-то не согласится, скажет: «Ну и что теперь, жить и грузиться? Нужно же быть оптимистами!».

Знаете, я думаю, что оптимизм должен быть здоровым. Ровно как и «все будет хорошо». А когда вокруг тебя гражданская война – эта фраза, по-моему, не уместна. Все будет так, как будет. Надейся на себя. И делай, что можешь.

Я вспоминал эти слова, когда проезжал через окраины Донецка. Возле шахты «Трудовские» мы с Пеговым должны были встретиться с «Чебурашками». Так назывался четвертый батальон Республиканской гвардии. Название смешное, конечно, но ребята, служившие в батальоне, были, в основном, бывалыми. Слова: «Я еще со Славянска воюю» – здесь были довольно частыми.

И как-то сразу мы подружились с ними. Семен знал их давно, частенько приезжал к ним, чтобы снять передовую. Я же был впервые, но быстро с ними разговорился. Бойцы повели нас на террикон, с которого хорошо было видно Красногоровку и Марьинку. Я смотрел на эти два городка сверху, видел купола церквей, крыши домов. И не понимал, где же та грань, которая разделяет нашу правду от их правды. Наш мир от их мира. Мужики рассказывали, что там, на украинских позициях, на самой передовой, стояли ВСУ, а за ними – карательный батальон «Азов». Как заградотряд. Ополченцы рассказывали, как к ним тайно приезжал командир местной украинской бригады и договаривался о перемирии. Но как-то только «Азов» прочухал ситуацию, открыл огонь по своим же. А те уже открыли по «Азову». И такие перестрелки, «междусобойчики», я слышал не раз на передовой под Марьинкой. Там же, на вершине, я снял ложку, простреленную из автомата или винтовки. Четко посередине. Маленькое отверстие. А если эта ложка лежала в кармане нагрудном? Я почему-то именно так представил себе этот момент.

Записав несколько интервью на вершине террикона, мы пошли обратно к шахте. Один из ополченцев остановил нас, показав рукой на кусок дороги, который не был закрыт сбоку валом земли.

«Это место простреливается снайперами. Пробегайте по одному, пригибайтесь как можно ниже к земле. Камеру спрячьте. Журналисты как красная тряпка для этих уродов».

Бежим, делаем все, как сказали. Я держу камеру у груди, направив объектив на дорогу. Изображение трясется, но это самые важные кадры на этом терриконе. В голове мысль: «А если вот именно по мне выстрелит снайпер? В голову, например? Или пуля попадет под ребра? Я упаду, неловко взмахнув руками, возможно даже камера еще будет какое-то время писать то, как я умираю». И вы знаете, мне кажется, что каждый, кто пробегал этот опасный участок, думал что-то похожее.

Но то ли снайпера на позиции не было, то ли он просто решил не стрелять в этот день по журналистам, выбрались мы с террикона спокойно. Это был очень жаркий день. Душный. Я был весь мокрый от пота. Сильнее всего у меня потело лицо. И когда я сел записывать интервью добровольца, приехавшего из России воевать за Донбасс, пот в буквальном смысле заливал мне глаза. Из-за чего, ослепший, я тер их руками, и ничего не мог с этим поделать. Интервью пришлось остановить, ополченцы дали бутылку с горячей водой, чтобы промыть мои «очи». Я порой думал: «Ну вот, зачем я поехал именно летом? Можно было подождать да осени, не так жарко, комфортнее работать». Но потом осенью придет второй «Минск». Придет спад обстрелов. А военкоров, вроде меня, перестанут пускать на передовую. Запретят свободный доступ к информации и съемкам там, где горячее. И многие из нас останутся без работы.

А сейчас я сидел и слушал о том, как Ветерок взялась за оружие, чтобы защитить своих детей. Когда-то она была обычной мамой. А потом в Дебальцево, много позже, станет командиром расчёта «Града». В общем, девушка серьезная. Но говорили мы как-то по-другому. Не как журналист и герой. А как человек и человек. И в ходе этого разговора я старался задавать простые, но вместе с тем не банальные вопросы. Потому что я понимал, о чем все спрашивают ополченцев. Мне же была интересна личная история этого офицера – «девушки на войне». Ее мысли о ситуации, ее прошлое, ее переживания.

Пегов ходил по окопу вместе со своим оператором, записывал стендап. Бойцы следили за обстановкой, я пил воду и обливался потом. Периодически офицеры напоминали нам, чтобы мы не поднимались в полный рост, потому что эту позицию обстреливают снайперы.

На передовой всегда так, даже если кажется, что все спокойно и тихо – все равно нельзя расслабляться. Надо быть внимательным. И быстро реагировать на смену обстановки.

Самое интересное, что в батальоне «Чебуршка» я встретил подчиненного отца по Первой Чечне. Много раз он мне рассказывал о моем папке, а я как-то даже и не знал, как реагировать. Молчал и улыбался, но чувствовал гордость. Ведь отец никогда ничего говорил о тех событиях. «Все бы были такие офицеры, вот тогда бы мы всех победили», – говорил мне ополченец, звали его Игорь, а позывной уже и не помню.

Через полгода после возвращения с войны, я узнал от отца подробности его первого боя в Чечне 94 года. Мой отец – тот самый офицер, который вывел 4 оставшихся в живых танка из города Грозный. Но одеть орден Красной Звезды на пиджак он постеснялся, когда мы вместе с ним участвовали в акции «Бессмертный полк». А зря.

Глава 7

Вы помните, как вы бегали в детстве? Ну, за молоком, например. Мне моя мама давала такой пластиковый бидон, пятилитровый, с зеленой крышкой. А во двор между домов приезжал молоковоз. Люди выстраивались в очередь, наполняя свои тары белой жидкостью. И я наполнял свой бидон. А потом нес его домой. Но мне было всего 6 лет, и мне казалось, что он тянет меня к земле. Я был довольно худым ребенком. Хотя, если уж совсем прямо – я был костлявым. И падал раза три, пока проносил бидон от машины до подъезда. Папа еще всегда смеялся, говорил, что «куда ветер дунет, туда и Вадю с молоком несет»…

Вот и сейчас я бежал. Только не за молоком. А от стальной смерти. От маленьких частичек, которые так легко и просто рвут человеческую плоть. Залетел в подъезд штаба «Чебурашек», за мной еще человек 15. Все прислушиваются, куда это сейчас работает «ЗУшка» ВСУ. Вроде как пытается по нам достать. Но падает пока что на безопасном расстоянии. На самом деле, фронт тут уже в городе. И это немного странно. Недалеко от штаба ходят гражданские, мы видим их по утрам на остановке, которая также недалеко. Они ждут единственную бесстрашную маршрутку, которая меняет расписание каждый день, дабы не стать очередной печальной мишенью.

Странно так, вырываться утром с линии фронта, проносясь мимо обычных людей, которые смотрят заспанными лицами на нашу машину, из которой орет музыка. Гном, царствие ему Небесное, всегда включал музыку так, что, казалось, порвутся ушные перепонки. Сентябрь пытался ее перекричать, размахивая руками. Все это выглядело очень смешно и нелепо, потому я просто сидел и улыбался, как дурак, думая о том, что мы живы, я снял много хорошего материала. Светит яркое донецкое солнце, и скоро я приму утренний душ, выпью чашку такого любимого кофе.

Мы еще долго сидели потом с ребятами у моего подъезда, обсуждали что-нибудь, говорили о жизни, о войне, о нашем прошлом. Курили. Смеялись, молчали. Опять курили. А потом я говорил: «Ладно, мужики, пойду, посплю, мне еще сегодня работать». Мы жали друг другу руки, они отпускали меня. Мы как-то привыкли друг к другу за эти дни в окопах.

Мы живем, быстро, не замечая ничего вокруг. Дом-работа-деньги-продукты-кредиты-дом-работа… А тут я сижу, пялюсь в окно машины, и радуюсь, что просто дышу. Что рядом самые крутые на свете мужики, каких я видел. Что светит солнце. Что я делаю что-то по-настоящему полезное, стоящее. Возможно, самое стоящее во всей своей жизни.

Утро закончилось в моей любимой ванной, под холодным душем, которым я смывал с себя донбасскую жару и усталость от беспокойной ночи. Потом закидывал материал своим работодателям, дабы они могли собрать свежий репортаж с передовой. А народ любит смотреть видео оттуда. Вообще, к военкорам отношение у людей немного другое. Как среди гражданских, так и военных. Они знают, кто мы и чем занимаемся. Что рискуем порой не меньше их. А потому – чаще всего уважают нас. Протягивают сигарету, пытаются поговорить о ситуации, узнать наше мнение и, самое главное, услышать слова надежды. Что Минские соглашения, например, когда-нибудь уже заработают. Что война закончится тем, что наши скоро пойдут в наступление и выгонят всех «чертей» со своей земли. Но мы лишь разводим руками, говорим, что «сами не понимаем, что происходит» и снимаем.

Да, единственное, что мы можем – снимать и показывать. Жаль только, что через полгода я пойму, в конце концов, что этим ничего не исправить. И что никому, кроме нас самих это, по большому счету, и не нужно.

А пока – я засыпал в уютной квартире, на 5 этаже пятиэтажки, на улице Челюскинцев. Утром. После суток на передовой. И был счастлив как никогда.

На следующее утро мы вместе с Преображенским рванули в Октябрьский район Донецка. В очередной раз украинские снаряды приземлились ровненько в квартиры домов, в которых ночью, как и полагается, мирно спали обычные люди. Выбитые кирпичи, дыры в стенах в человеческий рост, битые стекла, запах пожара и взрыва, старики во дворе. Коммунальщики, устраняющие порыв газовой трубы.

Старики прикрывают лица руками, о чем-то шепчут в пустоту и смотрят в сторону аэропорта.

«Ух, чтоб этот их муравейник провалился!», – восклицает одна из них. Мы с моим другом ходим, снимаем. Фиксируем. Самые яркие попадания снимаем подольше, покрупнее. Опрашиваем мирных жителей, но те говорить уже не хотят. Мы опоздали буквально на полчаса, потому что тут уже была толпа журналистов, которая успела узнать у них все, что можно. А потом людям надоедает отвечать на одни и те же вопросы, и еще их это уже злит.

«Чего тут снимать? Не наснимались еще? В нас вон стреляют каждый день, а вы приезжаете, снимаете. Что толку то? Нет, ты мне ответь! Два года уже прошло, вы все бегаете тут».

Я молчу. Первый раз я слышу такое в наш адрес. Я понимаю эмоции людей. Они в шоке, им страшно каждую ночь за свою жизнь. И самое плохое – что все только хуже с каждым днем, а конца и края этому донецкому аду не видно.

«Чего ты форму одел? Ты военный? Чего ты тут в камуфляже, да еще и с камерой шастаешь?», – пристает ко мне какой-то мужик, старше меня лет на 10 максимум. Я хочу что-то пробурчать в ответ, но вместо этого сворачиваю штатив, снимаю с платформы камеру, зову напарника. Мы уезжаем отсюда, а навстречу едет еще авто с военкорами. Их тоже пара, как и нас.

Вообще, хорошо быть в серой зоне или на передовой именно с проверенным напарником. Так спокойнее, веселее, и сигарету есть у кого стрельнуть. И поговорить. И еще много чего. Даже просто вместе поколбаситься под какой-нибудь крутой трэк из приемника его старой «копеечки» по дороге домой.

А мужику? Ну что бы я ему ответил? Почему ты такой молодой и не в ополчении? Форма – это мой спасательный круг и шанс, что убьют не сразу, если нет нашивки «Пресса»? Понял ли бы он? Услышал ли?

Хотя, поставим себя на его место. Живу я, значит, такой, 30 лет в городе. Потом его начинают бомбить. И так каждый день. И два года подряд, и каждый день – как последний. И каждый день – приезжает пресса… Да, наверное, я бы тоже злился.

Да и я тут не долго, отчего бы ему меня знать? Что я военкор, который через сутки-двое на передовой, рискую жизнью, пытаясь достучаться до мира и людей разных стран?

Но, как говорят тут: «Это все поэзия».

Едем домой, выезжаем из Октябрьского района, ощущение – будто пересекаешь невидимую черту. Где есть Донецк обычный, с кафе, девушками в юбках, пробками, и передовой, где металл пробивает металл в таких причудливых формах, что порой можно даже залюбоваться, чего греха таить, на какой-нибудь рисунок от осколков в заборе. Потом одергиваешь себя, думаешь: «Ну ты чего, тут ведь кто-то погиб, наверное. Чем ты любуешься?».

Преображенский лениво ведет машину, как всегда, будто на расслабоне. Но это только видимость на самом деле. Я успел его изучить за пару месяцев. Закуриваем. Я смотрю, как дым тянется через опущенное стекло на улицу, тянусь к ручке и опускаю его полностью.

Жара, градусов 40. Но небо дождливое, я снимаю китель, друг вспоминает о том, что все еще едет в бронике. Возится, снимая его, матерится. По-украински. Я громко смеюсь, он тоже. Называет меня «москалем» и что «понаприехали тут с Саранска своего». Я поправляю его, говорю, что я из Смоленска, и мы смеемся еще больше. Потом замолкаем. Я думаю о том, сколько мы сегодня еще можем отработать адресов с попаданиями в дома, он – о том, что его, как и тех жителей, тоже задолбала эта война, идущая в никуда.

Глава 8

Едем под Тельманово. Дорога сюда долгая, «копейка» несется со скоростью 80, даже страшновато, последние дни машина часто ломалась. Друг дает мне порулить. «Шахид-копедос» 74 года выпуска, имеет осколочные и пулевые попадания. Ярко красная, молдинги, перешитый под «Шаху» салон, музыка, литые диски. На крыше два фальшвоздухозоборника. В общем – огонь аппарат.

Ехали мы в поселок, практически полностью стертый с лица земли – Белую Каменку. Недалеко от него, в чистом поле, стояло подразделение Боцмана. Парни все как на подбор – начавшие войну со Славянска и Краматорска, закаленные в боях мужики, видавшие много чего за эти два года. Приезжаем в Тельманово, там переезжаем через наспех построенную переправу через быструю реку. Мост был взорван две недели назад диверсантами. Смотрю в окно, наблюдая за выдранными кусками бетона и голой арматурой на опорах моста.

В салон авто летела пыль грунтовой дороги, но окна мы не закрывали. В очередной раз стояла жуткая жара. Мы уже обливались потом, а нам предстояло провести несколько часов в бронезащите. Сказать, что после нее ощущение, будто слезает кожа – не сказать ничего.

Белая Каменка встретила нас лопухами подсолнухов. Такой контраст – вдали стоит подбитый украинский танк, почти в упор подошедший к окопам ополченцев, а вокруг эти яркие и смешные шляпы с желтыми лепестками. Одеваем броню, несемся с тогдашним командиром подразделения Викингом на его «Ниве» через дорогу, которую видят как на ладони карательные батальоны. Ополченцы предупреждают нас об опасности, что мы можем погибнуть, дорога может быть и заминирована. Пролетаем мимо раскуроченного «КаМАза». Эта машина ехала на помощь взятым в полукольцо бойцам Боцмана. Прямое попадание танкового снаряда. По коже бегут мурашки. Я вжимаюсь внутрь своего панциря, нервно дергая подбородком, на который так неудобно одет ремешок шлема.

«Нива» ревет двигателем, мы проскакиваем еще один участок пути, который также под прицелом. Викинг рассказывает, как по ним уже пытались стрелять из ДШК, но повезло, пули прошли мимо. Хотя какие там пули, снаряды.

Наконец-то достигаем спасительной низины возле линии окопов. Вылезаем, закуриваем, здороваемся. Солнце слепит, пот опять заливает глаза. Камера быстро перегревается при попытке записать что-либо. Боцман показывает бытовые условия своей роты. С сарказмом рассказывая о заплесневевших продуктах, сырости в блиндажах, отсутствии нормальных перекрытий над окопами. Показывает машину, которая по идее должна вывезти его бойцов в случае ранения – старую МТЛБ, броня которой и не броня вовсе. Так, от осколков небольших может и поможет. Бойцы спят в земле, командиры – внутри бронетягача. Ночью холодно так, что железо «обжигает» кожу ног, если случайно во сне к ней прикоснулся. Я молча снимаю все, что говорит Боцман. Потом, позже, он подойдет и попросит некоторые вещи не показывать в репортаже.

Беру интервью у ополченцев. Большинству за 30, семьи, дети, жены. Большое впечатление производит на меня Грац. Молодой парень, доброволец из России. Разговариваем просто, легко. Человек он светлый, скромный. Немногословный, но глубокий. Вдумчивый. Общаемся долго. Потом и после того, как я выключил камеру – вместе ходим по позициям. Грац рассказывает, где, что и как происходило. Как они, небольшая горстка людей, смогли остановить наступление украинцев. Как друга засыпало землей от упавшего недалеко от окопа ракеты «Града».

Дэн тоже пишет синхроны. Мужики предлагают выпить кофе, покурить. Кстати, у нас с моим напарником было негласное правило – если едем на передовую, значит, везем парням сигареты. С куревом всегда здесь беда. Даже там, где есть рядом магазины. Но тут чистое поле, а до ближайшего магазина километров десять. В общем, ребята всегда радовались, когда военкоры привозили что-нибудь нужное. Те же батарейки, кофе, чай, печенье.

Все это еще и располагало их к нам. Потому что мы все были в одной лодке. И мы также понимали, что от ополченцев зависят наши с Дэном жизни. А от того, как мы снимем их расположение – зависят их. Много случаев было, когда военкоры показывали передовые позиции, а потом их накрывали с «Градов» или «САУшек».

Я не раз замечал за собой странное спокойствие на передовой. Кажется, ну как же так, тут же может случиться все, что угодно. Это же фронт. Даже не серая зона. Передовая. Сюда едут лишь те, кто поборол страх смерти. Загнал его в самый угол своего сердца. И не выпускает оттуда, слово из тюремной камеры узника. Обычные люди почти всегда смотрят как-то иначе на тебя, если ты говоришь, что помотался по всем серым зонам и передовым ДНР. Зрачки их становятся больше, взгляд пристальнее: «А не обманывает ли этот меня?». А чего мне обманывать – все мои поездки на сайте агентства, на которое я работал. А позже – на сайте гуманитарного батальона, в котором я также был оператором.

Вечером сидим в «Легенде», кафе, в котором собирается вся журналистская братия. Гражданских и военкоров отличить не сложно. Вторые обязательно имеют какой-либо военный элемент одежды, будь то обувь, брюки, рюкзак или еще что-то из подобного «декора». Некоторые обвешаны ими, как новогодняя елка. Я же вечно в «пикселе», который мне выдали, когда я шел на службу в армии, еще в 2012 году. Тогда я и знать не знал, что однажды, уже после дембеля, достану свой застиранный, латаный-перелатаный «комок», положу его в сумку и рвану в одно из самых жарких мест планеты.

Глава 9

Утро военкора начинается не с кофе. Я проснулся тогда в 5 часов. Грохот разорвавшегося снаряда где-то в Октябрьском районе разбудил меня молниеносно. Я подскочил, слово меня окатили холодной водой. Это был не просто взрыв. Это был Очень Громкий Взрыв. Фотоаппарат стоял на подоконнике – эту привычку я выработал буквально за неделю пребывания на Донбассе. Пришел после съемки – поставь фотик у окна. Заряди на ночь аккумуляторы. Я жил в доме, до которого в прошлом году доставала украинская артиллерия. Следы попаданий во двор еще были видны невооруженным взглядом. А совсем недалеко, в каких-нибудь 100 метрах от меня, был разрушенный краеведческий музей Донецка. Но сейчас его уже восстанавливали. Поэтому я прекрасно понимал, что какие-нибудь считанные секунды могут мне позволить снять обстрел города даже со своего балкона, и как минимум – звуки обстрела. Такие видео тоже «кушал» Ньюс-Фронт.

Я схватил свой «кусок хлеба» и принялся записывать звук. Взрыв. «Ага, ну точно, прилеты. Звук характерный. А вот подключился и пулемет. Наверное, наши открыли огонь. Еще бы – другого-то нет ничего. Пулеметы, гранатометы, да автоматы. Договоренности соблюдаем, агась». Я сплюнул с балкона, но это был не просто плевок. Это был плевок в сторону «Минских». Вспомнил дебаты по телевидению и подумал, в который раз подумал: «Вас бы сюда, балаболы телебатные».

Знаете, чего добились Минскими соглашениями? Того, что закрыли информационное окно на Донбасс. Притом, окно в Россию. С «той» стороны, я уверен, его не закрывали. И какие-нибудь натасканные BBC «ищейки» вовсю капали на мозг «на-залежной»: «Россея ахрессор! Танки маскалей у Кыева! Сами сибя стреляють! Понадусэ!»

И вот стою я на балконе, и думаю – прилетит ко мне во двор, или не прилетит. Или еще того хуже – в стену или крышу. Я даже знал, куда бежать и что делать, если снаряды начнут сыпаться на мой дом. Броник и шлем всегда лежали в коридоре. Там же и документы, деньги и аптечка. На случай, если придется быстро покидать «зону комфорта». Обстрел продолжался до обеда. Я снял 10-минутный ролик об утреннем обстреле Донецка, и уже в 7 утра он был в интернете. Комментарии под своими видео я перестал читать тогда же, когда начал ставить камеру на подоконник. Смысл?

Сегодня был разгрузочный день, ехать на передовую мне было не с кем, а Преображенский и Катина уехали туда, куда утром сыпались снаряды. Меня с собой не взяли, торопились. Я немного обиделся, но чего греха таить – я не мог все время прыгать на хвост военкорам с машиной. Необходимо было делать паузы, дабы не надоесть. Начальница меня попросила снять брифинг Басурина, и я, сев на трамвайчик, отправился в знаменитое место Донецка – кафе «Легенда». Здесь собирались все военкоры, какие только были на Донбассе. А еще мне просто нравилось тут периодически обедать. Смотреть на обычную гражданскую жизнь, симпатичных девушек. Разговаривать с коллегами. Порой, таким образом, можно было абсолютно случайно побывать на какой-нибудь интересной съемке, или даже уехать на «передок». Так мы между собой называли линию фронта.

Басурин как всегда явился без опозданий, как всегда сосредоточенный и в своих фирменных солнечных очках. «Обстановка в Донецкой Народной Республике остается напряженной…», – начал он. Все уже знали эту фразу. Она не менялась в его выступлениях уже давно. Если кто-то из журналистской братии после третьего стакана «горячительного» пробовал пародировать Басурина, то он начинал именно с нее. А я сидел и смотрел со стороны, понимая, что это «тихий ужас». Второй год подряд «обстановка остается напряженной». А что такое эта самая обстановка? Это же люди. А значит, все это время они потихонечку сходят с ума. Их нервные клетки уничтожаются. Да что там, их просто уже нет, этих самых клеток. И я более чем уверен, что полковник сам ненавидел эту фразу больше всего на планете. Когда закончится война? Когда не будет этой фразы. Вот именно тогда.

Пегов сидел за столом и пил какой-то лечебный коктейль из минералки и еще чего-то. По всей видимости, вчера, после съемок на передовой, они решили немного остудить нервы. И переборщили. Мы разговорились, и он скинул мне пару номеров телефонов ополченцев, к которым можно было бы съездить. Записать интервью, или поснимать на передовой. Завтра, благодаря его помощи, мне предстояло ехать в батальон «Пятнашка», и я был счастлив.

Я шел по улице домой, скидывать брифинг в сеть, и думал. В наушниках играл Агутин, «Летний дождь». Дождя и правда не хватало здесь. Я даже мечтал о нем иногда. У меня дома, в Смоленске, дождь шел очень часто, в любое время года. Помню Новый 1999 год, и на улице как раз были «ледяные осадки». Настроение было совершенно не праздничное. Частые дожди – одна из причин, почему у моего города появилось негласное прозвище «Тленск». Ведь все сразу становится такое унылое, мрачное и депрессивное. Лужи, грязь.

А здесь не хватало его. Жара. Жара. Жара. «Обстановка остается напряженной». Даже погода, казалось, поддерживает эту самую обстановку, не давая перегретым головам остыть, и прекратить поливать друг друга всем, чем только можно. Но только не дождевой холодной водой.

Позвонил Преображенскому и договорился, что утром он за мной, как штык, должен приехать. Остаток дня я посвятил чтению Ремарка, просмотру кино и кофепитию. Вечером выходил часто на балкон покурить. После 20 часов началась канонада. Шумел аэропорт, Пески, Спартак. Я курил, слушал, как в моей сигарете горит табак и бумага, а в перерывах между затяжками доносились звуки выходов и прилетов. Лишь одна мне мысль не давала покоя: «Там сейчас кому-то очень лихо». Над городом летали беспилотники. Их хорошо было видно на темном небе Донбасса. Они двигались медленно, ярко светили огоньками, то зависали, то резко трогались с места. Тогда же я увидел впервые, как по винтокрылому работает зенитка. Снаряды пыхали красными огнями, звук доносился чуть с опозданием. Росчерки залпов рассекали ночное небо, будто ножницы ткань, которую распарывают на какое-нибудь красивое и теплое пальто.

Я схватил камеру и начал снимать. Но моего объектива и зума не хватало, получалась какая-то откровенная муть. Половину ночи потом я вертелся и думал о том, что нужно менять жилье. Куда-то повыше и менять объектив. И камеру тоже, чтобы снимала качественнее. Потом мозг пропихнул мысль о ночевке в каком-нибудь доме, который каждую ночь попадает под обстрел. Я начал про себя разговаривать с хозяевами этого дома, думать о том, как уговорить их принять меня на ночлег. С этими мыслями я провалился в сон. Кстати, на Донбассе, на войне, мне ни разу не снились сны о боях или обстрелах. Все это навалилось на меня много позже, после возвращения в свой родной «Тленск».

Глава 10

Странно это – знать, что можешь погибнуть и все равно лезть в пекло. У меня внутри порой возникал вопрос: «Вадим, какого ж хрена ты тут забыл? Зачем тебя сюда понесло? Сидел бы дома сейчас, с красивой девочкой бы встречался, целовался бы, гулял, работал». Мы, военкоры, понимаем, куда приехали и что может произойти. Для меня лично самым страшным было бы попасть в плен. Я честно признаюсь – я бы не выдержал никаких пыток и наверняка потом на каком-нибудь федеральном украинском канале, с синяком под глазом, рассказывал бы, что я русский «шпигун», бурятский танкист-космодесантник. И знаете – я никогда не врал другим ребятам, когда меня спрашивали: «Страшно?». Я говорил, как есть. «Да, страшно. Да, жутко. Да, трясет всего. Да, поеду все равно снимать».

Пасмурный был денек, когда мы с Дэном поехали записывать бойцов «Пятнашки». Позиции их на тот момент находились вплотную к Марьинке. У меня была возможность увидеть ее своими глазами. Уникальная возможность, как я считаю. Еще недавно, я смотрел репортажи Пегова именно с этого окопа, а теперь я тут побываю сам. Везение же?

Встретил нас ополченец по имени Тоха. Показывает позиции, расположенные на старой конной ферме. Здесь я впервые после отъезда из Смоленска увидел сосны. Они редкость на Донбассе. Подошел, потрогал кору дерева рукой. Вспомнил дом. Мужики рядом рыли окоп и как-то странно на меня посмотрели. Я перехватил камеру, предложил Тохе записать интервью. Тот попросил подождать и пошел переодеваться. Мы как-то и не особо понимали, где здесь фронт вообще. Ферма выглядела совершенно не похоже на оборонительный рубеж. Хотя некоторые фортификационные сооружения внушали доверия. Скажем так – побогаче, чем во многих местах, где я побывал.

Тоха был похож на православного воина. Крепко сбитый, форма по плечу, снаряжение подогнано, не было в нем вот этой «сепарской» небрежности во внешнем виде, которую часто я видел среди бойцов. Борода его была длинной, густой. Взгляд спокойный, внимательный, уставший. Говорил он рассудительно, будто специально подбирая слова.

«Так, ну что, пошли? Отведу вас туда, где еще недавно была самая жара».

И мы шли к окопу, к тому самому, где побывало эдак с десяток журналистов. Перемирие в этот день работало, и мы шли почти в полный рост, изредка пригибаясь по команде ополченца.

Окопы были вырыты под деревьями. То и дело из стен его торчали их корни. А что, скрытно. Было когда-то. Теперь-то украинские военные наверняка пристрелялись по ним. Тоха сел в окопе, лицом к противнику. И начал свой неспешный рассказ. Говорил он тихо, медленно. А я все старался не задавать глупых, банальных и повседневных вопросов. Точнее, говорить о том, о чем все его спрашивают, как можно меньше. Был Тоха донецкий парень, и защищал тут свой дом. Свою землю. И как бы ни банально для многих это звучало – это было чистой правдой. Рассказывал он и про стыд, который испытывал, когда видел, как такие же молодые парни и взрослые мужики, схватив в ужасе вещи, уезжали и бросали все. Дома. Детей. Жен. Для него это было странным. Признаться честно – и для меня. Скольким «брошенкам» мы помогли, когда я работал в гуманитарном батальоне «Ангел» – несчесть.

«В том поселке, куда стреляли укропы, местных вызвалось единицы стать на защиту своих домов и семей. Я был в недоумении. Кто-то кричал – не моя война. Ну как это не твоя, твой дом только что разбомбили?».

В этих словах была его какая-то личная боль и досада. Может быть, что не смог их остановить. Может быть, просто, разочарованность в целом в обществе и поколении. Он говорил, и смотрел куда-то в пустоту. Я чувствовал эту боль.

А еще я попросил его вспомнить какой-то смешной момент на войне. Я не всем задавал этот вопрос. Во время интервью я пытался понять, какой человек передо мной. Сможет ли он адекватно оценить этот вопрос и понять. Ведь война – это и кровь, и грязь, и огонь по своим, и прочее дерьмо. Но на войне много и другого. Например, того же юмора. А без него просто можно сойти с ума. Тоха мог ответить на этот вопрос, я чувствовал. И не прогадал.

Рассказал он мне про ситуацию в Снежном. Когда прямо на него падал украинский штурмовик. Скажете вы – ну что тут смешного-то?

Но впервые за час общения – он начинает улыбаться, рассказывая про друга Серегу, с которым они пошли с утра к местным за молоком.

«Идем за молоком. Купили, навеселе, холодненькое, пьем. И тут слышим – штурмовик заходит. Стреляет. Взрыв. Мы начинаем бежать за оружием. Потому что мы без ничего, что там – штаны натянул и пошел за молоком. Три двора всего. Хватаем ПЗРК, выстрел. А я чуть впереди был, с этим бутылем молока. Резко появляется самолет, который дымится, падает, вращается, и все на тебя. И я кричу Сереге: «Быстрее в подвал!». Бегу с молоком этим, не бросаю его (смеется). А пилот катапультировался, мы его поискали-поискали, но не нашли. Поле слишком большое было. Вот такой вот момент».

Я сижу, смотрю на него и улыбаюсь. Ловлю себя на мысли, что ситуация и правда комичная. Парни, в одних портках, с молоком и ПЗРК. Ополчение.

Никто не верил, что простые мужики смогут воевать против регулярных войск. Но все оказалось иначе. И молоко, кстати, не разлили.

Бойцы показывают мне свежепостроенное «гнездо» ВСУ. Белые мешки видно со 100 метров, я пытаюсь снять укрепление на свой слабенький объектив. Вообще, часто я понимал, что плохо подготовился к съемкам на войне. Нужен был другой фотик, а лучше камера, хороший микрофон, высокий штатив. Моя аппаратура позволяла зафиксировать день, но ночью на передовой я мог лишь записывать громкие звуки обстрелов или яркие вспышки.

Так или иначе, дрожащие кадры с передовой ехали домой в моем рюкзаке. Специальном, под фототехнику. Жаркий день на передовой под Марьинкой длился не больше пары часов. Потом ополченцы сопроводили нас к машине и мы, обменявшись с ними телефонами, уехали.

На этих позициях побывать мне больше не довелось. То ли не понравилась моя работа «Пятнашке», то ли им просто запретили вообще туда кого-либо пускать. Но все наши попытки вновь снять этот участок фронта, но уже под обстрелом, оказались безуспешны.

Полдня я провел за работой у компьютера, то и дело посещая душ с холодной водой. Состояние было неважное, сказывалась бессонница. Возле моего дома, буквально в 100 метрах, располагался отличнейший магазин. Там продавали замечательные булочки, печенье и прочие радости жизни. Я накупил себе сладостей на вечер. Остался дома и посвятил его просмотру новостей и сводок с фронтов. Думал, куда можно было бы съездить, планировал следующие съемки. Созванивался, узнавал.

Вечером приехали Ветерок и Сентябрь. Предложили провести ночь на передовой. И я не смог отказаться. Мы ехали на шестерке, купленной ребятами буквально несколько дней назад. Но она уже приобрела элементы «шахид-мобиля». Например, на фарах стояла светомаскировка, а сам автомобиль был покрашен кустарно в камуфляж. Из пулевого отверстия в лобовом стекле струйкой воздуха обдувало мое лицо. Я был доволен, что ребята сами приехали за мной, и взяли с собой. Правда Ветерок, когда узнала, что я уже был сегодня на передке, сказала следующее: «Не перегори, Вадь. Нельзя так много мотаться по окопам». А я подумал, что мне еще легко, мужики просто напросто живут в них неделями, месяцами. Сидим на передовой, жарим хлеб на костре. Помните этот вкус?

Сентябрь угощает тушенкой, я ем пару ложек и закусываю корочкой. Пачкаю броник, коротко матерюсь. Мужики смотрят на меня. Я оправдываюсь: «Вкусно очень просто». Ржут. Сентябрь достает газовую горелку и посуду.

– Что ты делать собрался?

– Кофе.

– Ух ты, кофе, на передовой. Дай-ка я это сниму.

Я вытираю руки, достаю камеру из рюкзака. Обычно она всегда под рукой, на шее или рядом, а тут, пока я ужинал, нарушил правило. Беру свою кормилицу, Сентябрь ставит миску на огонь, наливает воду. Шутит.

– Главное, чтобы горелка была пророссийская, сепаратистская. А иначе газа не будет. Кофе будет не тот.

Вот такой вот он, юмор на передовой. Ночной кофе. Хлеб с костра. Броник, который греет вместо свитера, который я оставил дома. Через несколько часов Сентябрь отдаст мне свою флисовую горку. А уснуть у меня так и не получится. Украинцы полночи обстреливали Петровский район, мы сидели и слушали обстрел. Периодически они обстреливали террикон у шахты «Трудовские», наши огрызались в ответ. Утром я сделаю фотографию, на которой Сентябрь, его лучший друг Гном, и сослуживец моего отца. Гном погибнет зимой 2016 года. Сентябрь уйдет из ополчения, потом вернется и замкнется в себе после смерти друга. Про сослуживца отца я ничего так и не узнал.

Но тогда, ночью, мы были на передовой все вместе и ели жаренный хлеб. И это был один из лучших моментов для каждого из нас. Я уверен в этом.

Глава 11

Каждый из нас, кто поехал на войну военкором, в душе себя чувствовал как минимум Хемингуэем. Не меньше и не больше. Его часто цитировали тут, вспоминали книги, обсуждали их активно в кафе, где собиралась «СМИ-тусовка», и на фронте. Где, казалось бы, совсем не до книг. «На Западном фронте без перемен» – отвечал я периодически матери, когда она спрашивала меня об обстановке. Я не мог ничего от нее скрыть. Любой мой шаг был уже почти сразу на Ютубе, и скрывать, где я находился, было глупо и бессмысленно. О маме и Родине я старался думать поменьше. Потому что, так или иначе, мы скучаем по своим краям, по своим родным, несмотря на то, что Донецк и работа военкора были для меня чем-то нереальным. Я даже периодически на фронте, сидя в каком-нибудь окопе под обстрелом, закрывал глаза, и пытался ущипнуть себя побольнее. Не верилось, что я здесь в самом деле.

Так вот, вернемся к Ремарку. Я перечитал «На западном фронте без перемен» раза два. Я искал ответы в этой книге. Она и сейчас стоит у меня на полке в шкафу на самом видном месте. Одна единственная среди шевронов уже несуществующих подразделений, просроченных аккредитаций, нашивок и прочих трофеев, привезенных мной из ДНР. Какие ответы я искал? Наверное, как быть с самим собой после пережитого. После увиденного. Как начать жить дальше и не задумываться о произошедшем. «Все возвращаются с войны другими». И это действительно так. В отпуске я себя чувствовал лишним в своем же городе. И это было не раз. Вроде те же улицы, те же люди. А все равно все иначе.

Но отпуск был впереди. А пока что мне предстояло ехать в аэропорт. Во второй раз в своей жизни. Я сам напросился туда. Хотел снять крутой материал, подробно и хорошенечко его рассмотреть. Прошлый раз, когда мы ездили туда с Пеговым, адреналин сильно помешал мне сделать это. Ехать мне туда предстояло с военкорами из «Востока», группой «Самум», что значит в переводе – «Северный ветер». Это название им придумал Танай, главный среди них. Мусульманин из Крыма, который приехал такой же полный идей о Новороссии и защите мирного населения. Макс, Миша – двое его друзей. Миха и Танай начинали свой боевой путь еще в Крыму. Миша, бывший страйкболист, особо не распространялся о своей жизни. Был оператором в этой команде. Молчаливый, угрюмый. Уже позже из соцсетей я узнаю, что дома его ждала семья. Макс был из Воронежа. Своеобразный парень, но дико начитанный, интеллигентный, со своей точкой зрения по любому вопросу. Очень правильный. Временами меня даже напрягала его правильность. Но при всем при этом, немного рассеянный. Что заставляло улыбаться при виде его.

Представьте себе мое утро.

Я проснулся в 5 утра. Залез в душ, простояв минут 15 под прохладной водой. Помните это странное чувство, когда кожа головы будто растягивается, когда ты поливаешь ее после утреннего пробуждения? Потом я оделся, заварил себе кофе. Кстати, кофе я пил разный, не самый лучший. Но однажды совершенно случайно, гуляя по центру, набрел на кофейную лавку, где впоследствии все время брал черный молотый с лесным орехом. Что может быть лучше кофе и пары сигарет с утра для военкора? Разве только такое же утро, только когда ты просыпаешься с красивой девушкой рядом. Ее длинные волосы небрежно лежат на подушке, она такая смешная, совсем беззащитная. Маленькие пятки торчат из-под одеяла. Она что-то видит во сне, и чуть-чуть морщит лоб. Ты гладишь ее по щеке. Утром она этого не вспомнит, хотя это и был самый теплый момент между вами, на самом-то деле.

Но этим утром я проснулся один. И кофе с сигаретой пытались бороться с волнением перед съемкой. Мы всегда волнуемся, нам всегда страшновато. Тем более, если это аэропорт. Даже тогда, летом 2015-го, это было очень горячее место. Открытая местность, таящая кучу опасностей, готовая взорваться и разорвать тебя в клочья в любой момент.

Броник, рюкзак с фотиком и всякими мелочами, лежали собранные в коридоре. Попивая мелкими глотками «напиток богов», я размышлял над тем, брать мне с собой штатив, или он будет только мешать. Все-таки я не знал, что меня ждет там, а бегать с лишним весом не хотелось. Сказать, что штатив сильно тяжелый нельзя, но он не очень удобно болтался за спиной на рюкзаке, да и интернет не требовал каких-то особенно художественных съемок. В основном все делалось «с рук». Я так и вообще придумал стедикам – просто натягиваешь ремень фотика на шее, чтобы картинка не дрожала, и была стабилизация при ходьбе. Так она получалась плавнее. Хотя выглядело это весьма экзотично со стороны. «Голь на выдумку хитра?»

Еще как. Макс позвонил мне и сказал, что они близко. Затушив сигарету в железной банке с водой, я ловко взял свои вещи в одну руку. Замок у квартиры периодически глючил, приходилось ковырять его, а еще у дверной ручки была подсветка, и она тоже включалась всегда как-то странно. И не вовремя. На лестничной клетке пахло каким-то варевом. Мне всегда было интересно зайти к соседям снизу, просто для того, чтобы посмотреть, что такое отвратительное они там готовят, по-моему, 24 часа в сутки. А еще у них жила маленькая такая собачка, на мой взгляд, совсем безмозглая. Каждый раз она на меня лаяла, когда я шел мимо. Лаяла ночью, утром, в обед. Постоянно. Дура, короче. Больше даже бесило не то, что она лает. А что она это делает именно тогда, когда на душе и так все очень печально.

Спускаясь по лестнице, я почему-то подумал о других жителях ДНР, к которым мы часто наведываемся после обстрелов. Порой в такие моменты я ненавидел свою работу. Ты приезжаешь, у человека снесло полдома, пробило крышу, разворотило машину. Все посечено осколками. Сам он чудом остался жив. Его семья в шоке, дети уже не плачут, они просто молчат. Ты заходишь к ним, смотришь, спрашиваешь, снимаешь. Хорошо, если ты приехал в течение первого часа после обстрела, или рано утром, сразу после горячей ночи. Когда у человека еще не побывала толпа журналистов. Но вот если ты припоздал, скорее всего – люди не захотят с тобой разговаривать. Не позволят снимать. Могут и обматерить. И знаете, их можно понять. На тот момент толпа военкоров и журналистов всех мастей снимала войну, кричала о правде, об обстрелах. Но что этим людям с этого? Прекратились они, обстрелы эти? Нет. Война закончилась? Нет.

Вот и стоит перед тобой хозяин разрушенного дома, и шлет тебя далеко-далеко, чтобы «глаза мои вас тут нахер не видели». Я сворачиваюсь и уезжаю. Редакторы потом будут ругаться, спрашивать, почему нет коммента? А как им объяснить, что я не могу лезть с расспросами внаглую? Может, я слабый журналист, в таком случае?

Ноги преодолели последнюю ступень, дверь привычно запищала, я вышел во двор и положил на скамейку броник, шлем и рюкзак. Воды с собой взял два литра, день обещал быть жарким.

Кстати, там же, в Донецке, я увидел лайфхак от местных – они клали лед в воду, чтобы та оставалась холодной подольше. Так сразу и не догадаешься, что можно вот так вот просто продлить минусовую температуру бутылки. «Самум» подъехали на жигулях 14 модели, имевшей на корпусе несколько осколочных пробитий. Парни были веселые, по-боевому настроенные, много шутили и жестикулировали. Так бывает часто, когда человек едет куда-то вопреки инстинкту самосохранения. «Боевой азарт» – когда тебе кажется, что сам черт тебе не страшен, и погибнет кто угодно, но не ты.

Мы стояли у блокпоста, который был последним по дороге на аэропорт. Последним в черте города, который все еще был именно городом, а не грудой обломков, в которых остаются узнаваемыми силуэты домов. Мрачный ополченец вышел на улицу, рассказывал о том, что буквально пару дней назад их блокпост накрыли «зажигалками», и два его знакомых сгорели заживо. Я не стал доставать камеру. Во-первых – просто не успел. Во-вторых – я вспомнил мысли на лестнице. И подумал, что тыкать в лицо камерой человеку, который на днях пережил гибель своих товарищей, лучше пока не стоит. Может быть, немного позже, какой-нибудь бродяга-военкор запишет у него эту мрачную историю, а «укропы» будут потом в комментариях изгаляться над ним, и его друзьями. Что-нибудь в стиле: «Вата угорела».

К позиции подъехал УАЗ. Весь его корпус просвечивал на солнце. Причиной тому были осколочные попадания. В общем, очередной «шахид-мобиль» ополчения. Загрузившись в него, мы рванули в аэропорт. Машину болтало, я видел огромное количество мелких осколков на дороге, она была усеяна ими, будто кто-то специально ходил и разбрасывал их тут. А потом, после полного цикла времен года, эти осколки прорастут в какие-то совершенно невероятные стальные деревья. И это будет еще то зрелище.

Мы ехали по открытой местности. Мы понимали – прямо сейчас нас видно как на ладони. За нами следят. Пристально, возможно просто в бинокль, а может быть и в прицел. И знаете, в такие моменты кажется, будто смерть сидит рядом. У тебя бегут по коже мурашки, в машине все сосредоточенно смотрят по сторонам, «Самум» держатся за рукояти своих автоматов, водитель старается выжать из «буханки» максимум скорости, пальцы его от напряжения побелели. Мотор ревет, как дикий зверь во время броска на жертву. Из-под моего шлема пот заливает лоб, брови, нос, стекает по губам. Я облизываю их. Вот он – вкус напряжения. Ожидания.

УАЗик ныряет в какую-то нереальную яму, подпрыгивая на выходе из нее, мы теряем скорость, и я думаю о том, что вот сейчас, как раз, можно было нас расстрелять, как мишень в тире. Далее мы мчимся мимо терминалов. То тут, то там я вижу неразорвавшиеся мины, «Грады», танковые снаряды. Они лежат прямо на горячем асфальте. Терминалы выглядят страшно. Кажется, что там нет никого живого. Да и вообще – как в этом аду можно было выжить? Не представляю. Кажется, будто в дырках не только здания. Кажется, будто даже сам воздух, ты сам выглядишь как эти здания.

Машина, наконец-то, довозит нас до «безопасной» зоны, позиции, где мы проведем сутки. Двухэтажное здание, расположенное у самой взлетной полосы. Отсюда 2 километра до ВСУ, они расположены в зеленке напротив. Нас на позиции 15 человек, их там – несколько тысяч. И эта мысль тоже не давала мне покоя весь день и всю ночь. Как же так?..

Встречают нас спокойно. Ополченцы – мужики все за 35–40 лет, кто-то спит, кто-то ест, кто-то дежурит. Все как везде. Здание без окон, бывшая контора, напополам с техническими ангарами, в которых стояли машины для уборки взлетной полосы. Одна из них, с развороченной крышей от попадания танкового снаряда – и сейчас стоит там.

На фоне взрослых мужиков выделяются два бойца – один из них, как выяснится, сын командира этой позиции. Парень, которому только-только исполнилось 18. Я сидел, курил, смотрел на него. А он собирал какую-то бомбочку, так, от нечего делать. Но его юное совсем лицо не давало покоя моему мозгу, который отказывался верить, что вчерашний школьник, совсем молодой – теперь взрослый мужик, с оружием, в грязи и под обстрелом.

Второй боец – Кореец, такой вот позывной. Ему 21, азартный донецкий парниша. На корейца не похож совсем. Спрашивать про позывной стесняюсь. Идем с ним и ребятами с «Самума» смотреть окрестности аэропорта. Я оставляю рюкзак в здании, беру с собой только флягу, цепляя попутно аптечку и фотик. Вот и все, что по факту необходимо такому как я. На улице +35 в тени, Кореец рассказывает про гостиницу «Полет».

«А вот сюда недавно снаряд танковый прилетел! Вон, видишь? Вот туда! Дыра огромная, а еще этаж сложился, но это давно было. Пойдем дальше, внутрь зайдем. Там вообще офигеешь, когда увидишь».

Кореец бывший шахтер, в армии не служил. Я все думал, откуда такое спокойствие, рассудительность. Но когда он ответил на мой вопрос о его профессии, все стало на свои места. Говорит, что самое сложное для него на войне – это тишина, потому что после нее стоит ждать большой беды. Крупных обстрелов. «Это мой дом. Кому я нужен за границей? Что я там забыл? Поэтому я здесь».

Вот так. Просто и понятно. Без лишнего пафоса и бравады. В 21 год парень на фронте, на одном из самых опасных участков.

Смотрю на здание, стены в три кирпича сложены как картонные. Чувство защищенности за кирпичной кладкой пропало чуть позже, но в тот же день, в аэропорту. Пропало навсегда, кстати говоря.

Мы бродим по развороченным коридорам гостиницы. Находим то тут, то там тубусы гранатометов, россыпи гильз. Стены зияют дырами, порой нет пола или марша лестницы. Кажется, будто ты бродишь по огромному пассажирскому кораблю, которому досталось просто за то, что он случайно, по ошибке капитана, зашел в район боевых действий. На первом этаже, уже на выходе, я пишу стендап, в котором обращаюсь к представителям ОБСЕ, с предложением поменять их комфортабельную гостиницу в центре города на эту. Наверное, это слишком жестко. Но то, что сотрудников данной организации не любят нигде на Донбассе – факт.

На земле неразорвавшиеся ВОГи. Кстати – самая подлая граната. Разлет осколков небольшой, но благодаря «гению советского мышления» они приобретают такую форму, что вынуть их из раны очень сложно. Цепляются за все, ткань, сосуды. А если не разорвался, то разорвется при первом прикосновении.

Жара. Мокрые потные ладони, мокрое лицо, мокрое все. Шагаем к Иверскому монастырю. Сейчас тишина. День. Все сидят, ждут. Вечера и ночи. Когда одни откроют огонь по жилому кварталу, а другие начнут подавлять. Как можно быстрее. Потому что иначе погибнет еще один ребенок, еще один старик, еще одна мама или отец.

Или все сразу.

Группа боевого охранения меряет шагами изрешеченное асфальтовое покрытие. Показывают мне, как определить, откуда прилетел тот или иной «подарочек».

«Смотри, Фидель! Вот, видишь – вот так он вошел, осколки туда пошли. А вот здесь входное. Тут земля под углом. Смотрим, ага – воооот оттуда. Из-за взлетки».

Тревожно. Мы идем по открытой местности, и меня пугает это.

Я снимаю разговоры ополченцев, а у самого руки ходуном. Потому что прошлый раз, когда мы сюда ехали на БТРе, нас обстреляли 82 минами. Именно эту дорогу.

Кладбище возле монастыря разнесено в хлам. Место жуткое. Я смотрю, снимаю, смотрю, снимаю. В этот момент я даже не знаю, что мне нужно больше – запечатлеть в памяти, или на флеш-карте.

Церковь – решето. Каким-то чудом сохранился купол, один. Другой на земле. В арочных старинных окнах – бойницы. Мешки с песком, арматура. Когда-то оборонялись то ли правосеки, то ли ВСУ. Внутри – фрески, иконы. Лики, изрешеченные пулями, осколками. Свет солнца пробивается сквозь дыры в сводах, и видно, как в этих полосках светлого клубится пыль, поднятая нашими ботинками.

Ставим свечку, найденную здесь же. Много ребят из ополчения полегло здесь, освобождая святыни, так не к месту оказавшиеся на линии фронта.

Заходим в здание монастыря. Здесь бойцы «Востока» держали оборону. Против 300 человек, 8 БМП и 9 танков. И 30 наших. Тридцать. И они смогли их остановить. В кельях – кровати, матрасы, старый заплесневелый хлеб, пачки макарон. Ящики из-под боеприпасов. Спальники. Личные вещи. Нахожу фотографии. Смотрю на парней, ставлю в угол, на тумбочку. Дыры в стенах. Кажется, дыры теперь и в нас.

Везде россыпи гильз. Отработанные тубусы противотанковых. Молча выходим из здания и идем обратно к трехэтажке.

Остаток вечера смотрим телевизор. Разговариваем, травим анекдоты, кушаем. Ждем. Ближе к вечеру бойцы рассредоточиваются по позициям. Дневная смена уходит спать. В 04:45 вырубает и меня.

Сутки в бронике и шлеме дают о себе знать.

В 5:00 прилетает. Я вскакиваю, и вижу, что бойцы, которые сидели рядом, убегают, кричат мне, чтобы я делал то же самое. Хватаю камеру, и ходу.

Сидим в коридоре. Это стреляют по нам танки. Есть одно гнусное свойство у танка – сначала прилетает снаряд, потом слышишь звук выстрела. Вот и сейчас так произошло. Следующий снаряд падает совсем недалеко от входа в помещение, и осколки летят в то место, где я только что спал. Я слышу, как они пробивают все, что находят на своем пути. Железный звон. Тук-тук-тук. Дзынь-дзынь.

Я хватаю воздух как рыба. Меня трясет. Меня сильно трясет. Я стесняюсь этого. Решаюсь поднять взгляд и посмотреть на тех, кто рядом. Но они тоже напуганы. Потому что это танк. Потому что только что мы могли погибнуть. Вот так просто. Банально.

«Сегодня, в 5 утра, два бойца ополчения и российский журналист погибли в результате танкового обстрела в районе аэропорта. По информации от командования ДНР – от взрыва танкового снаряда, и последующего поражения жизненно-важных органов осколками».

Сижу, думаю. А если он сейчас выстрелит вот в эту самую стену, за которой укрываюсь я? Что тогда? Куда мне убегать? Да и не успею ведь. Лишь бы сразу. Лишь бы раз – и все.

К танку присоединяется 152-й калибр. Эта зараза залетает во двор двухэтажки, щедро осыпает стены осколками. Грохот. Маты. Запах вонючих носок, помойки, пороха, кирпичной пыли. Сидим, закуриваем. Привыкаем. Слушаем.

Свистит, свистит, свистит – разрыв. Разрыв – бабах – ага, вот и танк.

Они били по нам три часа. Странно было – разрывы, крики, беготня, а кто-то из ополченцев спит, не обращая внимания на суету и обстановку. Привыкли. А я сижу, и в секунды между – слушаю, как при вдохе сигареты хрустит сгорающий табак. Кто бы знал, что значат для меня эти сигареты.

В 8.15 нас запихивают в «ситечко», на котором мы со скоростью ветра уезжаем с позиций.

Возвращаемся в город, садимся в машину, оставленную на блокпосте. Макс и не закрывал ее, а вот ключи, похоже, от замка зажигания, пролюбил в двухэтажке. Вместе с «УАЗиком» он вернется обратно, и через час мы уже будем ехать к моему дому. Этот час ожидание трое из нас будут спать, как подкошенные. Дома я опять залезу в ванну, и пролежу там пару часов, приходя в себя. Переосмысливая увиденное, думая о том, что могло произойти со мной этой ночью. Материал, снятый там, лично для меня будет одним из самых крутых репортажей в жизни. Ровно как и одним из самых опасных. Обстрел позиций «Востока» продолжался практически без перерывов двое суток.

Глава 12

Эта маленькая влюбленность могла произойти только здесь. Я увидел Ее в кафе, в которое мы с Филиппом Преображенским заезжали частенько позавтракать или пообедать. Называется это место «Бекон». На проспекте Мира, оно находилось на равном расстоянии от моего дома и дома Дэна. Утром зачастую мы перед съемкой встречались именно там. Я брал себе кофе и какой-нибудь бутерброд, читал сводки ночных обстрелов, чтобы наметить нам планы на день. Дэн обычно опаздывал, хотя меня это не обижало. Я любил утреннее одиночество в еще просыпающемся Донецке. Прохладный ветерок, редкие машины…

Она была удивительной красоты. Короткое черное каре, худые руки, длинные стройные ноги, осиная талия, большие карие глаза. Легкая непринужденная улыбка. И что-то в ней было особенное, какая-то иная, другая красота. В общем, влюбился я. Каждый раз, когда приходил в «Бекон», искал ее глазами. Через какое-то время, обратил внимание, что и она отвечает взглядом на взгляд. Ну, вы знаете это чувство, когда ты понимаешь, что человек расположен к тебе. Уже позже я поймал себя на той мысли, что она напоминает мне мою бывшую девушку, мне нравился такой типаж.

Звали ее Светлана, я тянулся к ней. Прошла пара недель неловких взглядов, случайных прикосновений, перекидываний фразочками. Я решился взять у нее телефон. Что там говорить – я профан в любовных делах. Номер ее мобильника я получил на салфетке, на которой 5 минутами ранее написал “можно твой телефон?”. Это была маленькая победа. Счастливый и довольный, я отправился в тот день в Тельманово, которое обстреляли «Градами». Информация была серьезной, ведь «Грады» во время перемирия – это мощный информационный повод. Ехали мы долго, Дэн разрешил мне порулить его «копейкой». Всю дорогу я думал о ней, о ее светлой улыбке и женственных кистях рук, об острых ключицах.

Тельманово встретило нас разрушенной церковью у дороги. Купол лишился наружной части, здание было обгоревшим. Мы заехали в местную больницу, чтобы взять комментарий у врачей по поводу погибшей от «Града». Но эта информация оказалась «уткой». Умершая ночью женщина была старушкой 90 лет. И скончалась она от старости. А пострадавших от рук ВСУ к ним не поступало. Проклиная «сводки» из интернета, мы отправились искать адреса обстрелянных домов. Заехали в комендатуру, в которой нам рассказали, что «Грады» падали в хаотичном порядке. Зацепили совсем легко пару домов и какую-то станцию техобслуживания сельхозтехники. Дэн проматерился, говоря о том, что нужно было оставаться в Донецке и ехать снимать те адреса, которые пострадали в городе. А мне хотелось другой материал, из глубины территории, с фронта. Так или иначе, мы засняли и воронки, и разрушения, и даже записали несколько неплохих комментариев, довольно эмоциональных, в адрес украинской армии и их президента. «Ньюс-Фронт» с удовольствием принял бы эту информацию. Как раз в это же время шли бои в районе села Белокаменка, журналистов туда не пускали ни в какую. Федералы какие-то просочились, но уже много позже. Через день или два после боев. Нас, обычных военкоров, застопорили. Мы рванули обратно в Донецк. По пути назад записав по телефону «срочное прямое включение» о боях под Тельманово. Я был против этого, заверял редакцию, что полной картины что там и как у нас нет, но они требовали. Кстати, потом, именно из-за этого сообщения, на украинском сайте «Миротворец» мне будут предъявлены обвинения в «манипулировании общественно-значимыми фактами». А заголовок моего сообщения редакторы напишут следующий: «ВСУ перешли в наступлении под Тельманово». В общем, порой, у нас, военкоров, с редакцией был полный неконнект.

Мы проезжали мимо чьих-то могил в чистом поле. И кстати, знаете, что действительно сильно действует на твою психику? Понимание того, что в нескольких метрах от тебя стройные ряды свежих могил, свежих, понимаете? Деревянные кресты, фотографии мужиков, большинству которых нет и 40 лет.

Почему-то мне в голову пришла мысль, что все мы внутри состоит из маленьких таких, знаете, кладбищ. В них хороним несбывшееся мечты, друзей, которые погибли или предали, своих бывших, которые ушли от нас. На надгробной плите написаны даты, иногда имена. Иногда какие-то события. Может быть, наше прошлое и есть то самое кладбище? Ведь не зря говорят: «Похорони свое прошлое. Мысли».

Я попросился пересесть за руль. Мы проезжали похоронную процессию. По центральной дороге Тельманово шла толпа родственников умершей. Впереди несли гроб. Той самой женщины, которая умерла от старости.

Я ехал за рулем, а у Дэна играла какая-то не самая грустная музыка. И он был внешне абсолютно безразличен и спокоен. И тогда я подумал, что это все только для меня в новинку, он-то уже давно привык. Но как он привык? Как можно привыкнуть к смерти? Неужели и я привыкну к этому всему?

Недалеко от дороги горели поля. Местные, у которых мы остановились, чтобы купить арбуз, сказали, что те начали гореть после обстрела. Гектары земли были охвачены пламенем, и что-то вселенское было в этом. Будто сама Земля решила сбросить с себя весь этот ужас, что происходил здесь.

Вернулись домой мы уже ближе к вечеру. На тот момент мы слушали песни на флешке Дэна уже по второму кругу. Дома, сняв с себя военкора, переодевшись в «гражданского Вадима», я пошел прогуливаться по Донецку. Хотелось побыть одному со своими мыслями, увидеть коллег в «Легенде». Катя Катина, узнав, что я иду туда, попросила снять пресс-конференцию Басурина. Все было как всегда, но я поймал себя на мысли, что пока кто-то называет сухие цифры, эти самые цифры несут умерших на руках до могилы, тянут на себе раненых товарищей, терпят обстрелы. С тех пор я дал себе зарок, что буду более внимателен к судьбам простых людей. Нужно больше синхронов, больше криков о помощи, больше правды. Больше мнений о войне именно от гражданских людей.

Следующим утром мы встречались со Светланой. Она пришла в белой облегающей майке на тонких лямках, пуш-ап подчеркивал ее троечку, обтягивающие джинсовые шорты, белые носочки, кеды. Стройные ноги, спортивные икры, тонкие запястья, черные волосы, огромные карие глаза, острые ключицы. Черт побери, она была очень красива. Она чуть опоздала, но девушки опаздывают всегда. Я же так волновался, что пришел, наверное, минут за 40 до встречи. Она шла ко мне какой-то легкой походкой, улыбалась, отводила глаза. «Чего ты так на меня смотришь?», – спросила, достала тонкую сигарету и закурила. Я сижу, отвечаю что-то несуразное, предлагаю пройтись и попить кофе. Мы идем минут 5 от силы, кофейня встречает нас сонными официантами. Она пьет сок, ничего не ест, говорит о диете. Я же голодный, но тоже не беру себе ничего кроме любимого напитка. Странно, мы помним вкус кофе только вчерашнего. Вкус кофе, который ты пил год назад ты уже и не вспомнишь. Скажешь: «Ну такой, ну кофе, короче говоря». А хотелось бы больше рассказать, какой он был.

Света оказалась «проукраински» настроенной девушкой. Сравнила нашего президента с Гитлером, попыталась неловко наехать на бойцов ополчения, сделала вид, что совершенно не понимает, что я делаю здесь и зачем снимаю. Я же не совсем понимал, зачем она вообще живет в Донецке и пошла пить со мной кофе. Я так понравился ей внешне? Она же видела, что я в форме частенько, влетал с аккредитацией на шее в кафе. Давно было понятно, кто я есть. Но она согласилась. В общем, поговорили мы как-то неловко. У меня был шок. Я надеялся, что эта красивая украинка – сепар, и у нас будет такая крутая ополченская пара. Бравый военкор – и красивая сепарка. Загляденье. Надумал себе, дурачок.

Мы какое-то время еще после этой встречи вяло общались. Но все уже было решено у меня в голове. Как сказала одна моя знакомая: «Это первая пара на моей памяти, которая не состоялась по политическим и идеологическим убеждениям». Потом мне звонил мужик Светланы, предлагал встретиться, поговорить. Когда выяснилось, что он ополченец (!!!) и хочет взять ее в жены, я посоветовал ему трижды подумать. А еще сказал о том, что не знал о его существовании и встречаться с ним не хотел. Ровно как и не понимал, как встречается с ней он. Но разговор закончился на какой-то умиротворенной ноте, и это даже было удивительно.

Вот так я влюбился в украинку. Один раз. Потом как-то не везло.

Глава 13

Странное это чувство, когда бежишь домой, в голове какая-то умная мысль, или даже целая строчка, или нет – даже несколько строчек, и тебе их надо записать. И ты бежишь на радостях, что вот – сейчас как напишу, напишу! Забегаешь в подъезд, бежишь по ступенькам, запыхавшись, броник и шлем в одной руке, рюкзак в другой, все это неудобно, бьет по икрам. К пятому этажу у тебя уже язык на плече, ты плюешься, думаешь, что пора бы уже бросать курить. Судорожно копаешься, ища ключи. Находишь не сразу, думаешь даже, что потерял где-нибудь на передке, наконец, открываешь дверь. Влетаешь, бросая все на пол. Бежишь к компьютеру, на ходу скидывая вещи, снимая штаны и футболку. Открываешь ноутбук, включаешь, он старый и долго запускается. Потом долго подсоединяется интернет, антивирус загружается и тормозит все процессы. Вместе с ним, кажется, тормозишь и ты. И вот он – документ, в который ты сейчас напишешь, как минимум, по твоим меркам, что-то гениальное! Но вдруг – ты понимаешь, что мысль-то ушла… «Подождите, эй, ты где? Я же столько времени думал о тебе! Где ты? Ну-ка, найдись» – но она не находится. И сидишь ты минут 10 перед экраном, судорожно пытаясь что-то написать. Но вот это все – ну совершенно не то, что ты хотел. Вот совершенно. И расстроенный, пойдешь и приготовишь себе ужин. Сваришь какой-то картошки с сосисками, польешь все это майонезом, быстро умнешь, и чтобы продлить чувство насыщенности, зальешь это все сверху большой кружкой кофе. С таким же большим количеством всяких там печений, конфет. Потом пойдет в ход всякие «доедалочки», орешки, бутербродики.

Потом ты скидываешь материал, отснятый тобой, работодателю. Потом ты решаешь проблемы, потому что монтажеры не так что-то склеили в видео, а еще чего хуже – не так подписали позывной или фамилию. «Послышалось нам так». У меня был случай, когда ополченца с позывным Али (в честь того самого боксера), подписали мои дорогие коллеги вот так – Олень. И я просыпаюсь рано утром, захожу на сайт, и там заголовок – «Ополченец Олень о Родине» и блаблабла. Мне кажется, эти люди, которые так его подписали и залили в интернет, даже не понимали, какие у меня могли бы быть после проблемы здесь, в Донецке, с этим самым Али. Да еще и с его подразделением. Я ругался с ними, наверное, целый день. «Ну не уверены – перезвоните, уточните!!!», – орал я. Но так было не раз.

В тот день мы поехали под Горловку. Наши, после очередной встречи контактной группы в Минске, отводили тяжелое вооружение от линии фронта. Танки, БМП. И мы должны были снять репортаж о том, как это все происходит, задокументировать, так сказать. Колонна журналистских машин мчалась по пустой трассе Донецк – Горловка километров 130–140 в час. Но не мы. Мы ехали 80–90 на шахид-копье Дэнчика, и все время волновались, что можем просто потерять наших коллег из виду, и в итоге – опоздать. Но у журналистов редко что-то происходит вовремя. Наверное, только ночное доедание припасов из холодильника. Вот единственное, на что военкоры не опаздывают. При этом не важно, где он находится в этот момент – дома или у друзей.

Мы запрыгнули на боевые машины. Ревя движками, коробочки, поднимая морду, трогались. Свист и лязг гусениц, я дрожащими руками снимаю колонну. Фотографирую Катю Катину, которая мчится на БМП-2 позади меня. И это непередаваемое чувство восторга и мощи держит меня, как какой-нибудь хищник свою жертву. Колонна едет не быстро, но ревет, ревет движками. От двигателя отдает жаром, каким-то таким жаром, что в крови просыпается генетическая память о подвигах своих предков, о полях сражений, о битвах, где мы всегда побеждали, кто бы ни был перед нами. Мурашками покрывается тело, меня покачивает от каждого движения коробочки. Люди смотрят на нас, а мы все чувствуем себя героями. Настоящими героями, потому что «посмотрите, это мы ваша стена, это мы ваша опора и защита. Это мы здесь. И нас никто и ни что не сломит». И в голове почему-то в этот момент просыпается марш из одного нашего фильма. Я еду, меня охватывает чувство гордости за каждого из тех, кто здесь и сейчас. Кто рядом, на коробке, с камерой или автоматом. Потому что мы все знаем, что по нам могут ударить из артиллерии в любой момент и сжечь. Но мы едем. Мы отводим технику.

Глава 14

Порой очень четко вспоминаю один день из своего детства. Мы с моим школьным другом Денисом Рябовым сидим у него дома после уроков. У него компьютер, у меня – нет. Я часто ходил к нему поиграть в какие-нибудь стрелялки. Тогда это была игра про вьетнамскую войну: там можно было летать на вертолете, “мочить Чарли” и так далее. Все это от первого лица под саундтреки 60-70-х. Денис был моим первым в жизни настоящим другом. В 98-м наша семья переехала из Наро-Фоминска в Смоленск, поближе к бабушкам и дедушкам. Мне предстояло идти в новую школу, в новый коллектив. И я помню, как мама привела меня 1 сентября на линейку и за руку подвела к Денису, попросив его присматривать за мной. На что тот ответил что-то в стиле: «Не волнуйтесь, с вашим Вадимом все будет отлично!». Денис был классным другом, мы много времени проводили вместе, гуляли, болтали обо всем. У него была непростая ситуация в семье: растила его одна мать, отец был дальнобойщиком, много пил, рассказывал ему страшные истории из своей жизни. Которые потом и я слышал из уст Дениса. Как это часто бывает, а точнее – всегда, ребенок переносил разрыв семьи очень тяжело. С виду – рубаха-парень, но лишь в личных разговорах он делился со мной тем, чем не мог поделиться ни с кем другим. И помню я его комнату, как мы сидим – я за компьютером, он за телевизором. Я стреляю в кого-то, он смотрит «Бригаду». Это был очень популярный сериал тогда, Денис даже сделал стрижку как у героя фильма Саши Белого. Мы даже забивали так же, как и в фильме, друг другу стрелки, мечтали о «мерсах», «мутках» и прочей фигне. А что мы видели такого тогда? Детство почему-то не вспоминается солнечными денечками и какой-то беспечностью. Нет, в моем случае это не так. И в его, я уверен, было точно так же. Серый день, мы сидим у него дома, и тут он почему-то встает, подходит к окну. Долго смотрит на невзрачную действительность, поворачивается ко мне. Я стреляю с пулемета М-60, богато поливая противника электронным свинцом.

– Знаешь, Вадим, сейчас бы взять и поехать на войну.

– В смысле, Дэн?

– В прямом. Взял и поехал сейчас на войну. Все лучше, чем сидеть тут и наблюдать за тем, как ругаются твои родители, пытаясь поделить тебя. Так это надоело. Серость эта. А там… Наверное, там можно и нужно быть настоящим мужиком. А я хочу им быть.

– Дэн, мы же дети. Какая война. Не факт еще, что с нашим здоровьем нас даже в армию возьмут.

Мы как-то тогда скупо расстались, я ушел домой с осадком на душе. На следующий день был урок труда. И были в нашем классе пара ребят, один был крутой, а второй был его «ручным псом». Как-то иначе нельзя было это назвать. Всем было видно, что тот шестерит у более сильного. И на том уроке труда мы с этим человеком начали словесную перепалку. И я прямо ему сказал тогда, кто он и что. И я даже помню, как его «руководитель», Стас, сказал ему: «Фас».

Он бил меня по лицу, а когда я упал на пол, он бил меня ногой. Потом перестал, и в классе повисла тишина. И страшно было не то, что я был бит, а то, что мой друг, лучший друг, Денис – сидел и смотрел на то, как бьют меня. И я не мог ему этого простить. После этого общение наше испортилось. Через пару лет я перевелся в другую школу. Иногда мы пересекались с Денисом, виделись на улице, даже перезванивались. Жизнь развела нас в разные стороны. В 2017 году я был на похоронах Дениса. В 26 лет он погиб в автомобильной аварии. Трактор, который он вел, перевернулся, и Денис не смог выбраться из-под покореженной машины. Я помню, как я стоял у его могилы, смотрел на его мать, на моих бывших одноклассников, среди которых был и тот самый Стас, сказавший «Фас». Страшно было слышать сдавленный крик его мамы, Денис был всей ее жизнью. Я тогда уже приехал с Донбасса как полгода, и мне думалось в тот момент: как же так вышло, что тот самый Денис, который был моим другом, мечтал попасть на войну, сделать поступок, теперь лежит вот тут, передо мной, в земле. А я, приехавший седым не снаружи, но внутри, стою живой и здоровый, в такие же 26, как и у него. Почему остался жив я, а он погиб? Да еще вот так странно, как-то нелепо. Все знали, что Дэн умел водить, и хорошо умел.

Может, действительно есть какой-то неизвестный нам рок, судьба? Может, действительно нам суждено прожить какую-то уже придуманную кем-то свыше жизнь? Все это не давало мне покоя. Я просил прощения тогда у него, как бы внутри себя говоря: «Дэн, прости, что я в тебе усомнился и перестал быть тебе другом. Кто же знал, что будет вот так все. Жаль, что мы не были там вместе, где был я. Я думаю, ты бы смог сделать очень много».

Комом застряли тогда эти слова в горле, нужно было сказать что-то, а я молча глотнул водки и поехал домой. Война может быть и внутри человека. Как кто-то когда-то давно сказал: «Никогда не обижайте другого человека. Вы не можете знать, какой бой он в этот момент ведет внутри себя». Важно не отталкивать от себя людей, а наоборот – быть более мудрым, протягивать руку помощи и стараться держаться за дорогих нам людей. Только так мы сохраним в себе то человеческое, что передается нам с молоком матери при рождении на свет.

Глава 15

Странно, но когда я возвращался из отпуска на Донбасс, похоже, что вез с собой дожди и холод Смоленска. Даже Денис, встречающий меня на автовокзале, сказал, что «ох уж эти россияне, вечно с собой морось везут». Донецк был окутан тучами, с неба лился мелкий противный дождь. Мы заехали ко мне домой, я переоделся в форму, взял рюкзак с камерой и штативом и мы поехали работать. Нет, это не была передовая, не был это и очередной брифинг Басурина. Это был морг. Донецкий морг, куда почти каждый день привозили погибших. Признаться честно, я был в таком месте второй раз в жизни. Какое-то желто-серое здание советской постройки. Двор, несколько машин. Врачи курят на крыльце. Сюда же уже съехались несколько военкоров и журналистов центральных телеканалов. Все стоят, как-то странно и неуместно перешучиваются. Все это время Дэн молчал, не говоря мне, куда мы едем. Да я и не спрашивал. Когда заходила речь о передаче тел, в принципе, все было ясно уже заранее.

И вот стоит толпа журналюг, все с камерами, с микрофонами, все травят байки. Кто-то курит, кто-то ругается на вчерашний обстрел, кто-то говорит с продюсером по телефону. Мы с Денисом сидим в машине, курим. Молчим. Я почему-то вспоминаю момент, когда я увидел в морге своего внезапно скончавшегося дедушку. Я тогда стоял у гроба, в зале прощания, в смоленском морге. Смотрел на него. Он как-то очень сильно похудел, и кажется, что постарел в несколько раз. Как-то не верилось тогда, что все это происходит на самом деле. Как так могло получиться, что мой родной человек сгорел за полгода от какой-то неизлечимой болезни? Мне и теперь кажется, что все болезни изучены и лекарство есть. Дедушкиным лекарством была химиотерапия. И она не помогла. Я помню, как он говорил: «Как же так, они же мне обещали». Помню, как зашел в гости к ним, дед Эдик тогда уже лежал и не поднимался. И я… Я побоялся, что ли, идти к нему. Думал, ну что я ему скажу? Все будет хорошо? Как я могу такое сказать. Все сидел в нерешительности, слышал, как бабушка сказала ему, что я пришел. На следующий день дедушка умер. Я не попрощался с ним, не поговорил в последний раз. И не мог простить себе этого. До сих пор не могу. Стоял тогда у гроба и рыдал. Мы с дедом были очень дружны.

Наша «копейка» стояла на въезде к донецкому моргу. Мимо проехала газель с затонированными окнами. Из нее вышли несколько женщин. Все они были одеты в черное, платки на голове.

– Дэн, а кого передают?

– 200-е украинские. Это их мамы приехали, похоже.

Я сидел, курил, смотрел на этих женщин. И не было ничего в них такого, какое нам рисует наша же пропаганда. Женщины как женщины. Убитые горем. Смертью своих мужей и сыновей. Что может быть вообще страшнее, чем смерть твоего ребенка? Нет, мы не чувствовали к ним ненависти за поступки их родных. Нам было их жалко. Очень жалко, что все случилось именно так. И вместо того, чтобы быть единым народом, дружить, строить какой-то общий дом для всех, мы воюем. Убиваем, говорит ложь.

Журналисты притихли. Разговаривали в полголоса. Кто-то из них был в военной форме, с позывными на рукавах. Женщины рассматривали нас всех, не говоря ни слова. Я курил, наверное, уже 10 сигарету. Тяжелая пауза, кажется, затянулась бесконечно.

Наконец подъехал какой-то микроавтобус. Мы сразу почувствовали знакомый кислый запах. Журналисты обступили двери машины. Все включили камеры, затихли. Внутри меня раздался какой-то внутренний стук. Словно отсчитывал время до открытия дверей. Уже позже я понял, что я слышал свое собственное сердце. Мой организм отказывался видеть то, что я увижу через секунду. Двери открыли. Внутри лежали мешки. Белого цвета, в них лежали тела. Или, как сказали водители: «Все, что от них осталось». Запах трупов был очень сильный, кто-то зажал нос планом, кто-то воротником, кто-то отошел в сторону, купируя рвотные позывы. А я стоял и смотрел, как выгружают человеческие трупы. И запах говорил мне о том, что я должен любыми средствами остаться живым. Не важно, как, что и где. Я должен выжить. Я не хочу видеть среди этих плачущих женщин свою мать. Мешки как-то привычно положили на тележки и отвезли внутрь больницы. Кто-то из высокопоставленных рассказал о гибели этих людей, где и когда передадут их тела. Мы слышали, как одна женщина успокаивала другую, пока та тихо и быстро что-то говорила. Наверное, она проклинала нас всех. Всех, кто стоял и снимал их мертвых мужчин. А я проклинал вместе с ними всех нас. В этот момент я не любил нашу профессию. Я не хотел снимать, я не хотел задавать никаких вопросов.

Люди начали расходиться по машинам. Мы с Дэном докурили и тоже потопали в авто. Его «копейка», как назло, не хотела заводиться. Мне пришлось толкать ее. Долго толкать, тяжело. Мне даже показалось, что мысли этих женщин достали нас. Когда машина завелась, мы несли по городу, как ошалелые. Оба молчали, оба курили. А потом, придя домой, я просто плюхнулся в горячую ванну, пытаясь смыть с себя взгляды тех людей. Смыть с себя мысли и даже этот запах, запах смерти, который, казалось, забился в меня куда-то очень глубоко.

Глава 16

Уже конец лета, и мы с группой военкоров «Самум», едем на передовую, в место под названием «Заячий домик». Эта линия фронта проходила вплотную к Ясиноватскому блокпосту. Тогда он еще был целым, ну или почти целым. Здание поста местной ГИБДД было изрешечено пулями, осколками от мин и снарядов. Сам блокпост был похож на маленькую крепость. Рано утром военкор с позывным Танай, и его ребята забрали меня у подъезда дома, и мы рванули на «передок». Танай – крымский татарин, мусульманин. Очень глубокий, спокойный, какой-то размеренный. Со своей внутренней философией. Кеша – тот из Воронежа. Высокий, худой, веселый. Очень начитанный. Ямис был родом из Тамбова. Молчаливый, вдумчивый, тихий. Они были очень разные, Танай и Кеша были в роли корреспондентов, Ямис был у них оператором. Снимали они на кассетную камеру, которую потом оцифровывали где-то в Донецке. Материалы их были в основном с передовых, где стояли бойцы бригады «Восток». «Самум» сами были военнослужащими этого подразделения, носили оружие. Парни часто бывали в разных «замесах», я периодически встречал их в «Легенде», куда они, ошалевшие после очередной порции адреналина, бывало, заезжали отдохнуть. Там и познакомились. Я напросился с ними на передовую, и они охотно согласились. Вообще, я старался тогда как можно больше бывать на линии фронта. Мне кажется, именно там военкор становится военкором. Среди окопов, пороха, обстрелов и ситуаций на грани жизни и смерти. Такая вот работа. Как-то раз вечером, ко мне в гости заскочили мои старые знакомые из «Чебурашки» – Ветерок и Сентябрь. Мы делились последними новостями, и я рассказал, что практически через сутки, а иногда и по два раза за один день успеваю побывать на передовой. Порой даже ночую там, как ночевал в общей сложности неделю у моих друзей из «Чебурашки». Выслушав меня, Ветерок сказала:

– Вадь, так нельзя. Это мало того, что очень рискованно, так еще и перегореть можно.

Я как-то глупо отнекивался и улыбался в ответ. Но ребята были серьезны как никогда. И самое интересное, что в их словах была та самая правда, которая потом меня накроет с головой через полгода.

Но вернемся к «Домику». 14-я модель «Жигулей», похрустывая стойками, мчала нас по Донецку к расположению «Востока». Там мы пересели на местный транспорт. Это был какой-то автобус, наподобие маршруток, что сейчас носятся как угорелые по нашему городу. В него загрузили боекомплект для бойцов передка, посадили нас внутрь и мы поехали. Когда я брал комментарий у Кеши, выяснилось, что прямо сейчас в том месте, куда мы ехали на всех парах, шел бой.

– То есть, по сути, мы сейчас едем в горячую точку?

– Да, именно. Прямо сейчас там идет обстрел.

Я еду у дверного проема, ветер обдувает мою лысину. Я недавно подстригся, потому что на солнце, в шлеме, да еще и с шевелюрой было довольно жарко. Сижу, курю, смотрю в открытое пространство. Мимо пролетают бескрайние просторы, освещенные горячим солнцем. То тут, то там на дороге видно марево от раскаленного асфальта. Вдали возникают полюбившиеся моему взгляду терриконы, словно какие-то великаны, застывшие тут когда-то очень давно. Вообще, я все время восхищался степями Донбасса. Эта пронзительная даль всегда заставляла меня вглядываться в нее, смотреть не отрываясь, задумываться о бренности бытия. О том, кто мы в этом мире? Пылинки? Всего лишь какие-то песчинки среди этих вот гигантов. Муравьи, копошащиеся в своих проблемах, грызущие друг друга за какую-то блестку.

Помню, как ночью перед этой съемкой смотрел, наверное, уже в 20-й раз, документальный фильм о Юрии Шевчуке, а именно о том, как он поехал в Чечню. «Ну вот людям там плохо, а значит я должен им помочь», – так он сказал в одном из своих интервью. Я задумался в который раз, что я здесь ищу, среди этих просторов, среди этого горя, среди этих людей. Скачал тогда с десяток песен группы ДДТ на телефон, какое-то видео, где Шевчук поет в палатке где-то на передовой. Как-то отчетливо я помню тот день, когда впервые услышал про его поездку туда. Какой-то неизгладимый след это видео оставило во мне. «Вот это поступок», – так я тогда подумал. Настоящий поступок в наше время. А тогда, я напомню, были голодные и холодные 90-е. И он там, в очках в этих, охрипшим голосом поет песни для простых мужиков. Вопреки горю и ужасу, наверное, рождается что-то особенное, настоящее внутри людей. Уже намного позже, когда я работал на ГТРК, еще до всех описываемых мной тут событий, я встретил человека, который лично видел и слышал Юрия. В те самые дни, в Грозном.

– Вот за что я уважаю Шевчука. Стреляет 120-миллиметровый миномет, а он поет: для нас, для простых пацанов.

Автобус останавливается недалеко от окопов. Мы бегом вылетаем из него, будто десантники из вертолета. Все знают, что когда транспорт остановился – он стал отличной мишенью для любого оружия. Я бегу первым, одной рукой держа шлем на голове, другой – прижимаю камеру к бронику, дабы не отсвечивать. У ВСУ тут где-то недалеко «глаза», т. е корректировщик и наблюдатель в одном флаконе. Черт его знает, смотрит на нас, или пошел по нужде в этот момент, но неслись мы к спасительному углублению в земле, как на экзамене по стометровке в школе. Залетаем в окоп, нас встречает ополченец, местный командир. Родом из Осетии. Он рассказывает о том, что приехал сюда по той же причине, что и я. Что не мог смотреть спокойно, что кровью сердце обливалось и что он, после резни на их земле, дал себе клятву, что никогда не допустит таких событий больше. Их постоянно обстреливают. Пытаются подойти ближе. И я снимаю звуки боя, буквально в паре километров от их позиций. Где-то возле наших блокпостов рвутся снаряды АГС. Зума моих объективов не хватает, чтобы все запечатлеть. Да и из окопа на бруствер подняться мне не дают. «Снайперы следят, не вылезай.» Мы записываем синхрон человека, который передает поздравление с днем рождения своей дочери. В глаза грусть, он давно ее не видел. Она на «той» стороне. Говорить ее имени он не может, он почти плачет. Слова даются с трудом. Наверное, это одна из самых страшных сторон гражданской войны – когда народ разделен видимой и невидимой полосой непонимания, фронта, идей.

На огне, в блиндаже, собранном из мешков, и накрытом деревянным настилом, который сверху прикрывает маскировочная сеть, греется чайник. Мужики не спеша режут ножом хлеб, толщиной в пару пальцев. Делают бутерброды с тушенкой. Греют кашу на огне. Разговариваем о делах на фронте, потом как-то легко переходим на личное. Смеемся, вздыхаем. Завариваем кофе. Запах его на фронте особенный, равно как и вкус этого же напитка с сигаретой в придачу. Все по-простому, по-человечески.

Слышим разрыв снаряда. Бухает где-то очень близко. Все резко приходят в движение, одевают каски, броники, хватают оружие. Выбегаем из блиндажа. Осетин идет к нам, с каким-то фатальным спокойствием говорит:

– Ой, да это снаряд прилетел или мина. Залетная, одна. Так бывает иногда. Куда они целятся?

Начинает гореть поле, что-то коптит. Может, покрышка какая загорелась? Прошу «Самум» снять меня на фоне, рассказываю зрителю о событиях. Осетин спрашивает:

– Ты не хочешь записать человека, который видел, как малазийский «Боинг» сбивали?

Отвечаю восторженным кивком. Через пару минут он сидит передо мной. Позывной у него смешной – Ухо. Присматриваюсь и правда – одно ухо торчит как-то странно в сторону. Да, ох уж этот военный фронтовой юмор. Задаю всего один вопрос про тот самый самолет, он рассказывает, что видел, как падающий борт добивала украинская СУшка. А потом я разговариваю с ним о жизни на фронте, о семье его, о причинах пойти на войну. И вырисовывается образ обычного мужика, труженика. Всю жизнь он работал, как говорится, «на земле», свой скот, хозяйство. Он не похож на героев из фильмов про войну. Он не подкаченный красавчик в чистой форме. Он и есть «соль земли» Донбасса. Он ее дух. Он и есть этот самый Донбасс. Он смущается, но улыбается. Открыто и непринужденно. Я тоже улыбаюсь.

Опять заходим в блиндаж, курим. Слушаем фронтовые истории. Я тихо включаю видео на телефоне, где Шевчук поет ребятам в Грозном. Народ затихает. Слушает. Каждый думает о своем. «Эти пыльные глаза человечьи», – поет он. И я рассматриваю лица людей, которые окружают меня. Снимаю эти лица на камеру. Опять разговариваем, опять смеемся, опять плачем. Нет, не так, чтобы открыто. Где-то глубоко в душе. Каждый плачет о своем. Поэтому, думается мне, что в тот день Юрий Шевчук снова пел для простых ребят, как тогда, в далекие 90-е, в Грозном.

Вечером украинские военные начинают обстреливать Донецк. Мы слышим, как снаряды несутся над нашими головами в сторону города. Вижу и пытаюсь запечатлеть на камеру ниточки трассёров пулеметов ополченцев. Они тянутся в темноте под звуки выстрелов, и если отключить понимание того, что это, можно увидеть даже необычно красивое в этом. Но я отсекаю эти мысли. Сейчас одни пытаются разнести в щепки чьи-то дома, чьи-то судьбы. А у других на артиллерию пара пулеметов и гранатометы. Минские соглашения – они такие.

Всю ночь я не сплю, привалившись спиной к земляному холму, сидя в бронежилете, рассматриваю трассера, рассматриваю работу ЗУшек. Смотрю на звезды. Материалом флешки забиты почти под край. Да и фотоаппарат не позволял снимать ночную хронику боев. Лишь звуки и яркие вспышки. Жалею в этот момент, что у меня нет камеры с режимом ночной съемки. Пью кофе, слушаю доклады по рации. Кажется, какая-то диверсионная группа вышла на окраину опушки леса. Это «глаза» рассмотрели что-то в ПНВ прямо сейчас. Внутренне я напрягаюсь, вспоминая рассказы крестного об Афганистане. Когда на позицию наших войск ночью заходили «духи» и вырезали ножами все подразделение. Разговариваем с Осетином о его доме, горах, ущельях. Он красочно описывает все это. А я думаю о том, как много я еще не видел. Как много я бы хотел еще посмотреть. Он приглашает к себе туда после войны. И я соглашаюсь. Наверное, здорово было бы выпить какого-нибудь вина, сидя где-то в горах. Думая о том, что с нами стало после этой войны.

Где-то ближе к 5 утра я пытаюсь уснуть. Место находится прямо за блиндажом, проход туда узкий. Как я понял, ополченцы в огромном холме из песка и глины вырыли настоящую нору, сняв при этом верхушку, чтобы накрыть пространство бетонными плитами. Потом верхняя часть вернулась на место, и на этой высокой точке, посреди плоской как лужа степи расположили наблюдательный пункт. В который то и дело постреливают то снайпера, то пулеметы. Ночью стало холодно, и я долго думал – снимать или не снимать бронежилет. В нем теплее, я уже давно это понял. Но вот спать неудобно, кровати мне не досталось, прилег я на деревянную скамейку, подтянув ноги под себя. Ворочался, ворочался. Мерз, проваливался в сон. Гудела спина, позвоночник просил снять с себя тяжесть. Да еще и неудобную. На бок ложишься – бронеплита спереди сползает куда-то вниз, к земле, и тянет за собой расслабленный организм, который в полудреме пытается свалиться со скамейки. Раздались далекие звуки разрывов.

Подняв свое тело в горизонтальное положение, я долго охал, потому что правое плече, на котором я лежал последний час, жутко больно покалывало. И вообще было ощущение, что у меня нет плеча. Странно чувство, надо сказать.

– Шо ты, братик? Не спится?

– Да броник этот. Спина уже болит.

– Так сними его, мы пока что, по прогнозам, дождика не ожидаем.

И я начал стаскивать с себя надоевшую броню. 23 часа. Именно столько я провел в нем. Какое странное чувство облегчения накрывает тебя, когда ты снимаешь эту защиту. «Как будто улетишь сейчас, как шарик воздушный», – как-то точно прокомментировал это мой земляк, ополченец Хосе. Ему довелось ходить в броне, не снимая ее, пару недель, когда в начале 15-го года он воевал под аэропортом. Я сидел в одной майке за столом, в блиндаже, с кружкой кофе в руках, и моя кожа на спине, казалось, училась заново существовать. Майка была сырая, ровно как и китель, который висел тут же, рядом. Мы молча слушали с каким-то ополченцем, которого я ранее не видел, звуки далекого боя. И это утро я запомнил надолго. Утро, когда ты понимаешь предел своего организма. Утро, когда ты понимаешь, что организм и мозг порой живут разной жизнью. Будто в тебе сразу два человека, и все они устают по-своему, и у каждого своя степень выносливости.

Через пару часов мы бежали по трассе, по которой сутки назад приехали сюда на том самом белом автобусе. Я и трое моих новых друзей «самумовцев». Ребята по очереди стояли ночью на «глазах», выглядели неважно. Мы бежали по открытой местности, да еще и на возвышенности, по пустой трассе. А это, чтобы вы понимали, по военным законам – прямая дорога на тот свет. Машина, которая должна была нас забрать – отказалась подъезжать ближе к позициям и спряталась за зданием бывшей то ли базы овощной, то ли просто огромного рынка. А бежать нам нужно было полтора или два километра. И я никогда так быстро не бегал. Да еще и с рюкзаком, в шлеме, в бронежилете. Это было очень тяжело. Казалось, что он давит на меня как-то вниз и тянет за собой вперед. Так я и переставлял ноги, в надежде, что нас не накроют из АГСа или еще чего-то более тяжелого. Бежал и думал: «Ну давай, еще шаг, еще, еще. Беги, хочешь жить – беги. Давай, давай, еще шаг. К черту усталость, к черту забитые мышцы в ногах, просто бери и беги». Ну там еще были матерные слова вперемешку с потом, стекающим с головы из-под шлема.

Машина несла нас в город, мы кое-как поместились на заднем сиденье. Парни, как и я, пили воду. Молчали. Приехав домой, после обильного завтрака и душа с холодной водой, я залил отснятый материал на «облако» с пометкой – «эксклюзив». Жаль только, что не снял эту самую последнюю пробежку. Крепление камеры на шлеме к тому моменту уже поломалось, и расстроенный этой мыслью, я провалился в очень глубокий сон, в котором мне снился мой родной город. И почему-то тот самый день, когда я вернулся из армии.

Глава 17

Это всегда было странно, читать от каких-то левых людей, диванных комментаторов, что-нибудь в стиле: «Да ты не военкор, ты…», «Я тебя найду и убью, и всю твою семью тоже», «Москальский отрок приехал в Домбас есть украинских детей». И в таком стиле. Я помню, что даже какое-то время переживал по этому поводу. Ведь черт его знает, что придет в голову этим людям, а вдруг среди таких комментаторов есть и дончане? Или смоляне? И стоит мне приехать домой, как меня стукнут по башке в каком-нибудь темном переулке? Прошел месяц и я выработал в себе настоящий иммунитет к этим троллям. Рецепт максимально прост – не читай то, что написано под твоим видео. Вот и все. Не читай. Помни, для чего ты здесь, что ты тут делаешь и для кого. И все. Больше тебе ничего не нужно, и уж точно – комментарии обиженных жизнью людей. Хотя, признаться честно, я все равно периодически залезал туда, в эту выгребную яму, но лишь для того, чтобы понять – что двигает эту массу писать столько грязи, мата, пошлостей, и прочих фекалий? Неужели у людей нет другого выхода для своей негативной энергии, кроме как загаживать информационное поле? Откуда такая озлобленность? Откуда столько желчи? Где та человечность, о которой говорят в школе? Учат родители? Бабушки и дедушки?

Или уже не учат? Или я так устарел безнадежно, что предпочитаю промолчать, чем написать какой-нибудь гневный текст под видео человека, который совершил настоящий поступок? Мне завидно? Меня берет злость, что я – это не он?

В общем, все рассуждения, конечно же, были пусты и бессмысленны. Так же, как о глубине вселенной, океана и какое-нибудь «есть НЛО или нет?». «Хлеба и зрелищ» – вот девиз, поставленный на вершину, на все века. А если толпе начинает что-то не нравится – она забросает грязью выступающего перед ними с ног до головы, хотя еще 5 минут назад он был их любимчиком. Так и тут. Ты едешь помогать людям в горячую точку, словно Шевчук, который поехал в Грозный в 90-х. И люди разделяются на два лагеря – одни тебя боготворят и желают остаться живым, поддерживают и хвалят. Другие – считают идиотом и желают смерти, да пострашнее. К слову, мои «друзья» в соцсетях заметно поредели, когда я отправился в Донецк. Но я особо и не переживал по этому поводу. Лишь удивлялся, что общался когда-то с настолько другими по духу и мыслям со мною людьми. Поэтому все лишние отсеялись сами, и наверное – это правильно.

Лишь однажды я подумал, что все-таки мне решили отомстить за мою работу. Прошел уже год, как я приехал домой, в Смоленск. Я ждал удобного момента, чтобы снять квартиру и переехать от родителей. Сидим, ужинаем. Звонок в дверь. Я поднимаюсь, иду в коридор, смотрю в глазок. Никого. Даже звуков каких-либо с той стороны не слышно. Родители смотрят на меня, я – на родителей. Открываю дверь, смотрю вниз. Передо мной небольшая коробка. То ли от обуви, то ли от чего-то еще. Мне думается, что это бомба, которую подложили под дверь. По мою душу. Я срочно кричу маме, чтобы она уходила в дальнюю комнату за несколько стен, отец идет к двери. Смотрит на коробку вместе со мной. Я думаю о том, чтобы батя не совершал никаких глупостей. Я говорю ему о своих подозрениях. Он берет предмет в руки и начинает аккуратно осматривать.

– Там кто-то есть, – говорит он и открывает коробку. Внутри оказывается котенок, британец, маленький пушистый комочек.

– Вадь, ну ты все испортил. Какая нахрен бомба! – говорит мой брат, вышедший из соседней квартиры. Оказывает, это они с женой решили подарить маме на день рождения такой вот подарок, в виде котенка. Я виновато сажусь за стол, семья непонимающе смотрит на меня. Я молчу. А что мне им сказать? Что в Смоленск во время войны переехало довольно много украинцев? И черт знает кто из них кто? И что, если хотеть – то можно дотянуться и сюда? В общем, сижу, ем, думаю о том, что так недалеко и до шизофрении. Сейчас прошло уже достаточно много времени, и все эти комментаторы так и не пришли ко мне, чтобы выразить свое недовольство моей работой. Как и всегда – это был лишь пустой треп.

Вообще, информационная война заставала меня и в соцсетях, в личных переписках. Несколько раз мне писали солдаты ВСУ, которые видели мои репортажи, читали мои заметки. Один даже вспомнил мне голодомор, так активно сейчас обсуждаемый нынешним президентом Украины. Они с пеной у рта пытались мне доказать, что я «клятый оккупант», пришел на их землю, чтобы кого-нибудь обязательно убить и вообще, «шли б мы все отсюда». Кто-то говорил, что придет в Донецк и будет убивать донбасских детей. К слову, на тот момент они занимались этим уже 2 год. Кто-то спрашивал про погибших товарищей и желал мне «земля тебе стекловатой». И если честно – это все было довольно смешно, потому что я отвечал им всегда очень грамотно и без доли сарказма. Выслушивал все их излияния в мой адрес и говорил что-нибудь в стиле: «Спасибо большое за сообщения, мне приятно, что я удостоен вашего внимания». Я давно заметил, что людей, лишенных малейшего интеллекта бесит, когда он есть у его собеседника. Это задевает, появляется злость. «Кровавые мальчики в глазах», если можно так выразиться.

Но в то же время я опять-таки задавался вопросом: какой же величины яма, или даже пропасть, между двумя странами должна быть, чтобы люди писали вот такое друг другу? Что поменялось в сознании людей, чтобы стать настолько врагами? Я помню, как ездил в Крым, тогда он еще был украинский. И не помню я такого, чтобы кто-то на кого-то орал, доказывал свою исключительность по национальному признаку, «вы москали, а мы – древние укры» и так далее. Нет, не припомню такого. Наоборот, мы прекрасно общались с разными людьми, находили общий язык. Кто-то скажет, что Крым – это совсем другая история. Но в Крыму тоже отдыхали разные люди, с разных областей и Украины, и России. Получается, что-то произошло в сознании людей, которые нас стали настолько ненавидеть. Или это что-то кто-то туда посадил и вырастил.

Глава 18

Помню, был какой-то очень жаркий и изматывающий день. На жару жаловались все, даже местные, которые, казалось, уже привыкли к сорока градусам в тени. Я с трудом выполз из квартиры ближе к вечеру, чтобы в очередной раз снять сводки от Эдуарда Басурина. В «Легенде» было шумно, все журналисты съехались со своими камерами, микрофонами, операторами. Я взял что-то холодное и сидел за столом, курил, смотрел последний материал, отснятый где-то в городе после обстрела. Было скучно, надо было хоть чем-то себя занять. Появился Батурин, как всегда – тихий, молчаливый, в очках. Позади – его охранник, упитанный парень с крупной головой, маленькой шеей, с кобурой на поясе. Полковник перекинулся с «федералами» парой слов, те что-то удачно пошутили, он улыбнулся и пошел занимать позицию напротив камер. Его какое-то время просили сделать то шаг вперед, то влево, то вправо. Я подошел много ближе остальных, потому что сильного микрофона у меня не было, я записывал звук на какой-то очень дешевый, купленный на рынке «Маяк» микрофон. Стою, переминаюсь с ноги на ногу, жду. Наконец он начинает говорить: «Обстановка в Донецкой Народной Республике остается напряженной». Конец июля, ночные обстрелы окраин Донецка продолжаются, вся линия фронта пылает то тут, то там. Через линию фронта то и дело просачиваются диверсионные группы. Я внимательно слушаю и представляю себе какую-то страшную сцену, как такая группа устраивает расстрел всех нас прямо во время этого интервью. Вот стоим сейчас тут мы, вся журналистская братия, рядом с дорогой. Охраны, можно сказать, и нет никакой. Как на ладони. Подъезжает какой-нибудь минивэн, открывает дверь и сходу стреляют по нам всем. Помню, меня даже бросило в дрожь от такой мысли. Я посмотрел куда-то влево, и подумал, где можно было бы попытаться спрятаться, если такое правда может случиться. Басурин закончил давать интервью, я выключил камеру, народ рассаживался за столики, чтобы поговорить о новостях, планах и новых репортажах. Я как-то не нашел, к кому можно было бы приткнуться в компанию малознакомому репортеру, и, собравшись, двинул медленным шагом домой. Было душно, ветра не было несколько дней. Так, какие-то небольшие сквозняки, не устраивающие организм абсолютно. Шел я в наушниках, слушал какую-то музыку. Сейчас даже постараюсь вспомнить, что именно. Кажется, это была группа «Бумбокс». Кстати, мне было странно, что они приняли майдан и то, что происходило в их стране. Даже как-то обидно, потому что мне всегда нравилась их музыка. И у них были очень крутые песни и на украинском, и на русском. И еще будучи студентом я ходил на их концерт у нас в городе. Это было очень яркое событие. Они тогда со сцены говорили, что у нас классная атмосфера, классные люди, что им нравится в нашем городе. Говорили что-то про дружбу народов и единение, что везде есть хорошие и плохие люди, но хороших – больше. И я очень хорошо помню этот момент. Мне вообще кажется, что мы лучше помним наши студенческие годы, чем то, что идет после них. Да и после окончания университета моя жизнь повернулась ко мне «причинным местом». Поэтому каждое мгновение счастья до окончания ВУЗа я помнил в подробностях. А теперь – «Бумбокс» поддержали майдан и АТО, и для меня это было странным и диким. Где теперь их красивые фразы?

Иду я по улице Челюскинцев, где-то в своих мыслях, в наушниках. И тут – я себя чувствую глухим. Потому что передо мной останавливается женщина, и с отчаявшимся взглядом начинает мне что-то рассказывать, жестикулируя. В наушниках играет песня «Холодно» «Океан Эльзы» уже как пару минут, а тут вдруг ее прерывают звуки внешнего мира, когда я вынимаю сначала один, а потом и второй наушник, вникая в слова женщины. Бабушка, лет за 60. В какой-то шляпке вязаной, в чистой кофточке, в длинной юбке и сандалиях. В очках, которые у нее, кажется, еще родом из СССР. С большими линзами и пластиковой оправой. «Внучек, помоги ты мне, я уже не знаю, к кому обратиться прям». Вздыхает. Хватается за сердце. Говорит с одышкой, говорит тяжело, выдавливая со стыдом из себя слова. «Сын и жена его, когда война началась, бросили все и уехали в Россию. Я одна осталась. Пенсию получала, а потом и ее не стало. Мне лекарство нужно купить, я без него умираю, честное слово. Мне очень плохо становится, я уже все продала. У меня вот тут кольцо есть золотое, посмотри». Протягивает мне кольцо. Внутри меня все сжимается, и как-то невольно у меня наворачиваются слезы. Не так, чтобы она их увидела, но я чувствую, что глаза начинают намокать. Я, глотая ком в горле, отдаю ей кольцо. Говорю, что мне ничего от нее не нужно. Приглашаю ее дойти до ближайшей аптеки и купить это лекарство. Мы идем по улице в обратном направлении, она рассказывает мне о внуках, о семье сына. Мне почему-то все это время кажется, что я встретил свою бабушку, и сейчас не эта незнакомая женщина идет рядом со мной, а именно она, моя родная. И мне становится так не по себе, так жутко, так нехорошо от той несправедливости, которая упала на плечи этой женщины. «Чертова война. Ей то это все за что?», – стискиваю я зубы, рассуждая про себя. Спрашиваю ее о сыне и почему он уехал. Она рассказывает, что тот не поддерживал все происходящее в Донецке, и увез семью подальше от войны.

– Он хотя бы вам звонит иногда? – спрашиваю ее я, пытаясь отбиться от плохих мыслей.

– Почти нет. Ну я и не обижаюсь, все понимаю, у него там семья, работа, ему некогда. Я все понимаю, – она отвечает и как-то грустно смотрит себе под ноги. Идет она медленно, когда мы забираемся в горку, она берет меня под локоть, отдышка не дает ей покоя. Видно, что ей очень неудобно за все это.

А мне так обидно за нее. Так невыносимо обидно. За то, что делает с ней эта война, все эти обстрелы, ее сын, в конце концов. Как так можно? Почему? Потому что мать осталась по ту сторону баррикад? Но она же твоя мама! Как ни крути – она твоя мама…

Все аптеки были уже закрыты, потому что был поздний вечер. Она как-то устало садится на какой-то бетонный парапет, пока я бегаю от здания к зданию, чтобы купить ей лекарство. В итоге, через 20 минут я бегом возвращаюсь назад, в надежде, что она никуда не ушла. По ее взгляду было видно, что она очень рада и благодарна, что я вернулся. Но вернулся я с плохими новостями.

– Все закрыто, ни одна аптека не работает, – говорю я ей и развожу руками. Я отдал ей все деньги, которые у меня были в кошельке. Мне просто хотелось ей помочь. Наверное, в этот момент я помогал даже не ей, а себе. Спасая ее жизнь, я спасал свою душу. Пытался выпросить прощение за все это, что окружает ее. Пытался стать ее любимым сыном на те мгновения, пока вел ее под руку и бегал по аптекам. Она плакала, охала и ахала, закрывала лицо руками и опять плакала. А я стоял рядом и как дурак говорил какие-то глупые слова про «все будет хорошо», «сын вас заберет» и так далее. Мы обнялись, и она пошла домой. Я брел по улице, курил. Честно говоря, глаза были на мокром месте. Тогда, именно тогда, я пришел к простой истине: когда идет война, когда политики играются в договоры и перемирии, наступлениях, опять перемирии – от этого всего страдают простые, ничем не защищенные люди. Как эта бабушка, которую бросил умирать одну сын-укроп, слиняв в горячо не любимую Российскую Федерацию. Я пролистал в телефоне песни «Океана Эльзы» и включил Рем Диггу. Шаги домой ровнялись по битам его треков.

Глава 19

Первая моя съемка на Донбассе была на автовокзале «Южный» в Донецке. Буквально через день после того, как я приехал в Новороссию. Моя начальница, Катя Катина тогда предложила мне снять замену названия – «Пiвденный» на «Южный». Что-то символичное было в этом, кстати говоря. Прям как в начале 90-х, когда всю советскую символику меняли на российскую. А теперь молодые дончане избавлялись от символики той страны, которая пришла к ним с оружием. Я еще не разбирался в городе совершенно.

Не знал улиц, не знал дорог. Вызвал такси и поехал на вокзал. По дороге рассматривал город, который практически еще не видел толком. Помню, как мне бросилась в глаза одна нарисованная балончиком на стене фраза: «Считай удачным день лишь потому, что он наступил». Кто это написал, кем был тот «художник»? И как сильно эти слова звучат тут, в фронтовом городе? Таксист высадил меня недалеко от вокзала, взяв с меня какую-то смешную по меркам России сумму. Солнце припекало, я стоял и курил, до съемки еще было около получаса. Я никогда не любил опаздывать на работу, хотя зачастую в адрес журналистов можно было услышать: «Он не опаздывает, он задерживается». По дороге мимо меня пронесся бронетранспортер. Передние бронелисты были разрисованы на манер акульей пасти, на борту была надпись: «Спарта». На бронемашине сидели бойцы, больше похожие на роботов, чем на людей. Тяжеловооруженные, хорошо экипированные. БТР мчался на полной скорости, за ним так же быстро спешил «Урал». Это было первое мое знакомство с ополчением, с военным Донецком. С городом, который при всей своей красоте, ухоженности и чистоте был на передовой. Это был первый раз, когда я почувствовал ту самую атмосферу, по которой, порой, скучаю до сих пор. «Вот они какие… Бравые, что ли», – подумал я и отправился на вокзал. Там меня встречали молодые ребята, которые меняли украинские названия по всему городу. Думаю, что сейчас уже все административные здания, улицы и другие объекты получили русские названия. Я тогда еще не очень умел снимать, и первый свой синхрон, откровенно говоря – запорол. Размытость картинки, дерганье кадра, плохой звук. Первый раз в жизни работал одновременно и журналистом, и оператором. Я снял мнение местных, которые рассказали, что «настроение у них улучшается», когда они видят такие вот изменения. Довольный собой, я приехал в кафе «Легенда», до которого добрался на трамвае. Кстати говоря, трамваи в Донецке – это отдельная тема. Они тут старые, я бы сказал – «ретро». «Татра Т3» был каким-то символом жизни в городе. Как в блокадном Ленинграде: если трамвай работает – значит город еще жив. К слову, я опять-таки удивлялся, что вагонный состав в отличном состоянии, несмотря на свой почтенный возраст. Наши смоленские трамваи, казалось порой, просто могут развалить в пути. Хотя они были намного моложе. А тут – ретротехника в идеальном состоянии каждый день возит дончан с работы и на работу. Мне очень нравилось ездить на трамваях здесь, в этом было что-то успокаивающее. Кстати, я заметил, что если я ехал в военной форме, то обязательно ловил на себе взгляды людей. От этого было немного неудобно. Понять, что я был военным корреспондентом, было не сложно. На рюкзаке всегда был закреплен штатив в сложенном состоянии. Я выходил из трамвая, оглядывался и видел, как люди из окон провожают меня взглядом. Это было странно.

Пообедав в кафе, сидя за чашкой кофе, я читал новостную ленту, смотрел чужие репортажи и думал над тем, что и как я могу еще снять, чтобы помочь в информационной борьбе против украинских и западных СМИ. Я правда поехал туда за тем, чтобы помочь. Кто-то считает это «юношеским романтизмом», кто-то «безмозглостью». Но мне было плевать. Я сидел и думал, как мне попасть в «серую зону» или на передок.

Позвонила Катина.

– Вадим, привет. Снял «Южный»?

– Да, привет. Все огонь. Когда можно прийти и скинуть тебе материал? – тогда у меня не было интернета в квартире, и я по вечерам приходил домой к Кате и скидывал ей все съемки, чтобы она отправила их в редакцию.

– В общем, ночью Петровку обстреляли, поедешь снимать со мной? Я сейчас нашего водителя жду, можем заехать за тобой.

Я радостно закивал головой и согласился ехать. Катя примчалась на потрепанной «пятерке», за рулем которой сидел местный парнишка, лет 30, в черной майке в прозрачную сеточку. Катя была без броника и шлема. Все это мало напоминало бравых военкоров, которых я видел с экрана телевизора.

– Нужно ехать сейчас, к ним и так уже ездили военкоры, неизвестно, в каком настроении там сейчас местные.

Я хлопнул дверью, и мы отправились в Петровский район. Место, куда ночью падали снаряды, было недалеко от шахты «Трудовские». Шахта постоянно находилась под обстрелом, как и все дома около нее. Нас встретили женщины и мужчины, маленькие дети. Осколки от мин те собрали уже в пакет, и я как-то по-другому себе это представлял. Ну уж точно не в пакет из супермаркета. Обстрел начался в полдвенадцатого ночи, люди уже многие глубоко спали. Прилетали мины прямо во двор между домами. Осколки перебили газовые трубы, побили почти все стекла, посрезали ветки с деревьев. Мужики деловито заколачивали разбитые окна ДВП, переругиваясь друг с другом. Женщины рассказывали про убитых собак, плакали. Я снимал все, что только успевал снять. Жители дома, жилье которых пострадало сильнее, показали мне подвал, в котором они прятались. В эту ночь 20 человек сидели в сырости и при свете «лампочки Ильича» уже в сотый раз в течение почти двух лет. Одна из жительниц подъезда просила нас снять все очень подробно. «Мы еще живы, не кончается это все шахтовым бомбоубежищем. Они привозят помощь туда, но подождите – мы же тут еще есть, к нам никто не ездит. Только вы». В этот момент я не понимал, о чем она говорит. Уже после съемки мне объяснили, что скорая, например, иногда не доезжает к ним из-за обстрелов. Человеческий фактор, от него никуда не деться. Гуманитарщики как-то странно тоже обходят это место стороной. Мы возвращались домой, в центр Донецка, и меня поражала контрастность районов города. Тут – кипит жизнь, все вроде как спокойно. А там – ад, война, обстрел. И как-то тогда еще все это не укладывалось в голове. Мы доехали до Кати, я скинул материал. Как сейчас помню – она сидела на диване, в военных штанах, в майке и в красных носках. Серьезная такая, вроде как начальник мой. Но в красных носках. Я добрел до своего дома на улице Челюскинцев, рядом с которым располагался один из многочисленных батальонов ДНР. Ополченцы дежурили на КПП, мы перекинулись взглядами. За спиной виднелось здание дворца молодежи «Юность». По нему, и рядом стоящим павильонам в 14-м году прилетали снаряды украинской артиллерии. Следы тех обстрелов сохранились и напомнили мне в тот день, что в безопасность в центре Донецка – относительная. Такой он – прифронтовой город «Донецк».

Глава 20

Улица Политбойцов, дом номер 1, 11 июля.

– Ну что сказать? Евроукраинцам привет передайте. Чтобы они вот так вот сидели, как мы сидим, яйцеголовые эти! – говоря это, житель обстрелянного дома вынимал остатки стекла из рамы. Мы с Дэном (Филиппом Преображенским) снимаем последствия ночного обстрела Донецка, и это один из 15 или 20 адресов, куда нам бы желательно наведаться. Кстати, эта улица находится всего в 3 минутах езды от моего дома. Я вспоминаю стихи Константина Симонова: «Горят города по пути этих полчищ…». Буквально в ночь перед обстрелом я смотрел видео, где их читает Сергей Безруков. По всей видимости, это был бекстейдж со съемок сериала «В июне 41-го». Неплохого, надо сказать, сериала. И он читает так… Проникновенно. По-мужицки твердо. И вот я вижу, как город Донецк «горит на пути этих полчищ». Денис стоит в воронке от украинского снаряда, дыра в земле ему по пояс. Первый раз я вижу такие рытвины. Как всегда – побитые стекла, выбитые рамы, пробитые осколками автомобили. Всего в этот двор упало 18 снарядов, не повезло лишь одному парню, который не успел добежать до подъезда. Ему оторвало пальцы. Ставлю себя на его место, мне становится не по себе.

В такие моменты понимаешь, как быстро уходит романтика из твоей профессии. Когда ты снимаешь ситуации, граничащие с критическими, а то и вовсе смертельными. Сколько раз мы мотались с Денисом и Катей по «серым зонам», проезжали через «дороги смерти», сколько раз были на прицеле у снайперов и артиллеристов, минометчиков и гранатометчиков… Одному Богу (если он есть) известно. Весь июль мы снимали последствия обстрелов. Один раз, уже ночью, мне удалось запечатлеть работу ПВО по беспилотнику. Клянусь, мне казалось, что я в каком-то 43-м году где-то под Сталинградом. Красная струйка огоньков будто сама тянется в небо, потом растворяется и взрывается маленькими вспышками, после приходит звук далеких хлопков. Скорее всего, это работала ЗУ-23-2. Очень универсальная вещь, надо сказать. Зенитная установка, состоящая из 2 стволов крупного калибра, неплохо отрабатывала как по небу, так и по земле, по пехоте. Их часто ставили на «КамАЗы», «Уралы» – прям в кузов. «Шахид-грузовик», ну или как там его еще называют.

Вспоминаю попадание в корпус больницы номер 23 в Куйбышевском районе, когда был ранен один врач. Несколько воронок во дворе, дыра от снаряда в крыше. Кстати, они только-только восстановили ее после предыдущих обстрелов. И уже тогда у меня складывалось мнение, что артиллерия Украины стреляет как будто «на авось». Берут определенный квадрат, и начинают туда долбить, иногда много, иногда мало. Сила обстрелов и количество снарядов зачастую зависела от ротации их войск. Те, кто приезжали свежими и отдохнувшими – начинали посыпать на головы мирных жителей проблемы с новой силой. Мы то и дело натыкались на людей, которые не хотели с нами разговаривать. И их можно было понять, ведь война идет второй год. Все это время к ним то и дело приезжают военкоры, журналисты, ОБСЕ – но ничего не меняется. Позже и я пойму, что от моих съемок толку практически нет, ведь все решается наверху. И кому интересны все эти видео стрингера из российской провинции. Я сижу у воронки и думаю, что не верю в слова пленных украинских солдат, которые клянутся тем, что не знали, куда стреляли. Все они знали, всё они понимали. Но вот как можно так со своим же народом – у меня в голове не укладывалось, и не укладывается сейчас, уже после войны.

Почему-то дома с вскрытыми взрывами крышами мне всегда напоминали человека с вскрытой грудиной, будто доски перекрытий – это ребра, а побитый шифер, черепица – это кожа. И вот такие съемки – почти каждый день. Святое правило – встаешь часов в 6–7 утра, проверяешь сводки обстрелов, звонишь Денису или Кате и вперед. Уже потом мы даже с собой броники и каски не брали, потому что знали, что с утра артиллерия вряд ли начнет долбить Донецк.

И все чаще под обстрелом – дома людей, которые отказались покидать свои жилища. В основном – это старики, пожилые пары. Им некуда ехать, да и работать устроиться в их возрасте крайне сложно. Вот и терпят. Их дома разрушают, они – восстанавливают. И так – по кругу. Порой приезжаешь – а люди все говорят и говорят, пытаясь поделиться своим горем с тобой. Шок, многие из них по какой-то нелепой случайности оставались живыми. Один раз я видел сразу два дома, пробитых насквозь одним танковым снарядом. Хозяин дома в момент, когда тот пролетал сквозь стены, вышел покурить. Только это его и спасло. Случайность? Рок судьбы? Черт его знает…

Октябрьский район то и дело ловил «выходы», там очень часто дома сгорали дотла. Как-то раз, уже ближе к осени, мы приехали туда как раз после обстрела. Там были все, кому не лень, кроме ОБСЕ. Местные жители как один проклинали их вместе с ВСУ. В тот же день мы снимали многоэтажки в этом же районе, и во время падения снарядов, жительница одного из домов уже забежала в подъезд и почти была в подвале, когда осколок снаряда пробил входную дверь и убил ее. Вообще Октябрьский район представлял из себя страшное зрелище. Если есть жуткие места на этой планете – то это Октябрьский. Когда-то очень давно я смотрел хронику Чеченской войны, кадры разрушенного Грозного в 90-е годы. И сейчас, достаточно было наложить какой-нибудь фильтр на кадры, снятые уже в 2015, чтобы было не отличить разрушенный Грозный от размочаленного на куски Донецка. Горе, сплошное горе покрывало эти земли. И казалось, что мы своей работой не можем сделать ровным счетом ничего для этих людей. Не раз я снимал прилеты рано утром, часов в 5, подскакивая от канонады над городом. Хватал камеру и записывал с балкона пейзаж, на фоне которого хорошо было слышно работу артиллерии по спящим кварталам. Даже такие видео мое инфоагенство брали «на ура».

Как-то вечером, посреди недели, мы отправились куда-то далеко от линии фронта, вглубь Донецкой области, к ополченцу, который лишился ступни. Позывной его – Гоша. Наступил на мину, одну ногу покалечило сильно, вторую – удалось сохранить. Мы ехали к нему минут 40, я разглядывал то тут, то там попадающиеся на пути терриконы. Кто-то из ополченцев, которые нас везли, сравнили их с египетскими пирамидами. И действительно, что-то было в них похожее на далеких братьев-близнецов. Гоша жил в обычном доме, с женой. Та очень мило обнимала его за плечи, а он как-то трепетно брал ее за руки. Он был в инвалидном кресле. Видно было, что он рад своим сослуживцам, которые приехали его навестить, и немного смущается нас. Катя Катина собирала деньги на его лечение, и нужную сумму удалось собрать только летом. Он был очень благодарен ей, это читалось в его глазах. Кстати говоря, протезирование ему делали в моем родном городе. «Мир тесен», – подумал я в тот момент. Мы сидели за столом, прямо на улице. После нескольких недель по «серым зонам» и передовым я наконец-то расслабился. Стол не хитрый, картошечка, овощи, мясо. Все свое, вкусное и свежее. А летом, на свежем воздухе, еда вообще становится какой-то особенно вкусной. Я даже выпил с ополченцами самогона. Не в том смысле, чтобы напиться и забыться, нет. Мне просто хотелось попробовать этот напиток именно здесь, на земле, где все казалось каким-то настоящим, человечным что ли. Как-то не верилось, что вот этот сильный мужик с большими руками, похожий на богатыря – может оказаться в инвалидном кресле. Он даже сидя в нем излучал какую-то особенную энергию спокойствия и уверенности. Тогда же я впервые понял, как мы все беззащитны перед войной. Ей не важно, кто ты и какой. Если ей будет нужно – она убьет любого. Ехали домой мы уже в темноте, я полуспал, думая о поворотах судьбы. Совсем недавно я узнал, что этот самый ополченец Гоша, не смотря на все – продолжает воевать. Будучи, по сути, инвалидом, на протезе, продолжает защищать свой дом. Свою красавицу жену. И в этом, опять-таки, и есть тот самый донбасский характер.

Глава 21

И вот уже начало сентября. Наша боевая колесница, или как мы ее называем за глаза – «шахидка», встала на прикол. Все-таки старая машина не выдержала двух лет войны. Вообще, в тот момент все пошло наперекосяк. Военкорам, наподобие меня, запретили проезд на передовую. Связано это было, как я понял, с участившимися случаями обстрелов позиции, которые снимали военкоры. «Засвечивали», то есть. Ориентиром на местности могла служить ЛЭП, лесопосадка и так далее. После какой-то недавней съемки горе-военкора, на одной из позиций за день погибло несколько человек. И всё – запрет на съемку. Попадали на передовую теперь только корреспонденты федеральных каналов. И это было очень обидно. Мы чувствовали себя просто какими-то беспомощными. Денис занялся ремонтом машины, а я начал искать выходы, как попасть обратно на передовую. Именно тогда я почувствовал «адреналиновую ломку». Когда ты постоянно находишься в шаге от смерти, а потом у тебя внезапно забирают это чувство, ты не совсем понимаешь, как жить дальше.

Я даже не помню, кто мне рассказал о батальоне «Ангел» и Алексее Смирнове. По-моему, кто-то обсуждал его в святая святых, в кафе «Легенда», и я случайно услышал, а позже – посмотрел в соцсети. Потом написал ему, договорился о съемке. Они как раз на следующий день собирались выезжать в Старомихайловку. Ночью перед знакомством с батальоном почему-то не спалось. Мне все время думалось, что время моей работы военкором подходит к концу, и эта грустная мысль не давала мне спокойно спать. Так и ворочался под одеялом, меняя левый бок на правый. Утром, совершенно измотанный бессонницей, как-то кисло позавтракал, оделся, и подхватив рюкзак, отправился искать белый автобус с логотипом «Ангел» на капоте.

Смирнов, как оказалось, жил буквально в соседнем доме. Я, признаться честно, был очень удивлен, ведь неиссякаемый источник информации и сюжетов все это время, оказывается, находился под боком. Белый микроавтобус стоял тут же, на стоянке около дома. Возле него стояли и спокойно курили пара «ангелов», Ташкент и Байк. Такие вот позывные. Курили спокойно, не торопясь, обсуждали будущий день. Дверь придомовой территории открылась и появился Алексей. Бородатый, нахмуренный, не высокий, крепко сложенный мужчина лет 30–35. Я как-то вяло протянул руку, он же пожал ее довольно крепко. Я так же вяло пролепетал: «Фидель». Такой был у меня позывной. И как у почти каждого личного позывного, у моего тоже была своя особенная история.

Свое второе имя я получил на Азовском море, в поселке Седово. В день моего рождения, мы вместе с Дэном поехали к «Чебурашкам», к моим старым знакомым Сентябрю и Ветерку. Я хотел немного отвлечься от фронта и окопов, искупаться в море и просто напросто увидеться с ребятами. Дорога была долгой, машина не хотела ехать больше 80 километров в час, а если точнее – это было довольно опасно. Разбалансировка передних колес была просто ужасна, машину все время тянуло к обочине, и приходилось постоянно придерживать руль, чтобы тот не норовил повернуть вправо. Я проехал так почти всю дорогу, и если честно – мне было в кайф. Ну в какой день рождения я еще вот так ехал на авто, на войне, по красивейшим степям, на всю округу слушая песни Цоя? Посреди пути, в каком-то придорожном поселке, прямо у дороги была арбузная бахча. И мы не поленились остановиться и купить любимое мое лакомство. Арбуз был такой вкусный, что казалось, ты ешь какую-то восточную сладость. Губы, нос и подбородок – все было в его сахарной мякоти.

К моим друзьям мы добрались только под вечер. В Новоазовске, где стоял батальон «Чебурашка», нас встречала знакомая «Шаха» Сентября. Кинули свою «копейку» в расположении части, поужинали в местной столовой рисом с тушенкой, и мой старый друг предложил прокатиться к морю на его боевой колеснице. «Поедемте на моей тачанке», – сказал Сентябрь, заводя двигатель и включая магнитофон. Из колонок запел Кобзон с песней про вождя пролетариата. «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди», – доносилось из динамиков. И что-то было в этом такое, знаете, особенное. Мы с Дэном на заднем сиденье, спереди Леха и его друг Сват, эта песня на всю улицу орет. Машина едет медленно, узкие улочки. Прохожие оборачиваются на «Шаху», она странно покрашена, с ДНРовскими номерами. Сразу видно – едут ополченцы. Кстати говоря, правого пассажирского сидения спереди не было, поэтому Сват сидел на покрышке, поверх которой лежал кусок какой-то доски. Это добавляло антураж в общую картину нашего однодневного отпуска. На мое удивление, пляж в поселке Седово был полон людьми. На какой-то момент мне показалось, что войны вообще никакой нет и не было. До передовой отсюда было очень далеко, звуков перестрелок не доносилось. Мы с Сентябрем зашли в море, которые оказалось довольно теплым. Я пытался поплавать, но все время терся то пузом, то ногами об дно. Это же Азовское море, мелководье. В голове был какой-то сумбур, это был настоящий сюрреализм. Еще вчера я был в окопах, в аэропорту, и мне казалось, что я погибну. А сегодня – плаваю в спокойном море и мне, если честно, очень спокойно и хорошо.

Мы успели окунуться в воду всего один раз. Сидели на берегу, обсыхали. Ребята о чем-то болтали и смеялись. А я в тот момент подумал о доме. О том, как прекрасно гулять по весеннему Красному Бору, среди высоченных сосен. Они, кажется, хранят в своем безмолвном покачивании на ветру ответы на вековые вопросы. Как быть? Как жить? Куда идти? А туда ли я иду?

Я сидел на берегу моря, думая о таком далеком отсюда плацкартном вагоне, который стал для меня каким-то по своему уютным и родным. Который бы увез меня домой, к родителям, в родной Смоленск, в тот самый сосновый бор.

Ко мне подошел Сентябрь. Протянул мне свои очки, почти такие же, какие мы видели в фильмах с участием Сталлоне. Одел на мою голову кепку цвета хаки. И сказал, указав на меня пальцем:

– Ты – Фидель!

– Это почему это я Фидель? Тот самый, Кастро?

Он взял и сфоткал меня на телефон. Протянул его мне экраном и я улыбнулся. В этих очках, в этой кепке, с этой большой бородой я внешне и правда был похож на того самого революционера. Подошел Сват и подтвердил, сказав что-то типа: «В натуре похож на него!». Так я получил свой позывной. Свое второе имя. И если честно – мне оно нравилось. Тем более, что придумано оно было самым что ни на есть настоящим ополченцем.

Но «Ангелы» отнеслись ко мне с недоверием. Они рассказывали про журналистов, которые не раз говорили о них, но то и дело что-то привирали или приукрашивали. И понятное дело, это им не нравилось. Я – напрягся. Вот эта очень осязаемая особенность многих работников СМИ – я добуду информацию, сделаю репортаж, а после меня – хоть потоп. И как мне кажется – это не правильно. Ведь именно эти же люди потом кричат в своих заголовках, мол: «Нас окружают те, у кого хата всегда с краю!».

В общем, общение с гумбатом на первых порах шло из-под палки. Я пытался задавать какие-то простые вопросы, ребята отвечали односложно. Как-то надо было выходить из ситуации. Я видел, что они относятся ко мне, как к «очередному» военкору, который дальше Донецка нос не сует. Но это было не про меня. И я решил аккуратно поделиться своими «боевыми», которых у меня за 3 месяца лета скопилось довольно много. Начали рассказывать про их поездки по передовым и серым зонам. Потихонечку и я стал делиться своими историями. И вы знаете – я почувствовал, как тут же почти поменялось ко мне отношение. Я стал для ребят «своим». Те, кто был под обстрелом, обычно даже в курилке какой-нибудь стоят вместе. Отдельной кучкой от остальных военных.

Мы приехали в Старомихайловку. Это уже передовая и серая зона в одном флаконе. Буквально в 200 метрах, а может и меньше, проходит линия фронта, где Спартак и Джон держат оборону. «Ангелы» привозят продукты многодетной семье и вывозят двух маленьких детей в более безопасное место, в Харцызск. Заходим в дом, который то и дело страдал от рук украинской артиллерии. Некоторые окна заколочены, забор местами прошит осколками. Ребята говорят, что прямо сейчас тут очень не безопасно. Я знаю это, потому что как правило ВСУ начинали обстрел утром, и продолжали вечером, часов после 20. Во время одного из таких обстрелов у этой семьи загорелся дом. Потушить успели, но в огне погибли все документы.

«У нас чужих детей не бывает, мы всех примем», – говорит начальница центра, где живут еще несколько десятков детей и матерей. Эти слова вызывают у меня восхищение. Как они тут живут? Точнее, выживают. Удивительно. Я в который раз ловлю себя на мысли, что такого количества добрых и светлых людей я не видел еще нигде.

«Ангел» меня удивил. Мы едем по дорогам под какой-то арабский Trap. Такое вот необычное музыкальное течение, с очень четкими битами в переплетении с женским или мужским восточным вокалом. Все в такт покачивают головой. Что-то есть в этом очень дерзкое, молодое, злое. Автобус «Мерседес» несется под 130-ть по трассе. Мы уже везем других детей из Горловки, которые жили в 800 метрах от ВСУ. Их район также постоянно был под обстрелом. Смирнов смог выбить для этих ребят отдых на море. Эти дети не видели спокойного мира уже два года. Они уже привыкли, как и все, к обстрелам, бомбежкам. Различают «выход» или «вход». Мина или снаряд. «Град» или «Точка-У». Удивительно, когда приезжаешь в какой-нибудь район, где еще утром с неба сыпались боеприпасы, а днем тут уже девчонки и мальчишки рассказывают тебе, чтó самое безобидное среди подарков от украинской армии.

Переводим детей через границу, конец дня. Жара сходит на нет. Дышится легче. «Многие россияне не хотят напяливать на себя штанишки чужих бед. Где-то убивают людей – это бывает, это нормально. Ну так вот, для нас – это не нормально», – говорит мне Алексей в интервью. И эти слова подкупают. Я вижу, как он их говорит. Я знаю о нем уже кое-что. И про 15 тысяч людей, которых он вывез в 2014 году, и про работу, которую они делают сейчас. Гуманитарный батальон «Ангел» – это не просто батальон. Это очень рисковые и верные своему делу люди.

– А ты не хочешь с нами поснимать в Луганске? У нас там дело на пару дней. На обратном пути к «Боцману» заедем, на передок.

Я звоню Кате Кариной, начальнице моей и отпрашиваюсь. В самом деле – было интересно помочь им поснимать их работу, было интересно съездить в Луганск, в котором я и не был ни разу. Довольные тем, что день завершился на хорошей ноте, мы едем во вторую столицу ополчения, под песню «Ангел» группы «Ария». Смирнов подпевает. «Вот ведь сукин сын, хорошо поет», – думаю я, улыбаясь заходящему за горизонт летнему солнцу, проносящимся мимо окон степям, великанам-терриконам. «Это был хороший день, мы спасли много людей», – подводят итог ребята.

Глава 22

Этот сон мне снился и на Донбассе, и уже дома. Нам всем периодически снятся сны, после которых ты просыпаешь и думаешь: «Слава Богу, что это всего лишь сон».

Мой дом почему-то в Донецке, где-то на окраине. Моя семья, брат, отец и мама обедают за большим столом. Погода довольно пасмурная, или осень, или весна. Я слышу лязг гусениц. Наверное, этот противный и, лично для меня, страшный звук, я узнáю из сотен тысяч. Выскакиваю на улицу и вижу: по дороге мимо моего дома едет военная техника. На броне «коробочек» сидят бойцы карательных батальонов. Замечаю нашивку «Азов». Все тело пробирает до мурашек, меня начинает трясти. Мысль о том, что мимо моего дома идет колонна украинских танков и БТРов, да еще и в городе Донецке, просто взрывает мою голову на сотню осколков. Я даже во сне отказываюсь в это верить. Я забегаю в дом и хватаю с подоконника свой фотоаппарат. Начинаю снимать, пытаюсь комментировать происходящее, но мой рот как будто перестал существовать. Я не могу выговорить ни слова. Так часто бывает во сне. Я снимаю и фотографирую украинскую технику, чтобы как можно быстрее слить эту информацию в сеть, предупредить людей. Хватаю телефон, начинаю набирать номер своей начальницы. Она поднимает почти сразу, а я только невнятно мычу в трубку, не в силах произнести ни слова.

Одна из БМП отделяется от колонны, и выпустив струю черного дыма, ускоряется к нашему дому. Я забегаю в него, быстро вынимаю флешку из фотика и втыкаю ее в ноутбук. Все происходящее настолько реально, что я чувствую, как выскакивает мое сердце, потеют ладони. А затылок сковывает чувство страха. Тот, кто испытывал хоть раз животный ужас, знает, о чем я говорю. Наверное, это же испытывали люди, с которых срезали скальп. Скорее пытаюсь слить информацию, записанную только что, в сеть. Как всегда, словно на зло, компьютер тормозит, еле грузит, подвисает. БМП останавливается ровно у входа в дом. Натужно ревет двигатель, с брони спрыгивает немолодой военный. Почему-то в каком-то берете, на манер Иностранного легиона. Автомат за спиной. У человека, который сейчас войдет в мой дом, грязное и уставшее лицо. Пыльные глаза и какой-то очень острый и хитрый взгляд.

Дверь не захлопнулась, он идет в дом не спеша. Осматривая двор, поправляя автомат. Я вижу его, он видит меня за столом, у ноутбука. Он знает, что я только что делал. Фотоаппарат, лежащий рядом, говорит сам за себя. Все в этом доме говорит о том, что тут живут люди, не принимающие факельные шествия, посвящённые карателю Степану Бандере, да еще и в центре Киева.

Он входит и первый вопрос его звучит, словно он передергивает затвор автомата:

– Ты снимал технику?

– Да, – отвечаю я, понимая, что скрывать нет никакого смысла. Он все понял, этот человек в черной форме.

– Мне придется тебя задержать. Я вернусь в течении часа за тобой. Никуда не уходи, – почему-то как-то вежливо отвечает он мне. Мне кажется, даже во сне я поднимаю от удивления бровь.

Дальше сон прерывается и я вижу, что вместе с моими родителями выбегаю из трамвая на железнодорожном вокзале. Мама не может быстро бежать, и папа ругается на нее: «Леночка, ну давай же быстрее, мы можем опоздать!».

Мама молчит и как-то отстраненно двигается за нами. Мы с отцом влетаем в зал ожидания, где слышно, какой и откуда поезд собирается вот-вот отходить. Мы с отцом бегаем по залу, смотрим на табло, пытаемся разобраться во множестве переходов под вокзалом и выходов к платформам.

Мы несемся с родителями по какому-то подземному проходу, мама быстро шагает где-то позади, папа всех подгоняет, у меня куча каких-то сумок, чемоданов. И тут я останавливаюсь как вкопанный, потому что вижу не тот указатель. Это же означает, что мы очень сильно ошиблись, и теперь придется бежать назад. А поезд уже отходит, а значит – мы не успели. А еще это значит, что я попаду в руки батальона «Азов». Где меня, скорее всего, будут долго пытать. А потом жестоко убьют. Или еще чего хуже. Ведь мгновенная смерть порой – это великая благодать. И в плену – это уж точно, особенно у карательного батальона. Заслужившего себе «репутацию» массовыми зверствами на оккупированных территориях Донбасса. В то же время я понимаю, что если я сейчас вот бы уехал – это все ждало мою семью. Издевательства, унижения. Пытки. А я собирался сбежать. И родители пытались меня спасти. И их можно понять. Но могу ли я себе позволить уехать, чтобы с ними потом случилось все это? Как мне потом жить с этим? Как?

Я просыпаюсь в диком ужасе от этого сна. Просыпаюсь, хлопая глазами и глотая жадно воздух. Сердце продолжает часто стучать, ноги свело почему-то судорогой. Я вскакиваю. Сейчас 7 утра, я в Луганске, кто-то на кухне квартиры, в которой мы ночевали, варит кофе. Я протираю глаза, разминаю свои конечности, иду чистить зубы и захожу наконец на кухню. Смирнов и «Батя-купол» не спешно ведут разговор о войне. Я не знал его, этого большого, грузного и все-таки страшного человека. Страшного, потому что его истории о пережитом на войне, заставляли сжиматься мой разум до каких-то просто микроскопических размеров. У него немного безумный взгляд. Хотя, наверное, не так. У него взгляд человека, который пересек черту. «Взгляд на две тысячи ярдов» – так это называется в американском варианте, думаю я почему-то. Эти глаза, наполненные туманом, часто можно увидеть у людей, которые перенесли боевую психологическую травму. Но «Батя-купол» очень спокоен и рассудителен, он похож на седого богатыря из русских сказок. Голос его какой-то даже дикторский, очень разборчивый и внятный. Огромный торс, ладони размером с мою голову. Десантный тельник. «Цифра». Ему лет 45–50, он чем-то мне напоминает ветеранов-афганцев.

Леха говорит о нем, что это его «названный отец». Это с ним должна была быть та самая съемка, с которой меня попросил он помочь. Но я не знал никаких подробностей этой самой съемки. И, наверное, это было правильно.

После завтрака мы сели в автобус и поехали на кладбище. То самое, где были захоронены ополченцы, которых знали и Смирнов, и Батя. И он ходил между могил, и рассказывал о каждом из них какую-то удивительную историю. О героизме. О последнем рывке. О случайном осколке или пуле. О понимании, что «если не я, то всем хана». Какое-то это странное, русское чувство. Наверное, мне нужно пообщаться с солдатами многих армий мира, чтобы понять, что оно не только наше.

Батя-Купол поглаживал кресты на могилах ладонью, будто это были вовсе не кресты, а люди. Как-то особенно аккуратно, по-живому. Я не могу объяснить это иначе. Порой задерживался у них на несколько минут и молчал. Наверное, в эту минуту он вспоминал о человеке что-то случайное, хорошее.

У меня было именно так, когда я узнал о смерти Грека. Я рыдал у матери на груди, взахлеб. А сам думал о том, как утром он мне принес из своих закромов кевларовый слой, чтобы моя спина хоть как-то была защищена. Такой простой, донбасский мужик, который помог приезжему военкору, которого еще вчера и не знал совсем. А должен, наверное, я бы был что-то иное вспоминать. Ан нет…

Какое-то новое чувство родилось в тот момент, когда я увидел этого грузного мужика у могил, поглаживающего заботливо и трепетно кресты. Доселе незнакомое, непередаваемое. Какой-то новый ком подступил к горлу, и еще пару дней не отпускал мою память.

А вечером тот же человек нам варил шурпу с дымком. И это было одно из самых вкусных блюд, которых я попробовал в своей жизни. Клянусь вам, Батя-Купол засунул настоящее полено прямо в этот суп. А до этого мы долго и много разговаривали, играли в бильярд. Ополченец жил в доме бывшего прокурора Луганска. Условия были соответствующие. Чиновник, как началась война, сбежал в Киев.

Я даже успел подремать пару часов, пока готовилось коронное блюдо Бати. Отношения его и сироты Смирнова действительно казались какими-то особенно теплыми. Будто они и правда были родными друг другу. «Купол» спас жизнь Лехе в 14-м году, в буквальном смысле успев его вырвать из-под самолетного обстрела. Уже в последний момент засунуть неопытного тогда еще комбата «Ангела» в какую-то нору, чтобы того не разорвало на части. В тот же день и родился сам батальон. А Батя-Купол стал «ангелом-хранителем» для главного из «ангелов». Такой вот парадокс.

Но Смирнов решил записать его не случайно. Старый ополченец был одним из первых, кто встал на защиту Луганска. Из «первого потока», так сказать. А этих людей с каждым годом войны, по разным причинам, оставалось все меньше и меньше. Чуть позже Батя уедет в Россию, навсегда покинув свою Родину. Точных причин этого решения я не знаю. Но образ седого великана, именно «Бати», врежется мне в память на всю жизнь. Думаю, как и все ополченцы, которые покинули Донбасс, он по-прежнему каждый день думает о своем крае. О своем доме. И о тех ребятах, лежащих под крестами, для которых он стал одним из самых близких людей за очень короткий отрезок жизни.

Глава 23

– Едем в место, что называется – полная ж. Жесть, короче, – Смирнов оборачивается ко мне, ногу закинув на приборную панель. Оружие его, пулемет, торчит из открытого окна. Он небрежно держит его, накрыв рукой, а ствол засунув между зеркалом заднего вида и ребром двери. Эдакая импровизированная амбразура получается.

– Я был у Боцмана уже один раз. Это там, где одна дорога, и та простреливается? – переспрашиваю я и втягиваю голову в плечи. Страх нарваться на засаду или танковый снаряд начинает подсасывать твое воображение где-то глубоко в голове.

Ребята переглядываются, Смирнов бросает на меня удивленный взгляд через зеркало на лобовом.

Белая Каменка, место, где в то время в буквальном смысле поселился военкор Геннадий Дубовой. Ежедневно он выкладывал видео об обстреле этих позиций со стороны ВСУ. В комментариях под ними как всегда был жесточайший бой «диванных воинов». Но Гена снимал все подробно. Ополченцы периодически роптали на него, мол «куда ты высовываешься с камерой своей, голову оторвет к… матери!». Я удивлялся его безбашенности, если быть откровенным.

Прошлый раз я пробирался к передовым позициям по трассе, которую под прямой наводкой держали танки ВСУ. Мы неслись на «Ниве» километров под 120. Мои мысли в тот момент путались, мозг хотел знать ответ на один лишь вопрос: что лучше в этот момент – иметь быструю машину, но не бронированную, или все-таки защищенную, но более тихоходную. Тогда даже опытные ополченцы притихли. Будто всем нутром и молчаливым сосредоточением на окружающей обстановке пытались предугадать, получим ли мы в борт снаряд, пулю или мину.

Из техники на позиции была лишь легкобронированная МТЛБ, по сути – тягач, или даже трактор. Как вам угодно. На нем вывозили раненых. Больше никакой техники на позициях не было. Артиллерию убрали согласно Минским соглашениям. Были противотанковые ружья времен Великой Отечественной, ПТУР, пулеметы, автоматы. Жара дикая, мошкара, открытое поле. После недавно прошедшего дождя многие из окопов затопило водой. В том числе – склад продовольствия. Крупы испортились, сигареты отсырели. Боцман показывает мне реальные условия обитания на передовой. Такие картинки по федеральным каналам, обычно не показывают. О проблемах у нас говорить не принято. А тут – вот они. Иди и смотри. Снимай. Застенчивый парень из России, ополченец Грац, с которым мы как-то сразу находим общий язык, дает мне интервью. Первое в своей жизни. И первое – мне. «Раньше как-то не особо понимал вашего брата. А ты вроде наш, слышал про ваше агентство и работу». Мне приятно. И это правда. Мы долго разговариваем, и не только о войне. О планах на будущее тоже. Он застенчиво улыбается, когда говорит, что очень хочет семью и вроде как даже невеста уже имеется. Из местных.

Там же я встретил ополченца Парму – итальянец, приехавший сюда воевать против фашистов и националистов. Он прекрасно говорит по-русски. Улыбчивый, светлый. И он, в отличие от многих из нас, легко переносит жару. «В Италии сейчас сиеста» – говорит он мне и солнечно улыбается.

Такой была передовая буквально пару недель назад.

Сейчас мы едем на белом микроавтобусе вдоль посадки. Вижу взорванный «КамАЗ», в который попал танковый снаряд. Макс «Шило», тот самый, что за рулем, набирает уже километров 130 в час. А это, между прочим, не трасса. Это другой маршрут, обычная грунтовая дорога. Машину трясет, мотает. Мы задеваем нижней точкой задней балки какой-то бугор, слышится сильный стук. Смирнов матерится, мы все материмся, потому что в голове лишь одна мысль: «Наверное, машине хана».

Но нет, «Мерс», на удивление, выдерживает это испытание и торопится попасть к Боцману на передок. В пакетах «Ангелов» сигареты, какая-то форма, берцы, еда. Самое необходимое, что может пригодиться ополченцам тут. А еще я хорошо помню, что ребята везли им квадрокоптер, чтобы те, в свою очередь, могли так же, как и украинские военные, проводить разведку с воздуха. Каких-то лет 15 назад такое можно было представить лишь в научной фантастике.

Наконец-то мы ныряем в спасительную низину уже возле самого передка. Отсюда до окопов – считанные метры. Мы все быстро выскакиваем и идем к ополченцам. Смирнова здесь знают хорошо, он не первый раз помогает этим ребятам. Меня узнает Грац и Боцман. Ребята удивились: «Обычно к нам военкоры приезжают один лишь раз. Исключение – Фадеев и Дубовой». Я улыбаюсь. Мы передаем подарки, местные сразу набрасываются на сигареты. Курева тут нет уже как пару дней.

– Мы уж думали самосад какой сажать, – смеется один из них, распаковывая пачку табака.

– Давайте кофе попьем, что ли. Мы вас и покормить можем, у нас сегодня борщ, – Боцман встречает гостеприимно, улыбается. Везде у него порядок, все на своих местах.

За столом все просто – кружки-ложки, последние местные боевые сводки. Парни курят, мы настороженно слушаем «Кирпича», заместителя Боцмана.

– Утром заметили, как по зеленке, по дальней, просочилась таки какая-то группа вооруженная. Так что вы на обратном пути будьте аккуратней там. Мало ли чего. Мы своих всех предупредили, чтобы встречали. Но все-таки.

Мы как-то нервно начинаем похихикивать. Я записываю интервью с Боцманом.

– Обстановка стабильно напряженная, – начинает он словами Басурина. – Регулярные обстрелы, ежедневные. Наблюдаем перемещение украинской техники. Ждем опять атаку.

Еще несколько дней назад тут был бой. ВСУ пошли в танковую атаку. Ополченцам удалось подбить один Т-64. Экипаж танка слинял, бросив подбитую технику. Остальные дали деру. Я стою на краю окопа и смотрю в бинокль, рассматривая подбитую «броню».

– Ночью пытались к нему подойти, но наши сигналки сработали. Видно что-то вытащить хотели из него. Может своего убитого, может документацию какую. Черт его знает.

Намного позже, уже осенью, я увижу этот танк в рядах ополченцев. А о том, как Боцман и его немногочисленная команда, в рядах которой было чуть больше отделения, отбила атаку украинцев, будут слагать настоящие легенды. Да и не удивительно. Боцман и Кирпич – действительно легендарные личности, начинавшие свой путь еще в Славянске вместе с Моторолой и Стрелковым. «Непобедимый Боцман» – бородатый, грузный, огромный славянский мужик. Медведь, по-другому не скажешь. Умнейший человек, расчетливый, хладнокровный. Его тут слушает каждый. Огромная борода, добрая улыбка, острый юмор.

Да и ребята его все как на подбор. И не было в них никакой напыщенности, торопливости, суетливости. Очень часто такими можно увидеть героев военных фильмов. В жизни же все иначе. Одним словом – легендарное отделение. Кто еще таким количеством отобьется от превосходящих сил, да еще и от техники?

Прощаемся тепло. Уезжаем так же, той же дорогой, с той же максимальной скоростью. Когда выскакиваем в Тельманово, облегченно выдыхаем.

– Может, чебуреков поедим? – предлагает Смирнов. Все согласно кивают головами, описывая, какие вкусные в Тельманово чебуреки.

Такое место тут – одно на много километров вокруг. Простой зал, бывший какой-то то ли магазин, то ли столовая. Наскоро сделанная мебель, стулья. Но чистенько, как-то по-своему уютно. Пахнет по-настоящему вкусно. Заказываем лакомство на всех. Ждем, разговариваем, ребята обсуждают планы на ближайшие дни. Я же углубился в свой фотоаппарат, просматривая то, что успел наснимать.

Иду курить, вспоминая чебуречные в моем городе. Там работают какие-нибудь ребятам с черными бровями, засаленными волосами и в грязнющих передниках. Купить у них что-то не хотелось мне ни разу. Да и продукция была та еще – какой-то склизкий, не аппетитный, пережаренный кругляш на масле, в котором готовил еще, по всей видимости, сам хан Батый.

Тушу бычок, растаптывая его ногой. Захожу внутрь и вижу, что наше угощение уже на столе. И вот тут-то слюна, как говорится, потекла обильнее прежнего. Красивые, не пережаренные, ароматные, на тонком вкусном домашнем тесте – чебуреки были просто божественны. Это были первые действительно съедобные на моей памяти. Уплетал я их со скоростью чемпиона по «легкой обожретике». Конечно, я всегда замечал, что фронт выматывает твой организм, и есть после поездок по передкам хочется просто зверски. Живот довольно урчал, когда мы неслись по трассе в Донецк. Нас опять встречали бетонные блоки, мешки с песком, вооруженные люди. «Это Донецк, детка» – гласила надпись на одном из заборов.

Я снова был дома. Я рад был вновь открыть квартиру, которая стала для меня за это время довольно родной. Смирнов написал в соцсети, что ждет, когда скину ссылку на репортаж.

«Поедешь еще с нами?». Я ответил что-то вроде: «Зовите, поеду. С вами круто». На том и расстались. Это были классные дни, я отснял много хорошего материала, нового для меня. Я побывал на передке, побывал в Луганске. Даже отдохнул немного. Познакомился с «Ангелами». И это, как мне кажется, стало тем самым роковым поворотом дальнейшей моей судьбы.

Глава 24

Вечер, мне звонит Сентябрь.

– Чего делаешь?

– Да отдыхаю, с Луганска вот вернулся. Три дня мотался с гуманитарщиками по серой зоне.

– Ого. К нам поедешь?

– Спрашиваешь! Конечно, поеду. Заедешь?

– Через 20 минут буду у тебя, – отвечает мой старый знакомый и вешает трубку. Я растекаюсь в улыбке. Снова передовая. Это хорошо. Это мое.

Собираю свой незамысловатый скарб, спускаюсь вниз. Курю на лавочке у подъезда. Приезжает Сентябрь. В фирменных очках-каплях, с сигаретой в зубах и в пиратской треуголке. Открывает дверь, выходит ко мне, здоровается.

– А я сегодня заступаю в ночную, думал, мало ли. Может, поболтаем хоть, посидим. И ты поснимаешь.

Я продолжаю улыбаться в ответ. Ну а как тут не улыбаться? Еще пару месяцев назад мы с ним и знакомы не были, а тут за короткий срок прикипели друг к другу, как будто знакомы полжизни. Едем на передок между Марьинкой и Красногоровкой. Из отверстия в лобовом стекле привычно дует струйка ветра. Мне становится зябко. Конец августа, по ночам начинает уже холодать. Я, как на зло, забыл свой китель. Али, Ветерок как всегда тепло встречают.

– Вадик приехал! – бежит обниматься Ветерок.

– Привет, братишка! – жмет мне руку Али.

Курим, травим истории. Опять курим. Сентябрь ставит машину, выходит и начинает переодеваться.

– Иди сюда, сейчас запишем видос о моде в ополчении!

– Отличная идея! – я включаю камеру, настраиваю резкость. Горько думаю о том, что уже начинает темнеть. Картинка получится тусклая. Темная.

– Уважаемые зрители! Сегодня я, Сентябрь, представляя лицо ополчения Донбасса, расскажу вам о моде в наших рядах. В новом летнем сезоне 2015 года у нас стали популярны вот такие курточки, – он протягивает к камере горку с флисовой подстежкой. – Ночью у нас бывает прохладно, а тут есть флис, и значит, ваши худосочные тела будут надежно согреты.

Смеемся. Ну кто так еще бы мне играл, в прямом смысле, на камеру. Только Сентябрь. Но все же записываем серьезное видео, где он рассказывает о своем снаряжении и форме. Почему, что и как.

– Вот тут у меня гранаты, в боковых кармашках. Видишь, как чеку упаковал? Сверху половинку шприца пластикового надеваешь с ручками для пальцев. Это чтобы она с кольцом никуда не девалась. Ну при падении там, или в здании, если за арматуру или угол какой зацепился. Береженого Бог бережет.

– Голь на выдумку хитра, – настороженно отвечаю и смотрю на необычный предохранитель я.

– Справляемся.

Встречаю возле штаба «Чебурашек» ополченца Маску. Жмем друг другу руки. Он, как и многие в этом батальоне, начинал еще в Славянске. Не так давно, в начале июля, я брал у этого застенчивого парня интервью. Чтобы расположить его к общению со мной, интервью я начал с рассказа о «боевой бороде». Что, мол, американские ученые провели исследование какое-то и выяснили, что мужчины с большой растительностью на лице, в бою более собраны и хладнокровны. Борода повышает боевой скилл, так сказать.

Маска бородатый. Получил свой позывной за свое «ручное изделие». В первые месяцы войны сам сшил себе балаклаву. «Страшненькую, но сам. Старший группы назвал «Маской»…»

Я немного удивился, когда узнал, что ему всего 23 года. Все-таки, война сильно старит людей. Лицо вроде молодое, но глаза… Уставшие они какие-то, даже немного разочарованные, что ли. Грустные. Таким он был, человек, сидящий по ту сторону моей камеры. На кителе его висел наградной орден с крестом. За ту самую оборону Славянска. Родом Маска был из Красного Лимана. Его город стал фронтовым с самого начала АТО.

– Делал то же самое, что и все там. Защищал свой дом. Каким-то героем себя не считаю, – смеется он и улыбается. Скромный парень. Я проникаюсь уважением к нему.

– Война для меня – способ попасть домой. Я очень соскучился по родным, – он отводит глаза в сторону, будто на мгновение задумывается о своей семье. Трет бороду.

– Запомнилась трусость вояк, которые против нас воевали. Когда на один танк и зенитку (ЗУ-23-2) целая колонна из нескольких танков ВСУ и БМД. После первых выстрелов с нашей стороны они развернулись и начали убегать, причем бросая машины, бросая оружие.

Маска рассказывает и о пленных, которые, пытаясь скрыть свои преступления, врали о том, что только приехали на войну и ни в кого не стреляли. Вот только военный билет этих людей говорил об обратном.

– Подлость такая, гадство. Вот после общения с такими, прям помыться захотелось, честное слово.

– Отмыться от грязи этой, да? – я уточняю.

– Да, именно.

Сейчас Маска о чем-то пошутил, рассказал про дежурство по столовой.

– Заеду к вам на завтрак, с вашего позволения, так сказать, – бравирую я.

– Накроем лучший стол «Лондона и Парижу» с видом на террикон! – поддерживает Маска. На веселой ноте появляется Сентябрь, и зовет меня садиться в машину. Уже почти стемнело.

Приезжаем на первый блокпост перед линией фронта. Сентябрь тихо переговаривается с часовыми. Проверяет связь. Дает указания.

– Сейчас к Али поедем, Фидель. Он тебя ждет на кофе.

– Кто к нам пожаловал! Присаживайтесь, молодые люди, к нашему шалашу.

Али встречает нас возле импровизированного блиндажа. Рядом Шамиль, молодой парень, лет 20, беспризорник в прошлом, а теперь – ополченец с боевыми наградами, сидит у костра, я слушаю его простую, незамысловатую речь.

«А я иду по городу, в увале был, смотрю – чистенький такой, ордена, к бабе пристает. Я подошел, говорю: «А где ордена такие взял?». А она мне: «Да я, да то, да се». Я сразу понял, что что-то не чисто. Начал подробнее, ну там, командиров, вплоть да часов и дат, ну я же там был. А он и ответить ничего не может. Как дал ему промеж глаз. Ну он и сказал: «В Ростове награды купил, и сюда. Баб клеить». Тут я его чуть не убил».

Али подходит, говорит: «Тройка молчит уже 5 минут, поехали. Сентябрь, бери Фиделя, на машине, за нами».

Едем. Две «шахи» – обе зеленые, смешной камуфляж из баллончика с черной краской. Дорога – от силы минут 10. Фары не включаем. Сердце замирает, потому что ДРГ, потому что мины, гул танков на той стороне. Страшно. Правда. Страшно.

На ощупь, ямы, двигатель ноет, ругается: «Включи свет, ни видно ж ни хрена». А нет, нельзя. По рации: «Две морковки по Тройке выпустили, похоже». Сентябрь отвечает: «Принял».

Машина глохнет. Холодно. Двигатель не прогрелся, едем медленно же, почти на холостых.

Али и Шамиль уезжают от нас в темноту, даже не видя, что мы встали.

Поурчав недовольно, поплевавшись, наша заводится. Едем снова. Едем. Едем. Темнота.

Ямы. Тишина. Сверчки. Едем. Едем.

«Сентябрь, что-то мы не туда едем. Не к укропам ли? Позвони Али. По-моему, поворот не тот был», – говорю я почти шепотом.

Он звонит, спрашивает дорогу. Меняется в лице, останавливается медленно.

«Вадим, выйди, помоги развернуться, чтобы я на обочину не съехал». Выхожу, машу руками, ругаюсь. «Стой, блять. Еще давай, еще. Вооот. Хороо-ош».

Залезаю в машину, молча едем, смеемся. Возвращаемся на перекресток, находим нужный поворот. Приезжаем на «тройку». Али сидит за столом, пьет чай. Бывший педагог английского языка. Спокойный. Рассудительный. Встречает нас улыбкой и взглядом с хитринкой:

– Как доехали? Нормально?

– Ну да, – я сажусь, Сентябрь гремит кружками, рядом со скамейкой ставит автомат.

– Ты в курсе, что вы по заминированной дороге ехали? Там еще и обочина тоже в растяжках.

Холодеет внутри. Я застываю. В голове картинка взрывающейся машины. Воображение – не самое лучшее качество в такой ситуации. А потом мысль: «Я бы даже не успел ничего передать родным, Кате. Даже ребятам, чтобы они сказали. Другое дело – если ранят, выдавить из себя слова какие-то хоть. А так бы ничего не успел. Не нашли бы даже. Прислали бы домой в Россию пустой гроб. Хотя уж лучше бы и ничего не присылать».

Кто был на войне, тот знает это чувство. Когда «Старая с косой» садится рядом, или идет близко, она выше, всегда чувствуешь ее присутствие как бы над собой. Но не сегодня. Не сегодня. Не сегодня.

Пьем теперь чай. Угощают борщом. Смеемся над радиопереговорами укров. Боец Шрек – семьянин, добрый, большой, грузный, как великан, предлагает поесть. Я отказываюсь. Скрутило всего, как веревку в узел. Заводим разговор о семье. Он рассказывает о жене, верной, красивой, что ждет. О девочках своих, которые «такие умнички у меня». Начинают летать 120-ки, перелетая наши позиции, падая в Донецке, где-то по Петровке. Шумит, свистит. Подключается террикон, работает АГС и пулемет. Я включаю камеру, записываю «звуки обстрела». Сентябрь все это комментирует. Он помогает мне научиться слышать и слушать боеприпасы.

– А вот это мина летит, слышишь такое посвистывание?

– Ага.

– А вот это уже 120-ка. Ощущение такое, басовитое.

– Ага.

Через пару часов внезапно обстрел прекращается, но ВСУ начинают перестреливаться с территориальным батальоном «Днепр-1». Опять я слышу уже не новую картину боя. Али настраивает рацию на частоту ВСУ. Мат, целеуказания. Какие-то невнятные приказы. Крики. «Мова» вперемешку с русской речью. Получается, не отказались они от языка. Он наш, общий.

Через два дня, сижу, пью кофе в «Легенде». Звонок Сентября: «Шрек погиб. Двойная растяжка.

ДРГ заминировала обратный путь с “глаз”. С разведки, то есть. Был бы в бронике, остался бы жив».

Глава 25

Старомихайловка встречает нас посеченной осколками церковью. Мы тут не первый раз с Денисом. Совсем недавно мы приезжали на позиции к его знакомому комбату Спартаку. Находилось его подразделение в старом колхозном свинарнике. Запахи соответствующие. Везде разбросана солома. Мужики сделали кое-где бойницы, заткнули окна мешками с песком. Тогда же я впервые увидел настоящие «Шахидки» – это такие джипы, в кузове которых стоит крупнокалиберный пулемет. Ну, «Утес» там, например, или «Корд», или «ДШК». Звук от него характерный такой, как будто вбивают гигантские гвозди в доску таким же огромным молотком.

Запомнился мне тогда на той позиции местный доктор, ополченец с позывным Шакал. С виду – лет 35–40, бородатый, в смешной серой кепке. Под ней – налобный фонарь. Одет в гражданку, на ногах – резиновые тапки, в таких мы в армии, например, строились на вечерний осмотр. А причина простая – очень многим попросту не в чем было воевать. Формы и обуви частенько не хватало на всех. Про бронежилеты и каски я вообще молчу.

Очень скромный и стеснительный, тактичный, воспитанный человек. Наверное, именно про таких и говорят: «Интеллигент в фуфайке». В прошлом – фельдшер, спасатель МЧС. Семьи нет, осталась только мать. Ради нее на фронт и пошел. Грустно смотрит в пол, когда говорит о том, что одинок. Так часто бывает – люди, спасающие жизни и судьбы других, не успевают построить свою. И какое-то доброе, светлое от него ощущение идет. Но отвечает он коротко, односложно. Надо его как-то разговорить. Рассказываю ему о своем крестном, который тоже был фельдшером в Афганистане, а потом и в Чечне. Шакал меняется в лице, разговор переходит на другие рельсы.

– Слушай, а правда, что медики, снайперы, пулеметчики, журналисты… – я не успеваю договорить, ополченец добавляет.

– Да, в первую очередь, – смотрит на меня взглядом «человека на человека».

– Не страшно тебе?

Отрицательно качает головой, поджав губу.

– Сюда идут те, кто знает, на что идут. Ну, если я из России, там бросил все и приехал сюда помогать людям, то я уже все понимал.

Я задаю вопрос, который интересует меня лично, ведь мне пришлось столкнуться с этим лицом к лицу.

– А как твои в России относятся к этому поступку? Друзья, знакомые?

Шакал кивает головой, на секунду задумывается куда-то в пустоту и отвечает:

– Меня очень много людей отговаривало, но я все равно приехал сюда. Я бросил все, работу, все остальное и приехал сюда.

Мы смотрим друг на друга. Два брата, оба из России, оба не смогли сидеть и смотреть со стороны. Мы смотрим и друг другу мысленно жмем руки. Так крепко их жмут, когда один приходит в последнюю секунду на помощь другому, например. И поверьте мне на слово, я знаю, о чем говорю. Зимой мы с «Ангелами» поедем выручать 1-славянскую, отделение Боцмана. Против его отделения тогда выйдет в наступательном порядке около 250 айдаровцев, с техникой. Но об этом позже.

– Как думаешь, в какое русло пойдет дальше война? – я уже спрашиваю его не как военкор, а как знакомый знакомого.

– Да не знаю. Честно. Для меня, как для медика, самое главное, как можно больше душ спасти. Как Господь скажет, так и будет.

Понимаете? Не тел. А душ. Это важно. Это слова человека, который видел столько горя, смертей, ран. И он говорит не о прагматичном, циничном. А о человеческих душах.

Так и остался у меня в памяти этот ополченец. Порой хотелось всем этим ребятам сказать что-то такое ободряющее, дающее надежду какую-то, что ли. Но… Слова пусты. Слова это слова. А наше дело другое. Словами кидаются в залах, в кабинетах, в телевизоре. А последствия – вот они. Этот человек с грустными уставшими глазами. Все это дерьмо, происходящее здесь и сейчас, вокруг нас. Болтуны устраивают беспорядок. А мужик приходит и наводит порядок. Потому что так надо. Потому что это – поступок.

А сейчас мы едем на красной «копейке» Дениса на передовую к Джону. Линия фронта находится на самой окраине Старомихайловки. Пробираясь на полной скорости между домами, Денис внезапно поворачивает куда-то влево, в большую дыру в деревянном заборе. Машина ревет двигателем, колеса разбрасывают куски земли в разные стороны. Горячий ветер из опущенных до упора стекол обдувает наши мокрые от жары лица.

– Вадим, тут простреливаемый участок, сожми булки. Будем прорываться. – кричит мне Денис.

Машина несется через открытое пространство поля. Страшновато. Но проезжаем этот участок мы довольно быстро. По-всей видимости, ВСУ не успели «расчехлить стволы». А может быть, сегодня просто был наш день.

Встречает нашу машину обычный дом, одноэтажный, со внутренним двором. Даже бассейн тут есть. Наполняется дождевой водой, ополченцы окунаются в него, когда жара становится невыносимой.

Джон – командир местного отделения ополченцев. Их тут не много, человек 15 от силы. Здороваемся. Просимся до утра побыть у них на позиции, «поснимать перемирие». Денис предлагает разделиться: я остаюсь тут, а он едет к Спартаку, который в данный момент держит оборону на небольшом заводе, здесь же, в Старомихайловке. Завод простреливается насквозь. Мне страшновато за своего друга. Но что я могу ему сказать?

Джон показывает мне свою линию обороны. До украинских войск тут не больше 800 метров. Я иду за его спиной, записываю мнение о перемирии. Там обида и мат.

– Нам бы их выгнать отсюда на… А мы тут стоим.

Окопы прямо под деревьями. Вырыты вручную. К ВСУ, говорят, приезжает бульдозер. А вместе с ним – машина ОБСЕ. А наши все сами, ручками. Под палящим степным солнцем.

Палитра разнообразных лиц защитников этой тоненькой линии на карте поражала. Тут и местные, и россияне. Один, например, автостопом (!!!) приехал аж откуда-то из-за Урала.

Другой – уже давно пенсионер, ему за 70 лет. А он тут, с автоматом, несет дозорную службу. Ну где я еще увижу такое?

Быт у ополченцев поставлен крепко – каждая смена занимается своим делом. Кто-то следит за обстановкой, кто-то готовит еду на всех, кто-то стирает, кто-то оружие чистит и ремонтирует. Все на своих местах. Джон – как настоящий управленец, сумел сделать все грамотно. Возвращаемся в дом.

Разговариваем с ребятами. Я достаю из рюкзака два блока сигарет. Через несколько минут их уже нет. Разобрали. Курево это курево. Куда без него на войне. Хотя я встречал ребят, которые отказались от этой вредной привычки именно тут.

Как-то сразу находим общий язык с двумя друзьями, одноклассниками из Старобешево. Грек и Осетин. Обоим в районе 30 лет. Один – похож на славянского древнего воина. Круглолицый, спокойный. Глаза добрые. Другой – действительно похож на Осетина. Аккуратно пострижен, побрит. Глаза хитрые, но взгляд крутой. Дерзкий. Горячий.

Показывают мне свой окоп, свое оружие. В народе его называют «сапог». Это безоткатное орудие. Стреляет разными боеприпасами. По-сути – кусок трубы с прицелом на треноге. Но прицела у ребят не было. Его разбило. Поэтому, они придумали прицеливание «по стволу». Сделали из подручных перекрестие «дедовским методом». «Голь на выдумку хитра» – опять вспоминаю я. Отсюда до украинского блокпоста, с которого идет обстрел поселка, уже 700 метров. Ополченцы надеются сегодня заткнуть наконец ВСУ хотя бы на несколько дней. Если те откроют огонь, конечно. Какие-либо наступательные действия вести строжайше запрещено. Только ответный огонь. И то, он уже тогда был фактически «вне закона».

– Они на «Бэхе» подъезжают. Высаживают группу возле зеленки на позицию. И начинают заманивать нас, – Осетин одевает черную бандану, показывает рукой в направлении этого места.

– В общем, стрелковый бой начинается, – добавляет Грек. – Начинается с легкого, а заканчивается танковым обстрелом.

Он затягивается сигаретой. Я снимаю хлипкий блиндаж, который может спасти, как мне кажется, разве что от автоматического оружия. Крупные прилеты он не перенесет. Но выбора нет. Да и времени окопаться лучше, как я понял, у ребят тоже нет. Как только они начинают что-то делать, ВСУ старается это всячески пресечь.

– Ну когда танчик начинает работать или САУшка – уже тяжеловато. Против них не попрешь. Да и не чем, – вздыхают ребята.

Выходим, фактически, в ничейную зону. Осетин и Грек показывают мне многоэтажку, где находятся украинские «глаза», то есть наблюдатель. Рассказывают, что по ним периодически работает снайпер, из бесшумной винтовки. А я сижу и думаю о том, что уже садится солнце, воздух остывает, и все так не похоже на войну. Не похоже, что вообще будет какой-то обстрел. Такой прекрасный закат в этой бесконечной степи. Какое тут АТО вообще может быть, среди этой красоты?

– Он стрелял, и жертвы – это ребенок, которому оторвало руку. Мужчина, местный. Тот погиб. В общем, есть жертвы. Сейчас то время, когда все должно уже начаться.

Возвращаемся в расположение «Патриота». Ребята предлагают мне перекусить, наливают целую тарелку борща. Подходит Грек, осматривает мой броник, который висит тут же, на стуле. Я разделся, броня пока не нужна.

– А что у тебя, на спине бронеплиты нет? – ополченец держит рукой заднюю часть моего жилета и удивленно смотрит на меня.

– Нет. Только спереди плита 3 класса, и все.

– Да ну, ты что, братик. А вдруг чего – а у тебя спина голая. Сейчас принесу, у меня кевларовый слой есть для тебя. Он как раз 3 класса тоже.

И несет. Представляете? Деловито открывает мой броник, вставляет туда кевларовый слой.

– У меня была идея сделать из них себе тоже броник, только полегче и удобнее. Но все как-то не до этого. Так что ты бери. Тебе пригодится.

Удивил меня тогда Грек. Сильно удивил.

И не успеваю я съесть и половины, как внезапно начинается обстрел. Раздаются звуки недалеких взрывов. Я прошу Грека взять мою камеру в руки и снимать меня:

– Начался обстрел Старомихайловки, сейчас восемь вечера. Словно по расписанию, – раздается еще один взрыв. – Скорее всего, это стреляет БМП.

– Да это уже на танчик похоже, – поправляет Грек.

– Стреляют прямо по жилому кварталу, из танка.

Начинается суета. Все разбегаются по своим позициям. Начинает работать АГС. Но машина эта у них стоит старая, не раз бывавшая в переделках. То и дело клинит, заедает. Мат, беготня. Кто-то пытается связаться с остальными позициями в поселке, кто-то бежит за дополнительным боекомплектом. Мимо меня ураганом несется Джон.

– Командир, буквально пару слов. Какая обстановка сейчас?

– Ну, какая – они начали обстрел, мы пытаемся его прекратить. Вот и все.

Вот так – коротко и ясно. Это и есть суть позиционной войны, когда одни провоцируют других всеми возможными способами.

Когда я снимаю работу АГС и «сапога» Грека с Осетином, уши мои, кажется, прощаются со мной навсегда. Я начинаю ощущать неприятный звон где-то глубоко внутри. Даже сейчас, когда я пишу этот текст, мои органы слуха почему-то начинают болеть. Какое-то незнакомое это для организма чувство – находиться в эпицентре боя. Для меня все еще оно новое, хотя вроде и не первый раз…

Грек и Осетин прибегают довольные во двор дома, хвастаясь, что получилось заткнуть блокпост. Снаряд прошел сквозь зеленку и поразил огневую точку ВСУ. Ополченцы начинают заряжать гранатные ленты для АГС.

– А что вы делаете? Это ж не к вашему инструменту боеприпасы?

– Ну, пока одни стреляют – другие помогают, заряжают ленты, патроны. Несут боекомплект. Поддерживают, в общем. У нас все знают, кто чем заниматься должен во время боя. А «сапог» мы спрятали, на сегодня хватит.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что фронт – это вот эти ребята. Что это не просто какая-то условность или слово. Это живые люди, которые каждый день отбиваются от обстрелов, пресекают попытки прорваться через линию фронта. Каждодневная, рутинная работа. Теперь все время, когда говорят – фронт, я думаю уже немного по-другому.

Через полчаса перестрелка затихает полностью. По-всей видимости, кому-то сегодня досталось по полной программе. Осетин и Грек приглашают меня в свою комнату. Я разулся и счастлив от этого. Ногам очень нужен отдых. Берцы, как бы их не хвалили, все равно не сапоги с портянками. Сидим, курим. Разговариваем. Парни рассказывают о своих боевых. О зимних боях. О погибших друзьях. И знаете, не каждый день тебя зовут просто поговорить по-дружески совершенно незнакомые еще полдня назад ребята. Тем более на фронте. Душевно сидим. Камеру я не включаю. Пускай все это остается за кадром. Есть в нашей профессии моменты, которые не нужно показывать. Включи фотик – и все волшебство сразу уйдет.

Всю ночь я не спал. Прошелся по позициям с Осетином, пил кофе, курил и смотрел местное телевидение. Дежурные удивлялись тому, что я не сплю. А мне и не хотелось. Я по-прежнему боялся пропустить что-то важное. Внезапный момент боя? Или ту самую атмосферу боя, боевого товарищества, настоящей дружбы? Или я просто хотел запомнить момент – я на самой передовой, возможно в одном из самых горячих мест планеты в данный момент. И эта атмосфера должна отложиться у меня в подсознании обязательно.

Разбудил меня Денис, который крикнул: «База, подъем!» в тот самый момент, когда я очень сильно провалился в сон. Было это уже утром, часов в 8. Я рассказывал ему ранее, что терпеть не мог эту команду. И тут он решил меня «подколоть». Я подскочил, как ужаленный. Передо мной стоял мой друг и смеялся. А я сонный, начал его материть.

Еще через полчаса, после чашки очередного кофе, мы ехали в Донецк. Вместе с нами в машине была пара ребят, которым дали увольнение на один день. И они очень активно обсуждали, что хотят успеть сделать за эти 24 часа.

– Прикинь, 3 месяца дома не был, хотя живу в 40 минутах езды отсюда, – рассказал тот, что сидел на переднем сиденье рядом с Денисом. Мы промолчали. Оставив парней в их районе, мы доехали до проспекта Мира. Решили что-нибудь перекусить. Выбор пал на какую-то подозрительного вида забегаловку, где нам сделали по хот-догу. И я ел его, как будто он был первым в моей жизни. Наконец-то в мозг пришло осознание того, что могло с нами обоими случиться ночью. Но нам повезло. В очередной раз.

Глава 26

Начало сентября. Беру билет домой на одном из автовокзалов Донецка. Военкоров перестали пускать на передовую. Нужно было переждать это время. Неплохо было бы и немного прийти в себя. Привести в порядок мысли. Немного подлечить нервы. Редакция без проблем отпускает меня домой. Правда, уезжать все равно как-то грустно.

Мне предстоит пара недель отпуска. Пара недель отдыха. В Смоленск, к родным, к любимой, в родной город, как мне тогда казалось.

Автобус системы «Китай» везет меня по ухабам. Дорога – сплошные разрушения. Вот справа дом, кирпичный, с белой штукатуркой. Был. Теперь – изрешеченный, разорванный, изнутри. Кирпичная кладка как-то странно нарушена, из-за чего трещины похожи на рваные раны на человеческой коже, из которых сочится кровь. Крыша – обугленные доски, поломанные, похожие на кости.

Дом у обочины, за деревьями. Уже осень, листья желтые, редкие, и кажется, будто они пытаются его закрыть хоть как-то, как беззащитная девушка закрывается остатками тряпок, когда в ее дом вошел «воин» какой-нибудь там «демократии»…

Поля, поля, желтые поля. Среди них стоит заправка. Черная, сгоревшая до металла, одни остовы. Почему-то думаю об Азовском море. Оно тоже желтое, а заправка – корабль. Но не на причале. А списанный, деревянный, старый, потому почерневший, на боку. Подходишь ближе – прислушиваешься. Скрипит. Стонет.

Проезжаю Саур-Могилу. То тут, то там старые заросшие воронки. Вон 152 миллиметра, туда можно встать почти в полный рост. Вот 122, там по пояс. Здесь техника ходит, асфальт в белых следах от «гусянки». Замечаю за собой – думаю иначе, не так, как всего пару месяцев назад, когда садился в поезд Смоленск – Ростов.

На границе контроль. Окошечко. Из него смотрит человек с погонами. Отдаю паспорт. Я бородат. Парень в документе – нет. И он там совсем еще юный. И так не похож на меня теперешнего. Пограничник долго смотрит на фотку, потом на меня, потом опять на фотку, и опять на меня.

– Что, не похож, товарищ капитан?

– Не очень.

Отдает паспорт, желает счастливого пути. Погранцы вообще вызывают странное чувство. Они какие-то слишком спокойные, самоуверенные.

На железнодорожном вокзале сижу на скамейке, курю. Ночь, полтретьего. Подходит пара полицейских. Лейтенант такой-то. Молча отдаю документы, по привычке забыв вынуть из паспорта аккредитацию военкора. Лейтенант внимательно рассматривает карточку, паспорт держит в другой руке. Смотрит на меня пристально.

– А в шлеме и бронике вам больше идет.

– Спасибо, – улыбаюсь, жмем руки.

«Ну как там, что там? Где был, что видел?». Рассказываю. Редко, кратко, без лишнего. Кивают, слушают внимательно. Прощаемся, опять жмем руки. Одеваю капюшон, закуриваю снова. В капюшоне чувствую почему-то себя защищенным.

В поезде два дня сплю. Ем, сплю, курю. Пью кофе. Опять сплю. Читаю Ремарка и Глуховского.

На вокзале встречает Катя. Бежит ко мне, сломя голову. Впивается в меня, спотыкаясь. Обнимает. Плачет. А я растерян. Я как-то подзабыл немного, как это: обниматься, целовать. Теплые девичьи руки. Сладкий запах духов.

Гудит машина, каким-то странным сигналом. Напрягаюсь. Оборачиваюсь, она не понимает, что такое. А я помню мину в аэропорту, что прилетела во двор двухэтажки перед взлетной полосой. С похожим звуком, перед самой землей.

Гуляя по городу, подмечаю – расслаблены, а вот здесь, если что – ага, подземный переход. Укроет, в середине лечь если. А здесь стеклянные витрины, держаться подальше – осколками посечет. А вот здесь, а вон там… Стоп, я в России. Дома. В Смоленске.

Город встретил меня дождем. Серость, тучи. То моросит, то льет, как из ведра. Я мерзну. Постоянно. Виной тому – привычка быть в обволакивающей жаре. На Донбассе лето – это 40 градусов. Это пот, которым пропитываешься, кажется, насквозь. И смех, и грех – я брал интервью у одного бойца. Оператор-наводчик БМП. Посадил его на броню, 2-ка, стандартная советская «спичка» с 30-мм пушкой. Он сидит, смотрит на меня, я настраиваю камеру. Но жара – ну просто невыносимая. Пот льется по лицу, кажется, уже струйками. Я в шлеме, в бронежилете. Китель под ним тоже уже влажный, и мне кажется, что я просто сижу в ванной. Ноги в берцах, и я жалею, что я не в портянках. Это старинное русское изобретение позволяет ногам «дышать» в подобной обуви. Носки же – нарушают проходимость крови к ступням, ноги потеют, впоследствии – воняют. В общем, самочувствие у меня то еще.

Наконец, выставит кадр и настроив резкость, я начинаю с ним разговаривать. Узнаю, что он доброволец из России. Который, как и я, не мог сидеть и смотреть на все это со стороны, сидя на диванчике, поедая теплый ужин в уютной квартирке. Проходит 5 минут, и глаза мои закрываются. Он спрашивает: «Эй, брат, ты чего?». А я начинаю смеяться. Потому что пот залил мне глаза до такой степени, что их щиплет, открыть не могу, начинаю тереть руками, тем самым вызывая еще большее раздражение.

Интервью я в итоге дописал, но с одним приоткрытым глазом, второй открылся только минут через 20. Когда мне дали бутылку с водой, которая также была горячая от жары.

А в Смоленске холодно. Я иду по городу, и не понимаю, где я нахожусь. Я успел привыкнуть к другому. К военным у ларьков, то тут, то там перебегающим дорогу. К «шахидкам» и другой военной технике, несущейся через город на большой скорости куда-нибудь, где еще жарче, чем само солнце. К далеким «бубубум» и «бабах». А иногда и совсем близким. К разговорам у костров, ночью, когда наконец-то можно немного передохнуть от палящего солнца. Кажется, сама земля дышит, пытаясь набрать свежего ночного воздуха, чтобы завтра не получить тепловой удар вместе с ее обитателями. Кто-то же должен из нас оставаться все время на ногах.

Россияне расслаблены. Они забыли, что такое – война. Она у них в телевизоре. Реже, намного реже – в воспоминаниях, и тех единицы. Они жалуются мне на свои бытовые проблемы. Что кредит не дают, что работа не та, что «Машка мне вчера выдала: придешь снова поздно, уйду из дома», что не ту «тачку» купил, которую хотел.

Зажрались. «За-жра-лись», – думаю я. Какая плохая жизнь у них, если они сыты. Если в их квартирах есть свет, вода, тепло. Когда каждая вторая «тачка» в городе – в кредит. Когда дети живы, снаряды не падают, и все понятно и просто – завтра есть. Оно есть. И оно будет – это завтра.

А на Донбассе?

Но мои рассказы о войне, в период, когда меня прорывает, слушают примерно следующим образом:

– С АГСа по нам били, осколок в зеркало попал, прикинь? Мы выезжаем из гаража, и тут как начали…

– О, переключи передачу. А ты чего не ешь? Ой, я забыл, надо в магазин сходить же. А ты ешь. А у нас… А у них… А то, а се. А что там, что? Осколок. Ой, да оставь, вот эта передача. Ага. Ты кушай, кушай.

И я сижу, и понимаю – что им все равно. Нет, они переживают. Кто-то. Кто-то понимает. Как отец, например. Который прошел первую Чечню. А остальные… Для них это как фильм посмотреть. Ну, повздыхали. Ну, поохали. Ну, вот, собственно и все. Да и забудут сразу. Все, что я рассказал.

Куча друзей хотели встретиться со мной. Писали в соцсетях и обрывали телефон. А я сидел дома. И больше не хотел никому ничего рассказывать.

Ощущение прострации, непонимание собственного существования, даже местоположения не покидало меня на протяжении всего отпуска.

Встретились с Хосе. Он – тоже доброволец. Мой земляк. И все время, пока я был в Смоленске, мы ездили по городу. Разговаривали. Вспоминали. Курили. Снова вспоминали. Слушали песни, которые слушают там.

Он рассказывал, как приехав домой, увидев плохой сон-воспоминание, в котором по нему работали «Градом». Он спрыгнул с кровати и начал закапываться в линолеум, от чего его жена была в ужасе. Я рассказывал, как спрыгнул под диван, потому что ночью мне показалось, будто мимо окна летит снаряд от БМП. Звук противный, как и все, что связано с оружием. Свистит, пискляво так. Оказалось – салют был свадебный.

Каждый день просыпаюсь и не понимаю, где я нахожусь. Родители молча переживают, смотрят на меня со стороны. Я подмечаю это. Часто я слышал, что люди, приезжающие «оттуда», начинаю крепко пить. Мне это делать не хочется совсем. Я лишь пытаюсь где-то глубоко в голове расставить все точки над «i», чтобы разобраться в своих ощущениях.

Еду в трамвае, чтобы с Катей прогуляться по центру города. Подслушиваю разговор двух молодых девушек, сидящих впереди меня.

– Я вчера на педикюр ходила, делал ногти себе. Так представляешь, сегодня один сломала. Капец.

– Ой, мне тоже надо сделать педикюр, может Сережка мой меня поздравит когда с днем рождения, денег же даст, наверное. Пойду делать.

И спросите вы – ну и что такого в этом разговоре? Ничего же особенного. Но для меня тогда он был как красная тряпка для быка. Еще несколько дней назад я заезжал в донецкий госпиталь. Там в одной из палат лежала девушка, санитарка. Вытаскивала с передовой парня, который подорвался на двойной растяжке. Это когда граната или взрывчатка находится сразу с двух сторон. Человек подрывается, падает и подрывается опять. Она выбежала за ним, он был жив, несмотря на ранения. На обратном пути и она подорвался на мине. Лишилась одной ноги, вторая сильно пострадала. Чудом осталась жива. И иду я в палату к ней, смотрю на нее. Молодая, красивая девушка. И без ноги.

А тут две смолянки переживают из-за сломанного ногтя…

Гуляю с Катей, говорит больше она. Я как-то вяло улыбаюсь и иду молча рядом. Она меня не узнает. Знаете, не кривя душой, я ей достался не в лучшем состоянии. После армии, после развода с женой. Полгода до встречи с Катей я пил. Не просыхая. Отец даже меня отвозил в «центр пограничных состояний».

Помню этот день. Утро, я в очередной раз после ночной гулянки. На работе, где я был внештатным корреспондентом, не был уже пару недель. У родителей меня не было примерно месяц. На улице глубокая осень, серость. Дождь, туман. Безнадега, одним словом. Было часов 11, когда мне в дверь начал кто-то ломиться. Но я не мог встать. Мне казалось, что это все происходит во сне. Потом начались звонки на телефон. В конце концов, я еле разлепил глаза и открыл дверь. На пороге стоял отец. Он зашел в квартиру, и начал задавать мне вопросы. Но он сразу все понял. Я думаю, он понял все намного раньше, что я пью, что меня поперли с работы. Но сейчас он увидел меня в том состоянии, в котором не видел своего ребенка никогда. Я начал как-то нелепо оправдываться и врать, что я ищу работу новую, что все в порядке. Что я уже не вспоминаю жену.

– Ты что, решил из-за нее свою жизнь поломать?

Помню, что эта фраза для меня стала своеобразным ведром с «холодной водой». Через час отец меня вез в тот самый центр, где помогали вот таким ребятам как я. Опустившим руки и оступившимся. Оказавшимся, скажем так, на грани.

Потом я слушал лекции доктора о том, как надо бороться с депрессией после развода. Пил какие-то таблетки, выписанные мне, от которых я превратился в зомби. Я реально не помню две недели своей жизни. Что это было такое? Какая-то из моих подруг, застав меня дома в таком вот состоянии, выкинула их в ведро.

Долго я еще приходил в себя… Потом встретил Катю. Пошел работать на производство к отцу. И начал собирать себя по кускам, жить по-новому. Попытавшись забыть все, что было ранее со мной.

Я думал об этом всем, пока Катя мне рассказывала о своих родственниках, дядях, тетях, сестре, ее детях. А головой я был не рядом с ней, головой я был на войне, и далеко в прошлом.

Внезапно мне послышался знакомый звук. Я слышал это с той стороны линии фронта. Звук, который пробирал меня до мурашек. До оцепенения. Это звук танкового двигателя. Катя меня начала трясти за руку:

– Ты чего? Ты где вообще?

– Да показалось, Кать.

Но мимо нас по дороге едет не танк, а фура. Тягач американский, двигатель ревет громко, и очень похоже на тот самый страшный звук. Я все ни как не привыкну, что я приехал домой. Странно, я не так много был на войне.

Ночью, где-то в середине отпуска, я думал о том, как дальше продолжать снимать на Донбассе боевые действия. Перекрыли тогда доступ на передовую. Плюс у нас фактически не было машины. «Копейка» Дениса встала на вечный «прикол». А набиваться к другим ребятам постоянно было невозможно. На автобусах гражданских на передовую – тоже небезопасно. В случае чего – ты просто не сможешь вовремя выбраться. Можешь подставить под удар простых людей. До меня дошли слухи, что нас ждут сокращения. В общем – не самые радужные вести были в начале сентября. И я задумался о том, чтобы попроситься к Алексею Смирнову в его батальон. Он говорил мне о том, что им нужен оператор и монтажер по совместительству. Да и коллектив «Ангелов» мне понравился. Дело, которым они занимались, я видел благородным. Я открыл соцсеть, нашел Алексея и написал сообщение.

Честно говоря, я ни на что не надеялся. Думал так: «Попробую, а там пусть будет как будет. Да – так да. Нет – так нет». Но комбат мне ответил в ту же ночь, буквально через несколько минут. Обсудив детали, я уснул. А уже через несколько дней я засобирался назад, в Донецк.

На вокзал нас вез Хосе. С мной ехала мама и Катя. Хотя я и уговаривал меня не провожать, их все равно было не остановить. Хосе ушел за сигаретами в ларек. Мама лепетала какие-то напутственные фразы, Катя стояла и держала меня за руки. А потом они обе начали плакать. А я стоял абсолютно спокойный, даже какой-то умиротворенный. Садясь в поезд Смоленск – Ростов, я, если честно, даже был рад покинуть свой город. Потому что больше не чувствовал его родным. Мне хотелось туда. Туда, где люди знали цену самым крохотным мелочам.

И читая на обратном пути «На западном фронте без перемен» Ремарка, я понял, что спустя 100 лет ничего ровным счетом для таких как я не изменилось.

Глава 27

«Стучали апостолы

Кулаками по столу

Просили вернуть на землю

любовь Господа

А он их не слушал

Мясное кушал

Руки ноги людские

Макал в речном иле

В рот отправлял горстями

Хрустел костями…»

Это строчки из текста песни «Тоннель» Дельфина. Я слушал ее, когда мы ехали по Донецку из госпиталя, где передавали помощь ребенку, больному лейкозом. Девочка, два с половиной года. А смотришь на нее, как будто перед тобой уже взрослый человек. Столько боли в ее глазах, столько горя. Мама ее говорила: «Держимся, а как еще». А у самой текут слезы. Очень сильная женщина. Эта девочка мне напомнила одного ребенка, которого я встретил в подземном атомном бункере, попавшем под «Грады». Глаза… Какие-то другие глаза.

Пока мы были с Алексеем в палате, девочка сидела отвернувшись, смотрела в окно. Стеснялась. Худые ручки-ножки. Фактически – кости, обтянутые бледной кожей. Лысая голова. Бровей нет. К руке – капельница. Напротив нее в телевизоре показывают какой-то детский мультик. Я снимал ее совсем немного. Мне было даже как-то стыдно поворачивать в ее сторону камеру. Будто самим фактом съемки я могу ей как-то навредить. К горлу подкатывал ком.

– Мы сегодня не разговорчивы, – оправдывается ее мама. – Температура весь день, голова у нее болит, слабость сильная. «Химию» еще не до конца прошли. Аппетита нет. Вчера нам разрешили кушать банан, так я первый раз за месяц увидела, как она улыбается.

– А как зовут? – Леха наклоняется к кровати.

– Маша.

Мама начинает плакать. Слезы подступают у нас всех. Этот ребенок, абсолютно беззащитный. Вокруг война. Лекарства пока есть, но что будет завтра, послезавтра? Что будет с этой хрупкой девочкой?

– Если что-то нужно будет, сразу звоните.

Мама девочки кивает головой и сдерживается, чтобы опять не заплакать. Мы прощаемся. Когда мы уходили, я оглянулся и увидел, что она смотрит на нас. И это непередаваемое чувство. Чувство несправедливости. Вопрос: «Да почему так-то все? Где Бог вообще там? Есть все-таки или нет?». Какой-то особенный отпечаток на этих детях оставляет война. Такой был мой первый день в батальоне «Ангел». Сразу, сходу в ту реальную работу, которой занимались ребята уже на протяжении двух лет.

Настя с позывным «Ягодка» – очень добрая, внимательная, заботливая девушка. Приехала из России, из далекого Благовещенска. Приехала так же, как и я. По зову сердца. Вика «Мураш» – из Донецка, до войны у нее был свой салон красоты. Бросила все и записалась в батальон. Байк и Шило – отец и сын. Оба шахтеры, из Краснодона. Начинали в народном ополчении. Прошли все ужасы войны 14-го года. Байк – ветеран Афганистана. Ташкент – военный со стажем. Воевал в Чечне, а в 14-м году – под Луганском. Из Тольятти. Десантник.

В какой-то момент, я поймал себя на мысли, что только-только начинаю учиться снимать и монтировать. Я перестал писать длительные планы и проходки, начал сокращать кадры до десяти секунд, пытаться их склеивать по-разному. Алексей прислал мне логотип батальона, которым неизменно заканчивалось каждое видео. Работал я тогда еще на своем старом ноутбуке, который то и дело перегревался и зависал. Поэтому – первые мои видео о батальоне такие… Довольно куцые.

Ездили мы по всей ДНР. И первое, что бросалось в глаза – это количество брошенных девушек с маленькими детьми. Помощь наша делилась на две категории – «адресная» и «масштабная». В первом случае – мы приезжали по заявке к людям домой, и помогали. Где деньгами, где продуктами, где одеждой, продуктами или медикаментами. Во втором – мы «кормили» целый поселок, вроде той же шахты 6/7, что под Горловкой. У самой линии соприкосновения. В продуктовые наборы входили крупы, тушенка, масло, кофе, чай, консервы и так далее. Все самое минимально необходимое. Я довольно часто снимал, как «Ангелы», еще совсем сонные, ранним утром закупают все составляющие на рынке, а потом упаковывают их в пакеты. Пытался даже эту монотонную работу показать как-то интересно. Необычно. Подобрать планы и музыку так, чтобы зритель не переключался на другое видео.

Как вообще начиналось утро «Ангела»? Часов в 7, с завтрака. Потом мы все собирались в квартире комбата или там, где жили Байк, Ташкент и Ягодка. Леха раздавал задачи и мы отправлялись на рынок или в аптеку. Закупались всем необходимым и везли туда, где нужна была помощь.

Периодически мы по утрам останавливались попить кофе недалеко от кафе «Легенда». Стояли, курили. Обсуждали планы на день. Сколько, куда и кому.

Я не завидовал Сэму, потому что именно его телефон был указан, как «телефон для связи». Ему постоянно звонили с просьбами о помощи. Сэм был на приеме 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. И надо отдать должное, круто с этим справлялся. Я удивлялся его тактичности и сдержанности при разговоре с людьми.

Иногда мы разделялись – одна группа ребят ехала по одним адресам, другая – по другим, например, в Горловку. Алексей отправлял меня туда, где были особо грустные и страшные человеческие истории. Мы должны были показывать реальный Донбасс.

Старики, живущие в нищете, без копейки в кармане. Ветераны-инвалиды из ополченцев, которым нужна была наша помощь. Поддержка, в конце концов. Матери-одиночки, многодетные семьи. Поселки, люди в которых жили постоянно в подвалах своих домов. Серые зоны, линия фронта…

Что называется: «Добро пожаловать в батальон «Ангел».

Вначале я снимал на свою камеру. Это Nikon 3100, купленный очень недорого в Смоленске, буквально перед поездкой на Донбасс. Его хозяин задолжал по кредиту, и в срочном порядке, чтобы рассчитаться с долгами, продал нам его за десять тысяч с двумя объективами и ремнем. Это была удача, на самом деле.

Чтобы вы понимали, на тот момент я совершенно не разбирался в технике для съемок. Да и сейчас не особо, если честно. Как потом выяснилось – мой фотоаппарат уже безнадежно устарел на тот момент. В ходу уже были камеры с 4К изображением, и такая вот камера была у Смирнова. И в какой-то момент он задал мне вопрос, мол:

– А чего ты на нашу камеру то не снимаешь? У нее же качество почти киношное!

– А можно? – я как-то тогда не ожидал такого поворота и даже застеснялся от высказанного мне предложения.

– Нужно!

И я впервые в свои руки взял 4К. Мне казалось, что чтобы я не снимал, какой бы план не записывал, при каком свете и обстоятельствах – все было очень круто по цветопередаче и качеству картинки. Намного красивее того изображения, которое давал мой «старый боевой друг» Никон.

Тогда только-только начинался листопад, листья активно опадали, и помимо съемок интервью, поездок, рынка, я начал вводить в наши «отчеты» художественный элементы. Знаете, кадр с дрожащей на ветру листвой, опавшие листья, заливаемые дождем, планы бескрайних полей, огромных стай птиц, панорамы города и так далее. Это все добавляло в каждое видео о поездках свою изюминку.

Я тогда только познакомился с творчеством музыканта под названием Fink. Англичанин, поющий каким-то фантастическим способом, с легкой хрипотцой в голосе. Его песни, тогда, на мой взгляд, подходили под наши видео. Я взял два особенно понравившиеся его трека и вставил их под тот видеоряд, что отснял во время поездки.

Лехе и ребятам батальона очень понравилось то, что я сделал. Наш отчет о работе получил так называемые «краски». Его стало интереснее смотреть. Это уже не был просто «видос» о том, как мы кому-то привезли и вручили помощь. Я начал потихонечку вращать в голове маховик в сторону той мысли, что каждый отчет о поездке должен быть похож на короткометражный фильм. Эта идея мне не давала покоя. А потом у меня окончательно сломался мой ноут, и я начал работать на компьютере Смирнова, у него дома.

Глава 28

Буквально за несколько дней я изучил новую программу для монтажа видео. Но первый свой материал собрал за одну ночь. С учетом того, что раньше я никогда не монтировал сам на сложных программах, не разбирался в этом совершенно – для меня это был личный подвиг. Я вообще не спал тогда, смотрел «обучалки» на Ютубе и параллельно с этим пытался разобраться со всем, что творился на монтажном столе.

Вот так я опять попал в условия, когда «спасение – дело рук самих утопающих». И это было правильно. Саморазвитие – вот тот спасительный круг, который помогал мне все этим месяцы. Я поглощал информацию, как губка впитывает воду. Учился снимать, учился монтировать. Учился передавать настроение и эмоцию человека через кадр. Что и требовалось от меня, как от оператора. И вы знаете, я втянулся в работу с головой. Мне было плевать на сон, еду и отдых. Я снимал и монтировал, снова снимал и снова монтировал. Я показывал то, как есть на самом деле. Пытался постоянно передать настроение, атмосферу, которая окружала нас и людей в тот или иной момент.

Когда я в первый раз начал понимать, что и как я должен снимать? Наверное, это было в том самом поселке шахты 6/7. Представьте – дорога идет от окраины Горловки к линии соприкосновения. Вы проезжаете через весь город, дороги которого усеяны ямами, будто крыша аэропорта – пробоинами от мин и снарядов. Потом слева от вас проплывает заброшенная фабрика, зона, с ее колючей проволокой, высоким забором. Разбитый и сожженный УАЗик-«буханка». При каких обстоятельствах это произошло? Что случилось здесь, на этом перекрестке возле поселка? На дороге то и дело продолжают попадаться взорванные и обгоревшие автомобили. Волосы от увиденного встают дыбом. На их месте может оказаться и наша колонна автомобилей, если ВСУ, или кто там стоит за терриконом, захотят нас «пощипать». Весь поселок представляет собой руины. Весной и в начале лета сюда пытались приезжать люди, чтобы восстановить дома. Это видно по свежим материалам на крышах и стенах. Но и они уже посечены осколками и пробиты боеприпасами. Здесь, в поселке, остались практически одни старики. Большинство которых живет в подвале, как дуршлаг пробитой снарядами общеобразовательной школы. Нас тут ждали, ребята предварительно созвонились и назначали точное время нашего приезда. Заставлять людей скапливаться в одном месте опасно. Украинские военные могут открыть огонь по толпе, и тогда жертв не избежать. Мы и жители сейчас представляем собой отличную мишень.

– Вот так и живем… Пенсия тысяча рублей, – жительница подвала школы показывает свою комнату.

Обшарпанные стены, ободранные обои, старая мебель, в которую въелась плесень. Душно, большая влажность, сырость. Чтобы не замерзнуть зимой, они построили в нескольких комнатах маленькие печи. По стенам – рисунки их любимых внуков. Вот маленького мальчика мама и папа ведут в эту же школу в 1 класс. Вот бабушка катает его на качелях во дворе дома. Потом выясняю, что мальчик и родители в России давно. Школа – это бомбоубежище, а качели разорвало взрывом.

Сэм сидит в кузове УАЗа, раздает «в темпе вальса» пакеты с продуктами. Остальные ребята помогают, записывают новые адреса и просьбы помощи. Я ловлю в кадр маленького мальчика, который пробегая мимо меня, смотрит прямо в объектив. Этот кадр я считаю одним из самых успешных за все время съемок. Такой пронзительный взгляд маленького человека, попавшего в такие вот обстоятельства. На войне есть разный «ад». И этот – гуманитарный. Простые люди, словно заложники, попадают в «темницу войны».

Через час выезжаем из поселка. Проезжаем опять мимо разорванных машин. Молчим. Едем и молчим. Минут через десять Леха внезапно говорит.

– Сэм, посмотри заявку, прислали сегодня, про бабушку. Вечером поедем к ней.

Пообедать мы заезжали обычно в кафе под названием «Route 88». Там всегда очень круто готовили, быстро и вкусно. Рассаживались всем коллективом за столом. Я обычно заказывал солянку, осенью этот суп «заходит на ура». После обеда курим, разговариваем. Леха спрашивает меня, что я успел отснять.

– Я в тебя верю, бро. Ты снова сделаешь сегодня крутой ролик, – он берет у меня сигарету, я даю ему прикурить. Подходит Сэм.

– В общем, там с этой бабушкой следующая ситуация, – начинает он.

Вообще, Сэм был похож на какого-нибудь бывшего скрипача. Очень интеллигентное лицо, седая борода, такие же волосы. Ему где-то за 40. Он прожил не простую жизнь. Он очень начитан, образован. Он, я бы даже сказал, не похож на коренного дончанина. Скорее, на человека из Петербурга. Сэм, что называется, «вдумчивый». Нам всегда было, о чем поспорить.

Из его слов узнаем, что бабушка живет фактически на улице. Дом ее горел, внутри кромешная темнота. В крыше огромная дыра. Электричества нет. Отапливать печку нечем. И к тому же, она забилась. Спит она под кучей одеял и курток. Так же с продуктами и деньгами. Она плохо ходит. Родственников никаких. Просьбу о помощи передали соседи, которые выручают ее, как могут. Но и сами живут перебиваясь…

– И вот так я живу с апреля, – говорит она и почти плачет. Я опять проглатываю ком в горле. Ловлю себя на мысли, что за экраном камеры я должен сохранять ледяное спокойствие, что бы ни увидел. Но у меня не получается. Я так не могу. Снимать бездушно горе людей – не для меня. Кто-то скажет, что это не профессионально. Да, пускай так. Но когда вокруг творится такое, трудно просто взять и выключить свое сердце и душу.

– Кушать-то у вас есть что? – как-то по-свойски и просто спрашивает у нее Смирнов.

– Да кормят люди. Не дают умирать, – она обнимает Лешу, меня и Сэма. На следующий день к ней приехали и сделали проводку. Чуть позже – залатали крышу и прочистили печку. Привезли дров. Все это было сделано благодаря людям, которые откликнулись на ее горе.

«Не дают умирать», – я перебирал каждое слово в голове. Вот он – ключ, почему Донбасс устоял перед всеми проблемами. Эти люди держатся друг за друга. А у нас в стране как? Что такое должно случиться, чтобы и россияне вот так к друг другу относились? Неужели, что-то похожее?

Не дай Бог. Но кое-чему жителям российских городов действительно стоило бы поучиться у дончан.

Глава 29

Одна мысль пришла мне в голову, когда я возвращался из очередного выезда в серую зону. Глядя в окно трамвая на пролетающие мимо урбанистические пейзажи, я думал о том, что однажды все-таки война здесь закончится. Все блокпосты разберут, окопы и блиндажи зарастут травой и цветами. Разрушенные здания восстановят. И будет ощущение, что войны как бы и не было здесь никакой. Лишь периодически кто-то будет находить патроны и боеприпасы, перекапывая землю во время посадки картошки или, например, клубники. Долго еще будет слышно то самое «эхо войны». Интернет будет активно обсуждать кто прав, а кто виноват, поливая друг друга ведрами грязи. От погибших останутся мраморные стелы и высеченные в камне памятники. Военная техника будет стоять в музеях, грустно пребывая в запущении и забытье.

Смогут ли одни простить других? Думаю, что очень скоро. Несколько лет после войны мы будем читать об убийствах из мести, о самоубийствах и о гибели при загадочных обстоятельствах «бывших военных» с одной и с другой стороны.

Война расколола на два разных мира не только Украину, но и Россию. Эта борьба за правду и справедливость идет и здесь: в головах и в сердцах людей.

Какое-то время после окончания боевых действий будут идти многочисленные ток-шоу, бурные обсуждения на которых будут заканчиваться различными криками и оскорблениями.

Эхо войны будет долгим и страшным. И главными пострадавшими при этом окажутся опять обычные люди. Те самые, которых мы спасали каждый день.

Думал я еще о том, что ждет всех добровольцев, что поехали на войну. Откуда вообще в простых мужиках, взялось то забытое, казалось, «чувство локтя», справедливости? Почему кто-то смотрит на все, что происходит в мире, со стороны, сидя на диване у телевизора, а кто-то едет в самый ад? И не важно, где он. На Донбассе, или, например, в Сибири, где тушили пожары, сопоставимые по масштабам с Апокалипсисом.

Что это за 2 процента населения мира, не умеющих спокойно наблюдать за горем людей? Могу ли я причислять себя к ним? Есть ли смысл в этих поступках? Что это – сопереживание или возможность спасения собственной души?

И смысл все-таки есть. Ведь каждый поступок – это чья-то спасенная жизнь. Еще один прожитый день для человека, потерявшего все. Спасая чужие жизни – ты спасаешь себя. От равнодушия, от налипшей грязи окружающей действительности. «Тут мы сжигаем жир наших душ».

Едем помогать семье, в которой 14 детей. Вы понимаете? Не три, не пять и не восемь. А 14! Проезжаем блокпост ополченцев, спрашиваем дорогу на Докучаевск. И вроде едем правильно, но почему-то в зеркало заднего вида ребята смотрят на нас как-то странно… Каждые 100 метров стоят синие биотуалеты с надписью «Медична допомога». Мы все начинаем обсуждать, что это такое? Почему биотуалеты? И они ли это вообще? Потом видим, что вдоль дороги так же стоят цистерны с надписями о том, что внутри чистая вода. Проезжаем еще какие-то 2 минуты и видим блокпост. Без флага, перед ним очередь из машин. Справа от укреплений стоит БМП-2. Два человека в горках проверяют документы у первой машины. Смотрят на нас. Расстояние до поста – метров сто максимум. Мы стоим в нерешительности. Из-за мешков с песком выходит человек с автоматом в руках. В очень знакомой форме, которую часто можно было увидеть на солдатах ВСУ. Мураш, которая в этот момент разговаривала со своим молодым человеком, кричит нам всем, что нужно «тикАть». Но мы и сами это уже поняли. Макс Шило дает не торопясь задний ход, как будто сапер, который по неосторожности попал на заминированный участок, ставит медленно ногу на землю.

Развернувшись, мы улепетываем от блокпоста ВСУ со скоростью реактивного снаряда. Как оказалось – мы вместо того, чтобы свернуть в сторону от основной дороги, не разобравшись в куче указателей, рванули прямо вот в рученьки «киборгов». Но нам повезло. Очень повезло.

Так я первый раз увидел вблизи защитников Украины. И знаете, какая мысль мне тогда пришла в голову? Мужики как мужики. Даже форма у двух из трех была похожа на нашу. Две руки, две ноги, голова и туловище. Автоматы те же, что и у ополчения. Но вот что там в этой голове такое происходит, что каждый вечер они обстреливают города с мирными? Вот это вопрос, конечно, еще тот.

Просто мы обычно представляем себе наших врагов, как каких-то исчадий ада. А тут – обычные люди. Но наши с ними различия проходят где-то между сердцем, душой и разумом.

Находим наконец-то нужный поворот, подъезжаем по адресу. Нас обступают дети. Здороваемся с отцом семейства, его женой. Заносим продукты, вещи. Он рассказывает про недавние обстрелы. Я снимаю осколочные попадания, что обезобразили его дом. Чуть не покалечили его детей.

Эта семья в свое время выехала в Россию, но из-за бюрократического ада им пришлось вернуться назад. Он не рассказывает всех подробностей. Вижу его руки, навожу объектив на них. Крупный план. Пальцы замотаны бинтами. Глава семьи рассказывает, что дом разграбили, пока они были в отъезде. Теперь он каждый день его восстанавливает, в одиночку. Работает везде, где только можно, приходит домой и берется за дело. Ремонтирует в очередной раз пробитую крышу, забор, сарай. Совсем недавно он спрыгивал с крыши, когда снаряды начали рваться совсем недалеко от его участка. Видно, спрыгивая, он и поранил руки.

Условия проживания суровые, внутри все очень просто. Дети рассказывают, как помогают своей маме готовить еду. Заботятся друг о друге. Мама – добрая женщина в очках, в каком-то домашнем халате, тапочках. Уставшее лицо, молчаливая. Делаю кадр, как один за малышей возится с ней рядом с плитой, греет свои ручки над конфоркой. Докучаевск то и дело подвергается обстрелу, особенно тут, на окраине. Их дом – в зоне поражения.

Как они тут выживают? Я смотрю на детей и вижу в их глазах вопросы, которые задают нам каждый день. «За что это все нам? Что мы такое сделали, что с нами вот так?».

Идет дождь, мы возвращаемся домой в Донецк. Огромная стая воронов взлетает над полем. Настроение у нас у всех неважное. Да впрочем, когда оно было нормальным за последнее время…

Глава 30

Самое тяжелое, наверное, было еще и то, что мне приходилось смотреть на все ужасы войны по два, а то порой и сто два раза. Я имею ввиду монтаж видео, отснятых мной на передовых или в серых зонах. Это было довольно сложно порой, пересматривать все по-новому, пытаясь работать с материалом отстраненно. У меня это не получалось. Прогоняя картинки через голову и душу, мне важно было выразить всем людям ту боль, те разочарования, те страдания, что переносили жители Донбасса, к которым мы приезжали.

Смирнов мне дал задание: «Мне нужен ролик, показывающий суть нашего батальона. У тебя есть время, много, но все равно не затягивай». Чтобы вы понимали, материала для работы было не просто много, а очень-очень-очень много. Думаю, что несколько сотен гигабайт. Ведь до меня уже в батальоне проработали пара операторов. Что-то хранилось на компьютере, а что приходилось скачивать, да еще и в разном качестве. Я все думал, ну как же показать все так, чтобы понравилось Лехе? Ведь именно он будет решать – получилось или нет. «Должно цеплять, как хочешь. Умри, но сделай».

И я сидел по ночам, отсматривал видео, отбирал кадры. Искал музыку. Накидывал на монтажную линейку материал, придумывал длительность планов. И все это происходило помимо того, что я каждый день с ребятами был на выездах, продолжал снимать и монтировать «каждодневное».

Лично для меня в монтаже важную роль играла музыка. Я мог посвятить ее поискам несколько часов. Почти всегда я этот делал задолго до того, как сесть за программу. У меня уже болели руки, ломило спину, когда я только-только находил то, что действительно вызывало какое-то особенное состояние в душе.

Мы как-то выехали в Октябрьский район к одной старенькой бабушке. У нее не было денег на уголь. Топить было нечем, а уже было довольно холодно.

Дом чистый, белые отштукатуренные стены, иконы. Обычная печь, каких тут я уже видел много. Старые газеты, простая мебель. Запах старости.

Она рассказывала, как во время обстрела прячется в дальний угол своего крохотного дома, чтобы если даже ее жилище разрушит, был бы хоть какой-то шанс уцелеть. «Как же так, всю жизнь работала, работала. А теперь даже топить нечем», – говорит она и вытирает слезы полотенцем, которое только что сорвала с бельевой веревки. Я опять в ней вижу свою бабушку. Сердце мое, кажется, разрывается. Жительница дома одета в сто свитеров и курток. Во дворе лает дворняга, соседи смотрят на наш автобус через край забора.

Отъезжаем от ее дома, смотрю в окно. Она машет нам рукой. Крестит, перед тем как уйти и закрыть калитку. Я пытаюсь вглядеться в ее лицо. И тут ко мне приходит важный вывод: война – это и есть лица. Это даже не боевые действия – хотя и это не на последнем плане. Но это глаза. Это руки. Это черты лица. Вот где отражается война, словно в зеркале.

Сижу ночью у Смирнова дома, нарезаю из огромного числа видео планы лиц взрослых и детей. По 5-10 секунд каждый. Потом сокращаю их до 1–2 секунд, чтобы за тот небольшой отрезок начальной музыки в ролике показать их как можно больше. Так начнется то самое «видео о батальоне», которое мне нравится и сейчас.

Кстати говоря, первый вариант его комбату не понравился. Я тогда взял хоровую музыку из какого-то фильма, подставил под нее кадры разрушений церквей, наиболее страшные планы побитых домов, машин. В общем, когда оказалось, что моя идея, что называется, «не зашла», я очень расстроился. Всегда тяжело получать «неуд».

Но в итоге все получилось, ролик вышел отличным, и, по-моему, и сейчас висит как заглавный на канале и сайте «Ангела». Знали бы вы, сколько моей души в этой работе…

А на следующий день нам позвонили и сказали, что у двух близнецов умерла мама. Мы все знали ее, в том числе и я. Ребята в течение года подлечивали, как могли. У нее был рак. И она постепенно угасала, хотя боролась до последнего. Но какая там борьба в прифронтовой зоне, когда лекарств почти нет, ухода тоже. Близнецы, два пацана, и их младший брат остались одни.

– Как их поддержать, Фидель? – комбат смотрит на меня, я в этот момент снимаю планы Донецка. Мы едем по улицам и ищем какой-то магазин.

– Не знаю.

– Может им что-то купить? Игрушек там каких-то? Ну хоть как-то отвлечь, – говорит Сэм, который едет с нами на машине на заднем сидении.

Я опять снимаю. Мы покупаем двух больших медведей в магазине игрушек для этих ребят.

– Почему медведи, Леш?

– Нас было пятеро. Мы воспитывались в интернатах все, в разных. На одном гала-концерте, в Борисоглебске, я выступал и проиграл. Второе место занял. И в этом детском доме я спросил: «Нет ли у вас Жени Смирнова?». Ну они ответили, что, мол, нет. В этот день нам подарили таких собак плюшевых, – Смирнов показывает руками, как они выглядели. – И у меня она была мягкая-мягкая. Пока меня не было в комнате, мне эту собаку подменили на другую. И потом когда я уже приехал к бабушке, выяснилось, что мой брат младший находился в этом самом Борисоглебском доме детства.

Кладем медведей на заднее сидение автобуса, они как живые. Едем по трассе до Горловки. За те полгода, что я работал в Донецке, я возненавидел эту трассу. Сколько раз мы ездили туда? Не счесть. Казалось порой, что целыми неделями – туда и обратно. Я снимаю полосы дорог, которые мелькают в моей голове с каким-то, кажется, знакомым ритмом. Я прислушиваюсь к себе.

Что это за музыка? Она грустная. Я где-то ее уже слышал. Вдоль дорог следы разрывов «градов» и мин. Изрешеченное ограждение трассы, вывернутое мясом наружу, похоже на покалеченные руки, тянущиеся к тебе. От этого пробегает холодок по коже. То тут, то там воронки, старые и свежие. Ополченцы на блокпостах, суровые, холодные, как и сама погода сейчас здесь. «Ваши документы. Спасибо. Проезжайте», – отдает замерзшими руками корочки.

Многострадальная земля осенью переодела платье на еще более траурное, при взгляде на которое – сердце сжимается.

Иногда воображение играет со мной, и когда я еду, мне кажется, что я слышу «бахи» и «уууухи», нет, не те, которые могут быть сейчас. А которые были тогда, полгода назад, год. Крики, стрельба, лязг, отвратительный, страшный лязг гусениц и рев танковых двигателей. И вот этот – «фщфщфщфщ»… Красные росчерки реактивных снарядов. Воздух дребезжит, кажется, меняется сама атмосфера, звенит, будто небо падает на тебя, когда летит 152-мм низко… Низко…

Потом – раз, и ты снова в машине. В ней тепло. В ней хорошо.

Дорога быстро бежит, и ты цепляешься взглядом за какие-то домишки где-то далеко на просторах… Бескрайних просторах Донбасса.

Подъезжаем к дому ребят. Прежде чем войти, закуриваем. Как им помочь? Как их поддержать? Что им сказать, чтобы они не сделали глупостей в такой день. Я чувствую камеру какой-то тяжелой, будто вместо фотоаппарата на шее – камень. Объятия, Ягодка обнимает одного из близнецов. По его щекам катятся скупые мальчишеские слезы. Все сидим в комнате, о чем-то говорим. Я уже не помню, если честно. Все кажется каким-то нереальным. Неуместным. Снимаю лица ребят. Стариков, которые сквозь слезы выдавливают из себя вопрос: как быть дальше? Пацаны молчат, один смотрит куда-то в точку, второй рассматривает нас всех. Я замечаю старые часы на стене. Делаю кадр. В дверях младший в семье ребенок, рядом Сэм. Держит его за руку. У него такой же дома, такого же возраста. Маленький еще не знает, что его мамы больше нет.

Прощаемся. Даем какие-то наставления, советы. Помогаем деньгами на похороны. Смотрим на ребят, которые стоят и вытирают слезы с лица. Стесняются их. Возвращаемся домой, опять та же трасса. Опять молчим. За пару часов всего я собираю ролик об этом выезде. Приношу его Лехе. Он смотрит. Поворачивает голову, спрашивает:

– Как назовем?

– Прощание.

– Что это за музыка?

– Нино Катамадзе.

Прихожу домой разбитый. Как-то отстранённо курю на балконе. Долго не могу закрыть глаза, чтобы отдохнуть. Чертова дорога будет сниться мне теперь всегда. Ведь это не просто асфальтовое полотно, это путь к человеческим судьбам. Разным, полярным, но все чаще трагичным. Трагичным.

Страшным человеческим судьбам.

Глава 31

– Поехали, ребят покормим чем-нибудь? – Леха сворачивает к «Роуту». Так называли мы между собой это кафе, в котором мы часто ужинали после выездов в серую зону.

Покупаем старым знакомым с Белой Каменки мясо и салаты. На нас странно смотрят как продавцы, так и официанты. Еще бы – приехали какие-то ополченцы и закупили продуктов, кажется, на целую неделю вперед.

Загружаем пакеты с «добром» в багажник, Сэм звонит на «передок».

– Готовьте шампура! Едем к вам!

Из телефонной трубки слышится довольное «Оооооо!». И я понимаю, почему они так реагируют. Парни живут в чистом поле уже несколько месяцев. Это не просто тяжело, это адски тяжело. Ни душа нормального, ни туалета. Сюда же – то сырость, то жара. То муравьи, то грызуны. И это все не считая обстрелов…

Так получилось, что выехали мы на передок уже поздно вечером, когда солнце садилось за горизонтом, и можно было воочию наблюдать великолепнейший закат. Я снял крышку с объектива, включил камеру и начал снимать прямо из салона садящееся где-то за бескрайними полями солнце. Оно было таким оранжевым, ярким, но вместе с тем – теплым. Камера снимает просто какую-то фантастическую картинку, ребята подпевают музыке, что орет из динамиков. Настроение у всех приподнятое.

Наконец, выезжаем в знакомые поля, и на ту самую простреливаемую дорогу. Несемся, что есть мочи. Подвеска машины несколько раз опасно постукивает на наиболее ярко выраженных колдобинах. Я высовываюсь из окна, пробую новые ракурсы съемок. У меня возникает чувство, что я не могу впихнуть в эту маленькую камеру всю красоту происходящего на небе здесь и сейчас. Ну когда следующий раз мне удастся отснять такой закат? Лови момент, как говорится.

Парни встречают нас по-дружески, по-свойски. Действительно, уже горит небольшой костерок, мужики несут решетки под жарку мяса. У всех текут слюни, ведь они давно уже не ели хорошую отбивную, пожаренную на огне. А я радуюсь, что мы привезли этим ребятам хоть не большую, но радость. Сюда, сквозь этот опасный участок дороги, взяли и приехали. Запах мяса разносится по окопам. Кто-то в рацию уже передает, чтобы и ему оставили кусочек. А пока оно жарится, все едят салат. Тот самый, очень часто подаваемый у нас на стол. Мясной. Но тут его некоторые уже не видели пару лет. Вкус его напоминает каждому свое. Ополченцы перешучиваются, мы как-то растерянно смотрим на них, они на нас. Мясо скворчит, Боцман переворачивает решетку на другую сторону.

А я себя так хорошо чувствую здесь, на передовой, среди этих простых мужиков. Комбат сидит у костра, мы что-то пытаемся записывать, хотя, если честно, настроение совсем не рабочее.

Ничто не может сравниться с чаем на передовой. Тем более, почти в окружении. Пошлые анекдоты, грубые славянские словечки. Буча, который ходит вечно бородатый. В кадр влезает тот самый одноименный ополченец, старый Лехин знакомый. К слову, один из лучших барабанщиков России в прошлом.

Я снимаю костер. В маленький экранчик фотоаппарата разглядываю картинку, которая получается. Ополченцы поставили еще один чайник, он весь покрыт черной копотью. Я прошу кофе.

– Кстати говоря, когда объявили очередное перемирие, нас через 15 минут обстреляли. Мы тоже тогда хотели поджарить мясо, но… Не получилось, короче говоря, – рассказывает итальянец Парма, поправляя палкой угли.

После ужина он показывает нам апартаменты класса «люкс». Эдакий, эксклюзивный блиндаж.

– У нас тут есть печка, ковер на стене. Кое-где стены обшиты деревом. – хвастается ополченец.

– Мыши как декор, – перебивает Смирнов.

– Бывает, но у нас на этот случай кошки есть. Отлично ловят.

Выходим на улицу, и действительно – в свете фонаря замечаю черно-белую мохнатую морду с усами, рыскающую по окопам. Подсаживаемся к костру, кофе готов. Пью маленькими глотками и курю. По чуть-чуть, наслаждаясь каждым моментом. Буча и Леха обсуждают девушек. Первый рассказывает о какой-то сказочной красавице, которая по ее же рассказам, работает в каком-то колхозе чуть ли не дояркой. Но проблема в том, что она похожа на модель с обложки гламурного журнала. Мы со Смирновым ломаемся пополам со смеху, но бородатый нам не верит.

– Да это какой-то развод, точно тебе говорю. Это, наверное, на той стороне фронта кто-то над тобой чудит!

– Да ты что, она такое мне рассказывала. И фотки присылала! – с пеной у рта доказывает Буча свою правоту.

– Пссс, парень! Не хочешь в ПНВ глянуть на укров? – Грац передает мне в руки прибор ночного видения. Я прикладываю его к глазам. Он включается не сразу, через пару секунд я вижу, и очень хорошо. Всё, правда, какое-то очень зеленое, но различимое. Удивительный прибор, надо сказать. Ночью наверняка с ним намного спокойнее стоять «на глазах».

Холодает, народ рассасывается от костра. Кто по позициям, кто по блиндажам. Нам выделяют койки в одном из подземных помещений. Снаружи становится совсем зябко, я одеваю поверх свитера китель. Но ненадолго. Идем по окопу какими-то змейками. Наконец оказываемся у входа в блиндаж. Вход закрывает обычное армейское одеяло с тремя белыми полосками на синей ткани.

Внутри очень тепло. Настолько, что я снимаю и китель, и свитер. Остаюсь в одной водолазке. Кровать – деревянные нары, с матрасом поверх досок. Делаю куль из собственной одежды под голову. Печка греет адски, в блиндаже градусов 25, наверное. Я очень удивлен такому факту. Первый раз я ночую в таком теплом месте на передовой.

Ночь прошла на удивление спокойно. Не было никакой стрельбы, ни каких ДРГ. Даже квадрокоптеры не беспокоили жужжанием своих маленьких пропеллеров. Кто-то то и дело приходил и уходил из блиндажа, и Грац ругался на всех, что, мол, «надо говорить, кто идет. А то застрелю, если мне причудится, что вы – это укропы, которые нас резать лезут».

Выбравшись утром на улицу, увидел, как стелется по полю подсвеченный солнцем туман. Красиво. И еще казалось, что сам воздух, которым я дышу, наполнен холодом. Я долго не мог согреться, пытаясь унять «трясучку» и стуканье зубами. Поставили чайник. Кофе приятно бодрил и согревал. Сигареты на тот момент вышли совсем. Поэтому, сидя на каком-то земляном бугре, из которого торчал хвостовик то ли СПГ, то ли мины, я любовался восходом солнца. Казалось, что мы не на передовой, а просто на каком-то полигоне. А еще было очень спокойно. Поймал себя на той мысли, что это странно, когда именно в таком месте ты себя чувствуешь увереннее, чем в Донецке. Меня сфотографировал, кажется, Сэм. Камеру я отдал ему. Порой нужно просто остановиться и восхититься. Ведь снимать или нет, нарушать таким образом происходящее возле тебя волшебство или нет – решать только тебе. И порой – камеру стоит убрать. Просто. Насладиться. Моментом.

Глава 32

Едем в Енакиево. На трассе Горловка – Донецк изменения. Помимо свежих воронок в асфальте ВСУ сожгли церковь, которая находилась в поселке Красный Партизан. Стоят одни металлические опоры, остов купола. Как будто кости какого-то старинного животного или динозавра. Мы чуть позже заезжали в поселок, спрашивали, что случилось. Местные рассказали, что украинские военные стреляли в нее прицельным огнем, скорее всего из пулемета. Зажигательными. Что и послужило причиной этой трагедии. Вандализм как есть, в неприкрытом виде.

На въезде в нужный нам город огромные бетонные буквы, покрашенные в триколор по-донбасски – черный, красный, синий. Черный – потому что уголь. А дальше вы и сами знаете. Огромные промышленные помещения, трубы, цеха, кажется, занимают семьдесят процентов всей площади застройки. Почему-то Енакиево мне напоминает Смоленск начала 2000-х. Он какой-то серый, унылый, невзрачный. Настроения добавляет еще и то, что ездим мы, как вы понимаете, по местам, куда обычно другие не попадают по ряду причин.

Останавливаемся у деревянного двухэтажного дома. Скрипучая дверь, лестница. Кажется, будто попал в начало ХХ века, да еще куда-нибудь на Север. Почему-то деревянные дома мое воображение отправляет куда-то туда, в то время и в те края. Ягодка стучится в дверь, обтянутую старым дерматином. Пахнет в подъезде «столовой», каким-то супом и сыростью. Открывает нам молодая девушка. Передаем ей памперсы и детское питание. Она теряется, заикаясь говорит «спасибо». Ягодка что-то ей лопочет на тему аллергии, а я снимаю глаза. Глаза человека, оставшегося один на один с проблемами. Но не сломленного, не тонущего. Борющегося до конца. Что-то во мне ломается, когда я вижу брошенных матерей с маленькими детьми. Мне не понятны мотивы человека, оставившего в такой ситуации свою жену, ребенка на краю выживания. Ну где же эта ответственность, которой нас учат родители? Где же то самое мужское начало, которое обязывает нас оберегать свой дом и своих родных?

Едем мимо каких-то руин. Среди битых кирпичей играют трое мальчишек. Я прошу Макса остановить машину, открываю дверь, снимаю их. Издалека, не выходя наружу. Времени особо нет, нужно объездить еще кучу адресов. Пацаны видят нас. Смотрят прямо в объектив. Разные, в каких-то измазанных куртках, смешных шапках. Один из них мне напоминает меня же. Я долго смотрю ему вслед, когда закрываю дверь и автобус отъезжает. Какая-то тоска по далекому-далекому детству просыпается во мне. Оно у меня отпечаталось на лице, в виде глубокого шрама на носу. История его такова: было мне лет пять, я ходил в детский сад, который жутко не любил. Не любил запахи, не любил грубых воспитателей, которые не любили детей. Отсутствие любимых книг и игрушек не любил. И вот зимой, возвращаясь с прогулки, мы с ребятами поднимались по лестнице на второй этаж. Там была раздевалка, я шел самым последним. В этот день в детский сад приехал мой отец. Он и его солдаты собирали какие-то вещевые шкафы, которые по договоренности привезли из воинской части сюда. Меряю шагами ступеньки, спотыкаюсь, ударяюсь лицом, а именно серединой носа о край поверхности. Встаю, трогаю пальцами свой нос. Он становится почему-то холодным. Вижу кровь. Ору, бегу наверх, перепрыгивая через ступени. Меня минут 5 ловят по всем помещениям, останавливают, укладывают, зовут отца. Он меняется в лице, когда видит меня. Берет за руку, заклеивает нос каким-то пластырем.

Мы спускаемся вниз и садимся в военную машину, в кабине которой, мне, маленькому, казалось, что я сижу на вершине мира. Так высоко! Уже во взрослом возрасте я узнал, что это была «Шишига», или ГАЗ-66. Доезжаем до детской больницы. Врач с «землистым» лицом, со скучным видом нам сообщает, что у них нет ни ниток, ни иголки. Никаких возможностей «отремонтировать» мою рану. Оторвав пластырь, она сморщилась, потом приклеила его назад и сказала отцу, мол: «Ну везите его к себе в медсанбат, у вас же там все есть».

Отец потом еще часто вспоминал этого «врача», который тем же пластырем заклеил рваную рану до кости…

Да, я каким-то образом сумел порвать кожу на носу, да так глубоко и так много, что меня зашивали. Хирург был похож на Александра Розенбаума, это я очень хорошо запомнил. Но вот сам момент «экзекуции» я помню неважно. Папа мне говорил, что держал меня за руки, чтобы не дергался. Вот этого не помню совсем. Потом мы ехали домой, и из динамиков в кабине играла песня Анжелики Варум – «Городок». Так мои 90-е начали ассоциироваться еще и с этой музыкой. А кабина военной машины убаюкивает, потому что с детства мне до сих пор кажется, что именно в ней я защищен. И все уже хорошо.

Следующий кадр – я иду с отцом под руку к нашему учебному корпусу. К тому самому, с бетонными холодными полами, в котором стояли танки. И по соседству, через деревянную стенку, жили мы. Из-за угла какого-то здания, где стоит «Шишига», гудит двигатель. Отец начинает готовить обед – высыпает консервы на сковородку, которая стоит на электрической плитке. Кажется, это была перловая каша с тушенкой. Представляете, я даже еще помню ее запах! Да-да. И вкус помню.

Пришла, нет, влетела в дом мама. «Где Вадюша?». А я игрался с игрушками за шкафом. Меня позвали, вышел. У мамы подкосило ноги, и она рухнула на диван. А я стоял и думал, что все эти пластыри на лице жутко мне мешают, да еще и отклеиваются. В детстве почти все воспринимается как сплошное приключение. А вот для родителей это было совсем не приключение. О чем думала мама, пока она бежала домой с работы, на которой ей сказали: «Ты только не волнуйся, с Вадимом уже все хорошо».

И сейчас для меня все это тоже уже не приключение. Детство, юность. Работа. Армия. Развод. Завод. Война. А из динамиков заиграла Варум: «Ах как хочется вернуться…». Ребята смотрят в окна. Каждый думает о своем.

Подъезжаем по новому адресу, тут сразу две заявки. Брошенная девушка с ребенком, и старушка, которой нужно помочь редкими и дорогими препаратами. Заходим в квартиру, нас встречают двое деток. Сушится на веревке какое-то белье, коробки, вещи. Запах стирки и готовящейся еды. Девушка устало смотрит на нас, Ягодка и Сэм консультируют на счет переданных вещей. «Настя и Сэм очень добрые и теплые люди», – опять приходит мысль мне в голову.

В другом подъезде нам открывают какие-то полупьяные люди.

Мураш смотрит на них «уничтожающе». И тут же они растворяются где-то, как только видят военную форму и злой взгляд Вики. Раньше, как мне рассказывали, «маргиналов» на улицах ловили и отправляли копать окопы на передовую. Таким образом военная власть боролась с алкоголиками и прочими «опустившимися». Мы заходим в комнату, где нас встречает полная женщина в халате. Ноги закрыты пледом. Она видит нас и начинает плакать, рассказывая, что ее «дети, хоть и живут тут, но все деньги пропивают. А лекарства купить уже не на что». Мы отдаем пачки таблеток, я украдкой снимаю и ее. Она тоже смущается, вытирая платком слезы. Прижимает руку к сердцу и пытается сказать слова благодарности, но всхлипывает, и сбивается. Мурашки бегут по коже. Я вылетаю из квартиры. «Ты не можешь взять всех этих людей и сделать им всем хорошо, понимаешь? То, что мы делаем – лишь маленькая крупица, песчинка. Столько горя. СТОЛЬКО ГОРЯ. Сколько его еще? Почему так все? За что это все им всем, а?»

Иду к машине. Сажусь, смотрю отснятый материал. Проезжаем через промышленный район Енакиево, долго ищем адрес, наконец – находим. И снова – брошенная мама. Трое девочек. Одна, словно ангелочек, спит, сложив ладошки под голову. Две другие – стоят в проходе, смотрят то на нас, то в телевизор. Там показывают мультик. Одна теребит волосы другой. Мама в слезы, уходит на кухню. Я включаю камеру и снимаю детей.

Душа моя болит. Да, кто-то может меня обвинить в излишней эмоциональности. В «нагнетании драмы». Но, чтобы вы понимали – на тот момент я уже второй месяц ездил по адресам с «брошенками». А «Ангелы» уже больше года. И каждый раз история одна и та же. «Уехал в Россию, и остался там». И я не мог уместить их всех в своем сердце. Мне лишь хотелось верить, что мы смогли хотя бы чуть-чуть привезти им тепла и заботы. А вечером, ребенок одной из них спросит: – Мамочка, а кто это был? – Ангелы.

Но мы не «Ангелы». Мы люди. Мы просто люди, которые хотели сделать что-то по-настоящему доброе, что-то, если хотите, «настоящее» в своей жизни. Вот и все.

Таким мне запомнился Енакиево. Город, где я поменялся. Точнее, еще один момент, когда я поменялся.

Глава 33

«Расправлю крылья и взлечу опять,

Я вижу слезы матерей горят.

Их сыновья кричат в оковах коловрата,

Брат на брата, брат на брата.

Медали лязги на твоей груди,

Застыли в страхе дети, старики.

На жизнь без боли не имея права.

Героям слава, Героям слава».

Это первый куплет из песни «Прости». Мы слушали ее, когда ехали закупаться. Нам предстояло привезти пятьдесят продуктовых наборов в поселок Спартак. Тот самый, многострадальный, который находился рядом с донецким аэропортом. Я был тут не так давно летом, на передовой. В свой первый раз в зоне обстрела. А теперь еду в сам поселок, и это можно сравнить с двумя сторонами одной медали. Вот тут – линия фронта, а вот тут – люди и дома, которые оказались на этой самой линии. И мне предстояло увидеть жуткое зрелище. И не менее жуткие истории жителей этого поселка, что в небольшом количестве тут еще находились.

Набираем в тележки продукты. Знаете, это уже была двадцать- или тридцать- какая-то съемка, и я не всегда снимал этот процесс. Но мне хотелось попробовать как-то иначе показать закупку продуктов, и я пытался выдумать новые ракурсы, новые «проезды», новые планы. В голове уже вырисовывалось общее строение начала нового ролика. По дороге в поселок я искал музыку к отснятым только что кадрам. Вот такая вот изнанка операторской работы. Монтируй везде, и как только есть свободная минута.

Подъезжаем к Октябрьскому району. Вдоль дороги тянутся пораженные осколочными попаданиями пятиэтажки. То тут, то там заколочены окна. Выбитые стекла которых лежат на земле. Подъезжаем к знакомому блокпосту, на котором я, с группой «Самум», готовился выехать в аэропорт. Ополченцы машут нам рукой, мол, «проезжай». Они знают об «Ангеле». Путиловский разрушенный мост, словно поломанный позвоночник огромного монстра, провалившийся вниз. Грады и хвостовики мин, торчащие из асфальта. То тут, то там – оборванные провода электропередач. Воронки от снарядов, осколки, словно горошины на столе.

Заезжаем в сам поселок. Здесь уже стоят люди, ждут нас. Недалеко от подъездов, чтобы в случае чего – быстро уйти под землю. Дома здесь разные, от двухэтажных жилых построек времен СССР до современных таунхаусов. И вот кажется – стоит дом. Крепкий, кирпичный. Все на месте, не подкопаешься. Крепость вылитая. Гений инженерной мысли. Но потом влетает в него снаряд – и эта крепость разрушается. Крыша уходит внутрь. Стены, порой целыми пролетами, осыпаются на землю. И в голове обрывается какая-то нить, связывающая фразу «мой дом – моя крепость».

Останавливаемся, Байк и Сэм открывают борт УАЗа. Мы приехали сюда без разведки, наугад привезли данное количество продуктовых наборов. И сразу же поняли, что промахнулись с этим самым количеством. Людей собралось больше 50 человек. И я, если честно, начал волноваться. Люди могут расстроиться, да и вообще, ситуация выходит неудобная. Но мы не могли предположить, что среди этих руин живет почти больше 100 человек.

Раздаем пакеты самым нуждающимся. Местная глава поселения помогает нам в этом. Кто-то вяло расходится, расстроено бурча что-то под нос. Сердце кровью обливается, как бы ни банально звучала эта фраза.

Я снимаю лица людей, которые второй год живут в подвалах. Маленькую девочку, ставшую известной на весь интернет чуть позже, с котенком на плече. Ее довольно часто снимали военкоры и журналисты всех мастей.

Решаемся пройтись по поселку с местными, они рассказывают о вчерашнем дневном обстреле. Вижу забор с надписью: «Здесь живут». Снимаю.

Подбегают двое детей. Мальчик смотрит на нас, как на каких-то космонавтов. Девочка рассказывает, что впервые (!) за время войны не стреляли всю ночь. И она смогла наконец-то спокойно спать. Опять у меня бегут мурашки. Я не представляю, что такое – жить с постоянной гильотиной, зависшей над твоей головой в течении уже двух лет.

– Ну а пули свистят у нас каждый день, – рассказывает усатый мужчина лет 45-ти. – Здесь до такой степени все подло. Я не знаю, что там за люди. Там нелюди, по-моему. Нет ничего, тут – бах! Миномет. И полетели осколки. Для них это так… Вон они, улыбаются ходят. А мы – терпим.

Он нервничает, теребя в руках зажигалку. Местные живут без света, без газа. Большую часть дня они проводят под землей. Это место по сюрреалистичности происходящего напоминает романы Глуховского «Метро 2033». «Подземные люди», – думаю я, не успевая переключать кнопку включения/выключения записи. Давно я не был в месте, где была такая концентрация горя и страданий.

Кто-то из жителей оборачивается на далекий звук «выхода».

– Начинается, – слышим из толпы фразу.

До украинских военных отсюда по прямой – 400–500 метров. Для артиллерии – считай, что прямая наводка. Нам советуют уезжать скорее. Собираемся, пакеты разобрали все. Мы, в свою очередь, обещаем привезти еще буквально на днях. Обращаю внимание на детей, которые неподалеку играют на какой-то разрушенной детской площадке.

Они уже привыкли ко всему происходящему ужасу здесь. Не раз во время интервью, на вопрос «что самое жуткое на войне», многие ополченцы отвечали: «Дети, которые привыкли и знают лучше нас, когда и что прилетит».

Выезжаем из Спартака. Несемся по «Дороге смерти», ведущей к Путиловскому мосту. Вижу справа огромную стелу «Донецк», монументальную, грандиозную. А теперь – разрушенную, как и все в округе. Удивительно, на что способно оружие. Удивительно, на что способен человек.

Вечером ко мне домой заезжает хозяйка квартиры. За деньгами. Женщина лет 40–45, блондинка. Весела, задорная. Расспрашивает о работе, рассказываю о Спартаке. Она качает головой, слушая то, что я увидел сегодня.

– А какие у вас вообще прогнозы? Что будет дальше с нами со всеми? – она прерывает мой рассказ вопросом.

– Да не знаю. Наверное, ВСУ опять перейдут в наступление однажды.

– Россия нас не бросит? – хозяйка сверлит меня взглядом.

– Да думаю, нет, конечно же.

– Не бросайте нас. Пожалуйста, – как-то грустно говорит она. Чувствую себя гадко. Разве я могу нести ответственность за всех, отвечая ей на этот вопрос?

Ночью опять курю на балконе, слушаю музыку. Разговариваю с родителями по скайпу. Телефон начинает вибрировать, мне пытается дозвониться комбат. Поднимаю удивленно трубку, включаю «Одесскую интонацию»:

– Таки шо вы хотэли?

– Мы хотэли вас вытащить з дому.

– Таки зачем? Шо я там не бачил?

– Кондей! Час добрых дел, – промолвил Леха и добавил, – нам предстоит. Я внизу, одевайся и выходи.

Спускаясь по лестнице, на меня опять загавкала соседская собака.

«Проклятое животное», – подумал я и зашагал быстрее. Не хватало еще быть покусанным перед «часом добрых дел». Хотя что это за «час», я еще не знал.

– Привет, чечек! – Леха специально говорил не «человечек», а «чечек».

Жму ему руку.

– Итак, задача проста – находим прохожего или прохожую, которых надо подвезти до дома. Отвозим. Или если нужна кому-то какая-то помощь прямо сейчас – делаем так же. Как тебе план?

– Отличный план, комбат, – я беру из его рук кофе, Смирнов знает, что это мой напиток навеки.

Едем по городу, ночной Донецк прекрасен. Да и вообще, в этот город влюбляешься сразу. Он какой-то уютный. Правильный. Но при этом и грозный. Где-то в центре видим одиноко стоящую девушку, пытающуюся явно кому-то звонить. Она нервно нажимает руками на экран телефона, явно злится. Смотрит вокруг себя, поправляет сумку. Молодая. Лет 25 навскидку. Одета хорошо. Леха подъезжает к ней, останавливает машину. Опускает окно.

– Извините пожалуйста, вам может помощь какая-то нужна? Домой там отвезти? Мороз на улице.

– Да нет. Спасибо, – она осекается, смотрит куда-то вниз. Разводит руками. – Да, я замерзла. И да, мне нужно домой, а такси не едет.

– Садитесь, не бойтесь. Мы с гуманитарного батальона. «Ангел», может, слышали? – говорю я, наклонившись к открытому окну.

– Нет. Так вы военные? – она не очень уверенно шагает к машине.

– Ну, можно и так сказать.

Девушка садится внутрь. Она явно давно стоит на улице, потому что мне кажется, что от холода ее потрясывает. Леха трогается, делаем музыку потише.

– Куда же вы так на ночь глядя? Да еще и одна?

– Я… – она замялась, посмотрела в окно, сложила руки в замок на коленях. – Я ездила на свидание. Я одна. Работы нет. У меня братик маленький. Мне и нужно к нему. Он без меня плохо засыпает совсем.

Мы со Смирновым переглядываемся. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что эта девушка готова уже на крайности. А братик – это и не братик, а ее сын. Мы поняли по интонации, по ее заблестевшим глазам. По паузам между словами.

– А что мне остается? Ой, а вы меня туда везете?

– Туда, туда. Не беспокойтесь, – она чуть ранее еле выговорила свой адрес. Девушка была «под шафе». Мы заметили это не сразу.

Потом она еще долго рассказывала о себе и о том, почему она решилась искать «хоть кого-нибудь». Нам, двоим совершенно не знакомым людям. Смирнов что-то ей отвечал и задавал вопросы. Я же уже не слушал. Я лишь думал о том, что это еще одна сторона войны, когда люди, доведенные до крайности, бросаются в омут, лишь бы хоть как-то «выплыть». Мне было ее очень жаль.

Возле дома мы сунули ей какие-то деньги «на первое время». Она неловко нас обняла и пошла, пошатываясь, домой.

– Ты подумал о том же, о чем и я?

– Ты о «брате – сыне»?

– Именно.

– Ну, зато мы спасли еще одну душу от необдуманного поступка. Может быть она завтра проснется, и возьмет себя в руки. Ты много ей хорошего сказал.

– Хочется верить, – Леха смотрел на дорогу, попивая одной рукой кофе, а другой держал руль сверху. – Вот такой вот «час добрых дел». Понял? – Вполне. Мне понравилось. Хочу еще.

– Часто нельзя. Так что жди нового звонка, – он остановил машину возле моего дома.

– Куда завтра? – я жму ему руку, допиваю напиток, который уже остыл.

– Завтра, чувачек, поедем на 2-площадку. Это возле «Вольво-центра».

– Ого. Там же жесть, вроде как возле него. Каждый божий день. – Потому и едем. – Добро. Отлично. Броник не забыть бы.

Прощаемся, я поднимаюсь по лестнице. День заканчивается. Я рад этому, но внутри остается какой-то осадочек. Проваливаюсь в сон, понимая, что нужно отдохнуть. Завтра день будет не легче ни разу. С другой стороны – кто знает, что нас всех ждет завтра?

Глава 34

Это была первая наша попытка заехать на территорию «Второй площадки», которая находилась недалеко от «Вольво-центра». Жилые дома здесь превратились в руины. Похожие на разрушенный муравейник, со следами попаданий снарядов, мин, «градов». Горсточка местных жителей отказывалась уезжать отсюда, остальные покинули этот район. Жить тут действительно было невозможно, как и в Спартаке или в Зайцево. Но люди не уезжали. Это были старики, и, за редким исключением, – люди чуть помоложе.

Мы, конечно, были еще те стратеги. Посмотрели по карте дорогу к домам, где могли быть мирные жители, и поехали. Фактически, наобум. Сначала нас встретили бетонные блоки, потом дорогу перекрыли поваленные деревья.

– Неспроста они тут лежат, – сказал кто-то из ребят.

Леха паркует машину и обочины. Бусик останавливается за нами.

– Девчонки остаются тут. Шум – ты с ними. Мужики – пойдем смотреть, что там дальше.

Шум, молодой парень, ополченец. Совсем недавно пришел в себя после многочисленных ранений. Попал под огонь, чудом остался жив. Батальон помогал ему и его девушке наладить жизнь после тех событий. Шум попросился помочь нам. Парень крутой, веселый, с «опытом», так сказать.

Грустно кивает головой на приказ, мы собираемся и начинаем наш путь.

Обычная асфальтовая дорога, по которой мы медленно, друг за другом, обходя деревья, шлепаем. Я снимаю, но руки ходят ходуном. Адреналин. Совсем рядом слышим звуки стрелкового боя.

Встречает нас этот район недружелюбно. Доходим до бывшего блокпоста, тут никого нет. На бетонных блоках написано: «Выключи свет!». Шило и комбат приседают, я и Сэм тоже. Вообще, на войне лучше следовать тем же действиям, что и впереди идущие. Если человек присел, или даже лег – не поленись сделать то же самое. Да побыстрее.

Нам машут рукой, и мы продолжаем движение. Макс видит впереди что-то, показывает рукой, чтобы мы спрятались. Я продолжаю все записывать, и надо сказать, почти не смотрю, что я сейчас снимаю. Быстро передвигаюсь к обочине и прячусь за фонарный столб. Сидим, наблюдаем. Шило пригибается к земле, становясь на обе руки. Смотрит вдоль дороги.

– Показалось. Пошли дальше.

– Что там было? – спрашиваю я.

– Да куртка на ветке, и как будто леска. Думал, растяжка. А это фигня какая-то отблескивала.

Первый раз за всю войну меня берет ощущение, что я попал в видеохронику боев за Грозный. Серое небо, мелкий дождь. Девятиэтажка, в которую, кажется, прилетали «подарочки» в каждое окно, каждую дверь. Каждую стену. Как она еще стоит вообще? Как и тот дом, в котором располагался наблюдательный пункт «Сомали». Брат-близнец.

Из подъезда выходит старик.

– Я местный. Это мой дом. Я периодически прихожу, когда могу. Забираю вещи уцелевшие. Ловлю время, когда обстрелов нет. Я в поселке рядом живу, то там бомбят, то тут. Сидим, терпим.

Слышим выстрел. Одиночный. Очень четкий. «Плетка», ловлю себя на мысли я. В переводе на русский – снайперская винтовка Драгунова. Но этот выстрел был не по нам. Где-то не так чтобы далеко. Но сердце начинает гонять кровь чаще.

Слышим, как в ответ начинает громыхать крупнокалиберный пулемет. Местный рассказывает нам, что именно здесь нам ловить нечего. Нужно заезжать по другой дороге. Люди живут в другой стороне поселка.

Где-то уже на выходе к асфальтовой дороге мы опять слышим знакомый выстрел и пуля чиркает дорогу где-то возле нас. Этот факт заметили все и тут же присели. Сидим, смотрим вокруг себя, озираемся, поглядывая друг на друга. Шило выходит из оцепенения первый.

– Ну чего расселись-то, бегом отсюда!

И мы побежали. Побежали так быстро, как только могли. Еще пару раз стреляла винтовка. Может быть, и по наши души. А может, и нет. Но вот каждый выстрел добавлял в нашу кровь адреналин. Я не думал в этот момент ни о чем. Только нажал кнопку записи и прижал фотоаппарат к бронику, чтобы тот снимал, как мы улепетываем из-под обстрела. Получилось это как-то автоматически, навык выработался, что ли?

Встречает нас Шум, который явно не находит себе места. Выглядывает из-за автобуса, тут же сидят девчонки, курят, что-то обсуждают.

– Ну наконец-то! – говорит Мураш. – Мы уже вас заждались, я уже звонить хотела вам!

– Быстро в машину все, уезжаем. Тут не проехать! – мы заталкиваем ребят внутрь автобуса, быстро разворачиваемся и едем обратно в город.

– Что-то случилось? Мы выстрелы слышали какие-то, – Ягодка вопросительно смотрит на нас.

– По нам снайпер работал. По-моему, просто спугнуть хотел, или просто не попал, – отвечает Сэм, закуривая. Шило морщится, он не очень любил, когда в автобусе начинали дымить.

– В следующий раз по-человечески узнаем маршрут и доедем нормально. Поехали в Яковлевку, там еще не были. Оттуда тоже заявки поступали. Отвезем продукты туда.

Машина несет нас в поселок, который в 14-м году очень часто попадал под огонь ВСУ. Тогда досталось всем населенным пунктам, что стояли по трассе Донецк – Горловка.

Поселок встречает нас привычной табличкой на украинском: «Яковлiвка». В поселке одни старики. Разносим продуктовые наборы по домам, где-то открывают. Где-то не откроют уже никогда. Пенсионеры сначала даже не понимают, что происходит. А когда понимают, хватаются за сердце. Нищие, полуголодные, они по очереди начинают плакать. Я, кажется, начинаю привыкать, что наше появление в населенных пунктах сопровождается слезами. Но сердце все равно щемит, когда взрослые люди начинают вытирать скупую старческую слезу с морщинистой щеки.

– Вот там был сарай. Снесло его весь. Меня саму ранило – один осколок в руку вошел, – пожилая женщина показывает пятисантиметровый шрам на плече. – А два осколка в нижнюю часть тела, один до сих пор в кости сидит. Вот так я пострадала.

Жители рассказывают про прошлогодние прилеты мин и снарядов в их дома и дворы.

– Каждый день сейчас слышим, как они стреляют чем-то тяжелым из Песок. По звуку понятно, что это или миномет, или артиллерия, может, танк. Что они там отвели от линии фронта? Каждый день стреляют, мы тут не так далеко, мы все понимаем – откуда и куда!

Когда раздали пакеты и собрались уже было выезжать, нас останавливает какая-то женщина, в зимней куртке и платке на голове. Открываем окна.

– Ребятушки мои, желаю вам, чтоб вы погнали этих нациков так, чтобы они остановились только возле самой польской границы. Туда их, к чертовой бабушке! И чтобы нас не трогали! И вы чтобы все домой живые и здоровые вернулись.

Смеемся, она это с таким задором говорит. У меня в голове почему-то проносятся кадры какого-то исторического фильма о Великой Отечественной, где местные жители желали своим солдатам того же. Наше настроение улучшается. Все-таки в словах заключена необыкновенная сила. И ее вот прямо сейчас эта женщина передала нам. И как-то легче стало сразу на душе. Я еду и улыбаюсь.

Вижу в окне ребенка. В какой-то простенькой курточке, с рюкзачком на плечах, в брючках и смешной вязаной шапке. Она явно связана заботливыми руками его мамы. Моя память проецирует его образ на себя.

Я маленький. Мне пять или шесть лет, стою у витрины в магазине. Рассматриваю банку с шоколадной пастой. Красивую такую банку, которую где-то в Германии наполнили великолепным лакомством. Стою и смотрю на нее и мечтаю о том, что однажды ее мне купят. И я смогу есть ее большой ложкой.

– Чего ты тут встал? А ну иди отсюда, оборванец. Ишь ты! Смотрят мне тут! – полная продавщица ругается, вытирая жирные руки об передник. Только что она резала колбасу себе на обед. Помню ее лицо – злое, с бородавкой на носу, красными щеками и злобными глазами.

Когда мне было уже за двадцать, я купил себе ту самую банку шоколадной пасты. Сидел на кухне, ел ее и ел. Она была такой вкусной. Вспоминал свое детство – маленький ребенок, военный гарнизон, холодные, мрачные 90-е.

А что у этого ребенка в голове? Вот идет он домой. И наверняка не думает о банке этой самой пасты.

Он мечтает о том, что однажды проснется, и его дом не будут ровнять с землей. И он будет уверен в своем завтрашнем дне. Его поколение будет называться так же, как и то, что выросло во время Великой Отечественной. «Дети войны». В XXI веке. В современном мире. Опять…

Глава 35

Вот такие у нее игрушки, у той самой девочки из Спартака. Ящик из-под боеприпасов. Она стоит на нем, покачиваясь. Будто на серфе, на какой-то небольшой волне, где-то в океане. Только вдумайтесь – у ребенка вместо игрушек ящик из-под боеприпасов! Этот кадр стал еще одним из ключевых в моих съемках за весь период работы на Донбассе. Тогда с нами в поселок поехали двое военкоров – Лось и Городецкий. Один огромный, как богатырь. Бородатый, глаза смеющиеся. Второй – похож на интеллигентного писателя начала ХХ века. Такие вот образы сложились у меня в голове, когда я посмотрел на них.

Толкаю Лося в локоть, говорю:

– Сфоткай, Олег. Редкий кадр.

Он щелкает камерой. Девочка будто нас не замечает.

В этот раз в поселке тихо. Мы, как и обещали, привезли продуктовых наборов на всех. Люди высыпали на улицу, подходят, берут. Тяжело несут на своих двоих по домам пакеты. Черные кульки с самым необходимым. Для кого-то из них – это простой шанс прожить еще какое-то время. Комбат рассказывал, что во время работы батальона в Луганске, в 14-м году, было такое количество голодающих, что порой, «Ангелы» не успевали вовремя доставить еду. Люди умирали. И это те самые страшные страницы, которые хочется перелистнуть и забыть. Но они навсегда останутся в памяти ребят. Порой, им действительно не хватало времени в сутках, чтобы успеть ко всем.

Но сейчас, не смотря на спад боевых действий, позиционную войну, попытки создать в республиках хоть какую-то экономику, все равно оставалось еще очень много уголков, куда не добиралась нога гуманитарщика. Где «мирные» нуждались в помощи. И нам казалось, что 24 часа – это слишком мало для нашей работы.

Каждый день мы продолжаем посещать адреса, где тянут к нам свои худенькие и маленькие ручки детки, где всегда слышишь фразу: «Стреляют каждый день! Когда это все закончится?», где одинокие матери с уставшими глазами, где многодетные семьи, где целые поселки, превращенные в руины. Мы едем по раненному, истекающему кровью Донбассу. Выпал первый снег. Терриконы стали похожи на лунные кратеры. Или вулканы, но из жерла вытекают «белые реки». Погода мрачная, я невольно думаю о тех, кто сейчас в окопах. Температура опустилась еще больше. А каково это – быть в таких условиях на передовой?

Я сижу дома у комбата за монтажом очередного видео, хватаясь за голову. Как там это все уместить? Хватит ли моей внутренней карты памяти, чтобы все это продолжать воспринимать?

Звонок, Сэм вскакивает со стула, коротко бросает: «Выезжаем».

– Комбат, в Зайцево обстрел, прямо сейчас. ВСУшники дубасят прямо по школе. Нужно ехать, срочно!

Быстро экипируемся, через 15 минут уже мчим на полной скорости под Горловку. Скорость запредельная. Мне кажется, наш автобус давно так не ускорялся. То и дело на поворотах нам кажется, что мы перевернемся. Но каким-то чудом продолжаем путь, чтобы успеть помочь и вывезти детей из-под обстрела. Местная глава поселения сообщила, что, скорее всего, понадобится кого-то вывозить прямо сегодня.

Горловка опять встречает нас своими раздолбаными дорогами. Макс пытает уворачиваться от ям, но в итоге плюет и мчит напрямки. К черту попытки сохранить технику, когда на кону людские жизни. И правильно.

Уже знакомый перекресток на Зайцево. Ржавая табличка на столбе, брошенный блокпост на въезде, за посадкой, что справа – уже украинская сторона. Со стороны школы они вообще подобрались вплотную. Называется это – беспредел. Когда «жевто-блокитные» перекидывают свои войска в серые зоны. В которых их не должно быть, как ни крути.

Буквально на днях из поселка Жованки, что на стороне ВСУ, были силой выселены из своих домов три семьи. Люди остались без крыши над головой. Их, обездоленных, приняли в свои дома жители Зайцево.

Мы опоздали. Детей уже эвакуировали. Прямо через окно на первом этаже с обратной стороны их запихивали в чью-то «Газель», чтобы спасти им жизнь. Украинские войска стреляли в детей. Но мир знать этого не хотел. Ни Европа, ни Америка. Да и в России находились те, кто пожимал плечами и говорил приготовленную фразу, типа: «Доказательства где?».

– Люди из тех семей, которых выселили, рассказали, что их выталкивали на улицу с фразами: «Мы, солдаты Украины, будем занимать вашу землю по метру, но займем всю», – рассказывает нам жительница поселка.

Армия «Незалежной» подошла к школе на 200 метров. Теперь их снайпера и стрелковое оружие может расстреливать поселок как в тире. Забираем список вещей и продуктов, которые нужно привезти в поселок. Ташкент стоит у дерева и смотрит в армейский бинокль на блиндажи ВСУ.

– Дай посмотреть, – прошу я и отбираю «аппарат». Кажется, он видел, как минимум, моего прадеда.

– Вон видишь, по зеленке, метров сто левее, белые мешки. Флаг. Вон они, голубчики.

Отдаю бинокль назад. Закуриваем. Молча смотрим друг на друга. Наверное, в этот момент мысли у всех нас сходятся. Всему миру абсолютно все равно, что происходит здесь. Для них – украинская армия борется с российскими наемниками и сепаратистами. Они иконизировали образ солдата бывшей советской республики. А по факту… Нам обидно. Но все-таки, нам не все равно. И наверное, поэтому мы все сегодня здесь.

Заезжаем в Горловку. Нужно развести по адресам посылки. Я не очень любил этот город, если честно. Мне казалось, что он какой-то бесконечный. Длинные улицы, невысокие дома. Завод, который тянется вдоль всего города. Разбитые дороги, опять-таки. И неподъемное количество заявок о помощи, приходящие каждый день. Каждый второй адрес был из Горловки.

Заходим в дом, нас встречает маленькая девочка.

– Страшно очень. Каждый день слышим выстрелы и взрывы. Я из школы иду, и думаю – доберусь ли я до дома.

– По утрам – бомбят, по вечерам – бомбят. Дети опять пугаются, – рассказывает нам случайная прохожая, которая подошла поговорить, пока мы стояли у обочины и курили.

Проезжаем мимо памятника Советскому солдату. «Сентябрь 1943. Воину-освободителю». Ловлю себя на мысли – поставят ли после войны рядом еще один памятник тем самым ребятам, что сейчас тащат на себе все тяготы войны?

Плутаем среди пятиэтажек на окраинах города. Типичные советские постройки. И у каждого человека, куда бы мы ни приехали, есть своя история об этой проклятой «АТО».

По дороге к другому адресу снимаю разрушенные двухэтажки. Пустые кирпичные коробки, без окон, без дверей, без крыш. Разрушенный мост, пробитый минами асфальт. Позже, на монтаже, я подставлю под эти кадры какой-то немецкий военный марш времен Второй мировой.

Помните «их» хронику? Какие они там бравые, под эту музыку? И что стало с ними потом? Вот и сейчас – солдат на той стороне хорохорится, гордится своими злодеяниями. Ищет «украинские» корни даже там, где их нет и в помине. Но жизнь – это колесо. И мне все-таки хочется верить, что за все их поступки им обязательно вернется сполна.

Возвращаемся домой мы уже поздно вечером. Стемнело. Донецк тоже встречает нас канонадой. Ребята едут отдыхать. Я иду монтировать новое видео. Пересматриваю кадры, клею их друг к другу и пытаюсь пропустить опять всю эту боль через себя.

Глава 36

Старомарьевка. Этот населенный пункт на юге ДНР был следующим в нашем списке. Логика была проста – мы открывали карту, находили поселок как можно ближе к линии фронта и ехали туда кормить людей. Чем меньше было расстояние до передовой, тем больше была вероятность, что к жителям еще никто за время войны не приезжал с гуманитаркой. И почти всегда, за редким исключением, это было так.

Едем в сопровождении батальона «Патриот». Микроавтобус, в котором 15 человек в полном обмундировании, должен был прикрыть мирных и нас, если бы началась какая-то заварушка. Место это было действительно недружелюбное, но поняли это мы уже потом.

Проезжаем Тельманово. Я был тут летом, с тех пор практически ничего не поменялось. На въезде – уже брошенный блокпост, слева – разрушенная церковь. Уничтоженные святыни – еще один лик войны на Донбассе.

Заезжаем в местный штаб узнать обстановку. Карта показывает максимальное приближение Старомарьевки к позициям ВСУ. Ополченцы рассказывают, что украинские военные расставили свои позиции вокруг поселка. «Там у них, вроде как, АГСы и пулеметы. Но это не точно». Периодически каратели посещают этот поселок. По факту – он в «серой зоне». В действительности – ВСУ исполняют «танец с бубном» под названием «ползучее наступление». В переводе на нормальный язык это означает, что войска Незалежной, пользуясь перемирием, самовольно занимают населенные пункты.

Мы понимаем, что есть риск попасть в засаду. Машины наши не бронированы. Комбат зовет меня на разговор, он серьезен как никогда.

– Ну, что думаешь? – показывает пальцами, что ему нужна сигарета.

– Думаю, что очень велик риск стать «двухсотыми», Леха, – я открываю пачку и достаю одну, протягиваю ему. – Я понимаю, что помогать нужно. Но только мы появимся, по нам сразу, как по мишеням, откроют огонь. У меня нехорошее предчувствие.

Смирнов кивает головой. Бойцы сопровождения и «Ангелы» наблюдают за нами.

– По машинам, едем в Новую Марьевку.

Наша немногочисленная колонна идет по трассе, Сэм пытается тщетно разобраться с картой и проездом к поселку. Впереди едет джип организации «Красный крест».

– Давайте попробуем с ними поговорить. Может, под их флагом заедем в поселок, людей покормим, – комбат все еще ищет лазейку, чтобы пробраться в поселок.

Из машины, на которой был изображен тот самый знаменитый знак, на нас не понимающе смотрят какие-то иностранцы. Потом они начинают активно жестикулировать руками и отвечать по-французски. Не достигнув «консенсуса» с ними, наша колонна продолжает движение.

Съезжаем на грунтовку, машину качает, бросает в колее из стороны в сторону. Кадры получаются не важные, сильная тряска. Стабилизатор внутри объектива не справляется с такой нагрузкой. Останавливаемся у какого-то хутора, Ташкент, Сэм и Байк идут выяснять дорогу в нужный нам поселок.

Снимаю портретные и не только планы бойцов «Патриота». Мужики тут разные, есть совсем молодые. Есть уже с сединой. Например, их командир – лет за 50, бросил в России бизнес и уехал на Донбасс. «Что тут непонятного? Как я могу сидеть и смотреть, как всякие «бендеры» разносят на куски этот край?».

Кто-то скажет, что это «патриотическая дрянь». Вы заблуждаетесь, ведь вы не видели этого человека, не разговаривали с ним. Не смотрели ему в глаза. Поверьте, он очень хорошо зарабатывал. У него было фактически все. И не похож этот доброволец на головореза. Я видел таких людей. Они совершенно иные, и ни разу не «рубаха парень», каким был командир группы «Патриота».

Навстречу колонне едет гражданская «Нива». Мужичек за рулем останавливается посреди дороги и преграждает нам путь.

– Сынки, вы куда?

– В Новую Марьевку, отец.

– Да вы что, вы же этой дорогой если будете ехать, попадете прямиком к вражинам этим! – он показывает указательным пальцем куда-то за автомобиль. – Вам через метров сто надо повернуть налево. И то, там вдоль дороги – лес, у них там вроде как тоже позиции есть.

Вот оно – нехорошее предчувствие. Еще чуть-чуть и мы бы нарвались на такие неприятности, из которых могли уже и не выйти. Кто послал нам навстречу этого местного жителя? Бог, если он есть? Или случай? Или это просто совпадение?

Так или иначе – он фактически спас нам всем жизнь. Сердце у меня заколотилось с бешенной скоростью, когда мозг наконец осознал, что могло буквально вот-вот произойти. Машина, в которой сидел я, комбат и Сэм ехала первой. Первыми бы мы и погибли.

– Парни, смотрите, тут сейчас справа посадочка будет нехорошая. Будьте наготове, если что.

В ответ по рации слышим утвердительное «принял».

Едем, я смотрю в окно на те самые деревья, где могут быть позиции ВСУ. Страшно. Открываю окно, чтобы прислушаться к обстановке вокруг. Если будет выстрел, то лучше попытаться его услышать.

«Пронесло», – думается мне, когда мы въезжаем в поселок. Ополченцы ошарашены:

– Да вы что, с ума сошли? Какая Новая Марьевка? Сегодня оттуда какие-то бухие ВСУшники в наступление пошли на нас, мы их покрошили! Если бы приблизились к поселку – вас бы гарантированно расстреляли! Самоубийцы!

Катаемся по поселку на «Ниве», зовем людей идти получать гуманитарку. Опять одни старики.

– У мене всів ікна повибивало, дахзнесло, підлоги пробило. Раздолбили мені всю хату, – жалуется один из жителей поселка, показывая рукой на свой разрушенный снарядами дом.

Местные тянутся к нашим автобусам. Вышагивают медленно, руки за спиной, горбятся. Кто с сумкой, кто с авоськой, кто с тележкой. Через 15 минут мы уже едем в Григоровку. Оставшиеся продуктовые наборы раздаем там. Ополченцы просят нас поставить машины за каким-то основательным зданием, в прошлом, я думаю, это был магазин или клуб. Дорога, единственная в поселке, простреливается ВСУ.

Меня все время не покидает мысль, что вот прямо сейчас нас всех могут накрыть минометным огнем или обстрелять еще чем-нибудь. Я стараюсь подвинуть свой страх куда-то поглубже, и просто продолжаю снимать. И курить.

Вы не поверите, но одна бабушка приехала за гуманитаркой на старом мотоцикле «Урал» с коляской. Хотя это тяжело было назвать коляской. Вместо люльки там просто были доски. Такой вот импровизированный багажник. Поставила на него пакет, залезла верхом и поехала к себе домой.

Через какое-то непродолжительное время и мы поехали в Донецк. Уже было темно, когда наша колонна выбралась на трассу. А я все думал о том старике на «Ниве». В голове рисовал картинку, где я жму ему руку. Крепко и от всей души.

Глава 37

Мы тогда приехали в который раз в Октябрьский район. Местные жители сами составили списки людей и нескольких домов, где в первую очередь нужна была помощь. Целый автобус продуктовых наборов, какая-то площадка между девятиэтажек. Мы заезжаем в этот район в сотый раз, и в сотый раз мое сознание не может уложить в голове все, что я вижу. Уныние, опустение, разрушения, нищету.

Люди стягиваются к нашей машине, подходят и по очереди получают пакет. Все происходит довольно быстро, тут нельзя долго задерживаться. Жительница соседнего с нашим «Ангел-мобилем» дома рассказывает, что обстрел может начаться даже днем. Поэтому люди, получив еду, сразу же торопливо расходятся по домам.

Мы уже собираемся уезжать, я снимаю план, как ребята садятся в машину. И тут к нам издалека спешит бабушка. Она идет на больных артритом ногах, ладони скрещивая на груди, как будто молится. Байк замечает ее и останавливает наш «экипаж».

– Ребята, помогите мне, – тихо говорит она. – Я еле сюда дошла. У меня нет совсем ничего. Я даже дойти не могу ни до кого толком, у меня ноги больные. Я случайно про вас узнала. Помогите.

Мы достаем из багажника продукты. Трясущимися руками она обхватывает все, что Ягодка и Вика ей отдают. Я никогда не забуду ее глаза – полные какой-то бесконечной безысходности и ужаса. В этот момент, мне хочется отложить камеру в сторону, подойти ее и обнять. И просить прощения. За все, что происходит здесь. С ней, с другими людьми, с их городом.

Она уходит, тысячу раз сказав «спасибо», всхлипывая, на своих негнущихся ногах. Как она выжила тут?

Возвращаемся домой, я залезаю с головой в ванную. Мне хочется смыть с себя все эмоции. Обнулиться. Жаль, что нельзя порой просто стереть память. Я лежу в горячей воде, из крана медленно капает вода. Никаких звуков, кроме падающей капли, разбивающейся о собственную стихию.

Сколько времени я так провалялся в ванной? Время текло незаметно для меня. В этой комнате 3 на 3 метра я был в безопасности. Я все перебирал все кадры, что успел отснять за то время, пока был на Донбассе. Они, словно калейдоскоп, проносились у меня перед глазами. И все это был нескончаемый человеческий крик.

Слышу, как вибрирует телефон. Открываю, звонит Сэм:

– Сбор номер 0.

– Буду через 10 минут! – отвечаю я и подрываюсь, быстро вытираясь и натягивая на себя камуфляж.

Хорошо, что все лежит на своих местах. Камеру беру с подоконника, броник и шлем – с полки в коридоре. Натягиваю зимние берцы, теплый свитер, шапку, шарф. Его связала мне Катя. Он широкий, крупной вязки. Благодаря ему мое горло еще не болело ни разу с начала зимы.

Закрывая дверь, думаю, все ли в порядке дома? Все ли на своих местах? Чисто ли? Зачем я так думаю?..

Наверное, если сегодня это будет мой последний вечер, то хочется, чтобы все было дома хорошо. Ведь когда мои родные приедут сюда, они увидят порядок и подумают, что я до конца был молодцом. Даже в мелочах. Для меня это было важно. Поворачиваю ключ в замке. Вдруг это последний раз, когда я закрываю эту дверь? Почему у меня такие плохие мысли в голове? Одергиваю себя.

Все будет хорошо. Я спускаюсь по лестнице, на меня опять гавкает соседская собака. Триста двадцать шагов и я в квартире комбата. Открываю дверь, захожу. Начиная разуваться, слышу разговор:

– Девчонок с собой не берем, сейчас за подмогой и туда!

– Всем привет! – вхожу в комнату, здороваюсь. – Что за кипишь на ночь глядя?

– «Азов» собирается атаковать Боцмана. Их там человек 20 против целого батальона. Еще у них техника, БТРы и танки. В общем – мы едем их выручать. Едут только мужики.

Через час колонна автомобилей, состоящая из нашей легковушки и бусика, а также двух «шахидок» с крупнокалиберными пулеметами, едет в сторону Белой Каменки.

В машине играет трек «Она меня ждет, и я вернусь». И он не случайно звучит, потому что все понимают, что, фактически, мы едем на убой. «Сам умирай, но товарища – выручай», – вот, что движет всеми нами. В машинах сзади, как сказал Леха, «лучшие бойцы Новороссии». Среди них я узнал Спартака и Джона. Тех самых, с которыми мы были в Старомихайловке летом.

Дорога занимает чуть больше времени, чем обычно. «Шахидки» тяжелые, нагружены людьми и вооружением, едут не больше 60 километров в час. Я кусаю губу. Есть у меня такое свойство, когда я волнуюсь. Останавливаюсь только тогда, когда начинаю чувствовать вкус собственной крови. «Перестарался».

Где-то после Тельманово мы все останавливаемся, командиры связываются с Боцманом. Он что-то рассказывает им про позиции и на каком участке лучше всего будет занять оборону. Сейчас же мужики перекуривают. Подшучивают друг над другом. Нельзя показывать, что мы все волнуемся. Кстати говоря, чаще всего тут, дома, меня спрашивают: «Страшно было?». Так вот – страшно всегда. Просто через какое-то время ты учишься свои переживания загонять как можно подальше внутрь себя. «Губу закусил и пошел вперед», – так мне сказал крестный, который прошел Афган и Чечню, когда я уезжал на войну.

Заводим моторы, выключаем свет, музыку, телефоны. Связь остается только по рации. Несмотря на собачий уже зимний холод, открываем окна. Всегда нужно слушать и слышать. Полная темнота. Только звук колес по грязи и рев моторов. Едем медленно, будто падаем в черную дыру. Справа начинается злополучная лесная посадка. Та самая, откуда нас могут расстрелять, как кур в тире. Последняя машина начинает вызывать нас.

– Что-то мы не туда, парни. Та дорога должна была влево уходить в посадку другую, а так мы под прицел укропов и к Боцману выходим, – хриплый голос незнакомого мне человека перерывается пиканьем тангеты.

Когда дозвонились до той позиции, куда нужно было ехать колонне, прошло минут десять. Все это время мне казалось, что нас расстреляют. Звук двигателей слышно ночью очень хорошо. Силуэты автомобилей с пулеметами в прибор ночного видения, думаю, тоже можно различить. Мне кажется, что такие мысли были не только у меня. Это были очень долгие и напряженные минуты. Колонне светят из поворота позади нас зеленым фонариком. Начинаем разворачиваться. Машина вязнет в грязи. Выскакиваем с Сэмом и толкаем ее. Страшно подумать, мы заехали в самую тьмутаракань на гражданском авто с «коробкой-автомат», низким клиренсом и на обычной шоссейной резине. Думаю, что даже техника, чувствовала наш настрой и помогала как могла. В меру своих сил.

Вытолкав машину, развернувшись, едем в нужный поворот. До позиций доезжаем довольно быстро. Бойцы второпях спешиваются, кто-то тащит ящики с боеприпасами. Вынимают АГС из кузова, пулеметы разворачиваются в сторону противника. «Шахидки» разъезжаются по позициям. Мы прячем свои в каких-то кустах. Хотя, белый автобус все равно смотрится как-то странно на передовой. Яркая цель для корректировщика.

Здороваемся с местными бойцами. Их тут – всего четверо. Они разводят приехавших бойцов по своим позициям, показывая, что у них, где и как. Нам заваривают чай. Пока что можно, в воздухе повисло тяжелое ожидание серьезного боя. Курим, держа горячие кружки грязными руками. Я пытаюсь что-то снимать у самого костра, который скрыт блиндажом. Ташкент рассказывает про свои командировки в Чечню. Байк вставляет туда периодически свои афганские воспоминания. Потом все молчат. В темноте слышу голос:

– Тут даже и воздух какой-то другой, – Ташкент тихо говорит и смотрит на Байка.

– Ага… На передке всегда так. Все как-то… иначе.

Как черт из табакерки перед нами во весь рост появляется Джон. Он в шлеме, старом бушлате, сверху бронежилет. На руках – пулемет Калашникова.

– Ну, в общем, я посмотрел наши позиции. Сейчас расставим все по-умному, и хрена там лысого они нас отсюда с места сдвинут, – он протягивает руки к костру, трет их.

И как-то сразу на моей душе полегчало. Если уж Джон говорит о том, что мы отобьемся – значит так и будет. Плохие мысли отходят на задний план. Мы шутим про «госпожу удачу». В разговорах и рассказах о войне проходит несколько часов. Около четырех часов ночи мы идем в свой автобус, пробуем поспать пару часов. Машина, кажется, покрылась инеем. Промерзла. Долгое время у нас не получается хоть как-то согреться. Ташкент включает двигатель, пока в салоне не становится чуть-чуть теплее.

Просыпаюсь я от стука в то стекло, в которое я уперся головой, чтобы принять хоть какое-то положение для сна. Это комбат, он машет рукой, чтобы я вылезал.

– Едем к Боцману. Собирайся, быстро.

Загружаемся в «Шахидку». С нами еще человек десять бойцов. Разгоняемся до предела по той самой дороге, которая простреливается насквозь. Я сажусь последним, на задний борт машины. Задняя часть ее, где стоит пулемет, обшита листовым железом. Брони никакой. Если что – мне только падать на спину за борт, чтобы хоть как-то постараться уцелеть. «Шахидка» ревет двигателем, я думаю о том, что уж сейчас-то в нас точно начнут стрелять.

Над машиной пролетает степной орел, размах крыльев огромный, я снимаю его почти в упор. Проезжая, мы задели ветку дерева, на который он сидел. Перед нами начинается участок поля, на котором, по всем законам войны, враг должен был бы превратить нас в дуршлаг. Но нас спас туман. У самой земли стелилась густая, серая, будто сплошная стена, пелена. Спасительная. Будто сама природа помогала нам пройти этот смертельно опасный участок дороги.

Боцман и его бойцы как-то немного опешили, когда мы приехали к ним. По крайней мере, мне так показалось. Я снимал все, что успевал. Лица. Улыбки. Объятия. И видели бы вы глаза тех ребят, к которым мы добрались. А таких крепких рукопожатий не было больше нигде.

Буч и Леха опять спорят о девушке, что пишет первому в соцсети. Второй утверждает, что это совсем не девушка, а какой-то «укроп-диверсант», который «разводит» Буча. Джон, Боцман и комбат идут смотреть на «Азов» в бинокль.

– Баста, ребят. Окапываются они. Технику отвели, трактор работает. Можно садиться чай пить спокойно. Войны не будет сегодня, – итальянец Парма несет закопчённый чайник с кипятком. Откуда-то на передовой появился настоящий зеленый, да еще и листовой. Греемся у костра, травим байки. Рассказываем про туман. А у всех в голове одно: «Обошлось. Пережили ночь. Все сегодня хорошо».

Мы остались живы, но где-то там, среди этой серой мглы, погибла какая-то часть каждого из нас. Каждого, кто полез в самый кромешный ад ради своих товарищей. Каждого, кто поехал в Белую Каменку.

Глава 38

А потом была командировка в Луганск. К тому моменту накопилось очень много адресных заявок из этого города и окрестностей. При мне это была уже вторая поездка в ЛНР. Первым поселком, который мы посетили, была Новосветловка. Еще не так давно, в прошлом году, батальон «Айдар» устроил здесь самую настоящую карательную операцию.

По дороге сюда на трассе стоит печально известный «Т-64», «Танька», вступивший в бой с несколькими украинскими танками. Сожжённый, обугленный. Скукожившийся. На его броне венки и цветы, в том числе живые. О нем знают все, кто живет на этой земле.

Съезжаем к поселку. Он встречает нас разбитой напополам табличкой, пробитой пулями. «Жизнь этого куска жести похожа на судьбу многих жителей Новороссии. Был целым, невредимым. Можно сказать – вечным. А потом пришел человек – и все разрушил. Будто этот кусок металла лично сделал ему что-то очень плохое», – думаю я, пока удаляю старые кадры с флешки. Несмотря на внушительный размер, от того количества работы, что мы выполняли, она быстро заполнялась.

Опять разрушенные дома, побитая снарядами и пулями церковь. В нее «Айдар» согнал местных жителей. Потом заминировал поселок и приказал им возвращаться домой. Ополченцев, которые до конца оборонялись тут, «герои Украины» живыми раздавили танковыми гусеницами. Бесновались по кругу на их телах несколько минут. Старушке, которой мы привезли помощь, спас жизнь один из этих ребят:

– А он меня хватает и под танк засовывает, накрывает собой! И кричит: «Вы что, не слышите, как осколки летят, что ли? Лежите, не вставайте! Тут безопасно!».

Я поднимаюсь на второй этаж разрушенного дома. Открываю дверь в чью-то квартиру. Но признаков того, что тут кто-то жил уже и нет. Одно пепелище. Несколько дыр в стенах от «градов». Нахожу фотографию ребенка, полароид. Ставлю на обугленный подоконник. Записываю кадр за кадром. Но снимок – не решаюсь. Какой-то внутренний тормоз останавливает меня. «Не надо, Вадим. Не стоит».

Хожу, смотрю. Выглядываю из окна. Одни руины кругом, одни остовы. Не удивлюсь, если при отходе, «Айдар» еще и накрыл тут все повторно «градом». Или минами. Или еще чем. С них станется.

– Они одевали мешки на голову людям, вывозили их за поселок и расстреливали. За то, что те не согласны с политикой новой украинской власти. Кого-то прямо в машине на блокпостах. У одной женщины так муж погиб. Нашли его через несколько дней, одни кости. Еще и сожгли всех.

– Приехали посреди дня, подогнали танки. Выгнали всех из подвалов. Позабирали продукты, машины, другое имущество. Согнали всех в церковь, заставляли Богу молиться.

– Сказали, что для проверки документов. Всех жителей туда поместили, заперли двери. Потом ударили «градом» по церкви. А когда открыли двери, сказали: «Можете идти, но мы все заминировали. Не факт, что дойдете».

– Молодой айдаровец тыкал мне в живот дулом автомата, пытался узнать, где ополченцы. А я его умоляла: «Пожалуйста, не делай этого, у тебя ведь мать моего же возраста». Потом, когда он выяснил, что я работала санитаркой, силой пытался меня забрать к ним в расположение.

«Они наши. Помним», – надпись на борту второго погибшего танка ополчения. Колонну, которая проходила тут, замыкала эта машина. Позади нее, на прямую наводку, вышла украинская машина. Бой был недолгим. Ополченцев сожгли. Но они смогли защитить людей, которых пытались эвакуировать отсюда. Так и стоял он тут. Огромный, выпотрошенный, словно кит на берегу моря. Недалеко, в каких-то десяти метрах, лежала его башня. В голове моей не укладывалось, как такую мощь может разорвать на части? Ведь танк всегда кажется крайне грозной боевой машиной, нерушимой, неубиваемой. «Непотопляемой», если можно так выразиться. Но и это мое мнение превратилось в пепел. Здесь, в Новосветловке.

Помню, как утром проснулся в батальонной квартире, выглянул в окно, и увидел снег. Но не тот, который был вчера или неделю назад. Тот был редкий, местами. А сейчас все вокруг превратилось в сплошное белое покрывало. С кухни доносился вкусный запах яичницы с луком. Сэм кашеварил. Леха сидел в телефоне, Вика помогала ставить все на стол. Вскоре за нами должен был заехать Макс на бусике и Байк с Сэмом на УАЗе. Еще через час мы вместе ехали в село «Бiлоскелювате».

Вдоль дороги я сделал несколько кадров, на которых было видно торчащие из земли хвостовики неразорвавшихся «градов». Кое-где дома уже приобрели давно потерянные крыши. Люди возвращались в свои жилища. Пытались собрать свою жизнь воедино, словно осколки разбитого зеркала. Все по-новой. С нуля. Прошу Байка рассказать на камеру наш сегодняшний план:

– Мы привезли помощь семьям погибших ополченцев. Сейчас мы встретимся с матерью моего первого командира, Омска. Он спас мне жизнь, вытащил из зоны обстрела, раненного.

К нам из-за калитки выходит старенькая женщина, в голубом платке, повязанном на голову, какой-то мужской куртке, одетой случайно и наспех.

– Спасенный мой, – она крепко обнимает Байка. – Вчера только вот ходила к сыну. Вы знаете, он, наверное, приходит. Сидим мы дома на днях, слышим – дверь открылась. Потом закрылась. «Кто это?» – никто не отвечает.

Потом она какое-то время молчит, смотрит куда-то вдаль, глаза замирают.

– Я думала, дальше будет чуть легче. Но это не так.

Мы объезжаем много домов в этом месте. Последний адрес ждал нас на самом отшибе. Пенсионерка, которая приняла наш стук в дверь за разрывы снарядов. Кажется – высохла уже вся, помнит Великую Отечественную еще.

– Ну за что нам это? Мы одну пережили войну, когда детьми были. И вот тебе еще – на старости лет.

В беспролазной грязи автобус наконец сдается и застревает. Мы долго пытаемся его вытащить, подкладывая под колеса какие-то палки. Казалось, что этот день не закончится никогда. Через час приехал УАЗ, который вытащил нас, промокших и замерзших, и наш транспорт из «плена».

Вечером Байк уговорил меня остаться еще на день в ЛНР, а остальные ребята поехали назад в Донецк. Он привез меня к себе в Краснодон. Познакомил с семьей. Женой и дочерью.

Супруга, когда его серьезно ранили в руку, охраняла палату, в которой он находился.

– Спала у меня на груди со штык-ножом, прикинь? – говорит мне «папа Толя», как за глаза мы называли его между собой. Жена сидит и улыбается рядом. Повезло ему с ней, чего тут скажешь еще.

Утром мы выехали в поселок Семейкино, где Байк меня познакомил с батюшкой. Он вместе с ополчением стоял на блокпостах, нес свою церковную службу, молился за бойцов и не раз бывал в переделках. Его тут все знают и очень уважают. Огромный, высокий человек, как с какой-то старинной иконы. Я не упустил случая записать с ним интервью.

– Я с первых дней был на блокпосту, молился за ребят наших. За всех людей, которые здесь живут, за их семьи. Когда на нас шли в атаку несколько танков и БТРов… Состояние такое было на душе, как бы это сказать, нехорошее. Мы не ожидали никто, что такое может у нас произойти.

Едем вместе с ним в машине, мне нужно несколько планов местного храма, где он служит. На деле – это небольшой одноэтажный дом, на крыше которого – маленький купол с крестом. Внутри чисто, тепло, иконы и свечи. Запах ладана.

– На ваш взгляд, чем отличается от остальных солдат – воин Новороссии, России? – задаю вопрос под конец съемки.

– Наш православный воин отличается от остальных тем, что у него есть сердце и любовь к ближнему своему. Старается человеку помочь и утешить его.

Какое-то светлое чувство вызывает у меня этот батюшка, хотя в самом существовании Бога я на тот момент засомневался.

– А теперь эксклюзив, Фидель. – Байк управляет машиной, мастерски объезжая ямки и другие неровности дороги. – Сейчас я тебя познакомлю с человеком, который выжил в Одесском доме профсоюзов.

Впервые за все время тогда я пожалел, что мой микрофон такой слабый. Интервью с этим человеком записывали быстро, в перерыве между его делами. По пути на одну из работ. Нам периодически очень сильно мешал ветер, который в тот день разыгрался не на шутку.

– Второго мая нас собралось как минимум тысячи полторы. Это тех, кто был на Куликовом поле, активных членов сопротивления против госпереворота. Когда приехали футбольные фанаты – они пошли от железнодорожного вокзала на Греческую площадь. Там у них был сход. По мере пребывания фанатов, наши люди решили дать им бой. И пошли на них таким же числом. Те расположились поудобнее, кто-то предупредил «Правый сектор». А его весь март и апрель, завозили в Одессу со всей Украины, расселяли по домам отдыха и пансионатам. Когда наша колонна зашла на площадь – люди попали в окружение, в кольцо. Началась мясорубка. Потом, часа в три дня правосеки и фанаты двинулись на Куликово поле. Нас там осталось человек триста, ну, может, триста пятьдесят. Женщины, мужчины, старики. И когда их колонна подошла к нам, мы решили: надо как-то спасаться. Силы не равные. Зашли в Дом профсоюзов, сделали баррикаду. Но нас-то горстка людей, а их несколько тысяч. Ну и началось!

Светошумовые гранаты в нас полетели, бутылки с зажигательной смесью. Сопротивление они быстро сломили. Взрывы, стены первого этажа горят. С окон второго этажа я лично видел того самого человека, который стрелял с пистолета в нашу сторону. Потом мы поднялись на третий этаж. Дыма и огня уже было столько, что не продохнуть. В коридоре такая температура, что нельзя туда выйти. Зашли в кабинет, открыли окна, чтобы был свежий воздух. Полетели в нас опять коктейли Молотова. Люди горят, задыхаются. Тех, кто принял решение выходить из здания, чтобы спастись, избивали. Я видел это своими глазами. Такая вот казнь продолжалась до сумерек. Нам пытался помочь одесский «Беркут». Но их было человек пятьдесят, они хотели сделать коридор, чтобы вывести нас из здания. Но не дали им этого предпринять – налетел «Правый сектор». Их можно было отличить от фанатов: они были в касках, со щитами самодельными, с арматурой, – на несколько секунд мой собеседник замолкает, будто переводя дух.

Я – первый журналист, которому он рассказывает ту самую правду о трагедии в Одессе. Можно сказать, для меня это – уникальный случай. Живой участник тех событий перед объективом моей камеры.

– А вся одесская милиция стояла вокруг площади и ни одной попытки нам помочь не предприняла. Не пустили к нам ни пожарных, ни скорую, пока правосеки не натешились. В сумерках выстроили цепь из милиции и люди вновь начали выходить из здания. Всех, кто пострадали, отвозили к себе, в тюрьму, в отделения. Потом дым рассеялся, температура в коридоре понизилась. Нас в комнате было пять человек. Я был в камуфляже, а ребята в обычной одежде. Один из них мне отдал свою «мастерку», чтобы можно было слиться с толпой «беснующихся». Договорились выходить самыми последними. Спустили на первый этаж через запасной выход в левом крыле здания. Слышим, что по парадной лестнице спускается группа людей из «Правого сектора». Нам просто повезло, потому что они подумали, что мы из их рядов. Мы вышли за ними на улицу, а толпа орет: «Слава Украине! Героям Слава!». Ну а потом мы кто куда, растворились в толпе… Потом я еще минут сорок ходил по площади, смотрел: сидит девчонка, соплячка, разливает коктейль Молотова по банкам. Смеются все вокруг, радуются. У меня все это в голове не укладывалось. Третьего числа я видел, как из здания выносили трупы людей и грузили не в скорую помощь, а в багажники легковушек. Там погибло не сорок восемь человек. Там погибло человек сто пятьдесят. В этот же день мы с женой уехали в Луганск.

Глава 39

Дело подходило к концу декабря, ребята из батальона предложили устроить новогодний праздник для детей из серых зон. С подарками батальон прокатился до Зайцево, Курганки, Старомихайловки и других поселков. Я успел отснять только первые два. И последними моими «боевыми» был населенный пункт Широкая Балка, что находится под Горловкой. Мы приехали туда впервые. Привезли с собой немного продуктовых наборов. Такая гуманитарная «разведка боем». Это был довольно холодный день, снег к тому времени растаял. Вообще, зима на Донбассе мне нравилась больше, чем в Смоленске, надо сказать. Конец декабря – а земля голая. Только ветер редкие листья срывает с веток. Собственно, делаю именно такой кадр. «Какая животрепещущая картинка получается, создает настроение», – думаю я, отсчитывая 10 секунд и выключая кнопку «запись».

– Каждый день стреляют, с танков или еще чего-то тяжелого! – местный житель смотрит куда-то в сторону ВСУ. – Бог им судья. Повыгоняли бы только их скорее отсюда.

От центра поселка до окопов «героев Украины» рукой подать. Даже по дороге, по которой мы ехали между домами, в любой момент могли открыть огонь.

Раздаем пакеты, что называется, почти на ходу. Люди подтягиваются, кто-то сам заметил нашу машину, кому-то подсказали ополченцы. У них как раз сейчас менялись смены, выспавшиеся и отдохнувшие заступали на дежурство. Они останавливают нас посреди поселка, не советуя ехать дальше. Приметного цвета фургон может стать поводом для «перемирия».

Какая-то бабушка в вишневого цвета стареньком пальто угощает нас пирожками из печки. Кажется, поселок в полной нищете и утопии. А все равно – угостили. Буквально – всучили эти пироги, не смотря на то, что мы отказывались. Во дворах домов – гуси, курицы. Крыши все – латанные-перелатанные, живого места нет. Разрушенный элеватор на окраине поселка.

В тот день мы поругались с комбатом. Я приехал домой совершенно пустой и уставший. Второе имеет свойство накапливаться. И так и случилось.

Все мои бессонные ночи, переживания, сигареты, нервы, передовые, обстрелы вылились в какое-то просто жутчайшее депрессивное состояние. Мне приходилось скрывать его любыми способами.

В тот вечер я чувствовал абсолютную беспомощность. Сколько бы мы не помогали, не снимали – все оставалось по-прежнему. В телевизоре – «Минские соглашения», на фронте – война. В поселках – смерть, голод, холод. В телевизоре – сытые балаболы. На фронте – закопчённые годами войны мужики. Сижу, курю в банку, стоящую на полу комнаты, где я обычно засыпаю под звуки далекой или не очень канонады.

Звонит телефон. Отец. Удивленно поднимаю бровь, потому что связь дорогая очень. Он набирал мне всего пару раз, остальное время мы общались по скайпу:

– Сын, привет. Как дела?

– Привет, пап. Нормально. Катаемся, людей кормим. Все по-прежнему.

– Стреляют?

– Бывает.

– Сын, я скажу, как есть, а ты думай дальше сам. У меня плохое предчувствие, – повисла пауза. Голос отца дрогнул. – Что-то нехорошее произойдет. Пожалуйста, возвращайся домой.

Перевожу тему на другую.

– Как там мама?

– Мама слегла. Плохо себя чувствует. Уже вторую неделю дома. – И тут я задумался. У отца «предчувствие», заболела мама. Думаю, моя вина тоже была в этом, так как все это время она переживала за меня. Нервничала. В душе моей нехорошо засвербело.

– Я тебя услышал, отец. Маме привет, поцелуй там ее за меня.

– Давай, сын. Возвращайся. Ну что мы, тут тебе работу не найдем?

Мы попрощались, я положил телефон на стол. Сидел и думал о том, что сердце мое трещит по швам. Душа болела. Мы все знаем, как это бывает. Постараюсь описать это.

Чувство, будто внутри твоей грудной клетки стоит какой-то насос, который стягивает ремнями все твои внутренности, все твои нервные окончания в шар. Потом, когда он становится абсолютно плотным, на глазах появляется неприятная влага. Веки твои тяжелеют, глаза начинают покалывать. В уголках их появляются прозрачные капли. Нижняя губа предательски начинает трястись, а из глотки вырываются сдавленные хрипы. Ты стискиваешь челюсти, желваки играют, будто пытаясь удержать лицо под контролем. Но оно тебе больше не принадлежит. Руки прикрывают рот, будто боятся, что ты сейчас начнешь орать. Но ты именно это и делаешь, только тихо, почти беззвучно. Из глаз начинают капать слезы. По одной, будто вот-вот начавшийся весенний дождь. Первый в этом году. Ты почти ничего не видишь, только сдавленно хрипишь в кулак, а внутри взрывается, кажется, целая вселенная. Все, что ты знал, понимал, осмысливал, впитывал, видел, переживал – взрывается миллиардами искр. Они, словно вирус, разлетаются по твоей крови. Тебя начинает трясти. Так становятся другими людьми. Так разрушаются целые миры.

Выбегаю на балкон, будто не своими руками достаю сигарету из пачки. Закуриваю, пытаюсь вдохнуть дым так глубоко, как только можно. И потом внезапно – тишина… В городе – ни звука. Нет привычной вечерней канонады с фронта. Нет звуков машин и трамваев. Только беззвучно падает снег. Медленно опускаясь на землю, покрывая все вокруг. Выдыхаю. Меня отпускает, становится немного легче. Ладонями вытираю лицо, смотрю на свои руки. Они – другие. Будто не мои. Иду в ванну, смотрю на себя в зеркало – а из него на меня смотрит другой человек. Я смотрю на него и не узнаю себя. Огромные мешки под глазами, лицо покрылось мелкими морщинами, обветрено. В какой момент мое лицо поменялось? Почему теперь в уже своих глазах я вижу седину? В голове все складывается в единый пазл. Иду к компьютеру, пишу Смирнову:

– Лех, я еду домой.

– Я тебя понял, – отвечает он.

Собрал вещи я за один вечер. Благо, у меня их было не так много. Что-то выбросил, что-то на следующий день отдал своему другу Денису, тому самому военкору, с которым начинал летом свои съемки.

Ближе к ночи приехал комбат, мы сидели в машине, пили кофе. Говорили. Он все понимал. Утром, когда отдавал военную форму Сэму, он спросил меня грустно, почему уезжаю. Мне пришлось ответить. Но я не сказал ему самого главного. Мне было стыдно.

Стыдно было, что я больше не мог пропускать через себя, словно фильтр, всю ту боль, что видел. Стыдно, что так и не смог спокойно смотреть на происходящее на Донбассе. Что не стал скупым и спокойным. Что не включал эмоциональный барьер, чтобы не «выгорать». А так, в итоге, и произошло. «Так нельзя, Вадь. Можно перегореть», – вспомнил я слова своего друга Ветерка.

Мне и сейчас стыдно. Но как же она была тогда права, когда говорила мне про последствия моего выбора.

Я уезжал с Донбасса. И он не хотел меня отпускать. Утром мои фотографии и посты в соцсети начала активно отмечать какая-то девушка. Потом она сама мне написала. Какие-то удивительные слова про мои репортажи, про ее теплое отношение ко всем, кто приехал защищать Донбасс и помогать ему. Я скупо отвечал, она просила о встрече. Как выяснилось, мы жили совсем недалеко друг от друга. Что она хотела? Просто поговорить? Посмотреть мне в глаза? Будто руками этой незнакомки Донбасс хотел меня остановить, заставить подумать еще раз и поменять решение.

Но я не стал. Объяснил, что мне уезжать через пару часов.

– Спасибо вам. Что приехали. Что не оставили нас.

Вскоре появился Денис и подвез меня до автобусной станции. Мы тепло попрощались. Я видел, что мой друг переживает и расстраивается. Но говорил ему какие-то глупые слова про «держись», «береги себя» и так далее. Вручил ему рюкзак с военными шмотками.

– Тебе они пригодятся, Дэн.

Мы обнялись. Потом я сел в машину и та повезла меня через привычные уже степи. Терриконы смотрели на меня через окно, своим великолепным безмолвием и величиной будто успокаивали. Не переживай, мол. В голове, будто калейдоскоп, летели кадры всего, что я успел снять. Лица, лица, лица, лица… Вот, что мне запомнилось в первую очередь.

Водитель оказался крайне верующим человеком и всю дорогу слушал какие-то молитвы. Но меня это не раздражало, а даже успокаивало. Жаль, что сейчас я не могу вспомнить, что именно звучало из динамиков. Но было в этом всем что-то особенное. Что-то такое, что могло произойти только тут. Зима, снегопад, дорога, терриконы, молитва…

Чтобы перейти Успенку, мне пришлось сбривать бороду, потому что иначе погранцы очень долго всматривались в мой паспорт, не узнавая в том странном парне меня. Дело в том, что когда я фотографировался на сей документ, отец в шутку решил сделать мне «сливку», а мама одела на меня какую-то огромную и ужасную рубашку. В итоге – с синим кругом под носом и в этой одежде – я смотрелся каким-то отсидевшим лет 5 киллером средней руки. Ну а когда перед тобой смущенный, молчаливый бородач с другими глазами и мимикой – возникают вопросы. «А вы ли это, Вадим Сергеевич?» Вообще – сделали бы так, чтобы фото на паспорт менялось по желанию. Потому что иначе фотография там, можно сказать, через какое-то время становится фальшивой. И вы понимаете, почему.

Таксист, который вез до Ростова, всю дорогу болтал со мной, показывал удостоверение ветерана Чеченской, рассказывал какие-то истории про своих пассажиров, а я смотрел в окно, и молчал. Не верилось, что мне больше ничего не угрожает и мы едем по России. Где не стреляют, не убивают танками и минами, пулями снайпера, или «Градом». И чувствовал, как выходит из меня с каждым дыханием скопившаяся усталость.

Из динамиков внезапно заиграла знакомая мелодия.

«I saw you dancing,

And I’ll never be the same again for sure

I saw you dancing

Say Yaki-Da my love»

Помните ее? Она была нашим талисманом с Денисом, когда мы ехали на фронт. А сейчас машина мчалась домой, и «передок» был где-то очень далеко. Но так близко внутри.

– Сделайте погромче, пожалуйста, – попросил я.

Ночной железнодорожный вокзал встретил меня запахами «пицца в упаковке 50 рублей», кофе из пластиковых стаканчиков, снующих туда-сюда джамшутов-уборщиков, толстых полицейских и надменных кассирш. «Россия», – подумал я, и расстроенный, что нет прямого поезда до Смоленска, купил сначала до Москвы, и оттуда уже – до дома.

И не пожалел. В одном поезде со мной ехали ополченцы, один из батальона «Сомали», а два других из каких-то незнакомых мне подразделений. При этом у одного из них был такой же позывной, как и у меня – «Фидель». Мы молча пожали друг другу руки. А потом я спал всю дорогу, периодически выходя на перрон покурить, посмотреть на страну и на людей, которым было не до войны.

Ближе к Москве ко мне подсел парень 23 лет, который показывал фотки с его работы – георазведки. И они действительно были крутые. Мой попутчик много говорил о поездках за Урал, как добирался куда-то на вертолете, потом на вездеходе, как мерз. «Но все же это было так круто! У тебя круче, наверное, да?» Я молча криво улыбнулся.

В Москве быстро «переплыл» на метро на Белорусский вокзал, обратив внимание, что людей, зависающих в планшетах и электронных книгах, стало меньше. Видно, «последние выжившие после деградации» все-таки взялись за голову и решили разговаривать ртом, а не «прив, как дел?».

А может – мне просто повезло ехать в вагоне уставших людей, которые устали уже даже от гаджетов.

«Кто-то устал от мин над головой, от подвалов, а кто-то – от гаджетов» – подумалось мне.

В Смоленск я возвращался в одном купе с женщиной, которая ехала из Одессы. Ее матери стало плохо с сердцем, и она отправилась каким-то просто неимоверным маршрутом до Москвы, т. к. поезда оттуда к нам не ходят совсем. Жаловалась на их власть, на положение дел в стране, на то, что «взялись» за русский язык, что нет работы, что безумные деньги за ЖКХ. Что матери боятся за своих детей в АТО, и что им говорят совершенно иное, нежели что говорю ей я.

«Горько, что все так», – сказала она, и замолчала. Углубившись в прослушивание музыки, мозг мой уснул. Впервые мне было очень спокойно, тревога стала отступать. Последнее время она схватила все мои мысли, словно осьминог свою жертву. Теперь же мне стало легко.

Сойдя на перрон, я закурил. В Смоленске шел мокрый снег. Это был мой город, но казалось, что уже и не мой. И он был так далеко, так близко от войны, на которой еще три дня назад я был. В самой гуще событий. На острие лезвия.

Через перрон ко мне шла девушка. Да-да, та самая Катя, которая ждала меня все это время с Донбасса. Она была в высоком шарфе, пальто, вязаной шапке. Остановилась, посмотрела на меня своими бездонными глазами. Ее потряхивало. Да и меня тоже. Мы не виделись так давно, что кажется, прошла целая вечность. Я даже боялся до нее дотронулся. Не обнял. Мы дотащили мои вещи до машины и поехали завтракать. Поезд приехал рано утром.

В кафе мы долго разговаривали. Точнее, говорила больше она, а я молчал. Смотрел на нее и вспоминал, как это – взять и прикоснуться к ней? Как мне поднять вот так руку, чтобы не сделать что-то не так? Я забыл, как это? Я так огрубел и окаменел?

Катя погладила меня по щеке. С этого момента, все в моей жизни стало иначе.

Не знаю, стоит ли это рассказывать, но работаю я опять на предприятии у отца. Опять в цеху, опять на станках. Так уж вышло, что после возвращения домой не мог никуда устроиться по своей телевизионной специальности. И пошел работать туда, откуда в 15-м году уехал в Донецк. С надеждой на то, что никогда больше сюда не вернусь. «Ирония судьбы»?

Прошло уже несколько лет с тех событий. Многое поменялось. Друзья мои – кто где. Кто-то до сих пор воюет, кто-то уехал в Россию. Батальон после некоторых нехороших событий, которые я, как оказалось, предчувствовал, снова спасает людей. Катя Катина и Денис – продолжают снимать войну.

Не проходит и дня, чтобы мне не вспоминался Донбасс. Постоянно кручу разные моменты в голове, хотя отец мне часто говорит о том, что «нужно возвращаться с войны». И наверное, он прав.

Мне не стыдно ни за один день, проведенный «там». Не стыдно ни за один поступок и съемку. Чтобы не говорили о военкорах, об «Ангелах» – все это чушь. Я очень уважаю каждого из них. И буду помнить всегда.

Как-то сидел у окна, смотрел на город. А потом раз – и как будто я снова в Донецке, на том самом балконе, в своей съемной квартире. Стою, курю, смотрю на ночные огни, слышу канонаду. Я и сейчас иногда выхожу по ночам, будто в надежде, что увижу не Смоленск, а такой далекий и любимый мной фронтовой город. Город-крепость. По праву.

В одном фильме, который очень люблю, есть такая сцена: парень, ветеран, сидит в кресле, в телевизоре показывают какие-то новости о том месте, где ему пришлось воевать. Он поворачивается к окну, а вместо привычного городского пейзажа – его сослуживцы, которые идут по пустыне.

Так вот, в моем случае это было бы так: я смотрю в окно, а за стеклом – один молодой военкор, Сентябрь, Ветерок, Али, Катина, Преображенский, Григорюк, Боцман и Грац, Осетин и Грек, Джон и Спартак, «Ангелы», и многие другие. Идут друг за другом караваном. Куда-то туда, где полыхает война. Снимать, спасать и защищать людей…

«Мы все еще на Донбассе» (с)

Вадим Канделинский 01.02.2018

Content

Вадим Канделинский
Фидель на Донбассе. Записки военкора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39