Уоллис Кинни

Самайн у ведьмы пограничья

Информация от издательства

Original title:

A DARK AND SECRET MAGIC

Wallis Kinney

В книге присутствуют сцены, демонстрирующие насилие или жестокость. Полный список предупреждений смотрите на сайте автора: walliskinney.com

На русском языке публикуется впервые

Кинни, Уоллис

Самайн у ведьмы пограничья / Уоллис Кинни; пер. с англ. Е. Музыкантовой. — Москва: МИФ, 2025. — (Red Violet. Больше чем магия).

ISBN 978-5-00250-414-5

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2024 by Wallis Kinney

All rights reserved

First published in the United States by Alcove Press, an imprint of The Quick Brown Fox & Company LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

Моей сестре Ширли.

Эта книга всегда была для тебя

Глава 1. Кто-то идет

За неделю до Хеллоуина начинается переходный период. Это мое любимое время года: половина деревьев уже стоят голыми, а другие объяты желто-красным пламенем листвы. Сад и лес дарят свои последние плоды, прежде чем впасть в зимнюю спячку. Воздух становится морозным, но лучи солнца еще греют; приближение Нового года приносит с собой все развлечения и традиции, что вызывают теплое чувство ностальгии. Именно в эту неделю моя магия расцветает в полную мощь.

Мне давным-давно пора быть в постели, но потрескивающий слева камин и дремлющий кот на коленях не дают выбраться из старинного кресла. Тянутся минуты, а уютную тишину нарушают лишь похрапывание моего питомца и шорох хлопковой нити по крючку. Сегодня я мастерю небольшое белое привиденьице с дружелюбной улыбкой и румяными щеками. Пока украшала коттедж к Хеллоуину, немного увлеклась с вязанием. Теперь в гостиной на камине красуются красно-черные гирлянды и везде развешана хлопковая паутина — по всем светильникам и даже на чугунном котле в очаге. Но кухне все еще не хватает какого-то финального штриха.

Я пришиваю второй маленький глаз из черного фетра на лицо призрака и разглаживаю края кончиками пальцев.

— Ты какой-то слишком уж милый, — говорю я, любуясь фигуркой.

Мерлин тихонько мяукает и недовольно смотрит на меня сонными глазами.

— Прости, — шепчу я.

Он трясет головой под звон бубенчика на ошейнике. Лениво потянувшись, спрыгивает с моих колен и устраивается на темно-зеленом диване по другую сторону гостиной.

— Для кота, который боится мышей, у тебя очень большое самомнение, — говорю я черному пушистому комочку.

Он одаривает меня еще одним взглядом, после чего опускает морду и снова засыпает.

Закатив глаза, я несу свежесвязанного призрака к кухонному окну. Там он как родной вписывается в уже сидящую на подоконнике вязаную же компанию из тыквы с кудрявыми зелеными усами, трехцветной конфеты-переростка в форме пирамидки и черного котенка, прототипом которого послужил Мерлин. С этими фигурками и самодельными венками из сушеных кленовых листьев, которые я развесила на окнах, декор кухни наконец-то обретает целостность.

Часы на камине шипят и щелкают, а затем издают три негромких удара, будто укоряя, что я до сих пор не в постели. Когда эхо последнего растворяется в тишине, потрепанная метла из орешника, мирно стоявшая у стены, с грохотом падает на деревянный пол.

Мерлин с испуганным мявом слетает с дивана и мчит прочь из гостиной.

У меня в животе будто стягивается узел. Помню, мама вечно приговаривала на упавшую метлу: мол, видимо, кто-то идет.

Отмахнувшись от назойливой мысли, я возвращаю метлу на законное место и оглядываю свой коттедж. Стены из темного дерева, безупречно чистая кухня, стол, заваленный травами, которые еще только следует разобрать. Все как надо. Ночь за окном тиха. Стоящий на холме особняк Гудвин громадой вырисовывается на фоне темного неба, и звезды отражаются в его стеклах. Я переехала из родового семейного гнезда еще десять лет назад — сбежала подальше от любящего, но очень уж пристального материнского взора. Ныне же опустевший особняк похож на тень самого себя. С каждым прожитым днем детские годы уплывают все дальше, их никак не вернуть. А вот дом, ставший свидетелем тех событий, по-прежнему стоит, и мои воспоминания эхом отдаются в его стенах.

Напротив холма, вокруг моего коттеджа, раскинулся Ипсвичский лес. Деревья не тревожит ни малейший порыв ветра, они застыли, словно чего-то ждут.

У всех ведьм есть свои способы предсказывать будущее. Миранда, моя старшая сестра, говорит, что ей пророчества нашептывает морское стекло, которое она собирает на далеких берегах. Наша младшая, Селеста, гадает по картам Таро и движению планет. Я — ведьма пограничья, образы приходят ко мне, окутанные туманом снов. Но когда я бодрствую, то наблюдаю за лесом. И сегодня он меня тревожит. В нескольких милях отсюда, за деревьями, находится кладбище — последнее пристанище всех женщин Гудвин за последние четыреста лет. В том числе и моей матери.

Я не была там с ее похорон — с июня.

Бах!

Я подпрыгиваю, схватившись за сердце. Метла снова упала, и ее деревянная ручка указывает прямо на входную дверь.

— Что ты пытаешься мне сказать, надоедливая штуковина? — спрашиваю я, поднимая ее и кладя на кухонный стол.

Может, прутья растрепались? Завтра надо будет их подстричь, когда выдастся свободная минутка. Сейчас уже слишком поздно приступать к работе. Я бросаю беглый взгляд в окно. В лесу клубится густой туман, но что-то в чаще нарушает его медленное продвижение.

Сердце сбивается с ритма. Сквозь белесые вихри бредет пожилая женщина в длинной светлой ночной рубашке наподобие моей. Словно зачарованная, шагаю к окну и прижимаюсь носом к стеклу. Оно то запотевает, то вновь становится прозрачным в такт моему дыханию. А женщина подходит ближе.

Маргарет Халливел.

Старейшина моего ковена и морская ведьма, как Миранда.

Беззвучно выругавшись, я хватаю со стойки шерстяное пальто, накидываю его поверх ночной рубашки, распахиваю входную дверь и прямо босиком выбегаю на холод.

— Мэгс? Ты в порядке?

Она останавливается и смотрит на меня, ее седые волосы удивительным образом развеваются в совершенно безветренном тумане.

— Геката, — каким-то странно ровным тоном произносит Маргарет.

— Я здесь, — запыхавшись, отзываюсь я. Добираюсь до нее, снимаю с себя пальто и протягиваю ей, но она даже не пытается его взять. — Что случилось, Мэгс? Как ты сюда попала? Тебе нездоровится?

Как ведьма пограничья, я должна заботиться о больных членах Атлантического ключа — ковена, в котором родилась. В нем более ста тридцати ведьм, и мне всегда есть чем заняться. Почти восьмидесятилетняя Маргарет уже давно нездорова. Последний год я каждые два месяца делала для нее баночку бальзама с боярышником, чтобы помочь справиться с хронической усталостью. Новую порцию отправила всего несколько дней назад.

— Он зовет меня, Геката. Я должна идти, — шепчет она.

У меня замирает сердце.

— Все в порядке, Мэгс. Я отведу тебя домой, — мягко говорю я.

Ее муж скончался несколько лет назад, и Маргарет уже в том возрасте, когда прошлое и настоящее начинают сливаться в памяти.

Она протягивает мне свою морщинистую руку. Я колеблюсь. Редко дотрагиваюсь до людей: в такой близости для меня больше дискомфорта, чем уюта. Даже мои пациенты привыкли к тому, что я почти не касаюсь их во время работы. Но с моей стороны было бы жестоко отказать Мэгс в такой мелочи. Я улыбаюсь и кладу свою руку в ее.

Боль возникает сразу. Сосущее ощущение скручивает мой живот. Каждый волосок на руках встает дыбом, кожу начинает колоть и щипать, а уши закладывает от давления. Я пытаюсь отшатнуться, но Маргарет держит цепко, ее пальцы впиваются в кожу моего запястья. Намерение ее магии обвивается вокруг меня, сжимая, как змея, и обжигая холодом.

— Мэгс! — выдавливаю я. — Что ты делаешь?

— Ты не то, чем должна быть, девочка, — говорит она чужим голосом, похожим на низкое хриплое шипение. — Какое разочарование.

— Пусти меня! — кричу я, дергаясь изо всех сил.

В груди нарастает паника. Даже в это время года, на пике возможностей, у меня не хватает магии противостоять старшей из ковена.

Маргарет ахает, ее взгляд немного проясняется. Мне становится чуть легче.

— У меня нет времени, — шепчет она уже нормальным тоном. — Самайн все ближе, и Грань истончается. Король, Что Внизу, испытывает тебя. Найди книгу матери — и поймешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья.

Туман смыкается вокруг нас, в его завихрениях пляшут тени. От боли буквально звенит в ушах. Покалывание превращается в жжение. Я кричу и выдергиваю запястье из хватки Мэгс. В животе что-то лопается, и я навзничь падаю на землю.

Глава 2. Шесть дней до Хеллоуина

Брызги дождя рисуют дорожки на стекле. Небо Массачусетса еще спит, и утренний туман развеется нескоро. Мерлин мурлычет на подушке рядом со мной, вытянув лапки вдоль моей руки. Я смотрю на деревянный потолок спальни, не помня, как вообще уснула. Рассеянно потираю запястье. На коже ни ожогов, ни следов ногтей.

— Король, Что Внизу, испытывает тебя… — бормочу я. Не знаю такого.

Мне не впервой видеть яркие и необычные сны. Но вчерашний был особенно загадочным.

«Найди книгу матери — и поймешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья».

В Атлантическом ключе традиция предписывает девушке определяться с магией на тринадцатый день рождения. Но мать выбрала мой путь прямо в день моего появления на свет. На закате того Хеллоуина она укутала меня в темно-зеленое одеяло, назвала Гекатой Гудвин и с гордостью объявила собравшимся вокруг, что я буду ведьмой пограничья. Эта древняя магия уже давно не практиковалась, и мне предстояло стать первой за уже почти два столетия. Такое решение вызвало пересуды среди женщин Атлантического ключа.

Почему Сибил Гудвин так поступила?

С чего простая кухонная ведьма определила дочку в межевые?

Как может девушка, которая, по сути, и ремесла своего не выбирала, по-настоящему им заниматься?

Вот этот последний шепоток преследовал меня все детство, отравлял сомнениями каждую практику. Так как наставлять меня было некому — из ведьм пограничья к тому моменту в живых никого не осталось, — мне пришлось полагаться на разрозненные знания матери и прочих членов ковена. Но теперь, в почти тридцать один, я привыкла к своей доле, какой бы одинокой она порой ни казалась. Как неприятно, что подсознание разворошило старые раны. Неужели я давным-давно не смирилась с украденным выбором?

— Странные сны под Самайн. Не самый лучший знак перед Новым годом, — шепчу я, роняя руку обратно на кровать.

Мерлин трется мордочкой о мою шею и щекочет усами. Стук дождя за окном становится громче. Идеальная погода.

Вот бы остаться под одеялом с котом в обнимку, почитать книгу, лежащую на прикроватном столике. Это увесистый сборник артурианских романов, с таким легко забыться. Но сегодня рабочий день. Повторяю это себе еще трижды, прежде чем наконец встать.

В кладовой в глубине коттеджа стоит большой стеклянный шкаф, где хранятся мои последние разработки для «Вороны и кроны» — ипсвичской аптеки, совладелицей которой я являюсь. Осенние ароматические саше, пахнущие корицей и кленовым бурбоном, несколько новых мазей и тридцать бутылочек линиментных масел, которые особенно полезны для успокоения паучьих укусов, дезинфекции ран и облегчения мышечной боли. На каждом товаре красуются ценник и наша фирменная наклейка.

Складываю все припасы в корзину, быстро переодеваюсь в рабочую одежду и кормлю нетерпеливо приплясывающего Мерлина. Но при виде метлы на кухонном столе и готовой фигурки призрака на подоконнике замираю как вкопанная.

Так все это случилось взаправду? Но тогда в какой момент я ушла спать и мне привиделась Маргарет? Терзаясь сомнениями, выхожу из коттеджа.

Воздух нынче свежий, но не морозный. Однако я все равно накидываю капюшон оливкового дождевика, чтобы не застудить уши, и качу на велосипеде в город.

Этим дремотным утром машин нет, дорога в моем полном распоряжении. Деревья над головой шелестят пламенеющей осенней шевелюрой. Низко стелющийся туман укрывает верхушки, затушевывая разноцветную листву. Мой велосипед мчится по асфальту, полы дождевика развеваются и хлопают на ветру. Мне почти удается представить, что я на метле и лечу высоко в воздухе сквозь густые, залитые лунным светом облака. Собственная фантазия вызывает у меня смех.

К тому времени, как я добираюсь до Главной улицы в Ипсвиче, туман уже рассеивается и поток машин наводняет дорогу, вынуждая меня сойти с нее и проделать остаток пути по тротуару. Рабочие украшают уличные фонари оранжевыми и черными лентами, развешивают гирлянды на тонких проводах. Перед ресторанами громоздятся тюки сена, а владельцы магазинов выставляют в витрины тыквы. Ипсвич никогда не разочаровывает в преддверии Хеллоуина.

Паркую велосипед рядом с деревом у дороги, отцепляю корзину и направляюсь в «Ворону и крону». Когда дверь аптеки распахивается и звонкий колокольчик возвещает о моем появлении, я окунаюсь в ароматы тысячи трав и свечей. Ребекка Беннет, управляющая аптекой, стоит на лестнице рядом с входной дверью и развешивает украшения в витрине. Я останавливаюсь и хмуро наблюдаю, как она приклеивает на стекло веселого Санту. В углу высится небольшая рождественская елка с изящными украшениями на ветвях, а также небольшая горка завернутых подарков.

— Ребекка, неужели мы вновь будем об этом спорить?

Управляющая, одетая в черную футболку и темные джинсы, смотрит на меня с вершины лестницы.

— Это чтобы успокоить прихожан, Кейт, — говорит она с ухмылкой. — Вот умаслим их на Рождество — и снова можно весь год быть жутким магазинчиком.

Ребекке около сорока, она примерно на пятнадцать лет моложе моей мамы. Наши семьи всегда оставались близки. Ее мать, Уинифред Беннет, и моя… были лучшими подругами. Ребекка, садовая ведьма, стала моей наставницей в травоведении после того, как мама уже больше не знала, чему меня еще научить. А когда мне исполнилось двадцать восемь, мы с Ребеккой вместе открыли «Ворону и крону». Благодаря ее умению выращивать самые полезные растения и моим рецептам, позволяющим использовать эти растения в лечебных целях, наша маленькая аптека процветает вот уже три года.

— У меня сегодня новое попурри и линимент, тридцать бутылок, — говорю я, оставляя дискуссию об украшениях: к чему снова это обсуждать?

— Отлично, — тянет Ребекка, спускается с лестницы и берет у меня корзину с припасами. — К концу недели расхватают.

— Надеюсь, что так, — со смехом признаюсь я. — Хоть продержусь до Рождества. Мерлин недавно пристрастился к дорогому влажному корму, и мне грозит разориться и остаться без крыши над головой.

Ребекка фыркает:

— Вместо того чтобы баловать кота, купила бы себе хороший подарок на день рождения. Все-таки у тебя важная дата в эту субботу.

Она выжидающе смотрит на меня, и приходится постараться, чтобы не скривиться в ответ.

Женщины Атлантического ключа получают свою силу от предков. Но магия, если ее не использовать, со временем рассеивается. Вот почему каждый член нашего ковена сосредоточивается на какой-то одной ее области, посвящая себя ей в тринадцать лет. Чем больше мы практикуем, тем сильнее становимся. Однако за последние несколько поколений наши общие силы ослабли. Когда моя бабушка была еще девочкой, старейшины, чтобы предотвратить эту потерю, начали вводить Сдерживание. Теперь, когда ведьме исполняется тридцать один год, она проходит ритуал, лишающий ее способности творить любую магию, кроме той, которую она активно практиковала. Это позволяет ей посвятить всю себя выбранному ремеслу и не дает силе Атлантического ключа иссякнуть со временем.

— Ты же готова? — спрашивает Ребекка, когда молчание слишком затягивается.

— Конечно. Просто… это будет мой первый день рождения без мамы. Как-то даже странно.

Она сочувственно кивает и печально улыбается.

Я почти не соврала. Но не признаваться же Ребекке, в чем главная причина моей нерешительности. Проводить ритуал будет ее мать — Уинифред Беннет. Она глава Атлантического ключа, метамагическая ведьма, способная манипулировать самой тканью магии. Из всех разрешенных нашим ковеном ремесел метамагия — самое опасное, особенно для той, кто ее практикует. В последние годы в Уинифред чувствуется какое-то напряжение. Она стала непостоянной и непредсказуемой, а я бы предпочла мирный, спокойный Хеллоуин.

В «Ворону и крону» заходит пожилая пара, Ребекка отвлекается от меня и весело их приветствует, а я ускользаю в заднюю часть магазина. Прохожу мимо мыла, свечей, мазей и конфет, а также мимо более специфических товаров: у дальней стены стоят благовония, кристаллы и средства от бесплодия.

— Джинни, — обращается Ребекка к своей дочери-подростку, которая сидит за одним из столиков в глубине зала. — Сдвинь вещи и пусти тетю Кейт.

Джинни, обладательница таких же непокорных вьющихся черных волос, как и все ведьмы рода Беннет, поднимает взгляд от книги.

— Привет, Кейт, — говорит она, убирая со стола свою школьную сумку, различные книги и десятки письменных принадлежностей. И спрашивает, когда я сажусь: — Что ты думаешь о прозе Мэлори?

— Еще не дошла до нее, — честно отвечаю я, ставя на стол пустую корзину и кожаный рюкзак.

Джинни буквально излучает чисто подростковое неодобрение. Она одолжила мне «Смерть Артура» четыре дня назад. Джинни уже два года практикует книжную магию, ей достаточно просто подержать том в руках, чтобы узнать его содержание, и она никак не может понять, почему кому-то требуется больше полудня, чтобы дочитать роман. Похоже, даже я не получу от нее снисхождения, хотя в ее томе артурианских легенд более восьмисот страниц.

— Ладно, а к Хеллоуину закончишь? — довольно резко спрашивает она. — А то у меня подруга просит.

«Подруга просит» — любимое оправдание Джинни. Даже когда я присматривала за ней в детстве, она терпеть не могла делиться игрушками.

— Конечно, — киваю я.

Все равно планов на следующую неделю мало, авось да что-то получится.

Я сажусь за стол рядом с ней и достаю из рюкзака свой «Травник». Выуживаю из кармана перьевую ручку темно-синего стекла с выгравированными на корпусе звездами — подарок моей сестры Селесты. Снимаю колпачок — и «Травник» открывается сам по себе.

Джинни с легкой завистью смотрит поверх своего романа на мою книгу заклинаний в кожаном переплете.

— Бабушка все никак мне такую не сделает, — жалуется она, поняв, что я поймала ее взгляд.

— Знаю, и мне очень жаль, — отвечаю я.

Уинифред создает все книги заклинаний для женщин Атлантического ключа. Пропитанный ее метамагией гримуар подстраивается под потребности той ведьмы, которой принадлежит. Это наши дневники, справочники и записи о магической практике. Однако для книжных ведьм Уинифред отказывается делать гримуары, и это правило она не нарушила даже ради собственной внучки.

— Твоя бабушка как-то рассказывала мне, что у книжных ведьм есть дурная привычка использовать зачарованную бумагу для написания романов, которые они так никогда и не заканчивают, лишь бесконечно редактируют, пока страницы не потемнеют от переизбытка чернил.

— Не понимаю, почему я должна отвечать за чужие ошибки, — хмыкает Джинни.

Я бросаю многозначительный взгляд на ее руки. Судя по испачканным чернилами пальцам, она ночи напролет проводит за писаниной на любых чистых листах, которые только может найти. Джинни хмурится и убирает руку под стол, подальше от моего взгляда.

— Неважно, — бормочет она.

Прикусив губу, чтобы скрыть улыбку, я снова обращаюсь к «Травнику». Его коричневый кожаный переплет с большим тисненым, отражающимся в пруду кленом выглядит совершенно новым, как и тогда, когда я только получила книгу на свой двенадцатый день рождения. Даже спустя столько времени, после десятков кухонных казусов, она все еще пахнет как любимое кресло моего отца. Единственный признак изменений — толщина.

«Страницы добавляются по мере необходимости», — сказала мне однажды мама, когда я забеспокоилась, что мне не хватит места. Я как раз сравнивала свой «Травник», на тот момент новый и тонкий, с ее книгой рецептов, которая казалась неподъемной для моих детских рук.

«Травник» листается сам собой, пока не открывается на нужной мне странице. Мой список ежедневных дел:

Утренняя рутина (одеться, покормить Мерлина и т. д.).

Вычесать М.

Доставить линимент и свертки в «Ворону и крону».

Четырехчасовая смена в «В и к».

Внести запись в ежедневник.

Вечерняя рутина (по часу чтения, рукоделия, вязания крючком и траволечения).

Приготовить завтрак (запарить овсянку с корицей и фруктами).

Составить список дел на завтра.

Вычеркнув несколько уже выполненных дел, я приписываю в конце: «Подстричь прутья метлы».

Джинни недолго листает свою книгу, но вскоре вновь смотрит на меня.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Ты не устала? — тихо интересуется она.

— От чего?

Я откладываю ручку и поднимаю взгляд, на время отвлекшись от «Травника».

— От скуки. Каждый день один и тот же список. Собрать ингредиенты, приехать сюда на смену, вернуться в свой коттедж. В одиночку. Никогда не покидать Ипсвич, никого толком не видеть. Разве это не утомительно?

А подростки не зря славятся своей грубой честностью.

Я отвечаю не сразу: рядом с нашим столиком клиентка перебирает колоды Таро, и это дает мне несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. Несмотря на прямоту вопроса, тон Джинни не жесток. Последние несколько месяцев она грустит, мечтая о романтизированной версии далекой и интересной жизни. Вопрос больше относится к ней, чем ко мне.

— Я не нахожу это утомительным, — отвечаю я. — Сбор ингредиентов, создание товаров для магазина — все это часть моего ремесла. Это все равно что спросить тебя, устаешь ли ты когда-нибудь от чтения.

Я дружелюбно улыбаюсь ей.

Джинни качает головой, бросая на меня нерешительный, но вызывающий взгляд.

— Но я выбрала свое ремесло, Кейт.

Вот оно. То, что отличает меня от всех остальных ведьм Атлантического ключа.

— Технически я тоже, — говорю я, вертя в руках стеклянную ручку. — Когда мне было тринадцать, ковен собрался на опушке Ипсвичского леса, и я объявила о своем ремесле перед старейшинами. Так же, как и ты.

Воспоминания о том дне останутся со мной навсегда. Сочувственные перешептывания, сопровождавшие нас, пока мы все шли вниз по холму от поместья Гудвин. Пристальные взгляды членов ковена, от которых хотелось съежиться. Я чувствовала неодобрение леса, как деревья нависали над нами, видя во мне самозванку — девушку, только изображавшую ведьму.

— Но почему ты его выбрала? — спрашивает Джинни. Она не первая ведьма, кто задает этот вопрос, и не первая, из чьих уст он звучит одновременно как интерес и обвинение.

Почему я подыграла капризу матери? Почему, в конце концов, не решила следовать традициям ковена? К сожалению, если отвечу, сведу на нет попытку сдружиться с ней.

— Моя мать мне велела, — честно говорю я, неловко прочищая горло, когда глаза Джинни расширяются.

Сначала я сопротивлялась. Хотела убежать в лес в знак протеста, пока мне не позволят сделать собственный выбор. Но при первых же признаках неповиновения мама мягко, но настойчиво взяла меня за руку и приложила ее к кленовому дереву, обозначавшему границу леса.

— Делай, как я велела, Геката, — прошептала она мне на ухо. Так как мать была старейшиной Атлантического ключа, ее прямой наказ полнился магией предков, его нельзя было обойти без риска навлечь на себя гнев ковена.

Я повиновалась. Не желая того и не будучи готовой, выбрала путь, предписанный матерью.

— Но в любом случае, — говорю я Джинни, — хорошо, что она так поступила. Я очень подхожу к требованиям своего ремесла.

Именно по этой причине, несмотря на все мои сомнения по поводу участия в ритуале Уинифред Беннет, я с нетерпением жду своего Сдерживания. После стольких лет мне наконец предоставят выбор.

Джинни неуверенно поджимает губы.

— И что, тебе не одиноко? — настаивает она.

— У меня есть Мерлин, — напоминаю я, на что Джинни лишь закатывает глаза. — Да, я одинока. Такова участь ведьмы пограничья — существовать на границе событий и явлений, никогда полностью с ними не сливаясь. Но это не страшно. Я могу побыть наедине со своими мыслями.

Не совсем так. С тех пор как прошлым летом умерла мать, я стала чаще посещать «Ворону и крону». Иначе могла бы днями не разговаривать с другими людьми. В такой длительной изоляции слишком легко остро ощутить пустоту, которую оставил после себя уход матери.

— Но разве не было такого человека, с кем молчать стало бы уютнее? Того, с кем бы ты хотела поселиться?

Я поднимаю бровь и смотрю на нее.

— Ты сейчас читаешь любовный роман, не так ли? — осеняет меня.

Джинни часто перенимает характер той истории, которая в данный момент захватила ее внимание. Прежде чем я успеваю украдкой взглянуть на обложку, Джинни захлопывает книгу своей испачканной чернилами рукой, пряча любую компрометирующую информацию. Боже мой. Она хуже, чем Селеста в этом возрасте.

— Ладно. Если хочешь знать, был один человек. Мой ровесник, мы познакомились лет десять назад. Очаровательный, веселый, обходительный. Безумно красивый, с таким пьянящим ароматом — корицы и дождя. Мы быстро подружились. И еще быстрее стали врагами.

В глазах Джинни, которые поначалу загорелись восторгом от перспективы послушать о моем давнишнем романе, отражается растерянность.

— Оказалось, он был колдуном Тихоокеанских врат.

Последнее предложение я произношу с интонацией школьницы, рассказывающей друзьям страшилку у костра.

У каждого ковена по всей стране есть свои странности, но только Тихоокеанские врата отказываются ограничивать даже самые отвратительные формы чар. Магия, которая развращает практикующего, требует опасного намерения или жертвоприношения; даже магия, единственное применение которой — чистое зло, разрешена. Тихоокеанские врата — анафема для Атлантического ключа.

Джинни, застывшая с выражением ужаса на лице, восхитительна. Надеюсь, это научит ее не задавать лишних вопросов.

Она щурится на меня, возможно разглядев мою едва заметную ухмылку.

— Я думаю, ты все сочинила, — говорит Джинни, выдвигая подбородок.

— Может, и так, — отвечаю я, небрежно пожимая плечами, и возвращаюсь к работе над «Травником».

Раз я расправилась со списком дел, пришло время оформить ежедневный отчет. Почувствовав мое намерение, «Травник» перелистывается на последнюю секцию, где находится мой дневник. Свежая чистая страница ждет, когда я начну писать.

25 октября

Прошлой ночью снился странный сон. Сигнал от подсознания?

Моя рука замирает. Надо на днях проведать Маргарет Халливел. Сны — вещь капризная и всегда открытая для интерпретации, но все же. Я снова потираю запястье, вспоминая боль от прикосновения и загадочные слова.

— Джинни, — начинаю я, снова отложив ручку. Собеседница настороженно смотрит на меня. — Ты когда-нибудь слышала о Короле, Что Внизу?

Может, где-то в ее коллекции из тысячи книг найдется какое-то упоминание, хоть малейший намек.

Она задумчиво хмурится.

— Так с ходу на ум не приходит. Хочешь повспоминаю?

Ее глаза блестят намерением. Она любит хорошую тему для исследования, повод для глубокого погружения.

В дверь «Вороны и кроны» заглядывают еще несколько клиентов. Ребекка тепло приветствует их, и я вспоминаю о своих обязанностях, которыми злостно пренебрегаю.

— Не нужно, — быстро говорю я.

— Правда, я не против. Все равно собиралась забыть эту историю, — с нетерпением говорит Джинни, показывая мне свою книгу. Я была права: это роман.

Книжные ведьмы обладают способностью запоминать все, что когда-либо читали, но для этого им приходится отказываться от других знаний. Как и все ремесла, их магия требует жертв. Если бы Джинни попыталась вспомнить, книга в ее руках медленно истончилась бы: чернила исчезали бы, пока все страницы не станут чистыми. Джинни также забыла бы все ее содержание. Она с надеждой смотрит на меня, желая попрактиковаться в своем ремесле. Но для этого нет никаких оснований, если учесть, что я, скорее всего, сама же и выдумала этого Короля, Что Внизу.

— Как-нибудь в другой раз, — шепчу я, пока Ребекка ведет покупателя в сторону подсобки.

Джинни разочарованно хмурится. Ей нужен присмотр взрослой ведьмы, если она занимается магией такого уровня всего в пятнадцать лет. Я встаю из-за стола и помогаю Ребекке с кассой. Пожилая женщина держит несколько пакетов с куркумой.

— Она окрасит все, с чем соприкоснется, — предупреждаю я, кладя желтый порошок в коричневый пакет с тисненым логотипом магазина. — Но я рекомендую добавлять ее в хумус из тыквенных семечек. Отличная закуска для этого времени года. И для сердца полезно.

Она благодарно улыбается, прежде чем заплатить Ребекке.

— Ах, что бы я только ни отдала за фирменный вдохновляющий хумус из тыквенных семечек твоей мамы, — тоскливо тянет подруга. — У меня не было ни одной нормальной тренировки с тех пор, как закончилась последняя порция.

— Хочешь, приготовлю тебе немного? — предлагаю я. Мама обучала меня кухонной магии. Она считала, что все ведьмы должны знать основы этого ремесла, хотя ни одна из моих сестер никогда не проявляла к нему интереса.

— О! А тебе нетрудно? Я постеснялась просить, но было бы потрясающе, — весело отзывается она.

— Конечно, без проблем. — Ее энтузиазм меня веселит. — Мне все равно нечем заняться на этой неделе.

— Разве что дочитать «Смерть Артура», — влезает Джинни с укоризненным взглядом.

— Точно, — после паузы соглашаюсь я.

— И подготовиться ко дню рождения, — недовольно цыкает Ребекка.

— Знаешь, ты когда так делаешь, прям как бабушка, — сообщает Джинни матери.

Ребекка поджимает губы и становится поразительно похожа на дочь.

— Как Уинифред? — спрашиваю я, стараясь спрятать улыбку.

— Чудит, как всегда, — отмахивается Ребекка. — Хотя уверена, тебе бы она порадовалась. Почему ты не идешь на фестиваль?

Я качаю головой. Ипсвичский осенний фестиваль каждый год проводится на ферме Беннетов. С самого детства я исправно ходила туда с мамой.

— Не хочу. Слишком много воспоминаний. Вдобавок я все равно увижу твою маму на собрании ковена в субботу.

— Понимаю. — Ребекка снова грустно мне улыбается, а потом вдруг о чем-то вспоминает и на миг прикрывает глаза. — А, Кейт. Позвони сегодня сестре.

— Селесте? Зачем? Все хорошо?

Не нравится мне ее тревожный взгляд. Последнее, что я слышала о своей младшей сестре, — как она каталась на яхте у берегов Большого Каймана, выступая в роли личного астролога какого-то красавчика-актера. Очень приятного, по ее заверениям. На мгновение мне становится страшно: вдруг там какой-нибудь ураган прошел.

— Нет, не Селесте. Миранде.

— С чего бы? — уточняю я после паузы.

Ребекка в курсе, что мы со старшей сестрой никогда не были близки. Она вновь поджимает губы, но ее взгляд полон грусти.

— Сегодня ей придется тяжело. Я сама узнала от старших всего несколько часов назад: этой ночью умерла Маргарет Халливел.

Глава 3. Когда приходит незнакомец

К тому времени как я возвращаюсь в свой коттедж, над лесом нависают зловещие тучи. Мне посчастливилось проскочить домой без дождя, но явно приближается непогода. Мерлин встречает меня, и я рассеянно глажу его, усаживаясь за стол. Деревянный, скрипучий, в нем куча ящичков и тайников, где хранится все — от письменных принадлежностей до опасных диковинок. По столешнице разбросаны различные рецепты, бланки заказов и прочие бумаги. Я складываю их в стопку и засовываю в один из отсеков. Затем открываю «Травник» на списке дел и вычеркиваю поездку в «Ворону и крону». Однако перейти к следующему пункту не получается. Дождь сперва стучит, а потом тяжело грохочет по крыше, словно перекликаясь с моим внутренним смятением.

Маргарет Халливел умерла.

Я до сих пор ощущаю отголоски ее хватки на запястье. Помню ту боль и странное чувство, возникшее, когда я вырвалась. Может, мое подсознание как-то уловило момент ее смерти? Иначе с чего мне привиделся такой сон?

Роняю голову на стол, и страницы «Травника» трепещут от моего дыхания. Кожаный том дергается и сам собой открывается на странице старого рецепта.

— «Тыквенно-гранатовый бодрящий пунш», — читаю я вслух, приподняв голову. — Пусть твои тревоги растворятся в роге.

Я улыбаюсь книге.

Мама готовила эту прелесть всякий раз, когда у кого-то из нас случался особенно паршивый день. И рецепт был одним из тех, что я первыми скопировала в собственный гримуар. Однажды Селеста, порвав с парнем, так напилась, что потом еще несколько часов парила над полом, хихикая, и мы втроем с мамой и Мирандой еле-еле ее угомонили.

— Спасибо за совет, но у меня под рукой нет шампанского.

Да и ужасно лень ради подачи вырезать целую тыкву, как требовал рецепт. Однако этого я «Травнику» говорить не стала: к чему ранить чьи-то чувства.

Страницы снова мелькают, на сей раз немного раздраженнее.

— «Духоизгоняющий джин», — читаю я. — Против всевозможных преследований, как в прямом, так и в переносном смысле.

И морщусь. Даже если мне привиделось, Маргарет точно не была призраком. Духи — это нечто бесплотное, невидимые силы, которые проникают через Грань, отделяющую живых от мертвых. А я видела Мэгс. Чувствовала ее прикосновение.

— Не нравится мне, на что ты намекаешь, — замечаю я. — Да и чего ты норовишь меня напоить, а?

Гримуар дергается и со стоном захлопывается, да так, что столешница вздрагивает. Я закусываю губу. Ну вот, расстроила свою книгу.

Мерлин нежно покусывает меня за ухо, а потом недовольно ворчит, глядя на дверь.

Смотрю туда же, а все вокруг стихает. До меня долетает далекий отголосок чьего-то намерения. Затем о дверь будто разбивается волна.

Надо же. Миранда.

Подхожу к двери и открываю ее. На коврике обнаруживается небольшой коробок, завернутый в коричневую бумагу, а сверху к нему привязан ярко-желтый конверт. Письмо слегка влажное и пахнет солью. Миранда годами не выходила на связь, и тем более странно, что она написала мне сегодня, вскоре после смерти своей наставницы. Кладу сверток на стол и читаю.

Дорогая Геката!

Раз уж ты наслаждаешься уединением в своем коттедже, то, скорее всего, не слышала последние новости. С прискорбием сообщаю, что старейшина Маргарет Халливел сегодня рано утром отчалила в свою следующую жизнь. Конечно, худшего момента и не придумаешь. Именно Маргарет в этом году отвечала за организацию Самайна, и теперь все планы полетели в тартарары. Она действительно не рассчитала время своего ухода. Разрушительнее шторма и не придумаешь. К счастью, похорон не потребуется. Согласно ее завещанию, тело предадут морю. Так как живых потомков она не оставила, ее гримуар отправят в архив ковена. Маргарет успела уладить дела и оставила несколько коробок для разных членов Атлантического ключа, в том числе и тебе. Я удивилась такому решению, но, как мы обе знаем, в последнее время она была немного не в себе. Так или иначе, посылаю тебе твой короб.

Оторвавшись от письма, разглядываю сверток на столе. Маргарет что-то мне оставила? С тех пор как она заболела в прошлом году, мы очень мало общались, да и в целом Маргарет всегда предпочитала нам с Селестой Миранду. Я нерешительно разворачиваю короб. Он из мангрового дерева, на крышке вырезан бушующий океан. Сверху приклеена маленькая желтая записка, на которой изящным почерком Маргарет выведено: «Геката Гудвин».

Крышка со скрипом открывается, а внутри — все шесть банок бальзама из боярышника, который я сделала для Маргарет в прошлом году. Совершенно нетронутые.

— Ох, Маргарет, — с грустью шепчу я.

Похоже, мою помощь она принять не пожелала. Как жаль. Что ж, содержимое коробки придется сжечь: бальзамы делались специально для старейшины. Если передать их кому-то еще, намерение может запутаться. Внезапно я обнаруживаю внутри еще один предмет: маленький стеклянный флакон, полный какой-то темно-коричневой жидкости. Она мутная, с осадком.

— Что же ты такое? — спрашиваю я, вытаскивая его из коробки и крутя, чтобы рассмотреть получше. Никаких опознавательных знаков. Я даже проверяю обратную сторону записки со своим именем: вдруг там есть какое-то объяснение. Но нет, никаких подсказок. Как странно.

Может, Миранда знает, что это и для чего? Вновь беру письмо и продолжаю читать с того места, где остановилась.

У нас тут полный бардак. Я написала в ковен и предложила встретить Хеллоуин в особняке Гудвин. Люди, конечно, удивились, но обрадовались. Это все очень некстати, но я твердо намерена исполнить свой долг как ведьма Атлантического ключа.

Пожалуйста, открой особняк и подготовь его к сроку. Мы с Селестой прибудем накануне Ночи шалостей и уедем после хеллоуинских празднеств. Хорошо, что первый Самайн без мамы мы встретим вместе. Старые традиции помогут исцелить печаль. И если найдется время, постараемся заодно отпраздновать твой день рождения.

Дай знать, как быстро ты сумеешь подготовить дом. Я пришлю список гостей и меню.

И надо же было так совпасть, что и мама, и Маргарет покинули нас в один и тот же год. Порой мне кажется, мир со мной жесток. Хочется верить, все пройдет гладко, но я особо не надеюсь.

С любовью

твоя сестра

Миранда Хеления Спенс Гудвин

По мере чтения глаза мои становятся все больше и круглее. Сестры приедут в четверг; у меня меньше пяти дней, чтобы подготовить тот Самайн, к которому они привыкли. Обе захотят выставку тыкв, дурацкий ужин, коктейли, пир в честь Хеллоуина. Не говоря уже о ковенских празднованиях, которые проводят в Самайн после захода солнца. Да мне ни в жизнь вовремя не управиться. Я кладу письмо на стол и смотрю на свою метлу, все еще покоящуюся на кухонном столе. Действительно, кто-то придет. Так, человек пятьдесят, подумаешь.

— Ну спасибо за предупреждение, — ворчу я метле.

Все остатки симпатии к старшей сестре рассеиваются без следа. Только Миранда могла воспринять уход наставницы так, будто та специально померла, чтобы добавить ей проблем.

Все мысли о явлении Маргарет и коробке, которую она мне прислала, отходят на задний план. Мне нужно прочистить голову. При такой непогоде было бы неразумно идти в лес. Значит, надо приниматься за готовку.

Высыпаю в сковороду нут и лесные грибы, чтобы запечь их в духовке. Добавляю лимоны, чеснок и розмарин для вкуса. Голос матери эхом раздается в моей голове, когда я нарезаю травы.

— Что это, Геката?

Она указывает на растение с десятками тонких зеленых иголок, торчащих из длинного тонкого стебля.

— Розмарин.

— Очень хорошо, — кивает мама. — А для чего нужен розмарин?

— Оттенить вкус подливки? — отвечаю я через мгновение. Она смеется.

— Это, конечно, один из вариантов. Любой — ведьма, колдун или простой смертный — может использовать розмарин, чтобы придать блюду прекрасный вкус. Но у него есть и другие свойства. Розмарин — для памяти. В руках грамотной ведьмы розмарин может подкрепить и усилить ее намерение почтить память предков. Понимаешь?

Я качаю головой. Моя мать берет стебель розмарина и объясняет, спокойно и терпеливо:

— Любую магию питает намерение. Это желание что-то сделать и повысить шансы на успех. — Она протягивает мне траву, чтобы я рассмотрела листья. — В конце концов, что есть магия, как не способ повернуть судьбу в свою пользу. Усилить вероятность желаемого результата. В Атлантическом ключе мы опираемся на собственное намерение и магию тех ведьм, что были до нас. Души их уходят, но силы остаются. Эта мощь у тебя в крови. — Она щекочет мне нос другой веточкой розмарина, и я пищу от неожиданности. — Однако, — продолжает мать, — сила требует жертв. Иначе она начнет питаться тобой.

Я испуганно таращусь на нее, и мама смеется.

— Не бойся, милая. В нашем ковене волноваться об этом стоит лишь тем, кто практикует метамагию. К счастью, все в этом мире способно давать пищу намерению. Растения, животные, технологии. Если ты можешь этого коснуться, увидеть или представить — оно усилит твои магические таланты. Как ведьма пограничья, ты работаешь с природой. Травы и растения помогут тебе направлять намерение. Очень важно знать, на что можно опереться в своем ремесле. — Она указывает на прочие травы. — Шалфей для мудрости. Сушеные лепестки роз для любви. Тимьян, петрушка, орегано. Все, что можно найти на любой кухне. Запиши это, Геката.

Края овощей и трав начинают припекаться, пока я вытираю слезы с глаз. От внезапного приступа горя, вызванного воспоминанием о моем первом уроке магии, перехватывает дух. Прошло четыре месяца с маминой смерти, а тоска по ней все еще остра, как битое стекло.

Всхлипывая и шмыгая носом, я обжариваю куриную грудку и варю пачку купленных в магазине макарон в воде соленой, как Ипсвичский залив. Когда нут с грибами остывают, я выкладываю на тарелку макароны, курицу и овощи. Последние штрихи — шарик моцареллы, выдержанный пармезан, свежее масло и несколько капель бальзамического уксуса.

Острота и соль от уксуса и пармезана, свежесть от лимона и моцареллы и землистая нотка трав и грибов. Даже со все еще немного заложенным от слез носом я понимаю: сочетание потрясающее. Каждый кусочек — идеально выверенный такт в симфонии. Я останавливаю себя, чтобы не вылизать тарелку дочиста, и вместо этого ставлю ее на пол. Мерлин с радостью принимается чавкать.

Я вычесываю его у огня дольше обычного, пока завораживающее мерцание пламени не усыпляет мою печаль. В конце концов мурлыканье переходит в тихий храп, и он перестает месить лапками мои ноги. Я беру одолженную у Джинни книгу с прикроватного столика и кладу ее себе на колени. Мерлин просыпается от движения и спрыгивает, сворачиваясь калачиком ближе к огню.

— Смотри осторожнее, а то усы припалишь, — предупреждаю его я. Он смотрит на меня сонными глазами, а потом отворачивается обратно к очагу.

— Ну как хочешь, — смеюсь я, открываю книгу и весь следующий час читаю, уютно свернувшись в кожаном кресле.

Когда часы бьют восемь, я готовлю себе завтрак на утро. В углу кухни виднеется мамина книга рецептов. И снова слова Маргарет всплывают в памяти: «Найди книгу матери — и поймешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья».

Убираю чашу овсянки в холодильник и выуживаю гримуар из его угла. Он тяжелый, обложка начинает истираться, изображение бурлящего котла уже не такое четкое.

— Не ревнуй, — предупреждаю я свой «Травник», так и лежащий на столе, а сама принимаюсь листать страницы.

Теперь, когда мамы не стало, вся индивидуальность ее книги исчезла. Если там и есть что искать, придется постараться. Исписанные страницы, которые я столько раз перечитывала с июля. Рецепты, списки дел, дневниковые заметки. Все как у меня. Промучившись полчаса, раздраженно захлопываю том. Единственная разница — в моей есть лекарственные отвары. А в мамином дневнике пропущено несколько дат.

Никакой системы — просто несколько случайных дней, не больше двух на год. Вообще это странно: мама старательно вела дневник. Но, может, в те дни она была слишком занята.

Среди имеющихся записей нет ни намека, почему же она сделала меня именно ведьмой пограничья.

— Это был просто сон, — говорю я Мерлину. — Не каждый сон вещий.

Убрав мамин гримуар обратно, я вновь усаживаюсь в кресло у огня и достаю шитье. После вчерашних приключений неделю к крючку не притронусь. Сейчас я тружусь над шалью, которую расшиваю серебряными звездами. Это подарок Селесте на ее день рождения. Часы бьют девять, десять, одиннадцать. Глаза устают, запястье ноет, но я отсчитываю последний ряд стежков. Когда же обрезаю серебристую нить, Мерлин вдруг подскакивает и несется к входной двери.

— Тебя что-то напугало, маленький волшебник? — лениво спрашиваю я.

Поставив уши торчком и склонив голову набок, он тихонько мурчит в ответ. Внезапно сквозь шум бури раздается громкий стук.

Невольно глянув на метлу на столе, я лихорадочно соображаю, кого там принесло. Насколько мне известно, в городе не ожидается никаких родов, — по крайней мере, ни одна мать не просила себе повитуху. Любой больной, скорее всего, подождет, пока не уляжется буря. Может, это Миранда желает выяснить, почему я не ответила на ее письмо? Нет. Даже она не настолько настырная.

Я тихо встаю со стула и беру с крючка острую кочергу. Из ящика стола вынимаю шелковый мешочек, полный листьев руты, и кладу его в карман. Затем подхожу к двери и смотрю в маленькую щель. На крыльце стоит высокая, окутанная тенью фигура насквозь промокшего человека. Приоткрыв дверь, я выглядываю наружу. Свет от огня тускло сияет на лице гостя. Я улавливаю запах корицы и потрясенно понимаю, кто же пожаловал ко мне на порог.

— Геката Гудвин, — улыбается он. — Именно та ведьма, которая мне нужна.

Глава 4. Старый долг

Я не видела Мэтью Сайфера десять лет. Накануне моего двадцать первого дня рождения старейшины почти дюжины разных ковенов собрались в Ипсвиче, чтобы решить, что делать с группой подростков, которые практиковали опасную магию на Среднем Западе. Старейшины целую неделю прожили в поместье Гудвин, пока разрабатывали стратегию, как справиться с негодяями из «Мичиганской шестерки». Я же все это время хлопотала на кухне и готовила по маминой книге рецептов, пока она, Маргарет и Уинифред принимали гостей.

На третий день Мэтью и его отец, Малкольм Сайфер, явились на совет без приглашения. Я понятия не имела, кто он, и мы с ним быстро сошлись, не имея рядом других ровесников. Я тайком отвела его в заброшенный в то время домик смотрителя. Он стоял на самой границе нашей земли. Мы распили бутылку коричного меда из маминой кладовой, и я поведала ему свои грандиозные планы превратить это здание в настоящий собственный дом, как только мне исполнится двадцать один.

Когда мать нашла нас пьяными в заброшенном пыльном коттедже, то пришла в ярость. Именно тогда она сказала мне правду: Мэтью не какой-то безобидный колдун из Южных или Скалистых ковенов. Он — наследник Тихоокеанских врат. Никогда не забуду самодовольную улыбку на лице Мэтью, когда его обман раскрылся. Сейчас он смотрел на меня с той же ухмылкой.

— Ты не пригласишь меня в дом? — уточняет Мэтью, еще больше расплываясь в улыбке при виде моего изумленного лица. Его темно-каштановые волосы от дождя кажутся черными, но глаза цвета голубого льда все те же, что я помню.

— Чего тебе надо? — спрашиваю я сквозь щель, крепче сжимая кочергу.

— Убежища, — выпаливает он.

— Ты же не серьезно? — фыркаю я.

— Ты ведьма пограничья или нет?

— Это устаревшее правило, — протестую я: в жизни не предоставлю кров и защиту колдуну из Тихоокеанских врат. — Что ты вообще забыл в городе, Мэтью?

Он удивленно вскидывает голову, а потом вновь ухмыляется.

— Пригласи — и скажу.

От его самодовольного вида мне тошно.

— Вот уж нет, — отрезаю я и закрываю дверь у него перед носом. Призрак меня двадцатиоднолетней довольно улыбается.

Но долго моя радость не длится. Меня привлекает шорох где-то на столе. «Травник», как обычно, решает выразить свою точку зрения и открывается на самой неудобной странице.

Обязанности ведьмы пограничья

Пусть ведьма пограничья и существует вне границ ковена или общества, где-то посередине, роль ее крайне важна. Она — источник исцеления, убежища и надежды. Дарит кров, помощь и поддержку тем, кто в ней нуждается.

Это первое, что я вообще написала в своем гримуаре. Мне всегда не нравилось, как крохотный параграф смотрится на пустой странице. Мама заставила меня переписать его десятки раз, критикуя то ужасный почерк, то рисунки, которыми я пыталась заполнить эту пустоту. Даже когда у меня стало получаться вывести абзац более-менее разборчиво, «Травник» все равно считал работу недостойной. Стоило только дописать, как страница выпадала из переплета и рассыпалась пеплом.

«А Уинифред сделала тебе книгу с характером», — засмеялась мама после шестой или седьмой попытки.

«Вредная книга для вредной ведьмы», — подначила Миранда.

В конце концов мать вылила на страницу немного своего обжигающе-горячего закрепляющего сахара, чтобы не дать гримуару ее выбросить.

Оставшийся кристаллизованный след теперь с неодобрением указывает на меня, точно обвиняющий перст.

— Ладно, ладно, — ворчу я, закатывая глаза.

Протопав обратно к входу, распахиваю дверь. Мэтью стоит, прислонившись к одному из деревянных столбов моего крыльца, и проводит рукой по мокрым волосам. Он выглядит измученным, грязным и промокшим, как будто прошел много миль. Никаких признаков машины не видно, а до города отсюда далеко.

Где-то в глубине души екает, когда он смотрит на меня без капли прежнего самодовольства, но с надеждой. Тем не менее я качаю головой.

— Ведьма пограничья я или нет, в мои обязанности не входит подвергать себя прямой опасности, — твердо говорю я. Мэтью все еще колдун Тихоокеанских врат. И если учесть, как мы расстались, с чего он ждал, что я снова впущу его в свой дом?

Мэтью открывает рот и пару секунд в замешательстве таращится на меня, а потом закрывает глаза, тихо и недоверчиво смеется. Затем снова пристально вглядывается и подается к двери.

— Рад встрече, Геката. Будь я проклят! Клянусь, что не причиню тебе вреда.

Его голос едва слышен, но сила сказанного проникает в самое сердце.

Нерушимая клятва.

Я бы пошла против своей магии, если бы после такого обещания отказала ему в убежище.

— Минутку, — неохотно смиряюсь я, закрываю дверь и бегу к плите за солонкой из оливкового дерева. Возвращаюсь назад и рассыпаю полоску крупной соли поперек входа. Еще один завет матери: «Линия соли не даст злу войти в дом. Если же она прервется, человек пришел с дурными намерениями».

Вновь открываю дверь и вижу смущенное, но веселое лицо Мэтью.

— Предупреждаю сразу: малейший подвох — и я наложу проклятие, которое будет преследовать твоих детей и детей твоих детей следующие двести лет, — говорю я, отступая с пути. Ему не нужно знать, насколько пуста эта угроза. Я даже жабе не смогла бы наколдовать бородавки.

Он смеется и поднимает раскрытые ладони, пересекая мой порог.

— Я не кусаю руки, которые меня кормят.

Деревянный пол скрипит под его промокшими ботинками, но линия соли остается нетронутой. Мои плечи слегка расслабляются, и я закрываю дверь, отрезая от нас шум бури.

Мэтью стоит в прихожей и осматривает мой коттедж. Его взгляд перескакивает с пылающего очага на чуть продавленный диван, покрытый толстыми вязаными одеялами, и сушеные травы, свисающие с потолка.

— А тут уютно, — замечает он, рассматривая вязанные крючком украшения и венок на кухонном окне, пока сам расстегивает серое шерстяное пальто. — Ты здорово обустроилась.

— В том и была задумка, — бормочу я.

Так странно видеть его здесь. В последний раз, когда мы вместе стояли в этой комнате, тут были просто пыльные руины. Я рассказала Мэтью, как пряталась здесь от семьи. Как проводила здесь бесчисленные дни после того, как отец заболел лейкемией. Как заброшенные стены стали моим спасением от объятого горем поместья после его смерти. Миранда и Селеста ненавидели коттедж, верили, что в нем обитает призрак давно умершего смотрителя, — я сама пустила этот слух, чтобы прогнать их от своего убежища. Коттедж даже в разрушенном состоянии был местом, которое я любила больше всего на свете. Местом, куда меня всегда тянуло. Это был мой дом.

Все это я вывалила Мэтью. Он смотрел на меня с таким интересом, заботой и пониманием, что я поверила, будто встретила настоящего друга. В тот момент казалось, нас связывает общее желание обрести чувство принадлежности чему-то, чувство дома. Но теперь думаю, он просто расценил мои одиночество и уязвимость как слабость и с удовольствием подыграл, чтобы заморочить мне голову.

Мэтью изящно перекидывает пальто через руку. На нем темные брюки и свитер глубокого темно-синего цвета с V-образным вырезом, из-под которого выглядывают манжеты и ворот нежно-голубой рубашки. А он стал выше. Чем дольше я смотрю на него, тем больше места он, кажется, занимает. Мэтью ухмыляется, заметив мой взгляд.

— Давай повешу, — предлагаю я, кивая на пальто.

— Спасибо.

Оно промокшее насквозь и тяжелое. На мгновение наши руки соприкасаются. Я вздрагиваю, пытаясь скрыть, как у меня от волнения трясутся пальцы. Кожа Мэтью необычайно теплая, хотя он только что с улицы.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спрашиваю я, пристраивая его пальто на вешалку возле двери. К счастью, мой голос не так дрожит, как руки.

— Да, спасибо.

Он с облегчением улыбается, глядя на остатки ужина, все еще стоящие на плите. Я убираю метлу со стола и приглашаю Мэтью сесть.

Собираю в тарелку остатки еды и ставлю ее перед ним вместе с вилкой и салфеткой цвета зеленого шалфея. Мерлин заинтересованно запрыгивает туда же, но я подхватываю его на руки.

— Что-нибудь еще? — спрашиваю я, слишком крепко держа кота, и заставляю себя посмотреть на Мэтью.

Ужасно хочется сбежать и забаррикадироваться в своей комнате. Колдун Тихоокеанских врат. Более того, наследник ковена. С детства я слушала ужасные истории о запретной магии, которую практикуют на другом побережье, а теперь принимаю второго по рангу члена этого общества за своим обеденным столом. Пять минут назад я дремала у огня. Как это все вообще произошло?

— Передай соль, пожалуйста, — отвечает Мэтью. — Если не возражаешь, желательно не ту, что валялась у тебя на пороге.

Старательно не смотрю в сторону двери. Хотя бы не сразу. Мерлин пользуется моим замешательством, чтобы улизнуть из объятий.

— Думаю, еда тебе понравится и так.

Я пытаюсь говорить строго, но в голосе остается мягкость: она никогда не уходит совсем, даже когда злюсь.

— Как скажешь.

Мэтью с усмешкой берет немного пасты и моцареллы на вилку и отправляет в рот.

Выражение его лица мгновенно меняется. Теперь мой черед ухмыльнуться. Пусть блюдо успело остыть, оно производит впечатление. Мэтью определенно испытывает целую гамму чувств. Первоначальное удивление сменяется восхищенным изумлением, а то, в свою очередь, порождает благожелательное любопытство. Однако за всем этим в его глазах сияют отголоски печали. Отзвуки моего горя, должно быть, выплеснулись в блюдо, пока я его готовила.

— Ого, — выдыхает Мэтью и набирает уже побольше.

— Все еще хочешь соли?

Ему хватает совести изобразить пристыженность.

— Все ведьмы Атлантического ключа так готовят?

— Только те, кого наставляла Сибил Гудвин, — честно отвечаю я.

Мэтью сует в рот еще кусочек и откидывается на стуле.

— Никогда не забуду, как меня кормили здесь, в Ипсвиче. В вашем доме толклись, наверное, три дюжины ведьм и колдунов; каждый рвался выступить первым. Затишье наступало лишь во время еды. Даже техасцы ели у твоей матери с рук.

— Помню.

Мы подавали чилаут чили с умиротворяющими булочками: пришлось изменить меню, когда прибыл темпераментный Южный ковен. Извели весь чили в кладовке, но нужного эффекта добились. Ну или так мне сказали. Я лично увидеть результат не успела, меня прогнали из дома. Прогнали из-за Мэтью, напомнила я себе, не желая проникаться к нему симпатией. После моего проступка мама отослала нас с Селестой из особняка на несколько дней. У Миранды был медовый месяц, и она пропустила всю драму. Мы жили на ферме Беннетов, где за нами присматривала Ребекка, развлекали пятилетнюю Джинни простенькой магией и гаданием на Таро. Когда же нам разрешили вернуться, прочие ковены уже уехали нести возмездие «Мичиганской шестерке».

— После первого ужина отец запретил мне притрагиваться к блюдам твоей матери, — смеется Мэтью.

— Умно с его стороны, — замечаю я.

Он ухмыляется и продолжает есть. Такое доверие удивительно. Может, Мэтью не понимает, как тщательно мать наставляла меня в кухонной магии. Сегодняшняя паста, конечно, подвоха в себе не таит, но он же об этом не знает.

— Мне было очень жаль услышать о ее кончине в июле, — говорит Мэтью, встречая мой взгляд.

Однако его искренности я не верю. Наверное, в нем все еще говорит моя печаль, случайно попавшая в блюдо. Я отворачиваюсь и начинаю протирать полки чистой тряпкой, а сама то и дело сглатываю образующийся в горле комок. Мэтью тему не развивает. Следующие несколько минут тишину нарушает лишь скрежет вилки по тарелке.

Наконец Мэтью расправляется с едой, и я убираю посуду, то и дело поглядывая на него краем глаза. Он — совершенно инородное тело в моем идеальном доме, но его убрать тряпкой не получится.

— Итак, Мэтью Сайфер… — начинаю я, когда чистить и мыть больше нечего.

— Да, Геката Гудвин? — переспрашивает он и терпеливо ждет продолжения.

— Кейт, пожалуйста, — поправляю я.

— Хорошо, Кейт, — улыбается он.

— Что колдун Тихоокеанских врат забыл в Ипсвиче? Пришел всполошить женщин Атлантического ключа? Или только меня?

— На самом деле не за этим. Хотя я бы соврал, если бы сказал, будто мне не хотелось бы вас всполошить, — это так легко сделать.

Я сердито фыркаю. Однако он прав. Мы та еще беспокойная компания.

— Как думаешь, мое появление заметят? — спрашивает он.

— Если увидят, разговоров будет на весь ковен, — киваю я.

— Ну, мне определенно придется выйти на улицу. Значит, нам надо потерпеть, пока я здесь.

Я хмурюсь: что еще за «нам»? Он так говорит, будто я стала на его сторону, просто дав ему убежище на ночь.

— Ты так и не сказал, зачем пришел.

— Точно. Не сказал, — кивает он.

Секунду я гневно на него смотрю, хотя знаю, что у меня не получается и вполовину так грозно, как хочется. Мэтью усмехается.

— Мне нужно собрать кое-какие ингредиенты.

— Что? — фыркаю я. — То есть ты забрался аж в Новую Англию — по-видимому, спонтанно, если учесть твою потребность в убежище, — всего лишь за ингредиентами?

— Некоторые из них очень редки.

Я недоверчиво хмурюсь.

Он смягчается.

— Я действительно уехал в спешке, здесь ты права. У нас с отцом возникли небольшие… разногласия. Я подумал: было бы неплохо уехать на некоторое время. Мне в любом случае нужны некоторые травы, растущие недалеко от этого побережья. И я знал, что здесь есть ведьма, которая могла бы предоставить мне убежище. — Он наклоняет голову в мою сторону. — Приехать сюда было самым разумным вариантом.

Я хмурюсь еще сильнее.

— Мой дом не предназначен для того, чтобы спасать людей от мелких семейных склок.

Мэтью цокает языком.

— Ну я бы не сказал, что склока была мелкой.

— Значит, я приютила беглеца из Тихоокеанских врат?

Крайне непривлекательная мысль. С моим везением половина ковена Мэтью уже к утру объявится у меня на пороге, ища своего строптивого наследника.

Он качает головой.

— Я не беглец. Отец быстро вспыхивает, но так же быстро остывает. Надеюсь, к тому времени, как я сделаю все, что нужно, он преодолеет наши разногласия.

— Хотя бы скажи мне, какие ингредиенты тебе нужны, — прошу я. Если смогу достать ему припасы, то, возможно, он уйдет и переждет гнев отца где-нибудь в другом месте.

Губы Мэтью дергаются, и я подозреваю: он точно знает причину моего интереса.

— Один из них — ночная ипомея, собранная на Самайн.

Я подавляю стон. Лунная лоза. У меня сейчас есть несколько штук в саду. Но их следует срезать только через шесть дней, иначе они будут бесполезны.

— Как раздражающе строго, — замечаю я.

Мэтью пожимает плечами.

— Мое ремесло, как правило, требовательно к своим последователям.

— А какое у тебя ремесло? — спрашиваю я прямо, охваченная любопытством. Десять лет назад так и не поинтересовалась.

Его брови удивленно взлетают вверх. Энергия моего коттеджа меняется. Это силы Мэтью смешиваются с воздухом, сбивая меня с толку, выводя из равновесия. Я и забыла, насколько ощутимым может быть его присутствие.

— Это довольно личное, — поддразнивает он.

— Ну ты же знаешь, что я ведьма пограничья, — ворчу я, смущенная своей оплошностью.

— Верно. — Мэтью усмехается, затем колеблется. Кажется, по его лицу пробегает тень неуверенности, однако в конце концов он поясняет: — Я изучаю теневую магию.

Я узнаю эвфемизм и вся холодею. Он некромант!

Теневая магия встречается редко — почти так же редко, как пограничная. А еще это одно из самых темных ремесел, которые только может практиковать ведьма или колдун. Конечно, оно под запретом для членов Атлантического ключа. Представляю, как бы отреагировала моя мать, узнав, что я укрываю в доме некроманта. Миранда тоже пришла бы в ужас. А вот Селеста… ну, Селеста, вероятно, проигнорировала бы его связи с ковеном и флиртовала бы с ним всю ночь. Он как раз в ее вкусе. Высокий, темноволосый, с великолепными голубыми глазами и невероятной линией подбородка. А еще могущественный.

Я отворачиваюсь от него и иду обратно к кухонному столу, заставляя себя не реагировать на то, что он мне сказал, и не краснеть от собственных мыслей.

Затылком чувствую его взгляд.

— Как я и сказал, вас легко всполошить, — тихо смеется Мэтью, но в его тоне проскакивает какая-то горечь.

Я как раз тянулась за кружкой, чтобы заварить ему что-нибудь теплое попить, но морщусь от насмешки. Пусть мерзнет. Какое мне дело?

— Я иду спать, — резко говорю я, оборачиваясь. Он удивленно смотрит на меня, но встает из-за стола.

— Конечно. У тебя наверняка был долгий день.

Он даже понятия не имеет насколько.

— Гостевая спальня там, — указываю я на дверь в коридор.

— Я помню, — отвечает Мэтью.

Я стараюсь не реагировать на то, как небрежно он упоминает нашу первую встречу, но у меня горит шея. Пропускаю его вперед, не желая ни на миг поворачиваться к нему спиной.

Гостевая комната чище, чем могла ему запомниться. Гнилые половицы заменили на прочные доски, стены очистили от пыли и паутины, но это по-прежнему самое скудно обставленное помещение в моем коттедже. Двуспальная кровать, один маленький прикроватный столик и крошечный комод с несколькими гостевыми полотенцами, которые никто никогда не использовал.

Мэтью одобрительно оглядывается.

— Идеально, спасибо, — говорит он. В любых других обстоятельствах я бы рассмеялась. Полупустую комнату вряд ли можно назвать идеальной.

— Тебе нужна сухая одежда? Пижама? — спрашиваю я. Его свитер и рубашка совершенно сухие, но штаны мокрые ниже колен.

— Нет, во сне мне одежда не нужна, — отвечает Мэтью, и его улыбка разгоняет темноту. Он снова пытается вывести меня из себя.

— Как интересно. Мне тоже, — быстро парирую я, не желая быть застигнутой врасплох. Меня охватывает легкое волнение, когда я замечаю, как расширяются его глаза. — Но если не хочешь самостоятельно стирать простыни, предлагаю тебе сегодня остаться в одежде.

— Как пожелаешь, — бормочет он.

— Спокойной ночи, Мэтью, — прощаюсь я, довольная тем, как успешно его заткнула.

— Добрых снов, Кейт, — шепчет он, когда дверь со скрипом закрывается.

Полсекунды я стою неподвижно, пытаясь осмыслить ситуацию. Затем вытаскиваю из кармана мешочек с рутой, наклоняюсь и прикладываю три пальца к двери гостевой комнаты.

— Прошу твоей защиты, — тихо шепчу я, черпая намерение из присущих этому растению отпугивающих зло свойств.

Медленно рисую длинную дугу вокруг деревянной рамы и позволяю своему телу наполниться паникой. Затем резким движением прорезаю этот невидимый круг и засовываю мешочек с рутой прямо под порог. Если Мэтью откроет дверь, в моих мыслях раздастся сигнал тревоги — громкий, как крик банши. Это простая защита, она продержится только до рассвета, но так мне становится немного легче.

Затем как можно быстрее я переодеваюсь в чистую ночную рубашку, чищу зубы и забираюсь под одеяло. Мне требуется больше часа, чтобы успокоиться после всего, что принес с собой этот вечер, но в конце концов я засыпаю, моля рассвет прийти поскорее.

Глава 5. Какие кошмары могут присниться?

Поле возле поместья усеяно весенними цветами, которые колышет морской ветер. Трава щекочет мои ноги, я бегу по росе с мамой и Мирандой, а Селеста гонится за нами. Сестры маленькие, Селесте не больше шести. Она лукаво заявляет, что коснулась волос Миранды и больше не водит. Пятнадцатилетняя Миранда смеется и высокомерно говорит, что волосы не в счет. Слезы наворачиваются на глаза нашей младшенькой, и она убегает. Мама кидает на Миранду неодобрительный взгляд, и они обе бросаются за Селестой.

Я хочу побежать с ними, утешить свою младшую сестру. Но мои ноги не двигаются с места, их опутали лозы, протянувшиеся по всему полю. Я хватаюсь за них, пытаюсь освободиться. Несколько штук отрываются, но одну — особенно толстую — сломать сложнее. Обеими руками я хватаюсь за упрямый стебель, держащий мою правую ногу, и дергаю изо всех сил. Он начинает поддаваться. Краем глаза я замечаю движение на поле. Лоза, обвивающая мою лодыжку, пронизывает землю по всей территории, как нитка в вышивке. Я тяну и тяну, пока не вытаскиваю ее целиком.

Потревоженная земля грохочет и трясется, теперь она нестабильна, ведь я вынула скреплявшую ее нить. Подо мной разверзается трещина, и куски земли падают в никуда. С криком я лечу вниз, но цепляюсь за край скалы, вдруг выросшей на нашем переднем дворе. Подо мной зияет пропасть, уходящая в абсолютную темноту. Я дико кричу и оглядываюсь в попытке отыскать родных. Мама идет через поле, держа на руках Селесту и успокаивая ее. Миранда тоже гладит сестру по волосам и извиняется. Они не видят и не слышат меня. Отчаяние захлестывает разум, но я все равно кричу им, пусть и тщетно.

Земля снова грохочет, пытаясь скинуть меня с опоры. Где-то в пропасти гремит зловещий смех. Я вскрикиваю от страха, когда мои пальцы срываются с края скалы, и падаю в преисподнюю.

Глава 6. Пять дней до Хеллоуина

Я резко сажусь на кровати, путаясь в покрывале. Самые первые лучики рассветного солнца золотят оконные рамы. Ну и ночка выдалась!

— Опять какая-то ерунда приснилась, — бормочу я, выбираясь из постели.

Если так пойдет, к Хеллоуину я изрядно вымотаюсь. Руки трясутся, пока я собираю волосы в низкий хвост зеленой шелковой лентой. В таком состоянии мне поможет лишь одно средство — лес. Мерлин по-прежнему спит, свернувшись клубочком на своем кресле, и ничего вокруг не замечает. Я растапливаю очаг и, прихватив корзину для трав, выхожу из коттеджа.

Утро выдалось туманным. Тусклый рассеянный свет размывает всю рыжину моих волос, делая их цвет соломенным. После вчерашней бури пришли холода, а с ними и полноценная осень. Теперь до весны температура выше плюс десяти не поднимется. На границе чащи я прикладываю ладонь к клену, на котором клялась в своем ремесле.

— Прошу дозволения войти в лес и собрать его дары, — произношу я приглушенным голосом.

Узловатые ветви приветственно качаются, а сама чаща излучает одобрение. Я пересекаю границу и ухожу вглубь леса. Из-за отголосков ночного кошмара невольно почти крадусь, но, к счастью, почва под ногами твердая. Я неторопливо иду по естественным тропинкам, вдыхая утренний воздух. Горьковатый запах мха, растущего на белых соснах, прочищает разум, мимо бредут олени, не то что не пугаясь, а вообще не особо обращая на меня внимание.

Окутанная тишиной леса, я собираю все, что попадается под руку. Сосновые шишки и мелкие палочки прекрасно послужат для растопки очага в грядущие холодные месяцы. Постепенно корзина становится все тяжелее: дикие яблоки, черноплодная рябина, крапива и даже несколько веточек илекса. Лес неизменно меня радует — даже несмотря на его густой полог и в целом мрачноватый вид.

Еще юной ведьмой, постигая азы своего ремесла, я копалась среди корней вместе с Селестой, ходившей за мной темноволосой тенью. Сестра боялась леса. Обычно она ждала на краю чащи, тихонько шмыгая носом, пока я не возвращалась к ней со своей добычей. Крапивой для супов и чаев, спорышем, одуванчиками и желудями для настоек и пирогов. Кленовым соком в весеннюю оттепель, ягодами и грибами все теплое лето.

Благодаря природному чутью я всегда умела отличать полезные растения от ядовитых, хотя мама поощряла меня собирать все, что я находила.

— Главное — дозировка… и намерение, — приговаривала она, подмигивая всякий раз, как я притаскивала ей наперстянку или болиголов.

Никогда не видела, чтобы мама использовала их в готовке, однако склянки с ними постепенно пустели.

Утренний туман начинает рассеиваться. У подножия дерева я натыкаюсь на кучку костей и перьев. Птенец слишком рано покинул гнездо и стал жертвой какого-то хищника. Необычно для этого времени года. Крохотный череп обглодан, но в целом не тронут. Я неохотно его поднимаю. Странное ощущение: как от онемевшей конечности — одновременно холод и покалывание. Я морщусь: так и не привыкла к энергии смерти — все-таки редко с ней сталкиваюсь. В моей практике меня окружает жизнь, яркая и искрящаяся. Смерть же — одновременно пустота и тяжесть. Однажды, еще подростком, я нашла среди деревьев задранного и сожранного падальщиками олененка. Со мной была мама, и, когда я полезла осмотреть кости, она грубо схватила меня за плечо и отругала.

«Никогда не касайся смерти, Геката. — Мать практически с детства вдалбливала мне в голову этот урок. — Она может навредить твоей магии».

Я упрямо вывернулась и вновь попыталась сунуться к костям, и тогда мама влепила мне пощечину. В первый и единственный раз за всю жизнь.

«Никогда не касайся смерти» — это было одно из самых важных маминых правил.

И я нарушила его в день ее кончины. В тот самый момент впервые почувствовала это странное, неправильное, похожее на электрический ток ощущение, присущее энергии смерти. Поначалу я ничего не поняла, увидев маму распростертой на кухонном полу. На плите бурлила позабытая кастрюля с водой. Даже вспоминать не хочу, как начало покалывать руку, когда я коснулась еще теплой щеки и посмотрела в безжизненные глаза. Инсульт. Она умерла до того, как упала на пол. Почти два десятка лет я штудировала исцеляющую магию, но теперь ничем не могла помочь.

Я резко втягиваю воздух, пытаясь прогнать ту картину и вернуться в лес, в настоящее. Голова кружится. Я кладу трясущуюся руку на ковер из сосновых иголок, зарываюсь в них пальцами, стараясь добраться до холодной земли. Энергия почвы, древесных корней откликается на мой призыв. Сперва приходит радость празднования новой жизни. Но затем добавляется какой-то нервный, беспокойный гул. Он поднимается от земли и пульсирует в моей крови.

— Все будет хорошо, — шепчу я, то ли надеясь, то ли заклиная судьбу.

Потом делаю глубокий вдох, втягивая в легкие окружающую меня жизнь, лишь немного оскверненную этой кучкой костей. Выдыхаю, снова вдыхаю — и так пока разум не успокаивается.

Кладу череп обратно на место последнего пристанища, встаю и ставлю тяжелую корзину на бедро. Пора возвращаться. Мерлин наверняка уже извелся в ожидании завтрака. Я босиком ступаю по лесному ковру, опираясь на деревья, но, выйдя из чащи, замираю. Кто-то стоит в моем саду. Мэтью Сайфер.

В мороке кошмара и тяжелых воспоминаний я как-то совсем о нем позабыла. А оказывается, успешно пережила ночь с некромантом под одной крышей.

Почти горжусь собой, но быстро отбрасываю подобные мысли. Ничего я не пережила. Мэтью показал себя вполне приличным гостем.

Его голубые глаза сияют даже в тумане. На нем та же одежда, что и вчера, однако без единой складки.

— Доброе утро, Кейт, — здоровается он, быстро скользит взглядом по моему телу, но затем резко отворачивается, закашлявшись. Отчего-то его ужасно заинтересовала клумба моих новоанглийских астр.

Тут до меня наконец доходит — и становится ужасно неловко. Намокшая во влажном воздухе сорочка облепила тело и стала почти прозрачной. Я прижимаю корзину к груди, коротко киваю Мэтью и спешу в дом.

— Молодец, Кейт, — раздраженно ворчу я, добежав до своей комнаты. — Раз уж начала, в следующий раз устрой стриптиз перед посетителями «Вороны и кроны».

Ругая себя на чем свет стоит, быстро переодеваюсь в узкие черные брюки и фланелевую рубашку в красную, оранжевую и желтую клетку. Застегиваюсь на все пуговицы. Затем чищу зубы, умываюсь и собираю волосы в несколько косичек, которые переплетаются уже между собой и каскадом спадают по спине. За это время как раз получается успокоиться.

Когда я наконец выхожу в гостиную, Мэтью сидит в моем кресле у огня. Довольный Мерлин мурлычет у него на колене. Невероятно: вообще-то мой кот довольно дикий, никого не подпускает, кроме меня и Селесты. Едва выносит Миранду. А тут храпит на руках у Мэтью, пока тот рассеянно его гладит. Несколько секунд разглядываю эту необычную парочку, а потом даю о себе знать тихим покашливанием.

Едва завидев меня, Мэтью порывается встать, но я его останавливаю:

— Нет, сиди: Мерлин не любит, когда его тревожат. А сейчас ему, похоже, очень уютно.

Мэтью медленно опускается обратно в кресло. Мерлин лениво потягивается, но глаз не открывает.

— Еще раз доброе утро, — говорит Мэтью.

— Доброе утро. Нравится мой камин?

И мое кресло? И мой кот?

— Очень. Вижу, ты последовала моему совету, — кивает он на железную пластину за языками огня.

Когда десять лет назад я показывала ему тогда еще полуразрушенный коттедж, Мэтью подсказал несколько решений, как его отремонтировать, включая способ заставить старый камин протапливать все помещение.

— Да мне много кто советовал поставить пластину в камин, когда я принялась за ремонт, — бросаю я по пути на кухню, не желая признавать его правоту. Мэтью лишь усмехается.

Стоит взять в руки баночку влажного кошачьего корма, как раздаются бряканье колокольчика и топот мягких лапок по деревянному полу. Мерлин крутится у меня под ногами и мяучит, пока я не ставлю миску ему под нос.

Мэтью тихо смеется, встает со стула и присоединяется ко мне. Под его взглядом я достаю из холодильника большую миску мюсли. А также беру миску клубники, пару инжиров и палочку корицы с одной из моих многочисленных полок со специями.

— У меня есть велосипед, можешь съездить на нем в город, — сообщаю я Мэтью, растирая корицу пестиком в ступке. — Энн Макалистер заправляет ипсвичской гостиницей. В это время года свободных номеров почти не бывает, но Энн всегда держит один на всякий случай.

И она мне задолжала: два года назад я избавила ее старшего сына от прыщей к выпускному балу.

Я продолжаю:

— А Ребекка из аптеки «Ворона и крона» поможет тебе приобрести редкие ингредиенты. Возможно, у нее даже найдется немного лунной лозы прошлогоднего сбора. — Хоть бы она и правда ему все нашла. — Кроме того, муж Энн — механик. Он может отбуксировать твою машину.

Мэтью удивленно вздыхает:

— У меня нет никакой машины.

Я на мгновение перестаю готовить завтрак и смотрю на него.

— Тогда почему… — Но осекаюсь и не договариваю.

Я думала, что он сломался на какой-нибудь грязной проселочной дороге и шел пешком до самой моей двери. Мэтью выжидающе смотрит на меня, словно догадываясь о ходе моих мыслей. Должно быть, он добрался сюда каким-то волшебным способом. Мне любопытно, но я не собираюсь доставлять ему удовольствие и расспрашивать. Если он хочет быть загадочным и странным, то ладно. Я не стану ему потакать.

— Хорошо. Однако номер в гостинице тебе все равно понадобится. Так что предложение насчет велосипеда остается в силе.

— А ты уже распланировала мой день, — с неизменным весельем замечает он.

— Ну, я подумала, так ты побыстрее соберешь свои ингредиенты и отправишься назад домой.

Теперь, когда я знаю, что Мэтью работает с магией теней, мне даже задумываться не хочется, на что он эти самые ингредиенты пустит.

— Разумное заключение, — соглашается он. — Но лучше я выжду день-другой, пока отец не успокоится.

— А из-за чего вы, собственно, поругались? — интересуюсь я. Вероятно, дело серьезное, раз Мэтью забрался аж на другой конец континента. На долю секунды его глаза гаснут, но он тут же вновь посылает мне ослепительную улыбку.

— Скажем так: мы не сошлись в тонкостях идеологии. — Не успеваю я закатить глаза от столь явной увертки, Мэтью продолжает: — Ничего страшного, со временем он меня простит. Но, как я и сказал, лучше выждать несколько дней. Да и не понимаю, зачем мне связываться с местной гостиницей? Разве нельзя просто остаться здесь?

Нож, которым я нарезаю клубнику, едва не выскальзывает у меня из рук, а сердце начинает частить.

— Прошлой ночью был особый случай, и я выполнила свой долг по отношению к тебе. Но на неделе слишком занята и не могу и дальше изображать радушную хозяйку, — заявляю я слегка дрожащим голосом.

Мэтью разглядывает меня.

— Серьезно? А что, у тебя большие планы на Самайн?

— На самом деле да. Если хочешь знать, мои сестры приедут домой на праздник и будут ждать всех этих прибамбасов, которыми традиционно принято заниматься на Хеллоуин. Всю неделю мне придется возиться с поместьем, закупать продукты, готовить и украшать особняк. И я бы предпочла не оставлять кого-то одного в моем коттедже на весь день.

Вообще-то с появления Мэтью у меня на пороге я и не вспоминала о записке Миранды, но технически я не лгу. И все же, когда я озвучиваю планы, меня саму угнетает масштабность предстоящих работ.

Я собираю ягоды и специи, перемешиваю их с мюсли. В качестве завершающего штриха выкладываю нарезанную клубнику в виде солнышка по центру и поливаю сверху маленькой ложечкой меда. Затем протягиваю миску Мэтью, и он с готовностью берет угощение.

— Почему мое пребывание здесь в одиночку должно стать проблемой? — спрашивает мой незваный гость. Я инстинктивно ощетиниваюсь от его настойчивости, но, судя по интонациям, ему просто любопытно. И все же я чувствую необходимость защититься.

— Ну, во-первых, когда я в последний раз приглашала тебя в этот коттедж, ты весь день лгал мне.

Брови Мэтью удивленно взлетают вверх.

— Я никогда тебе не лгал, — говорит он озадаченно.

Я усмехаюсь.

— Ты сказал мне, что ты техасский колдун!

Он качает головой и поднимает палец.

— А! Видишь, тут мы расходимся во мнениях. Ты сама предположила, что я принадлежу к той группе. Я же никогда не утверждал, что имею отношение к тому ковену.

— Ну… ты…

Я осекаюсь. Ну разумеется, я решила, что он оттуда. Большинство ковенов — матриархальные. И колдуны Скалистых гор выглядят… несколько растрепанно. Техас был самым очевидным вариантом. Я и представить себе не могла, что члены Тихоокеанских врат появятся на Восточном побережье, если учесть их многолетнее соперничество с Атлантическим ключом.

— Ты ни разу меня не поправил, — наконец говорю я. — Я все время спрашивала, нравится ли тебе кататься на лошадях! И кажется, в какой-то момент даже попросила тебя описать мне Техас.

Мои щеки краснеют от неловких воспоминаний. Мэтью выглядит смущенным, но не может сдержать улыбку.

— Если не ошибаюсь, я сказал тебе, что люблю кататься верхом. Это правда. И я честно ответил, что считаю Техас прекрасным штатом, хоть и немного жарким.

А ведь технически он прав. Я раздраженно вздыхаю. Мэтью поднимает руку.

— Сдаюсь. Прости. Ты права, я плохо себя повел. Мне было любопытно узнать о тебе, и я боялся, что ты отвергнешь меня, если я поправлю тебя.

Так и вышло. Когда моя мать нашла нас и сказала мне, что Мэтью — наследник Тихоокеанских врат, я сбежала.

— Как бы там ни было, мне не нравится, когда люди вторгаются в мой дом. Я не смогу перестать думать о том, что ты здесь, пока меня нет. А мне нельзя отвлекаться, раз я должна подготовить все к празднику.

— Я могу помочь в качестве своего рода оплаты, — предлагает он. — В таком случае мне не придется сидеть тут в одиночку без присмотра. Эта мысль, кажется, немало терзает твою душу.

Он криво улыбается мне, прежде чем положить в рот кусочек мюсли. Позабыв про все насмешки, Мэтью с удовольствием принимается уплетать овсянку.

— Как именно помочь? — спрашиваю я, скривившись.

— С украшением и подготовкой, — отвечает он так, словно это самая очевидная вещь на свете.

— И какой в этом от тебя прок?

— Знаешь, мы вообще-то празднуем Хеллоуин на Тихом океане, — саркастически замечает он, прежде чем проглотить еще ложку.

Мне нечего ему ответить. Не каждый день некромант предлагает помочь тебе вырезать тыквы и вытереть пыль в старом доме. Прежде чем я успеваю что-то сказать, он продолжает:

— Кроме того, ты не должна взваливать на себя всю работу. Не тогда, когда тебе нужно сосредоточиться на своем дне рождения.

Я качаю головой. Неужели он до сих пор об этом помнит?

— Мне всегда приходится делить свой день рождения с другим праздником. Этот раз не исключение.

Я начинаю прибираться на кухне, складывая грязную посуду в раковину.

— Но в этом году тебе исполняется тридцать один, — настаивает Мэтью.

— Да. Я знаю.

— Разве тебе не нужно подготовиться? Ты не нервничаешь? — подначивает он.

— А с чего мне вдруг волноваться? — отзываюсь я. Мэтью отставляет свою миску в сторону.

— Ну не знаю. Этот ваш ковен со всеми его правилами, касающимися магии… Я бы занервничал, если бы мою силу собиралась отнять у меня жаждущая власти ведьма-метамаг.

Так вот в чем дело? В Сдерживании? Мне хочется рассмеяться.

— Сдерживание не отнимает магию, которую мы хотим использовать. Оно просто позволяет нам сосредоточиться на том, в чем мы хороши. Блокируя ненужные ответвления, ведьма укрепляет выбранное ею ремесло. Это повышает вероятность того, что ее намерение сработает.

Мэтью качает головой, и его темные волосы шелестят при этом движении.

— Даже представлять не хочу, чтобы меня так ограничили.

— Ну а я не хочу представлять, как можно быть таким рассеянным и неопределившимся. Так что, полагаю, у каждого из нас свой взгляд на вещи, — парирую я, скрестив руки на груди.

— Возможно, — хмурится Мэтью.

Эти слова повисают между нами, пока мы смотрим друг на друга. Мерлин радостно чавкает мюсли из миски, которую Мэтью оставил на столе. Никто из нас не делает ему замечания. Мы смотрим друг на друга, и никто не хочет сдаваться первым.

Напряжение прерывается знакомым звуком набежавшей волны, ударившей о мою входную дверь. Я подпрыгиваю — и Мэтью тут же вскакивает со стула.

— Кто там? — громко спрашивает он.

— Все в порядке, — заверяю я его, пробегая мимо к порогу. — Это всего лишь моя сестра. У нее всегда была склонность к излишнему драматизму.

Мэтью хватает меня за руку, прежде чем я успеваю открыть дверь.

— Подожди, — настаивает он. Я подчиняюсь, но больше от неожиданности.

Мэтью ослабляет хватку, но продолжает держать меня за руку, глядя в маленькое боковое окошко.

— Это не твоя сестра, — напряженно произносит он. Его взгляд скользит по лесу и холму, который ведет к особняку. — Там никого нет.

Я смеюсь и высвобождаюсь. Он неохотно отпускает меня.

— Поверь мне. Это была Миранда. Ей всегда нужно точно знать, что ее послание доставлено.

А если попасться ей под руку в особенно плохой день, есть риск, что она использует против тебя свою песню Сирены — один из многих инструментов в ее арсенале, с помощью которых сестрица обычно добивается своего. Я открываю дверь — и, конечно же, на крыльце лежит еще одно письмо, влажное и пахнущее солью. Сегодня запах сильнее. Рыбный. Я вздыхаю. Она злится на меня. Я разрываю конверт и читаю послание.

Геката!

Я до сих пор не получила от тебя подтверждения планов на конец недели. Ты не понимаешь, как это срочно? Пожалуйста, дай мне знать, что ты жива и что поместье будет готово к нашему с Селестой приезду! Если тебе так проще, мы могли бы остановиться в твоем коттедже, хотя ты знаешь, что я его ненавижу. Двадцать четыре члена ковена уже отписались, что приедут на Самайн. В ближайшие дни я ожидаю получить еще больше подтверждений и буду держать тебя в курсе, чтобы ты могла соответствующим образом скорректировать меню. Пожалуйста, ответь мне как можно скорее. Я не шучу.

Миранда Хеления Спенс Гудвин

Я невольно смеюсь. Мэтью подходит ко мне сзади, и я не пытаюсь спрятать от него письмо, пока он читает его через мое плечо.

— А она несколько требовательная, не так ли? — замечает Мэтью с легким ужасом. От былого напряжения не осталось и следа.

— Имей я хоть каплю смелости, проигнорировала бы это письмо и еще двадцать панических посланий, которые последуют за ним. Пусть она сама разбирается с праздниками, — отмахиваюсь я. Мэтью смотрит на меня с заговорщическим восторгом.

— Так и сделай. Это будет не более бесцеремонно, чем ее требования.

Впервые с тех пор, как я увидела его вчера вечером на пороге, мое отношение к Мэтью Сайферу слегка меняется к лучшему. Редко кто-то встает на мою сторону против Миранды. Мэтью улыбается мне, в его глазах пляшут озорные огоньки, и мне очень хочется последовать его совету. Особенно если учесть угрозу сестрицы остановиться погостить у меня. Наши энергии ужасно сочетаются в тесном пространстве. Я не удивлюсь, если к концу ее визита коттедж сгорит дотла.

— Увы. Селеста ужасно расстроится, если я отменю встречу, — говорю я в конце концов и не могу сдержать улыбку, когда Мэтью в притворном разочаровании надувает губы. — Однако твое предложение помочь все еще в силе? — спрашиваю я, чувствуя, как меня осеняет то ли гениальная, то ли безумная идея.

— Я сделаю все, что ты от меня потребуешь.

Он расплывается в улыбке.

Большего мне и не требуется. Я подхожу к столу, беру ручку, переворачиваю письмо сестры и пишу на обратной стороне влажной, пахнущей рыбой бумаги.

Миранда!

Поместье будет готово к твоему приезду в четверг вечером. Коттедж недоступен. У меня гость.

Кейт

Я сворачиваю письмо и обматываю его ниткой из сушеных цветков бузины, пока бумага почти не скрывается из виду. Затем зажигаю серебристо-пепельную свечу, которую держу на столе, и заношу письмо над пламенем. Огонь белый, почти опаловый, и холодный. Уходит всего несколько секунд, а потом сверток вспыхивает и исчезает у меня в руке, как папиросная бумага.

— Ну вот, — говорю я, смиряясь с неизбежным. — Теперь их не остановить.

На самом деле иного выбора мне никто и не предлагал, но было что-то успокаивающее в том, чтобы тянуть с ответом.

— Ты всегда можешь передумать, — уверяет меня Мэтью.

— В этом нет необходимости. Я люблю это время года и все связанные с ним традиции. И теперь у меня есть ты — отличный повод не дать Миранде вторгнуться в мой настоящий дом.

— Значит, я могу остаться здесь? — радостно уточняет он. Я киваю. Его улыбка становится шире. — Я удивлен, — признается Мэтью. — Учитывая линию соли и руту под дверью моей спальни прошлой ночью, а также все разговоры об ипсвичской гостинице, как-то уже и не думал, что у меня есть шанс.

— Уж лучше напротив меня будет спать колдун из Тихоокеанских врат, чем придется принимать в гостях Миранду: это куда более пугающая перспектива, — признаюсь я.

Мэтью весело смеется, и я невольно улыбаюсь в ответ.

— Да и мой кот тебе доверяет… По крайней мере, это уже кое о чем говорит, — добавляю я.

Словно по сигналу, Мерлин принимается ласково тереться о ноги Мэтью. Я закатываю глаза при виде такой идиллии. Мэтью наклоняется и долго гладит его по голове.

Снаружи звучит еще один оглушительный всплеск воды. Я издаю раздраженный стон. Мэтью распахивает дверь и с усмешкой наклоняется за мокрой желтой запиской, прилипшей к входному коврику.

Ну вот, чего сразу не ответила? Разве так трудно было?

И что у тебя там за гость? Кто у тебя остановился?

Миранда Хеления Спенс Гудвин

— А твоя сестра такая очаровашка, — ухмыляется Мэтью, комкая записку и зовя меня за собой прочь из коттеджа.

— Я рада, что мне придется иметь с ней дело не в одиночку, — признаю я уже на ходу.

— Невзирая на то, какая странная у тебя компания? — поддразнивает он.

— Да уж, очень странная, — смеюсь я.

Мой прежний страх перед Мэтью просто ничто по сравнению с ужасом, который испытает Миранда, узнав, что ее сестра-отшельница приютила мастера запрещенных искусств.

Глава 7. Труды и заботы

Трехэтажное поместье Гудвин, построенное из выцветшего красного кирпича и с едва заметным влиянием эпохи Тюдоров, возвышается на вершине большого холма. Оно принадлежит нашей семье с конца девятнадцатого века, и в нем больше окон и дымоходов, чем можно сосчитать. Лужайка по-прежнему выглядит идеально, несмотря на то что уже нескольких десятилетий за ней никто не ухаживает. За поместьем расстилается осенний Ипсвичский лес, а перед ним — сверкающий сине-черный океан.

Я открываю заднюю дверь, и мы заходим в темный безмолвный дом. В гостиной царит немного потусторонняя атмосфера, все диваны и подушки застелены белыми и серыми простынями.

— Нет ничего более странного, чем войти в место, когда-то полное смеха и жизни, и обнаружить, что там тихо.

Я озвучиваю эту мысль, прежде чем успеваю ее обдумать.

— Что ж, кому, как не ведьме пограничья, возвращать что-то к жизни, верно? — мягко замечает рядом со мной Мэтью.

Я тихо смеюсь.

— Если бы я только могла. Кроме того, разве это больше не по твоей части?

Он бросает на меня вопросительный взгляд, но качает головой.

— Магия теней не может создавать жизнь.

— Жаль, — бормочу я. Затем подхожу и начинаю срывать простыни с мебели. Через мгновение Мэтью присоединяется ко мне.

Показав ему, как именно нужно складывать простыни, я оставляю его в гостиной и иду на кухню. Вдоль кирпичных стен выстроилась сверкающая медная посуда. Я достаю одну из маминых кастрюлек для соуса с полки над кухонным островком и наполняю ее водой. Пока та закипает, я проверяю все приборы и протираю стол. Затем уменьшаю температуру и добавляю немного сушеных специй из маминого шкафчика.

Мускатный орех, душистый перец, лавровый лист, корица, ваниль и листья черного чая. С каждым новым ингредиентом я представляю, как деревянные полы и стены дома впитывают аромат осени и наполняются энергией грядущего года.

Кухня теперь сияет чистотой. Тем временем Мэтью уже привел в порядок гостиную, библиотеку и столовую. Вся мебель стоит без чехлов, а распахнутые ставни впускают яркий солнечный свет. Нижний этаж, вычищенный и проветренный, выглядит совершенно по-другому. Запах готовящейся на кухне еды и знакомый октябрьский ветерок, проникающий в окна, будто переносят меня на год назад, когда в поместье еще кипела жизнь. Я почти жду, что мама вот-вот войдет в гостиную и начнет давать нам указания.

— Что дальше? — спрашивает Мэтью из столовой. Он смотрит в окно, выходящее в сад.

Я перевожу дыхание, оставляя прошлое в прошлом.

— Нужно застелить кровати наверху, а потом украсить дом, — говорю я, ведя его в прихожую и вверх по величественной винтовой лестнице. Пока мы поднимаемся, я втягиваю в грудь воздух, радуясь, что аромат моего попурри уже начал распространяться по второму этажу.

Сначала мы направляемся в комнату Селесты. Темно-синее с антикварным золотом помещение забито ее астрономическим оборудованием и все еще пахнет благовониями, хотя сестра не была в особняке уже более четырех лет. Мэтью снимает простыню с кровати, пока я провожу тряпкой по астролябии, которая стоит на прикроватном столике.

— Вы все еще близки? С твоими сестрами? — спрашивает он, наблюдая, как я аккуратно расставляю фигурки знаков зодиака на полке над кроватью.

— Ты задаешь много вопросов, — замечаю я.

Он смеется.

— Боюсь, эту черту я унаследовал от своего отца. Он все подвергает сомнению. Самый подозрительный мужчина, которого я когда-либо встречал.

— Еще одна ваша общая черта, — замечаю я с легкой ухмылкой. Мэтью оставляет свою работу и смотрит на меня. Я прикусываю губу.

— Извини, — бормочу я, сама испытывая неловкость от собственной грубости. Но Мэтью, к моему удивлению, снова смеется.

— Нет, все хорошо. Забавное замечание, — улыбается он. — И как бы то ни было, я пойму, если ты станешь относиться ко мне с недоверием.

— Я и отношусь, — честно признаюсь я. Мэтью, похоже, не удивлен таким ответом. — Итак, твой отец по жизни подозрительный… А как насчет матери?

Мэтью так много обо мне знает. Неплохо бы хоть как-то сравнять счет. Его, кажется, не беспокоит мой прямой вопрос.

— У меня прекрасная мама, — говорит он. — Она замечательно уравновешивает эксцентричность моего отца.

— Как же? — удивляюсь я, продолжая вытирать пыль.

Он поднимает глаза к потолку, словно всерьез задумывается над ответом.

— Когда я был мальчишкой, отец вечно играл со мной в одну игру. «Три правды и одна ложь», знаешь такую?

Он выжидающе смотрит на меня.

Я киваю. Сама не раз играла в нее с Мирандой. Она всегда побеждала.

— Он хотел убедиться, что я смогу распознать, когда кто-то мне лжет, — продолжает Мэтью. — И что я, в свою очередь, сумею солгать под давлением.

Я морщусь, хотя и не удивляюсь, учитывая то, что он уже рассказал о своем отце и что я сама знаю о Тихоокеанских вратах. Они там, похоже, параноики, неуравновешенные люди.

— Но моя мать терпеть не могла эту игру. Отказалась играть в нее со мной.

Он теребит кружевные края аккуратно сложенного покрывала Селесты. Я позабыла про уборку и теперь наблюдаю за ним.

— Я просил ее сыграть в «Три правды и одну ложь», чтобы потренироваться. Но вместо этого она настаивала на своем варианте — «Четыре абсолютные истины». — Он улыбается так нежно, что захватывает дух. — Затем мама называла три случайных факта, всякий раз какие-то новые. Например, что Земля круглая, пауки меньше людей, а конфеты вкусные. — Мэтью смеется. — После этого она заключала меня в объятия и говорила свою четвертую абсолютную истину, каждый раз одну и ту же.

— Какую? — спрашиваю я. Мэтью поднимает глаза и встречается со мной взглядом.

— «Я люблю тебя», — произносит он через мгновение.

У меня сжимается сердце. Все бы отдала, лишь бы снова услышать, как моя собственная мать произносит эти слова, увидеть, как она входит в спальню и говорит, что все будет хорошо. Я сглатываю. Мэтью смотрит на меня с болью в глазах.

— Прости, — говорит он, словно точно знает, о чем я думаю.

Я прочищаю горло и подхожу к окну, распахивая темные бархатные шторы, чтобы в комнату проник солнечный свет. Смотрю в сторону заднего двора, где мамин сад багровеет осенней листвой.

— С этой комнатой закончили. Как только здесь все будет готово, мы должны собрать в саду цветы и поставить их в спальнях, — говорю я, радуясь, что мой голос не дрожит.

Мэтью переминается с ноги на ногу, явно чувствуя себя неуютно.

— Возможно, тебе придется сделать это в одиночку. Я не очень хороший садовник.

— Тебе не пришлось бы ничего сажать, — забавляюсь я. — Просто возьми кухонные ножницы и подрежь разросшиеся фиолетовые подсолнухи.

— Даже если так. Я, скорее всего, принесу больше вреда, чем пользы, — мрачно говорит он, когда я веду его из комнаты Селесты к покоям Миранды. — Мое ремесло, намерение, которое я распространяю вокруг себя, мешает росту растений. Жизнь пробивается с трудом, — объясняет Мэтью. — Но мне всегда нравилось смотреть на цветущий сад. В детстве я наблюдал за своей тетей, когда она ухаживала за розами и тыквами. Восхищался мелкими изменениями, которые происходили почти каждый день. Но чем больше я практиковал теневое ремесло, тем хуже становилось саду. Когда тетя в конце концов поняла, что я и был причиной упадка, меня попросили держаться подальше.

Мы как раз складываем покрывало Миранды. У меня снова сжимается сердце, и, несмотря на все мои предрассудки, мне становится грустно за Мэтью.

— Мне жаль, что тебя держали вдали от того, что ты любил, — говорю я.

Мэтью странно смотрит на меня, словно смущенный моим сочувствием.

— Не знаю, что бы я делала, если бы не могла гулять по саду каждый день, — добавляю я. В его глазах появляется понимание.

— А, да, конечно. — Он прочищает горло. — Я быстро привык.

И улыбается мне.

— Я тоже оценила масштабы твоей силы, — признаюсь я. Осознание, что колдун настолько связан с теневым ремеслом, что жизнь вокруг него с трудом процветает, ужасает, но я стараюсь не показывать волнения.

— Что у нас по планам на ближайшие несколько дней? — спрашивает он, меняя тему, когда мы заканчиваем с кроватью Миранды.

Я мысленно возвращаюсь к списку задач.

— Сначала нам нужно будет съездить на ферму Беннет, забрать тыквы. Потом мне придется вырезать из них фонари, чего я, признаться, боюсь, — говорю я, качая головой: тыквы всегда были самой ненавистной для меня работой. — Миранда и Селеста приедут в четверг. В тот же вечер будет немой ужин. Ночь шалостей мы обычно проводим, готовясь к Самайну. Хотя я уверена, что Селеста убедит меня устроить одну-две шалости. В субботу мы поедем в Ипсвич на утренний парад. Члены ковена соберутся в поместье ближе к вечеру. И остаток дня мне придется слушать, как десятки женщин рассказывают о своих браках, здоровье и финансовых неурядицах, — ворчливо заканчиваю я, но Мэтью смеется.

— Это, безусловно, интересный способ провести свой день рождения.

Я пожимаю плечами.

— Таков мой долг как ведьмы пограничья.

— Это не входит в обязанности ведьмы пограничья, — недоверчиво тянет Мэтью. Я непонимающе смотрю на него.

— Конечно входит, — возражаю я. — Я должна предлагать кров, помощь и возможность выговориться тем, кто в этом нуждается. Будь то человек, животное или растение.

Именно эти слова моя мать заставляла меня повторять снова и снова в первый год моего обучения. Именно эти слова заставлял переписывать мой «Травник», пока я не выучила их наизусть.

— И? — уточняет Мэтью с очередным смущенным смешком, но на этот раз почти нервным, как будто он надеется, что я шучу.

— И что? — недоуменно переспрашиваю я.

Он переводит взгляд на меня, изучая мое лицо, и я замечаю, что он крепче сжимает простыню.

— Искусство пограничья — это прежде всего поддержка баланса между энергиями жизни и смерти. Ведьма пограничья — хранительница как живых, так и мертвых.

На мгновение я теряю дар речи.

— Магия пограничья магия не имеет ничего общего с энергией смерти, — холодно отрезаю я. Сама мысль о том, что ведьма из Атлантического ключа свяжется с подобным непотребством, абсурдна. Как он может так говорить, если моя мать защищала меня все мое детство от воздействия смерти? Как будто от одного ощущения этой энергии, от ее жгучей гнили меня не тошнит?

Мэтью бледнеет от моих слов.

— Тебя что, не учили твоему ремеслу? — спрашивает он. Растерянность в его глазах сменяется ужасом. — Твоя мама не показывала тебе ничего, кроме своих кухонных трюков?

С каждым словом его голос становится все более взволнованным.

Я чувствую, как вспыхиваю, точно спичка. Мое сердцебиение учащается, и на секунду мне снова тринадцать, я стою перед ковеном и лесом, убежденная, что не готова. Я пытаюсь стряхнуть с себя это воспоминание, и мое лицо каменеет.

— Рецепты моей матери — не трюки. Она передала мне все, что знала сама. Я училась оберегать и сохранять жизнь. Училась лечить и защищать.

— Да, это достойные восхищения занятия, — подтверждает он. — Но не вся область твоего ремесла. Ты когда-нибудь училась привязывать или ходить тенями? Перекачивать? Направлять?

— Нет, — твердо говорю я, не понимая ни слова. — Это все похоже на магию теней. Что запрещено.

— Только не для ведьмы пограничья! — не выдерживает он. — Боже мой! Ты совершенно не подготовлена.

Мэтью явно пребывает в панике, но мне все равно. Я едва сдерживаю гнев.

— Моя мать посвятила себя мне и моим сестрам. Я не позволю тебе стоять здесь, в ее доме, и заявлять, что она якобы не смогла обучить ведьму. Мама была одной из тринадцати старейшин Атлантического ключа и одной из трех ведьм за всю историю ковена, которые действительно обладали какой-либо значительной силой. Свою она использовала, чтобы помогать людям. Каждая золотая ниточка счастья в этом городе связана с блюдом, которое она готовила в какой-то момент своей жизни.

Мэтью морщится. Его взгляд тверд и серьезен.

— Ты включаешь себя в это число? — тихо спрашивает он. От его тона у меня мурашки.

— Какое число? — растерянно переспрашиваю я. Мне хочется отвести от него взгляд, но я не могу.

— Трех ведьм за всю историю Атлантического ключа, кто обладает значительной силой. Считаешь ли ты себя одной из них? Считаешь ли ты себя могущественной? — спрашивает он почти яростно.

Ком застревает у меня в горле.

— Я хорошая целительница. Даже отличная, — говорю я.

Мэтью качает головой.

— Ответь на вопрос, Кейт, — настаивает он.

Это непростой вопрос. Сила имеет множество разных проявлений. Благодаря Сдерживанию ведьмы Атлантического ключа успешны в своем ремесле. Но большинство из нас практикуют мелкую и специализированную магию. Очень немногие смогли бы попытаться сделать что-то в больших масштабах. Миранда за все свои годы в качестве морской ведьмы так ни разу и не вызвала бурю. Но сильна ли она по сравнению с членами других ковенов? По сравнению с Мэтью, чья теневая магия настолько мощная, что от одного его присутствия увядают целые сады?

— Я умею больше, чем большинство ведьм в Атлантическом ключе, — говорю я. — За это мне стоит благодарить свою мать. Но нет, я не обладаю значительной силой. Не такой, как она. И не такой, как ты, судя по всему.

Рот Мэтью сжимается в тонкую линию, а глаза расширяются от ужаса и гнева.

— Ты ошибаешься, — говорит он, глядя в открытое окно на океан. — И тот факт, что твоя собственная мать позволила тебе так думать…

— Какое тебе до этого дело? — перебиваю я, и во мне закипает гнев. За считаные секунды мое тело бросает то в жар, то в холод.

Мэтью переводит взгляд на меня.

— То, обучена ли ты должным образом, важно для каждого члена каждого ковена. Это непростительно. Ты осталась беззащитной!

Он выглядит ошеломленным.

— Беззащитной? — У меня кружится голова. — Против чего?

Он открывает рот, но вдруг резко закрывает его. Какое-то время Мэтью глубоко дышит, но, похоже, все равно не может успокоиться. Когда же он наконец заговаривает, ему так же не по себе, как и мне, — даже больше.

— Против всего, чему ты стала открыта с того момента, как объявила себя ведьмой пограничья.

Воздух в комнате настолько насыщен нашими намерениями, что становится трудно дышать. Я сжимаю руки в кулаки, и что-то вокруг Мэтью искрит и потрескивает. Разворачиваюсь на каблуках и выхожу. Дверь за мной захлопывается. Не знаю, кто это был — Мэтью, ветер или я.

— Кем он себя возомнил? — шепчу я, ни к кому конкретно не обращаясь, пока поднимаюсь по лестнице на третий этаж.

С большим драматизмом, чем мне хотелось бы, я дергаю шнур. Складная потолочная лестница разворачивается с почти оглушительным грохотом. Я устало выдыхаю. Нельзя, чтобы этот дом наполнился слишком большим количеством негативных эмоций. Тогда мне ни за что не избавиться от них к Хеллоуину. Члены ковена начнут ссориться друг с другом после первого же коктейля. Я делаю несколько глубоких вдохов и закрываю глаза, позволяя гневу медленно отступать.

Лучше думать о других, более радостных вещах. Я представляю, как сижу над большой кастрюлей с бурлящей карамелью. Слушаю старую мамину пластинку с музыкой на Хеллоуин. Танцую с Селестой и Мирандой под песню Coolest Little Monster. Вдыхаю аромат пряных яблок, сахара и натуральных чистящих средств.

Меня охватывает долгожданное спокойствие. Я открываю глаза, делаю глубокий вдох и поднимаюсь по лестнице.

Сначала на чердаке темно, но я включаю лампу, и все помещение наполняется теплым оранжевым светом. Он озаряет старинную мебель, сундуки, набитые семейными сокровищами и всяким хламом, и десятки прочных картонных коробок. Пылинки танцуют в лучах солнца, что просачиваются через маленькое окошко, выходящее на море. В углу, где хранятся праздничные украшения, громоздится около двадцати коробок разного размера и формы. Внутри — бесконечные гирлянды с тыквами, оранжевые и фиолетовые огоньки, похожие на паутину салфетки, скатерти и самые разные тематические безделушки, которые только можно вообразить. Есть также коробки с более крупным и массивным декором, таким как чугунные котлы и металлические фонари в виде метел, которые мы выставляем вдоль подъездной дорожки.

— О боже, — шепчу я.

В порыве гнева совсем забыла, что это работа не для одного человека. В последний день сентября мы с мамой обычно сутки просто вытаскивали все эти коробки, чтобы первого октября сосредоточиться исключительно на украшении.

Со стоном я хватаю пластиковый контейнер, который стоит рядом со мной, на мгновение теряю равновесие и ударяюсь бедром о груду коробок прямо за моей спиной. Маленькая коробочка соскальзывает с полки и с глухим стуком приземляется за одним из антикварных сундуков. Мой желудок сжимается от приглушенного звука бьющегося стекла.

— Вот дерьмо, — бормочу я.

Осторожно опустив емкость на пол, я тянусь за сундук и стараюсь нащупать упавшую коробку. Получается плохо, ведь она застряла между стеной и сундуком. Там же, чуть в стороне, обнаруживается еще что-то — твердое и кожистое.

Я просовываю руку под коробку и этот предмет, медленно вытаскиваю их из щели. Коробка распахивается, и я сразу узнаю в ней футляр для красивой хрустальной тыквы, которую отец подарил моей матери за несколько месяцев до своей смерти. Каждый год мама убирала это украшение в последнюю очередь. На глаза наворачиваются слезы. Скорее всего, тыква разбилась. Прежде чем я успеваю как следует оплакать этот кусочек своего детства, мое внимание привлекает блеск латуни. Второй предмет, который я вытащила, теперь лежит на пыльном сундуке. Это большая книга размером примерно с мой «Травник», скрепленная кожаным ремешком и латунной пряжкой. Переплет из темно-коричневой кожи украшен слабыми красными узорами, которые трудно разглядеть в тусклом свете чердака. Этот орнамент мне незнаком.

Я расстегиваю пряжку, с трудом раскрываю обложку и заглядываю сразу в середину. Страницы пожелтели от времени и покорежились, точно долгое время подвергались воздействию влаги. Однако все они пусты. Я перелистываю весь том — ничего. Вдруг у меня за спиной раздается скрип, и я резко оборачиваюсь с отчаянно колотящимся сердцем.

Никого, лишь коробки и пыль. Сама не знаю, чего я переполошилась, — не делаю же ничего плохого. Прежде чем захлопнуть книгу, перелистываю в самое начало: хочу убедиться, что это и правда просто какой-то блокнот, который мама приобрела по случаю. Может, даже найду где-то небольшой значок «Сделано в Китае». Первая страница желтоватая, как и все прочие, вот только на ней есть слова. Прямо посреди листа ярко-красными чернилами выведено:

Король, Что Внизу, больше никогда не узнает мои секреты.

Сибил Гудвин

Ностальгия, которую я ощутила из-за хрустальной тыквы, меркнет на фоне меланхолии, что накрывает меня при виде маминой подписи. Я обвожу пальцем буквы, и с губ срывается тихий всхлип. Этот всхлип превращается в изумленный вздох, когда отчего-то еще влажные чернила пачкают мне руку, а слова растекаются ручейками, расползаясь по краям бумаги, и наконец исчезают, как будто книга их впитала. Теперь первая страница такая же пустая, как и все остальные. Я завороженно смотрю на нее, разинув рот.

— Что это такое? — шепчу я, обращаясь к окружающей меня пыли.

Снова пролистываю все страницы, чтобы посмотреть, не появились ли еще какие-нибудь странные надписи. Мысли лихорадочно мечутся в голове.

— Кейт? — раздается позади меня голос Мэтью. Я коротко вскрикиваю и оборачиваюсь. Он стоит на краю лестницы и виновато смотрит на меня.

— Ты плачешь! — вдруг пугается Мэтью и устремляется ко мне, не сводя с меня глаз. Только теперь я осознаю, что мои щеки мокрые от слез.

— Нет, я в порядке, — отнекиваюсь я, быстро отворачиваясь обратно к книге.

Я прячу ее за коробки и встаю, когда он подходит ко мне.

— Прости, — говорит Мэтью. — Я повел себя очень бесчувственно.

Я качаю головой.

— Нет, дело не в этом. Я просто жертва собственной неуклюжести.

Я вновь беру коробку, отстегиваю картонную застежку и открываю крышку. Конечно же, внутри лежат остатки любимой маминой безделушки. Есть дюжина крупных фрагментов, но все остальное разбилось на бесчисленное множество осколков. Мэтью осторожно берет коробку из моих рук и осматривает содержимое.

— Этот предмет для тебя важен? — спрашивает он, снова поднимая взгляд на мои все еще полные слез глаза.

Я киваю.

— Отец подарил его моей матери на Хеллоуин перед смертью. У него был рак крови. Много лет, еще до моего рождения, — объясняю я. — На какое-то время ему стало лучше, но он умер, когда мне было четыре года.

— Я помню, — кивает Мэтью. Конечно, он помнит. Казалось, Мэтью сохранил в памяти каждый важный секрет, которым я поделилась с ним при нашей первой встрече.

Я отвожу взгляд и сосредоточиваюсь на разбитой хрустальной тыкве.

— Раньше она стояла в окне гостиной, отражала солнечный свет и отбрасывала маленькие радуги по всему потолку. Мы с мамой лежали на полу и искали в узорах формы, притворяясь, что это послания от папы.

В любой другой день я бы расплакалась от такой потери, но сейчас мой разум слишком занят мыслями о книге, которую я только что поспешно спрятала.

— Но ты же можешь ее восстановить! — предлагает Мэтью.

Я еще раз осматриваю осколки, но в итоге лишь качаю головой.

— У меня есть рецепт клея, с помощью которого можно быстро заделать трещины. Но он бесполезен для того, что почти рассыпалось в порошок. Придется ее выбросить.

Какое-то время Мэтью молча разглядывает содержимое коробки, отвернув от меня свою темноволосую голову. В конце концов он поднимает на меня голубые глаза и мягко улыбается. Обычного самодовольства в его взгляде на этот раз нет.

— Давай отнесем это в твой коттедж, когда закончим, и посмотрим, можно ли что-нибудь спасти.

Я забираю у него коробку.

— Раз ты настаиваешь.

Но это бесполезно, ничего не поделаешь. Я с трудом сглатываю комок в горле. В моей голове роятся мысли и вопросы, но я не могу продолжать изучать книгу, пока Мэтью в доме. Мне придется подождать, пока я останусь одна, чтобы снова заглянуть внутрь.

Глава 8. Что мы делаем с тенями

К концу дня ящики для хранения пусты, каждая безделушка красуется на своем месте и каждая крошечная лампочка в доме светится оранжевым. Настольные лампы покрыты черными кружевными абажурами, а на каминных полках развешаны оранжевые гирлянды. Тыквы, смешные ведьмочки и фигурки привидений расставлены по всем доступным уголкам. Светящиеся гирлянды в виде фонариков обвивают перила главной лестницы. На каждой плоской поверхности стоит конфетница, ожидающая, когда ее наполнят шоколадом, карамелью и кислыми конфетами. Наконец-то в поместье снова чувствуешь себя как дома.

Я поручаю Мэтью разложить треугольные леденцы по крошечным тарелочкам и расставить их в спальнях моих сестер. Пока же он занят, бегу на чердак, хватаю таинственную книгу и кладу ее в холщовую сумку, пряча под грудой искусственной паутины и тыкв из валяной шерсти.

— Ужин будет около семи, — говорю я Мэтью, когда мы возвращаемся в домик привратника. Мерлин радостно мяукает нам из кухни. — Мне нужно кое над чем поработать…

Я неопределенно машу рукой, надеясь, что он не станет задавать лишних вопросов.

— У меня тоже есть кое-какая работа, — отвечает Мэтью, загадочно улыбаясь.

Увесистый том буквально прожигает дыру в боку моей холщовой сумки. Я оставляю Мэтью на кухне и спешу в свою комнату. Мерлин бежит за мной.

Дожидаюсь, пока он юркнет внутрь, прежде чем запереть дверь.

— Не могу рисковать, чтобы меня прервали, — заговорщически шепчу я ему. Он запрыгивает на кровать и смотрит на меня, его оранжевые глаза светятся в темноте комнаты.

Сделав несколько глубоких вдохов ради успокоения нервов, я вываливаю содержимое сумки на тканое одеяло. Мерлин недовольно пищит, пока вокруг него падают шерстяные тыквы, паутина, иголки, нитки и обрывки бумаги. Наконец с мягким стуком кожаный том приземляется на мою кровать.

Я нетерпеливо хватаю его и открываю на первой странице. Мои глаза расширяются при виде мерцающих красных чернил. Слова вернулись.

Король, Что Внизу, больше никогда не узнает моих секретов.

Сибил Гудвин

Теперь, когда я уже видела мамину подпись, шок от горя не такой сильный, и я сосредоточиваюсь на предложении выше. Король, Что Внизу. Имя, которое Маргарет Халливел произносила в моем сне. Имя, которое, как я думала, сочинило мое подсознание. Я снова осторожно провожу кончиком указательного пальца по словам. Чернила холодные и размазываются по бумаге. Я быстро отдергиваю руку и смотрю, как красная жидкость растекается по первой странице — точно как тогда, в поместье. Она расползается по краям тома, а затем исчезает, словно впитываясь в бумагу.

Я в изумлении смотрю на пустую страницу. Есть способы выпытывать секреты у людей. Все, что мне нужно сделать, — это приготовить мамины спагетти «Раскрой свои тайны».

Одна порция — и любой поделился бы со мной своими самыми сокровенными мыслями. Но книга с секретами? Я никогда не встречала ничего подобного. И нельзя же заставить книгу есть спагетти.

Я зажигаю свечу, которую держу на табурете возле кровати. Пламя шипит, отбрасывая тени по всей комнате.

— Может быть, там есть какой-то ключ? — говорю я Мерлину. Он поворачивает голову, его бубенчик издает тихий звон.

Я подношу книгу к свече и переворачиваю снова и снова, осматривая переплет и швы в поисках какого-нибудь потайного отверстия, которое вернет чернила на место. Обложка пахнет настоящей кожей, бумага внутри толстая и шероховатая, но с чисто технической точки зрения в ней нет ничего необычного. Я несколько раз закрываю и открываю книгу, прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы вернулись красные чернила. Но почерк моей матери больше не украшает страницу.

— Ну это провал, — бормочу я, сажусь на кровать и принимаюсь думать, а сама все вожу по корешку книги на случай, если что-то пропустила. Мерлин утыкается лбом в мою руку. — Может, пришло время пустить в ход тяжелую артиллерию, а, приятель? — спрашиваю я кота, когда его шершавый язык щекочет кончики моих пальцев. Я глажу Мерлина по голове и кладу книгу на одеяло.

Затем подхожу к маленькому туалетному столику и выдвигаю ящик с фальшивым дном.

Среди пакетов с редкими травами и пыльных кристаллов спрятана цепочка с молочно-бледным мерцающим кулоном. Это лунный камень в кружевной латунной оправе — талисман, который особенно хорошо распознает различные формы магии. В зависимости от ее типа он светится разными оттенками. Селеста подарила его мне в прошлом году на мой тридцатый день рождения. С тех пор как сестра добилась успеха в мире знаменитостей и влиятельных людей, ее подарки стали довольно экстравагантными. До этого момента я никогда по-настоящему не находила кулону применения, разве что носила в качестве изысканного украшения.

Я возвращаюсь к кровати, сжимая его в руках. Лунный камень свисает до земли. Открываю книгу и осторожно кладу талисман поперек чистой первой страницы. Не успевает сердце отсчитать и трех ударов, как молочно-белый камень начинает темнеть, сначала приобретая очень бледный оттенок, а затем быстро становясь рубиново-красным.

Магия крови.

Воздух с шумом вырывается из моих легких. Я хватаю талисман и делаю защитные пассы у груди, прежде чем спихнуть книгу с кровати. Та падает на пол обложкой вверх, несколько желтых страниц загибаются внутрь. Лунный камень в моих руках приобретает тускло-зеленый оттенок лесной чащи, реагируя на мою природную магию. Все еще не в силах отдышаться, я прижимаюсь спиной к двери спальни, уставившись на том. Что, черт возьми, книга, насквозь пропитанная магией крови, делала в доме моей матери?

Что она скрывала?

Раздается быстрый и настойчивый стук в дверь.

— Кейт? Все в порядке? — доносится до меня взволнованный приглушенный голос Мэтью.

Боже. Ну почему этот мужчина никак не оставит меня в покое?

— Да! Все в порядке! — откликаюсь я. Открываю дверь и вижу его удивленное лицо. Мэтью тут же принимается сканировать взглядом темную комнату, но я вынуждаю его отойти и быстро закрываю за собой дверь, пряча лунный камень в карман брюк. Ужасно хочется оказаться подальше от страшной книги.

Мэтью хмурится.

— Я услышал какой-то шум. Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спрашивает он.

— Абсолютно. Я нечаянно сбросила с кровати сумку. Она была набита под завязку украшениями для коттеджа, так что довольно сильно грохнулась об пол.

Мэтью хмурится еще сильнее.

— Кейт, — говорит он, наклоняясь ко мне. Я задерживаю дыхание. — Если бы я сказал тебе, что мне можно доверять, ты бы поверила? Несмотря на то, кто я. Несмотря на то, откуда я родом.

Он пристально смотрит на меня, оценивая или выискивая во мне что-то, а что — сама не знаю. Я начинаю краснеть под его пристальным взглядом.

— Это была просто сумка, — упрямо повторяю я.

Не давая ему возможности ответить, отворачиваюсь и направляюсь в гостиную. Я хочу забыться на своей кухне и не думать обо всех видах запретной магии, которые ненароком привлекла в свой коттедж. Приютить некроманта — это одно: Атлантический ключ не может наказать меня за то, что я чту свой долг. Но владеть томом, защищенным магией крови? Это совсем другое.

Хотя, если так прикинуть, возможно, это не совпадение, что я нашла такую книгу на следующий же день после появления Мэтью. Может, он стоит за происходящим? Может, каким-то образом подбросил ее на чердак?

От этой мысли у меня по коже бегут мурашки.

— Я думала приготовить что-нибудь на скорую руку на ужин, — бросаю я через плечо. — Ты вообще есть хочешь?

Вопрос звучит слишком громко. Я слышу нервозность в собственном голосе.

Но замираю, когда подхожу к столу.

Хрустальная тыква моей матери — та, которую я разбила на чердаке, — мерцает в свете лампы на одной из тарелок, совершенно целая. Только отломленный зеленый вьющийся стебель лежит в сторонке. Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе. Бока тыквы совершенно гладкие, каждый крошечный осколок вернулся на свое место.

Я оборачиваюсь. Мэтью стоит в дверях, наблюдая за мной.

— Ты это сделал? — спрашиваю я шепотом. Он кивает. — Как? Я думала, ты не силен в созидании.

— Так и есть, — подтверждает он. — Но исправление сломанного — не акт творения. Фрагменты уже существовали в природе. Один из первых уроков магии теней — научиться обращать разрушение вспять.

Я смотрю на него, потом на хрусталь.

— Но зачем ее чинить? — спрашиваю я. Моя рука дрожит, когда я провожу пальцами по боку тыквы.

Мэтью наклоняет голову, как будто ответ и без того очевиден.

— Потому что она дорога для тебя, — говорит он.

Мне становится ужасно стыдно. Не могу поверить: минуту назад я мысленно обвиняла его в том, что он тайком пронес запретную магию в дом моей матери.

Мэтью заходит на кухню и встает рядом со мной.

— Я оставил последний кусочек тебе, — говорит он, указывая на стебель. Я вопросительно смотрю на него. Он отвечает понимающей улыбкой. — Урок номер два по магии теней. В размещении завершающего фрагмента кроется особая сила.

Меня до странного трогает его доброта. На моем рабочем столе хранится маленький глиняный горшочек, наполненный специальным клеем, моей волшебной смесью для починки. Я беру его и прихватываю маленькую кисточку из чашки. Мэтью спокойно наблюдает за мной.

Сначала я окунаю кисточку в мерцающую медную жидкость, затем провожу ею по краям спиралевидного зеленого стебля. Нанеся немного клея и на верхнюю часть основы, я соединяю обе части. Тыква, которую я держу в руках, становится теплее. Она нагревается так, что ее становится почти больно касаться. Затем тепло медленно рассеивается. Только когда хрусталь остывает до первоначальной температуры, я убираю руки. Тыква цела, лишь тонкий бронзовый шрам у верхушки служит единственным свидетельством ее временного разрушения. Мэтью мягко проводит пальцем по мерцающему краю шва.

— Вышло не так гладко, как у тебя. Но в воспоминаниях кроется особая сила, — говорю я с улыбкой, возвращая ему его же слова. Он тихо смеется.

— Так стало даже еще красивее, — замечает Мэтью. Я смотрю на безделушку и понимаю, о чем он. Бронзовая полоса — свидетельство истории тыквы, доказательство того, что она пережила.

Мне следовало бы разозлиться на Мэтью за то, что он практиковал магию теней в моем доме, но я не могу, особенно когда результат такой. Я осторожно беру хрустальную тыкву и подношу ее к одной из кухонных ламп. По стенам кухни разлетаются сотни полупрозрачных оранжевых искорок.

— Красиво, — говорит Мэтью у меня за спиной.

— Не знаю, как тебя отблагодарить, — признаюсь я, поворачиваясь к нему. — За это и за твою сегодняшнюю помощь.

Он улыбается.

— Было приятно видеть, как дом снова оживает. Твоим сестрам повезло, что у них есть ты.

Мое сердце тихонько екает. Мерлин мяукает у моих ног. Я подхватываю его на руки и крепко прижимаю к себе. От него пахнет тыквенным пирогом.

— Ты голоден?

Я поворачиваюсь к Мэтью. Мерлин думает, что я обращаюсь к нему, и слегка утыкается носом в мою шею.

— Умираю с голоду, — кивает Мэтью.

— Тогда сядь, — требую я.

— Как пожелаешь.

С едва сдерживаемой усмешкой он выполняет мой приказ и плавно занимает место за столом.

Я осторожно опускаю Мерлина на пол и подхожу к плите, зажигаю конфорки и ставлю кастрюлю с водой. Глаза Мэтью снова сверлят мой затылок. Однако впервые с его появления в доме мне не хочется поспешить прочь и скрыться от столь пристального взгляда. Этот некромант, который напугал меня прошлой ночью, оказался внимательным, отзывчивым и добрым.

«И немного самоуверенным…» — напоминаю я себе с легкой улыбкой.

Но совсем успокоиться не выходит. Я вспоминаю вопрос, который он задал перед тем, как я убежала на кухню.

Могу ли я ему доверять?

Странно. Оказывается, где-то в глубине души мне самой этого хочется. Но, несмотря на всю его щедрость, Мэтью еще многого мне не рассказал. Однажды я доверилась ему — и сильно ошиблась. Нельзя также игнорировать то, как он появился у меня на пороге, казалось бы, из ниоткуда, заявив, что ему якобы нужны редкие ингредиенты, но при этом с радостью потратил свой первый день в Ипсвиче на другие дела. Что-то здесь не сходилось.

Отвлекшись, я беру пакет равиоли, упаковку брюссельской капусты и перевязанный шпагатом коричневый сверток с беконом, который купила у мясника несколько дней назад. Задумка в том, чтобы растопить немного сливочного масла, обжарить на нем бекон и капусту, смешать все ингредиенты и на том закончить. Мне нужно что-нибудь простое, но сытное — мой мозг не может сосредоточиться ни на чем другом, — а это блюдо всегда выручает.

Равиоли отправляются прямиком в воду, которая уже закипает благодаря моим не очень стабильным эмоциям. Я начинаю резать брюссельскую капусту пополам, но мои руки слегка дрожат. Один особенно противный кочанчик упрямо откатывается в сторону. Я издаю разочарованный смешок, когда он выскальзывает из пальцев уже в третий раз.

— Дай мне.

Я замираю, когда рука Мэтью обхватывает и поддерживает мою в борьбе с несносным овощем. Затем он аккуратно разрезает его ножом пополам. Я оглядываюсь через плечо, и лицо Мэтью оказывается в опасной близости от моего. Он отпускает меня, но не раньше чем осторожно вытаскивает нож из моей хватки.

— Я прекрасно управляюсь на кухне, — с легким раздражением замечаю я, немного восстановив дыхание. Мэтью улыбается, продолжая нарезать капусту.

— В этом я нисколько не сомневаюсь. Но хочу и сам внести лепту в процесс, — говорит он.

Успокоившись, я еще немного наблюдаю за ним. Он быстро расправляется еще с несколькими кочанами. Длинные пряди темных волос падают ему на лицо, когда он смотрит на разделочную доску. А при улыбке на одной из щек появляется небольшая ямочка. Так мило.

«Уймись, Геката», — ругаю я себя.

Вновь вспомнив о еде, я быстро нарезаю мясо кубиками и плюхаю щедрый кусок сливочного масла на обжигающе горячую сковородку. Оно тает почти мгновенно, приобретая приятный золотисто-коричневый оттенок. Мэтью бросает туда же разрезанную пополам брюссельскую капусту, и она с шипением начинает обжариваться. Следующим идет бекон, жир тает, и зелень еще больше покрывается хрустящей корочкой.

— Вода от равиоли, — подсказываю я Мэтью. Он зачерпывает половину половника бурлящей воды из кастрюли и добавляет ее в коричневый сливочный соус, делая тот чуть более текучим.

— Готово? — спрашиваю я. Мой помощник кивает, хватает шумовку и принимается вылавливать равиоли, которые всплывают на поверхность кастрюли. Он перекладывает их на шипящую сковородку, и я ворошу равиоли, чтобы они равномерно покрылись блестящим сливочным соусом.

Через несколько минут блюдо готово. Мэтью раскладывает равиоли по отдельным тарелкам, а я выставляю на стол буханку ржаного хлеба на темном пиве и немного медового масла.

Мэтью водружает обе тарелки на стол и подводит меня к одному из свободных стульев, галантно его выдвигая. Затем садится рядом со мной и сразу же принимается за ужин. В том, как он ест, есть определенное изящество: Мэтью накалывает на вилку разом равиоли, капусту и бекон и с удовольствием пережевывает, наслаждаясь всем букетом.

— Мне следовало бы поостеречься и проследить за тем, чтобы ты попробовала еду первой, — признается он, мельком подмигивая. — Но твоя стряпня слишком хороша, устоять невозможно.

— Честно говоря, я немало удивилась такому уровню доверия с твоей стороны, — подхватываю я, невольно улыбаясь.

— Что ж, тогда мы оба полны сюрпризов, — усмехается Мэтью. — Я почти ждал, что ты вышвырнешь меня, как только увидишь «воскрешенную» тыкву.

— Эта мысль приходила мне в голову, но я не хотела показаться неблагодарной, — смеюсь я.

Он тоже смеется, отправляя в рот еще кусочек.

— Кроме того, — продолжаю я, пожимая плечами, — то, что ты сделал с тыквой, не так уж сильно отличается от того, что делаю я, когда кто-нибудь в Ипсвиче обращается ко мне с серьезным порезом или сломанной костью.

Мэтью мгновение смотрит на меня, прежде чем заговорить:

— Остальные члены вашего ковена думают так же? Или они отвергли бы меня, если бы увидели, что я делаю?

Я качаю головой.

— Каждая женщина в Атлантике хотела бы обладать таким талантом к практической магии.

Мое замечание вызывает у него еще один смешок: надо же, сравнить теневую магию с простым практичным ремеслом.

— Тогда почему существует вражда между нашими двумя ковенами? — спрашивает он.

— Потому что вы не только чините сломанные предметы, не так ли? Теневая магия — это контроль над телами, которые долгое время оставались незанятыми, или, что еще хуже, воскрешение и порабощение душ, а те следует оставить в покое.

Большинство ковенов запрещают некромантию, но для Атлантического ключа это ремесло особенно оскорбительно, ведь мы глубоко чтим души предков. Те несколько раз, когда моя мать упоминала о некромантах, она рассказывала мне истории о развращенных колдунах и ведьмах, как те выкапывали кости своих давно умерших родичей, чтобы сделать их могущественными рабами. Она всегда говорила, что магия предков — это дар, который должен передаваться свободно, а не похищаться насильно.

Мэтью над чем-то глубоко задумывается.

— Я не стану оспаривать вашу точку зрения касаемо упокоенных душ. Но какой вред в использовании того, что они оставляют после себя? Почему нерастраченный потенциал должен пропадать даром?

Я качаю головой.

— Ты не спрашиваешь разрешения.

Он поднимает брови.

— Это весьма спорное предположение. Вдобавок, если я правильно помню, твоя собственная мать редко спрашивала разрешения, прежде чем навязать свою волю гостям.

Он прав. И мне это ужасно не нравится. Я не могу найти ответ, поэтому решаю приняться за еду. Блюдо солоноватое из-за бекона и капусты, но эту нотку смягчает мягкий сыр, которым начинены равиоли. Я медленно жую, наслаждаясь вкусом.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Мэтью после минутного молчания.

— Я думаю, что ты поймал меня в ловушку, указав на мое же собственное лицемерие, — признаюсь я с легкой гримасой.

Мэтью откидывается назад и улыбается своей фирменной улыбкой. Впервые я понимаю, что его лицо освещает не обязательно самодовольство, но и веселье тоже. Как будто он радуется и наслаждается всем окружающим миром.

— Геката Гудвин, ты совсем не такая, какой я сначала тебя считал, — признается Мэтью.

— Серьезно? А вот вы именно такой, каким я вас себе представляла, мистер Сайфер, — лгу я. Он счастливо смеется.

— Мне кажется, ты втайне начинаешь испытывать ко мне симпатию.

— Думаю, что нет, — снова лгу я. Его это не смущает, он с удовольствием продолжает есть. Воспоминания о блюдах, которые готовила мать, занимают мой разум. Все браки, которые она помогла заключить. Все дети, родившиеся через девять месяцев после того, как она дала будущим матерям кое-что съесть для плодородия… Мама действительно окутала всю ипсвичскую деревню пеленой собственного контроля. Но она всегда действовала во благо. Помогала, исцеляла и защищала.

А еще она что-то скрывала. Я прикусываю губу, вспомнив о книге, что сейчас валяется у моей кровати, согнутая и заброшенная. И теплый алый оттенок лунного камня.

«Найди книгу своей матери — и узнаешь, почему она назвала тебя ведьмой пограничья».

«Если бы я сказал тебе, что мне можно доверять, ты бы поверила?»

Я резко встаю из-за стола. Мэтью перестает есть и встревоженно смотрит на меня.

— Все в порядке? — спрашивает он, мгновенно подбираясь и порываясь тоже встать.

— Да. Продолжай есть. — Я поднимаю руку, останавливая его. Он опускается обратно, но не сводит с меня глаз. — Я… я сейчас вернусь.

Я выхожу из кухни и направляюсь в свою комнату.

Книга все еще лежит на полу, в точности там, где я ее оставила. Мои руки немного дрожат, совершенно не хочется брать том.

— Ты несла его всю дорогу вниз по холму от поместья, Геката. У тебя не выросло третье ухо тогда и не вырастет сейчас, — шепчу я себе под нос.

Тем не менее я беру одну из своих шалей со стула, где обычно спит Мерлин, и заворачиваю в нее книгу. Сверток оттягивает мне руки, когда я осторожно выхожу из своей комнаты, внезапно испугавшись: вдруг один неверный шаг — и книга вспыхнет. Или растворится в крови.

При моем появлении Мэтью встает из-за стола.

— Что случилось? — спрашивает он. Без сомнения, страх и замешательство отражаются в каждой черточке моего лица.

Слова не идут на ум. Действительно ли я поступаю правильно? Сегодня днем я изо всех сил старалась спрятать от него книгу, а теперь, после того как он починил красивую стеклянную безделушку и похвалил мою стряпню, готовлюсь выложить ему все как на духу? Я почти отступаю в тень коридора, но наши взгляды встречаются. На его лице нет веселья, только беспокойство. Одна его рука вытянута и чуть касается моей, как будто он инстинктивно хочет поддержать меня. Я слегка подаюсь навстречу его прикосновению, ошеломленная облегчением, которое оно мне приносит.

— Я нашла это сегодня у мамы на чердаке, — признаюсь я, разворачивая шаль. Темная кожа тома царапает ладони. — Я никогда не видела ее раньше. Она была хорошо спрятана. Думаю, даже скована магией. Но я не могу понять, в чем дело.

Мэтью хмурится.

— Можно?

Он оставляет в покое мой локоть и тянется к книге. Я позволяю ему взять ее. Мэтью осторожно осматривает переплет, латунную пряжку, корешок. Затем открывает ее на случайной странице и проводит пальцами по бумаге.

— Мастерство исполнения впечатляет. А почему ты решила, что она запечатана магией? — спрашивает он.

— Открой начало, — тихо подсказываю я. Мэтью повинуется и резко вдыхает. Я украдкой бросаю взгляд. Конечно же, алые слова вернулись на первую страницу.

— Гвэд. Магия крови, — шепчет он, глядя на меня. Я торжественно киваю. — Твоей матери?

— Я не знаю, зачем ей это. Какая-то бессмыслица.

Но том явно принадлежал ей. Да и Мэгс говорила о книге. Что еще это могло быть?

— Этот почерк. Написано ее рукой? — уточняет Мэтью.

Я снова киваю. Он делает долгий медленный вдох.

— Как ты думаешь, что это? — спрашиваю я.

Мэтью еще немного изучает книгу, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Я не могу сказать наверняка, что это за книга. Но надпись на обложке — серьезная магия, такую я уже встречал. Простая, но мощная. На страницы наложены защитные чары. Только кровь владельца книги может их проявить. Никто другой не в состоянии получить к ним доступ.

— Так вот почему чернила исчезают всякий раз, когда я прикасаюсь к подписи? — спрашиваю я. Мэтью вдруг становится бледным как полотно. Я испуганно отступаю.

— Ты касалась этих слов? — настойчиво спрашивает он.

Я киваю, встревоженная паникой в его голосе.

Он захлопывает книгу и швыряет ее на ближайший кофейный столик, я даже подпрыгиваю от неожиданности. А Мэтью снова поворачивается и кладет руки мне на плечи.

— У тебя же здесь есть травы, да? Какие-нибудь готовые пасты для вытягивания ядов? На случай, если туриста укусит змея? — говорит он спокойно, но держит пугающе крепко.

— Д-да, конечно, — заикаюсь я.

— Хорошо. Тогда сядь и скажи мне, где я могу их найти.

Он решительно ведет меня к одному из кресел в гостиной.

— В кладовой. В конце коридора. У задней стены есть стеклянный шкаф. Все антидоты в желтых керамических горшочках…

Я даже не успеваю закончить предложение, как он срывается с места и убегает в указанном направлении. Я сажусь, внезапно обессилев, и лишь улавливаю, как Мэтью торопливо роется в моих припасах.

Пока его нет, прислушиваюсь к себе. Голова в порядке, дыхание не затруднено. Пульс учащается, но я отношу это не столько к какой-то темной магии, сколько к общему стрессу, вызванному реакцией Мэтью. Не проходит и минуты, как он снова оказывается рядом со мной, притащив несколько моих самых мощных средств в борьбе с отравлениями.

— Это точно необходимо? — едва не смеюсь я, но затихаю под его совершенно серьезным взглядом.

— Какой рукой ты прикасалась к чернилам? — тихо спрашивает Мэтью. Я поднимаю правую. Он сжимает ее, сначала грубо, но его хватка тут же ослабевает, когда я удивленно ахаю. Мэтью внимательно осматривает мою ладонь и кончики пальцев. Тепло его руки согревает мою, когда он проводит по моей линии жизни. Я вздрагиваю от прикосновения, только сейчас поняв, какой холодной стала моя кожа.

— Тебе нужно довериться мне, Кейт, — просит Мэтью. Свободной рукой он лезет в карман брюк и достает маленький кожаный футляр, не больше табакерки. Отпускает мою руку на мгновение, чтобы открыть футляр и вынуть лежащий внутри предмет. Маленький, но смертельно острый серебряный перочинный нож с рукояткой из светлой кости. Мэтью снова нежно сжимает мою руку, не давая мне отстраниться.

— Ты не собираешься объяснить мне, что происходит? — возмущаюсь я, пытаясь высвободиться.

Он лишь крепче сжимает мое запястье. Не настолько, чтобы причинить боль, но ровно так, чтобы помешать мне вывернуться.

— Магия крови — одна из самых могущественных практик, — говорит Мэтью. — Но еще и самая жадная. Это не обычные защитные чары. В Гвэде вообще нет такого понятия, как «обычный». В этом ремесле чары и проклятия — две стороны одной медали. Вероятно, ты заразилась. Мне нужно это вытащить.

Я немедленно прекращаю сопротивляться. Мэтью выжидающе смотрит на меня, так и держа за руку. Мне удается кивнуть в знак согласия.

Он намазывает антисептической пастой всю мою ладонь и кончики пальцев. Сильный аромат эвкалипта обжигает мои ноздри. Мэтью подносит лезвие ножа к моей руке и прижимает кончик к мизинцу. Выступает крошечная ало-красная бусинка. Он порезал меня так бережно, что кровь даже не вытекает из ранки. Мэтью повторяет процесс на безымянном и среднем пальцах, и снова появляются лишь алые бусинки. Его плечи слегка расслабляются.

Но когда он нажимает на мой указательный палец, я невольно вскрикиваю. Мою руку пронзает боль, но не от ножа. Обжигающий ледяной холод пробирает меня до костей. Я с ужасом наблюдаю, как из крошечной ранки вытекает густая черная жижа.

Глаза Мэтью устремляются на меня, в них мелькает сожаление. Он не тратит время на успокаивающие слова, вместо этого прижимает мою руку к своим губам и шепчет что-то, чего я не могу расслышать из-за стука сердца в ушах. Его дыхание согревает тыльную сторону моих пальцев, а черная жидкость продолжает литься из раны. Мэтью берет нож и делает еще несколько маленьких надрезов под первым. Черная кровь сочится и из них. Он морщится и наносит последний надрез прямо у основания моего пальца, там, где начинается ладонь. Оттуда вытекает несколько капель обычной ярко-красной крови.

— Все далеко не так плохо, как могло бы быть, — говорит мне Мэтью, и его гримаса сменяется облегчением. — Инфекция распространилась не очень далеко.

Он снова поворачивается к моей руке и продолжает шептать. Я понимаю, что дело было не в испуге. Мэтью говорит на каком-то незнакомом языке. Может, валлийском? Пока он работает, меня мучит досада на собственную беспомощность. Но делать нечего, остается только смотреть. В какой-то момент кажется, что тени стекают с его рук и обвиваются вокруг моего пальца. Но я моргаю, и морок исчезает.

Наконец все порезы начинают кровоточить красным, а вскоре и вовсе закрываются. Мэтью влажной тряпкой вытирает капельки крови, собравшиеся на моем запястье. Затем он наносит успокаивающий бальзам на всю мою руку. Расторопша и камнеломка. Он нежно втирает мазь большим пальцем в мою кожу. Я наслаждаюсь ощущением тепла, возвращающегося к онемевшей конечности.

Но, несмотря на его осторожность, я не могу бесконечно игнорировать боль от порезов.

— Позволь мне, — говорю я ему через некоторое время, медленно забирая кисть и набирая успокаивающей мази. Я мягко втираю лечебный крем в кожу, напевая при этом несколько низких нот. Вибрации проходят по всему моему телу, но я направляю их к руке и вздыхаю с облегчением, когда они воздействуют на ингредиенты крема и начинают наполнять ранки намерением и энергией. Мэтью с интересом наблюдает за происходящим: как порезы на моей коже превращаются из грубых и открытых в тонкие розовые линии, а затем и вовсе перестают быть заметными.

— Потрясающе, — выдыхает он, когда я заканчиваю. — Поистине феноменально.

Я поднимаю руку, чтобы мы оба могли осмотреть ее. Единственные признаки недавнего испытания — лишь несколько участков вокруг указательного пальца, которые немного краснее прочей области. Но это раздражение скоро пройдет.

Мэтью берет мою ладонь в свою, с любопытством притягивая ее ближе.

— Я никогда не умел так идеально манипулировать живой плотью, — замечает он.

Я качаю головой и смеюсь над его формулировкой. Никто не умеет так отстраненно говорить о коже, как некромант.

— Ты когда-нибудь пробовал? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Скорее всего, я принесу больше вреда, чем пользы. Если не предмету, то самому себе.

— И тем не менее, благодаря твоим уникальным хирургическим навыкам, я отделаюсь практически без следа, — говорю я. — Более глубокие порезы и раны труднее заживить так гладко. В Ипсвиче есть горстка людей, у которых шрамы примерно как у той тыквы.

Я смотрю на хрустальную статуэтку, которую починил Мэтью. Бронзовая трещина сияет в свете свечей.

Он не отвечает, просто продолжает изучать мою руку. Его пальцы гладят мои костяшки, большой касается запястья. Кожа после магии, которая прошла через нее, стала особенно чувствительной, и от его прикосновения по руке пробегают мурашки.

— Чернила попадали на какие-либо другие части твоего тела? — внезапно спрашивает Мэтью.

Я быстро качаю головой.

— Ты клянешься? — настаивает он.

Я почти готова закатить глаза и соврать ему, что облизала книгу. Но сейчас не время для шуток. И я не хочу, чтобы этот костяной нож каким-то образом соприкасался с моим языком.

— Клянусь, — твердо повторяю я. Мэтью какое-то время всматривается в мое лицо, но наконец успокаивается.

— Хорошо, — говорит он. — Итак, теперь нам нужно выяснить, что твоя мать так отчаянно пыталась скрыть, раз даже прибегла к магии крови.

Я в замешательстве качаю головой.

— Она чуралась запрещенных ремесел даже больше, чем любой другой старейшина.

В глазах Мэтью появляется сочувствие. Он все еще держит меня за руку, но уже не так, как прежде. Нет, теперь моя ладонь лежит на его, наши пальцы почти переплелись.

Я нерешительно отстраняюсь. Он смотрит на свою руку и мягко раскрывает ее. Мерлин запрыгивает на стул и встревоженно теребит мое предплечье.

— Все в порядке, милый, — уверяю я, подхватывая его и поднося лицу, чтобы поцеловать в пушистую макушку. Он сразу же принимается громко мурлыкать. — Если книга действительно принадлежит моей матери, то, возможно, моя кровь откроет ее? Раньше я только прикоснулась к ней. Но крови не предлагала, — сообщаю я, почесывая Мерлину шейку.

— И слава богу! — невесело восклицает Мэтью. — Если бы ты отдала ей свою кровь, боюсь представить, что могло бы произойти.

— Это действительно так серьезно? Все-таки у нас с матерью общая кровь.

Мэтью качает головой.

— Гвэд так не работает. Кровь уникальна для каждого человека. Твоя попытка обойти заклинание ничем не отличалась бы от моей. Только кровь твоей матери может снять защиту.

Я хмурюсь. Это волшебство настолько чуждо всему, к чему я привыкла. Для меня и моих близких родословные непрерывны, это наш величайший источник силы.

— Но мамы больше нет, — напоминаю я.

— Вероятно, поэтому инфекция и не успела пойти дальше, — отвечает Мэтью. — Я едва улавливал окружающую книгу магию, пока не увидел надпись. Она слабая. Будь твоя мама жива и поддерживай она защиту, проклятие могло бы выесть тебя изнутри в течение часа.

Я вздрагиваю, внезапно понимая, почему Мэтью так торопился. И все же зачем моей матери обладать чем-то настолько ужасным? Что было внутри этой книги, почему нуждалось в такой усиленной защите?

— Если мы подождем достаточно долго, волшебство в конце концов исчезнет? — спрашиваю я.

— Проклятие? Может быть. Но не замок. Если у тебя нет знакомых, кто специализируется на снятии заклинаний, эта книга защищена навеки.

Ответ приходит ко мне почти сразу.

— Уинифред, — шепчу я.

— Прости? — переспрашивает Мэтью.

Я поворачиваюсь к нему.

— Уинифред Беннет. Она метамагическая ведьма ковена. Возможно, ей известно, как проникнуть в эту книгу. — Не знаю, почему я не подумала о ней раньше. — Я пойду к ней завтра. Она живет на ферме за городом. Они с моей матерью были близки, так что, возможно, Уинифред согласится встретиться со мной, — говорю я ему.

Он прищуривается, обдумывая услышанное.

— Мы пойдем вместе, если ты не против, — наконец говорит Мэтью и улыбается, когда я без колебаний соглашаюсь.

На самом деле после всего, что произошло сегодня вечером, я сама хочу, чтобы Мэтью был рядом. Не уверена, что моя встреча с Уинифред пройдет мирно. Та и в лучшие времена умела быть взбалмошной. Невозможно предсказать, как она поведет себя, если я приду к ней и обвиню свою мать в использовании запрещенной магии. Но, возможно, Уинифред совсем не удивится?

Я смотрю на обложку тома. Мне следовало сразу же узнать работу Уинифред по гравюрам на коже. Похожие орнаменты украшают мамину книгу рецептов, «Навигатор» Миранды, «Звездный атлас» Селесты и мой «Травник».

Уинифред — единственная ведьма в радиусе восьмисот миль, способная создать подобный предмет. Возможно, именно она и сотворила это проклятие. Возможно, моя бедная мать, в конце концов, ни в чем не виновата. Но в любом случае завтра я столкнусь с самой могущественной ведьмой в Атлантическом ключе. И мне понадобится вся поддержка, которой я только смогу заручиться.

Глава 9. Стикс и камни

Деревья вокруг меня густые, и влажный холодный воздух пропитан запахом разложения. Темно — то ли от сумерек, то ли от густого леса, даже не знаю. Я кладу руку на ближайший дуб, надеясь заземлиться, обрести чувство направления. Но когда моя ладонь касается гнилого ствола, он трескается и от него отваливаются куски. Почему-то стекла. Я быстро отпрыгиваю назад, чтобы увернуться от них. Осторожно обхожу развалившееся дерево и молюсь, чтобы мои босые ступни не порезались об осколки.

Я подхожу к другому дереву и снова пытаюсь заземлиться. Оно тоже разлетается вдребезги от моего прикосновения, и осколки с приглушенным звоном сыплются на лесную подстилку.

Мое сердце начинает бешено колотиться. Если я не смогу соединиться с живым деревом, то никогда не найду выход из этого леса. Темнота вокруг меня становится все тяжелее, плотнее, она давит. Где-то в лесу издает протяжный крик сова — единственный признак присутствия другого живого существа. Очень хочется убежать, но я изо всех сил стараюсь двигаться размеренно, боясь потревожить прочие стекловидные деревья.

Иду, пока не натыкаюсь на черную реку, слишком широкую, чтобы ее можно было легко перепрыгнуть. При виде воды горло тут же пересыхает и меня охватывает сильная жажда. Я бегу к реке, падаю на колени на ее темном берегу и пытаюсь зачерпнуть в ладони немного влаги. Она ускользает из моих ладоней, как туман, и ее невозможно поймать. В горле саднит, жажда становится все отчаяннее. Я наклоняюсь, чтобы напиться прямо из реки, но поверхность воды будто уходит от меня. Я наклоняюсь еще дальше, мечтая о том, чтобы хоть одна капля влаги попала в растрескавшуюся пустыню в моем горле. Но тянусь слишком далеко и теряю равновесие, падая в черноту.

Вода врывается мне в уши и рот — желанный звук среди оглушительной тишины этого леса. Я не пытаюсь дышать: несмотря на то что нахожусь под водой, мои легкие принимают жидкость без малейшего протеста. Может быть, я наконец в безопасности? Эта мысль длится пол-удара сердца, прежде чем я вижу лица. Тысячи призраков поднимаются из глубины, раскрыв рты в безмолвном крике и уставившись на меня. Неожиданно я вижу среди них Маргарет Халливел. Ее призрачная фигура тянется ко мне. Я брыкаюсь и барахтаюсь, пытаясь выплыть обратно на поверхность, но ледяные пальцы хватают меня за лодыжку.

Я резко просыпаюсь и торопливо сбрасываю с ног одеяло. Лодыжку покалывает, как будто ее оцарапали невидимые ногти, но на коже нет никаких отметин. Тяжело дыша, я вглядываюсь в темноту своей спальни, почти ожидая, что призрачные фигуры последуют за мной в реальный мир. Но меня окружают только деревянные стены коттеджа. Я одна.

Глава 10. Четыре дня до Хеллоуина

Когда Мэтью заходит на кухню, на моей чугунной сковороде как раз обжаривается картошка фри. Этим утром в коттедже светло и свежо. Все окна распахнуты настежь, приветствуя голубое небо без единого облачка и свежий воздух. На улице холодно, но солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, дарит достаточно тепла, чтобы не замерзнуть.

— Присаживайся, — бросаю я через плечо Мэтью. — Завтрак почти готов.

В ответ слышу, как один из стульев скрипит по полу.

— Когда ты только успела все это приготовить? — ошеломленно спрашивает Мэтью. Стол уже уставлен блюдами. Омлет с пармезаном в сочетании с кетчупом с копченой паприкой; цитрусовый салат с коричным сиропом; яблочно-кофейный пирог, посыпанный сахарной пудрой и украшенный взбитым кленовым йогуртом; и, наконец, дымящийся хрустящий картофель с чесноком, зеленым и карамелизированным луком, его я как раз дожариваю. Ставлю готовый картофель на стол и наливаю две чашки черного кофе из френч-пресса.

— Я проснулась немного раньше обычного, — отвечаю я почти честно, посыпая кофе щепоткой кардамона. Мэтью с благодарностью принимает одну из кружек. — Нам нужен плотный завтрак. У нас впереди долгий день.

Он смотрит на меня, явно не веря своим ушам. Стол буквально ломится от разнообразных блюд, такое обильное пиршество не подходит только для двоих.

— Немного раньше? — уточняет Мэтью.

Избегаю встречаться с ним взглядом.

Я не спала с четырех утра, не в силах сомкнуть глаз после кошмара. Поэтому отправилась на кухню, чтобы приготовить что-нибудь на скорую руку в надежде снова погрузить себя в сон. Мой заботливый «Травник» сам по себе открылся на рецепте сонного пирога, но я проигнорировала это предложение. Свежезаваренный успокаивающий чай не помог, и в какой-то момент я обнаружила, что яростно замешиваю тесто, нарезаю яблоки, шинкую зелень и готовлю тыквенный хумус, а Мерлин спит у моих ног.

Я выкладываю ложку взбитого йогурта на кофейный бисквит и откусываю. Кислинка прекрасно сочетается с пряными яблоками, которыми начинен весь пирог. На миг даже удается позабыть обо всех этих страшных снах и таинственных книгах. Я делаю глоток кофе, позволяя кардамону перенести меня куда-нибудь далеко-далеко, и испускаю долгий, медленный вздох.

— Все в порядке? — спрашивает Мэтью, накладывая себе на тарелку яичницу.

— Просто морально готовлюсь, вот и все, — тихо отвечаю я, наблюдая, как от моей кружки поднимается пар.

— Она действительно такая пугающая?

Он хмурит брови. Я поднимаю на него глаза.

— Уинифред? Нет. И да, — признаю я. — Ты когда-нибудь общался с ведьмой, владеющей метамагией?

Он качает головой.

— Нет. В Тихоокеанских вратах таких практически не встретить. Продолжительность их жизни слишком мала.

Я киваю. Это чудо, что Уинифред прожила так долго. Предыдущая метамагическая ведьма Атлантического ключа не дотянула и до пятидесяти. В прочих ковенах хорошо если успевали отметить тридцать пять.

— Я знаю Уинифред с детства, — объясняю я Мэтью. — Она мне почти как бабушка. Но находиться с ней в одной комнате всегда довольно нервно. Она может выпить магию ведьмы или колдуна буквально за несколько минут, лишить их возможности получить доступ к намерению. И неважно, насколько вы близки с таким человеком, — здоровое беспокойство никуда не денешь.

Когда я была моложе, то не слишком опасалась. С легкостью бы доверила Уинифред собственную жизнь. Но сила метамагической ведьмы со временем становится нестабильной, а потом окончательно поглощает владелицу. Уинифред держалась, но, когда ей перевалило за семьдесят, в ее броне начали образовываться трещины.

— Я не знаю, чего ожидать от сегодняшнего дня, — признаюсь я Мэтью.

Он откладывает вилку и бросает на меня уверенный взгляд.

— Что нужно сделать в первую очередь? Как только мы наметим начальный шаг, все остальное само встанет на свои места.

Я на минуту задумываюсь. Для такого путешествия нам потребуется транспорт.

— Мне нужно съездить на велосипеде в «Ворону и крону». Чтобы добраться до фермы Беннетов, нам понадобится машина, а Ребекка иногда одалживает мне свой грузовик.

— То есть ты собираешься в одиночку ехать в город на велосипеде только затем, чтобы найти машину? — уточняет Мэтью.

— Ничего страшного. Мне все равно нужно заскочить в магазин, чтобы все там проверить.

— А можно мне пойти с тобой? — небрежно спрашивает Мэтью, но я замечаю, как напряглись его челюсти.

Мгновение смотрю на него не мигая.

— У меня только один велосипед, — медленно произношу я.

— Мы могли бы прогуляться, — предлагает Мэтью. — Или повезешь меня на руле, — добавляет он с усмешкой.

Я смеюсь.

— Ехать пять миль. Любой вариант не подходит. Давай я просто возьму машину Ребекки и вернусь за тобой.

— Расстояние меня не пугает, — парирует он. — И сегодня прекрасный день, в самый раз провести время на свежем воздухе.

Тут он прав. За время завтрака небо стало еще синее.

— Как далеко до фермы Беннетов? — спрашивает Мэтью через мгновение. — Мы не могли бы просто дойти туда пешком?

— Семь миль. И мне нужен грузовик Ребекки, чтобы забрать тыквы.

Мэтью вопросительно смотрит на меня.

— У Беннетов самые лучшие тыквы в Массачусетсе. Все равно придется за ними ехать, чтобы должным образом украсить дом к Самайну. Убьем двух зайцев одним выстрелом.

— Тогда ладно. — Он довольно смотрит на меня. — Итак, мы отправляемся в город, заходим в твою аптеку, берем напрокат машину и едем на ферму Беннетов. По-моему, ничего сложного.

Я улыбаюсь, осознав, что он сделал. Теперь, когда все задачи выстроены в стройную цепочку, мне намного спокойнее.

— Поскольку мы все равно будем в городе, тебе стоит заглянуть в бутик Мейтлендса. У них есть отдел мужской одежды, ты мог бы обзавестись вещами до конца пребывания здесь, — добавляю я.

Этим утром он снова в своем синем костюме, и тот выглядит таким же чистым, как и вчера, но, несомненно, мой гость хотел бы когда-нибудь переодеться.

— Идеально, — соглашается Мэтью. — И раз уж мы работаем в режиме многозадачности, в вашей аптеке имеются какие-нибудь редкие ингредиенты? Мне действительно нужно пополнить свои запасы.

— Знаешь, — отвечаю я с усмешкой, проглатывая еще один кусочек кофейного торта, — а вполне возможно, что есть.

Под нежный звон колокольчика «Вороны и кроны» мы с Мэтью вместе заходим внутрь. У меня немного побаливают ноги: я не привыкла проходить такие большие расстояния в своих замшевых ботинках. А еще ноют руки, ведь я вызвалась нести половину сумок из Мейтлендса. После двухчасовой прогулки в город мы долго бродили по бутику, выбирая наряды для Мэтью, которых, хочется верить, ему хватит на весь Хеллоуин. Он переоделся в темные джинсы, черную водолазку и куртку из верблюжьей кожи.

— Кейт! — приветствует меня Ребекка из-за прилавка. Ее локоны скручены в пучок, подхваченный шелковой повязкой с узором из карамелек. С ушей подруги свисает пара бисерных пауков. Джинни стоит рядом с матерью, обзванивая покупателей. Ребекка машет мне рукой, пока я снимаю шарф с шеи, но буквально застывает с открытым ртом, заметив еще и Мэтью.

— Привет, Бекс!

Я улыбаюсь и слегка машу ей в ответ. Мы с Мэтью вместе подходим к ней.

— Ребекка, Джинни, это Мэтью Сайфер, — говорю я, ставя две сумки с покупками рядом с прилавком. — Он погостит у меня несколько дней.

Глаза Ребекки расширяются. Если Атлантический ключ еще не пронюхал, что я принимаю у себя таинственного посетителя, то в ближайший час об этом узнают решительно все.

Джинни бросает на Мэтью беглый взгляд, протягивая покупателю сдачу мелочью. Когда тот уходит, она достает книгу из-под прилавка и углубляется в чтение. Ее мать, напротив, с интересом смотрит на Мэтью.

— Очень приятно с вами познакомиться, — говорит ему Ребекка. — Добро пожаловать в «Ворону и крону». Пожалуйста, не стесняйтесь спрашивать. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Ее голос звучит на октаву ниже обычного, а взгляд становится каким-то томным.

— Вообще-то именно поэтому мы и зашли, — вмешиваюсь я. — Можно нам взять взаймы твой грузовик? Мой гость хочет посмотреть фестиваль.

Не нужно лишний раз подстегивать любопытство Ребекки, сообщая ей, что мы планируем поговорить с ее матерью. Чтобы подсластить просьбу, я достаю маленький стеклянный контейнер с тыквенным хумусом, который обещала подруге.

— О! Спасибо! — Лицо Ребекки озаряется радостью, и она забирает гостинец. — И конечно да. Сама знаешь, что можешь брать грузовик, когда бы он тебе ни понадобился.

— Спасибо, — Мэтью склоняет голову в знак признательности. — Я взял с Кейт обещание на Хеллоуин сводить меня во все лучшие места в городе.

Ребекка краснеет.

— Ну, — выдыхает она, — нет лучшего места для этого праздника, чем Ипсвич. Мы тут бесконечно обожаем Хеллоуин!

Подруга счастливо смеется, похлопывая меня по плечу, но ее лицо вытягивается, когда она замечает рождественские украшения, которые сама же развешала по всему магазину.

— Превосходно.

Мэтью широко улыбается. Рука Ребекки замирает на моем плече, а сама она неуверенно улыбается ему в ответ. В магазин входит большая группа покупателей, взрослых женщин, и останавливается перед нашей лавандовой витриной. Ребекка не делает ни малейшей попытки их поприветствовать. Она продолжает рассеянно улыбаться Мэтью. Он неловко переминается с ноги на ногу и смотрит на меня. Какое-то странное неприятное чувство появляется внутри из-за столь явного влечения подруги к Мэтью. Даже Джинни, которую в принципе нелегко отвлечь от книги, косится на мать.

— Ему также нужны определенные травы, — говорю я, заставляя Ребекку снова обратить внимание на меня. — В твоей книге должен был появиться список.

— Конечно, — отзывается она, наконец отводя взгляд от Мэтью, и достает из-под прилавка свой «Травник». Если мой темный и простой, то ее — россыпь зеленой вышивки на белой коже с золотой фурнитурой.

— Пойдем со мной, Кейт.

Ребекка манит меня за прилавок и открывает дверь в кладовую. Игнорируя мой растерянный взгляд, она настойчиво кивает, приглашая меня присоединиться к ней. Мэтью идет за нами, но Ребекка поднимает руку.

— Извините, вам придется подождать здесь. Все запросы из книги рассматриваются в частном порядке, — с сожалением говорит она ему.

Он хмурится, но повинуется. Ребекка ведет меня в самый конец помещения. Дверь в магазин она оставляет открытой, чтобы все равно приглядывать за покупателями, но услышать нас теперь нельзя.

— Что ты делаешь? — озадаченно спрашиваю я. Она никогда не прячет свою книгу заклинаний.

Ребекка не торопится с ответом. Сначала она ставит горшочек с хумусом в маленький холодильник, который мы держим на складе. Затем открывает последнюю страницу своего «Травника», где находится журнал заказов. Члены Атлантического ключа обращаются непосредственно к ней, чтобы их запросы обрабатывались вне очереди. Просто адресуют Ребекке заметку в собственных книгах — и копия появляется в конце ее «Травника».

— Ах да, вот самая свежая запись, — напевает она, ведя пальцем вниз по странице. Подруга начинает зачитывать список, который я набросала в собственном гримуаре, прежде чем мы с Мэтью отправились в путь. — Кора корня барбариса, дамиана, ягоды можжевельника в белке и порошок полыни. — Она поднимает голову и бросает на меня многозначительный взгляд. — Кто-то собрался варить приворотное зелье? — озорно спрашивает Ребекка, но в ее тоне угадываются сдерживаемое любопытство и нотка беспокойства.

Я вздыхаю с облегчением. Дамиана — неизменный компонент в любовной магии, но у нее есть и другие применения. Не стоит об этом напоминать. Пусть лучше Ребекка сделает собственный неверный вывод.

— Честно говоря, не могу сказать, — признаюсь я. Сама удивилась, какой странный набор ингредиентов, когда Мэтью продиктовал мне список, особенно если учесть лунную лозу, собранную на Самайн. Но я не стала расспрашивать его, что же такое он собрался делать со всем этим добром. Не желаю знать.

— Кто этот мужчина, Кейт? Он остановился в твоем доме? Он вообще колдун?

— Да, — небрежно роняю я, отвечая на два из трех вопросов.

— Из какого ковена?

Она нетерпеливо смотрит на меня, но я качаю головой.

— Не могу сказать. Он попросил убежища.

Ее глаза расширяются.

— Ну это как-то настораживает, верно? — шепчет Ребекка и смотрит в сторону главного помещения. Я слежу за ее взглядом. Мэтью стоит спиной к нам и рассматривает магазин, постукивая по деревянной столешнице.

Подруга подталкивает меня плечом.

— Так что, вы действительно сейчас только вдвоем, одни в коттедже? — шепчет она.

— М-хм, — рассеянно киваю я, любуясь своим гостем, который как раз повернулся в профиль. Волевой нос, темные ресницы и острый подбородок. Ребекка слегка хихикает.

— А он довольно симпатичный.

— О боже. — Я раздраженно вздыхаю. — У нас есть травы или нет, Бекс?

Она захлопывает свой «Травник».

— Конечно есть. Как думаешь, каким заведением мы управляем?

Подруга поворачивается к аптечному шкафу, который мы держим специально для членов ковена, и начинает выдвигать ящики.

— Впусти его, — бросает она через плечо. — Мне нужно дать конкретные инструкции по приготовлению некоторых компонентов.

Я качаю головой, но выхожу обратно в главную комнату. Мэтью поворачивается ко мне с легкой улыбкой на лице.

— Ребекка хочет тебя видеть, — сообщаю я.

— Чтобы дать инструкции по приготовлению? — спрашивает Мэтью, и его улыбка становится шире. Я морщусь. Сколько из нашего разговора он слышал?

— И вероятно, чтобы устроить тебе небольшой допрос, — слишком резко отвечаю я. Он смеется.

— Превосходно. Я прекрасно справляюсь с пристальным вниманием.

Он подмигивает мне, направляясь за прилавок.

Я закатываю глаза, но сама невольно отмечаю, как у меня екает сердце. Делаю долгий прерывистый вдох и зажмуриваюсь.

— Держи себя в руках, Гудвин, — шепчу я.

— В твоем возрасте как-то рановато начинать разговаривать с самой собой, — раздается голос Джинни где-то рядом. Я медленно открываю глаза. Она все так же стоит у кассы, читая свою книгу. Слова едва можно разобрать за бесчисленным количеством заметок на полях и между строками текста.

— Разве ты не должна быть в школе? — уточняю я. Она пожимает плечами.

— Тем, кто следит за поведением других, лучше бы обратить внимание на собственное. Если хочешь, я могу предоставить тебе источники, из которых следует, что у меня нет моральных, этических или юридических обязательств быть сегодня в школе.

Я снова морщусь. Спор с книжной ведьмой может стать либо самым интересным разговором за весь месяц, либо неизбежной головной болью.

— Как-нибудь в другой раз, — отказываюсь я.

— Да, — подхватывает Джинни, — возможно, мы сможем обсудить это после того, как ты закончишь «Смерть Артура»?

Она отрывается от книги и смотрит на меня с выжидающим и довольно снисходительным видом.

— Ой. — Я качаю головой. — Мне очень жаль, Джинни. Но из-за подготовки к празднованию ковена у меня не будет времени дочитать ее к Хеллоуину.

Она вовсе не удивлена.

— Что ж, тогда я хотела бы получить ее обратно. Моя фольклорная полка без нее кажется какой-то неправильной. Будто все книги в беспорядке.

И куда только подевалась подруга, которая так мечтала прочесть этот сборник. Я добавляю пункт «Вернуть книгу Джинни» в свой неуклонно расширяющийся список дел. Кажется, на этой неделе меня преследуют книги.

Джинни бросает на меня озорной взгляд.

— А твой приятель кажется очень даже милым, — говорит она.

— Он умеет произвести хорошее первое впечатление, — признаю я.

Джинни кивает.

— А еще от него отчетливо пахнет корицей, я сразу заметила, когда он вошел.

Теперь ее взгляд любопытный, взволнованный и немного нервный. Я смотрю на нее в ответ, сохраняя невозмутимое выражение лица. Признаться ей, что Мэтью именно тот, о ком она и подумала, значило бы нарушить правила предоставления убежища.

Джинни закатывает глаза, когда я отказываюсь поддерживать ее игру.

— Все еще интересуешься своим Королем, Что Внизу? — спрашивает она, решив зайти с другой стороны, чтобы добиться от меня ответа. Я перевожу взгляд на деревянный прилавок и принимаюсь раскладывать наши натуральные бальзамы для губ так, чтобы все этикетки были обращены наружу.

— Возможно, — признаю я. — А что? Ты искала что-нибудь о нем в свободное время?

Джинни качает головой.

— Нет. — Она нервно заправляет локон за ухо: явно лжет. — Но мое предложение помочь остается в силе.

Я оглядываю магазин. Ни один покупатель пока не собирается на кассу. Мэтью и Ребекка все еще болтают в кладовой. В глазах Джинни сияет интерес, как бы сильно она ни пыталась это замаскировать. Зная ее, могу сказать, что последние две ночи она яростно штудировала все свои книги в поисках любого упоминания о Короле, Что Внизу. Джинни могла бы просто рассказать мне, что нашла. Но ей нужен предлог попрактиковаться в своем ремесле. Я действительно не должна просить ее об этом. Не должна отвлекать ее собственными тайнами и проблемами.

— Хорошо, — быстро шепчу я, бросая последний взгляд в сторону кладовки. Ребекка смеется, пока Мэтью оживленно что-то ей рассказывает.

Джинни широко улыбается.

— Превосходно! — воркует она.

Затем лезет под кассу и достает из ящика желтую чайную свечу. Выуживает из кармана своего коричнево-горчичного клетчатого платья маленькую зажигалку в форме крошечной книжечки, щелкает ею и подносит к фитилю. Несколько мгновений Джинни смотрит на пламя, выравнивая дыхание. Затем перелистывает книгу в самый конец и вырывает последнюю страницу. Она надевает затемненные очки, которые висят у нее на цепочке на шее, и смотрит на листок, поднося его к свече. Он начинает дымиться, а затем занимается пламенем. За стеклом глаза Джинни подернуты легкой чернильной дымкой. Я оглядываю магазин. Никто не заметил странностей, происходящих у кассового аппарата.

— Король, Что Внизу, — шепчет Джинни, ее глаза расфокусированы, она смотрит куда-то вдаль. — В моей коллекции не так уж много упоминаний о нем. В основном просто ссылки на ссылки.

У меня сводит желудок. Значит, это тупик.

— Но я найду его в конце концов… Вот, — выдыхает она. — В этом гораздо больше смысла.

Ее глаза за стеклами очков чернеют еще больше. Секунду она колеблется. Я кладу руку ей на плечо, поддерживая, пока она путешествует по лабиринту собственного разума.

— Что там? — спрашиваю я.

— Не сразу заметила связь, — шепчет она, — но теперь я вижу его. О нем упоминают во многих местах, ему дают много разных имен. Он следит за Нижним королевством и провожает души к месту их последнего упокоения, как только они пересекают Грань.

— Есть ли какие-нибудь истории, где про него говорят напрямую? — настаиваю я.

Джинни кивает и принимается вещать на манер сказительницы:

— Король, Что Внизу, или его версия встречается в нескольких западноевропейских народных сказках. Одна валлийская выделяется особо.

Она вертит в руках обгоревшую бумагу. На страницах все еще нетронутой книги, лежащей на прилавке, начинают пропадать чернила.

— Вторая книга на четвертой полке. Страница триста пятьдесят девять. Волшебник с волосами цвета воронова крыла, который живет в лесу, вдруг обнаруживает, что его чаща умирает. Сначала все листья опадают с ветвей в разгар лета. Затем цветы на лесной подстилке увядают. Смерть просачивается из гнилых пней и пожирает все живое в пределах досягаемости. Волшебник знает, что это лишь вопрос времени, когда Смерть придет в местную деревню. Он находит знахарку, которая знает лес так же хорошо, как и он. Оба верят, что их общих сил может хватить на защиту дорогих им земель. Объединившись, они переплетают свою магию и создают талисман, призванный установить границы для Смерти. Ключ, который запирает ее. Они храбро сражаются, но волшебника переполняет некротическая энергия. Понимая, что все рухнет, если она не сдержит натиск Смерти, знахарка воздвигает барьер из тумана и снов.

— Грань, — шепчу я. Джинни кивает.

— Завеса, которую она создает, удерживает Смерть на месте. Но, спеша защитить лес и деревню, знахарка оставляет волшебника по ту сторону. У него все еще есть созданный ими ключ, который дает ему власть над Смертью. Но он в ловушке, пленник среди мертвых.

Она прислоняется ко мне: затянувшееся заклинание начинает ее изматывать.

— Здесь, в конце, народные сказки расходятся в зависимости от страны происхождения. Некоторые говорят, что волшебник сошел с ума от одиночества, в конце концов превратившись в лживое божество, которое уламывает невинных жителей деревни на смертельно опасные сделки. Другие истории превращаются в притчу, объясняющую смену времен года. Пока знахарка была жива, волшебник мог полгода ходить среди живых, хотя и приносил с собой Смерть и Зиму. Но когда пришло ее время и она сама спустилась в мир иной, он оказался в ловушке навсегда.

— Он опасен? — спрашиваю я, мой желудок от волнения скручивается в узел.

Джинни на мгновение замолкает, ее черные глаза бегают туда-сюда.

— Я не знаю, — неуверенно произносит она. И морщится, как будто от этого признания у нее кислит во рту. — Он связан очень специфической магией. Король может влиять на мир живых только через тех, с кем заключает сделку.

Я слышу, как Мэтью и Ребекка заканчивают свой разговор.

— Хватит, Джинни, — быстро говорю я, забирая обгоревшую бумагу у нее из рук и нажимая прохладным пальцем точку прямо под ее ухом. — Выйди из своего разума. Вернись сюда.

Джинни вздрагивает, и чернильная пелена в ее глазах рассеивается, как облака на ветру. Она устало снимает очки.

— Очаровательно, — ворчит Джинни, протирая запотевшие линзы о свой подсолнечно-желтый кардиган. — Откуда такой внезапный интерес к образу из позднего Средневековья?

Я вздыхаю и качаю головой.

— Что-то происходит, Джин, — шепчу я. Она бросает на меня смущенный взгляд, но огонь интереса не угасает в ее взгляде.

Я быстро выпрямляюсь, когда Мэтью и Ребекка возвращаются в основной зал. Мой гость держит маленькую корзинку, полную стеклянных бутылочек с сушеными травами и порошками.

— Ты готов идти? — излишне бодро спрашиваю я его.

Он кивает.

— Я полностью укомплектован не только ингредиентами, но и знаниями. Обслуживание клиентов в этом заведении выше всяких похвал.

Он улыбается Ребекке, и та сияет ему в ответ. Похоже, Мэтью прошел все испытания, которым она его подвергла.

— Надеюсь, вы двое отлично проведете время на фестивале, — говорит подруга, доставая из кармана юбки ключи от своего грузовика. — Выпейте за меня немного сидра.

— Непременно, — заверяет ее Мэтью.

Под хрустальный перезвон он придерживает для меня дверь. Большой красный пикап Ребекки припаркован на улице перед «Вороной и кроной».

— Не хочешь порулить? — предлагаю я Мэтью, бросая ему ключи.

Он легко их ловит и соглашается:

— Если ты покажешь дорогу.

Мы забираемся в кабину, распихивая пакеты с его одеждой в ногах у пассажира. Кожа сидений потрескалась от времени, но машина приятная, чистая и, к счастью, заправлена.

Мэтью ставит между нами свою корзину с травами. Я рассматриваю цветы дамианы, ягоды можжевельника и стараюсь не думать, для какого ритуала теневой магии они потребовались.

— Отличная вышла поездка, — говорит Мэтью. — Ребекка — интересная женщина.

— Думаю, все равно было бы проще, если бы я сама сходила в аптеку, а потом забрала тебя. Она расскажет о тебе всему ковену. Нам повезет, если мы умудримся сохранить в секрете, что ты из Тихоокеанских врат.

— Не вижу в этом особой необходимости, — отвечает Мэтью, заводя машину. Двигатель с ревом оживает, и мы выезжаем с парковки. — И я рад, что оказался здесь. Мне понравилась прогулка по городу. Я всегда считал Ипсвич очаровательным.

Он улыбается, пока мы едем по главной улице.

Солнечный свет отражается в стеклянных витринах и металлических кузовах автомобилей. У каждого магазина выставлены тыквы, ведьмы и привидения, буквально все празднуют Хеллоуин. «Зуми», местная кофейня, рекламирует свой особый осенний латте с пряностями и карамельный латте. Группы людей прогуливаются с колясками взад и вперед по тротуарам, болтая друг с другом, в то время как их дети лепечут какую-то чушь себе под нос. Один младенец, уже одетый в костюм крошечной тыквы, дремлет под мягким одеялом в своей люльке.

— И кроме того, — продолжает Мэтью, — как бы ты смогла оставить чужака без присмотра в своем любимом коттедже на все утро?

Он искоса бросает на меня веселый взгляд. Я закатываю глаза.

— Как-нибудь бы справилась, — ворчу я. Его ухмылка становится шире. — Да и ты все равно не совсем чужой, — добавляю я просто из вредности. Кажется, это только еще больше радует Мэтью. В уголках его глаз появляются веселые морщинки.

— Вот здесь поверни, — поспешно говорю я, вспоминая, что вообще-то должна указывать дорогу. Мэтью включает поворотник, и его тиканье звучит как обратный отсчет. Мы съезжаем на Каунти-роуд, на дорогу к ферме Беннетов. Нас ждет встреча с метамагической ведьмой.

Глава 11. Фестиваль страха

Ближе к ферме Беннетов дорога превращается в гравий, хрустящий под шинами грузовика. Когда мы проезжаем мимо, рабочие все еще трудятся на кукурузных полях, ловя последние лучи осеннего солнца. Постепенно в поле зрения появляется сама ферма. Дом не слишком велик, деревянный фасад выкрашен в темно-зеленый цвет и имеет широкую круглую веранду с креслами-качалками, обращенными во все стороны света. Луг, окружающий фермерский дом, как и каждый год, традиционно преобразился к фестивалю.

Вокруг прогуливаются сотни людей, одни — в костюмах, другие — в классической новоанглийской фланели и твиде. Большие сахарные клены с ярко-красными листьями опутаны гирляндами фонарей. Десятки киосков расположены большим полукругом за амбаром, в одних продаются яблоки в карамели, в других — попкорн. Пять грузовиков с едой от местных продавцов припаркованы вдоль газона, их владельцы лихорадочно принимают заказы и бросают фирменные тако и багеты бань-ми на раскаленные грили. В центре луга возвели большую сцену. Местный гитарист, чье выступление я видела в «Зуми», развлекает публику, которая расположилась поблизости на тюках сена.

Мэтью загоняет наш грузовик на пыльную парковку, втискиваясь между двумя седанами с номерами другого штата.

— Ты готова? — спрашивает он, заглушая двигатель. Я смотрю на отдыхающих. Толпа детей умоляет родителей пойти в сенной лабиринт.

— Наверное, — честно отвечаю я.

В моей голове мечутся десятки противоречивых мыслей. Уинифред была лучшей подругой моей матери. Но я не разговаривала с ней с тех пор, как мамы не стало. Как Уинифред отнесется к тому, что я вмешиваюсь не в свое дело? Она самая могущественная ведьма в ковене. Может отнять мою магию, если пожелает. Черт, мне предстоит довериться ей: разрешить, чтобы она забрала часть моей магии буквально на этой же неделе. А вдруг я ее сегодня разозлю, и она намеренно испортит мое Сдерживание? Но мне нужны ответы. Почему моя мать держала в особняке этот том? Какие секреты он хранил? Почему выглядел так, будто его сделала сама Уинифред? Одного этого вопроса мне было достаточно, чтобы открыть дверь грузовика.

— Так, так, так. Смотрите, кого черная кошка притащила, — приветствует нас с Мэтью теплый и протяжный голос, когда мы подходим к билетной кассе. Прислонившийся к кабинке мужчина, одетый в потрепанный джинсовый комбинезон, салютует мне своей замызганной шляпой.

— Привет, Джек, — улыбаюсь я. Джек Хэндлер — прораб фермы Беннетов и давний компаньон Уинифред. — Как фестиваль в этом году?

— Шумно, как всегда. Но нам нравится. Ты погулять пришла или за своими тыквами?

Иногда Джек ведет себя очень по-деловому, но со мной он общается дружелюбно и не задает лишних вопросов о Мэтью.

— И то и другое, — отвечаю я.

— Как обычно, тридцать одну? — уточняет Джек, подзывая жестом подростка в фестивальной футболке и пыльных синих джинсах. — Билли обо всем позаботится и поможет все погрузить. Дай мне знать, если тебе еще что-нибудь понадобится!

Этот самый Билли, запыхавшись, подбегает к нам и машет рукой, когда Джек его представляет. Даже он с интересом поглядывает на Мэтью.

— Спасибо, Джек!

Я улыбаюсь, а затем вспоминаю, зачем мы на самом деле приехали на ферму, и ловлю Джека, когда тот уже собирается поприветствовать других посетителей фестиваля. Он удивленно поворачивается ко мне.

— Уинифред здесь? Мне нужно кое-что с ней обсудить, — тихо поясняю я.

Джек запрокидывает голову и смеется.

— Тебе нужно встать в очередь, Кейт, как и всем остальным.

Я немного разочарована. Нет, не ждала какого-то особого отношения, но все равно мне больно, если учесть, как много раз я выручала Джека на протяжении этих лет. Да у него волосы до сих пор растут благодаря моему бальзаму для стимуляции фолликулов. Но он прав. В это время года Уинифред Беннет всегда пользуется большим спросом.

— Не подскажешь, как же встать в эту очередь? — спрашиваю я.

— Покупка тыкв определенно поможет, — хихикает Джек. — Как только закончишь с ними, поговори с Грейс из киоска с сидром. Она сориентирует, насколько занята Уинифред.

Он слегка кивает Билли, в последний раз приподнимает шляпу и уходит в сторону лабиринта.

— Сюда, ребята, — говорит Билли, жестом приглашая меня и Мэтью следовать за ним на тыквенную грядку.

— Насколько сильна эта ведьма Беннет? — шепчет мне на ухо Мэтью. У меня мурашки бегут по рукам, когда его дыхание касается моей шеи, но я смотрю строго вперед.

— Уинифред — самая известная жительница Ипсвича, — объясняю я. — Не все в городе знают, что среди них обитают ведьмы, но все в курсе: если тебе что-то нужно, Уинифред может выручить. Осенний фестиваль — единственное время в году, когда она в принципе рассматривает возможность приема посетителей. Так что график на эти пять дней у нее весьма насыщенный, всем приходится занимать очередь.

— Даже другим ведьмам? — недоверчиво переспрашивает он.

— Особенно другим ведьмам, — подтверждаю я.

Мы вместе проходим через ворота и попадаем на тыквенное поле. Несколько детей бегают взад-вперед по рядам, выпрашивая у родителей каждый новый сорт, который им попадается на глаза. Какой-то мужчина фотографирует свою жену и ребенка, что позируют в обнимку среди лоз.

— Как хорошо ты разбираешься в тыквах? — интересуюсь я, поворачиваясь к Мэтью.

— У меня лучше получается их вырезать, — признается он.

— Вот и славно. Никогда не могла с этим сладить. — Билли приводит еще двух помощников, и я с улыбкой обращаюсь к ребятам: — Мне нужно всего тридцать тыкв, самых разных размеров. И что очень важно, они должны быть как можно более круглыми, практически идеальной формы. Никаких вмятин или плоскостей.

Миранда всегда весьма придирчиво относилась к тыквам. Если я выберу плохую партию, сестрица просто изведет меня бесконечными жалобами.

Парнишки кривятся. В преддверии Хеллоуина лучшие тыквы уже заняты. Но троица убегает в глубину участка, куда посетители еще не особо заглядывали.

— Так что же нам делать? — спрашивает Мэтью, глядя им вслед.

— Пока они возьмут на себя тяжелую работу, мы можем найти бородавчатого дьявола. — Он непонимающе смотрит на меня, и я фыркаю от смеха. — Так мама всегда называла тыквы, которые я хотела забрать домой. Меня никогда не интересовали идеальные, нетронутые экземпляры. Мне всегда нравились тыквы, которые так выцвели, что кажутся почти заплесневелыми. Те, что покрыты бугорками. К тому же они никому никогда не нужны, поэтому их легко добыть даже в конце сезона. Вот, например.

Я указываю на одну рядом с Мэтью. Она болезненно-зеленого цвета, с длинной ножкой и выпуклой нижней частью, а еще полностью покрыта бородавками. Он оценивает тыкву, а затем скептически смотрит на меня.

— И почему именно эти бородавчатые дьяволы так близки и дороги твоему сердцу? Ты испытываешь слабость к бесформенным, искалеченным и отвергнутым вещам? — интересуется он каким-то странным тоном, будто одновременно поддразнивает меня и искренне спрашивает.

— Нет, не совсем, — честно отвечаю я. — Просто чтобы хеллоуинский фонарь получился устрашающим, требуется большое мастерство: надо быть довольно талантливым резчиком. А бородавчатые дьяволы настолько уродливы, что половина работы, считай, уже сделана за тебя.

Мэтью запрокидывает голову и громко смеется. Несколько человек смотрят на нас с недоумением. Не обращая внимания на зевак, Мэтью наклоняется и срывает с ветки уродливую зеленую тыкву.

— Ваш дьявол, мадам, — преподносит он ее мне.

— Спасибо, — отзываюсь я и смеюсь, когда Мэтью шутливо раскланивается.

Он смотрит на меня с притворной серьезностью.

— Нам, наверное, стоит убраться отсюда, пока из-за моего влияния остальные лозы не засохли и не сгнили. Вряд ли твоя ведьма с метамагией оценит, если я уничтожу ее посевы, не так ли?

Он оглядывает тыквы у наших ног, как будто уже ожидая, что они вот-вот испортятся.

Я смотрю вдаль. Несколько местных работяг под чутким руководством Билли спешно толкают тачку по внешнему краю тыквенного поля.

— Хорошо, — говорю я Мэтью, прижимая бородавчатого дьявола к груди. — Все равно я хотела поесть немного кукурузы.

Очередь за попкорном тянется рядом с тыквенной грядкой. Каждый из нас берет по пакету сырно-карамельной смеси, и мы прислоняемся к забору у входа на фестиваль. Мэтью осматривает территорию. В уголках его глаз появляются морщинки, когда он внимательно вглядывается в горизонт. Мой гость кажется обеспокоенным.

— Что-то ищешь? — спрашиваю я, отправляя в рот кусочек кукурузной карамели.

Он качает головой.

— Просто осматриваюсь.

Ну конечно.

Червячок недоверия снова пробирается в мой разум.

— У вас в Вашингтоне нет осенних фестивалей? — спрашиваю я, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза.

— Вообще-то я живу в Орегоне, — смеется Мэтью. — И конечно, мы отмечаем праздники. Раньше я каждый год брал на него с собой свою младшую сестру.

— Раньше? — нервно переспрашиваю я, тут же представляя довольно трагичную предысторию.

Он одаривает меня добродушной ухмылкой.

— Сейчас ей двадцать пять. Она замужем. У нее скоро родится ребенок, так что, полагаю, через пару лет мне предстоит сопровождать на фестивале уже свою племянницу или племянника, покупать им засахаренные яблоки и следить, чтобы их не вырвало на старых ржавых аттракционах.

— Это звучит очень…

На мгновение я теряю ход мыслей. Мэтью приподнимает бровь, глядя на меня.

— …нормально, — заканчиваю я.

Он смеется.

— А чего именно ты ожидала?

— Даже не знаю, — признаюсь я. — С вами, тихоокеанцами, никогда ничего точно не представишь: вы такие таинственные. Я почти ожидала, что ваши праздники подразумевают ритуальные жертвоприношения животных и всяческие темные заклинания.

— А даже если так, что с того? — отвечает он. — В это время года подобное должно происходить и в вашем ковене.

— Вот уж нет, — фыркаю я.

— Позволю себе напомнить: мы пришли сюда сегодня вечером специально для того, чтобы договориться с другой ведьмой по поводу предмета, окутанного темной магией.

Я открываю рот, чтобы поспорить, заявить, что это не одно и то же, но слова звучат фальшиво даже в моем сознании. Мэтью почти ранит своей прямотой, но, по крайней мере, в его глазах нет враждебности.

— Как насчет твоей семьи? Ты часто приезжала на осенний фестиваль? — спрашивает он, заметив мое огорчение и великодушно меняя тему.

— Да, — говорю я. — Это была наша традиция. Мама загружала нас всех в машину, мы опускали стекла и врубали стереосистему. На дорогу до фермы всегда требовалось ровно три повтора песни Monster Mash.

Я улыбаюсь, вспоминая, как мы тянули ее фальшивыми голосами, еще и пытались перекричать друг друга.

— Потом мама отправлялась выбирать тыквы, а Миранда упрашивала нас с Селестой пройти с ней лабиринт из тюков сена.

— И чем это заканчивалось? — недоверчиво переспрашивает Мэтью.

— Ничем хорошим, — смеюсь я. — Селеста почти сразу пугалась фальшивых привидений, а Миранда в итоге дулась: якобы я жульничала, чтобы добраться до середины лабиринта.

— Ты что, по стенам перелезала или что-то в этом роде? — усмехается Мэтью.

— Не совсем. Просто использовала свои способности. — Я поднимаю правую руку. Справедливости ради, Миранда была не так уж чтобы совсем неправа. — Ведьма пограничья должна уметь заземлить себя в окружающей среде. Именно так я могу бродить по Ипсвичскому лесу и не бояться заблудиться. Если есть что-то живое, связанное с землей, я могу прикоснуться к нему и определить направление.

— И ты использовала это свое заземление, чтобы чувствовать середину лабиринта? — верно догадывается Мэтью.

Я киваю.

— Меня всегда удивляло, как это срабатывало. Сено, из которого складывают лабиринт, заготавливают за несколько недель до фестиваля. Я ни разу не почувствовала в тюках даже малейшей искры жизни. И все же всегда могла заземлиться. Всегда улавливала очень слабый сигнал, указывающий мне правильное направление. Значит, даже в высохшей траве должен был оставаться какой-то последний уголек жизни.

Мэтью смотрит в сторону лабиринта. Тюки с сеном сложены штабелями высотой девять футов и занимают всю западную окраину фермы. Заходящее солнце золотит их вершины.

— А если не было этого последнего тлеющего уголечка?

Мэтью поворачивается ко мне. Края его куртки запылились оттого, что он прислонился к ограждению.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Что, если в те моменты ты использовала не магию жизни? А подключалась к другой силе? — Он не повышает голоса, чтобы не привлекать к нашей беседе ненужного внимания. Но в его глазах горит что-то похожее на возбуждение. Мэтью продолжает: — Вдруг ты инстинктивно задействовала силы, которые позволяли тебе заземляться даже среди мертвых растений? Возможно, ты занималась теневой магией.

От этого заявления у меня отвисает челюсть.

— Это не смешно, — говорю я, на этот раз действительно закатывая глаза.

Мэтью мягко обхватывает мою руку, наклоняясь ко мне.

— Я не шучу, — серьезно настаивает он. — Ты ведьма пограничья. Это в твоей природе.

— Ты уже так говорил, когда мы украшали поместье. И я готова повторить снова: ты ошибаешься.

Каждый раз, когда он отпускает подобные комментарии, у меня в груди словно что-то сжимается. Конечно же, Мэтью неправ.

К счастью для меня, разговор приходится закончить, поскольку Билли и двое его помощников приближаются к нам с тачкой, полной тыкв. Все трое вспотели и тяжело дышат от напряжения. Я отхожу от Мэтью и осматриваю их груз.

Если учесть время года, ребята проделали поистине титаническую работу. У некоторых тыкв есть мелкие ямки возле стеблей или на боках, но по большей части все они красивые и круглые.

— Вы собираетесь везти их домой на велосипеде, мисс Гудвин? — неуверенно спрашивает Билли.

— Вряд ли моя рама выдержала бы такое испытание, — подмигиваю ему я. Он густо краснеет. — Мы пригнали вон тот грузовик.

При виде нашего транспорта Билли оживляется.

— Тогда мы можем загрузить их, а вы еще погуляйте на празднике, — предлагает он.

— Было бы просто отлично. Спасибо вам за всю вашу помощь, — благодарю я, вручая ему и двум другим мальчикам чаевые. Все они широко улыбаются, радуясь лишним деньгам, и начинают толкать тачку к импровизированной стоянке. Я улыбаюсь в ответ, старательно скрывая охватившее меня чувство неловкости, ведь в голове так и крутятся упорные заявления Мэтью касаемо моей магии.

— А теперь метамагическая ведьма? — предлагает он из-за спины.

Я качаю головой.

— Нет. Сперва Грейс, — ровным тоном отвечаю я. Нечего забивать себе голову теневой магией. Есть дела и поважнее.

Я веду Мэтью к столу на краю сенного лабиринта. Грейс Харпер, блондинка средних лет с неизменно загорелой кожей и в полностью джинсовом облачении, как раз принимает деньги у молодой пары за их две тыквы. На столе перед ней стоят кассовая коробка, примерно дюжина пластиковых стаканчиков, большой термос и табличка «Бесплатный сидр». Несколько человек окружают стол, болтая и попивая угощение.

Не обращая внимания на восхищенные взгляды окружающих, Мэтью подходит туда и наполняет две чашки дымящейся жидкостью карамельного цвета. Он протягивает один стаканчик мне, прежде чем отпить из своего. Сидр согревает мне руки, я делаю небольшой глоток, и мое сердце наполняется ароматом клена, специй, ностальгии и дома.

— Потрясающе, — замечает Мэтью после нескольких больших глотков.

— Это рецепт моей мамы, — сообщаю я ему вполголоса. Многие в городе, конечно же, в курсе, но Грейс не любит, когда люди упоминают об этом.

— Я добавила туда свою изюминку, — громко говорит Грейс, прогоняя замешкавшуюся парочку. Она поворачивается и бросает на меня выразительный взгляд. Не совсем уж обиженный, но и не дружелюбный.

— И вышло прекрасно, — уверяю я ее, делая еще один глоток. Только вот слишком хорошо знаю, что единственная разница между ее сидром и маминым заключается в том, что Грейс приготовила напиток в чугунной голландской духовке вместо предложенной мамой медной кастрюли.

— Угу, — поджимает губы Грейс. — Сколько тыкв в этом году, Гудвин? — скорее рявкает она, чем спрашивает. Мэтью напрягается, но Грейс не обращает на него внимания.

— Тридцать одна, — отвечаю я. — И мне сказали, что именно у тебя стоит спросить, можно ли мне встретиться с Уин?

Приходится закусить внутреннюю сторону щеки, чтобы сохранить дружелюбный тон.

Грейс качает головой.

— У госпожи Беннет едва хватает времени поесть, какие уж там особые приватные встречи.

— Тогда я приду завтра? Однако мне крайне важно поговорить с ней.

— Тебе и всем остальным в городе, — усмехается она. — Ее книга полностью расписана на всю неделю. Попробуй в следующем году.

Грейс самодовольно ухмыляется мне. На мгновение все мое тело заливает гневный жар. Мне быстро приходится напомнить себе, что Грейс не знает об Атлантическом ключе. Для нее я просто очередная жительница Ипсвича, которая мечтает отвалить огромные деньги за дешевое предсказание.

— Но есть же соревнования по карвингу, верно, Грейс? — раздается голос позади нас. Мы с Мэтью оборачиваемся и видим Билли, неуклюже переступающего с ноги на ногу.

— Какой конкурс? — спрашивает Мэтью у парнишки.

Грейс буквально мечет взглядом молнии. Билли опускает голову, избегая смотреть на нее.

— Конкурс по вырезанию тыкв, он проводится каждый вечер. Победитель получает либо выпечку на выбор, либо бесплатную встречу с хозяйкой фермы.

Он указывает на сцену, где днем бренчал гитарист. В настоящее время на платформе возвышаются семь накрытых газетами столов, на них лежат инструменты для карвинга и прекрасные тыквы, которым предстоит стать фонарями.

Я с вопросительным взглядом поворачиваюсь к Грейс. Она пожимает плечами.

— Технически он прав.

— Что ж, тогда это решает проблему. Мы будем участвовать в конкурсе, — заявляет Мэтью.

Я быстро поворачиваюсь к нему и молю:

— Нет, давай не будем. Я все равно увижу Уин в свой день рождения в эту субботу. Тогда обо всем и спрошу.

Мэтью энергично качает головой.

— Нет, ты заслуживаешь ответов сейчас. — Стиснув зубы, он оттаскивает меня от столика Грейс. — Мне бы очень хотелось устроить этой женщине особенно отвратительную ночь, — тихо признается Мэтью.

Мы проходим мимо группки девочек-подростков, убеждающих одну из своих подруг отправиться на прогулку с привидениями.

— Не трать свою магию или эмоции на Грейс. Она по жизни та еще заноза. Тут не было ничего личного, — убеждаю я.

Он кивает, но продолжает быстро шагать, держа меня за руку и увлекая за собой. Я крепко сжимаю его ладонь, чтобы не упасть. Наконец мы приближаемся к сцене.

— Так, так, так, — приветствует нас Джек. — Собираетесь попытать счастья?

— Только если есть место, — говорю я, когда Мэтью наконец отпускает меня. А сама молюсь о том, чтобы все семь тыкв были заняты.

— Вы как раз вовремя, осталось два места, — отвечает Джек, и его счастливый голос разносится по сцене.

— Ой. Разве мы не можем работать вместе? — спрашиваю я, нервно оглядываясь на Мэтью. Чтобы иметь хоть малейший шанс на удачу, мне понадобится напарник.

Джек качает головой.

— Никаких команд. Извините!

Ну и черт с тобой.

— Думаю, я подожду до субботы, — смеюсь я. Но Мэтью качает головой с хитрой улыбкой на лице.

— Не волнуйся. Это означает, что у нас в два раза больше шансов на победу, чем у всех остальных.

— Ты перестанешь так думать, когда увидишь мои ужасные способности к карвингу, — бормочу я. Они с Джеком вдвоем смеются.

Билли и несколько других работников собирают зрителей для конкурса. Остальные участники взбираются на сцену, разглядывая предложенные нам тыквы. Мэтью запрыгивает на платформу и протягивает мне руку. Я берусь за его ладонь, а он хватает меня за талию и одним махом поднимает на сцену. Я впечатлена его удивительной силой.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает Мэтью, изучая мое лицо, на котором, я уверена, отражается весь мой дискомфорт: большая толпа, что глазеет на меня, соревнования и вырезание тыквы. Как будто все мои детские кошмары собрались воедино.

Но я ничего ему об этом не говорю. Просто киваю и пытаюсь дышать.

Он стоит так близко ко мне, что мой нос наполняется пряным ароматом. Корица и дождь. Я расслабляюсь. На миг Мэтью успокаивающе проводит рукой вверх и вниз по моему плечу, и тело под свитером нагревается от его прикосновения. Все мысли о состязаниях, магии теней и таинственных книгах начинают выветриваться из моей головы. Мэтью встречается со мной взглядом. Я крепче цепляюсь за него. Но так же быстро он отстраняется, и мне вдруг недостает тяжести его руки на моей.

— Ты великолепно справишься, — уверяет Мэтью, ведя меня через сцену. Мы вместе идем к столам с тыквами. Все семь идентичны по цвету, размеру и структуре. Конечно же, это неслучайно. Не удивлюсь, если Уинифред заставила Ребекку специально их вырастить.

Сцена уже почти заполнена. Я поражена, кто стоит здесь вместе с нами. Очевидно, что это не простой конкурс по вырезанию тыквы. Обычно приходят только зеваки, которые желают повеселиться и показать себя, а сегодня тут члены городского совета, ведущий местных новостей и даже кандидатка в мэры. Последняя кротко улыбается мне, поймав мой взгляд. Интересно, что она надеется попросить у Уинифред?

Два последних свободных столика находятся на противоположных концах сцены, и мне становится еще страшнее. Я направляюсь навстречу неизбежному, но Мэтью останавливает меня и с улыбкой поворачивается к кандидатке в мэры, которая стоит рядом с одним из пустых столиков.

— Не могли бы вы поменяться с нами? — спрашивает он ее. Его голос становится ровным, дружелюбным, с едва заметной хрипотцой. Он не предлагает ей никакого обоснования или объяснения. Я почти смеюсь над его наивностью. Но, к моему изумлению, она улыбается Мэтью и покидает свой столик ради другого в дальнем конце сцены.

Он поворачивается и, подметив мою реакцию, самодовольно подмигивает мне, приглашая занять место рядом с ним. Я едва слышу Джека, который объявляет толпе, что конкурс начался. Над головой начинает играть жутковатая музыка, зрители переговариваются между собой, а конкурсанты берутся за инструменты.

Я поворачиваюсь спиной к толпе, делая вид, что разглядываю свою тыкву, но кровь приливает к голове, когда мне вдруг приходит неприятная мысль.

— Ты только что применил к ней принуждение? — шиплю я на Мэтью. Он не первый раз использовал при мне запретную магию. Но впервые применил ее против другого человека.

Если Мэтью и оскорблен вопросом, то никак этого не показывает. Но я слышу его тихий смешок, когда он вертит тыкву в руках, проверяя, нет ли изъянов.

— Ну правда, Кейт, брось шутки, — шепчет он в ответ.

— А никто и не шутит, — парирую я. — Эта женщина уже несколько месяцев выступает на местных дебатах с отвратительной грязной рекламой против своих оппонентов. Сговорчивость — это явно не про нее.

Мэтью раздраженно закатывает глаза и пытается защититься:

— Я не могу принуждать живых людей. Тебе когда-нибудь приходила в голову мысль, что я просто обладаю природным обаянием?

— Нет, — прямо отвечаю я спустя несколько секунд, прекрасно понимая, что вру. Мэтью снова хихикает, но больше ничего не говорит.

Теперь я всерьез рассматриваю свою тыкву. С облегчением замечаю длинный шрам вокруг плодоножки. Верхушка уже срезана, и, к моей радости, когда я открываю тыкву, выясняется, что вся мякоть и семена удалены. Это не повлияет на мой окончательный результат, но, по крайней мере, мне не придется по локти увязать в оранжевой тягучей слизи.

Звуки фестиваля возвращаются ко мне. Солнце садится, и в холодном воздухе разливается теплое сияние. Из лабиринта доносятся крики, а вечерний ветерок разносит аромат сливочной помадки, сидра и сена. Мэтью и пятеро других участников усердно работают над своими фонарями. У меня же горит затылок от смущения. Интересно, не удивляется ли кто-нибудь девушке, совершенно неподвижно стоящей в конце сцены?

Стараясь не слишком задумываться, беру один из нескольких зазубренных инструментов, лежащих рядом с моей тыквой. Ищу самое плоское место, надеясь немного облегчить себе задачу, но плод идеально круглый, словно сошел прямиком из сборника сказок.

Я вонзаю острый инструмент в бок тыквы и начинаю пилить, пытаясь наметить первый глаз фонаря. То, что я задумала как треугольник, в итоге получается кривобоким унылым параллелограммом. Я стараюсь не паниковать и пытаюсь скопировать ту же форму для второго глаза.

И в итоге трачу на это слишком много времени. Когда я заканчиваю с глазами, пятнадцать минут из отведенного нам получаса истекли, а у меня лишь две очень странные продолговатые дырочки прямо в центре тыквы. Стиснув зубы, я продолжаю работать. Единственное, что удерживает меня от бегства со сцены, — это надежда, что в жилах Мэтью течет хоть капля художественных способностей. В противном случае не вижу смысла проходить через все это унижение.

Раз или два я поглядываю на его работу краем глаза. Он начал создавать прекрасную лесную сцену по всему периметру своего фонаря. Деревья тянутся по ней единой лентой. Он сосредоточенно работает над чем-то, чего я не вижу, но мое настроение улучшается. Я улыбаюсь, даже когда моя рука соскальзывает и я случайно оставляю огромный порез на губе своей тыквы. С человеческими ранами я управляюсь куда как глаже. С другой стороны, с людьми вообще гораздо легче иметь дело, чем с тыквами.

Жжение на моей шее становится все сильнее. То, что я списывала на обычное смущение, оказалось чем-то большим. Я бросаю резьбу и оборачиваюсь, ища источник ощущения. Глаза невольно устремляются на фермерский дом. На окно на втором этаже. Оно затемнено, но я внезапно понимаю, что за нами наблюдают. Уинифред стоит по ту сторону стекла? Это жжение — предупреждение или поддержка? Я пытаюсь вспомнить, что чувствовала всего несколько мгновений назад. Это было больно, как наказание? Или ободряюще, как приветствие? Так или иначе, сейчас я ничего не чувствую, когда пытаюсь заглянуть в дом через окно.

— И-и-и… время! — раздается голос Джека. Он поздравляет участников и подбадривает аудиторию, передавая каждому из нас чайные огоньки, которые мы помещаем в тыквы.

— Не начать ли нам с этого конца сцены? — спрашивает он толпу, указывая на сварливую кандидатку в мэры. Толпа ликует. Женщина натянуто улыбается и поворачивает свою тыкву лицом к аудитории. Она вырезала на ней американский флаг. Хотя я внутренне стону от клише, стоит признать, работа впечатляющая. Линии немного неаккуратны, но пятьдесят точечек света там, где должны быть звезды, создают приятный эффект.

— А как называется это произведение искусства? — спрашивает женщину Джек. Ее улыбка застывает, и она неуверенно смотрит на него. Все участники оглядываются друг на друга. Никто из нас не знал, что нам еще и суждено дать имена нашим тыквам.

— «Ж-жуткая свобода», — говорит кандидатка с натянутой улыбкой.

Толпа вежливо хлопает, хотя и без особого энтузиазма.

Джек двигается дальше по очереди. Вот типичный улыбающийся Джек-фонарь с гораздо более четкими линиями, чем у меня. Кот в шляпе ведьмы. Вампир. И особенно интересная работа в виде традиционной конфеты с кожурой, которую мастер срезал на разной толщине для создания эффекта бело-желто-оранжевого градиента, теперь еще и с огненным свечением внутри. Это пока что мой фаворит.

— А теперь переходим к нашему новичку. Как тебя зовут? — спрашивает Джек, протягивая микрофон моему спутнику.

— Мэтью Сайфер, — представляется тот со снисходительной усмешкой и бросает взгляд в мою сторону.

— Ладно, ребята. Мэтью, похоже, создал целый жуткий лес, — взволнованно сообщает Джек толпе, рассматривая светящиеся оранжевым верхушки деревьев и переплетение ветвей — такое тонкое, что оно напоминает кружево.

Мэтью качает головой.

— Деревья — это только оборотная сторона композиции, — поясняет он и длинными изящными руками разворачивает тыкву на столе, чтобы зрители увидели и другую сторону. Толпа ахает, да и у меня перехватывает дух.

Прямо в центре его тыквы, среди высоких и искривленных сосен, красуется идеальная миниатюрная копия моего коттеджа. Учтена каждая маленькая черепица на крыше и трещинка в раме. Дверной проем и окна озарены светом камина, а самая яркая часть тыквы — это белый дым, поднимающийся из кирпичной трубы. Самая главная деталь, которую, вероятно, упустили из виду все присутствующие, — это кухонное окно. На нем стоит почти незаметная маленькая тыква — хрустальная семейная реликвия, которую Мэтью починил для меня прошлой ночью.

— Великолепно. Просто великолепно, — ахает Джек. — А как называется? — спрашивает он.

Задумчивые голубые глаза Мэтью встречаются с моими.

— «Дом», — наконец говорит он толпе. По аудитории прокатывается одобрительный гул, а затем раздается внезапный шквал аплодисментов. У меня начинает щипать глаза. Я отвожу взгляд от Мэтью, не желая, чтобы он видел, как легко я поддаюсь сентиментальности.

— Поистине безупречно, — восхищается Джек. — И наконец, давайте посмотрим, что может предложить Кейт Гудвин.

Он подходит к концу сцены и протягивает мне микрофон. Я прочищаю горло, прежде чем заговорить.

— Боюсь, ничего такого, что могло бы превзойти предыдущую работу, — говорю я в микрофон, заслужив пару смешков из толпы. Вращаю тыкву по кругу, и смех зрителей только усиливается.

— Ого.

Джек немного ошеломлен моим творением. Микрофон безвольно повисает в его руке.

— Название моей работы — «Пабло», — говорю я толпе с кривой улыбкой. — Поскольку я определенно вдохновлялась уникальным художественным стилем Пикассо.

Смех нарастает, но люди вежливо аплодируют. То, что десять минут назад вызвало бы у меня жгучий стыд, сейчас не вызывает ничего, кроме веселья. Голова все еще кружится от красоты резьбы Мэтью, и для смущения места не остается.

Джек еще раз поздравляет каждого из нас, просит аудиторию в последний раз поаплодировать всем участникам, а затем берет драматическую паузу.

— На таких конкурсах всегда нелегко определить победителя, — торжественно говорит он. — Я не сомневаюсь, что каждый из вас старался изо всех сил. — От меня не ускользает неуверенный взгляд, которым он при этом одаривает мою тыкву. — Но победитель может быть только один. А это означает, что сегодня я должен разочаровать шестерых из вас.

Джек с притворным сожалением качает головой в последний раз, прежде чем эффектно вытащить золотой сертификат из кармана комбинезона.

— Сегодняшним победителем конкурса тыквенного мастерства на ферме Беннетов становится «Дом»!

Он быстро подходит к Мэтью и вручает ему награду, а зрители вокруг сцены разражаются восторженными аплодисментами. Мэтью лучезарно улыбается мне, любезно принимая золотой сертификат от Джека.

Толпа медленно рассеивается. Другие участники недовольно ворчат, спускаясь по ступенькам, пока мы с Мэтью не остаемся на сцене одни. Я подхожу к нему, любуясь его тыквой вблизи, и поражаюсь еще больше, когда становятся видны мельчайшие детали. Ему даже удалось воссоздать точный рисунок древесины моей двери.

— Тебе нравится? — спрашивает он, наблюдая, как я легонько провожу пальцами по светящемуся кухонному окну.

Решительно киваю и говорю с легкой улыбкой:

— Хотела бы я сохранить ее навсегда. — Но мы оба знаем, что меньше чем через неделю эта тыква сморщится и прогнется сама по себе, забрав с собой всю красоту. — Как тебе удалось так точно воспроизвести каждую деталь? — восторженно выдыхаю я.

Мэтью молчит, пока я не отвожу взгляд от тыквы. Он едва заметно переминается с ноги на ногу, кажется почти неуверенным.

— С тех пор как я в последний раз был в Ипсвиче, я много раз в мыслях возвращался к этому коттеджу. И в снах тоже, — добавляет он после паузы. — Мне казалось, я видел его так часто, что мог бы нарисовать внешний вид по памяти. Приятно увидеть доказательство своей правоты.

Мэтью смотрит на меня, и мое сердце учащенно бьется. Я не могу перестать думать о том, как близко мы стоим друг к другу. Не могу перестать смотреть на его восхитительную работу. Не могу перестать вдыхать его аромат. Корица и дождь.

Но я знаю, что он что-то скрывает от меня. Даже несмотря на все улыбки и доброту, в его глазах таятся невысказанные секреты. Меня вновь охватывают замешательство и подозрение, и я поникаю, уставившись на собственные ноги.

Мэтью цепляет пальцем мой подбородок, вынуждая снова посмотреть на него. Мое лицо горит от его прикосновения.

— Я на твоей стороне, Кейт, — шепчет он.

— На моей стороне против чего? — хмурюсь я.

Он берет меня за руку и осторожно вкладывает в мою ладонь сертификат в золоченой фольге. Я читаю, что на нем написано.

Обменять на одну встречу с Уинифред Беннет.

Верно. Метамагическая ведьма.

— Может, пора добыть ответы на некоторые твои вопросы? — тихо предлагает Мэтью, изучая мое лицо.

Я сглатываю, мысли путаются, кожа все еще хранит тепло его прикосновений, но меня обдувает холодный ветерок, и я вспоминаю, зачем вообще сюда приехала.

Мы покидаем сцену и направляемся к фермерскому дому. Мой взгляд устремляется к черным окнам второго этажа. Заходящее оранжевое солнце на мгновение отражается от стекла, ослепляя меня.

К тому времени, как глаза приходят в порядок, шум фестиваля ощутимо стихает. Возбужденная болтовня и веселые крики все еще отдаются эхом на лугу и в лабиринте, но создается впечатление, что толпа уменьшилась раз в десять. И я понимаю почему: из дома вышла фигура. На крыльце своего жилища, с растрепанными вьющимися черными волосами, обрамляющими лицо подобно паутине, стоит Уинифред Беннет. Она кивает, когда Джек что-то шепчет ей на ухо. Ее серые глаза встречаются с моими. В последний раз я видела Уин вскоре после похорон матери. За последние четыре с половиной месяца она почти не изменилась. И все же, когда мы приближаемся, мой желудок нервно сжимается.

— Ну-ка подождите минутку, — останавливает нас сидящая на крыльце Грейс, не успеваем мы подняться по ступенькам. — Только он может войти, — говорит она, указывая на Мэтью. — Билет был на одного. Это вам не пропуск «плюс один».

— Хватит, — рявкает на нее Уинифред. — Никогда больше не разговаривай с женщинами Гудвин в таком тоне, Грейс. — В ее глазах вспыхивает раздражение, и она поднимает руку, пресекая любые возражения помощницы. Затем Уин поворачивается к Джеку. — Как я уже говорила, милый, если Геката или любая из ее сестер станет меня искать, нет необходимости заставлять их прыгать через обручи. Они вольны приходить когда угодно, как это делала Сибил.

Ее глаза снова встречаются с моими, и она тепло улыбается.

— Как скажешь, куколка, — радостно хрипит Джек. Уинифред похлопывает его по руке, а затем отсылает прочь.

— Насколько понимаю, я обязана уделить этому молодому джентльмену немного своего времени, — улыбается она Мэтью. — Заходите оба. Давайте скорее уберемся с холодного воздуха!

Уин манит нас за собой через сетчатую дверь фермерского дома.

Мы с Мэтью смотрим друг на друга, и на мгновение на наших лицах отражается одинаковая неуверенность. Но мы зашли так далеко. Было бы глупо отступать сейчас, особенно зная, что мы застали ведьму в добром расположении духа. Я набираю в грудь воздуха и шагаю вперед, Мэтью быстро следует за мной.

— Хорошо, хорошо. Заходите! — повторяет Уинифред, пропуская нас через порог. — Только не ты! — рявкает она, когда Грейс тоже пытается пройти за нами, и быстро закрывает дверь перед потрясенным лицом помощницы.

Прежде чем я успеваю сориентироваться, раздается щелчок замка входной двери.

— Что ж, Геката, — говорит Уинифред, поворачиваясь ко мне. Больше она не улыбается. — Ты не хочешь мне рассказать, зачем привела некроманта на мою ферму?

Глава 12. Метамагическая ведьма

Я замираю от столь прямого вопроса и ее откровенно недружелюбного взгляда.

— Дальнейших разговоров не будет, пока я не успокоюсь, — заявляет Уинифред, многозначительно глядя на меня.

Мэтью встает между нами, загораживая мне старую ведьму.

— Меня зовут Мэтью Сайфер, мэм. Мы познакомились около десяти лет назад, во время разбора дела «Мичиганской шестерки». Кейт оказала мне честь, приютив в своем коттедже, пока я остаюсь в Ипсвиче.

Он протягивает руку Уинифред, но она качает головой, отказываясь отвечать на приветствие.

— Я еще не растеряла память, мальчик. И знаю, кто ты, — усмехается Уин и сурово оглядывает его с головы до ног. — Типичный колдун: пользуешься услугами ведьмы Атлантического ключа, а сам при этом ничего не предпринимаешь. Выпросил себе убежище. В наше-то время? Варварство.

Ее взгляд возвращается ко мне. Мои мысли путаются, я не уверена, что делать или как вернуть ей доброе расположение духа.

— Здравствуй, Уинифред. Будь мы прокляты, клянусь, мы не причиним тебе вреда, — говорю я, надеясь, что клятва усмирит ее беспокойство.

Уинифред бросает на меня усталый взгляд.

— Прекрасно, — огрызается она и медленно проходит мимо нас, недовольно ворча себе под нос.

Мэтью разворачивается за ней, чтобы так и оставаться между мной и старой ведьмой. Она опирается на трость — это что-то новенькое: в последний раз, когда я видела Уин, палка ей не требовалась. Эта самая трость с глухим стуком ударяется о деревянный пол, каким-то образом придавая хозяйке еще больше авторитета, чем у нее уже есть. Уинифред с протяжным стоном опускается в стеганое кресло в гостиной, испуская при этом протяжный стон, и долго ерзает, устраиваясь поудобнее.

— Итак, чего ты хочешь?

Она выжидающе смотрит на Мэтью. Он даже не морщится под ее оценивающим взглядом.

— Я участвовал в состязании, лишь чтобы помочь Кейт попасть сюда, — говорит Мэтью.

— Неужели? — Брови Уинифред удивленно приподнимаются. — То есть тебе ничего от меня не надо?

— Нет, мэм, — качает головой Мэтью.

Уинифред хмурится и пожимает плечами.

— Полагаю, это облегчает мне жизнь. Чем я могу помочь тебе, Геката? Садись! — настаивает она, указывая на маленький диванчик напротив своего кресла.

Я иду вперед, но Мэтью меня опережает, по-прежнему преграждая мне путь к ней.

— Все в порядке, — говорю я, кладя руку ему на плечо. Он хмурит брови, но все же отходит в сторону. Уинифред иронично фыркает. Полагаю, ее забавляет уверенность Мэтью, что он мог бы помешать ей добраться до меня, если бы она захотела.

Я подхожу к дивану и оглядываю дом, который раньше так хорошо знала. Скрип половиц, острый аромат благовоний, тихое потрескивание магии Уинифред, что пропитала все стены. Все это одновременно знакомо и совершенно чуждо. Место, которое я хорошо знаю и все же не видела годами. Я медленно сажусь на диван и смотрю на ближайшую подругу своей матери.

— Уин… — Я делаю паузу. Как же объясниться? Я смотрю на Мэтью, который стоит рядом со мной. Он ободряюще улыбается мне. Я делаю глубокий вдох. — Маргарет Халливел навестила меня в ночь своей смерти, — говорю я.

Уинифред растерянно щурится.

— Невозможно, — возражает она, качая головой. — Маргарет была прикована к постели, практически лежала в коме. Я была с ней в тот последний день. Она не выходила из дома.

Я сглатываю.

— Полагаю, она пришла ко мне после смерти. Как призрак.

Глаза Уинифред расширяются, и воздух внезапно начинает потрескивать от ее энергии. В комнате становится темно: это намерение Мэтью мгновенно окружает меня, закрывая от любой атаки, которая может исходить от метамагической ведьмы. Я хватаюсь за край дивана, готовая броситься вперед, если Уинифред потеряет над собой контроль.

— Ой, успокойтесь вы оба, — огрызается она. Наконец Уин удается совладать с эмоциями, и потрескивание прекращается. Мэтью медленно убирает свою магию. Лампы в комнате снова ярко светятся. — Я сильно удивилась, вот и все. — Она с тоской смотрит на входную дверь. — Не стоило прогонять Грейс. Мне бы сейчас не помешал стаканчик виски.

Я обхватываю руками живот, чтобы не трястись от нервов. Тяжелая теплая рука Мэтью ложится мне на плечо.

— Призрак, говоришь? — Уинифред бросает на меня острый взгляд, поджав губы. Я киваю. — А он что-нибудь говорил?

— Она сказала, что завеса ослабевает. Якобы кто-то по имени Король, Что Внизу, меня испытывал. И еще она сказала мне найти книгу моей матери, чтобы понять, почему та назвала меня ведьмой пограничья.

— Какой разговорчивый призрак, — ворчит Уинифред. — И ты уверена, что это был не сон? Для членов ковена нормально ощущать момент ухода старейшины. Если ты спала, то, возможно, оказалась особенно восприимчива к такому высвобождению энергии. Что? — сердито рявкает она Мэтью.

Я оборачиваюсь. Он хмуро смотрит на нее.

— Ложь тебе не к лицу, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

Я снова смотрю на Уинифред. Она бросает на него раздраженный взгляд, жилка пульсирует у нее на виске.

— Не притворяйся, что понимаешь меня, мальчик.

— Уин, — вмешиваюсь я, стремясь перенаправить ее гнев подальше от Мэтью. — Я тоже сначала подумала, что это сон. Но события последних нескольких дней убедили меня в обратном.

— Как же? — спрашивает она.

— Я нашла книгу. В поместье. Думаю, она принадлежала моей матери. Книга, которую Маргарет велела мне отыскать.

— И? — Уинифред смотрит на меня с каменным лицом. — Что говорилось в этой книге?

— В том-то и дело. Она запечатана сложной магией. Там написано лишь: «Король, Что Внизу, больше никогда не узнает моих секретов». Остальные страницы пусты.

Уинифред шумно выдыхает.

— Что ж, возможно, это и к лучшему.

От такого ответа у меня опускаются руки.

— Я надеялась, ты окажешь мне услугу и уберешь связующую магию, чтобы я могла прочесть остальное содержимое, — говорю я, хотя уже знаю, что мои надежды оказались тщетны.

— С какой стати мне это делать? — усмехается Уинифред.

Я вглядываюсь в ее лицо, отмечая полное отсутствие удивления по поводу услышанного. Ведьма раздражена, раздосадована и даже немного обеспокоена. Но совершенно не удивлена.

— Ты уже знаешь об этой книге, не так ли?

Мой голос едва ли громче шепота.

Она поджимает губы, но кивает, складывая руки на коленях.

— Через несколько лет после рождения Миранды твоя мать пришла ко мне и попросила сделать еще один гримуар. Я подумала: вдруг что-то случилось с ее книгой рецептов. Как выяснилось, ничего подобного, но Сибил сказала, что хотела бы пораньше приступить к работе над гримуаром Миранды, — Уинифред качает головой при воспоминании. — Это показалось мне необычным. Я не берусь за новую книгу заклинаний, пока ведьме не исполнится тринадцать. Но Сибил была моей лучшей подругой, поэтому для нее я сделала исключение. Книга вышла красивой. Кожа одного из моих любимых бычков. Дерево для переплета из того дуба, что растет снаружи. Мне потребовались месяцы, чтобы вложить магию в ее страницы, но по итогу получилось одно из самых могущественных произведений, которые я когда-либо создавала. Каждый лист бумаги полнился намерением. Миранде бы повезло, если бы гримуар достался ей. — Она делает паузу, ее взгляд устремлен куда-то вдаль, перебирая минувшие годы и решения. Затем он проясняется и обращается ко мне. — Я не знала истинной цели книги до твоего рождения. Когда твоя мать назвала тебя ведьмой пограничья, мы с Маргарет выступили против. Нам хотелось знать, почему она лишила тебя выбора.

— И она вам рассказала? — спрашиваю я. Мое сердце бешено колотится, я так подаюсь вперед, что почти сваливаюсь с дивана.

— Нет, — прямо отвечает Уин, и мои плечи опускаются. — Нет, она не призналась. Но в ходе допроса Маргарет нашла эту самую книгу, которую я сделала много лет назад. И к нашему удивлению, та не была пустой, не лежала в ожидании Миранды. Она была полна ужасной запретной магии.

Уинифред с вызовом смотрит на Мэтью, словно бы провоцируя его на спор. Он стоит рядом со мной, плотно сжав челюсти, но ничего не комментирует. Уин поворачивается ко мне.

— Конечно, мне было противно, — признается она. — Твоя мама готовилась стать старейшиной Атлантического ключа — и вот выясняется, что она хранит артефакт по запрещенным ремеслам. Я не знала, что и думать.

— Что за магия была в книге? — спрашиваю я в ужасе от ее рассказа.

— Я не буду говорить об этом, — коротко отвечает Уинифред.

— Ну а что мама сказала, когда вы выступили против нее? — допытываюсь я.

Уинифред разражается резким лающим смехом.

— Она пыталась нам объяснить. Сказала, что никогда не была счастлива, оставаясь лишь кухонной ведьмой. Заявила, что Сдерживание разрушило ее жизнь. Помешало полностью раскрыть свой потенциал. Что ей пришлось искать источники силы помимо природных дарований наших предков. После этого мы с Маргарет больше ничего не хотели слышать. И ушли.

— Поверить не могу, — тихо шепчу я. Вся кровь отливает от моей головы, и комната качается, пока я пытаюсь отдышаться.

Уинифред сочувственно смотрит на меня.

— Некоторые ведьмы никогда не бывают довольны тем, что у них есть. К счастью для тебя, Горошинка, ты подобным недостатком не страдала.

Она пытается сделать мне комплимент, но слова обжигают мне грудь. Довольная Геката. Тихая Геката. Застывшая Геката. Сидит в своем коттедже на опушке леса и составляет бесконечные списки дел.

— Ты сказала, что она искала другие источники силы? — заставляю я себя задать вопрос, чтобы вернуться в русло разговора. — Как, например, Король, Что Внизу?

Глаза Уинифред расширяются, но она наклоняет голову.

— Это имя мне незнакомо. Если она когда-нибудь и упоминала его, я уже не помню. Но между нами говоря, Сибил записала много всякой чепухи. Очень может быть, этот образ она вообще выдумала.

Уин лжет мне. Я вижу это по тому, как она сжимает трость. Чувствую по тревожному изменению ее магии. Раздраженный вздох Мэтью практически подтверждает мои подозрения.

— Но Маргарет произнесла это имя. А Джинни…

— Не смей! — внезапно срывается на визг Уинифред. — Не впутывай в это мою внучку. Я запрещаю!

Магический приказ старейшины мечется вокруг меня, путаясь в моем сознании. Прямое указание. Но у меня нет возможности его выполнить, поскольку Джинни уже задействована. Если Уинифред и чувствует, что ее затея провалилась, она никак не подает виду.

— Книга… — начинаю я, в очередной раз пытаясь перевести разговор в другое русло.

— Хватит, Геката, — рявкает Уинифред. — Я шокирована твоим поведением. Ты должна была сообщить о появлении призрака. Такое предзнаменование перед самым Новым годом — настоящая катастрофа. И тебе следовало уничтожить книгу в тот же момент, как ты поняла, чем она полнится. Кстати, где гримуар? Ты принесла его с собой?

Она осматривает меня, бросая подозрительный взгляд на стоящую рядом со мной кожаную сумку.

— Нет, — просто отвечаю я, благодаря судьбу за то, что предусмотрительно оставила книгу в коттедже. Окажись та здесь и произнеси Уинифред прямой приказ отдать книгу, чтобы она могла ее уничтожить, у меня не было бы другого выбора, кроме как подчиниться. И тогда все мои надежды получить ответы развеялись бы в прах.

— Принесешь его мне, — небрежно бросает Уинифред. Команда, но технически не приказ.

— Нет, — упрямлюсь я, вызывающе вскинув подбородок.

Мне не следовало так говорить. Я знаю это еще до того, как слова слетают с моих губ. Смертельная ошибка.

На мгновение воцаряется тишина, а затем Уинифред теряет самообладание.

Ее магия проникает в меня, как потрескивающее электричество. Вторгается в мою собственную, сковывает тело. Я вскрикиваю, пытаюсь закрыться, но это бесполезно. Метамагия Уинифред растекается по моим венам, заполняя собой все пустоты, а затем отступая. Раз за разом. Снова и снова. Опаляя самую мою суть. В глазах темнеет, и я цепляюсь за диван, чтобы не упасть на пол. Я полностью в ее власти, она могла бы лишить меня буквально самой себя.

— Хватит.

Голос Мэтью звучит спокойно, даже негромко. Но перемена в комнате происходит тут же. Метамагия немедленно покидает мои плоть и разум. Легкие наполняются воздухом, и я хриплю, ко мне возвращается зрение. Меня подташнивает, но в остальном я цела.

Уинифред сидит в той же позе, что и прежде, поэтому я не сразу понимаю, в чем же перемена. Ее шею обвивает черный шелковый шнур. Он парит, практически не касаясь кожи, но постепенно затягивается все туже и туже. Уинифред вскидывает руку, явно намереваясь сорвать веревку, пока та окончательно не поймала ее в ловушку.

— Я бы на вашем месте этого не делал. Даже одной царапины хватит для заражения, — предупреждает Мэтью, не мигая глядя на нее.

— Что это? — выдыхает она. Ее глаза широко раскрыты, а лицо искажено от чистого страха.

— Остатки проклятия, которое я снял с Кейт прошлой ночью. Проклятия, которым защищена книга ее матери.

Его голос звучит монотонно, почти скучающе. Я в изумлении смотрю на черный шнур. Мэтью сохранил этот извивающийся мерзкий кусок магии крови?

— Сними это с меня, — говорит Уинифред сквозь стиснутые зубы. — Я приказываю тебе немедленно это снять.

Ведьма Атлантического ключа не могла проигнорировать прямой приказ от старейшины. Но Мэтью лишь невозмутимо смотрит на свою пленницу.

— Вы сможете вести себя прилично? — спрашивает он тихим голосом. Уинифред поспешно кивает.

Через мгновение черная веревка распутывается у нее на шее. Мэтью разжимает руку, и проклятие скользит по полу навстречу ему. Словно тень змеи, оно исчезает в его рукаве.

— Извинитесь, — требует Мэтью, все еще глядя на Уинифред.

Я в шоке и полной растерянности смотрю на них обоих.

— Прости, Горошинка, — Уинифред поворачивается ко мне, ее глаза затуманены. — Это было подло с моей стороны. Твоя мать ужасно бы во мне разочаровалась. Я поклялась ей, что всегда буду защищать тебя, а теперь посмотри, что я натворила.

Я отворачиваюсь от нее. Каким бы искренним ни было ее раскаяние, я не могу полностью забыть нападение. Мэтью мгновенно оказывается рядом со мной.

— С тобой все в порядке? — тревожно спрашивает он, беря меня за подбородок и пытаясь поднять мое лицо, чтобы заглянуть в глаза. Но я отстраняюсь от него. Он медленно опускает руку. Я стараюсь не замечать промелькнувшую в его глазах вспышку боли. — Ты все еще чувствуешь свою магию? — напряженно спрашивает Мэтью.

Уинифред встает со стула. Она шмыгает носом и вытирает глаза.

— Я ничего у нее не брала. Я бы никогда так не сделала.

— А разве не этим вы собираетесь заняться в нынешнюю субботу?

Напускное спокойствие Мэтью наконец дает первую трещину. В его глазах пылает настоящий гнев. Уинифред напрягается.

— Сдерживание проводится для блага самой же ведьмы. Кейт это необходимо даже больше, чем кому-либо другому. Наконец-то она будет защищена, — говорит Уин, и по ее щеке скатывается случайная слеза. Мне хочется кричать от отчаяния. Она повторяет те же загадочные слова, что и Мэтью несколько дней назад. Я закрываю лицо руками, пытаясь отгородиться от всего этого.

— Вы заберете у нее половину того, кем она должна быть. Это предательство, — заявляет Мэтью.

Такое обвинение окончательно добивает Уинифред. Я чувствую, как ее намерение трансформируется в замешательство и скорбь. Она издает сдавленный всхлип и ковыляет прочь через французские двери прямиком на кухню, где разражается рыданиями.

Я хочу осадить Мэтью. Настоять, чтобы он вел себя прилично. Да, ему удалось одержать верх над Уинифред, но повезло, что она оказалась в уязвимом положении. Но если Уин придет в себя, если направление ее мыслей снова изменится, она сумеет лишить его чар, даже не вспотев. Уинифред могла бы сделать с ним то, что чуть не сотворила со мной, а нам не нужна война между ковенами вдобавок ко всем остальным проблемам.

Мы с Мэтью остаемся в комнате одни. В углу у камина громко тикают напольные часы. Раньше я их не замечала, но теперь их стук кажется оглушительным.

— Кейт, очень прошу, скажи мне, все ли с тобой в порядке.

Мэтью снова спокоен, но отступать не намерен.

— Нам нужно уходить, — хрипло говорю я. — Она может собраться с силами в любую минуту. И не позволит тебе уйти отсюда, зная, что ты можешь с ней сделать. Я никогда не видела ее такой испуганной. Она никогда тебя не простит.

— Ты забываешь, что я не так ограничен в чарах, как твой ковен. Я изучал защиту от подобной магии.

Я качаю головой: он такой высокомерный.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы кого-то отлучали от ковена, лишали магии, Мэтью?

Наконец я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Хоть я и смотрю на него с вызовом, он облегченно выдыхает.

— Нет, не видел, — признается Мэтью, выдерживая мой взгляд.

— Вот и не надо. Нам нужно уходить, — повторяю я. Мне не следовало приводить его сюда.

— Нет, пожалуйста, задержись, — доносится из кухни тихий голос Уинифред. Под шелест юбок она спешит обратно в гостиную. Уин уже совладала с собой, но сожаление о недавних действиях глубоко запечатлелось в морщинах ее лица.

Я встаю, опираясь на локоть Мэтью. Он придерживает меня, крепко обнимая свободной рукой.

Уинифред подходит к нам, но останавливается в нескольких футах, понимая, что ей лучше сильно не приближаться. Она протягивает мне флакон.

— Что это? — спрашивает Мэтью.

Жидкость внутри флакона полупрозрачная, серебристо-синего цвета. Как чистая морская вода вокруг северных ледниковых фьордов. Примерно того же оттенка, что и глаза Мэтью.

— Транквилум, — отвечает Уинифред, внимательно всматриваясь в меня. Ее магия осторожно тянется вперед и касается границ моей собственной.

— Прекрати, — шиплю я на нее, удивляясь собственной храбрости. Она отшатывается, но смотрит на меня умоляющими глазами.

— Я вижу напряжение в твоей ауре. Что-то тебя гложет. Ты плохо спишь, не так ли, моя дорогая? Кошмары?

Я не отвечаю. Неудивительно: такое легко заметить. Она кивает, принимая мое молчание за согласие.

— Транквилум прогонит дурные сны. Погрузит тебя в спокойную дрему. Здесь хватит на две ночи. Я могу приготовить еще и отправить тебе или подарить на твой день рождения. Но ты должна принять этот флакон сейчас. Тебе нужно немного поспать. Пожалуйста, Горошинка.

То, как она упорно зовет меня старым детским прозвищем, просто невыносимо. На мгновение я будто вновь сижу с Ребеккой на качелях перед крыльцом, наблюдая, как мама и Уинифред гуляют по полям, а вокруг меня жужжат летние насекомые. Фермерский дом со всей его потрескивающей магией кажется мне родным. Я знаю, что стоит поберечься, что таким образом окажусь у Уин в долгу, но выхватываю флакон у нее из рук.

— Спасибо тебе, — шепчу я. Она кивает, а затем ее взгляд падает туда, где моя рука обвивается вокруг предплечья Мэтью.

— Полагаю, я не могу предостеречь тебя от того, чтобы ты не влюблялась в него, не так ли? — говорит она, снова глядя на меня.

Я напрягаюсь, отстраняясь от Мэтью.

— Ты всегда слишком спешишь с выводами, Уин, — холодно отвечаю я.

— Неужели? — хмыкает она уже без всякой деликатности. — Может быть, спросишь его как-нибудь, почему он так и не вернулся в Ипсвич после того, как они с отцом сорвали созыв, а?

— Прощай, Уинифред, — говорю я, отчаянно желая увести Мэтью, пока ее глаза снова не вспыхнули огнем. Я поворачиваюсь и ухожу, надеясь, что следом услышу скрип половиц под его ногами.

Я выбегаю через парадную дверь фермерского дома. Ночное небо непроглядно черное, но на площадке светло. Звуки веселья наполняют воздух и кажутся исключительно резкими после развернувшихся внутри событий. Грейс и Джек сидят на веранде в креслах-качалках и ждут. Снаружи, у края лестницы, выстроилась длинная очередь жителей Ипсвича. Все они с надеждой смотрят на открытую дверь.

Из дома доносится тихий плач, и Джек проносится мимо меня, чтобы утешить и поддержать свою возлюбленную. От истерики хозяйки на лице Грейс появляется выражение ужаса, но она быстро вспоминает свою роль.

— Что ж, госпожа Беннет сегодня больше не принимает. Да, я знаю… Мне жаль… Мы постараемся найти время, чтобы перенести встречу с вами.

Я не слышу, что еще она говорит, быстро иду прочь от дома и ярмарки. Мэтью не останавливает меня, пока мы не подходим к грузовику, который теперь загружен большими оранжевыми тыквами, а мой бородавчатый дьявол примостился на заднем сиденье.

— Кейт, остановись, — говорит Мэтью, прежде чем я успеваю открыть пассажирскую дверь.

— Почему оно все еще у тебя? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему, когда мое разочарование наконец прорывается наружу. Мне о многом хочется кричать в голос, но разуму не дает покоя эта конкретная деталь. — Почему ты до сих пор таскаешь с собой проклятие? После всех твоих разговоров о доверии! Ты в принципе копишь смертоносную мерзость, связанную с магией крови?

Мне хочется топать ногами и бить его в грудь. Только желание не скатываться в безумие, как Уинифред, удерживает меня от того, чтобы закатить настоящую истерику.

— Я не собирался сидеть и смотреть, как она на тебя нападает, — защищается Мэтью.

— Это не ответ на мой вопрос, — настаиваю я.

Мэтью вздыхает. Он пускается в неспешные и спокойные объяснения, чем только еще больше меня бесит.

— Что, по-твоему, я должен был сделать, Кейт? Выпустить проклятие в лес за твоим домом и понадеяться, что оно заразит какого-нибудь невезучего оленя, прежде чем поддастся желанию вернуться и закончить с тобой?

Я смотрю на него, не зная, что ответить. Чувствуя мою нерешительность, он продолжает:

— Проклятия крови не исчезают, как только покидают тело своей жертвы. Они становятся крепче независимо от того, заражают кого-то или нет. И всегда возвращаются завершить начатое, если им представляется такая возможность. Я должен держать его на привязи, пока не найду способ уничтожить.

Я со стоном утыкаюсь лицом в ладони. Призрак Маргарет. Книга матери. А теперь еще и это. Меня буквально преследует все это темное и тайное. Я тоскую по своему «Травнику» и его рецепту духоизгоняющего джина с тоником.

— Кейт, — мягко говорит Мэтью, — обещаю: я уничтожу его, как только смогу.

Я отрываю голову от ладоней.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Пожалуйста, просто отвези меня домой.

Даже не даю ему времени ответить, просто запрыгиваю в кабину грузовика и захлопываю дверцу.

Поездка до коттеджа занимает больше времени, чем днем. Мэтью осторожно ведет машину в темноте. Тем не менее тыквы забавно перекатываются в кузове грузовика. Мы едем в основном молча, Мэтью посматривает на меня краем глаза.

— Так ты не собираешься спрашивать? — уточняет он.

— Спрашивать о чем? — бурчу я, поднося руки к вентиляционному отверстию кабины в надежде согреть пальцы. Все мое тело медленно холодеет с тех пор, как Уинифред вторглась в мою магию.

— Разве ты не хочешь знать, что имела в виду метамагическая ведьма? О том, почему я так и не вернулся в Ипсвич.

— А, — беспечно роняю я. — Да подумала, что тебе климат не понравился.

В моем голосе звучит больше дерзости, чем я хотела, и Мэтью ухмыляется.

— По правде говоря, я действительно собиралась спросить, — признаюсь я через несколько мгновений, — но еще помню, что этого хочет Уинифред. Вот и держу рот на замке. У меня всегда был на редкость вредный характер.

Мэтью громко смеется, и мне тоже удается выдавить улыбку. Еще несколько миль мы едем в тишине. Из-за раскинувшихся над дорогой ветвей деревьев пасмурная ночь кажется еще темнее.

— Меня изгнали, — тихо признается Мэтью через некоторое время.

Я замираю, решив, что неправильно его расслышала, но в конце концов недоверчиво переспрашиваю:

— Что?

— Я пытался вернуться в Ипсвич через несколько месяцев после созыва. Но не смог зайти дальше Салема.

Он смеется, как будто это воспоминание его забавляет.

— Почему тебя изгнали?

Его улыбка становится озорной, но в то же время и немного виноватой.

— Полагаю, я злоупотребил гостеприимством.

— А теперь? Как ты сумел пробраться после десяти лет изгнания?

Мэтью паркует машину на небольшой подъездной дорожке перед моим коттеджем. В кабине грузовика тихо, двигатель замолкает. Этим вечером в лесу не стрекочут сверчки. Мой спутник становится серьезным.

— Изгнание заканчивается, когда наложившие его ведьмы умирают. В моем были замешаны две, — мягким, извиняющимся тоном поясняет он.

Я втягиваю воздух.

— Понятно. Моя мать. И Маргарет.

— Если тебе хоть немного станет легче, я это заслужил, — говорит Мэтью. — Я знал, что твоя мать расстроилась из-за нашего побега в тот первый день. И отец действительно предупредил меня, чтобы я больше ничего не ел у Сибил Гудвин. Но когда кухонная ведьма предлагает тебе ломтик теплого бананового хлеба, как можно отказаться?

Я точно знаю, о каком рецепте он говорит. Бан-банановый хлеб. Он получается влажным и сочным, с шоколадной основой и клейкими, тающими кусочками карамели. Сверху всегда заливается сладкая кремовая глазурь, а украшениями служат сушеные банановые чипсы. Мама постоянно готовила его в моем детстве, хотя и никогда не добавляла черный перец, соленую морскую воду или лепестки хризантемы — ключевые ингредиенты для желаемого магического эффекта.

— Значит, первое, чего тебе захотелось после снятия изгнания, — это прийти и подоставать дочь ведьмы, которая тебя прокляла?

Мэтью поворачивается ко мне.

— Я пришел не за этим, — серьезно говорит он. — И я действительно так тебя достал?

На губах у него играет едва заметная улыбка, но в глазах светится искреннее любопытство. Я чувствую его дыхание на своей щеке и понимаю, как близко к нему наклоняюсь.

— Нет, — честно отвечаю я. Мэтью улыбается, и на его лице появляется явное облегчение.

— Я рад, — признается он, отворачиваясь от меня и вытаскивая ключ из замка зажигания. Но когда Мэтью собирается выйти из машины, я хватаю его за куртку. Он поворачивается ко мне.

— Зачем ты здесь, Мэтью?

В груди становится легче, когда я озвучиваю вопрос, который так долго держала в себе. Он смотрит на меня несколько секунд.

— У меня было много причин приехать.

— Назови хотя бы одну. Только, пожалуйста, больше не сочиняй про редкие травы. Это была самая нелепая история, которую я когда-либо слышала.

Думала, Мэтью, как обычно, рассмеется, но нет, он просто смотрит на меня.

— Мне нужно было тебя увидеть, — говорит он через мгновение.

Я молчу, но уверена, что Мэтью слышит учащенный стук моего сердца. Он смотрит через лобовое стекло на коттедж.

— У нас в Тихоокеанских вратах есть свои ритуалы, которые проводятся в Самайн. Как только я почувствовал, что изгнание снято, то вызвался поехать в Атлантику, чтобы собрать необходимые ингредиенты. Мой отец был в ярости. Считал, что мне не следует тратить время на подобные мелочи. Но я должен был вернуться, чтобы увидеть это место, увидеть, обрела ли ты то, чего хотела. Я вспоминал день, когда ты показала мне коттедж. И не мог дождаться, когда увижу его снова. Когда снова увижу тебя. Вот и поехал, оставив отца кипеть от злости. Никогда не мог похвастать терпением, — признается он немного неловко. — Я путешествовал всю ночь, под дождем, только затем, чтобы столкнуться с твоей настороженностью и едва скрываемой враждебностью. — Мэтью криво ухмыляется. Я опускаю взгляд на свои руки: настал мой черед ощутить стыд. — Но это не имело значения. Потому что ты построила все, что хотела. И я был рад за тебя. А еще очень тобой горжусь.

Мне хочется плакать. Дни напролет я думала о Мэтью самое худшее. А он оказался совершенно не виновен.

— У меня есть еще вопросы, — говорю я, прерывисто дыша.

— Я постараюсь на них ответить, — говорит он, глядя на меня с некоторым беспокойством.

— Можешь ли ты как некромант призвать духов, чтобы они преследовали кого-то? Или передать через них сообщение?

Мэтью медленно кивает. У меня сводит живот.

— Это ты послал ко мне дух Маргарет Халливел? Чтобы предупредить меня о Короле, Что Внизу?

С тех пор как нашла книгу в поместье, я больше всего боялась, что Мэтью каким-то образом замешан во всех этих тайнах и интригах: уж слишком вовремя он появился у меня на пороге.

Мэтью решительно качает головой.

— Это был не я, — настаивает он, глядя мне прямо в глаза. И я ему верю.

У меня вырывается глубокий вздох облегчения.

— Хорошо, — говорю я с улыбкой, отпуская его куртку.

Он выходит из грузовика и огибает его спереди, чтобы открыть мне дверцу. Я хочу, чтобы мое сердце перестало биться так быстро, но оно отказывается слушаться. Голова раскалывается от учащенного пульса. Где-то в лесу сквозь деревья доносится вой, от которого ночные птицы разлетаются во все стороны, шелестя кронами деревьев. Мэтью берет меня за руку, когда я выхожу из машины. Едва успеваю ощутить прикосновение, как он быстро ведет меня в коттедж.

Мерлин устраивает мне настоящий выговор, сердясь, что меня так долго не было. Он уворачивается от моих прикосновений, решив таким образом меня наказать.

— Отлично, — ворчу я. — Теперь мой кот меня ненавидит.

— Неправда, — воркует Мэтью, наклоняясь и подхватывая маленького предателя на руки.

— Точно, — ухмыляюсь я, глядя на их обнимашки, а потом направляюсь на кухню. Меня накрывает волной ужасного изнеможения. Ничего так не хочется, как упасть в свою постель и погрузиться в сон без сновидений. Пузырек с транквилумом будто оттягивает карман, обещая спокойную ночь.

Через две минуты у меня на плите уже стоит чайник. Я достаю из шкафчика свою любимую сонную смесь. Мэтью сидит за кухонным столом, все еще держа Мерлина на руках, и наблюдает за моими приготовлениями.

— Хочешь, и тебе налью? — спрашиваю я, когда чайник начинает свистеть.

— Пожалуйста, — соглашается он. Я насыпаю листовой чай в два металлических сита в форме пузырьков и наливаю кипяток в каждую чашку. Ставлю одну из них перед Мэтью и сажусь за стол.

— Что дальше в нашем списке приключений? — спрашивает он, пока я откупориваю флакон транквилума.

— Что ж, тыквы мы можем оставить на завтра. Ночь будет сухой, — говорю я. Не уверена в своем прогнозе погоды, но мне совершенно не хочется весь следующий час перетаскивать тыквы в гостиную. — Завтра мне предстоит их все вырезать. Уверена, ты можешь себе представить, как хорошо все пройдет. — Я содрогаюсь от дурного предчувствия. Если Мэтью считает, что я сегодня вечером неважно справилась, ему просто нужно подождать и посмотреть, какими чудовищными окажутся мои завтрашние творения. — Что касается более таинственного элемента нашей поездки, я полагаю, нам нужно найти другой способ избавиться от магического замка на книге, раз уж Уинифред отказалась.

Мэтью делает глоток чая.

— Есть какие-нибудь мысли о том, как мы могли бы это сделать? — спрашивает он.

— Никаких, — признаюсь я, опрокидывая пузырек в свою чашку. — А у тебя?

Я не знаю, что он отвечает. Последнее, что помню, — это звук «кап-кап-кап», с которым транквилум льется в мой чай.

Глава 13. Что-то страшное грядет

Мои ноги взмокли и болят, а легкие горят от напряжения. Я бегу. Пот стекает по моему лбу и быстро испаряется в морозном ночном воздухе. Я дрожу, и мне одновременно жарко. Я не в своей постели — даже не в своем коттедже. Я в лесу.

И я не сплю.

Учащенно дыша, я поворачиваюсь, пытаясь сориентироваться. Подхожу к более старому стволу, осторожно кладу руку на его покрытую мхом кору и вздыхаю с облегчением, когда он не трескается подо мной. Но это облегчение исчезает, когда моя энергия соединяется с лесом вокруг.

Я нахожусь по меньшей мере в четырех милях от своего дома. Понятия не имею, как сюда попала. Когда я настраиваюсь на свое окружение, все ощущения, от боли в легких и першения в горле до порезов и ушибов на ногах, становятся четкими.

Сейчас время ближе к рассвету, чем к полуночи, но до восхода солнца еще как минимум час. Если я буду держаться за землю, держаться руками за деревья, то смогу выбраться из леса. Я смогу…

Треск ветки прерывает мои размышления. Я прижимаюсь к сосне, у которой заземлилась. В стволе есть небольшое углубление весьма подходящего размера. Мне почти хватит места туда втиснуться, но не совсем. Тем не менее я стараюсь стать как можно меньше. Хрустит еще одна ветка, и мое сердце замирает. Я тут же перестаю дышать, несмотря на то что горящие легкие молят о кислороде. Мое тяжелое дыхание клубами белого пара уносится в небо и исчезает навсегда. Еще один щелчок.

Я медленно поворачиваю голову на звук, молясь, чтобы мои глаза встретились с глазами оленя или какого-нибудь мелкого наземного хищника. Я вглядываюсь в темноту — и вроде бы ничего не вижу. Но затем один за другим в бездне появляются огни. Лишь мгновение спустя я понимаю, что это не огни, а глаза. Их шесть, они светятся красным, как отблески костра. Глубокое гортанное рычание дает такую низкую вибрацию, что кажется, будто дрожит сам лес. Рычание становится все громче, пока резкий оглушительный лай не раздается вокруг моего дерева. И тут чаща словно взрывается. Совы ухают, мелкие зверьки и даже те, кто на них охотится, отчаянно спешат прочь, завывания эхом разносятся на многие мили вокруг. Безотчетный первобытный страх отрывает меня от дерева, и я бегу. Собачий лай превращается в визгливое тявканье и свирепый рев, а земля вокруг гудит. Кем бы ни были эти существа, они преследуют меня.

Сначала я мчусь вслепую, поддавшись животной панике. Мои ноги практически летят по покрытой мхом лесной подстилке. Адские твари отстают. Я теряю их.

После минуты бешеного бега я тянусь к любому дереву, мимо которого прохожу. Мне нужно обрести хоть какое-то чувство направления. Хотя мои руки цепляются за стволы меньше чем на секунду, желудок скручивает от страха. Меня гонят все дальше и дальше от дома. Я не убегаю от существ. Их движения не случайны, а просчитаны.

Они загоняют меня в ловушку.

Я бы разрыдалась, если бы не берегла каждый вздох, чтобы хватило сил и дальше бежать по лесу. Я мечусь между старыми деревьями, пытаясь найти укромный уголок, какой-то обходной путь, который позволил бы обогнуть преследователей и добраться до опушки леса. Но три существа окружают меня с флангов. Вспышки горящих глаз и утробное рычание уводят меня все глубже во тьму. Теперь я никогда не вернусь домой. Меня охватывает ужасное истощение, каждая клеточка тела шипит и выкашливает последние остатки энергии. Я умоляю свой дух и дух леса о любой капле магии, которая могла бы меня спасти. Слезы текут по лицу, а ноги подкашиваются.

Я падаю лицом в покрытую мхом грязь. Лесная подстилка забивается мне в нос. Порезы и царапины на ногах саднят.

Это мои последние минуты. Селеста. Миранда. Мама. Их лица мелькают в моей памяти. Хотя у меня не хватает дыхания, долгий и громкий первобытный крик отчаяния срывается с моих губ.

И внезапно становится тепло, все деревья вокруг меня вспыхивают пламенем, прогоняя тени. Я делаю несколько отчаянных прерывистых вдохов, щурясь, пока глаза привыкают к яркому свету.

Существа, которые меня загоняли, продолжают скулить и лаять. Я лишь различаю очертания их гигантских силуэтов по другую сторону огненных сосен. Но твари не приближаются.

Либо все четырнадцать деревьев одновременно подверглись самовозгоранию, либо существа доставили меня туда, куда хотели. Деревья потрескивают и горят, и дым наполняет мой нос. Я слишком устала, чтобы кашлять, и у меня кружится голова, сон снова заволакивает мое сознание, чтобы утащить меня в вечный покой.

Где-то вдалеке я слышу болезненный скулеж и шорох. Визг, рев и резкий отрывистый лай. Деревья падают вокруг меня — из-за огня или каких-то иных повреждений, точно не знаю.

Сначала приходит темнота, затем тишина. Деревья гаснут почти так же быстро, как загорелись. Дым поднимается над землей, и мои легкие наполняются благословенным прохладным воздухом. На полсекунды в лесу воцаряется молчание: рыка больше нет. Тихий стук становится громче, приближается, а затем меня переворачивают чьи-то теплые руки.

— Кейт! Кейт, ты меня слышишь? — врывается в уши звенящий от паники голос Мэтью. Его лицо так близко, он поднимает меня с лесной подстилки и заключает в объятия. Тело переполняет невероятное, пьянящее облегчение. Как же хорошо. Чья-то рука гладит мою голову, щеку. — Ты меня слышишь? — повторяет он.

Я крепко зажмуриваю глаза. Из них текут слезы, но из сорванного горла не выходит ни единого всхлипа.

Мэтью прижимает меня к груди.

— Я держу тебя. Ты в безопасности. Я не позволю ему забрать тебя у меня, — шепчет он.

Его теплые руки убирают пряди липких волос с моего лица. Я прижимаюсь к нему, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Долгое время я думаю, что Мэтью укачивает меня на лесной подстилке, как ребенка. Но когда мне удается ненадолго открыть глаза, я вижу, что земля движется под нами. Он выносит меня из леса.

— Что…

Я пытаюсь заговорить, но мой голос звучит еле слышно.

— Не разговаривай. Отдыхай. Я тебя держу, — говорит Мэтью, и его голос убаюкивает меня.

Глава 14. Три дня до Хеллоуина

Когда открываю глаза, поначалу мне кажется, будто я вовсе не ложилась. Небо за окном чернильно-черное — того же цвета, что и в лесу. Следующее, что я осознаю, — боль. Мои руки и ноги, кажется, весят по сто фунтов каждая. Во рту сухо, как в пустыне, а все тело охватывает раздражающее покалывание. Единственный источник комфорта — мягкое прикосновение к моей щеке. Мерлин мурлычет, свернувшись калачиком у меня на груди, его маленькая мордочка уткнулась мне в подбородок. Я легонько целую его в лоб, но тут же морщусь, когда мои пересохшие губы трескаются от этого движения.

Мерлин вскидывает голову, его оранжевые глаза сияют в темноте. Он издает еле слышное мяуканье.

— Я знаю. Прости, — хриплю я, мое горло саднит от крика.

Морщась уже от боли в мышцах, я сажусь, при этом несколько предметов с глухим стуком раскатываются по кровати. Пара бутылок с горячей водой и тканевые свертки, набитые теплыми ароматическими травами. Мои ноги обернуты марлей и пахнут алоэ и маслом чайного дерева. Этот аромат я узнаю сразу. Моя фирменная мазь «Феникс» — специально для лечения ожогов и порезов.

Я встаю, но пошатываюсь, ноги пока нетвердые. Все тело ноет, но, по крайней мере, мне не холодно. Мои волосы сухие, расчесаны и заплетены в косу, и я одета в теплую фланелевую пижаму. Если бы не боль, я могла бы убедить себя, что все это мне привиделось. Просто очередная порция кошмаров.

Мерлин спрыгивает с одеяла и выбегает из спальни. Ориентируясь на звон его бубенчика, я следую за ним по короткому коридору в гостиную.

Вся передняя часть моего коттеджа залита мягким мерцающим светом. Все поверхности — кофейный столик, письменный стол, подоконник с вязаными фигурками — заставлены тыквами-фонарями. Более двух дюжин оранжевых мордочек смотрят на меня: одни весело ухмыляются, другие хмурятся, третьи явно замыслили какую-то шалость. Почти все тыквы, которые мы привезли с фермы Беннетов, превратились в настоящие произведения искусства. А стоящие внутри них свечи отбрасывают тени, которые танцуют по всей комнате.

Я иду на кухню на звук какого-то мягкого царапанья. Мэтью сидит за столом, рядом с ним громоздится пара нетронутых тыкв. Он же с помощью плоского скребка вытаскивает семена и жилистую мякоть из третьей. Мерлин проносится мимо меня и запрыгивает на стол. Мэтью на мгновение оставляет работу, чтобы почесать коту шейку.

— Эй, приятель, — шепчет он, — тебе полагается присматривать за своей хозяйкой.

— И к этому заданию он относится очень серьезно, — тихо говорю я, морщась от боли в горле. Мэтью вскакивает со стула и оказывается передо мной прежде, чем я успеваю закончить предложение.

— Ты проснулась. — В его улыбке сквозит облегчение. — Ты проспала весь день. Как себя чувствуешь?

Он оглядывает меня с головы до ног.

— Сбитой с толку, — хрипло признаюсь я и тут же невольно хватаюсь за саднящее горло.

Мэтью подходит к плите, где стоит чугунный чайник.

— Оно и понятно. — Он зажигает конфорку. — Сядь и отдохни. Я попробую приготовить что-нибудь для твоего горла.

Мэтью возвращается на свое место. На краю потертой деревянной столешницы лежит мой «Травник». Мэтью пролистывает несколько страниц, что-то ища.

Зачем мне садиться? Я точно знаю, что мне нужно. В буфете рядом со шкафчиком для специй лежат мои чаи — обычные, ради удовольствия, и те, что имеют особенные свойства. Я беру свою самую крепкую смесь с корицей и специями и последнюю бутылку шалфейного меда. Заодно делаю мысленную пометку, что мне нужно будет пополнить запасы до того, как выпадет первый снег.

Мэтью оставляет в покое «Травник» и смотрит, как я зачерпываю чай в крошечный изящный пакетик и перевязываю верхушку бечевкой. Чайник издает музыкальный свист, а я беру медную кружку, предназначенную специально для этого отвара, и осторожно наливаю на дно две маленькие ложки шалфейного меда. Пакетик опускается внутрь вместе с кипящей водой, кружится в потоке, и из него начинает сочиться темно-оранжевая заварка. Мед тоже медленно растворяется. Все это время я сосредоточиваюсь на жгучем першении в горле и представляю, какое облегчение принесет мне этот чай. Хорошенько перемешиваю напиток ручкой тонкой деревянной ложки для равномерного распределения ингредиентов.

Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы собраться с духом перед тем, что сейчас должно произойти. Мне трудно пропускать холодный воздух в горло. Я подношу чашку к носу, вдыхая пряный пар. Это тоже раздражает, но, по крайней мере, он теплый. Я отворачиваюсь от Мэтью, чтобы он не увидел моей гримасы.

Беру себя в руки и делаю первый глоток. Боль приходит почти мгновенно. Мое горло горит, а глаза слезятся, я изо всех сил сдерживаю кашель, которого так отчаянно требует мое тело. Жидкость будто затекает в тысячу крошечных порезов в моей глотке, проходит по всей ее длине.

Однако жжение исчезает так же быстро, как появилось. В горле по-прежнему першит, но раздражение уже не такое сильное. Я делаю еще глоток. Огонь разгорается снова, но менее интенсивно и затухает даже быстрее. Еще глоток — на этот раз почти терпимый. Еще один — и я наконец могу насладиться вкусом чая, теплого и пряного. И дышать уже не так больно. Мои мышцы расслабляются, боль в горле утихает. Когда я ставлю пустую чашку, все, что остается от прежних страданий, — это легчайшее першение. Мне намного легче. Если бы у меня была инфекция, чай не дал бы такого эффекта. То есть горло я все-таки просто сильно перенапрягла и сорвала. А вот о руках и ногах такого не скажешь. Теперь, когда с одной проблемой покончено, я ощущаю под бинтами покалывание и отчетливо вспоминаю предыдущую ночь.

— Что вчера произошло? — спрашиваю я, поворачиваясь к Мэтью. Все это время он наблюдал за мной. Теперь его лицо становится встревоженным, неуверенным. Он качает головой и садится за стол. Я подхожу и присоединяюсь к нему. Мой бородавчатый дьявол лежит передо мной нетронутым.

— Это все было по-настоящему? — спрашиваю я, не глядя Мэтью в глаза. И почти боюсь ответа.

— Да, — сухо, почти сердито отвечает Мэтью, чем сбивает меня с толку.

— Очень жаль, — шепчу я. — Я надеялась, что яркие галлюцинации были неприятным побочным эффектом того снадобья, что дала мне Уинифред. А похоже, нет.

— Не стоит снимать с нее всю ответственность. Она тоже частично виновата в том, что произошло. Пытаться заставить ведьму пограничья не видеть снов? Она дура, — настаивает Мэтью.

Я встречаюсь с ним взглядом, вижу гнев, пылающий в его глазах, и быстро отворачиваюсь, краснея от стыда.

— Мне не следовало брать флакон, — признаюсь я тихим голосом. — Я никогда не ходила во сне, но и снотворным тоже ни разу не увлекалась. Мне следовало быть осторожнее.

Мэтью усмехается.

— Откуда ты могла знать, что зелье поймает тебя в ловушку в твоей же голове и поставит в такое уязвимое состояние? Не смей себя винить, ни на секунду. Нет, нет, это я должен был догадаться, — бормочет он.

Теперь я понимаю, что его гнев направлен не на меня.

— Ну ты тоже себя не грызи, — говорю я, чуть обидевшись и, как ни странно, слегка развеселившись. — Все-таки ты же не мой ангел-хранитель.

В его глазах вспыхивает такая неожиданная печаль, что я тут же перестаю смеяться.

— Разве нет? — тихо спрашивает Мэтью скорее себя, чем меня. В этом сбивающем с толку вопросе звучит столько сожаления и тоски, что не получается сосредоточиться на смысле. Хочется просто утешить Мэтью, что я и делаю, беря его за руку.

На мгновение наши пальцы переплетаются. Его ладонь теплая и шершавая. Он смотрит на меня вопрошающим, нерешительным взглядом, но нежнейшая улыбка расцветает у него на губах. Я мягко сжимаю его руку, но Мэтью тут же ее отдергивает, резко втянув воздух.

— Прости, — говорю я, прижимая собственную ладонь к груди.

— Все нормально. Со мной все хорошо, — быстро заверяет он, натягивая манжет рубашки на запястье, но я успеваю заметить красную повязку, которую Мэтью пытается прикрыть.

— Ты ранен! — в ужасе ахаю я.

— Ничего серьезного, — пытается заверить он меня, но я качаю головой.

— Об этом судить мне. Дай-ка я посмотрю.

Мэтью глубоко вздыхает, но больше не спорит, снова закатывает рукав. Его предплечье все обмотано свободной повязкой, и она уходит даже дальше, под ткань.

— Что, черт возьми… — ахаю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть, но Мэтью вздрагивает. — Я осторожно, обещаю, — заверяю его.

Он остается напряженным, но на этот раз не отстраняется от меня, когда я мягко, очень мягко приподнимаю одну из повязок. Под ней видны грубые рубцы и длинная изогнутая рана, которая выходит за пределы этой первой повязки и тянется дальше. Это очень, очень плохо.

— Ладно, — говорю я спокойно, пряча тревогу, — мне нужно, чтобы ты снял рубашку, тогда я смогу получше осмотреть всю рану.

Он мгновение колеблется, настороженно глядя на меня. Я твердо встречаю его взгляд, давая понять, что здесь нет места для дискуссий. Мэтью неохотно расстегивает рубашку здоровой рукой. Он легко высвобождает ее, но с поврежденной управляется не так ловко. Я помогаю снять ткань, положив ладонь ему на поясницу. Он слегка вздрагивает от моего прикосновения, но не жалуется. Отблески свечей мерцают на его обнаженной груди. Он напряжен — то ли от холода, то ли от боли, точно не скажешь.

Мне требуется огромное усилие, чтобы сохранить внешнее самообладание, как только становится ясна степень его травмы. Бинты обвивают всю его руку и левое плечо, до самой ключицы. Страшно представить, как же он намучился, управляясь со всем этим в одиночку. И как ему, наверное, было больно ухаживать еще и за мной. А затем потратить бог знает сколько часов, вырезая почти тридцать фонариков. На мгновение я испытываю перед ним чистое благоговение.

Как можно осторожнее снимаю бинт с его плеча. Зловещие красные рубцы и раздраженная кожа тянутся от запястья вверх и превращаются в длинную и глубокую рану. Судя по запаху масла чайного дерева, Мэтью пытался нанести на нее мою мазь «Феникс». Но повреждения слишком серьезные. Если рану немедленно не закрыть, в нее, скорее всего, попадет инфекция. Нужно срочно ее заживить.

— Подожди здесь, — говорю я ему. — Мне нужно взять кое-что, чтобы промыть порез и наложить свежие повязки.

Он не отвечает мне, но легко кивает.

Мерлин топает за мной в сторону кладовки, но я качаю головой.

— Нет, иди сядь к нему на колени и отвлеки его, — прошу я. Он мурлычет в знак согласия и направляется обратно на кухню — к Мэтью.

Я захожу в свою темную кладовую и включаю тусклый верхний свет. В помещении сущий беспорядок: абсолютно все не на своем месте. Некоторые бутылки сдвинуты или стоят на неправильной полке, какие-то даже опрокинуты. Лишь несколько минут спустя удается найти все, что нужно, и в конце концов я возвращаюсь в гостиную с полными руками мазей, свежей марлей и миской для использованных бинтов. Прежде чем направиться на кухню, я на минутку останавливаюсь у своего стола и беру бутылку «Целительной смеси».

Мэтью здоровой рукой отодвигает тыквы со стола, освобождая место под все мои припасы. Я срезаю остатки его грязных бинтов, и мои худшие опасения подтверждаются. Рана на плече и руке невероятно глубокая. И почти дневной давности.

Мой первый шаг, как и при любом лечении, заключается в том, чтобы медленно катать заряженный белый кварц по раздраженной коже. Мэтью не издает ни звука, даже не вздрагивает, когда я провожу камнем по неглубоким местам его раны. Но в тот момент, когда кварц касается краев более серьезно пострадавших участков, отдергивается и резко вдыхает.

— Вижу, ты совершил набег на мою кладовку, — говорю я с наигранным весельем, чтобы его отвлечь.

— Да, — отвечает он сквозь стиснутые зубы. — Знаю, что побросал все в беспорядке. Извини.

Я качаю головой.

— Не нужно извиняться. Я впечатлена твоими познаниями в области лекарственных трав.

— Тогда впечатляйся собой, — говорит он уже чуть спокойнее. — Инструкции в твоем гримуаре максимально четкие и упорядоченные. Без них я бы не справился.

— Удивительно, что книга помогла тебе. Какие способы диагностики и методы лечения тебе удалось из нее извлечь? — поддразниваю я, поворачиваясь к нему лицом и перекатывая кристалл через его плечо.

Тень улыбки появляется в уголках его губ, когда наши взгляды встречаются: Мэтью понимает, что я делаю. Но улыбка быстро исчезает.

— Самой серьезной проблемой была твоя гипотермия, — говорит он. — Ты побледнела как снег. У тебя были синие губы. — Мэтью безотчетно обхватывает мой подбородок здоровой рукой и нежно проводит большим пальцем по нижней губе. От его прикосновения по моему лицу разливается жар. Его глаза находят мои, и я поражена тем, какая в них отражается мука. — Я отыскал твои травяные компрессы и наполнил бутылки горячей водой, настоянной на корне цветка ватника, валериане и фенхеле.

— Весьма впечатляюще, — признаю я, с трудом сохраняя голос ровным. Мэтью благоразумно пропустил ту часть рассказа, где ему пришлось высушить мои волосы, снять с меня насквозь промокшую ночную рубашку и переодеть во фланелевую пижаму, и все это притом что из его собственной раны текла кровь.

Я кладу кристалл на стол и снова поворачиваюсь, чтобы заняться плечом Мэтью. Беру одну из своих многочисленных противомикробных мазей и макаю в нее чистые пальцы.

— Может жечь, — мягко предупреждаю я его. Он снова кивает и опирается о стол.

— Мне показалось, что прошли часы, — тихо признается Мэтью, когда я начинаю наносить мазь на края глубокой раны.

— Это когда?

— Пока я ждал, когда ты снова согреешься, — поясняет он. — Когда на твои щеки вернется румянец. Как только я убедился, что ты не замерзнешь, то принялся обрабатывать ссадины. Ой, — шипит он, когда я провожу рукой по особенно зазубренному участку раны.

— Извини, — говорю я, убирая руку. И снова осматриваю рану. — Придется использовать «пластырь», чтобы все нормально срослось. Но останется отчетливый шрам. Ничего? — спрашиваю я. Он кивает в знак согласия.

Я тянусь за гвоздичным маслом, вытаскиваю пробку из банки и медленно лью бальзам ему на плечо. Он резко втягивает воздух, пока ледяная жидкость растекается по его плечу, в бороздки вокруг раны, но постепенно мышцы спины и плеча начинают расслабляться.

Я надеваю тонкие перчатки, чтобы обезболивающее масло не подействовало на меня саму.

— Что-нибудь чувствуешь? — спрашиваю я Мэтью, мягко касаясь кожи на его предплечье.

Он качает головой.

— Только холод, — изумленно тянет Мэтью.

— Хорошо, — удовлетворенно замечаю я. — Значит, снадобье работает.

Теперь, когда рана стерилизована и онемела, пришло время ее залечить. Я беру смесь и опускаю маленькую керамическую ложечку в мерцающую медную жидкость.

— Возможно, будет чуть тянуть и жечь, но холод должен приглушить любые неприятные ощущения, — предупреждаю я.

Одной рукой я прижимаю самый конец пореза на его плече, сводя края кожи и мышц как можно ближе друг к другу. Затем выливаю «пластырь» на рану и наблюдаю, как он расползается и соединяет плоть с обеих сторон. Я напеваю, позволяя своему намерению течь через мои руки к Мэтью. Работа предстоит долгая, и я определенно израсходую всю бутылку. Повторяю те же действия со следующим участком, медленно продвигаясь вниз по руке. Чтобы намерение закрепилось, я представляю себе, как смесь сшивает поврежденные ткани, создает здоровые клетки и восстанавливает приток энергии к коже. Смесь нагревается под моими руками и пристальным взглядом.

Тишину в комнате нарушают лишь мое пение да мурлыканье Мерлина. Тыквенные фонари мягко мерцают вокруг нас. Мэтью не жалуется, пока я работаю, но каждый раз вздрагивает, стоит нам с ним соприкоснуться.

— Итак, — вновь отвлекаю его я, продолжая работать, — что ты там говорил о ссадинах?

Мэтью вздыхает и продолжает:

— Мазь «Феникс» от царапин и раздражения. Желтокорень для укусов.

— Укусов? — озадаченно переспрашиваю я. Да так и замираю с «пластырем» в руке. Опускаю взгляд и закатываю рукав пижамы до локтя. Моя рука покрыта царапинами и ушибами, но укусов нет. Я провожу пальцем по маленькому тонкому и ужасно чешущемуся порезу.

— В основном это дело лап Мерлина, — шепчет Мэтью.

— Что?

Я смотрю на него, сбитая с толку.

— Твои ноги тоже покрыты царапинами от его когтей. Вот там и были укусы, — говорит Мэтью, наблюдая за мной краем глаза.

— Нет, — качаю я головой. — Мерлин никогда бы не причинил мне вреда.

Как по команде, черный кот издает протяжное, печальное мяуканье.

— Я думаю, он был в отчаянии, — объясняет Мэтью. — Прошлой ночью я проснулся оттого, что он скребся и истерично выл за дверью моей спальни. Когда я взял его на руки, он был покрыт лесным мусором и весь дрожал. Задняя дверь коттеджа была распахнута настежь. Судя по виду укусов, сначала он пытался разбудить тебя, пока ты шла в лес. Сперва действовал ласково, только пытаясь привлечь внимание. Затем понял, что ты без сознания, и принялся царапать и кусать сильнее. Когда же и это не помогло, Мерлин вернулся за мной.

— И что потом? — недоверчиво спрашиваю я. — Ты побежал в незнакомый лес, чтобы найти меня?

Мэтью торжественно кивает.

— Давно я не испытывал такого страха, как прошлой ночью, — тихо шепчет он. — Да, я побежал в лес, без надежды сориентироваться. Но потом услышал твой крик. Я едва мог дышать от ужаса, но, по крайней мере, знал, в каком направлении идти тенями.

— Теневой скачок?

Он уже второй раз упоминает при мне это действие.

— Так называется способность быстро преодолевать большие расстояния, пересекая завесу и возвращаясь.

Я качаю головой.

— Никогда не знала, что подобное возможно.

— Это редкий дар. Его используют только теневые и… ведьмы пограничья.

Он настороженно смотрит на меня. Я поджимаю губы, но не отвечаю. Вместо этого вновь занимаюсь его рукой. Нельзя позволить своему намерению рассеяться, иначе исцеление займет много времени.

Следующие полчаса Мэтью сидит молча. Я тихо напеваю, помогая ране срастаться, и не отрываю глаз от его руки. Но замечаю, как он сам на меня то и дело поглядывает.

Наконец я выливаю последние капли заживляющей смеси на неглубокие края раны возле его запястья. Дотрагиваюсь до плеча и с удовлетворением обнаруживаю, что клей там уже застыл, образовав бесшовную перемычку и уплотнение. Вся рука Мэтью мерцает в свете свечей, его медный шрам неистовой молнией расходится от плеча до запястья.

Я беру марлю, чистый кристалл и быстро провожу им по краям ткани. Затем оборачиваю бинтом запястье Мэтью, всю руку вверх и вокруг плеча, медитируя и представляя, как кожа заживает без всякой инфекции и боли.

Наконец осматриваю готовую повязку, довольная своей работой. Постепенно мой разум выходит из рабочего режима, и я прихожу в ужас от масштабов полученной Мэтью травмы.

— Что это сделало? — тихо спрашиваю я.

— Адские гончие, — отвечает Мэтью, как будто это все объясняет. Мне хочется рассмеяться, но, судя по тону, он совсем не шутит.

— Адские гончие? Идут за мной? — переспрашиваю я.

Мэтью кивает.

— Почему? — выдыхаю я. У меня подобное в голове не укладывается. До вчерашнего вечера я даже не подозревала о существовании таких существ.

— Потому что ты ведьма пограничья, — говорит Мэтью, вставая и беря свою рубашку с кухонного стола. Он одобрительно осматривает повязку и легко двигает рукой, похоже не чувствуя боли.

Мне хочется застонать.

— Слушай, ты вот продолжаешь это все твердить. Но на самом деле никогда ничего не объясняешь.

Мэтью начинает застегивать рубашку.

— Знаю, — виновато признается он. — Все это было бы легче объяснить, если бы тебя должным образом обучили твоему ремеслу.

Я вспыхиваю от гнева, отхожу вглубь кухни и, пожалуй, слишком уж резко ставлю пустую бутылку из-под клея на место. Раз Мэтью снова может двигать рукой, следовательно, я не такая неумеха, какой он меня явно считает. Но затем я делаю глубокий вдох и снова поворачиваюсь к нему лицом. Прошлая ночь должна была мне продемонстрировать, что есть вещи, о которых меня не предупреждали.

— Тогда расскажи. Что именно от меня скрыли? — спрашиваю я.

Мэтью оставляет попытки застегнуть несколько верхних пуговиц на рубашке и бросает на меня настороженный взгляд.

— Когда мы украшали поместье, — продолжаю я, видя его сомнения, — ты расстроился, что я не умею ходить тенями. А еще упоминал другие виды магии… Как там? Связывание, перекачивание и направление? — Я морщу нос, пытаясь вспомнить тот разговор. — Что это?

Он на мгновение задумывается, явно подбирая формулировки.

— Привязка — это форма общения с давно ушедшими духами, — говорит Мэтью. — Любой дешевый экстрасенс с обочины притворяется, будто разговаривает напрямую с мертвыми. На самом деле это под силу только ведьме пограничья. Перекачивание — это способность преобразовывать жизненную энергию в энергию смерти, и наоборот. А направление — это акт перевода духа из нашего мира в иной, когда приходит его время. Это самая важная обязанность ведьмы пограничья.

Я прислоняюсь к кухонному столу, согнувшись под бременем всех своих подтвердившихся страхов. Мне снова тринадцать лет, я стою в нерешительности на опушке леса, а руки моей матери подталкивают меня вперед. Оказывается, меня многому не научили. Но через это гнетущее разочарование пробивается злость. Моя мать нарушила все традиции нашего ковена, назвала меня ведьмой пограничья, а затем всю мою жизнь скрывала от меня половину моей магии? И в чем тогда смысл?

— Откуда ты все это знаешь? — спрашиваю я Мэтью, пытаясь игнорировать боль от предательства в груди.

— Тихоокеанские врата знают о тебе с самого твоего появления на свет. Ты стала первой ведьмой пограничья за несколько столетий. Все детство я слушал о девушке с востока, которая наденет мантию и пройдет через границу жизни и смерти. Там, откуда я родом, тебя почитают. Стоит ли удивляться, что я присоединился к отцу, когда тот собрался в Ипсвич десять лет назад? Я мечтал увидеть тебя своими глазами.

— Представляю, как ты был неприятно удивлен. Найти вместо этакой героини заурядную ведьму, неспособную сделать что-либо значимое, — глухо смеюсь я.

В глазах Мэтью вспыхивает раздражение, он внезапно срывается с места и направляется ко мне. А у меня ноги точно приросли к месту. Он останавливается прямо передо мной, буквально в считаных сантиметрах. Я лицом ощущаю исходящее от его тела тепло. Вдыхаю запах корицы и дождя. Смотрю, как кирпично-красный шрам светится под марлей. Мэтью поднимает забинтованную руку и протягивает мне. От удивления я даже перестаю дышать. Мне интересно, что сейчас произойдет. Но он так и останавливается, показывая мне руку.

— Это не работа заурядной ведьмы, — тихим шепотом настаивает Мэтью, крутя конечность, чтобы я могла в полной мере оценить масштаб проделанного труда. — Это чудо.

Последнее слово он произносит благоговейно. Я качаю головой.

— Даже так я не могу делать все то, что, по твоим словам, должна.

— Неправда, — тут же возражает Мэтью и сжимает мои плечи. — Прошлой ночью ты ходила тенями, пусть и непреднамеренно. Сама сказала Уинифред, что с тобой разговаривал призрак. Только ведьма пограничья могла услышать его слова. Даже если тебя и не учили этим вещам, магия у тебя есть, и она отчаянно хочет, чтобы ее использовали.

— Но почему мама назвала меня ведьмой пограничья, а потом скрывала все это от меня? Бессмыслица. И если эти элементы действительно часть моего ремесла, то почему они под запретом в Атлантическом ключе?

Мэтью открывает рот, но затем так же быстро закрывает его.

— Этого я не могу сказать. Чем руководствовалась твоя мать — знала лишь она одна, — отвечает он.

Мое разочарование лишь усиливается.

— Мне нужно заглянуть в книгу, Мэтью, — говорю я, бросая взгляд туда, где на кофейном столике лежит упомянутый том. Мы не притрагивались к нему с той ночи, когда Мэтью снял проклятие с моей руки. Предупреждение Маргарет, увертки Уинифред, молчание моей матери — все это крутится вокруг одного и того же гримуара. Теперь мое желание снять заклятие магии крови выходит за рамки простого любопытства. Мне буквально необходимо узнать, что находится на этих страницах.

Мэтью убирает руки с моих плеч.

— Понимаю, — говорит он. — Хотел бы я знать, чем можно помочь.

Он хмурится, на его лбу появляются морщинки, а глаза начинают бегать туда-сюда, пока Мэтью прикидывает различные варианты.

— Думаю, кое-кто мог бы нам подсказать, — говорю я, отходя от него. Сажусь за стол в углу гостиной, вырываю клочок бумаги из «Травника» и чиркаю спичкой, чтобы зажечь серебристую свечу. Затем беру ручку.

Джинни!

Мне нужно встретиться с тобой. Нужно больше узнать о Короле, Что Внизу. И о снятии чар. Когда?

Геката

Я сворачиваю бумагу и обматываю ее ниткой из сушеных цветков бузины. В памяти всплывает просьба Уинифред не впутывать в это дело ее внучку. Но поскольку старейшина сформулировала приказ не совсем правильно, есть возможность уклониться. Я отчаянно цепляюсь за эту лазейку и бросаю бумагу в пламя. Она превращается в дым, и тот растворяется в воздухе.

— Который час? — спрашиваю я через плечо.

— Без десяти десять, — отвечает Мэтью, подходя ко мне.

— Отлично, — говорю я вслух. Джинни будет на ногах еще как минимум четыре часа. Ни одна настоящая книжная ведьма не ложится спать раньше трех. — Я могу посидеть и дождаться ответа…

Но даже не успеваю закончить предложение, как в камин врывается сквозняк. «Смерть Артура» в моем кресле для чтения раскрывается от порыва ветра. На внутренней стороне обложки появляется темная строчка. Мы с Мэтью вдвоем склоняемся над книгой и читаем корявый почерк.

Полночь. Библиотека Салема. Спроси Лори.

Глава 15. Час ведьм

Дождь барабанит по лобовому стеклу, когда мы въезжаем на библиотечную стоянку. К машине Ребекки липнут сорванные ветром оранжевые листья. Библиотека большая, неуместная даже для центра Салема. На парковке больше дюжины машин. «Многовато для полуночи среды», — думаю я.

Мы выходим из грузовика, и я взвизгиваю от холодного душа в лицо. Мэтью со смехом хватает меня здоровой рукой и тянет вперед. Мы бежим под дождем в кирпичное здание в колониальном стиле. Теплый воздух обволакивает нас, как только мы проходим через стеклянные двери. В открытой центральной комнате расставлены длинные столы, во всех направлениях тянутся ряды книжных полок. По комнате тихим эхом разносятся приглушенный шепот и наше с Мэтью тяжелое дыхание, но в основном здесь тихо. За стойкой администратора сидит мужчина с песочно-русыми волосами.

— Здравствуйте, — тихонько обращаюсь к нему я.

Мужчина поднимает взгляд и вежливо улыбается. При виде нас его усталые глаза вдруг расширяются. Я смотрю на перевязанную руку своего спутника, но, к счастью, та скрыта под рубашкой. Никаких признаков заживающего пореза и светящегося «пластыря». Через мгновение глаза администратора разочарованно тускнеют, как только он замечает, что Мэтью сжимает мою ладонь. Я краснею и пытаюсь вырваться, но он не пускает. Не столько приказ, сколько приглашение. Я кладу свою руку на его, наслаждаясь ее теплом.

— Чем я могу вам помочь? — шепотом спрашивает секретарь, на чьем бейджике написано «Майкл».

— Мы ищем Лори, — поясняю я. Мужчина удивленно приподнимает брови.

— У нее редко бывают посетители. Ее кабинет внизу и налево, в самом конце архива.

Мы благодарим его и направляемся в другой конец здания. На моем плече красуется вязаный шопер. Внутри, завернутый в несколько шарфов, лежит проклятый том. Я придерживаю свою ношу, пока мы проходим мимо полок с книгами по американской истории и социологии. Наконец мы сворачиваем в затемненный коридор, освещенный единственной лампой, которая качается на своем креплении, несмотря на отсутствие поблизости вентиляционных отверстий. Единственная дверь, похоже, ведет в кладовку уборщика. Я неуверенно смотрю на Мэтью. Он пожимает плечами, тоже сбитый с толку.

Я осторожно стучу в дверь кладовой. Она распахивается, и мы с Мэтью разом отступаем, когда нам навстречу выходит молодая женщина в самых больших очках, которые я когда-либо видела. У нее каштановые кучерявые волосы, собранные в небрежный пучок, и она одета в длинное серое платье. С пояса, обвязанного вокруг бедер, свисают карманные часы. На пальцах у нее вместо колец десять шестеренок. А ведь мы уже встречались на Самайн, она ведьма времени.

— Вы рано, — резко замечает женщина, оглядывая нас обоих с головы до ног.

— Лори! Рада тебя видеть, — говорю я, протягивая руку. — Я пришла встретиться с Джинни. Она просила обратиться к тебе.

Лори некоторое время смотрит на мою протянутую руку, затем снова поднимает взгляд на меня. Ее глаза за огромными линзами кажутся еще больше.

— Вы рано, — повторяет она.

— Извини, — мямлю я, немного растерявшись: похоже, мы ее обидели.

— Нет смысла извиняться. Джинни, должно быть, не рассказала тебе, как здесь все устроено. Могу я узнать твое имя и принадлежность к ковену? Мне нужно занести это в свой «Распорядок».

— О да, я Геката Гудвин, — представляюсь я.

— Какой ковен? — спрашивает она, вытаскивая из кармана своего платья кожаный дневник размером с ладонь и гусиное перо.

— Атлантический ключ, — тихо бормочу я. И правда, с чего бы ей знать, кто я такая.

— Правда? — Лори отрывается от книги и пристально смотрит на меня. — Мы раньше не встречались?

— Раз или два, — признаю я. Она качает головой.

— Извини. Я совершенно не запоминаю лица людей.

— Все в порядке, — улыбаюсь я. Мама однажды сказала мне, что временные ведьмы жертвуют своими воспоминаниями за возможность практиковать ремесло. Вполне логично, что пара наших с Лори незначительных встреч не запечатлелась в ее сознании.

— А ты? — спрашивает она, поворачиваясь к Мэтью.

Я напрягаюсь, но он отвечает на ее вопрос спокойным тоном:

— Мэтью Сайфер из Тихоокеанских врат.

Она на мгновение бросает свои каракули и вопросительно смотрит на меня.

— Я за него ручаюсь, — твердо говорю я.

— Тогда ладно, — ворчит она, внося его имя в свою записную книжку. — У нас есть еще несколько минут, но заходите. Лучше тут не маячить и подождать внутри.

Она манит нас в свою маленькую комнату. Мы с Мэтью входим бок о бок. Нам троим там тесно. Мы стоим вокруг маленького кофейного столика с двумя большими песочными часами. Комната полнится нестройным тиканьем часов. Стены увешаны хронометрами, их минутная и секундная стрелки меня буквально завораживают.

— Не пялься на них! — встряхивает меня Лори. Я отрываю взгляд от замысловатых резных часов с кукушкой. — Ты же не хочешь потеряться во времени? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю я приглушенным, неуверенным шепотом.

Она предупреждающе поднимает палец, и я умолкаю. Почти уткнувшись носом себе в правое запястье, Лори изучает свои инкрустированные бриллиантами часы.

— До полуночи еще две минуты. Пожалуйста, никаких разговоров. Мне нужно сосредоточиться.

Мэтью улыбается мне, пока мы неловко стоим в темной комнате. У меня язык чешется что-нибудь сказать, спросить, где Джинни, но указательный палец Лори все еще торчит вверх, призывая нас к молчанию.

После долгой паузы, во время которой тишину нарушает лишь непрекращающееся тиканье часов, Лори наконец-то опускает запястье.

— Еще десять секунд. Посмотрите сюда, пожалуйста. — Она указывает на песочные часы, наполненные черным как смоль песком. — У вас будет тридцать минут.

— Тридцать минут? — переспрашиваю я, переводя взгляд на нее.

— Смотри на песочные часы! — щелкает она пальцами и указывает на кофейный столик.

Мэтью фыркает. Я толкаю его локтем, но таращусь куда велено.

— Пора, — говорит Лори. Изящными руками, унизанными кольцами, она поднимает песочные часы, переворачивает их, а затем со стуком ставит обратно на стол.

— О, отлично! Как раз вовремя, — раздается в тишине голос Джинни.

Мы с Мэтью оба оборачиваемся на звук. У меня отвисает челюсть. Мы больше не в маленьком чулане. Комната превратилась в просторный кабинет, до краев забитый книжными полками, с письменным столом и большими кожаными креслами, от которых сильно пахнет сигаретным дымом.

Я оборачиваюсь. Лори и шкаф исчезли, их место заняла кирпичная стена. Напротив нее стоит мраморный консольный столик с песочными часами. Черный песок медленно пересыпается из одной колбы в другую.

— Джинни? — окликаю я, оборачиваясь к ней. Она стоит перед одной из книжных полок, одетая в твидовый джемпер, юбку, темно-коричневые чулки и бежевую водолазку. Джинни с интересом смотрит на Мэтью и шлет мне понимающую улыбку, но ее лицо тут же вытягивается.

— Что, черт возьми, с тобой случилось? — требует ответа она, разглядывая бинты на моих ступнях.

— Долгая история. Что это за место? Где мы находимся?

Джинни оглядывается.

— Мы все еще в библиотеке Салема, — поясняет она. — Это архивы Атлантического ключа. Сюда допускаются только старейшины и книжные ведьмы. Но Лори у меня в долгу. Вообще в ее обязанности входит защита комнаты от нечленов ковена.

Она одаривает Мэтью ухмылкой.

— Какая защита? — спрашиваю я, все еще поражаясь произошедшим изменениям.

— Точно не знаю. Она относит это либо к недавнему прошлому, либо к отдаленному будущему. Лори говорила мне несколько раз, но я всегда забываю.

Джинни машет рукой, как будто подробности не имеют значения. Я раздраженно поворачиваюсь к Мэтью. Он смеется над выражением моего лица.

— Тебе не кажется, что это немного странно? — спрашиваю я.

— Временные ведьмы вообще странный народ, — говорит он.

Я поворачиваюсь к Джинни.

— Твоя мама знает, что ты здесь так поздно?

— В ведьмин час нет понятия «поздно». И ты зря тратишь свой песок, — напоминает она, щелкая пальцами и указывая на часы позади меня.

— Верно. — Я кашляю. — Но сначала мне нужно тебе кое-что отдать.

Я лезу в вязаный шопер и достаю «Смерть Артура». Джинни довольно улыбается и протягивает руку. Я отдаю книгу хозяйке, та нетерпеливо берет ее у меня, с любовью поглаживает и кладет на письменный стол рядом с другими произведениями средневекового фольклора.

— Я рада, что вы обратились ко мне. С нашего последнего разговора я продолжила копать о Короле, Что Внизу. Моей собственной библиотеки оказалось недостаточно, поэтому мне пришлось приехать сюда. Спасибо Лори, она пустила меня на весь день.

Ничего иного я и не ожидала. Стоило Джинни напасть на след хорошей темы для исследования — и ее трудно было заставить просто выйти подышать свежим воздухом. В комнате, в которой мы находимся, царит беспорядок, сравнимый разве что с логовом самой Джинни в доме Ребекки: повсюду разбросаны бумаги, по углам высятся стопки книг, большая сумка с вывалившимися из нее ручками лежит слишком близко к тлеющим углям в камине.

— Нашла что-нибудь новое? — спрашиваю я.

— Да, — говорит она, однако ее лицо становится мрачным. — Хотя ничего хорошего.

— Что ж, это утешает, — ворчу я.

Джинни виновато смотрит на меня, а затем берет одну из книг по фольклору. Страницы исписаны чернилами дюжины разных цветов — собственная система заметок Джинни, в которой я так и не смогла разобраться.

— Я далеко не сразу его нашла. Но в книгах, собранных ковеном, а также в дневниках наших праматерей обнаружились десятки упоминаний о Короле, Что Внизу.

Она указывает на секцию книжных полок, где теснятся сотни переплетенных в кожу томов, чьи корешки потрескались от времени и условий хранения.

— «Навигатор» Маргарет Халливел — самое последнее дополнение к этой коллекции. Вся ее книга зашифрована, но мне не потребовалось много времени, чтобы разгадать код.

Джинни самодовольно улыбается, как всегда бесконечно гордясь своими умственными способностями.

Я напрягаюсь в ожидании.

— Ты читала ее дневниковые записи? Там были какие-нибудь упоминания о моей матери?

Уинифред сказала, что они с Маргарет сцепились с моей матерью вскоре после моего рождения. Возможно, Маргарет написала об этой встрече. Я цепляюсь за слабую надежду, что, возможно, ее версия событий представит мою мать в лучшем свете, чем рассказ Уинифред. Однако мои надежды рушатся, когда Джинни качает головой.

— Нет, — говорит она. — Записи в ее дневнике были не очень личными, в основном просто описания океанских течений, с которыми она сталкивалась во время своих ежедневных заплывов. Но была одна конкретная страница, которая показалась мне любопытной.

Ее глаза вспыхивают намерением, и страницы «Навигатора» начинают быстро перелистываться. Наконец она протягивает книгу нам с Мэтью.

Из записей

Амелия Уильямс: р. 1626, ум. 1657. Ведьма пограничья.

Сара Беннет: р. 1662, ум. 1699. Ведьма пограничья.

Фрэнсис Лэнгмор: р. 1757, ум. 1792. Ведьма пограничья.

Эбигейл Браун: р. 1795, ум. 1809. Ведьма пограничья — КЧВ?

Геката Гудвин: р. 1993. Ведьма пограничья.

— Я сама проверила этот список по архивам, — говорит Джинни. — Прежде в Атлантическом ключе всегда была ведьма пограничья.

— Смотри, — указываю я на ведьму, чье имя идет передо мной. — Маргарет сделала пометку: КЧВ.

Джинни кивает.

— Вот и я о том же подумала. Король, Что Внизу. Я искала дневники всех перечисленных здесь ведьм, но архивы мне их не отдают. — Она бросает угрюмый и обиженный взгляд на забитые книгами полки. — Тогда я проверила дневники других членов ковена, которые жили в то же время, что и Эбигейл Браун. Несколько человек написали о ее внезапной смерти. Этому предшествовали ужасные кошмары. Она все жаловалась своей матери на седовласого мужчину, который во сне преследовал ее по лесу.

— Король, Что Внизу, — вздрагиваю я. Джинни снова кивает.

— Очевидно, в прошлых поколениях он немало досаждал Атлантическому ключу.

— Я думала, он имеет влияние только на тех, кто заключает с ним сделки, — напоминаю я Джинни наш разговор в «Вороне и кроне».

— У него нет доступа к большинству живых существ. Обычно он властвует над мертвыми.

В конце ее предложения чувствуется невысказанное, но весьма явное но.

— Обычно? — упавшим голосом переспрашиваю я.

Джинни смотрит как-то неуверенно. Она открывает еще одну из старых книг на письменном столе и пробегает по ней глазами.

— Ну если верить записям свидетелей, несмотря на ограничения, он может взаимодействовать с… ведьмой пограничья.

Я плюхаюсь в одно из кожаных кресел.

— Конечно.

У меня вырывается горький смешок. Представляю, в каком ужасном положении оказались все эти жившие до меня женщины. И девочка — в случае с Эбигейл Браун: ей было всего четырнадцать, когда она умерла.

— Там нет никакой определенности, — спешит заверить Джинни. — Он связан законами бытия. Но ведьма пограничья подвергается большему риску из-за самой природы своих способностей и происхождения Короля, Что Внизу. Особенно сейчас, когда приближается Самайн и завеса ослабевает.

У меня перехватывает дыхание оттого, насколько ее слова похожи на предупреждение Маргарет Халливел.

— Насколько хуже все может стать? — спрашиваю я ее. Она непонимающе склоняет голову набок.

— Хуже?

— Что еще он может со мной сделать? Прошлой ночью на меня напали адские гончие. Есть ли что-то хуже этого?

Глаза Джинни расширяются, и она поспешно рисует в воздухе защитный знак.

— Натравить собак на живую душу? — Джинни в ужасе присвистывает. — Да он практически нарушил связующие его правила. И рискует навлечь на себя гнев природы. А значит, Король на грани отчаяния.

— Что ему вообще от меня нужно? — спрашиваю я.

— Могу только догадываться, — вздыхает Джинни.

— Ну так озвучь свои догадки, — мягко, но настойчиво подталкивает ее Мэтью.

Она берет другую книгу, блокнот и простирает над ним руки. Тот переворачивается на страницу посередине.

— Ведьма пограничья может быть его двойником по другую сторону завесы, как та первая знахарка, — говорит Джинни, просматривая свои записи. Она вынимает из волос воткнутую в них ручку и подчеркивает еще какое-то предложение. — Их взаимосвязанные силы поддерживают равновесие между землями живых и мертвых. Ведьма пограничья проводит души через завесу, и Король, Что Внизу, принимает их в свое королевство, чтобы они могли обрести вечный покой. Когда Грань в порядке и оба стража добросовестно исполняют свои обязанности, Король, Что Внизу, может ходить по миру живых от Самайна до Белтейна. Но, как мы видели, у тебя необычное ремесло.

— И по-видимому, я даже не практикуюсь должным образом, — добавляю я с горечью.

— Вероятно, Король, Что Внизу, ослаб от столь долгой работы в одиночку. Он собирается сделать тебя своей ведьмой пограничья. Попросит помочь ему удержать границу, чтобы он мог восстановить силы и снова путешествовать между мирами. — Она откладывает свой блокнот и подходит к полкам с дневниками. Достает один и открывает на последней странице. — В старейших родовых дневниках есть несколько записей, из которых можно сделать вывод, что в Атлантическом ключе живут потомки знахарки из народной сказки. Я уверена, что ты для него заманчивый приз. Нужная родословная и практикующая ведьма.

— Но зачем приходить за мной сейчас? Мне почти тридцать один. Зачем было ждать столько времени?

Джинни пожимает плечами.

— Возможно, у него не было выбора. Его влияние в мире живых ограничено большую часть года, за исключением недель, предшествующих Белтейну и Самайну. И даже тогда он должен разумно расходовать силы. Или, может быть, до недавнего времени ты находилась под какой-то защитой?

Мама.

Все эти годы она лгала мне и защищала меня. И теперь, без нее, я оказалась уязвима. Именно так, как сказал Мэтью. Я внезапно чувствую себя очень, очень одинокой. Наклоняюсь вперед, опускаю голову на руки и долго так сижу. В конце концов я чувствую, как чья-то теплая рука касается моего плеча.

— Кейт, — мягко зовет Мэтью. Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты все это знал? — спрашиваю я его. Он пристально смотрит на меня, его рот сжат в жесткую линию.

— В Тихоокеанских вратах ходили всякие… разговоры. Слухи. Однако мне нужно было, чтобы тебе это подтвердил кто-то другой.

Он говорит медленно, тщательно подбирая слова, а сам обшаривает глазами стены комнаты.

— Значит, вот как все обстоит? Какой-то древний страж смерти собирается утащить меня в подземный мир?

— Я такого не допущу, — заверяет меня Мэтью.

— Удачи, — усмехается Джинни, все еще перелистывая дневник. — Как только солнце сядет на Хеллоуин, он достигнет пика силы.

— Как и Кейт, — твердо говорит Мэтью.

— А есть какой-нибудь способ его успокоить? — спрашиваю я Джинни. От мысли, что мои сестры и весь ковен в опасности, от мысли, что Мэтью пытается вмешаться, у меня становятся влажными руки.

— Ну ты всегда можешь согласиться стать его ведьмой.

Она нервно смеется.

— Нет, — рычит Мэтью со своего стула.

— Чем именно это могло бы закончиться?

— Не смей даже рассматривать такую возможность! — возражает Мэтью.

Я поворачиваюсь к нему и приподнимаю бровь. Он закрывает рот, но продолжает мрачно хмуриться.

— Судя по его поведению в историях, катастрофой, — выдыхает Джинни. — Он, вероятно, использовал бы твою энергию и жизненную силу, чтобы ходить по земле живых в течение шести месяцев каждый год. Заключал бы дьявольские сделки и сеял хаос в жизни смертных. И давайте не будем забывать, что ни одна ведьма из списка Маргарет не дожила до сорока лет.

— Я могу что-нибудь сделать? Чтобы защитить себя?

— Он порождение тьмы. То есть его вотчина — тени. Пока светит солнце, он не сможет добраться до тебя.

— А когда оно зайдет? — настаиваю я.

Лицо Джинни становится мрачным.

— Возведи защитные барьеры в своем доме. Развесь зачарованные саше. Призови предков. Делай все что угодно, лишь бы оставался шанс уцелеть.

Она слегка улыбается, но улыбка не доходит до ее глаз.

Я медленно оседаю в кожаном кресле.

— Я должна написать Миранде, сказать ей и Селесте, чтобы они не приходили на Самайн. Никто из ковена не должен приходить, — шепчу я дрожащим голосом.

Мэтью встает со стула и разворачивается ко мне. Он опускается на колени рядом со мной и берет мои руки в свои. Джинни зачарованно наблюдает за нами.

— Посмотри на меня, — настаивает он. Я встречаюсь с ним взглядом. — С тобой или твоей семьей ничего не случится. Ничего.

Его глаза темные и серьезные. А голос такой уверенный.

— Ты что, не слушал, Мэтью? Я — легкая добыча. На самом деле все даже хуже, потому что моя магия всецело связана с тем самым существом, которое на меня охотится. И теперь, когда маминой защиты не стало, надежды нет.

— Неправда, — возражает он. — У тебя есть собственные силы. У тебя есть твои сестры. Твой ковен.

— Я не могу их в это втягивать.

— Ты уже втянула, — напоминает мне Джинни. Мы оба смотрим на нее, и она пожимает плечами. — Не поймите меня неправильно, я рада помочь. Не думаю, что от меня будет много проку в реальном противостоянии, но, если вам понадобится какая-либо информация, сделаю все, что в моих силах.

При этих словах сумка у меня на боку будто становится тяжелее.

— Тебе удалось отыскать что-нибудь про снятие чар? — спрашиваю я.

— Нет, я была слишком занята, — с сожалением говорит Джинни, глядя на книги, разбросанные по столу и полу кабинета.

Я вытаскиваю проклятый гримуар из мешка.

— Эта книга — не прикасайся к ней! — предупреждаю я, когда Джинни протягивает к ней руку. Она отстраняется. — Так вот, книга пропитана проклятием, созданным из магии крови. Оно не позволяет увидеть в ней ни слова. Вдруг ты, как книжная ведьма, все равно сможешь ее прочитать?

Это моя последняя крупица надежды. Джинни задумывается.

— Может быть. Открой и дай мне посмотреть.

Она наклоняется вперед, а я осторожно переворачиваю страницы до середины. Те, как всегда, пусты. Джинни долго смотрит на них.

— Что-то… есть, — шепчет она.

Мое сердце подпрыгивает.

— Правда? Ты можешь прочитать? Что там написано? — забрасываю я ее вопросами. Она выпрямляется и качает головой.

— Разобрать не могу. Но я чувствую слова. Книга хочет, чтобы ее прочитали. Она определенно не пустая. — Джинни морщит нос. — Почему бы тебе просто не попросить бабушку снять проклятие? — говорит она через мгновение.

— Мы уже просили, — тихо признается Мэтью, все еще стоя рядом со мной. Джинни ухмыляется.

— И она отказалась? Интересно, — замечает она, барабаня пальцами по одной из лежащих рядом с ней книг. — Что ж, у меня не было времени что-либо искать. Но бабушка всегда говорит: если у тебя нет под рукой метаведьмы, смыть магию крови или тени можно водой из реки Стикс.

У меня сводит желудок. Вода реки Стикс — один из самых мощных ингредиентов, которые только могут быть в арсенале у ведьмы. Название, конечно, эвфемизм: на самом деле это вода из участка реки, где кто-то недавно утонул, но встречается она невероятно редко. Кажется, каждый раз, когда я подхожу к тому, чтобы открыть мамину книгу, на моем пути встает очередное препятствие.

— Жаль, что Маргарет уже нет в живых. У любой стоящей морской ведьмы была бы такая вода…

Я замолкаю: меня вдруг осеняет.

— Кейт? — окликает Мэтью, уставившись на меня. — Твоя сестра Миранда? У нее есть вода?

Я качаю головой и смеюсь.

— Даже если и так, не имеет значения. У меня уже она есть.

Глава 16. Гримуар

— Поверить не могу, что все это время она была у меня под носом, — говорю я вслух, поднося флакон к лампе возле своего стола. Частички почвы плавают в мутной смеси. Флакон, который Маргарет оставила мне в мангровом ящике вместе с нетронутыми банками бальзама. Вода реки Стикс.

— Потрясающе, — выдыхает Мэтью, также разглядывая флакон в моих руках.

Переждав оставшиеся полчаса в библиотеке и получив очень короткое «до свидания» от Лори, мы с Мэтью вернулись в мой коттедж под проливным дождем.

— Маргарет использовала свои последние минуты в этом мире, чтобы велеть мне найти книгу моей матери, а заодно оставила ключ, способный ее открыть. — Я в изумлении смотрю на него. — Но откуда она могла знать, что я отыщу гримуар?

Он смотрит на меня с мягкой улыбкой.

— Вещи, которые нужно найти, имеют тенденцию проявляться. Особенно когда рядом ведьмы.

Я улыбаюсь ему в ответ, но мой желудок словно заледенел.

— Ты готова? — спрашивает Мэтью. Я киваю и иду к камину, прижимая к груди воду из реки Стикс, как талисман. Сажусь у очага, расправляя свою длинную юбку. Мерлин сворачивается калачиком в складках ткани. Мэтью устраивается рядом со мной. Я вытаскиваю проклятую книгу из вязаного мешка.

Жар пламени мало согревает меня. Холод, который я чувствую, — внутренний. Это страх.

Я откупориваю флакон и выжидающе смотрю на Мэтью.

— Что? — обеспокоенно спрашивает он.

— Протяни руку. Пришло время выполнить свое обещание, — говорю я. Мэтью мгновение непонимающе смотрит на меня, а затем его осеняет.

— Обязательно? Полезная оказалась штука.

— Дай сюда, — настаиваю я.

Его рука автоматически поднимается, и эта чернильно-черная тень начинает сочиться из кожи, обвиваясь вокруг запястья. Вблизи я вижу проклятие во всем его истинном ужасе, каковым оно и является, — кровь и некротическую магию, слитые воедино. Его осколки бьются о кожу, а маленькие усики пытаются добраться до меня, прежде чем их подавляет магия теней.

Я беру руку Мэтью в свою. Он крепко сжимает губы, концентрируясь на том, чтобы держать проклятие под контролем, подавляя любое своенравное щупальце, которое тянется ко мне. Большим пальцем я откупориваю флакон. Пробка слетает с громким хлопком. Теперь во флакон поступает кислород, и вода внутри начинает пузыриться. Я провожу им по запястью Мэтью, где находится большая часть извивающегося проклятия.

— Осторожно, — предупреждает он.

— Вода реки Стикс не может рассеять магию внутри ведьмы или колдуна. Это тебе не повредит, — нетерпеливо отвечаю я.

— Я знаю, — настаивает он. — Просто не выплесни слишком много. А то может не хватить на книгу матери.

Я прикусываю щеку, чтобы не закатить глаза, и сосредоточиваюсь на текущей задаче. Наклоняю его запястье под самым незаметным и идеальным углом, чтобы одна-единственная капля мутно-коричневой воды отделилась от флакона и упала на черную спираль. Я почти ожидаю какого-нибудь пронзительного визга или вопля, но магия просто растворяется в легком тумане. Мы оба несколько мгновений смотрим на пустую руку Мэтью, и наконец я ее отпускаю.

— Что ж, — говорю я, — по крайней мере, теперь мы знаем, что эта штука действительно работает.

И закрываю пробку на флаконе с приятным щелчком.

Кладу проклятую книгу на пол. Свет от очага отбрасывает танцующие тени на ее переплет. Мерлин встает со своего места на моей юбке, медленно забирается ко мне на колени и сворачивается в тугой пушистый комочек. Мэтью терпеливо ждет, но я не могу заставить себя снова открыть флакон.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он.

Я киваю.

— Уинифред сказала, что, когда она видела текст в последний раз, там был сплошной кошмар. Что моя мать использовала запрещенную магию. — Я перевожу взгляд на него. — Как мне жить дальше, если это окажется правдой? Как я смогу смотреть тебе в глаза? Особенно если учесть все, что наговорила тебе с самого твоего приезда.

— Ты бы предпочла снять проклятие в одиночку? — нерешительно спрашивает Мэтью.

Я качаю головой.

— Хорошо, — выдыхает он. — А то не уверен, что смог бы тебя сейчас оставить.

Я улыбаюсь.

— В одиночку было бы гораздо хуже, — признаюсь я. — Кроме того, если книга ответит, ты мне понадобишься, чтобы снова связать магию крови.

Мэтью кивает и устраивается поудобнее.

Я открываю гримуар. Мерцающие красные чернила все так же сияют на первой странице.

Король, Что Внизу, больше никогда не узнает моих секретов.

Сибил Гудвин

Мне хочется снова обвести буквы пальцем, но вместо этого я откупориваю флакон, и вода начинает пузыриться. Не давая себе времени на сомнения, я опрокидываю содержимое на гримуар. Мутная вода выплескивается на страницы книги. Бумага темнеет, кровавые чернила размазываются, а затем полностью исчезают.

Огонь потрескивает в очаге. Мы несколько минут молча наблюдаем, как вода испаряется и лист становится сухим. На пергаменте ничего не появляется.

Возможно, мне не хватило воды? Возможно, Мэтью был прав: не следовало тратить ни капли на фрагмент проклятия, которое он таскал с собой. Я украдкой бросаю на него взгляд. Его ледяные глаза устремлены на меня. Мой желудок сжимается, но я дотрагиваюсь дрожащей рукой до книги и медленно переворачиваю первую страницу.

Сердце подпрыгивает. Там, где когда-то был лишь чистый пергамент, теперь есть заклинание на языке, которого я не знаю, но могу определить содержание по форме и структуре текста. Призыв. Написанный рукой моей матери. Теми же кроваво-красными чернилами, что и проклятие. Я прикусываю губу и переворачиваю страницу. Следующий фрагмент выведен корявым, неопрятным почерком, совершенно непохожим на изящные мамины завитки. И он на английском. Его я читаю вслух, и Мэтью замирает от ужаса.

Этот том является даром и подношением ведьме Сибил Гудвин, которая призвала Корону с помощью Гвейда. Она заключила священный договор и никогда не произнесет ни слова о том, что произошло, иначе падет жертвой жатвы. Она заслужила право на эту особую древнюю магию печатью кровавого поцелуя и нерушимым обещанием назвать следующую дочь Гудвин ведьмой пограничья.

В этом месте я замолкаю, кровь отливает от моего лица. Я поднимаю взгляд на Мэтью, он хмур и мрачен. Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить сотни мыслей в голове, и продолжаю читать.

Нашей и Ее кровью рожден и освящен этот том. Связь между нами становится вечной благодаря соблюдению обещания матери. Ее кровь — это наша кровь. Ее жизнь — это наша жизнь. Тех, кто попытается помешать Ей выполнить Свой долг, постигнет Наш вечный гнев.

По краям страницы расположены наброски укутанной в плащ и тени фигуры с длинными серебристыми волосами, чье лицо скрыто от глаз читателя.

— Король, Что Внизу, — шепчу я и уже тянусь коснуться краев плаща, однако Мэтью быстро, но мягко меня останавливает.

— Осторожнее, — предупреждает он. — Вспомни, что произошло, когда ты в прошлый раз прикасалась к чернилам. На остальных страницах могут быть и другие проклятия.

Он прав. Флакон воды Стикса смыл первоначальные чары, но на все прочие его могло и не хватить. Я снова переворачиваю страницу — осторожно, чтобы не коснуться написанного.

И нахожу список ингредиентов. Клещевина, цикута, кристаллы черного оникса, беличья кровь — все известные мне запрещенные элементы и еще несколько, о которых я даже никогда не слышала. Еще страшнее — цели их применения, перечисленные в соседней колонке рядом с каждым ингредиентом. Для больной привязанности — страница двадцать восемь. Для притяжения — страница шестьдесят три. Для принуждения — страница сто седьмая. Я быстро перехожу к этой самой сто седьмой.

На странице красуются наброски искаженных, поникших лиц с подернутыми пеленой глазами. Ингредиенты для работы с заклинанием. Настройка намерения. Инструкции по ритуальному наложению проклятия на чью-либо кровь и обретению контроля над волей человека. Все это написано тем же колючим неаккуратным почерком, что и посвящение в начале книги. Но повсюду на полях имеются заметки моей матери, она зачеркивает некоторые слова, корректирует количество ингредиентов. Я наконец-то приглядываюсь к наброскам. И узнаю лица. Роджер Строуд — ипсвичский пастор. Джон — местный врач, брат Грейс Харпер. Хуже всего последний рисунок. С чувством жгучего предательства я узнаю глаза и улыбку собственного отца.

Горло перехватывает, дыхание сбивается, а глаза наполняются слезами, которые пытаются заслонить от меня ужасную реальность. Уинифред говорила правду. Моя мать использовала магию крови не только для защиты этой книги. Сама книга полнится тьмой. Руководство по эксплуатации. Гримуар.

Все, против чего когда-либо выступала моя мать, все, что она когда-либо называла плохим и неправильным, — все это здесь, в этой книге. Она была лгуньей. Лицемеркой. Она заключила договор с Королем, Что Внизу. И пожертвовала моим выбором пути, чтобы заправлять городом по своему усмотрению. Вся моя жизнь пала жертвой ее прихотей.

Тихий всхлип срывается с моих губ. Внезапно книга исчезает из поля зрения, и меня обнимают сильные руки.

— Мэтью, я думаю, что мама убила моего отца, — хрипло признаюсь я.

— Нет. Нет, она этого не делала, — настаивает он.

Я отчаянно мотаю головой.

— Врачи сказали, это была лейкемия. А если нет? Если она отравила его одним из тех ужасных проклятий, что описаны в книге?

— Хватит. Пока хватит, — шепчет он мне на ухо, притягивая к себе. Я обнимаю Мэтью, утыкаюсь лицом в его шею и рыдаю.

Глава 17. Два дня до Хеллоуина

Той ночью мне ничего не снится, я только плыву в каком-то бесконечном тумане. Наконец меня будит раскат грома. Сейчас утро, но небо за окнами гостиной все еще затянуто грозовыми тучами. Я лежу на придвинутом к стене диване под стеганым одеялом.

Мэтью в другом конце комнаты спит, откинувшись в кресле у камина. Его дыхание ровное, но он не выглядит умиротворенным. Его лицо, такое же красивое, как и всегда, даже с тенью щетины, кажется усталым. Он выглядит отягощенным невидимым грузом. Мерцающий бронзовый шрам на его руке за ночь заметно потускнел, но все еще проглядывает сквозь края бинтов под рубашкой.

Физически я чувствую себя намного лучше, чем вчера. Мои ноги больше не болят, горло пришло в норму, и суставы не ноют. Но у меня раскалывается голова, а лицо опухло и саднит от слез. Такое чувство, будто в душе зияет рана, такая же глубокая и зловещая, как на руке Мэтью. Я хочу закрыть глаза, зарыться под одеяло и спрятаться подальше. Но обе мои сестры приезжают сегодня вечером и ожидают полноценный праздничный ужин.

Мне почти становится смешно. Как я сумею объединить эти две противоположные реальности в своей голове и не сойти с ума? Как смогу думать о вырезании тыкв, а в следующую минуту размышлять о злых деяниях собственной матери? А еще Король, Что Внизу, послал за мной адских гончих, желая заявить на меня права и утащить в свое королевство.

Самое худшее из всего этого — предательство матери. У меня есть большое подозрение, что она была не единственным человеком в моей жизни, у которого имелись от меня секреты. Уинифред явно знала больше, чем рассказала. Иначе почему она так бурно отреагировала, когда я упомянула о причастности Джинни? Мэтью, при всей его доброте, тоже несвободен от моей паранойи. Он что-то знает, но отказывается говорить. Оставляет мои вопросы без ответа или дает ответы настолько расплывчатые, что от них мало толку. Кто еще мне лжет? Миранда? Может, Селеста? Черт, а что, если Мерлин и есть Король, только замаскированный?

— Прекрати, Кейт, — шепчу я, прикрывая глаза рукой. — Если ты дошла до того, что подозреваешь кота, значит, официально свихнулась.

Я медленно поднимаюсь с дивана и на цыпочках крадусь на кухню. Против октябрьской хандры, отягченной грозами и плохими мыслями, есть только одно лекарство. Я обхожу все расставленные по комнате резные фонарики и беру мамину книгу рецептов из ее угла. Дрожащей рукой листаю страницы, пока не нахожу нужный. Мамин фирменный горячий шоколад с соленой карамелью.

Тихонько покашляв, чтобы прогнать комок в горле, я принимаюсь за работу, в точности следуя указаниям. Молоко, сливки, карамель, какао-порошок и специи — все смешать в большой кастрюле на огне. Мерлин просыпается и запрыгивает на стойку рядом со мной, наблюдая, как моя деревянная ложка чертит бесконечные круги в плавящейся смеси. Я добавляю последние крупицы золотых хлопьев и несколько порций виски, представляя, как тепло от камина наполняет коттедж и не дает буре пропитать стены своей сыростью и унынием.

Напиток готов. Воздух вокруг меня становится густым, теплым и пахнет взбитыми сливками.

Мэтью все еще спит в кресле. Я осторожно ставлю перед ним на столик кружку в форме тыквы. Беру одеяло, которое оставила на диване, и накрываю ему ноги — осторожно, чтобы случайно не разбудить. Делая глоток из своей чашки, наслаждаюсь разливающимся в груди теплом, а рот наполняется восхитительной смесью шоколада и карамели. С трудом заставляю себя не спешить, ведь мне так сильно хочется избавиться ото льда, который осколком засел в моем сердце. Но я знаю, что не стоит поглощать эту божественную смесь слишком быстро. В противном случае у меня будет адски болеть живот.

Я ставлю кружку на кофейный столик, чтобы она остыла, и подбрасываю дров в огонь. Но быстро оставляю рутинную работу. Рядом с пустым камином лежит гримуар. Именно там, где я его оставила прошлой ночью.

Екает сердце при воспоминании о том, как Мэтью обнимал меня, пряча от кошмара этих страниц. Тогда я уткнулась лицом в изгиб его шеи, промочив и без того испорченную рубашку своими слезами. А теперь вздрагиваю, задаваясь вопросом, не причинила ли ему боль, когда прижималась так плотно. Но он не жаловался. Просто сидел со мной, гладил меня по голове и бормотал успокаивающие слова, которые я все равно не слушала.

Хмуро смотрю на книгу, размышляя, как лучше ее сжечь. Неужели один дурацкий предмет мог настолько вывести меня из равновесия? И с какой стати он продолжает оказывать на меня влияние?

Хватаю длинные спички, чиркаю одной и наблюдаю, как кончик вспыхивает пламенем. Беру гримуар в другую руку и смотрю на него, пока спичка не догорает. Раздраженно вздохнув, чиркаю новой, решив поджечь том и покончить с этим. Но снова колеблюсь.

Я задуваю спичку, открываю книгу на той странице, которая так ошеломила меня прошлой ночью, и сразу же натыкаюсь на рисунок отца. Вопреки предупреждению Мэтью обвожу пальцами знакомые черты.

Ко мне приходит воспоминание. Разговор, который я подслушала, будучи совсем маленькой. Мне захотелось раздобыть каких-нибудь вкусностей, и я вышла из своей комнаты уже сильно после того, как меня отправили спать. Мама сидела на кухне особняка вместе с бабушкой Гудвин, и они что-то напряженно обсуждали.

— Ты должна прекратить это, Сибил. Ведьма, которая лжет самой себе, никогда не добьется успеха. Магия без правды бессмысленна, — заявила бабушка своим чопорным тоном, однако голос ее дрогнул.

Моя мать, которая как раз носила под сердцем Селесту, тихо ответила:

— Это и есть самое главное преимущество того, чтобы быть ведьмой, мама. Мы сами решаем, что является правдой.

Я так и не услышала конца их разговора. Отец застукал меня возле кухни, подхватил на руки и унес в свой кабинет, где мы с ним вдвоем распили чашку маминого горячего шоколада. Это одно из немногих воспоминаний, которые у меня о нем остались.

Сердце сжимается. Он так любил смеяться. Неужели все это было притворством? Все эти годы любви и преданности. Стал ли мой отец жертвой принуждения? Его заставили зачать детей для моей матери и пожертвовать семейное состояние роду Гудвин?

Нет, такого не может быть. У рабов принуждения мертвые глаза и нет чувства юмора. Мой отец до болезни был так полон жизни и любви. Неужели приворот? Я столкнулась с такого рода магией, когда Миранда на выпускном случайно исполнила песню сирены своему кавалеру. Он повсюду следовал за ней в любовном тумане, но только одну ночь. С другой стороны, воздействие магии крови более прочное. Оно вызывает длительную одержимость, вожделение на грани безумия.

Нет, тоже бессмыслица. Мой отец не был сумасшедшим или одержимым. Так почему его изображение попало в число тех, кто, как я могла только предположить, стали жертвами моей матери? И тут я возвращаюсь к самой мрачной из версий. Возможно, болезнь моего отца, связанная с кровью, не была естественной.

Я переворачиваю страницу, потом следующую и следующую. Еще инструкции по ритуалам, новые заклинания, свыше дюжины способов убить человека, обратив против него его кровь, — каждая запись еще более жестокая, чем предыдущая. Меня подташнивает. Кровь скольких людей запятнала эту книгу? Я открываю другую страницу, ближе к концу. Она непохожа на другие. Запись в дневнике сделана черными чернилами, почерком моей матери, но не тем красным пигментом, которым заполнен весь прочий гримуар. Дата вверху страницы заставляет мое сердце учащенно забиться. Февраль того года, когда я родилась. Это один из пропущенных дней из ее дневника в книге рецептов.

— Конечно, — выдыхаю я. Мерлин мягко кладет лапу мне на ногу. Я смотрю на него. — Она вела дневник здесь, когда писала о запретной магии. Не могла рисковать, чтобы кто-нибудь прочитал ее книгу рецептов и узнал, что она задумала.

Мерлин тычется носом мне в руку. Я чешу его между ушами и начинаю читать.

25 февраля

Уильяму становится все хуже, и он отказывается от лечения. Я ходила к врачам, умоляла их продолжать помогать ему. А вот наш пастор все твердит мужу смириться с его участью, хотя я сто раз просила так не делать. Что бы я ни готовила, ничего не помогает. Ему становится все хуже и хуже. У меня нет сил. Только благодаря Уинифред появился этот новый шанс. Я обещала ей, что не упущу возможность. И не упущу. Ради Уильяма. Ради маленькой девочки, растущей внутри меня. Ради нашей семьи.

Я дважды перечитываю запись, мои глаза бегают по предложениям, слова приходят ко мне обрывками.

— Уинифред.

Я тихо закипаю. Ничуть не удивлена, что она причастна к произошедшему, но подтверждение догадок все равно бесит. На следующей странице ждет еще одна запись в дневнике, датированная четырьмя годами позже предыдущей.

31 мая

Уильяма больше нет. Это мое наказание. Через несколько дней после того, как я сказала Ему, что не выполню нашу сделку, что не могу так поступить со своей дочерью, Уильям подхватил лихорадку. Независимо от того, что я готовила, независимо от того, как я пыталась использовать Гвэд, Его гнев пересиливал все. И мне придется жить с последствиями. Миранда храбрится ради меня; я знаю, она так старается быть сильной. Но Ребекка говорит, дочка плачет, когда меня нет рядом. Геката, как всегда, сердится. А я оплакиваю невинную маленькую Селесту, которая никогда не узнает своего отца. Я в растерянности. Не могу сделать ни шагу, чтобы защитить Гекату, не опасаясь дальнейшего возмездия. Я заперта и связана нитями, которые не могу распутать. По крайней мере, здесь, на этих страницах, мои мысли теперь в безопасности. Я извлекаю уроки, которым Он меня научил, и обращаю их против него. Король, Что Внизу, больше никогда не узнает моих секретов.

На следующей странице есть еще одна запись, на этот раз всего через год после предыдущей.

13 июня

Он становится слабее. Я уверена в этом. Мои сны более беспорядочные, менее конкретные. А после Белтейна они и вовсе прекратились. Возможно, мне не придется встречаться с Ним снова до недели перед Самайном. Подумать только! Свобода может быть ближе, чем я думаю.

Еще одна страница, еще одна запись. Датировано годом, когда мне исполнилось тринадцать.

2 мая

Я не могу выразить, насколько взволнована успехами Гекаты. У нее природный талант, и она демонстрирует настоящую страсть к своему делу. Кажется, для нее этого достаточно. Я годами беспокоилась, что она почувствует пустоту, что половины ее самой не хватит, когда мы начнем обучение. Но я держала дочь подальше от смерти, подальше от Его влияния. Цель так близко. В этот Самайн я выполню свою часть сделки. После тринадцати тревожных лет Кейт наконец объявят межевой ведьмой. И пока я делаю то, что технически обещала, остальные члены моей семьи избавлены от Его гнева.

Мы просто должны пережить Его. Ему осталось не так уж много лет. И даже если Он проявит себя, как только Кейт пройдет Сдерживание, она потеряет доступ к магии смерти, которой так и не научилась, и Он больше не сможет ее использовать. Этот план сработает. Должен сработать.

Однако нужно держаться начеку. Я не дура. Наверняка найдутся те, кто поймет, что я натворила. И не сомневаюсь, они предпочли бы, чтобы дочь исполнила свою роль.

— Кейт? — голос Мэтью выдергивает меня из гримуара матери. Я поднимаю на него глаза. — С тобой все в порядке?

— Да, — быстро отвечаю я, закрывая книгу. — Я приготовила тебе выпить: попробуй, согреешься. Сегодня на улице мерзкая погода.

Я указываю на кружку горячего шоколада на столике рядом с ним.

— Кейт, — мягко окликает меня Мэтью, отпив из кружки. У меня пылают щеки, и все же я не могу заставить себя отвести от него взгляд. — Что еще ты нашла?

— Ты был прав, — тихо говорю я.

— Я частенько прав, — отвечает он с улыбкой. — Но в чем конкретно в этот раз?

У меня нет сил улыбнуться в ответ.

— Мама не убивала моего отца. Она пыталась спасти его.

Я снова опускаю взгляд на книгу, мои глаза скользят по тонкому красному узору, что змеится по коричневой коже.

— Это хорошо, не так ли? — уточняет Мэтью. Я нерешительно киваю.

— Но кажется, будто все было зря. Моего отца все равно не стало. Теперь я знаю, почему мама назвала меня ведьмой пограничья, но это ничего не меняет.

Повисает тишина, лишь потрескивает огонь.

— Она еще написала, что Король слабеет, — добавляю я через минуту.

Мэтью кивает.

— Джинни упоминала то же самое.

— Да.

Мне надо так много всего обдумать, собрать воедино тысячи разрозненных движущихся элементов. А времени составить план почти не осталось. Я сжимаю переносицу, в голове внезапно начинает пульсировать.

— Что тебе нужно? Что я могу сделать? — спрашивает Мэтью. Он встает с кресла и садится рядом со мной на пол, беря мои руки в свои. Я поднимаю на него глаза.

— Мне нужно…

Я осекаюсь. Часы на каминной полке бьют десять, напоминая мне обо всем, что предстоит сделать за день.

— Мне нужно сходить в продуктовый магазин, — полувесело-полураздраженно признаюсь я, встаю и кладу гримуар на каминную полку. Ситуация может показаться абсурдной, но сейчас, как никогда, пришло время воззвать к помощи предков. — Нам надо приготовить дурацкий ужин.

Глава 18. «Немой» ужин

— О, Кейт, какая красота! — восклицает Селеста, войдя в холл особняка. Она снимает с шеи шелковый шарф и бросает свои чемоданы от «Армани» и «Эрме» на мраморный пол. Мгновение спустя входит Миранда, одетая в вязаный свитер, с аккуратно собранными в пучок непослушными рыжими кудрями. Ее зеленые глаза с тревогой оглядывают убранство дома. Она останавливается у каминной полки в гостиной, где в ряд выстроены фотографии нас троих в детских костюмах на Хеллоуин, а между рамками вьется оранжевая гирлянда. Сестра поджимает губы.

— Не совсем так, как обычно устраивала мама, но все же прекрасно, Геката.

Улыбка Миранды становится приветливой.

Селеста взвизгивает и хлопает в ладоши:

— Сказочная тройка снова вместе!

Она обнимает меня, и я совсем не противлюсь. Однако Селеста быстро отпускает меня, словно внезапно вспомнив мою нелюбовь к прикосновениям.

— Добро пожаловать домой, — с улыбкой говорю я сестрам.

Этим вечером я горжусь нашим поместьем. Все свои горести и страхи я обратила на пользу, потратив силы на кулинарию и декорирование. Лампы включены, и десятки свечей горят по всему первому этажу. С кухни доносятся ароматы розмарина, тимьяна и чеснока. Обеденный стол накрыт на шестерых, на нем черные кружевные скатерти и хрустальные бокалы, что мерцают в свете лампы. На граммофоне у винного бара проигрывается Spook Along With Zacherley.

— Тыквы на лужайке просто убойные! — с ухмылкой заявляет Селеста. — Ты расстаралась как никогда!

— Спасибо, — говорю я с легкой улыбкой, беру багаж Миранды и тащу его вверх по парадной лестнице. Какое счастье, что Селеста не слишком нагрузилась. У нашей старшей огромная сумка на колесиках, которую мне приходится волочь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку за раз. Одному богу известно, что у Миранды на уме, — она пробудет здесь всего три ночи.

— Во сколько ужин? — спрашивает Селеста, когда мы поднимаемся на второй этаж.

— В полночь, как всегда. Вам хватит, чтобы подготовиться? — уточняю я, ставя их сумки.

— Конечно, — соглашается она. Затем достает телефон и делает селфи рядом с покрытыми паутиной напольными часами на верхней площадке.

— Да, немного сумбурно все вышло, но это же не проблема, — говорит Миранда с напряженной улыбкой. — И ты получила мое письмо с окончательным списком приглашенных? Очень важно, чтобы еды хватило на всех.

— Да. Пятьдесят семь человек, — отвечаю я, не упоминая, что ее записка пришла всего несколько часов назад. Типичная Миранда: требует совершенства от других, но постоянно опаздывает со своими делами. — Помочь вам разложиться? — спрашиваю я.

— Нет, я сама. Спасибо, Кейт, — отзывается Селеста, беря сумки.

— Да, если тебе нетрудно, — отвечает Миранда.

Селеста закатывает глаза и подмигивает мне, направляясь по коридору в свою спальню. Я хватаю чемодан Миранды и тащу его в другой конец коридора. Она следует за мной, стуча шпильками по деревянному полу. Дверь ее спальни открывается со скрипом, и я невольно ежусь. Надо было смазать петли. Ну что ж.

Сестра входит в комнату и оценивает декор. Несколько маминых хеллоуинских мишек разложены на подушках кровати, а каминную полку украшают канделябры в паутине. Я наполнила комнату ароматом карамели и попурри с морской солью.

Она поворачивается ко мне и улыбается.

— Действительно отлично сработано, Кейт. Спасибо. У меня вполне уютно.

— Рада слышать, — говорю я, ставя сумку рядом с туалетным столиком, и разворачиваюсь к двери. — Увидимся примерно через час.

— Подожди, — просит Миранда. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней. Она колеблется, как будто не уверена, что хочет задать вопрос, который у нее на уме. — Ты так и не ответила мне, когда я спросила о твоем таинственном госте.

Ее глаза точно пытаются вытянуть из меня ответы.

— Что ж, — говорю я, выходя за порог, — если нам повезет, он, возможно, присоединится к нам за «немым» ужином.

— Он? — восклицает Миранда, но дверь за мной закрывается.

В моей прежней спальне темно. Я включаю настольную лампу, и та отбрасывает призрачный свет на стены. Из всех комнат в доме моя самая пустая, поскольку все ценные вещи переехали в коттедж вместе со мной. В шкафу висит единственное черное платье. То самое, которое я надевала на «немые» ужины последние пять лет. То самое, которое я надела на похороны своей матери этим летом. В десятый раз за сегодняшний день я проглатываю неприятную кислинку, которая образуется у меня в горле.

Я снимаю платье с вешалки и кладу на свою старую кровать. Рукава из прозрачного черного кружева — единственное украшение. Я снимаю мшисто-зеленый свитер, который надевала к приезду сестер, и натягиваю наряд через голову. Он ниспадает до самого пола, словно колонна из чистого гагата с вырезом в виде сердечка. Какое-то время я вожусь с волосами, собирая их в пучок. В качестве последнего штриха украшаю прическу ярко-зеленой заколкой в виде жука-скарабея. Мама подарила мне ее на шестнадцатилетие — на счастье. Я втискиваюсь в свою единственную красивую пару туфель на каблуках и наношу каплю духов «Герлен», которыми всегда пользовалась бабушка Гудвин.

— Духи, будьте со мной, — шепчу я пустой комнате.

Одевшись, спускаюсь на первый этаж и в последний раз проверяю еду на кухне. Все выглядит идеально. Напольные часы бьют полночь, и звук разносится по всему дому. Двери Миранды и Селесты наверху открываются. Пластинка на граммофоне продолжает крутиться, но музыка прекращается, и, когда умолкают часы, в доме воцаряется тишина.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит мне Миранда, когда мы встречаемся в прихожей. Она выглядит сногсшибательно в облегающем платье-русалке, отделанном шелковой бахромой. Ее рыжие волосы собраны наверх и уложены так же, как у меня. Лиф платья представляет собой бельевой корсет с изящным хомутом, подчеркивающим ее длинную шею. Десятки толстых шелковых шнуров ниспадают с выреза и обвивают плечи, как паутина.

— Не так хорошо, как я, — со счастливым смехом объявляет Селеста с верхней площадки лестницы. На ней бархатное черное платье-пачка из тюля, нижняя юбка расшита кристаллами Сваровски, которые сверкают, когда она спускается на первый этаж. На шее у нее экстравагантное многоярусное жемчужное ожерелье. На коротком бобе цвета воронова крыла — повязка с огромным черным бантом. Младшей сестре двадцать семь, но я по-прежнему вижу в ней четырехлетнюю девочку, которая хвостиком ходила за мной по поместью.

— Вы обе прекрасно выглядите, — уверяю я с улыбкой, и тут раздается стук в дверь. — А вот и наш четвертый живой гость.

Пусть я и знала о его приходе, однако, открыв дверь, замерла при виде Мэтью. Он стоит под освещенным фонарем крыльцом в потрясающем черном костюме с атласной отделкой. Его темные волосы, как всегда, идеальны, а голубые глаза светятся озорством. Увидев меня, он моргает от неожиданности, и я невольно ухмыляюсь.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Мэтью, окидывая взглядом мое лицо, волосы, платье. Из внутреннего кармана он достает розу на длинном стебле и протягивает ее мне.

Когда-то она определенно была красной. На самом деле, скорее всего, Мэтью сорвал ее в мамином цветнике. Но сейчас лепестки высохли и сморщились, а стебель тверд, как хрусталь. Лишенная всякой жизни, но все еще прекрасная в смерти.

— Спасибо, — говорю я, принимая цветок. С нашего расставания прошел всего час или около того: Мэтью выскользнул через заднюю дверь, когда мы услышали, как машина Селесты и Миранды подъезжает к дому. Однако, несмотря на короткую разлуку, для меня большое облегчение снова его увидеть. После всего, что я узнала за последние двадцать четыре часа, не знаю, как смогла бы без него пережить ночь памяти предков.

— Могу я войти? — спрашивает он через мгновение. Я киваю и отхожу в сторону, освобождая ему дорогу. Наконец мои сестры его видят.

Кто-то из них ахает — скорее всего, Селеста.

— Здравствуйте, дамы, — говорит Мэтью, делая шаг вперед. — Спасибо, что позволили мне присоединиться к вам этим вечером. Кейт была достаточно любезна, чтобы посвятить меня в ваши новогодние традиции.

Обе мои сестры ошеломленно молчат.

— Девочки, это Мэтью. Мэтью, это мои сестры — Миранда и Селеста Гудвин.

— Очень приятно, — говорит он с легким поклоном. — Я много слышал о вас за последние несколько дней.

Миранда смотрит на Мэтью, но не враждебно, а так, как в принципе смотрит на любого незнакомца. Селеста же радостно улыбается. Она первая берет себя в руки.

— Так вы и есть тот самый таинственный гость, который остановился у Кейт? Приятно познакомиться, Мэтью, — говорит она, протягивая ему руку. Когда он берет ее, Селеста наклоняет голову и вглядывается в черты его лица. — Мы раньше не встречались? Не могу поверить, что забыла бы такое лицо. Боже мой, вы великолепны!

— Селеста! — одергивает ее Миранда, но Селеста игнорирует нашу старшую сестру. Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, а сама перебираю воспоминания о временах «Мичиганской шестерки». Неужели они тогда встречались?

— О, дайте угадаю! — улыбается она, все еще сжимая руку Мэтью. — Вы один из техасских ведьмаков, не так ли? Я провела много времени в штате Одинокой звезды. Несомненно, там наши пути и пересеклись.

— Я…

Мэтью колеблется и вопросительно смотрит на меня. Куда только подевалось его красноречие?

— Праздник продолжается без нас. Может, начнем? — предлагаю я, провожая всех в столовую и не желая вынуждать Мэтью лгать еще раз.

— О, конечно! — подхватывает Селеста, замечая время на часах. — Не хочу снова пропустить коктейли, как в прошлом году, Кейт, — говорит она через плечо, направляясь в столовую.

Миранда следует за ней, а мы с Мэтью входим вместе. Переступая порог, мы все замолкаем, изо всех сил стараясь не потревожить духов.

Столовая выглядит так, словно сошла прямиком со страниц мрачной сказки. Стол покрыт черным кружевом и уставлен всевозможной посудой — от викторианских до современных приборов, каждый из которых принадлежал определенному матриарху семьи Гудвин. Миранда занимает свое место во главе стола как старейшая из ныне живущих ведьм нашего рода. Селеста устраивается с правой стороны стола — рядом с одним из мест, предназначенных для усопших.

Мэтью выдвигает для меня стул. Я сажусь посередине, ближе всего к кухне. Тут я всегда располагалась за подобными ужинами. Стул Мэтью с одной стороны от меня. С другой — место для моей матери. Десертная тарелка из оранжевого хрусталя стоит поверх полупрозрачной черной обеденной тарелки из того же материала. Поверх них накинута черная кружевная салфетка, сверху привязана веточка розмарина. В углу салфетки вышиты мамины инициалы. Я слегка провожу кончиками пальцев по букве «С», душу заполняет коктейль эмоций, которые я подавляла в себе весь день: замешательство, горе, ярость, тоска. Все они бурлят, пока я не встряхиваюсь. Теплая рука Мэтью хватает мою свободную руку и легко сжимает. Он смотрит на меня с беспокойством. Я мягко ему улыбаюсь.

Миранда прищуривается, переводя взгляд с Мэтью на меня и обратно. Она особо задерживается на запястье Мэтью, где из-под манжета выглядывают края бронзового шрама.

Я вынимаю ладонь из руки Мэтью и беру крошечный серебряный спичечный коробок, лежащий посреди стола. Все смотрят, как я чиркаю спичкой о трут. Треск пламени — единственный звук, что нарушает тишину комнаты. Я зажигаю фитиль длинной черной свечи в форме конуса точно по центру стола. Пока свеча горит, духи чтут ритуал. «Немой» ужин официально начался.

В течение примерно часа мы должны есть в полной тишине, кладя лучшие порции на тарелки, предназначенные для наших покойных гостей. Любой чрезмерный шум может спугнуть духов предков, и тогда Самайн, возможно, принесет нам меньше удачи.

Я направляюсь на кухню, оставляя Мэтью наедине с любопытными взглядами моих сестер.

Первое блюдо по традиции кофе и десерт. Я беру кофейник с крепким черным напитком и наливаю две первые порции в чашки предков. Затем обхожу стол по старшинству. Сначала Миранда. Мэтью. Моя собственная чашка. И наконец, Селеста, которая так же грустно надувает губки, как и каждый год, потому что она самая младшая в группе. В том же порядке я кладу по формочке шоколадного крем-брюле «Эрл Грей» на каждую десертную тарелку. Покончив с этим, мы смотрим на свечу в центре стола. Та благожелательно мерцает. Мы берем ложки и принимаемся за еду. Мэтью одобрительно выдыхает, наслаждаясь вкусом крем-брюле, а Миранда спешно проглатывает всю свою порцию. Даже Селеста, которая обычно никогда не съедает больше двух ложек десерта, доедает свой подчистую. Я собираю тарелки и чашки и возвращаюсь на кухню.

Затем все бокалы на столе наполняются винтажным красным вином, а я подаю говядину по-бургундски и картофельное пюре с маслом — любимое блюдо мамы и Селесты. Сестренка лучезарно улыбается мне, когда видит, что я приготовила. И снова мы едим в благодарном молчании. Несмотря на все, что я узнала вчера, мне действительно удается наслаждаться едой. Эти блюда невозможно не оценить, даже если их готовит другая ведьма. В этом сила рецептов моей матери.

Следующее блюдо представляет собой домашние жареные пельмени в остром масле. Наша бабушка любила их, как и Миранда. Она съедает в два раза больше, чем Мэтью, Селеста и я, вместе взятые. К концу блюда ее нежные пальчики покрываются блестящим маслом. Мы с Селестой молча улыбаемся, когда Миранда облизывает их дочиста. Потом она вспоминает о Мэтью и заканчивает приводить себя в порядок уже с помощью салфетки.

Завершающим блюдом вечера становится осенний салат с хрустящими яблоками и зернами граната. Мы все так наелись, что вместе нам удается положить в рот всего шесть или семь кусочков, прежде чем я убираю тарелки и спешу принести Селесте коктейли, пока не погасла свеча.

Мэтью идет за мной на кухню и помогает готовить маргариту с яблочным сидром. Я съеживаюсь, когда он крошит лед, — вдруг шум напугает каких-нибудь духов — и ругаю себя за то, что не подумала сделать это раньше днем. Но ни одна из моих сестер не кричит, что свеча погасла.

Мэтью несет поднос с коктейлями и вручает бокалы каждой из нас в правильном порядке. Мы все молча поднимаем их и салютуем друг другу. Но едва успеваем пригубить, как напольные часы громко отбивают один час. Мы все вздрагиваем от шума, и свеча, превратившаяся в маленькую кучку черного воска в центре стола, гаснет. Свет в доме становится ярче. Крутящаяся пластинка снова начинает воспроизводить музыку, заключительный куплет Coolest Little Monster разносится по комнате.

— О боже, — вздыхает Селеста, разочарованно ставя свой бокал на стол, так и не сделав ни глотка. — Если мы продолжим есть сейчас, когда свеча погасла, это будет серьезным проявлением неуважения.

— Я впечатлен. Никогда не видел, чтобы ужин тянулся так долго. Дома они столько не протягивают, — со смехом признается Мэтью, ставя свой бокал на стол.

— Забавно, — тянет Миранда, прищурив глаза. — Я думала, в Техасе не проводят «немых» ужинов.

Она многозначительно смотрит на Мэтью.

Прежде чем он успевает ответить, коктейль, стоящий на месте нашей матери, слетает со стола и разбивается о стену позади меня.

Алкоголь брызгает мне на затылок. Кусочки льда и яблока скатываются по обоям. Селеста издает громкий вопль, а Мэтью быстро встает из-за стола и оглядывает комнату, оберегающе положив руку мне на плечо. Мы с Мирандой обмениваемся встревоженными взглядами. Она медленно поднимается и лезет за корсаж своего платья. Наконец достает бархатную черную сумочку на шнурке, распутывает завязки и высыпает содержимое себе на ладонь.

— Заклинаю океаном, приливом, этим морским зеркалом! Мама, скажи, что тебя беспокоит по ту сторону завесы.

Миранда бросает десятки прозрачных бледно-голубых камешков на обеденный стол. Они с хрустальным звоном рассыпаются по посуде, и в комнате воцаряется тишина.

— Никому ни к чему не прикасаться, — призывает она нас, уставившись на камушки на столе. — Духам нужно время, чтобы составить послание. Утром я проверю стекло. Тогда мы узнаем, что они припасли для нас в этом новом году.

— Раньше на ваших ужинах случалось что-нибудь подобное? — тихо спрашивает Мэтью. Его рука все еще сжимает мое плечо.

— Нет, — признается Селеста, теребя бант на голове. — Мерцали свечи. Может быть, налетал порыв ветра. Никогда ничего настолько откровенного.

Она смотрит на испорченные обои в том месте, где разбился бокал для коктейля.

— С другой стороны, у нас за столом никогда не было колдуна, — говорит Миранда, кивая в сторону Мэтью. — Может быть, ты слегка подпортил нам удачу.

— Мне нужно помыть посуду, — резко говорю я, вставая со стула. Не могу оставаться за этим столом ни секунды дольше. Рука Мэтью соскальзывает с моего плеча и опускается к пояснице.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он меня. Я киваю. Но все равно хочу выйти из столовой.

— Миранда, собери осколки, пока кто-нибудь не порезался, — приказываю я. Ее брови удивленно взлетают вверх от моего требовательного тона, но я уже ухожу через вращающуюся дверь на кухню.

Поворачиваю ручки кранов и наблюдаю, как горячая вода льется в мыльный таз, быстро образуя пузырьки и заполняя его доверху. Я беру посуду своей прабабушки, выбрасываю еду для усопших в мусорное ведро и опускаю тарелку в обжигающе горячую воду.

Вращающаяся дверь со скрипом открывается, и я чувствую запах духов Селесты, прежде чем замечаю краем глаза черный тюль ее платья.

— Звезды сегодня яркие, — говорит она, подходя и становясь рядом со мной у раковины.

— Они о чем-то предупреждают? — спрашиваю я с коротким, но тихим смешком. Если да, то они как-то поздновато.

— Сомневаюсь, — задумчиво произносит она, проводя рукой вверх-вниз по своему длинному жемчужному ожерелью. — Скорее, что-то предвкушают.

— Похоже, все с нетерпением ждут Нового года. Даже звезды и духи.

Мои руки привыкают к горячей воде, но они покраснели от температуры.

— Дело не только в этом. Грядут какие-то серьезные перемены, — настаивает Селеста. — С чего бы маминому духу разбивать…

— Я не хочу говорить о маме, — перебиваю я, вытаскивая руки из горячей воды и поворачиваясь лицом к младшей сестре. Ее бледно-голубые глаза смотрят на меня с удивлением.

— А. Хорошо.

Она быстро смягчается.

Дверь снова открывается. На кухню заходят Мэтью и Миранда. Он держит поднос с напитками, на котором лежат несколько крупных осколков хрусталя от коктейльного бокала.

— Спасибо, — говорю я, протягивая руку. Он качает головой.

— Я сам об этом позабочусь. Отнесу в коттедж и посмотрю, что можно сделать.

Мэтью быстро подмигивает мне.

— О нет, тебе пока нельзя уходить. Не раньше, чем мы тебя допросим, — со смехом заявляет наша младшая.

— Селеста, уже поздно, а день был долгий. Мы можем отложить вопросы на потом? — спрашиваю я, но она поднимает руку, призывая меня к молчанию. Миранда ухмыляется.

— Да ладно тебе! Ты пускаешь кого-то домой на праздники и ожидаешь, что мы не будем забрасывать его вопросами? Не бывать такому. Мы имеем полное право получить ответы на некоторые вопросы. — Ее голос добродушен, но она полна решимости. — Не волнуйся, Мэтью. Это не больно.

— Селеста… — предупреждающе тяну я, когда она достает что-то из кармана своего черного балетного платья.

Селеста игнорирует меня и принимается тасовать карты. Ее любимая колода Таро, которую сестра постоянно держит при себе. Карты изрядно потрепаны, некоторые даже надорваны по краям — результат тысяч гаданий, которые она проводит для своих знаменитых клиентов. Миранда с самодовольным видом стоит в углу кухни, скрестив руки на груди. Мэтью ставит поднос с битым стеклом на кухонный столик и с интересом наблюдает за Селестой. После пяти или шести сбросов сестра кладет колоду на мраморную столешницу прямо перед ним.

— Сдвинь карты, пожалуйста, — предлагает она ему с милой улыбкой.

— Знаешь, — говорит он со своей классической дерзкой ухмылкой, — ты могла бы сама задать мне эти вопросы.

— Я доверяю этой колоде больше, чем тебе, — парирует она.

Мэтью весело качает головой. Он протягивает руку и изящным быстрым движением сдвигает колоду посередине. Селеста быстро подхватывает ее и тасует напоследок.

— Звезды сходятся, — начинает она. — Что нам нужно знать о нашем новом друге Мэтью? Пока хватит трех карт.

Селеста кладет перетасованную колоду обратно на мрамор и переворачивает верхнюю своими маленькими бледными пальчиками.

Черное небо с созвездием в форме обнимающейся пары — Влюбленные.

Я невольно гляжу на Мэтью, а он уже смотрит на меня. Мэтью отводит взгляд и делает вид, что изучает карту. Селеста хихикает, а Миранда раздраженно фыркает.

— Ну это легкотня. Думаю, нам следовало догадаться, что выпадет эта карта. Теперь, когда мы знаем его настоящее, давайте посмотрим на ближайшее будущее.

Младшая озорно улыбается мне. Я слишком подавлена, чтобы говорить. Она переворачивает следующую карту. Планета Марс затмилась двумя своими лунами.

Башня.

Атмосфера в комнате меняется. Мэтью выпрямляется, в его глазах появляется решимость. Мы с Мирандой делаем несколько шагов к столу, чтобы получше разглядеть карту. Селеста остается спокойной, но ее глаза расширяются при виде изображения. Она смотрит на Мэтью.

— Разрушение. Мучение. Опасность, — шепчет она. — И твоя конечная судьба…

Последняя карта ложится поверх остальных. Созвездие в форме скорпиона и фигура в капюшоне, обнимающая девушку. Кровь стынет у меня в жилах.

Смерть.

Глава 19. Духи и тени

— Смерть не такая плохая карта, как можно подумать. Она просто означает перемены. Трансформацию, — заикаясь, поясняет Селеста.

— Уверяю тебя, нет необходимости приукрашивать для меня правду, — шепчет Мэтью, его глаза темнеют. — Я хорошо знаю, что означает эта карта.

Селеста нервно смотрит на него, потом на меня.

— Прости, Кейт. Я должна была тебя послушаться.

Она с сожалением прикусывает губу. Миранда делает шаг вперед и обнимает Селесту.

— И это нам урок: не пытаться узнать судьбу так поздно после захода солнца. Конечно, духи все еще поблизости, разыгрывают свои трюки, пытаются напугать нас. Сегодня вечером нам не следует доверять этим дурацким картам. — Она нежно гладит Селесту по руке и улыбается мне, но в ее глазах напряжение и тревога. — Почему бы нам всем не пойти спать? Час уже поздний, а в ближайшие несколько дней предстоит многое сделать.

Селеста прячет колоду обратно в складки юбок.

— Спокойной ночи, Кейт, — говорит мне Миранда. — Я с нетерпением жду завтрашнего дня, чтобы узнать тебя получше, Мэтью, — добавляет она.

Он склоняет перед ней голову, а Миранда выводит Селесту из кухни.

Мэтью смотрит им вслед, а затем идет к раковине. Берет мыльную тарелку из теплой воды и начинает споласкивать и вытирать ее. Я все еще стою как вкопанная, уставившись на мраморную столешницу, где минуту назад лежал расклад из трех карт. На кухне должно быть тепло, но по моей коже пробегает озноб.

— Мэтью, — начинаю я, подходя к нему. Он ставит на сушилку еще один предмет сервиза.

— Я теневой колдун, Кейт, — перебивает Мэтью. — У меня не было раскладов Таро без карты Смерти с тех пор, как мне исполнилось тринадцать.

Он поворачивается ко мне и улыбается, приподнимая пальцем мой подбородок. Я вглядываюсь в его лицо, ища какой-нибудь признак недомолвки или скрытого беспокойства. Но ничего не нахожу. Его голубые глаза мягки, улыбка теплая, и челюсть не сжата от напряжения.

Мои плечи облегченно расслабляются, и я издаю тихий смешок.

— Конечно, мне следовало догадаться, — говорю я.

— Боюсь, твоя бедная сестра не на шутку расстроилась. Возможно, мне следует признаться ей в своем ремесле, прежде чем мы уйдем спать? Чтобы облегчить ее беспокойство, — предлагает он с ухмылкой, поворачиваясь к раковине и вытирая последний предмет.

Я качаю головой.

— Просто чудо, что она сразу не раскусила тебя и не выдала Миранде. Нет, мне нужно сперва подготовиться, прежде чем мы что-нибудь скажем о тебе.

— А ты решила, что расскажешь им о прочем? — спрашивает он.

— О Короле, Что Внизу? Не знаю. — Я качаю головой. — В глубине души мне хочется уберечь их от этого.

— Тогда отложим решение на завтра, — предлагает Мэтью, перекидывая тряпку для мытья посуды через край раковины и открывая сливное отверстие. — А теперь давай посмотрим, что я могу с этим сделать. — Он хватает поднос с разбитым хрустальным бокалом. — Я бы предпочел поработать над ним у тебя. Идем?

Вместе мы выходим из кухни и минуем столовую, где все еще лежат несколько тарелок и горсть морского стекла, которое Миранда использует для гадания. Мы направляемся в гостиную и выходим через дверь на лужайку за домом.

Ночь безлунная, но первый отрезок нашего пути освещен мягким светом тыквенных фонарей, которые Мэтью закончил устанавливать, пока я готовила ужин. Тридцать одно вырезанное лицо улыбается и косится на нас, отбрасывая длинные тени в своем полуночном сиянии.

— Нам нужно все это задуть, — говорю я. — Иначе они не продержатся до Самайна.

Мэтью останавливается и смотрит на тыквы. Тихая ночь наполняется мягким, но свежим бризом. Похожая на туман тень движется по лужайке, и огни фонарей гаснут один за другим, когда она проходит над ними.

Мэтью поворачивается ко мне, подмигивает и протягивает свободную руку. Я качаю головой и улыбаюсь, беру его под локоть, ожидая, что он поведет меня обратно вниз по холму. Но Мэтью этого не делает, просто стоит там, в темноте, уставившись на меня, а дым от свечек поднимается над нами в ночное небо.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты прекрасно выглядишь при свете звезд, — просто говорит он низким и спокойным голосом.

— Спасибо, — шепчу я, радуясь, что нет луны, которая могла бы выдать внезапно заливший мою шею румянец.

Он ведет меня вниз по склону холма, к лесу и моему коттеджу. Земля под нами полузамерзшая. Мэтью в его строгом черном костюме и я, задрапированная в это струящееся кружевное платье, — вместе мы выглядим как пара призраков. Очертания моего коттеджа на опушке леса становятся четче по мере приближения. Контуры деревьев неестественно раскачиваются, их верхние ветви изгибаются внутрь, словно указывая на что-то, скрытое глубоко в лесу.

Беспокойство, которое я так усердно пыталась подавить, с тех пор как мы покинули Салемскую библиотеку, впивается в меня с новой силой.

Когда мы входим в коттедж, Мэтью ставит поднос на ближайшую поверхность. Я больше не могу держать язык за зубами.

— А как насчет карты Башня? — спрашиваю я шепотом. — Она тоже преследует тебя?

Сначала он не отвечает, водя рукой по осколкам хрустального бокала.

— Нет, — признается Мэтью. — Этого я ожидал меньше.

Мой желудок скручивает, хотя я и не удивлена.

— Ты думаешь, это было предупреждение? О Короле, Что Внизу?

Мой голос дрожит. Мэтью молча изучает меня. Мы оба знаем ответ, но он натягивает на лицо веселую улыбку.

— Возможно, это больше связано с тем фактом, что я тихоокеанский колдун, живущий среди ведьм Атлантического ключа. Полагаю, нам не стоит удивляться, что мое ближайшее будущее выглядит немного мрачным, — смеется он.

— Черт возьми, Мэтью. Отнесись к этому серьезно! — кричу я, раздраженная его попыткой перевести все в шутку. — От этой карты никогда не бывает ничего хорошего. И Селеста не лжет…

Мэтью нависает надо мной, прежде чем я успеваю договорить. Он нежно берет мои руки в свои и смотрит на меня сверху вниз с самодовольной, но в то же время слегка восхищенной улыбкой.

— Геката Гудвин, ты беспокоишься обо мне? — весело спрашивает Мэтью, однако пытливо всматривается в мои глаза.

— Да, — признаю я, пытаясь не обращать внимания на румянец, вновь приливающий к груди и шее, как от смущения, так и от непосредственной близости Мэтью. — Если подождешь минуту, я гляну свои травяные сборы. У меня есть несколько мешочков для борьбы с колдовством, они могли бы обеспечить определенную защиту…

Он снова прерывает меня, обхватив мое лицо обеими руками.

— Это не твоя работа — защищать меня, — говорит Мэтью тихим шепотом, когда его пальцы мягко касаются моей кожи.

Мгновение мы пристально смотрим друг на друга.

Я медленно расстегиваю манжету его рукава. Он с любопытством наблюдает, как я задираю рукав накрахмаленной белой рубашки и пиджака, обнажая теперь уже поблекший медный шрам. Я провожу пальцами по краю того места, где «пластырь» въелся в кожу. Он гладкий и холодный, как жилка в мраморной статуе.

— Разве нет? — спрашиваю я, вновь поднимая взгляд.

— Позволю себе напомнить, — говорит он, нежно поглаживая большим пальцем мою щеку, — что я получил эту травму, отбиваясь от стаи существ, преследовавших тебя.

Я открываю рот, чтобы ответить, поблагодарить его за спасение моей жизни, но ничего не приходит в голову. Понимаю лишь, что не могу оторвать от него взгляда. Его глаза, его подбородок, его губы.

Он притягивает мое лицо ближе. Я упираюсь руками в его грудь, чувствуя прохладную ткань рубашки. Сердце бешено колотится, и я остро ощущаю быстрый ритм его собственного под моими пальцами. Наше дыхание смешивается, наши губы все ближе…

БАХ!

Мы оба подпрыгиваем, когда громкий глухой удар эхом отдается от стен. Мэтью крепко прижимает меня к себе, и мы оба смотрим в направлении звука. Гримуар упал с каминной полки на пол. Мэтью испускает долгий вздох. Он запускает пальцы мне в волосы, и, кажется, я чувствую, как его губы касаются моего виска.

— Эти духи — крайне надоедливые существа, — ворчит Мэтью мне на ухо, прежде чем выпустить меня из своих объятий. Я тихо смеюсь, игнорируя укол собственного разочарования.

Я подхожу к камину и осторожно беру гримуар.

Он раскрыт на описании какого-то ужасного ритуала пыток, хотя я не могу разобрать язык. Рисунки на полях отдаленно напоминают животных и людей, с которых заживо сдирают кожу. У меня сводит живот, но я испытываю некоторое болезненное облегчение оттого, что, по крайней мере, никого тут не узнаю. И моя мать не делала никаких пометок на полях. Возможно, она вовсе не пользовалась этой страницей. Это все, на что я могу надеяться, когда переворачиваю следующую страницу. Мои пальцы дрожат. Я резко вдыхаю, глядя на рисунки на бумаге. Наброски горящих глаз и оскаленных морд, которые так похожи на глаза и морды моих ночных преследователей в лесу. Мэтью мгновенно оказывается рядом, заглядывает мне через плечо, чтобы увидеть, что же так меня расстроило. Я читаю.

Призыв Церберакси.

Гончие Короля, Что Внизу. Этих посланцев привлекут нечистая молитва и либо приношение крови, либо жертвоприношение теням. Они выполнят ваше священное повеление, если вы заплатите достаточно высокую цену.

— Он пошлет их снова? Чтобы закончить работу? — спрашиваю я вслух.

Джинни изумилась, как безрассудно было со стороны Короля использовать против меня адских гончих. Либо он больше не станет рисковать и доберется до меня иным способом, либо так отчаялся, что ему уже все равно. Я не нахожу утешения ни в одном из этих вариантов. Особенно если учесть, как темно на улице.

Мэтью выпрямляется.

— Если так, они и близко к тебе не подберутся. Нет, сначала им придется пройти через меня, — заявляет он.

— Нет! Не смей опять сражаться с ними. Они могут тебя убить!

Я снова смотрю на изображения. Мне чудится, будто острые когти скользят по странице, и я почти слышу лающие звуки, с которыми псы впивались в руку Мэтью.

— Да брось, — фыркает он, — я уложил троих из них буквально за полминуты.

— И чуть не остался покалеченным навсегда, — увещеваю я его. — Окажись рана на твоем плече чуть глубже, ты мог бы потерять руку.

Мэтью вроде бы отступает, но совсем немного.

— Как ты сражался с ними? — спрашиваю я через мгновение. Возможно, если научусь, то не буду такой беззащитной, когда они придут снова.

— Адские гончие созданы почти из чистой магии теней с добавлением лишь капли Гвэда. Теневому колдуну легко ими манипулировать. Если они тебе встретятся, перекачивание — самый простой способ. Я втянул в себя их энергию, по сути высосав саму магию теней, которая их удерживала.

Я хмурюсь.

— Шансы на то, что я успешно использую теневую магию для защиты от нападения, невелики.

— У тебя больше власти, чем ты думаешь, — мягко говорит Мэтью. — Но в любом случае спорить не о чем. Эти твари не смогут добраться до тебя, пока я здесь.

— Они уже добрались до меня раньше, — напоминаю я ему.

— Да, — со вздохом признает он, — но я расширил защитный барьер вокруг коттеджа, и, если ты больше не будешь пить транквилум, нам не придется беспокоиться о том, что тень снова утащит тебя за его пределы.

Мэтью уверенно это все перечисляет, но осекается, сообразив, что сказал.

— Я… Кейт…

— Какой защитный барьер? — перебиваю я. У меня кружится голова. Еще одно магическое вмешательство, о котором я не знала? Мэтью молчит, без сомнения не решаясь заговорить, пока я смотрю на него с таким ошеломленным выражением лица.

— Отвечай мне! — настаиваю я. — Как давно ты установил границу?

Камин пылает, его тепло омывает мои ноги.

Он молчит еще мгновение. Когда я открываю рот, чтобы снова потребовать ответов, Мэтью наконец признается:

— С той ночи, как приехал.

— Почему? — спрашиваю я.

— Чтобы защитить тебя, — спокойно отвечает он.

В моей голове проносятся сотни мыслей. Меня терзают бесконечные сомнения, действительно ли стоит ему доверять. Кажется, он полон решимости подвергнуть себя опасности, лишь бы уберечь меня от Короля, Что Внизу. Мэтью снова и снова повторял, что я могу доверять ему, но даже не предупредил о своих действиях. У него так много секретов, что, думаю, даже он сам начинает сбиваться со счета.

С легким удивлением я понимаю, что меня не волнуют его тайны. Определенно должны, но не волнуют. По крайней мере, не так сильно, как я беспокоюсь, — на самом деле даже боюсь, — что он снова может пострадать. Возможно, я не смогу сразиться с адскими псами или Королем с помощью теневой магии, но должно же быть что-то, что мне под силу. Чтобы защитить себя. Чтобы удержать Мэтью от сражения.

— Научи меня ходить тенями, — прошу я, снова поднимая на него взгляд.

— Что? — Он бледнеет.

— Ты меня слышал.

— Нет, — твердо отрезает Мэтью.

— Почему бы и нет? Я определенно могу. Гуляла же тенями в ночь нападения адских псов. И ты сказал, что это одна из способностей ведьмы пограничья. Если я научусь ее контролировать, то смогу убежать от них.

— Не нужно будет убегать от них, Кейт. Я не дам им подобраться к тебе. И больше не выпущу тебя из виду.

— Ты не продумал все до конца! — настаиваю я, пересекая гостиную. — Ты не можешь оставаться в Ипсвиче вечно. В конце концов тебе придется уйти. Я должна научиться чему-нибудь — чему угодно, — что могло бы обеспечить мне защиту. И мы уже знаем, это мне под силу.

— Давай просто переживем Самайн, хорошо? А потом мы сможем это обсудить.

Я качаю головой.

— Я не собираюсь быть легкой добычей в ближайшие несколько дней. Научи меня.

— Нет, — твердо говорит он. — Это слишком рискованно.

— Почему?

Во мне нарастает гнев. Он говорил о хождении тенями с того самого дня, как приехал, а сейчас вдруг уперся.

— Потому что в тени прячутся другие твари, Кейт, помнишь? Твари похуже адских псов.

Он говорит страстно, но запинается, будто ему самому не по нраву подобный выбор слов.

С меня хватит его оправданий. И хватит чувства, что я не имею права голоса в этом вопросе. Пришло время заставить Мэтью действовать. Я выхожу из гостиной и иду на кухню. Под моим шкафчиком для специй стоит полупустой флакон транквилума. Я хватаю его.

— Кейт, нет! — кричит Мэтью.

Он мчится через гостиную на кухню, но я успеваю откупорить бутылочку и влить в рот несколько капель снотворной смеси. Она покрывает мой язык горькой и отдающей мятой пленкой. Приходится постараться, чтобы не выплюнуть ее обратно. Мэтью выхватывает флакон у меня из рук.

— Ты что, с ума сошла? — кричит он, потрясенно глядя на меня.

Теперь моя очередь задирать нос.

— Сам сказал, что именно поэтому я ходила тенями два дня назад. Я воссоздаю процесс.

Мэтью издает обреченный вздох и ерошит свои темные волосы, отчего выглядит еще более измотанным, чем прежде.

— Ты забыла, какой беспомощной была, Кейт? Ты едва могла себя контролировать.

— Расслабься, — весело отмахиваюсь я. На самом деле я приняла меньшую дозу, чем в прошлый раз, но говорить об этом не собираюсь. — Тебе придется показать мне, как ходить тенями, раз уж я все равно собираюсь это делать, — говорю я с милой улыбкой.

На мгновение на лице Мэтью мелькает веселье, но он заставляет себя сжать губы в суровую линию.

— Прекрасно, — мрачно говорит Мэтью. Прежде чем я успеваю отреагировать, он хватает меня за руку и тянет из кухни в темный коридор между нашими спальнями. Затем толкает мою дверь. Мерлин свернулся калачиком в своем кресле и крепко спит.

— Ложись на кровать, — резко велит Мэтью. Я не двигаюсь, пока он снимает парадный пиджак, в котором был на «немом» ужине.

— Почему ты раздеваешься? — встревоженно уточняю я.

— А что, ты вдруг решила застесняться? — сардонически спрашивает он.

Я не отвечаю. Мэтью кладет пиджак на мой туалетный столик, а затем присаживается на край моей кровати и манит меня к себе.

— Нам нужно быстро лечь, пока транквилум не подействовал и не сбил тебя с толку.

— А нам обязательно быть именно на кровати? — спрашиваю я, оставаясь на месте.

Он мгновение смотрит на меня, прежде чем ответить:

— Хождение тенями начинается с того, что твой дух выходит за пределы тела. Если ты не лежишь, есть вероятность получить травму.

Мэтью протягивает мне руку. Я медленно подхожу и беру ее. Моя прежняя храбрость рассеялась. Я с неудовольствием осознаю, что слегка дрожу.

Нежно, — нежнее, чем я заслуживаю, — Мэтью слегка притягивает меня к себе, усаживая на край кровати.

— Мне нужно, чтобы ты доверяла мне. У тебя получится? — тихо спрашивает он.

Я киваю.

Он кладет одну руку мне на затылок, а другую — на основание горла. У меня нет сомнений, что Мэтью заметил бешеное биение моего пульса и то, как он учащается при каждом его прикосновении.

Мэтью переносит свой вес, притягивая меня ближе, а затем слегка откидывает меня назад, пока мы не оказываемся вместе поверх одеяла. Я чувствую его вес, тепло его ладоней на моей шее и груди. У меня не получается достаточно долго фокусироваться на каком-то одном ощущении. Я собираюсь сознательно практиковать магию теней. Знали бы старейшины! Знали бы мои сестры!

— Ты должна сосредоточиться на этих двух точках, — настаивает Мэтью, слегка нажимая пальцами на мою шею и грудь. — Собери свою суть вот здесь, в верхней части позвоночника. А затем отпусти ее тут, над сердцем.

Я таращусь на него, сбитая с толку. Он сдерживает легкую улыбку.

— Закрой глаза, — настаивает Мэтью.

Я подчиняюсь и жду несколько мгновений, совершенно не понимая, что же должно произойти.

— Прислушайся к своему дыханию, — шепчет он мне на ухо. Его глубокий голос такой мягкий, но с едва уловимым далеким рокотом. — Обращай внимание на каждое ощущение в своем теле. На то, как ткань одеяла укрывает ноги, как воздух в комнате обволакивает каждый сантиметр кожи. Сосредоточь все это осознание себя прямо здесь.

Он сильнее нажимает на основание моей шеи, и его прикосновение подобно якорю. Я на мгновение отвлеклась на смутный зуд в верхней части стопы, но теперь все мое внимание приковано к указанному месту. Я почти забываю, что существует какая-либо другая часть меня. Мое дыхание начинает замедляться, и мир кажется тяжелее, чем был всего несколько мгновений назад.

— Очень хорошо, — словно бы откуда-то издалека доносится голос Мэтью. — А теперь сосредоточься на минутку. И сядь, когда я отпущу тебя.

Он умолкает, но я все еще чувствую его руку на своей груди, как большой палец рисует маленькие круги над моей ключицей. Я наслаждаюсь этим ощущением, тем, как моя кожа теплеет под его прикосновениями.

Он отстраняется. На мгновение меня смущает отсутствие чувств, но я не задерживаюсь на этом. Вместо этого заставляю себя сесть, несмотря на тяжесть. Следую за его прикосновением и снова нахожу Мэтью в темноте. Ощущаю сковывающее меня сильное сопротивление, будто кто-то придавил меня свинцовыми одеялами, но я заставляю себя преодолеть его. И внезапно ощущаю свободу. В поле зрения появляется комната, хотя я не помню, чтобы открывала глаза.

Я поднимаюсь с кровати и смотрю на дверь перед собой, до сих пор не совсем понимая смысл этого упражнения.

— Впечатляет, — говорит Мэтью мне прямо на ухо. Он встает позади меня и кладет руки мне на плечи. Я резко вдыхаю и хочу повернуться к нему, но он крепко удерживает меня на месте. — Нет, не оборачивайся. Если ты увидишь свое тело, это может шокировать тебя и вернуть в прежнее состояние.

— Что? — ахаю я.

Увижу свое тело? Я сделала это? Смотрю вниз на свои руки. Они выглядят достаточно реальными. Я делаю маленький шаг вперед; земля удерживает меня на месте, хотя я с некоторым интересом отмечаю, что деревянные доски спальни больше не скрипят под моими ногами.

— Добро пожаловать, Кейт. В Нижнее королевство, — говорит Мэтью, и я слышу мрачные нотки в его голосе. — Теперь подумай о другом месте в твоем коттедже. Мы отправимся туда.

Я направляюсь к своей двери и не успеваю даже подумать о том, чтобы вернуться в гостиную, как темнота застилает мне глаза. Когда она рассеивается, я уже стою возле своего письменного стола.

— Ого, — выдыхаю я в шоке от внезапной смены обстановки.

— Действительно потрясающе, — подтверждает Мэтью снова из-за моей спины. Я разворачиваюсь к нему лицом. Он стоит у камина, который все еще горит, но пламя призрачное и странное, как будто его свет исходит из другой комнаты, и от пылающих дров не доносится ни единого потрескивания.

— Я правда это сделала? — спрашиваю я, глядя на Мэтью. Его глаза сияют от возбуждения.

— Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро переходил границу, — восторженно признается он. — У тебя природный дар! Настоящая ведьма пограничья.

— Хотела бы я поставить себе это в заслугу, но понятия не имею, как все это сделала, — признаюсь я, хотя мне безмерно приятна его похвала.

— Как только поймешь суть, будет становиться все легче и легче. Но мы еще не закончили. — Он подходит ко мне. — Ты уже начала разбираться с этапом тумана, способностью менять местоположение по желанию. Но на этот раз мы зайдем несколько дальше. Представь себя снаружи, на краю своего сада…

Я не слышу остального, что он говорит, темнота вновь окутывает меня.

Когда она рассеивается, я не в своем саду — да и не ожидала там оказаться. Потому что, когда Мэтью предложил представить себя снаружи, первая мысль была о моем лесе.

Я стою среди сосен, но их знакомый аромат не наполняет мой нос. Они выглядят странными, хрупкими. Как стекло. Воспоминания об адских гончих приходят ко мне вместе с угрозой Мэтью о других существах, скрывающихся в тенях. Сердце начинает бешено колотиться, меня охватывает необъяснимая паника. Я зашла слишком далеко. Мэтью не узнает, где я. Адские псы найдут меня. Мне нужно выбраться из этого леса. Я срываюсь на бег, молясь, чтобы успеть вернуться в свой коттедж до того, как лес узнает, что я там, где не должна быть. Двадцать ярдов. Я слышу, как Мэтью зовет меня. Десять ярдов. Я кричу в ответ, надеясь, что он меня слышит. Пять ярдов. Опушка леса так близко, что я вижу сквозь ветви темные очертания своего коттеджа. Я лихорадочно осматриваюсь в поисках Мэтью.

Кто-то хватает меня за руку.

— Вот ты где.

Пронзительный крик, который вырывается у меня, похож на вопль банши, я чувствую тянущее ощущение в животе, и тени снова окутывают меня.

Мир приобретает резкие очертания. Воздух пронизывающе холодный, земля твердая и промерзшая. Там, где всего несколько мгновений назад звуки леса были приглушенными, какофония осенней ночи наполняет мои уши. Стрекот сверчков, уханье совы, хруст травы под ногами и затихающее эхо моих криков, сотрясающих ветви деревьев вокруг. Я дико оборачиваюсь, ища того, кто схватил меня. Буквально миг — и опять появляется быстрый водоворот тени. Я открываю рот, чтобы закричать, но вопль замирает у меня на губах, когда Мэтью выходит из темноты и бросается ко мне.

— Все в порядке. Ты в порядке. Это я.

Он притягивает меня ближе к себе, всматриваясь в ночь.

— Мы в опасности. Здесь был кто-то еще, — торопливо предупреждаю я. — Кто-то схватил меня.

— Это был я, — говорит Мэтью.

— Нет, — возражаю я. — Это было до того, как ты пришел. Они схватили меня, но я закричала, и они исчезли.

— Это был я, Кейт, — повторяет он. — Я схватил тебя. Единственная причина, по которой я исчез, заключалась в том, что ты материализовалась и больше не могла меня видеть.

— Что я сделала? — переспрашиваю я, затаив дыхание.

Мэтью смеется.

— Я никогда не видел, чтобы ведьма так легко переходила к хождению по теням, даже не осознавая этого. — Он усмехается. — Я в восторге от тебя, Геката Гудвин. Мне потребовалось шесть месяцев, чтобы научиться тому, что ты сейчас сделала.

— Не совсем уж легко, — смущенно ворчу я. — У меня даже не получается верно сориентироваться.

— Это легко исправить с практикой. — Он улыбается, проводя пальцами по моим волосам. — Но ты разгадала настоящий трюк, который заключается в возвращении к самому себе. Оглянись вокруг. Добро пожаловать обратно на землю.

Как только Мэтью это говорит, я понимаю, что он прав. В тенях мне казалось, что я двигаюсь во сне. Все немного не так, далекое и близкое одновременно. Но теперь мир снова ясный и реальный.

Я смотрю на свои руки.

— Как…

Я даже не могу сформулировать вопрос.

— Это хождение по теням, а не просто астральная проекция. Это обращение тела к духу. Воплощение в новом месте. При достаточной практике ты сможешь уходить, а затем вновь материализовываться практически мгновенно.

Ухает сова, и я осознаю наше уязвимое положение на открытом месте.

— Мы должны вернуться внутрь, мы должны…

Мэтью качает головой.

— Мы в безопасности. Ты в безопасности. Я же говорил тебе, что расширил границу на несколько миль. Ничто некротическое не может приблизиться к твоему коттеджу без моего разрешения.

Я бросаю взгляд на свой сад и стены дома — всего в двадцати футах от нас. Какое же облегчение, что мне больше не нужно бояться леса. И все же я потрясена проявленной Мэтью заботой.

— Не слишком ли ты перенапрягся? — тихо замечаю я. Количество намерений, жертв и концентрации, которое потребовалось бы для поддержания такого большого заклинания, для меня почти непостижимо. Мэтью качает головой и обхватывает мое лицо обеими руками. Моя кожа вспыхивает жаром от его прикосновений.

— Не тогда, когда речь идет о твоей защите, блестящая, потрясающая, драгоценная Геката, — шепчет он, и наши глаза встречаются.

Мое сердце снова сжимается. Адреналин от успеха, возбуждение от близости Мэтью — все это вспыхивает во мне. Жгучее, ошеломительное желание. Он склоняется надо мной, его лицо так близко к моему. Я подаюсь вперед, сокращая небольшое расстояние между нами, и прижимаюсь губами к его губам.

Мир вокруг меня переворачивается. У Мэтью от удивления перехватывает дыхание. Он отвечает на поцелуй, его губы находят мои снова и снова. Его руки, когда-то нежно обнимавшие мое лицо, погружаются в мои волосы, прижимая меня ближе. Я наслаждаюсь всем этим, медленно обвиваю его, позволяя себе погрузиться в аромат корицы и дождя, который разливается вокруг нас.

Мои руки сжимаются на спине Мэтью. Сдерживаемое напряжение рябью пробегает по его плечам и высвобождается в страстном поцелуе. Одна его рука остается в моих волосах, другая скользит вниз по телу. Он обнимает меня за талию и прижимает к себе. Я задыхаюсь, глотая кислород в короткие моменты передышки. Я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. Но у меня начинает кружиться голова — наполовину от удовольствия, наполовину от отчаянной потребности в воздухе.

Мэтью неохотно целует меня в последний раз, медленно и нежно, прежде чем наконец отстраниться. Он прижимается своим лбом к моему.

— Ты даже не представляешь, — шепчет Мэтью, — как сильно я хотел это сделать.

Он зарывается лицом в мои волосы и утыкается носом в мой висок.

Я льну к нему, дрожа и от холода, и от его прикосновений.

— Ты в порядке? — спрашивает он, отстраняясь, чтобы осмотреть меня.

Я киваю и медленно поднимаю руку к его лицу, позволяя своим пальцам мягко провести по его щекам, носу, губам. Он благодарно закрывает глаза, наслаждаясь лаской.

— Мне кажется… — Я делаю паузу, обдумывая слова, не совсем понимая, как выразить бурные эмоции, наполняющие меня в этот момент. — Мне кажется, будто весь мир перевернулся.

Я качаю головой и смущенно смеюсь. Но Мэтью берет меня за подбородок и заставляет взглянуть на него.

— Я точно знаю, что ты имеешь в виду, — мягко говорит он, — потому что мой перевернулся много лет назад.

Я словно переношусь к событиям десятилетней давности. В тот день, когда мы были двумя друзьями, стоящими вместе в луче света внутри заброшенного домика привратника. Я вспоминаю, как Мэтью смотрел на меня, прежде чем нас нашла моя мать. Так же он смотрел на меня, когда появился на пороге неделю назад. Мэтью послал свою магию, чтобы поприветствовать меня как старого друга или возлюбленную. А глаза наполнились не самодовольным озорством, как я всегда думала, а благоговением и обожанием.

Он смотрит на меня точно так же сейчас, на опушке Ипсвичского леса. Все сходится воедино: его поведение с момента нашей встречи; его защита, помощь, поддержка. Даже несмотря на все секреты, он постоянно проявлял заботу и внимание. У меня все еще остается так много вопросов, но они могут подождать до завтра. Сейчас я просто хочу существовать в этом моменте. Моменте, где я одновременно знаю, что люблю его, и знаю, что Мэтью любил меня треть моей жизни.

Глава 20. Один день до Хеллоуина

Густой, серый, моросящий туман заглядывает в окно, когда я открываю глаза. Погода снаружи просто ужасная, но я уютно закуталась в несколько одеял. Единственный источник дискомфорта — длинные кружевные рукава, которые всю ночь натирали заживающие царапины на моих руках: у меня так и не было возможности снять свое дурацкое вечернее платье, прежде чем транквилум наконец сработал.

В спальне темно, если не считать рассеянного света, медленно разгорающегося снаружи. Коттедж дремлет вокруг меня с довольным тихим поскрипыванием. Пара бурундуков пробирается по крыше, их крошечные лапки стучат по потолку. Позади себя я слышу тихое размеренное дыхание. Переворачиваюсь и вижу лежащего рядом со мной Мэтью, все еще одетого во вчерашний костюм.

Он крепко спит и выглядит невероятно умиротворенным. Его грудь медленно поднимается и опускается. При таком освещении все в нем кажется мягче. Очертания челюсти не такие резкие, как ночью, губы расслаблены и чуть приподняты в естественном изгибе, которого я никогда раньше не замечала. Нижнюю половину его лица покрывает щетина.

Я подношу к его щеке руку и мягко провожу ею по подбородку, чувствуя, как колючие волоски щекочут мою ладонь. Затем легонько касаюсь носа, лба прямо над густыми черными ресницами. Я в полном восторге оттого, насколько он по-настоящему, потрясающе красив.

Внезапно его губы расплываются в улыбке. Он лениво протягивает руку, хватает меня за пальцы, которые как раз пробегали по его виску, и опускает их к своему рту, где оставляет несколько нежных поцелуев на моей ладони и запястье. Мэтью удовлетворенно вздыхает и затем открывает глаза.

— Доброе утро.

Его голос хриплый и грубый.

— Ты спал в моей постели, — указываю я.

Хотя скорее уж не «в», а «на». Если я сама полностью завернута в стеганое одеяло, то Мэтью лежит поверх него, брюки его костюма и прежде накрахмаленная рубашка помяты.

— Очевидно, да, — усмехается он, оглядывая мою комнату. Мерлин сонно наблюдает за нами со своего маленького расшитого кресла. — Хотя смею напомнить, что ты сама меня об этом просила.

Я прищуриваюсь и прокручиваю в голове предыдущую ночь. Смутно помню, как о чем-то и правда его умоляла, хотя все это подернуто дымкой транквилума.

— Я хотя бы оставалась на месте после того, как заснула? Больше не ходила тенями?

— Как ни странно, ты спала как убитая, — ухмыляется Мэтью. — Я даже пару раз подумывал проверить твой пульс. А вот сам почти не спал.

Он театрально зевает, чтобы подчеркнуть свою безмерную усталость.

Я закатываю глаза.

— Ну больше тебе не нужно страдать. Мне пора вставать. Есть чем заняться.

Прежде чем я успеваю выпутаться из одеял, Мэтью быстро переворачивается, притягивая меня к себе. От неожиданности я издаю тихий вскрик, а затем его губы накрывают мои. И вдруг весь мир снова начинает вращаться, мне становится слишком жарко под этими одеялами, и самые интересные моменты прошлой ночи с ревом всплывают в памяти.

Мои губы приоткрываются, и Мэтью углубляет поцелуй, одновременно страстный и нежный. Его руки путаются в моих волосах, он прижимает меня к себе, как будто нас разделяет слишком большое, на его вкус, расстояние. Я полностью во власти Мэтью, мои конечности и тело скованы одеялом. Но я нетерпеливо — слишком нетерпеливо — отвечаю на его поцелуи, страстно желая провести руками по его волосам.

Но не успеваю я осуществить свое желание, как он отстраняется, переводя дух, и в последний раз нежно целует меня в верхнюю губу. Затем поворачивает голову и медленно начинает водить носом вверх и вниз по линии моего подбородка, при этом его губы мягко касаются моей шеи. Я едва могу отдышаться от столь чувственной ласки.

— И что же могло поднять тебя с постели таким серым утром? — с усмешкой шепчет Мэтью мне на ухо, все еще прижимаясь носом к моему виску.

На мгновение я задумываюсь, зная, что где-то в моем затуманенном сознании есть ответ.

— Безопасность детей Ипсвича, — наконец произношу я с виноватым смешком. Мэтью отрывается от своего занятия и удивленно смотрит на меня.

— Буду честен, — задумчиво говорит он, — это был не тот ответ, которого я ожидал. И к сожалению, это хороший вариант.

Я тихо смеюсь.

— Боюсь, это одна из наших многочисленных традиций.

Пока он не отвлек меня еще больше, я сажусь и высвобождаю конечности из-под одеял. Мерлин приветственно мурлычет и спрыгивает со своей лежанки. Он подбегает и нежно покусывает мне пальцы, когда мои ступни касаются холодного пола спальни.

Первое, на что мне нужно обратить внимание, — на свою одежду. Я вижу раздраженные царапины сквозь кружево рукавов.

— На этот раз никаких особых изменений в гардеробе? — спрашиваю я Мэтью, приподняв бровь. Он усмехается.

— Я обдумывал такой вариант. Но у меня не было оправдания в виде спасения твоей жизни, чтобы снять с тебя одежду. Хотя я могу помочь тебе сейчас, если ты не против.

Он с горящими глазами садится рядом. Я качаю головой.

— Нет. Думаю, я справлюсь сама. Если тебе не трудно, оставь меня на несколько минут.

Он добродушно, хотя и разочарованно кивает, прежде чем подняться с кровати.

— Я буду снаружи, если вдруг тебе понадоблюсь, — говорит Мэтью, подмигивая, и выходит за дверь моей спальни. Я закрываю ее за ним с решительным стуком.

Теперь, когда нас разделяют несколько дюймов дерева, вся моя уверенность улетучивается. Сердце учащенно бьется, стоит вспомнить то, что мы шептали друг другу прошлой ночью. Подбежав к туалетному столику, я беру несколько кристаллов, которые там лежат. Розовый кварц, на который я никогда раньше не обращала внимания, теперь становится моим спасательным кругом. Я мельком вижу себя в зеркале. Мои волосы все еще собраны, но десятки тонких прядей выбились из прически и торчат во все стороны. Мои щеки раскраснелись, а губы слегка припухшие. И глаза блестят, несмотря на полные тревог последние ночи.

— Только не прошлая, — напоминаю я себе вслух, начиная расстегивать вечернее платье. Прошлая ночь была идеальной: я провела ее, дремля под теплыми одеялами в теплых объятиях. Возможно, поэтому так хорошо выгляжу сегодня утром. Просто удивительно, что хороший отдых может сделать с тем, кто давно им не наслаждался.

Я быстро привожу себя в порядок. Отказываюсь от идеи помыться, поскольку Мэтью, без сомнения, воспользуется возможностью, чтобы снова отвлечь меня. Какой бы привлекательной ни была эта мысль, у меня нет времени. Вместо этого я переодеваюсь в теплую, но легкую плиссированную шерстяную юбку и темно-сливовую блузку с пышными рукавами. Не совсем идеально для готовки, но рубашка довольно привлекательно на мне смотрится. Я быстро собираю волосы в косу, а выбившиеся пряди оставляю так, чтобы они красиво обрамляли мое лицо. Мазнув по губам малиновой помадой и сунув кристалл розового кварца в карман юбки, я осмеливаюсь открыть дверь спальни.

В коттедже пахнет свежим кофе. Мэтью сидит в моем кресле для чтения, Мерлин свернулся калачиком у него на коленях, и к этому зрелищу я постепенно начинаю привыкать. Мэтью переоделся в вязаный кремовый свитер и темные джинсы и пьет из моей керамической кружки. На кухонном столе, под шкафчиком для специй стоит мой френч-пресс, наполовину заполненный кофе. Беру немного оттуда и доливаю молоком, наблюдая, как черное и белое смешиваются в светло-бежевые тона. Когда я делаю глоток, не удивляюсь, что на вкус кофе отдает корицей.

Дождь барабанит по кухонному окну. Крыша особняка едва видна сквозь пелену воды. Гадая, встали ли уже Миранда или Селеста, я хмурюсь.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Мэтью, подходя ко мне сзади и небрежно прислоняясь к кухонному столу.

— О том, что плохая из меня хозяйка. Мне следовало принести сестрам завтрак.

Мэтью удивленно качает головой.

— Твои сестры взрослые женщины. Они могут сами о себе позаботиться.

Он прав. Но мама огорчилась бы, что гостям в ее доме придется обслуживать себя самостоятельно. В груди вспыхивает негодование. Почему я должна вечно жить с оглядкой на желания матери? За этой мыслью немедленно следуют гложущее чувство вины и уродливый, жалкий призрак горя.

— Что такое? — тихо спрашивает Мэтью, ставя кружку с кофе на стол и подходя ко мне. Мое отчаяние, должно быть, написано у меня на лице.

— Я совершенно запуталась, что должна думать. Обо всем, что произошло на этой неделе. Обо всем, что я узнала о своей матери. О Короле, Что Внизу. А еще о тебе. Я продолжаю метаться между волнением и счастьем, ощущением глубокого предательства, страхом и замешательством.

Мэтью обхватывает ладонями мое лицо.

— Вряд ли кто-то стал бы винить тебя за то, что ты сбита с толку, — мягко говорит он.

— Я все еще скучаю по ней, — шепчу я. Он кивает, ничуть не удивленный. — Но почему? После всего, что она сделала!

Мэтью вздыхает.

— Она не первая, кто обратился к запретным вещам в момент отчаяния. И именно люди, которые боятся темных ремесел, с наибольшей вероятностью им и подвергнутся, — печально говорит он. — Это не значит, что мы не можем любить тех, кем они были прежде: пока их не заразила власть.

— Забавно слышать, как ты ее защищаешь, — отмечаю я.

Мэтью выглядит задумчивым, осторожно убирая несколько выбившихся прядей волос с моего лица.

— Мне кажется, за последние несколько дней я стал понимать ее немного лучше.

— Почему? — спрашиваю я, немного удивленная такой переменой в его настроении. — Теперь, когда ты знаешь, что моя мать не была паинькой кухонной ведьмой, ты ей больше сопереживаешь?

Мэтью громко смеется.

— Ни разу в жизни я не думал о Сибил Гудвин как о паиньке, даже когда считал ее обычной кухонной ведьмой. Я знал твою мать всего несколько дней, но за это время мне стало ясно: она сделает все, чтобы защитить тех, кого любит. Даже если иногда ее заносило. Например, она изгнала юного и невинного колдуна, когда поняла, что он влюбился в ее дочь.

Я краснею, но ничего не отвечаю.

— Я не сомневаюсь, что именно стремление защитить близких заставило ее желать большей власти, — продолжает он. — Могу только представить, в каком смятении она, должно быть, находилась, раз пошла против того, во что верил ее ковен. Отвернулась от всего, во имя чего они трудились.

— Ты бы так сделал? Отвернулся от всего, что знал? — спрашиваю я.

— Чтобы защитить людей, которых люблю? Безусловно, — твердо отвечает он.

У меня не получается его понять. Как ведьма пограничья, я всегда жила в одиночку. Встречалась с ковеном на Белтейн весной и на Самайн осенью, и все. Однако даже в этом случае мысль предать их идеалы, то, что я когда-то считала идеалами своей матери, кажется мне кощунственной и совершенно недостойной.

«Прошлой ночью ты ходила тенями! — напоминаю я себе. — И ты влюблена в некроманта!»

Я смотрю на Мэтью. В конечном счете мне придется сделать выбор и предать идеалы Атлантического ключа, если я хочу быть с ним. А я хочу. Но не могу думать о последствиях сейчас. Мысли слишком мрачные. Вместо этого я обвиваю руками шею Мэтью и притягиваю его к себе.

Я целую его, не сдерживаясь, давая любым страхам или сомнениям относительно следующих нескольких дней растаять… или уйти на второй план. Он обхватывает меня за талию и притягивает к себе, жадно отвечая на поцелуй. Будь моя воля, я бы затащила его обратно в свою спальню, и мы бы не вылезли оттуда, пока Самайн не остался бы далеко позади. Но долг, семья и традиции приковывают меня к моему месту на кухне. С тяжелым вздохом я отстраняюсь от него. Его глаза блестят, темно-каштановые волосы слегка растрепались из-за того, что я перебирала их.

— Спасибо, — говорит он, легко проводя большим пальцем по моим губам.

— Давай приготовим завтрак, — предлагаю я, полная решимости больше не погружаться в мрачные мысли.

Он посмеивается, когда я отворачиваюсь от него и направляюсь к своим шкафчикам. Беру оттуда несколько мисок для смешивания, а с полки для специй прихватываю имбирь, мускатный орех и корицу.

Мэтью наблюдает, как я смешиваю муку, специи, несколько чашек пахты и тыквенного пюре.

— Что это за рецепт? — интересуется он.

— Тыквенные блинчики с корицей, — поясняю я, выпуская несколько яиц в миску и быстро их взбивая.

— И я полагаю, это не только для нас?

Он смотрит на объемы миски. Я качаю головой.

— Если мне повезет, мои сестры будут так довольны завтраком, что не станут ворчать из-за его опоздания.

— Чем я могу помочь? — предлагает он.

Я улыбаюсь.

Мэтью разогревает кленовый сироп, пока я беру сковородку, аккуратно разливаю тесто в формы для блинов в виде тыкв, а потом смазываю получившееся пастой из корицы и сахара.

Мы готовим двадцать блинчиков и две чашки кленового сиропа с пряностями, который Мэтью наливает в керамический соусник. Я нарезаю клубнику на четвертинки и украшаю ими блюдо. Затем выкладываю все это на тарелки и заворачиваю в фольгу.

Несмотря на мои протесты, Мэтью настаивает на том, чтобы самому отнести еду в поместье.

— Нечего бродить под ледяным дождем, — возмущается он, забирая у меня поднос.

— Я не такая хрупкая, как ты думаешь, — раздраженно говорю я.

— Дело не в твоей хрупкости, — усмехается он. — А в том, чтобы предотвратить любой дискомфорт. Для моего собственного удовольствия и душевного спокойствия.

— Дурацкая задача, — ворчу я. — Дискомфорт — это часть жизни.

— Тогда я буду дураком.

Он наклоняется и быстро целует меня в щеку, прежде чем выхватить лодочку с пряным сиропом из моих рук.

Не успеваю я продолжить спор, как Мэтью натягивает пальто на голову и выбегает за дверь. Я смеюсь, когда он взбегает на холм к поместью. Ледяной дождь стекает с его одежды, а от еды поднимается пар. Когда он исчезает за живой изгородью, окаймляющей подъездную дорожку, я возвращаюсь на кухню. Пришло время приступить к выполнению главной задачи, иначе вовремя ни за что не успеть.

С самой высокой полки я достаю свой котел. Шутка, конечно. Так я зову кастрюлю из чистой меди, но это мое самое ценное достояние, не считая трав. Эта кастрюля передавалась по наследству в семье Гудвин на протяжении по крайней мере пяти поколений. И каждый год тридцатого октября она используется для одной определенной цели.

Я ставлю кастрюлю на плиту, но конфорку пока не зажигаю: сперва нужно собрать ингредиенты. Прозрачный кварц, черный нефрит и пирит с туалетного столика в моей комнате. Свечи из чулана: черные для защиты, зеленые на удачу и фиолетовые для мудрости. Наконец я беру свой «Травник» и мамину книгу рецептов, изо всех сил стараясь не обращать внимания на третью книгу от Уинифред, лежащую на моем столе, — гримуар. Нельзя допустить в процессе никаких негативных мыслей.

Вернувшись на кухню, я зажигаю свечи треугольником вокруг плиты и размещаю кристаллы по кругу внутри этого треугольника. Черной солью я намечаю толстые темные линии, соединяющие свечи друг с другом. Я насыпаю в кастрюлю восемь чашек сахара и зажигаю конфорку. Затем добавляю мед с крупной щепоткой ванили. Все это перемешиваю, а затем терпеливо жду, пока сахар начнет растворяться в меде. Через несколько минут открывается дверь и входит Мэтью. Холодный ветерок пощипывает мои ноги.

— Что бы это ни было, пахнет потрясающе, — сообщает Мэтью, втягивая носом воздух. Я не отвечаю, все еще пытаясь сосредоточиться на энергии свечей и камней, уговаривая их просочиться в расплавленный сахар.

Половицы на кухне скрипят — это Мэтью направляется ко мне.

— Я могу чем-то помочь? — спрашивает он, кладя руку мне на поясницу. Я закрываю глаза и наслаждаюсь его прикосновениями.

— Нет, не можешь, — отвечаю я, на мгновение поворачиваясь к нему лицом. — Если в рецепте спутается чье-либо намерение, то заклинание не сработает.

Его брови удивленно взлетают, и он с интересом смотрит на медную кастрюлю. Мэтью не понял, что я творю магию.

— И что же это за заклинание? — интересуется он.

— Карамельные яблоки. В Ипсвиче утром в Хеллоуин устраивают маскарад. Все дети проходят парадом по главной городской площади в своих костюмах, а взрослые раздают угощения. Мы с мамой всегда раздаем карамельные яблоки, приправленные небольшим количеством магии, чтобы защитить детей в Самайн.

— Защитное заклинание для всего города? — восхищенно выдыхает Мэтью.

Некоторое время я молчу. Сахар приобрел темно-янтарный оттенок. Я беру со стола жирные сливки и выливаю их в кастрюлю, затем добавляю несколько кусочков сливочного масла, еще ванили и несколько капель бурбона.

— Не очень мощное: слишком тонко распределено, — поясняю я. Смесь быстро поднимается, горячий сахар вступает в реакцию с холодными ингредиентами. Я усердно ее помешиваю, пока карамель снова не осядет. — Оно не может изменить судьбу в твою пользу, но способно усилить рассудительность, и маленькие дети будут помнить, что нужно посмотреть в обе стороны, прежде чем переходить улицу.

Я слежу за карамелью, периодически помешиваю ее и наконец убавляю огонь. Пока жду, чтобы смесь приобрела идеальный оттенок, сама насаживаю яблоки на чистые палочки. Получается четыре дюжины плодов. На отдельном листе для выпечки я нарезаю горсть оставшихся яблок тонкими ломтиками, раскладываю их плашмя на пергаментной бумаге. Мэтью молча наблюдает за процессом, но его глаза прикованы ко мне. Время от времени, когда я размешиваю карамель, он нежно целует меня в затылок или успокаивающе проводит рукой по моему плечу.

Когда мой кулинарный термометр показывает двести тридцать градусов, я снимаю карамель с огня и разрываю солевые нити, соединяющие свечи. Их пламя гаснет в тот же миг, ритуал заканчивается.

— Вот с этой частью ты можешь помочь, — говорю я Мэтью, перенося кастрюлю с карамелью на кухонный стол и водружая ее на подставку рядом с яблоками. Он присоединяется ко мне и смотрит, как я осторожно беру первый плод с ближайшего подноса, поднимая его за палочку.

— Не стесняйся. Лучше больше карамели, чем меньше. И если раскрутить яблоко вот так, получится прекрасный вихрь.

Я демонстрирую это с первым: наполовину погружаю его в горячую липкую жидкость и вращаю, одновременно вытаскивая из формы, прежде чем положить обратно на поднос.

— А это? — спрашивает Мэтью, указывая на ломтики яблок.

— Это для малышей. Можешь накалывать их вилкой или сбрызгивать ложкой. Любой способ хорош. Важно, что они небольшие и достаточно легкие, чтобы их можно было держать маленькими ручками.

Мэтью моет руки и принимается за дело. Долгое время мы работаем в тишине. Задача усложняется по мере того, как проходит время и карамель в кастрюле густеет. Я не могу снова разогреть ее на плите, так как свечи израсходованы, а кристаллы нужно перезарядить. В результате первые несколько дюжин яблок получаются прекрасными и совершенными на вид, а к последней дюжине или около того по бокам прилипли забавно неровные комочки карамели.

— Когда я был маленьким, мы с мамой делали их каждый Новый год, — признается Мэтью, аккуратно поливая карамелью последние несколько ломтиков.

— Неужели? — отзываюсь я и улыбаюсь, хотя мне трудно представить Мэтью моложе двадцати лет.

Он кивает.

— Мама готовила сласти. «Отравленные яблоки», как она их называла. Я помогал ей их украшать. Они всегда были такими ярко-красными. И ужасно кислыми — кислее любых других конфет, которые я когда-либо пробовал.

Он тихо смеется при воспоминании.

— Чем занимается твоя мама? — спрашиваю я, а сама перебираю в памяти все, что он до сих пор мне о ней рассказывал. Мэтью ни разу не упомянул, что она использует магию. Он приостанавливает свою работу, смотрит на меня и просто говорит:

— Магия домашнего очага.

Я пытаюсь сдержать удивление. Магия домашнего очага — одно из самых древних ремесел, но также и одно из самых простых. Его задача — создание и защита священного домашнего пространства. Моя двоюродная бабушка Кассандра была домашней ведьмой, и мои единственные воспоминания о ней — как она бросала мешочки с травами в камин, а дальше растения уже сами творили свою магию. Ремесло домашнего очага воистину хорошее. Им в буквальном смысле невозможно причинить вред другим.

— Почему ты так удивлена? — спрашивает Мэтью, откладывая последнее нарезанное яблоко.

— Не знаю. — Я пожимаю плечами. — Как-то не думала, что в вашем ковене есть домашние ведьмы.

— То, что Тихоокеанские врата не запрещают никаких ремесел, не означает, что все выбирают более темные. Большинство членов моего ковена идеально вписались бы в Атлантический ключ. Ну, по крайней мере, женщины, — добавляет он, подумав.

— Тогда почему ты выбрал некромантию? — спрашиваю я. Если их ковен действительно такой совершенный и толерантный, как он хочет меня убедить, что привело его к самой темной из всех магий?

— Ах да, — говорит Мэтью, ничуть не удивленный моим вопросом. — Я выбрал теневую магию, — подчеркивает он, и я краснею, что случайно употребила уничижительный термин, — потому что я был старшим сыном Сайферов и от меня этого ожидали.

Я хмурю брови.

— Кто ожидал?

— Мой отец. Ковен. Такова наша традиция. С момента основания Тихоокеанских врат.

— Какая ирония, — говорю я, качая головой. Мэтью вопросительно смотрит на меня. — Ты критиковал отсутствие выбора в Атлантическом ключе, а при этом сам занимаешься навязанным ремеслом, — уточняю я. Наши судьбы так похожи. Мэтью лишь смеется.

— К счастью, у меня к этому природная склонность. В отличие от моего отца, который отчаянно хотел уйти в море и никогда не возвращаться. Он всегда боролся с тенями. Но не я. Я обрел в них свободу. Помню, как на тринадцатый день рождения мне наконец разрешили ходить тенями одному и посвятить себя ремеслу. Это было похоже на…

Он делает паузу, подыскивая нужную фразу.

— Словно в первый раз глотаешь чистый воздух? — заканчиваю я за него, вспоминая все самые счастливые моменты, когда в одиночку собирала травы в своем лесу. Он улыбается мне.

— Совершенно верно.

Все яблоки готовы. Большинство из них красивые и блестящие, но горсть получилась кривоватой и неровной. Прямо как мои любимые бородавчатые дьяволы. Я беру поднос и ставлю его на верхнюю полку холодильника.

— За ночь карамель должна застыть. К завтрашнему утру они будут идеальными, а заклинание заработает в полную силу, — объясняю я, убирая остальные подносы.

— Ну а как ты проведешь остаток дня? — спрашивает Мэтью.

Дождь не собирается прекращаться, но завтра Самайн, «немой» ужин позади, и осталась еще одна задача, которую все же необходимо выполнить. Ее я избегала до последнего.

— Как далеко, ты сказал, простирается эта защитная граница от коттеджа? — уточняю я у Мэтью.

— На несколько миль. А что? — спрашивает он.

Получается, практически на границе.

— Нам нужно отправиться в лес. Пришло время украсить могилы.

Глава 21. Чудовищная ночь

Плащ бережет мое тело от влаги, но в лес я иду босиком. Мэтью шагает рядом со мной. В одной руке он несет корзину, полную осенних цветов, которые мы нарвали в моем саду, а в другой — длинный черный зонт. Он держит корзину почти на расстоянии вытянутой руки.

— Ничего страшного, если они немного завянут, — уверяю я его. Мои ноги с хлюпаньем ступают по грязи. Но мне все равно. — В любом случае это было бы даже более уместно.

— Учитывая, как плохо твои предки отреагировали на мое присутствие прошлой ночью, не думаю, что в моих интересах заявляться к ним с букетом засохших цветов, — возражает он, отставляя свою корзину еще на дюйм дальше.

Я смеюсь, но мое дыхание сбивается. Руки вспотели, и дождь тут ни при чем. Я беру Мэтью под локоть, забираюсь вместе с ним под зонтик и пытаюсь впитать в себя немного его тепла.

— Мы уже недалеко. Скоро покажутся ворота.

Едва я успеваю произнести эти слова, как деревья расступаются и открывается вид на старую каменную стену. В центре ее находятся кованые железные ворота. Прутья обвивают металлические травы и другие растения. Я беру корзинку из рук Мэтью и кладу одинокую сиреневую астру с голубыми кончиками на покрытый мхом камень у входа.

— Это, — говорю я Мэтью, открывая ворота, — кладбище Гудвин.

Оно не очень большое. Здесь похоронено всего около тридцати моих предков. Нас окружает запах влажной земли и старого камня. Здесь царят три больших дуба, и обычно их тень умиротворяюще укрывает могилы. Сегодня же я нервно вглядываюсь в темноту. Где-то в лесу хрустит ветка. Я резко оборачиваюсь, шарю вокруг глазами и пытаюсь определить источник шума.

— Со мной ты в безопасности, — уверяет Мэтью, беря мою руку в свою и ободряюще сжимая.

— Знаю, — киваю я. — Давай просто покончим с этим.

С мамой мы всегда действовали по принципу «разделяй и властвуй». Она шла с одного конца кладбища, я — с другого. Мы раскладывали на надгробиях маленькие букетики цветов, чтобы те лежали там до Рождества. Но из-за отказа Мэтью прикасаться к цветам задача всецело ложится на мои плечи.

«Кассандра, Элоиза, Морган», — читаю я на ходу, с уважением приветствуя каждого из них. Я предлагаю им последние цветы своего сада: фиолетовые и черные георгины, белоснежные камелии, розы с красными и тыквенно-оранжевыми лепестками, перевязанные серым кружевом.

Мэтью держится позади меня, его лицо безмятежно, но я не упускаю из виду, как он внимательно осматривает лес. Я связываю вместе четыре розы, чтобы возложить их к надгробию моей двоюродной бабушки Агаты, но шип впивается мне в безымянный палец.

— Ой. — Я вздрагиваю и засовываю палец в рот. Мэтью мгновенно оказывается рядом со мной. — Я в порядке, — заверяю я, прежде чем он успевает спросить. — Просто чуть-чуть укололась.

— Дай мне посмотреть, — просит он, нежно беря мою руку в свою. Мой безымянный палец все еще кровоточит.

— Похоже, не чуть-чуть, — замечает он, приподняв брови.

— Да брось, — усмехаюсь я. — Это легко исправить.

Я лезу в стоящую рядом корзину с цветами и беру ярко-оранжевую календулу. Отрываю один лепесток от головки и наматываю его на пораненный палец. Другой рукой я удерживаю лепесток на месте и издаю тихое гудение. Температура моего пальца немного повышается, а потом возвращается к норме. Я смахиваю лепесток. Он опускается на мшистую землю, оранжево-красный на землисто-зеленом фоне.

— Как новенький, видишь? — говорю я Мэтью, протягивая палец, чтобы он осмотрел. Крошечный порез исчез, осталась только едва заметная розовая точка.

— Не думаю, что я когда-нибудь привыкну к этому, — признается Мэтью, с удивлением глядя на мою руку.

— Это действительно просто, — смеюсь я. — Ты определенно мог бы это сделать — со всей твоей, казалось бы, бесконечной силой.

Мэтью смотрит на меня с сомнением.

— Думаю, нет, — говорит он, качая головой.

— Ты когда-нибудь пытался? Исцелиться? — подначиваю я его. Нет, правда, у меня в голове не укладывается, что такой талантливый колдун, как он, может быть таким скромным.

— Нет, — медленно признается Мэтью.

— Давай проведем небольшой эксперимент, ладно? — предлагаю я, встаю и вытираю грязь с коленей. Затем протягиваю руку к Мэтью, обнажая все еще заживающие царапины на предплечье.

— Положи руку сюда, — говорю я ему, указывая на один из порезов поменьше. — И постарайся вылечить.

Мэтью отступает от меня на полшага.

— Кейт…

— Все будет хорошо.

— Я не могу просто сделать это так, как ты. Мне нужно чем-то пожертвовать, — утверждает он. Я помахиваю перед ним почти неповрежденным цветком календулы.

— Мне тоже, — напоминаю я, вкладывая цветок ему в ладонь. Мэтью изучает его, а затем мою руку.

— Мне придется использовать немного теневой магии, — тихо говорит он. — Ты не против?

Я спокойно качаю головой. Он неуверенно вздыхает, но затем кладет свободную руку мне на плечо, выше царапины. Прижимает календулу к сердцу и закрывает глаза.

— Хорошо, — говорю я. — Теперь сосредоточься на энергии цветка, на исцелении и жизни, которую он несет в своих клетках. Сила воззовет к тебе. Ответь на нее. Затем направь ее на поврежденную кожу.

Я чувствую жар на своем предплечье, покалывание, почти жжение, но не боль. Мэтью не издает ни звука, но его лоб сосредоточенно наморщен. В конце концов жжение проходит. Я отстраняюсь, когда Мэтью открывает глаза. Мы оба смотрим на мою руку. Кожа без царапин и по-детски мягкая.

— У тебя получилось! — гордо заявляю я, лучезарно ему улыбаясь. — Похоже, ты учишься так же быстро, как и я.

Он улыбается в ответ, но в его глазах застыло страдальческое выражение.

— Что случилось? Ты великолепно справился, — пытаюсь я успокоить Мэтью и смотрю на цветок календулы в его руке. Тот увядает, кристаллизуется, как роза, которую он подарил мне прошлой ночью. Но я перестаю улыбаться, когда мой взгляд останавливается на руке Мэтью.

Тонкая иссиня-черная полоска проходит по тыльной стороне его ладони, следуя линии вен.

— Что случилось? — испуганно ахаю я, хватаю его за руку и притягиваю к себе. Он морщится, и я ослабляю хватку, осматривая отметину. К моему ужасу, похоже, что маленький кусочек его кожи, размером примерно с мою царапину, омертвел.

— Мэтью, — потрясенно шепчу я.

— Как я и говорил, если я исцеляю, кажется, это приносит больше вреда, чем пользы.

Он вытаскивает свою руку из моей и растягивает ладонь, сам изучая черную метку.

— Это пройдет? Заживет? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Мэтью качает головой.

— Подозреваю, что нет. Смерть есть смерть. Но она не распространится. Если, конечно, у тебя нет других порезов, которые мне нужно залечить.

И вроде он поддразнивает, но мне становится дурно.

— Мне так жаль, — бормочу я. Он протягивает другую руку и обхватывает мою щеку.

— Не волнуйся. Теперь мы знаем, как это со мной работает. Ну и я просто добавил еще одну метку к своей новой коллекции.

Мэтью дерзко улыбается мне и закатывает рукав, демонстрируя бронзовый шрам. Тот въелся в кожу и теперь выглядит почти как металлическая татуировка. Единственный признак его истинной природы — это звук, с которым капли дождя отскакивают от клея. Мэтью улыбается мне, но я не могу найти в себе сил ответить на его улыбку.

— Сколько еще букетов? — спрашивает Мэтью, проводя пальцами по моему подбородку. — Мне не терпится вернуть тебя домой, — признается он. Его тон легок, но плечи напряжены. Облака над нами темнеют, дождь становится холоднее. Солнце, должно быть, садится.

— Мы можем уйти прямо сейчас, — шепчу я. Мне хочется вернуться домой. Хочется оказаться в тепле, сухости и в постели. С ним.

Мэтью отстраняется от меня и качает головой. Он многозначительно смотрит на одну из могил. Ту, что ближе всего к нам. У меня сводит желудок.

— Только не это, — коротко отвечаю я.

— Она твоя мать, Кейт.

В голосе Мэтью нет упрека, но я ощущаю его неодобрение.

— Я не готова. Мы приносим дары в знак уважения. Сейчас у меня не вышло бы искренне. Намерение было бы использовано не по назначению.

Мэтью понимающе кивает, и я расслабляюсь.

— Тогда я сделаю это, — просто говорит он.

— Что?

Я вздрагиваю от удивления, когда Мэтью наклоняется и хватает из корзины несколько цветов.

Он спешно перевязывает их серым кружевом, но, когда подходит к могиле, края лепестков уже начинают увядать. Мэтью опускается на колени, кладет руку на надгробие и шепчет что-то, чего я не слышу. Я смотрю на него открыв рот, пока он отдает почести ведьме, которая изгнала его более чем на десять лет. Ведьме, которую он не переставал критиковать, с тех пор как приехал. Несмотря на мой гнев по отношению к матери, я потрясена его смирением, его желанием исполнить семейную традицию даже тогда, когда я на это неспособна.

Мое сердце переполняется такой любовью к нему, что в легких почти не остается места для воздуха. Все портит лишь темная черточка на его руке — необратимая травма, которую я нанесла по собственной глупости. Если бы могла сделать что-нибудь, чтобы исправить этот ущерб, я бы сделала.

Я вздрагиваю от этой мысли и продолжаю смотреть на его ладонь на могиле моей матери. Она тоже любила мужчину так сильно, что пошла на все, лишь бы защитить его. Ее партнер. Отец ее детей. Теплая рука, за которую можно держаться темной холодной ночью. Имя моей матери, высеченное на камне, довлеет надо мной. То, что она сделала, было неправильно. Эгоистично. Но когда Мэтью отнимает ладонь и встает, в глубине души я наконец понимаю ее.

Он оборачивается, и я оказываюсь рядом. Мэтью делает шаг назад, удивленный моей внезапной близостью, но я не позволяю ему отойти от меня. Хватаю его за свитер, теперь мокрый от дождя, и притягиваю к себе. Наши губы встречаются, и все напряжение внутри меня стихает. Позабыв об удивлении, он отвечает на поцелуй. Запускает руку в мои волосы. Наши губы на мгновение приоткрываются, и я делаю глубокий вдох, всего на мгновение касаясь своим лбом его лба. Наша кожа лихорадочно горячая — у нас обоих.

— Спасибо тебе, — говорю я ему, почти всхлипывая.

— Боже, каким заклинанием ты меня околдовала? — шепчет он в ответ. Мэтью целует уголок моего рта, а затем проводит губами по моей шее, издавая при этом долгий низкий стон. Тепло и предвкушение разливаются внутри меня. Одна его рука все еще в моих волосах, другая исследует мое тело. Я льну к нему, наслаждаясь легким нажимом его пальцев, когда они путешествуют вверх по фиолетовой ткани моей блузки, оставляя после себя жгучее удовольствие. Я чувствую его возбуждение, напряжение, что сковывает тело Мэтью. Я запрокидываю голову, дождь барабанит по моим щекам. Губы Мэтью снова находят мои.

Из глубины леса доносится крик вороны. Я подпрыгиваю от неожиданности, отстраняюсь и наконец соображаю, где мы и что творим.

— Мы не можем… не здесь же, — говорю я и в ужасе оглядываюсь вокруг, на могилы своих бабушек. Мэтью смеется, но кивает.

— Отведи меня домой, — умоляю я.

— Да, мэм, — решительно отвечает Мэтью. Его глаза снова сверкают, и от вида этой улыбки мне хочется летать.

Он хватает меня за руку и тянет прочь с кладбища. Корзины с цветами и зонтик остаются позади. Мы вместе бежим к коттеджу. Время от времени я протягиваю руку к очередному дереву, просто чтобы сориентироваться.

Когда в поле зрения появляется просвет, мы притормаживаем.

— Черт возьми, слишком быстро, — разочарованно фыркает Мэтью, поворачивается и подхватывает меня на руки. Мы целуемся под сенью деревьев, и дождливый лес оживает вокруг нас. Клянусь, я слышу сам рокот жизни, струящейся по жилам этих лесов, звук растущих грибов и мха, их энергию.

— Мэтью, — говорю я, смеясь и отстраняясь, — осталось совсем немного.

Я пытаюсь грациозно высвободиться из его объятий, все еще держа одну свою руку в его, и теперь сама тащу нас вперед.

Дождь вокруг нас внезапно приобретает соленый запах моря. Я останавливаюсь на краю чащи. На заднем крыльце моего коттеджа стоит какая-то фигура.

— Миранда, — выдыхаю я, и беззаботное головокружение покидает меня.

Я отхожу от Мэтью и иду через свой сад. Моя сестра стоит на крыльце одна, держа в одной руке пустой поднос для блинчиков и сиропницу, в другой — полированный черный зонтик.

— Я подумала, что тебе, возможно, надо это вернуть, — поясняет она, глядя на грязную посуду в своих руках, пока я поднимаюсь по ступенькам. — Я стучала, но ты не ответила, — добавляет Миранда обвиняющим тоном, как будто я ее игнорировала, хотя она определенно видела, как мы выходили из леса.

— Извини. Мэтью помог мне украсить могилы. Мы как раз возвращались.

Все мое возбуждение исчезло, но кожа все еще теплая и раскрасневшаяся после пробежки. Миранда оглядывает меня с ног до головы, и я с болью осознаю свою частично расстегнутую блузку и растрепанные волосы.

— Действительно, — говорит она, нахмурившись, и протягивает мне стопку тарелок, не произнося больше ни слова.

— Спасибо, — благодарю я, потрясенная тем, что она потрудилась спуститься ради такого в коттедж.

— Ну что, ты не собираешься пригласить меня войти? — нетерпеливо спрашивает Миранда. — Здесь холодно, Геката.

— Конечно, — говорю я, открывая заднюю дверь и быстро отступая в сторону. Сама следую за Мирандой, и Мэтью закрывает за нами дверь. Мы пересекаем коридор и входим в гостиную. Мимоходом я бросаю скорбный взгляд на закрытую дверь своей спальни. Ах, если бы.

— Тебе что-нибудь принести? — спрашиваю я Миранду, пока сама пытаюсь собраться с мыслями.

— «Лондонский туман», пожалуйста, — просит она с вежливой улыбкой, хотя сжимает зонтик так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Конечно, — повторяю я, забирая у нее зонтик и встряхивая его.

— Я ненадолго, мне просто нужно немного согреться.

Она проходит в гостиную и останавливается у камина. На миг я бросаю панический взгляд на свой письменный стол, где на открытом месте лежит гримуар нашей матери. Острые глаза Миранды обязательно его заметят. Но если я сейчас сделаю хоть что-нибудь, чтобы скрыть книгу, то лишь привлеку ненужное внимание.

Мэтью изучает мое лицо, пытаясь разгадать причину паники. Я отворачиваюсь от него и направляюсь к плите. Наливаю немного молока в кастрюльку и бросаю туда пару пакетиков чая «Эрл Грей», щепотку ванильного экстракта и несколько чайных ложек сахара.

Когда молоко нагревается, в коттедже становится тихо, если не считать поскрипывания моей плиты и потрескивания огня. Время от времени Миранда напевает себе под нос, но мотив слишком тихий, чтобы его можно было распознать.

Я внимательно слушаю, ожидая момента, когда она остановится и закричит при виде гримуара на моем столе. Честно говоря, даже не знаю, сразу ли она сдаст меня старейшинам. Как я им это объясню? Поверят ли они мне? Поддержит ли меня Уинифред или станет обвинять, требуя объяснить, почему я не уничтожила гримуар после того, что она мне о нем рассказала?

Наливая дрожащей рукой «Лондонский туман» в одну из своих изящных фарфоровых чашечек, я понимаю: если Миранда увидит книгу, у меня нет ни малейшего шанса отпраздновать свой день рождения без отлучения от ковена.

Я украдкой бросаю взгляд на Мэтью, сидящего на моем диване рядом с Мирандой, и подхожу к нему с чашкой. Его глаза устремлены на меня, он хмурит брови, видя, как напряжены мои плечи.

С легким ужасом я понимаю, что он не подпустит старейшин ко мне ближе чем на сотню футов без боя, если до этого дойдет. Может быть, именно так в игру вступит карта Башня. Мне хочется закатить глаза. Конечно, разрушение и мучения в нашу жизнь принесет именно Миранда.

Я останавливаюсь, наконец-то распознавая ноты, которые напевает сестра. Она смотрит на Мэтью. Ее зеленые глаза мерцают в свете камина, а намерение буквально разливается по всей комнате, маня Мэтью взглянуть на нее, опьяниться ею. Ужас пронизывает меня насквозь.

— Прекрати, — шиплю я на сестру, выпуская чашку из рук.

Мэтью бросается вперед и ловит падающий фарфор, прежде чем тот разбивается о деревянный пол. Горячая жидкость льется ему на руку и капает мне на ступни.

— Кейт?

Он поднимает на меня взгляд, в его голосе слышится беспокойство. Миранда тоже смотрит на меня с вызовом.

— Как ты смеешь, — говорю я ей сквозь стиснутые зубы. — Как смеешь тревожить гостя в моем доме?

Миранда поднимается со стула.

— Я сделала это, потому что тебе нужны были доказательства.

— Что происходит? — требует ответа Мэтью, быстро ставя чашку на приставной столик. — С тобой все в порядке? — поворачивается он ко мне.

— Посмотри на него, Кейт, — настаивает Миранда. — Посмотри в его глаза. Они ясные. Моя песня совершенно не повлияла на него.

— И что? Твоя попытка взять его в рабство провалилась.

Мое облегчение недолговечно и быстро сменяется яростью. Из всех непонятных вещей, которые Миранда сделала со мной, эта смело может возглавить список.

— Геката, ты знаешь, что Маргарет всегда говорила о мужчинах, которые не откликаются на зов сирены? Что это мужчины с самыми черными сердцами. Неспособные на преданность.

Ее тон умоляющий, почти отчаянный.

В висках начинает пульсировать, и становится все труднее дышать. Я смотрю на Мэтью, ища в его глазах какой-нибудь признак подвоха. Но вижу только беспокойство и замешательство.

— Я знаю, кто ты, — говорит Миранда, поворачиваясь к нему. — Морское зеркало сказало мне об этом сегодня утром.

Она достает из кармана несколько камней, которые тогда рассыпала на обеденном столе. Все они почернели, как обсидиан.

— Он предатель, Геката, — говорит мне сестра, все еще глядя на него сверху вниз. — Камни шепчут о предательстве и лжи. Обмане и зловонии смерти. Я не знаю, где ты откопала этого негодяя, но тебе нужно немедленно выставить его из своего дома.

— Не слушай ее, Кейт, — Мэтью поворачивается ко мне, в его глазах такое же отчаяние, как и у нее. — Твои предки… они напутали. — Миранда заливается смехом при этих словах. Мэтью сердито смотрит на нее. — Так и есть! — настаивает он.

— Убирайся, — шипит Миранда. — Пока я не вынудила тебя уйти.

Морское стекло в ее руках начинает вибрировать и гудеть, подобно нотам, которые она пела раньше.

— Кейт, — Мэтью обхватывает мое лицо, притягивает к себе. — Я здесь, чтобы защитить тебя, клянусь. Ты не можешь позволить ей изгнать меня.

— Как ты смеешь прикасаться к ней! — кричит Миранда, дергая меня за руку, чтобы оттащить от него.

Боль пронзает мое плечо. Я вскрикиваю. Мэтью разворачивается и хватает Миранду за запястье.

— Хватит, — рычит он.

Миранда вынуждена отпустить меня. Я падаю на пол от силы ее рывка, вся моя левая рука пылает от боли.

Глаза Мэтью наполняются яростью, прекрасная синева его радужек становится темнее, переходя в черноту с оттенком индиго. На мгновение сестра с вызовом встречает его взгляд, но затем ее лицо искажается от боли. Черные стекляшки выпадают из ладони Миранды и разлетаются по полу рядом со мной, а сама она издает долгий низкий крик. Кожа на ее руке рядом с хваткой Мэтью становится темно-синей. Вены наполняются чернильными тенями, которые медленно поднимаются к локтю, оставляя за собой некроз. Моя сестра кричит в агонии, у нее подкашиваются ноги.

— Мэтью, прекрати! — всхлипываю я.

Он тут же отпускает Миранду. Она падает на пол рядом со мной, прижимая к себе разлагающееся запястье. Я смотрю на него снизу вверх, испуганная и сбитая с толку. Он отходит от нее и бросается ко мне, протягивая руку, чтобы осторожно поднять меня на ноги, но я отползаю прочь.

— Прости. Она причинила тебе боль, — объясняет он.

— Она причинила боль мне? Посмотри, что ты с ней сделал! — кричу я на него. Мэтью не отвечает, но его взгляд полон душераздирающей печали.

— Он… лжет… тебе, — всхлипывает Миранда, все еще прижимая руку к груди. — Таит… секреты.

Я выдерживаю взгляд Мэтью.

— Будь со мной честен.

— Я всегда был честен с тобой, — заверяет он.

— Ты кое-что скрывал от меня, — настаиваю я.

Он разочарованно вздыхает.

— Есть определенные вещи… вещи, которые я физически не могу сказать, Кейт.

— Нет. Довольно, — качаю я головой. — Или ты говоришь мне всю правду, или я не стану мешать Миранде изгонять тебя.

Он потрясенно смотрит на меня. Я заставляю себя не отводить взгляд, но от боли в его глазах мне хочется разрыдаться. Однако правда важнее. Он дико озирается по сторонам, как будто отчаянно пытается найти какое-то альтернативное решение. Через мгновение его плечи покорно опускаются, и мое сердце сжимается от страха. Он решительно смотрит на меня и начинает говорить, очень тщательно подбирая слова:

— Прекрасно. Я собираюсь сказать тебе четыре абсолютные истины, Кейт. Ты должна пообещать, что поверишь мне.

Его глаза впиваются в мои.

— Нет… не доверяй ему, — хнычет Миранда.

Я смотрю на них обоих. У меня такое чувство, будто мое сердце разрывается надвое.

— Обещаю, — говорю я Мэтью.

Он хватает меня за плечи и притягивает к себе. Я не сопротивляюсь, несмотря на боль.

— Во-первых, завтра тебе не следует проходить Сдерживание. На закате тебе понадобится каждая унция твоих сил. Во-вторых, что бы ни случилось со мной, этот коттедж защитит тебя. Спи спокойно, но не уходи с наступлением темноты. Темнота опасна. Не пытайся ходить тенями сегодня вечером. В-третьих… — Он замолкает и делает глубокий вдох, стиснув зубы, как будто произносить следующие слова ему почти больно. — Вся моя семья — потомки Короля, Что Внизу, поклявшиеся служить ему, — с трудом выговаривает он, захлебываясь словами. У меня кровь стынет в жилах. — Когда тебе не удалось провести Маргарет через завесу, он осознал степень предательства твоей матери и приказал моему отцу приехать в Ипсвич, чтобы обучать тебя. Отец отказался. Я пришел вместо него.

У меня перехватывает дыхание. Я знала это. Знала, что у него есть секреты, знала, что Мэтью замешан во всем этом. Каждый разговор, который он обходил стороной, каждый звоночек, который я игнорировала, — все вело к этому моменту. Но услышать правду вслух оказывается намного хуже, чем я ожидала. Огонь позади нас дрожит и съеживается. Темные тени заполняют мой коттедж, и откуда-то издалека доносится лай адских псов. Я смотрю в сторону шума и дрожу от страха.

— Посмотри на меня, Кейт. Посмотри на меня, — зовет низкий голос Мэтью. — И четвертое, — говорит он, когда тени сползают по стенам и тянутся к нам. Мэтью наклоняется и прижимается губами к моим, крепко держа за плечи. Мое сердце разбивается вдребезги. Поцелуй длится меньше секунды. — Я люблю тебя, — шепчет Мэтью мне в губы. Поднимается ветер, и комнату заполняют тени. Мои глаза пытаются привыкнуть к темноте, но она черна как смоль.

— Кейт? — плачет где-то Миранда, но ее голос заглушается воем.

Прежде чем я успеваю отозваться, тени рассеиваются. Снова появляется свет от камина, в комнату возвращается тепло. Тишина. Миранда так и лежит на полу. А Мэтью пропал.

Глава 22. Метаморфозы

Там, где я застряла, холодно и темно. Когда пытаюсь пошевелиться, слышу звуки, напоминающие стоны и треск разрываемого дерева. Грубые поверхности царапают мою кожу, а колючие шипы впиваются в голову и ладони. Мои веки с трудом открываются. Надо мной только черная ночь и яркие звезды. Высокие деревья Ипсвичского леса вырисовываются на фоне неба — среди них те, что растут и дарят мне свои плоды в течение года, и те, что рассыпаются под моим прикосновением, хрупкие и мертвые. Они перемешаны, растут прямо друг на друге, перемещаются взад и вперед, не определившись в собственной судьбе.

Я снова пытаюсь пошевелить руками, но у меня не получается: я лежу в колыбели ветвей одного из деревьев. Стоит лишь пошевелиться — и симфония скрипов начинается снова. Кожа на руках болезненно натягивается. Я шиплю и опускаюсь обратно на землю.

Мое тело спеленуто переплетенными лозами и ветвями. Я не могу сказать, где заканчивается дерево и начинаются кости и кожа. Зеленые усики растений плотно обвиваются вокруг меня, впиваясь в плоть.

Среди деревьев происходит какое-то движение, я напрягаю зрение и поднимаю голову от ветки, которая пытается вжать меня еще глубже. Одинокая темная фигура сидит на холмике на поляне за моим деревом. Это существо играет с чем-то оранжевым и светящимся. Хрустальной тыквой моей матери.

Я дергаюсь, листья моего дерева трясутся от движения. Мне нужно выбраться и сказать существу, чтобы оно было осторожнее. Предмет очень хрупкий. Только бы существо его не сломало.

Оно вскидывает голову и смотрит в мою сторону. Я замираю, внезапно остро осознав, что не хочу привлекать к себе внимание. Озноб страха распространяется вверх по моей шее. Фигура встает и начинает медленно спускаться с холма. Длинный чернильно-голубой плащ развевается в свете звезд, когда его владелец направляется ко мне. Я закрываю глаза и прячусь в безопасности своего дерева. Спасения нет. Я не могу убежать. Все, что мне остается, — это молиться, чтобы меня не заметили.

— Но я всегда знаю, где ты.

Его голос, похожий на предсмертный хрип, ласкает мое ухо. Холодное дыхание, коснувшееся моей щеки, обжигающее и горькое. Я едва сдерживаю вскрик удивления. Влажная рука и длинные тонкие пальцы обвиваются вокруг моей шеи. Я резко открываю глаза и смотрю в самую черную радужку, которую когда-либо видела. Мужчина неопределенного возраста с запавшими глазами и бледной ледяной кожей взирает на меня сверху вниз. Его белые пальцы сжимаются на моем горле, и он тяжело дышит. Темно-синий плащ ниспадает на мое тело, скользкий на ощупь в тех местах, где он касается моей кожи. Под ним на мужчине полностью черный костюм. На шее у него блестящий цветной ключ на длинной серебряной цепочке.

Мужчина наклоняется ближе. Я дергаю головой, отворачиваясь от него, и закрываю глаза, но ему все равно. Он прижимается губами к моему уху.

— Я так долго ждал тебя, — шепчет незнакомец, прежде чем слегка прикусить мою мочку. Я корчусь от отвращения, пытаясь отстраниться, молясь, чтобы этот кошмар закончился и я проснулась.

— Наша связь вечна, Геката Гудвин. Хочешь ты или нет, твое место здесь, со мной. Признай, как здорово было бы остаться тут навсегда.

Его влажные пальцы спускаются по моему горлу. Я вздрагиваю от этой извращенной ласки.

— Отвечай мне, — шипит он, и внезапно похожие на когти пальцы впиваются мне в шею.

— Нет!

Я кричу от боли и пинаюсь, пытаясь скинуть человека в плаще. Он падает с дерева вспышкой серебра и индиго, прежде чем исчезнуть в водовороте теней. Лес замолкает на пол-удара сердца, прежде чем раздается долгий звон, бой напольных часов, и гортанный смех эхом разносится по ветру, а незримый голос скользит по мне, как влажная, сбрасывающая кожу змея.

— Во что бы ты ни верила, моя дорогая, ты уже скоро вернешься ко мне домой. Когда пробьют часы и сядет солнце, я заберу тебя. И наконец буду свободен.

Глава 23. Хеллоуин

Субботы лучше всего подходят для празднования Хеллоуина. Всегда предпочтительнее ясное небо и прохладная погода. Добавьте сюда полумесяц, чтобы он украшал небо в течение дня, ранние сумерки и темную ночь, прекрасно подходящую для ритуального произнесения заклинаний, — и лучших условий для проведения Самайна не придумаешь. Поистине, моему тридцать первому дню рождения суждено стать идеальным.

Если бы только неделю назад я не открыла дверь и не предложила убежище некроманту. Тогда в этот день не было бы темных пятен.

Окна моего коттеджа распахнуты настежь, впуская прохладный, бодрящий воздух. Лес ожил красками, пик осени в этом году необычайно поздний. Вечнозелеными остались только сосны. Все остальное — смесь ало-красных и охристо-желтых тонов.

Я сажусь за туалетный столик и вынимаю бигуди из волос. Чуть не сорвала их с головы после пробуждения от своего последнего кошмара. Я натянула шапочку и побежала в свою ванную, где приняла обжигающе горячий душ, чтобы смыть с себя ощущение этих влажных рук. Сон был настолько реальным! Я почти поверила, что опять ходила тенями. Но, в отличие от ночи адских гончих, у меня нет новых царапин или язв от мест, где дерево пустило корни в мою кожу. Единственная отметина на мне — небольшой синяк возле левого плеча: от вчерашнего рывка Миранды.

Но реальность это или сон, прозвучавшее обещание не сулит ничего хорошего. Распутывая последние бигуди, я стараюсь не зацикливаться на нем. И конечно, если мой разум отвергает мысли об ужасающем кошмаре, он хочет вернуться к Мэтью. Оба варианта мне одинаково отвратительны.

Часы на камине отбивают девять, и я ускоряюсь, нанося на веки мерцающие изумрудные тени и скручивая распущенные локоны в пучок, из которого выбиваются несколько прядей. Черные чулки с заплатками в виде паутинок и зеленое клетчатое платье поверх кремовой блузки с длинными рукавами — вот мой выбор одежды на сегодня. Последняя деталь гардероба висит на вешалке в шкафу. Длинный темно-зеленый плащ с золотой геометрической отделкой. Мамин подарок, который она преподнесла мне много лет назад. Надевая изумрудные серьги в эдвардианском стиле, я подумываю о том, чтобы в этом году обойтись без плаща.

Мои плечи опускаются. Неужели отныне так будет всегда? Неужели все, к чему когда-либо прикасалась моя мать, станет наполнять душу горечью и болью? Неужели каждое маленькое счастье, которое она принесла в мою жизнь, отныне запятнано и опорочено и я больше никогда не смогу насладиться им в полной мере?

— У тебя есть проблемы посерьезнее, Кейт, — шепчу я, возвращая себя в реальность. Нет никакой гарантии, что я переживу тот ужас, который Король, Что Внизу, заготовил для меня на сегодня.

Раздается стук во входную дверь. Отодвигаясь от туалетного столика, я срываю плащ с вешалки и набрасываю его на плечи. В качестве последнего штриха надеваю талисман из лунного камня — как ожерелье.

— Идем, Мерлин, — говорю я коту, который наблюдал за моими сборами. Весь предыдущий вечер он раздраженно барабанил лапой в дверь гостевой спальни. Я заглянула внутрь за несколько часов до этого, на мгновение поверив, что Мэтью там, мирно спит в своей постели. Но нет, комната была пуста.

Мерлин издает недовольный звук, когда я беру корзину с карамельными яблоками с кухонного стола.

— Поступай как знаешь. Тебе всегда нравился маскарад, но в этом году ты можешь пропустить его, если пожелаешь. Однако Селеста будет разочарована, — напоминаю я ему.

Когда я открываю дверь, моя младшая сестра неуверенно улыбается мне. Ее темные волосы, как всегда, идеально гладкие, длиной до подбородка. В руках она держит корзинку для пикника, похожую на мою, но ее полна купленных в магазине конфет. Селеста одета во все темно-синее, а ее плащ выглядит так, словно сделан из чистого жидкого серебра. На мгновение я вспоминаю свой кошмар и ужасного седовласого мужчину в плаще цвета индиго, но быстро выбрасываю его образ из головы.

— С днем рождения, Кейт! — радостно кричит Селеста неизменно мелодичным голосом. — Ой, а на тебе мой прошлогодний подарок. Этот цвет тебе так идет!

Она улыбается при виде висящего у меня на шее талисмана из лунного камня. Богато украшенный камень стал зеленым, как и всегда реагируя на близость моей пограничной энергии. Но теперь в нем появилось что-то другое: на изумрудном фоне кружатся серебристые искорки. Мой желудок скручивает при мысли о какой-то невидимой магии, что в ожидании затаилась поблизости.

— А где мой любимый племянник? — восклицает Селеста, глядя мне под ноги.

Мерлин радостно мяучит и, не теряя времени, прыгает прямо в ее распростертые объятия. Она удовлетворенно утыкается в него носом.

— Ты сегодня посидишь в моей корзинке, а?

Она чешет его под подбородком, и он так мурлычет, что его наверняка слышно во всем Ипсвиче. Я оглядываю крыльцо: Селеста совсем одна.

— Миранды нет? — спрашиваю я. Селеста неодобрительно хмурится.

— Нет, хотя не знаю, чего ты так удивляешься. Она слишком занята, пытается понять, как вылечить поврежденную руку.

— Ну, я уверена, она что-нибудь придумает. Пойдем? — предлагаю я, закрывая дверь коттеджа. В конце концов, если Миранда считает, что вправе просто врываться в дома людей и начинать петь свою песню сирены, то очевидно: она может сделать все что угодно, верно?

Гадкая мысль, но я слишком зла, чтобы обращать на это внимание.

Селеста у нас обычно самая мирная, но сейчас она шлет мне такой взгляд, что впору волдырями покрыться. Мы идем по дорожке, наши корзины покачиваются у нас в руках, Мерлин с довольным видом восседает на плече Селесты. Тишину нарушает только шорох желтых листьев под нашими ногами. Но я почти слышу, как в голове сестры крутятся шестеренки, пока она раздумывает, говорить или нет. В конце концов, когда мы приближаемся к первому ряду домов на окраине города, Селеста нарушает молчание:

— Итак…

— Разве мы не можем просто наслаждаться праздником? — перебиваю я, не давая ей договорить.

— Ты же не можешь всерьез думать, будто я не спрошу тебя, что стряслось прошлой ночью? — хнычет она.

— Тут нечего рассказывать, — настаиваю я. Селеста фыркает.

— Конечно, нет необходимости объяснять, почему Миранда вернулась домой с разлагающейся конечностью сразу после ссоры с наследником Тихоокеанских врат.

Я останавливаюсь и смотрю на нее. Несколько детей, уже одетых в костюмы, с визгом пробегают мимо нас. Селеста роется в своей корзине, вытаскивает несколько миниатюрных шоколадных батончиков и начинает швырять их в спины детям, когда те оказываются подальше. Она счастливо смеется: несколько сникерсов все же попадают в цель.

— Когда ты вспомнила? — спрашиваю я.

Селеста закатывает глаза.

— Я не помнила. А всегда знала. Такое лицо девушка не забывает даже десять лет спустя.

— Так почему же ты ничего не сказала?

Вопрос почти задевает Селесту.

— Потому что ты молчала. Я не собиралась сдавать тебя Миранде.

Я уже слышу звуки парада. Он должен был начаться только в половине одиннадцатого, то есть минут через пять или около того. Но праздник уже стартовал.

— Пошли, — говорю я Селесте, — нам нужно как можно быстрее попасть вперед.

Мы пробираемся сквозь толпу, отмахиваясь от оранжевых и черных лент, свисающих с фонарных столбов. В конце концов мы устраиваемся на обочине, через дорогу от «Зуми», с другой группой взрослых, которые с восхищением смотрят на наши плащи. Парад скоро дойдет до нас.

В этом году мне больше, чем обычно, хочется поскорее раздать яблоки. Во-первых, чтобы завершить все дела. А во-вторых, если злое божество смерти планирует посетить Ипсвич сегодня вечером, пусть у местных детей будет вся защита, которую я только могу им предложить.

— Итак, ты собираешься рассказать мне, что же произошло? — снова нажимает Селеста, пока мы ждем. Спрашивает она довольно тихо, и марширующий оркестр заглушает большинство других звуков, но я все равно ловлю себя на том, что оглядываюсь по сторонам в поисках кого-нибудь, кто мог бы нас услышать.

— Миранда попыталась зачаровать Мэтью. Ситуация вышла из-под контроля, и в конце концов он подрался с ней из-за меня, — тихо говорю я.

— Что сделала Миранда? — вскрикивает Селеста.

Я тут же на нее шиплю, но не успеваю разъяснить события предыдущего вечера, как нас прерывает стайка девушек и юношей студенческого возраста, которые пересекают дорогу.

— Боже мой! — восклицает одна из девушек. — Вы же Селеста Гудвин?

Сестре не нужно времени, чтобы собраться с мыслями, — она с улыбкой поворачивается к девушке и кивает.

Ребята возбужденно визжат и начинают окружать нас.

— Я много лет слежу за вами в интернете. Много лет!

— Не могли бы вы погадать мне? Пожалуйста!

— Не могу поверить, что вы в Ипсвиче! Разве вы не были на Сент-Мартене на прошлой неделе?

— Нет, болван. Она была на Ибице, — раздается крик из задних рядов группы.

Толпа вокруг нас неодобрительно перешептывается при виде массы студентов, блокирующих дорогу, по которой с минуты на минуту должен пройти парад. Селеста делает все возможное, чтобы уделить каждому минутку своего внимания. Поцелуй в щеку здесь, селфи там — и все это в попытке увести их с улицы. В какой-то момент она хватает меня за руку, и мы пробираемся сквозь толпу, спасаясь от ее поклонников.

— Извини, — шепчет она, нисколько не смутившись. — О, смотри, а вот и наши милашки!

Она радостно хлопает в ладоши, когда вдалеке показывается парад. Родители Ипсвича в праздничных костюмах прогуливают своих детей по городской площади. Мужчины на ходулях и женщины в сказочных крыльях возглавляют шествие. Несколько детей замечают нас с Селестой. Они тут же тащат к нам своих родителей, не обращая внимания на взрослых по другую сторону дороги, которые нетерпеливо протягивают им купленные в магазине конфеты.

У нас есть проверенная временем система. И хотя Селеста уже давненько не приезжала домой на праздники, правила все же помнит. Она ставит свою корзинку, чтобы проходящие мимо дети могли погладить Мерлина. Если ребенок хорошо себя ведет и внимателен, то получает конфету. Если же рассеян или слишком балуется, то получает ломтик яблока в карамели. Толпа монстриков всех мастей рвется погладить моего маленького фамильяра. Франкенштейны, вампиры, супергерои, призраки и гули — все находят минутку, чтобы приласкать Мерлина, а тот идеально играет свою роль. Для горстки особенных детей он даже переворачивается животом вверх.

Так проходит утро, мы с Селестой слишком заняты, чтобы обращать внимание друг на друга. Но когда массовое шествие начинает замедляться, а детей становится все меньше, она снова поворачивается ко мне.

— Поверить не могу, что Миранда пыталась его зачаровать, — шепчет она сквозь музыку. Я бросаю на нее скептический взгляд, и Селеста пожимает плечами. — Ну то есть да, я знаю, что ей нравится, когда в нее влюбляются случайные мужчины. Но я думала, она успокоилась после замужества. И надо же ей было попробовать чары на нем!

— Это не сработало, Селеста, — говорю я.

— Конечно, не сработало, — смеется она. — Миранда — дура, если на что-то надеялась.

— Почему ты так говоришь? — потрясенно спрашиваю я. Неужели всем, кроме меня, было так очевидно, что Мэтью — лжец с почерневшим сердцем? Боль разрывает мне грудь. Я до сих пор не могу поверить, как быстро подпала под его чары.

— Миранда знает, что зов сирены не действует на мужчин, которые уже влюблены, — поясняет Селеста, прежде чем разразиться аплодисментами в честь чудесной маленькой ведьмочки, стоящей в хвосте парада со своими родителями. Если моя сестра и замечает, что я запнулась, то никак не реагирует. Толпа на обочине разделяется: одни люди собираются на площади, другие возвращаются домой.

— Может, пойдем назад? — предлагает Селеста, укладывая Мерлина в свою корзинку. — До вечера еще много чего нужно сделать.

Я едва ее слышу. В последние несколько дней все новые откровения сваливаются мне на голову так быстро, что я за ними не поспеваю. Прошлой ночью я ворочалась с боку на бок после того, как выгнала Миранду из своего коттеджа. Прокручивала в голове каждое взаимодействие, которое у меня было с Мэтью, снова и снова анализируя слова и поступки. Хрустальная тыква, мой вырезанный коттедж, ночь нападения адских гончих. Я была так уверена в его чувствах. Но Миранда пошатнула это убеждение, а признания Мэтью практически уничтожили его. По его собственному признанию, Мэтью является верным последователем Короля, Что Внизу. И он напал на мою сестру.

«Потому что она причинила тебе боль», — напоминаю я себе. И Мэтью вчера не просто признал свою вину, он также предложил то, что выглядело искренним советом и предупреждением. А еще сказал мне, что любит меня. Если Селеста права, то…

Нет. Я не могу попасться в ловушку слабой надежды и позволить обмануть себя еще раз. Будь я ему небезразлична, он бы сказал мне правду до того, как Миранда вытянула ее из него силой. И он мог бы остаться, мог бы объясниться, но Мэтью скрылся в тенях, как только его разоблачили.

— Кейт? — окликает Селеста после того, как мы некоторое время идем в молчании. — Ты в порядке?

Я потираю висок, яркий солнечный свет усиливает внезапную головную боль.

— Миранда не упоминала об этом, — говорю я наконец.

— О чем? — наклоняет голову Селеста.

— Вот это, про влюбленных. Она сказала, что только мужчины без сердца, мужчины, неспособные к преданности, могут противостоять зову сирены.

Селеста сердито фыркает и что-то бормочет себе под нос.

— Ей, безусловно, за многое придется ответить, Кейт. Но я знаю: она сильно переживает из-за того, что произошло.

— Ей плохо, потому что она выступила против более сильного колдуна и проиграла. Мне ее не жаль, — парирую я в ответ.

— Я и не говорю, что ты должна ее простить, Кейт, — нетерпеливо огрызается Селеста. — Делай что хочешь — это твой день рождения. Я просто сообщаю тебе как сторонний наблюдатель, что сегодня утром она сожалела.

Я не отвечаю, и мы идем в тишине. Несколько раз на обратном пути в особняк Селесту останавливают ее почитатели. Она сияет при каждом взаимодействии, упиваясь их обожанием. Я слишком погружена в свои мысли, чтобы уделять кому-либо из них много внимания.

Когда мы входим в поместье, Мерлин выпрыгивает из корзины Селесты и начинает носиться по первому этажу — по пути, который он проделывал тысячи раз. Порой я забываю, как сильно он, должно быть, скучает по простору этого дома.

В открытой прихожей играет мамина пластинка на Хеллоуин. Я смотрю в сторону большой гостиной и с удивлением замечаю, что двери широко распахнуты, а вся мебель убрана. Поворачиваюсь к Селесте, приподняв брови.

Она пожимает плечами.

— Мне стало скучно, и я решила с этим разобраться.

Сестра избегает встречаться со мной взглядом, и я подозрительно щурюсь. Она вовсе не из тех, кто занимается домашними делами от скуки.

— Хочешь чего-нибудь выпить на кухне? — мило предлагает она, прежде чем я успеваю надавить на нее сильнее.

— Тебе не кажется, что еще немного рановато? — подозрительно спрашиваю я, когда мы проходим мимо столовой и кладовой.

— Уже за полдень. — Она пожимает плечами и ведет меня на кухню.

Распашная дверь захлопывается за нами, и Селеста торжественно оборачивается, взволнованно глядя на меня.

В центре мраморного островка, на бабушкиной черной ажурной подставке для десертов стоит главный торт в мире. Мамин лучший хеллоуинский торт. Она готовила его для меня только на тринадцатый и восемнадцатый дни рождения, потому что на него уходила уйма труда. Слои шоколадно-яблочного бисквита с пряностями и горьковато-сладкий ганаш между ними полностью покрыты глазурью из арахисового масла, а сверху посыпаны соленой карамелью в качестве финального штриха. Даже простые смертные, которые пробуют повторить этот пирог, в конечном счете наполняют его какой-то магией, поскольку он отнимает так много времени и усилий. Ведьма, которая знает, что делает, может легко одарить удачей и защитой на целый год того, кто съест первый и последний кусочек. Не говоря уже о том, что это невероятно вкусно.

— С днем рождения, Кейт, — робко произносит Миранда из угла кухни. Она одета в платье цвета морской волны в стиле ампир с высокой талией, а ее правая рука обмотана и закреплена на импровизированной перевязи, которую Миранда смастерила из дизайнерского шарфа Селесты.

— Мы все успели! — весело хлопает в ладоши наша младшая.

— Как вы умудрились? — с благоговением спрашиваю я. Миранда начинает отвечать, но Селеста перебивает ее.

— Мы трудились над ним всю прошлую ночь. Ну, я трудилась, пока Миранда разбиралась с… делами, — говорит она, указывая на безвольно висящую руку старшей. — А потом она настояла на том, что сделает все остальное, пока я отвлекаю тебя все утро. Разве я плохо сыграла свою роль, Миранда? — мило спрашивает Селеста.

— Очень хорошо, дорогая. — Миранда улыбается, затем поворачивается ко мне. — Нам требовалось убедиться, что у тебя будет торт на твой тридцать первый день рождения.

У меня сжимается горло и болезненно щиплет в глазах. Они не только отдали мне эту невероятную дань уважения, но и кухня сияет чистотой, что само по себе является еще одним чудом.

— Может, поедим? — предлагает Селеста. Она хватает подставку для торта и несет ее в уголок для завтрака, где уже разложены и дымятся три тарелки с макаронами.

— Спагетти «Раскрой свои секреты»? — с удивлением спрашиваю я Миранду, разглядывая политую густым мясным соусом лапшу. Это был один из лучших маминых рецептов и один из немногих, которому она научила моих сестер.

Миранда кивает.

— Да, но я не добавила корень таро, так что блюдо безопасно. Никаких разглашений секретов, даю слово, — уверяет она.

— Ой, ты же знаешь, мне было бы все равно, даже если бы ты его и добавила, — заявляет Селеста, наматывая макароны на вилку. — Я за весь день съела лишь миндальный кекс и арахисовую булочку. Я в отчаянии. — Она отправляет в рот приличную порцию и счастливо вздыхает. — Обожаю солененькое, — говорит Селеста с набитым лапшой ртом.

Мы с Мирандой смеемся и следуем ее примеру. Первый кусочек маминых спагетти всегда самый вкусный. Знакомые ароматы критского орегано и темно-опалового базилика поражают меня немного сильнее, чем я ожидала. Я смотрю на своих сестер. Их глаза затуманиваются, когда наши взгляды встречаются. Мы впервые едим это блюдо с тех пор, как умерла наша мама.

— Спасибо тебе за это, Миранда, — тихо говорю я, откладывая вилку. — Вышло восхитительно.

Она мычит в знак согласия.

— А вкусно, не так ли? Не совсем, как у мамы, но все равно прилично.

Тень ностальгической улыбки украшает ее лицо, когда она откусывает еще. Селеста игнорирует нас обоих, продолжая жадно поглощать свою порцию.

Как только наши тарелки пустеют, Селеста убирает посуду и с большой помпой ставит праздничный торт в центр стола.

— А теперь помни: тебе нужно съесть первый и последний кусочек, чтобы удача подействовала, — хихикая, говорит младшая, отрезает огромный кусок торта и протягивает мне тарелку.

— Не думаю, что я смогу осилить хотя бы это, — признаюсь я, глядя на слои глазури из арахисового масла и карамели, покрывающие шоколадную основу со специями.

— Ну, по крайней мере, попробуй, — предлагает Селеста, отрезая кусочек Миранде и совсем маленький себе.

Моя вилка погружается в невероятно влажный пирог, и я собираю как можно больше глазури на этот первый кусочек. Первыми в дело вступают ароматы яблочных специй и шоколада, наполненные успокаивающими намерениями, и я мгновенно расслабляюсь. Затем следует соленая карамель, привкус надежды и удачи. Сестры ждут, пока я проглочу, прежде чем приступить к своим порциям. Миранда жадно накидывается на торт, а вот Селеста съедает всего два кусочка и откладывает вилку.

— Все еще слишком для меня, — напевает она. — А теперь пришло время подарков!

Селеста хлопает в ладоши и встает из-за стола. Она берет с кухонного столика две коробки, завернутые в коричневую крафт-бумагу, и ставит их рядом со мной.

— Вам не нужно было ничего мне дарить, — протестую я. Селеста закатывает глаза.

— С каких это пор мы не дарим друг другу подарки на день рождения? — спрашивает Миранда с набитым тортом ртом. — Сначала открой мой, — требует она.

Я смеюсь и начинаю разворачивать подарок, перевязанный лентой цвета морской волны. Внутри коробки находится набор канцелярских принадлежностей, открытки с зеленью по краям и небольшой моток ниток из сушеных цветков бузины.

— Напоминание оставаться на связи. Поскольку я так редко получаю от тебя весточки, — чопорно говорит Миранда.

Я принимаю критику.

— Спасибо. Я поиздержалась.

— А теперь мой, — объявляет Селеста, протягивая коробку с серебряным, украшенным звездочками бантом.

Я развязываю ленту и разворачиваю бумагу. Затем снимаю крышку с маленькой коробки. Внутри находится изящное золотое колечко с тремя крошечными украшениями на головке. Якорь, веточка тимьяна и звездочка.

— Мне его сделали на заказ! — хлопает в ладоши Селеста. — Я тоже купила себе такое, видишь? — Она протягивает руку, и действительно на указательном пальце ее левой руки сияет такое же кольцо. Селеста смотрит на Миранду. — С твоим тебе придется подождать до Рождества, — заявляет она.

Мы с Мирандой дружно смеемся. Я надеваю кольцо на указательный палец, чтобы носить его так же, как младшая сестра.

— Спасибо, оно прекрасно, — говорю я ей. Она улыбается.

— Я подумала, что было бы неплохо иметь во время твоего Сдерживания напоминание о том, что твои сестры всегда с тобой.

Ее глаза немного затуманиваются.

Мы с Мирандой быстро переглядываемся, обе явно вспомнив, о чем Мэтью предупреждал меня перед своим уходом. Я еще не решила, прислушаюсь ли к его предполагаемому списку истин. Но по хмурому взгляду ясно, что Миранда настроена решительно против. Если она заподозрит, что я могу последовать его совету, то после этого очень недолгого мира может грянуть ужасная ссора.

— Миранда, может быть, Уин как-нибудь вечером посмотрит твою руку? — предлагает Селеста, не обращая внимания на возросшее напряжение. — Вдруг она сумеет вытянуть часть магии смерти.

— Там нечего вытягивать. Рука просто мертва, — печально говорит Миранда.

Я прикусываю губу в ужасе от собственной жестокости. Прошлой ночью я практически вышвырнула сестру из своего дома на холод, предоставив разбираться с травмой самостоятельно. А она потом провела остаток вечера и сегодняшнее утро, готовя мне торт одной рукой.

— Давай я посмотрю, — тихо предлагаю я.

Миранда качает головой.

— В этом нет необходимости.

— О боже, Миранда, просто дай мне взглянуть на твою руку, — не выдерживаю я.

Отставляю свою тарелку, пустую, если не считать нескольких крошек от торта, и придвигаю стул к краю стола. Миранда вздыхает, но осторожно развязывает шарф, удерживающий ее руку на месте. Я пользуюсь моментом, чтобы помочь ей размотать бинт. Готовлюсь к запаху гниющей плоти, но его нет. Ниже локтя, до кончиков пальцев, рука практически мумифицирована. Кожа вокруг атрофированных мышц сморщилась, вены выступают под поверхностью, но утратили всякий цвет. Вокруг запястья черные отметины от хватки. Я осматриваю поверхность обезвоженной и синей кожи в поисках каких-либо явных повреждений, которые могу начать заживлять. Но их нет. На поверхности нет царапин или порезов. Никаких ожогов или волдырей. Только смерть.

— Селеста, — шепчу я. — В стеклянном шкафчике в кладовой найди мне флаконы с надписями «Сок зимней вишни» и «Паста из лунных семян».

Это одни из самых сильных ингредиентов моей матери, которые она привезла из очередной своей поездки в индийские ковены.

— А еще таз с чистой водой и несколько полотенец, — говорю я громче, когда Селеста убегает за указанными вещами.

— Ты действительно думаешь, что сможешь это исправить? — нерешительно спрашивает Миранда.

— Не знаю. Но я собираюсь попробовать, — честно отвечаю я. Она понимающе кивает. Я закатываю рукава и растягиваю больное плечо, стараясь не прикасаться прямо к синяку.

— Прости, что я так сильно схватила тебя, — говорит Миранда, пока мы ждем Селесту.

Я пожимаю плечами и качаю головой.

— Меня больше интересует, чтобы ты извинилась за использование зова сирены.

Я сама удивляюсь этой просьбе. Глаза Миранды тоже расширяются, а затем становятся жесткими.

— Я сделала это, чтобы защитить тебя, — твердо заявляет сестра, и, хотя мне хочется поспорить с ней, ясно, что она верит в свою правоту.

— И все же ты не упомянула другую причину, по которой твои чары могли не сработать против него.

Миранда отводит взгляд: в кои-то веки ей хватает порядочности устыдиться.

— Да, такая версия пришла мне в голову, когда он сделал свое маленькое признание, — пренебрежительно машет она здоровой рукой, но ее щеки пылают.

— Почему тебе было так трудно поверить, что он может полюбить меня? Селеста догадалась почти сразу.

Я смотрю на Миранду, пытаясь увидеть свое отражение в ее зеленых глазах, желая понять, что же со мной так сильно неправильно с ее точки зрения.

— Я не знаю, — шепчет она, когда Селеста вбегает обратно на кухню с полными руками снадобий.

— Ты что, принесла мне весь шкафчик? — спрашиваю я, когда она ставит несколько настоек и бутылочек на стол для завтрака. Селеста водружает прозрачную стеклянную миску, наполненную свежей водой, прямо рядом с рукой Миранды, а затем поворачивается ко мне.

— Не знаю, Кейт. Я запаниковала. — Селеста раздраженно всплескивает руками и плюхается на свое место, похоже навеки сохранив свои ребяческие повадки.

Я ухмыляюсь, но снова поворачиваюсь, чтобы сосредоточиться на руке Миранды. Это будет нелегкая задача, я никогда не работала над чем-то настолько тяжелым. На мгновение я думаю о Мэтью, что он никогда не умел управляться с жизнью, — как я, в свою очередь, никогда не умела обращаться со смертью.

Но когда обхватываю ладонями жесткую сухую кожу изуродованной руки Миранды, я понимаю, что, возможно, это не совсем так. Смерть просто была скрыта от моего взора. Мать берегла меня от нее годами. Но вот с хождением тенями у меня все получилось само собой. Мэтью утверждал, что одним из ответвлений моего ремесла было перекачивание — способность преобразовывать жизненную энергию в энергию смерти. Но он также предположил, что этот процесс можно обратить вспять. Вдруг у меня все-таки получится.

Я пытаюсь заземлиться в Миранде. Большая часть ее тела пульсирует яркой, наэлектризованной жизнью. А вот рука ощущается как тень.

Однако, осознаю я с волнением, тень, не лишенная энергии. Ощущения жизни нет, но я все еще подключаюсь к чему-то. Примерно так я прокладывала себе путь по лабиринту осеннего фестиваля, примерно это улавливала от костей птенца, которого нашла в лесу. Я держусь за эту энергию смерти и использую ее как якорь. Закрываю глаза и глубоко дышу, посылая свое намерение через руку вверх, к живой коже над локтем Миранды. С каждым вдохом я пытаюсь втянуть живую энергию обратно в омертвевшую руку. Она борется со мной, не решаясь вернуться к разрушенной плоти. Этого будет недостаточно. Подавляя панику, я делаю еще один вдох и открываю свой разум дальше. Громко тикают часы у двери, гудит кухонный холодильник, и сами стены дома начинают шептать. Эти стены были свидетелями ста пятидесяти лет жизни наших предков, и отголоски их вибрирующего смеха и волшебства звенят в моей памяти.

— Я прошу вашего благословения возродить то, что было потеряно, — шепчу я, притягивая к себе всю энергию, поднимающуюся через половицы у моих ног. Рождения, браки, полночные заклинания — вся радостная история рода сливается воедино. Трагедии тоже присутствуют. Кончина моего отца, каждая ссора между мной и Мирандой, каждая грань, составляющая мозаику жизни, что наполняет этот дом, — я собираю все это и направляю на свою сестру.

И затем, под поверхностью ее мумифицированной кожи, я чувствую его — слабейший пульс жизни. Он едва улавливается, но все равно присутствует. Со вздохом облегчения я немедленно беру сок зимней вишни и выливаю его в миску с водой, наблюдая, как он, закручиваясь, превращается в ничто. Пить его было бы смертельно опасно, но это, без сомнения, одно из сильнейших омолаживающих средств для атрофированных мышц. Я медленно опускаю посудные полотенца, которые Селеста положила рядом, в кипяток, давая им пропитаться насквозь, а затем разворачиваю их. Аккуратно прикладывая каждое влажное полотенце к руке Миранды, я прижимаю их, втирая маслянистую воду в трещинки и расселины, где кожа полностью высохла.

Я повторяю этот процесс снова и снова, упорно сосредоточиваясь на этом крошечном звоне жизни в тех немногих клеточках ее руки, которые еще работают. Постепенно гул становится сильнее. Так продолжается до тех пор, пока не кончается вся вода в чаше. Кожа на руке Миранды все еще обесцвечена, но теперь увлажнена, стала более плотной и не так сильно прилипает к кости.

Селеста наблюдает за всем процессом со смесью восхищения и отвращения. Миранда отводит глаза от собственной травмы. Как только из миски и кухонных полотенец вытекает вся вода до последней капли, я выдавливаю пасту из лунных семян на руки и быстро втираю ее в кожу Миранды.

— Это для завершения омоложения. Тебе нужно будет наносить эту пасту каждый день, пока цвет не вернется к норме. Добавь немного алоэ, чтобы ускорить процесс, — говорю я и энергично растираю ее руку, пытаясь вернуть кровеносные сосуды и ткани в рабочее состояние. — И не слишком-то церемонься, — предупреждаю я между вдохами. — Пусть твоя рука знает, кто здесь главный.

Миранда вежливо смеется, но все еще с отвращением смотрит на свою синюю с прожилками конечность.

— Мы можем обмотать ее бинтами, если тебе так будет легче, — предлагаю я. — Станешь менять их каждый день, когда будешь втирать пасту.

— Спасибо, — говорит мне Миранда. — Ты проделала очень честную работу, Геката.

Она натянуто улыбается, мне приходится подавить смех и одновременно постараться не закатить глаза. Я буквально вернула ей руку, но, полагаю, в качестве благодарности придется удовольствоваться этой формулировкой.

Миранда быстро встает, чуть не опрокидывая пузырьки, все еще стоящие на столе.

— Нам всем пора собираться. Ковен скоро прибудет, — говорит она.

Словно по сигналу, напольные часы бьют три часа пополудни. Я вскрикиваю. Звук так похож на звон, который я слышала прошлой ночью во сне, и на мгновение мне кажется, что по особняку вот-вот эхом разлетится вой адской гончей.

Обе мои сестры замирают и пристально смотрят на меня.

— Кейт? — окликает Селеста. — Все в порядке?

Я смотрю из кухонного окна на бурное октябрьское море под кристально-голубым небом. Солнце опускается все ниже, медленно приближаясь к горизонту. Тени совсем рядом. Я сжимаю рот в плотную линию и поворачиваюсь к Миранде и Селесте.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — говорю я.

Глава 24. Самайн

— Нет времени на дурацкие игры, леди, — рявкает Миранда группе ведьм, собравшихся в одном из углов зала. Все они вытягиваются по стойке смирно, вытаскивают свечи, кристаллы и талисманы из своих сумок и вручают их Миранде. Она несет весь скарб к буфету, где я помогаю Уиллоу Деннисон, молодой обучающейся метамагии ведьме, сортировать ингредиенты.

— Вот еще материалы, — быстро говорит Миранда, складывая их в стопку, прежде чем уйти приветствовать другую группу только что прибывших ведьм.

За два часа, минувших с тех пор, как я рассказала Селесте и Миранде обо всем, что произошло со мной на прошлой неделе, моя старшая сестра перешла в режим экстренной ситуации, которого я никогда прежде у нее не видела. Сообщения с предупреждением и просьбами о помощи были немедленно отправлены каждому члену ковена, некоторые — по волнам Миранды, другие — с помощью моего совершенно нового набора канцелярских принадлежностей. Ведьмы прибывают со всей Новой Англии, вооруженные своими книгами заклинаний и амулетами, чтобы противостоять надвигающейся угрозе. Миранда организовала нас в небольшую армию, распределяя задачи и отдавая приказы, как заправский генерал.

Уиллоу колеблется, вытягивая свои маленькие ручки над самой свежей стопкой. Немного подумав, она выбирает один тигровый глаз.

— Думаю, это единственное, что заряжено должным образом. Все остальное кажется слишком слабым.

Она бросает камень мне в руку, и я кладу его в гораздо меньшую кучку в стороне. Улов небольшой. Тигровый глаз, несколько кристаллов дымчатого кварца от ведьмы домашнего очага, заговоренная подкова от ведьмы, взявшей в любовники колдуна-техасца, и семь черных свечей, которые Ребекка принесла из «Вороны и кроны».

Уиллоу смотрит на эту подборку, нахмурив брови.

— Хотя я могу и ошибаться. Как только Уинифред приедет, она сможет перепроверить все это еще раз — на случай, если я что-то упустила.

— Кейт! — зовет Селеста. Она стоит с группой ведьм у большого камина, над которым висит портрет нашей матери. Сестра машет мне рукой, подзывая к себе.

Я поворачиваюсь обратно к Уиллоу.

— Доверяй своим инстинктам: у тебя все отлично получается.

Я быстро взъерошиваю ее рыжие волосы, прежде чем направиться сквозь толпу к Селесте.

По крайней мере половина ковена собралась в общем зале — намного больше, чем пятьдесят семь человек, которых мы изначально ожидали. Из старого граммофона доносится музыка, но никто не танцует. Все двигаются торопливыми, нервными шагами. Группа старейшин рассыпает по комнате концентрические круги из соли. Другие выводят самодельными чернилами руны на стенах. Селеста хватает меня за руку, когда я подхожу к ней, подтягивая ближе к своей группе. Она стоит с Джинни, Лори и еще одной молодой ведьмой, которую я не узнаю.

— Мы должны отвести тебя на окраску, — говорит мне Селеста, поднимая руки.

На каждой из ее ладоней посередине нарисован глаз, окруженный другими защитными символами. Дружелюбная ведьма, покрытая красивыми татуировками, забирает меня у Селесты и начинает выводить символы защиты на моих руках мерцающей пастой цвета шалфея. Пока она работает, я оглядываю зал. Все эти ведьмы собрались в мгновение ока, ведьмы, которые думали, что проведут вечер, весело отмечая праздник, но вместо этого готовятся отправиться на битву. Всем залом руководят две мои сестры. Они проводят ведьм к рабочим местам и выстраивают отставших в очереди. Я никогда не смогу в полной мере выразить им всем свою благодарность.

— Прекрасное зрелище, — замечает голос рядом со мной. — Весь ковен в сборе, — говорит Уинифред, изучая зеленые отметины на моей ладони.

На ней великолепное фиолетовое платье и напудренный парик цвета помпадур. Изюминкой ее костюма является золотой воротник с оборками, который переливается в лучах заходящего солнца.

Я невольно напрягаюсь от ее близости. Мое тело помнит, что я чувствовала при нашей последней встрече, когда она вторглась в меня своим намерением и почти разрушила мою магию.

Уинифред бросает на меня понимающий взгляд, а затем лучезарно улыбается моей сестре.

— Рада встрече, Селеста. И счастливого Самайна.

К ее чести, Селеста лишь коротко кивает Уинифред. За последние несколько часов сестре удалось несколько успокоиться, но она все еще явно потрясена всем, что я рассказала ей о нашей матери и других старейшинах.

— Привет, Уинифред, — отвечаю я, когда становится ясно, что Селеста не намерена ничего говорить. — Для меня большая честь, что ковен собрался по моему зову.

— Действительно, — добавляет Селеста через мгновение. — Даже те, кто был нечестен с нами.

Она многозначительно смотрит на Уинифред.

Та медленно поднимает бровь в безмолвном вызове, переводит взгляд с меня на сестру и обратно.

— Письмо Миранды меня удивило. Похоже, она весьма хорошо осведомлена о ситуации. Вы определенно провели серьезное исследование.

— Да. Как и другие члены ковена, — говорю я.

Ноздри Уинифред раздуваются от моего очевидного намека. Не стоило размахивать у нее перед носом помощью Джинни, но мой темперамент выходит из-под контроля.

— А как насчет твоего маленького некроманта? — спрашивает она меня через мгновение. — Не думала, что он бросит тебя сегодня вечером.

Ее удар попадает точно в цель. Селеста хмурится, а я убираю руку от ведьмы, которая ее раскрашивала. Та испуганно поднимает глаза, услышав от старейшины о ремесле Мэтью.

— Спасибо, — говорю я, отпуская ее.

Она не отвечает, быстро собирает свои пакеты с чернильной пастой и оставляет нас троих наедине.

— Мэтью ушел, — говорю я. — Миранда обвинила его в предательстве, после того как прочитала свое гадание. Он признался, что был верным последователем Короля, Что Внизу. А потом исчез.

Уинифред выдерживает паузу.

— Что ж, тогда тебе повезло, что сестра присматривала за тобой. Он был довольно хорошим актером. Даже меня одурачил.

Селеста качает головой.

— А вот на меня он произвел совершенно иное впечатление, — заявляет она, закатывая глаза. — Я все еще не могу поверить, что он просто бросил тебя.

— Селеста, — не выдерживаю я, повышая голос, — он буквально признался, что является агентом Короля, Что Внизу, а затем исчез в облаке дыма у меня на глазах.

Она фыркает и уходит из нашего угла комнаты, что-то ворча, но я не слышу ее: меня слишком занимает реакция Уинифред. У нее расширяются глаза и бледнеет лицо.

— Что? — спрашиваю я.

Она опускает взгляд и принимается изучать пол.

— Ты уверена, что он ушел добровольно? — шепчет Уинифред, и ее голос опасно дрожит. Разве она не слышала, что я только что сказала? Он поцеловал меня, сказал, что любит, а потом ушел тенями из моей жизни.

Хотя, полагаю, это не совсем верно.

Хождение по теням отличается от того, что случилось с Мэтью. Когда мы шли вместе, темнота приветствовала нас как друзей. Но вчера тени были извивающимися злобными массами, жадно тянущимися к цели с единственным намерением ее поглотить. Мне приходят на ум слова из гримуара моей матери:

Она заключила священный договор и никогда не произнесет ни слова о том, что произошло, иначе падет жертвой жатвы.

Возможно, Мэтью сковывал аналогичный контракт. Он сказал, что есть вещи, о которых ему физически нельзя мне рассказать. Что Мэтью имел в виду? Что произнесение имени Короля лишит его права на свободу?

— Король, Что Внизу, забрал его? — в ужасе шепчу я. Мэтью не бросил меня. Он пал жертвой жатвы.

— Я не буду говорить об этом, — внезапно отрезает Уинифред, отходя от меня на шаг. Вспышка страха мелькает в ее глазах, и меня мгновенно осеняет.

— О, — выдыхаю я. — Ты тоже заключила с Ним сделку, не так ли? — Обвинение обжигает мне горло. Вот почему она так обходила эту ему. Если Уинифред произнесет его имя, он получит право утащить ее. — Что Он тебе дал? Чем ты пожертвовала?

Она отводит от меня взгляд, отказываясь отвечать. Я не могу винить ее за нехватку смелости. Моя собственная мать хранила молчание о своем дьявольском покровителе всю мою жизнь. Но не Мэтью. Он рассказал мне — и дорого заплатил. Кажется, что стены зала вращаются вокруг меня, красочные костюмы всех ведьм превращаются в размытый калейдоскоп.

— Можно ли кого-нибудь спасти из Нижнего королевства? — тихо спрашиваю я.

Уинифред снова переводит взгляд на меня.

— Можно или нет, для тебя не имеет значения. Как только ты пройдешь Сдерживание, все это дело будет закрыто. Нижнее королевство должно существовать без нас.

Такой ответ меня нервирует. Я все еще не решила, стоит ли мне проходить церемонию. Я только что освоила новые элементы ремесла, и моя связь с ними недостаточно сильна, чтобы пережить влияние Уинифред. Я потеряю все, чему научил меня Мэтью. И судя по всему, его самого тоже потеряю. Но если Уинифред права, если это единственный способ удержать Короля от прихода к власти, если это убережет ковен от опасности, какой у меня выбор?

С другой стороны, как я могу доверять Уинифред?

Часы на стене бьют, точно колокол на могиле.

— Семь минут до захода солнца! — кричит Лори с другого конца комнаты, не отрывая взгляда от своих наручных часов.

За окнами зала огненно-красный лес сливается с золотым морем. С океана надвигаются темные тучи, угрожая заслонить закат. Холодный ветер взметает с земли пожухлые коричневые листья. Край солнца касается верхушек деревьев Ипсвичского леса. Всего в нескольких милях отсюда толпы юных любителей сладостей только что поужинали и готовы отправиться по кроватям. Но с таким же успехом эта детская невинность могла бы быть за сотню миль отсюда.

Настоящий глубокий страх начинает проникать в мою душу. Никакой ледяной хватки в груди или нервного трепета в животе. Этот страх более первобытен. Каждый орган в моем теле гудит от явственного ощущения надвигающейся гибели.

— Это сработает? — спрашиваю я Уинифред, и всякая обида покидает мой голос. — Смогут ли чары ковена удержать Его на расстоянии? Они все будут в безопасности?

— Атлантический ключ, возможно, уже не тот, что прежде, — с сожалением признает Уинифред. — Но по милости наших предков мы победим.

Я неуверенно смотрю на кучу вещей, которые отобрали мы с Уиллоу. Менее десятой части талисманов ковена обладают хоть какой-либо силой. Селеста берет несколько предметов, которые стоит сохранить, и помещает их в соляную пентаграмму, нарисованную на полу бального зала. Должно быть, она чувствует мой взгляд, потому что поднимает на меня глаза и кивает.

— Пора, — говорит Уинифред. — Собирайтесь! — кричит она толпе.

Все замолкают. Ковен кружит по бальному залу, костюмы всех присутствующих шуршат по мрамору. Примерно семьдесят ведьм берутся за руки. Мои сестры встают вместе. Уинифред выводит меня в центр круга.

— Сядь, — приказывает она.

Я повинуюсь, опускаясь на верхнюю точку пентаграммы.

— Спасибо вам всем, что собрались в канун Дня Всех Святых, — говорит Уинифред, медленно поворачиваясь, чтобы посмотреть на каждого члена ковена. — Мы были удивлены, узнав о неприятностях, в которые попали сестры Гудвин.

По толпе пробегает ропот, и я сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть от ее вопиющей лжи.

— Но наш долг перед ними и друг перед другом — довести их до конца в целости и сохранности. — Она грациозно опускается на пол и оказывается прямо передо мной. — Сначала мы должны уничтожить источник этой смертельной путаницы.

Уинифред протягивает руки к Миранде.

Сестра смотрит на меня почти виновато, прежде чем сделать шаг вперед. Из-под своего плаща она достает том в кожаном переплете — гримуар нашей матери. Мои глаза расширяются. Должно быть, она воспользовалась общей суматохой и пробралась в мой коттедж. Миранда отводит взгляд, передавая том Уинифред.

— Пусть это будет напоминанием всем в Атлантическом ключе: не становитесь жадными, не желайте больше того, что у вас уже есть, не пускайте в свою жизнь яд недовольства, как это сделала Сибил Гудвин.

Уинифред держит книгу высоко, чтобы весь ковен мог ее увидеть. Мне хочется зарычать на нее за упоминание имени моей матери и за столь откровенное лицемерие. Ковен вокруг нас хихикает от удивления, возбуждения и замешательства. Никто из них не знает истинных масштабов этой истории.

Уинифред медленно опускает гримуар и кладет его на пол — в самый центр пентаграммы.

— Дай мне свою руку, — говорит она, протягивая одну из своих ладоней.

Я делаю, как она просит. Уинифред кладет другую руку на гримуар и начинает что-то лихорадочно шептать. Я наклоняюсь ближе и прислушиваюсь, уверенная, что остальные члены ковена ее не слышат.

— Геката Гудвин, силой своей я освобождаю тебя от этого зла. Я отменяю свое намерение, с помощью которого был создан этот том, и аннулирую все содержащиеся в нем контракты.

Слова Уинифред быстры и полны энтузиазма. Она твердит эту мантру, повторяя ее снова и снова. Члены ковена подаются вперед, стараясь расслышать, о чем идет речь. Но она говорит тихо и твердо, пристально глядя на гримуар. Однако книга остается неизменной.

— Уинифред, у нас нет на это времени, — торопливо напоминаю я. Солнце сядет с минуты на минуту.

Она качает головой, убирая руку от тома.

— Это не исчезнет, — говорит Уинифред, нахмурив брови.

— Что это значит? — шепчу я в ответ.

Она снова качает головой и смотрит на остальных членов ковена.

— Конечно, этому заклинанию потребуется некоторое время, чтобы вступить в силу. — Уинифред лучезарно улыбается им, ее улыбка слишком широка, чтобы в нее можно было поверить. — Теперь перейдем к Сдерживанию.

По ее сигналу другие старейшины выходят вперед. Сейчас их всего десять, ведь моя мать и Маргарет мертвы. Они образуют меньший круг вокруг нас, становятся по краям пентаграммы и начинают петь. Остальные члены ковена напевают во внешнем круге. Свечи в комнате начинают мерцать.

Уинифред берет обе мои руки в свои. Ее серые глаза впиваются в мои.

— Геката Гудвин, отказываешься ли ты от права на магию, превосходящую ту, которую ты практиковала последние восемнадцать лет? Ты согласна быть связанной с садом, кухней и целительскими ремеслами, которыми довольствовалась более половины твоей жизни? — Ее слова вырываются в спешке. — Принимаешь ли, что, отказываясь от всех других путей, ты укрепляешь тот, по которому уже идешь?

Руки Уинифред крепко сжимают мои запястья.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но останавливаюсь. По моему телу пробегает дрожь, и чувство обреченности переходит в панику, возрастающую в геометрической прогрессии с каждым ударом моего сердца.

Краем глаза замечаю, как блик света, отражающийся от подковы рядом со мной, исчезает. Солнце село. Мне исполнился тридцать один год. И начался Самайн.

Снаружи воет собака.

— Потолок! — кричит какая-то ведьма в круге.

Я смотрю вверх. Чернильные тени спускаются с самых высоких точек стен из каждого угла большой комнаты.

— Геката, — Уинифред дергает меня за запястье, заставляя оглянуться на нее. — Ты согласна, чтобы тебя Сдержали? — спрашивает она снова.

Я не отвечаю. В комнате холодеет, как будто кто-то открыл дверь и впустил пронизывающий северный ветер.

— Геката, — шепчет Уинифред сквозь стиснутые зубы. — Я прошу тебя сказать «да».

Эффект почти мгновенный. Мой рот открывается, чтобы выполнить ее команду, согласие уже вертится на кончике языка. Но я вырываю одну руку из ее хватки и прижимаю ко рту, заглушая «да». Я не позволю Уинифред принуждать меня, как когда-то делала моя мать. Если и соглашусь, это будет мой выбор. Комната кружится от теней, струящихся по стенам, и от моего неповиновения.

— Если ты бросишь мне вызов, — кипит Уинифред, — то порвешь с этим ковеном, и я буду иметь полное право отлучить тебя от магии. А теперь отвечай: ты согласна?

У нас нет времени. Приспешники Короля, Что Внизу, приближаются, чтобы выполнить его угрозу из моего кошмара. И все же я колеблюсь. Мне хочется кричать от разочарования. Верю ли я в свой ковен? Верю ли я в Мэтью? Если я не соглашусь, заберет ли меня Король, Что Внизу, в любом случае? Он уже доказал свою готовность преступить законы, которые его связывают. Кто сказал, что он не выместит свой гнев на Атлантическом ключе? На моих сестрах?

Внезапно выбор становится очевиден.

— Нет, — выдавливаю я.

Ковен ахает. Уинифред отпускает мою вторую руку. Панические вибрации в моем теле на мгновение прекращаются, пока я наслаждаюсь этой новообретенной ясностью. Но покой недолговечен.

Прямо за окнами раздаются завывание и лай. Ведьмы вокруг нас ударяются в панику, крики эхом разносятся по комнате, в то время как тени продолжают стекать по стенам. Несколько членов группы вырываются из круга и несутся прочь, оставляя дыры в соляных кругах. Похожий на обсидиан ихор просачивается из трещин в половицах, извиваясь среди бегущих ног. Длинный темный отросток тянется ко мне. Лунный камень, висящий у меня на шее, становится черным как смоль.

Вдруг чья-то рука проводит по пентаграмме вокруг меня, отправляя соль, дымчатый кварц и подкову в сторону ближайшей ко мне тени. Черная туча отступает.

— Вставай, — велит Селеста, тяжело дыша. Она хватает меня за руку и поднимает на ноги.

— Нет! — тянется Уинифред к моей юбке.

Я отшатываюсь и едва успеваю выпрямиться, а сестра уже тащит меня через бальный зал. Черный дым валит из каждой щели. Главная дверь заблокирована десятками паникующих ведьм.

— Сюда! — кричит нам Миранда.

Мы с Селестой оборачиваемся. Миранда придерживает открытой дверь в библиотеку, которая находится рядом с бальным залом. Мы спешим к ней, идя против потока движущихся тел.

— Заходите внутрь, — говорит она, когда мы подходим к ней. Практически заталкивает нас обеих в библиотеку и закрывает дверь. Шум толпы сразу стихает за толстыми стенами. Нас встречают знакомые виды. Любимое папино кресло для чтения, шахматный столик и десятки книжных полок с его самыми драгоценными романами и энциклопедическими текстами.

— Что происходит, Кейт? — спрашивает Селеста. Она откашливается, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно.

— Король, Что Внизу, требует меня. Прошлой ночью он с помощью этих теней забрал Мэтью. А теперь он пришел и за мной, — объясняю я.

— Мы его задержим, — говорит Миранда, сжимая в руках сумку с морским стеклом и решительно глядя на дверь.

Я качаю головой.

— Сегодня Самайн. Он может бродить по миру живых по собственному желанию.

— Да? — Селеста с вызовом расправляет плечи. — Тогда где он? Почему этот болван не показывает свою глупую физиономию?

Она обводит взглядом комнату, бросая вопрос в пустоту.

Среди криков снаружи раздается вой, и в дверь библиотеки начинают яростно царапаться. Книги падают с полок, а с краев валит черный дым.

— Ой, — испуганно шепчет Селеста.

Очертания дыма мерцают оранжевым светом, и те книги, что все еще стоят на полках, начинают загораться.

Селеста подбегает к любимой библиотеке нашего отца и начинает сбрасывать тома с горящих полок. Темный дым клубится вокруг ее платья, а плащ мерцает от пламени.

— Нет! — кричу я.

Миранда швыряет в нее пригоршню морского стекла, оно словно разбивается о ее спину, и соленая вода выливается густыми брызгами, на мгновение гася пламя. Миранда бежит к Селесте. Струйка дыма обвивается вокруг поврежденной руки нашей старшей, и она падает с ужасным криком.

— Нет, пожалуйста, только не снова, — плачет Миранда. Чернильные облака окутывают ее и начинают тянуться ко мне.

В библиотеке становится еще темнее, тени заполняют всю комнату. Селеста чертыхается. Стоны боли Миранды становятся громче.

Этого не может быть. Если Король, Что Внизу, так сильно хочет меня, тогда ладно, но мои сестры не будут в этом участвовать. Я пойду к нему, но на своих условиях. Он не заберет мое физическое тело. Нет, если я в силах этому помешать.

Я закрываю глаза и расслабляюсь, сосредоточиваясь на ощущениях по всему телу. Ощущение колючего прикосновения колготок к ногам. То, как туфли слегка давят пальцы, как щекочет шею один из локонов на затылке. И все эти ощущения, все это осознание себя я переношу к основанию шеи, представляя, как одни весьма конкретные пальцы касаются меня там. Разум наполняется образами поляны в лесу, на которую меня загнали адские псы, — того места, которое прошлой ночью во сне казалось мне таким знакомым.

— Селеста, — окликаю я.

— Я здесь, — отзывается она из темноты.

— Пожалуйста, постарайся меня поймать.

Я делаю один-единственный вдох. А затем направляю все свое намерение вперед и ухожу в темноту.

Глава 25. Король, Что Внизу

Поляна пуста, если не считать деревьев. Я оборачиваюсь, выискивая признаки темной фигуры, которая преследовала меня в моих снах.

— Эй? — окликаю я.

В лесу тихо, звуки приглушены. Где-то вдалеке по небу раскатывается гром, но я слышу только его отголоски. Деревья вокруг меня представляют собой смесь старой мертвой древесины и хрупкого обсидианового стекла. И я совсем одна. Но талисман из лунного камня у меня на шее по-прежнему черный как смоль.

Кое-что привлекает мое внимание.

В стороне от поляны на земле стоит зажженный фонарь. Его улыбка счастливая и дружелюбная, а свеча мерцает оранжевым в темноте.

— Кто поместил тебя сюда? — спрашиваю я вслух, подходя к нему.

В этот момент сквозь деревья пробивается еще один огонек. Я смотрю в лес и с удивлением вижу, что два ряда зажженных фонариков образуют тропинку вглубь леса.

— Тогда ладно, — говорю я, почти забавляясь сюрреализмом происходящего.

Я иду по тропинке тыкв под тихий стук ботинок. Через несколько шагов сбрасываю их и ступаю на лесную подстилку, делая несколько глубоких вдохов. Мой страх, еще недавно такой подавляющий, полностью исчез. Шагая дальше, я плотнее запахиваю свой зеленый плащ, чтобы защитить его от пламени внутри тыкв.

Деревья вокруг меня колышутся и трансформируются. Изменения происходят так медленно, что почти незаметны. Я наклоняюсь над фонарем, помня о своем плаще, и кладу руку на одну из сосен. Крошечный кусочек гнилой коры отламывается и рассыпается стеклянными осколками в моем кулаке, но остальная часть дерева все еще стоит. И вот она — та энергия смерти, которую я почувствовала в руке Миранды. Вместе с крошечным звоном жизни. Это промежуточное состояние. Я с удивлением смотрю на дерево. Оно живое и мертвое, существует в обоих состояниях одновременно.

Я отступаю и продолжаю идти по освещенной дорожке. Лица фонарей с каждым шагом становятся все более зловещими. Улыбки сменяются ухмылками, а затем и откровенными оскалами. И тут совершенно неожиданно тыквенная дорожка заканчивается.

Передо мной старая каменная стена и кованые железные ворота.

Кладбище Гудвин. Пожалуй, даже логично, что все это закончится здесь. По крайней мере, Селеста и Миранда далеко и в безопасности. Именно эта мысль ведет меня вперед.

Я толкаю калитку, но она не поддается. Заперто. Еще один толчок — калитка скрипит, но не открывается. Мурашки страха пробегают по моей шее. Ворота всегда открываются для ведьм Гудвин. Но, возможно, в Нижнем королевстве другие правила. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на страх и замешательство. Тыквы привели меня сюда, следовательно, Король, Что Внизу, хочет, чтобы я была именно здесь. Должен быть какой-то другой вариант. Злая и раздраженная, я дергаю за железные прутья.

Сбоку от ворот стоит длинный деревянный стол ручной работы, усеянный пучками сушеных трав. Эти растения выглядят более живыми, чем что-либо другое в лесу.

— Что это за игра? — кричу я в темноту, но ответа не получаю.

Я разглядываю травы. Шалфей, лаванда, розмарин, полынь, лепестки роз — наверное, больше дюжины вариантов.

— Нужно сделать выбор, — шепчу я себе.

Я уже подумываю о том, чтобы ничего не выбирать и вернуться по тыквенной тропинке. Если Король, Что Внизу, хочет поиграть со мной, посмотрим, как ему понравится, когда я не пожелаю подыгрывать.

Но я продолжаю внимательно изучать травы. Моя рука парит над шалфеем: мудрость пригодилась бы в любой ситуации. Может быть, полынь, чтобы укрепить мои силы? Или, возможно, лепестки роз, чтобы предложить защиту тем, кого я люблю?

Но первый мамин урок на кухне, почти двадцать лет назад, эхом отдается в глубине моего сознания. Я беру розмарин.

— В воспоминаниях есть сила, — тихо говорю я.

Прочие пучки трав исчезают, как и стол, на котором они лежали. Позади меня раздается низкий металлический скрежет, и ворота кладбища наконец распахиваются. Они покачиваются, точно маня меня вперед.

Привычный запах влажной земли и заросших мхом камней не встречает меня в этом призрачном мире. Я подхожу к самому свежему надгробию из отполированного гранита, рядом с которым лежит небольшой пучок засохших цветов, и мягко кладу на него руку.

— Привет, мам, — шепчу я.

— Прекрасный вечер, не правда ли? — доносится из темноты тихий хриплый голос.

Я оборачиваюсь. В углу кладбища находится насыпь из валунов высотой примерно двенадцать футов, на вершине которой сидит фигура.

Темный плащ цвета индиго развевается на невидимом ветру. Я вздрагиваю, вспоминая влажные руки на своей шее, но подхожу ближе. Оказывается, валуны — это не валуны, а небрежно сваленная куча гниющих тыкв, образующих на самом верху нечто вроде стула.

— Да, он был бы прекрасным. Если бы мне позволили спокойно его отпраздновать, — говорю я, обретя дар речи. Влажный гортанный смех разносится по всему кладбищу.

— Ты сама пришла ко мне, помнишь? — говорит человек на тыквенном троне. Он наклоняется, и становятся видны его длинные серебристые волосы.

— Твои гончие и тени вторглись в мой дом, — отвечаю я. — У меня едва ли был выбор. Кроме того, я не очень-то хотела, чтобы мои сестры видели, как меня тащат в ад.

— Да, — мужчина одобрительно кивает. — Ты успешно добралась сюда тенями, чтобы моему Церберакси не пришлось тащить тебя. Это было очень любезно и позволило мне сберечь энергию.

— Приятно оказаться полезной, — с сарказмом говорю я.

Он не замечает язвительности в моем голосе.

— Я рад, что ты наконец-то научилась своему настоящему ремеслу. Вот почему я преподнес тебе подарки по прибытии. Скоро ты поймешь, что мне нравится вознаграждать хорошее поведение, Геката.

— Какие подарки? — озадаченно спрашиваю я.

Он привстает со своего трона и неодобрительно смотрит на меня сверху вниз.

— Я осветил тебе путь, — говорит Король.

— Я могу ориентироваться в этом лесу и без тыквенной тропинки. Я ведьма пограничья, — напоминаю я.

— И конечно, я дал тебе травы.

В его голосе слышится нетерпение.

— Я могу купить розмарин за три доллара в местном супермаркете…

Король, Что Внизу, спрыгивает со своей кучи тыкв, и, прежде чем я успеваю отойти, его длинные бледные пальцы обвиваются вокруг моего горла. Я натужно выдыхаю, когда он выдавливает из меня воздух. Вблизи Король именно такой, каким я его себе представляла: изможденный, с кожей, туго натянутой на выступающих скулах, и темно-фиолетовыми тенями под черными глазами.

— Попробуй еще раз, дорогая, — шипит он.

— Спасибо тебе за твои очень щедрые подарки, — хриплю я, с радостью отмечая, что несколько капель моей слюны попали ему на лицо. Он отпускает меня, и я падаю на землю.

— Хорошо. Ты быстро учишься. Мне это нравится, — говорит Король, тяжело дыша, почти хрипя, и возвращается к тыквенному трону, но обратно не поднимается. Вместо этого он прислоняется к этой куче, чтобы не упасть.

— Ты ослабел, — говорю я, кашляя. — Ты даже не можешь взобраться на свой трон.

Он смотрит на меня сверху вниз с презрением.

— У меня двести лет не было ведьмы пограничья. А последняя… Как ее там? Эбигейл, кажется? — Он усмехается. — Ну она вообще почти не тренировалась — тщедушное маленькое создание. Не протянула и года: сердце не выдержало. Очень немногие продержались бы так долго, как я, без надлежащей помощи. Но да, — признает Король, — я слаб.

Я самодовольно улыбаюсь ему.

— Тогда, возможно, у меня все-таки есть шанс в этой битве. Возможно, я смогла бы отомстить за всех нас. За мать, за отца, за Эбигейл Браун и всех ведьм пограничья, которые были до меня.

Король, Что Внизу, разражается своим ужасным хриплым смехом.

— Кто сказал, что мы непременно должны сражаться? — спрашивает он, небрежно распахивая плащ.

На нем черный костюм-тройка. Из украшений только цветная корона на голове и ключ, висящий на цепочке на шее. Деревья на кладбище вокруг нас охвачены пламенем, но не таким, как в ночь нападения адских псов. Нет, стволы не горят. Тысячи и тысячи плавающих свечей дрейфуют вверх и вниз среди листьев, каким-то образом умудряясь не подпалить сами деревья.

— Думаю, ты обнаружишь, что я могу быть весьма убедительным.

Король, Что Внизу, жадно смотрит на меня. Воспоминания о моих кошмарах вспыхивают передо мной. Река, полная потерянных душ. Зияющая пропасть в земле. Я, навеки привязанная к единственному искривленному дереву.

— Что именно ты пытаешься убедить меня сделать? — спрашиваю я, не в силах скрыть легкую дрожь в голосе.

Он широко раскрывает объятия и пугающе дружелюбно улыбается.

— Стать моей ведьмой пограничья, конечно, — говорит Король. — Стань моей — и я дарую тебе вечную жизнь. Вместе мы будем властвовать над Смертью.

Повисает неловкая пауза.

— Я могу выбирать? — неуверенно спрашиваю я.

Король, Что Внизу, смеется.

— Да. Магия не действует, пока ведьма пограничья не даст свое согласие. Вот тут-то у меня в прошлом и были проблемы, — признается он с мрачной усмешкой.

Теперь моя очередь смеяться. Я встаю и улыбаюсь.

— Вот и отлично. Спасибо за предоставленную возможность, но, боюсь, я вынуждена отказаться, — говорю я.

Какое-то мгновение он пристально смотрит на меня.

— Ах да. Я боялся, что у тебя может возникнуть такая идея, — бормочет он, качая головой, но через мгновение поднимает взгляд и одаривает меня еще одной безмятежной улыбкой. — Не беспокойся. Я подготовился.

Он поворачивается лицом к трону и громко щелкает пальцами.

Длинная сверкающая золотая цепь змеей спускается по импровизированному подлокотнику. На другом конце цепочки появляется мерцающий полупрозрачный призрак с золотым ошейником на шее и кляпом во рту. Сразу узнав ее глаза, я издаю отчаянный крик.

— Да, — шипит Король, Что Внизу, в нетерпеливом предвкушении. — Дорогая мамочка пришла поздороваться. — Он хватает цепь и дергает ее на себя. Моя мать спотыкается о собственные ноги и падает перед ним на колени. — Не обращай внимания на кляп: боюсь, это неизбежное зло. Она практически наверняка попытается настроить тебя против меня, и я не могу этого допустить. Но разве не приятная встреча?

Я застываю как вкопанная между надгробиями двух моих предков. Общение с призраком Маргарет никак не подготовило меня к встрече с духом матери. Я хочу подбежать к ней, оттолкнуть этого сумасшедшего и освободить ее от пут. Я хочу бить ее в грудь за всю ту ложь, которую она наговорила, а потом, рыдая, рухнуть в ее объятия, чтобы она начала гладить меня по волосам. Но я знаю: Король, Что Внизу, не подпустит меня к ней ближе чем на десять футов.

— Что это? — в ужасе спрашиваю я. — Ты думаешь, если показать мне мою мать с кляпом во рту и прикованной к цепи, мое сердце смягчится?

Он ухмыляется и качает головой, его серебристые волосы развеваются в воздухе.

— Нет-нет, дорогая. Твоя мама уже довольно долго ждет тебя. Я был так удивлен, когда она появилась шесть месяцев назад. Все эти дни я прятался. Знаешь, у меня уходит много сил, чтобы помочь духам перейти на другую сторону. Каждый раз это крадет частичку меня, откалывая кусочек от моей души: как птица, клюющая семечки, оставляет после себя только шелуху. Страдания, которые мне не пришлось бы терпеть, если бы ты делала свою работу!

Его крик — первый громкий звук, который я слышу с тех пор, как начала ходить тенями. Мы с мамой вздрагиваем от неожиданности. В лесу за кладбищем раздается вой. Адские псы близко. Король, Что Внизу, берет себя в руки, поправляет галстук и прочищает горло.

— Мои извинения, — говорит он, коротко кивая в мою сторону. — Я только хотел сказать, что, несмотря на свое состояние, я не мог не появиться перед прекрасной Сибил Гудвин. Мой восторг по поводу ее смерти не описать словами. Заноза в моем боку. Ведьма, которая годами мешала мне признать тебя своей, удерживала меня от появления на Самайн или Белтейн, используя те самые дары, которые я ей дал. Наконец-то она была в моих руках. Уверен, ты можешь вообразить наше воссоединение после стольких лет разлуки.

Он хватает мою мать за шею, поднимает ее и оставляет влажный, неряшливый, мерзкий поцелуй на ее щеке, прежде чем опустить обратно на землю. Мама сердито смотрит на него, но Король не обращает на нее внимания.

— Я так наслаждался ее обществом, что никогда бы не смог позволить ей уйти. Если бы не ты. — Он изучает мое лицо и, должно быть, считывает охвативший меня ужас, когда я понимаю, о чем речь. Король радостно кивает. — Скажи, что будешь моей. Стань моей ведьмой пограничья — и я отпущу твою мать. Наконец-то она будет свободна и сможет обрести вечный покой.

Моя мать издает отчаянные стоны и дико трясет головой. Король, Что Внизу, встает перед ней, загораживая ее от моего взгляда. Я проглатываю рыдания, которые угрожают сорваться с моих губ. Знаю: он хочет видеть мое отчаяние, видеть, как загнал меня в ловушку. Но мне нельзя ему поддаваться. Я заставляю себя нахмуриться и смотрю на него мертвым, бесстрастным взглядом.

— Зачем мне жертвовать своей жизнью и свободой ради женщины, которая лгала мне тридцать лет? Которая продала меня еще до моего рождения? — спрашиваю я его.

Глаза Короля, Что Внизу, расширяются. Он несколько раз переводит взгляд с меня на мою мать, прежде чем разразиться маниакальным смехом.

— О, мне так нравится твоя жестокость, Геката! Ты будешь великолепна, не так ли? Я волновался, что у тебя не найдется нужных мне качеств. И вот ты здесь, отвергаешь женщину, которая тебя вырастила. Я был бы в восторге, если бы в итоге не получалось, что ты отказываешься и от меня.

Он облизывает губы и взволнованно теребит ключ, висящий у него на шее. Я с отвращением отшатываюсь.

— Теперь могу идти? — спрашиваю я. Сама не знаю, на что надеюсь. Я осматриваю кладбище и нервно перебираю в руках веточки розмарина. Возможно, я смогу найти способ задержать его и дать маме шанс сбежать.

— О нет, останься! У меня есть еще один способ убеждения. Этот даже не мертв. И все же.

Он мурлычет и снова щелкает пальцами. Другая фигура — не призрачная, как моя мать, а осязаемая — появляется с противоположной стороны трона. Бедняга закован в раскаленные железные кандалы. Прекрасные льдисто-голубые глаза пристально смотрят на меня, пока тело содрогается в бесконечной агонии.

— Нет, — выдыхаю я, бросаясь к Мэтью.

Король, Что Внизу, щелкает пальцами, и земля подо мной содрогается. Руки скелетов высовываются из могил и обвиваются вокруг моей лодыжки. Я пытаюсь стряхнуть их, но хватка подобна тискам, кость врезается мне в кожу.

— Пожалуйста, — умоляю я, видя, как Мэтью падает на колени от боли. — Пожалуйста, перестань его мучить.

Король, Что Внизу, цокает языком.

— Ты отказываешься от собственной матери, но бросаешься на помощь к этому существу? — Он ставит длинную ногу на грудь Мэтью и прижимает его к земле. — Осторожно, Геката, я готов ослепнуть от ревности.

— Пожалуйста, — снова умоляю я. Да, таким образом я теряю любое мнимое превосходство, но просто не могу выносить страдания Мэтью.

— Вы знаете, — громко говорит Король, Что Внизу, всем нам на кладбище, — Сайферы почти полвека были для меня сплошной головной болью. Мои собственные отпрыски, такие высокомерные, такие льстивые. Я всегда знал, что от них одно разочарование. Семья неудачников, облеченная слишком большой властью. — Король, Что Внизу, оглядывается на меня. — Его сестра тоже предала меня, знаешь? Вышла замуж за смертного без моего одобрения. — Он наклоняется и смотрит Мэтью в глаза. — Не сомневайся, она будет первой в моем списке, когда я наконец ступлю на землю, — Король демонически ухмыляется.

Мэтью борется со своими цепями, ярость бурлит в его глазах.

Король, Что Внизу, вздыхает и наклоняется, оказываясь с ним лицом к лицу.

— Я так радовался, когда ты родился, Мэтью. Так радовался твоей врожденной магии и сильной воле. Наконец-то, подумал я, появился человек, достойный называть себя моим потомком. Тот, кому я поручил убедиться, что моя ведьма пограничья прошла надлежащее обучение, поскольку ее мать отказалась. Тот, кому я отдал все ресурсы, все мечты, кого я направлял. И что ты сделал? Влюбился! Да еще решил помешать мне претендовать на то, что мое по праву!

Он наносит еще один удар ногой, на этот раз по голове Мэтью.

— Прекрати! Прекрати! — кричу я и бью костлявую руку, которая держит меня за лодыжку. Осколки кости вонзаются в мою кожу, проливая кровь.

Высвободившись, я изо всех сил бегу к Королю. Он резко оборачивается и хватает меня за горло.

— Я применю любое наказание, какое сочту нужным! — рычит он. — Мальчишка пытался забрать то, что принадлежит мне. Разве ты не понимаешь, Геката? — Король отпускает меня, его голос становится мягче, сам он гладит мое лицо. — Он пытался предотвратить наш союз. Мы могли бы воссоединиться еще неделю назад, если бы не этот юнец. Я послал к тебе Маргарет, чтобы испытать тебя. Посмотреть, сможешь ли ты проводить духа через завесу. Я был горько разочарован твоей неудачей. И потребовал, чтобы Сайферы что-нибудь с этим сделали. Слабак-патриарх отказался действовать. Но как же я был рад, когда Мэтью сбежал в Ипсвич вопреки желанию своего отца. Я думал, он, конечно же, научит тебя всему, что тебе нужно знать, а потом приведет ко мне. Я мог бы провести последние семь дней, наслаждаясь твоей плотью, набираясь сил, чтобы снова войти в царство живых. Представь мое смятение, когда вместо этого он наложил безвкусное маленькое заклинание, чтобы держать нас порознь. — Он фыркает. — Не беспокойся. Такие ничтожные частички магии больше не остановят меня, как только мы станем единым целым.

Один из его длинных тонких пальцев гладит мою шею. Взгляд Короля падает на мои губы, и он слегка приоткрывает рот.

— Я скорее уничтожу тебя, чем соглашусь быть твоей ведьмой пограничья, ты понимаешь? — Я задыхаюсь, вырываясь из его хватки. Слезы текут из моих глаз. — Ты увянешь и сгниешь прежде, чем увидишь поверхность живого мира.

Король, Что Внизу, издает раздраженный рев и с неожиданной силой бьет меня наотмашь. Мой череп вибрирует от силы удара, я отлетаю назад и приземляюсь на верхушку одного из надгробий. Из меня буквально вышибли дух. Мои ребра хрустят, и я безвольно сползаю по гранитной плите, хватая ртом воздух, но ничего особо не выходит.

Имя моей бабушки высечено на надгробии. Я слышу рыдания своей матери, а Король, Что Внизу, печально вздыхает.

— Посмотри, что ты заставила меня сделать, — стонет он. — Тебе нужно быть осторожнее, Геката. Если твой дух пострадает во время хождения по теням, тело может отвергнуть его при попытке вернуться. Или оно само получит повреждения.

Я игнорирую его, вдавливая розмарин, который до сих пор держу в руке, в вырезанные на могиле бороздки. Я пытаюсь заговорить, но мне трудно дышать.

— Если начнешь вести себя хорошо, то, возможно, в своей милости я найду возможность исцелить тебя, — радостно заливается Король, Что Внизу. — Тут Гвэду нет равных. Не веришь — просто спроси свою маму.

Мне удается сделать небольшой глоток воздуха. Мои ребра горят от боли. Я пытаюсь вспомнить, каково это было — разговаривать с духом Маргарет. Из всех темных сторон моего ремесла, о которых я узнала на этой неделе, эта показалась мне самой естественной.

— Пожалуйста, — хриплю я, крепко прижимая цветы к камню. — Пожалуйста, предки, помогите мне.

Я открываю свой разум так же, как при исцелении руки Миранды. История и энергия кладбища Гудвин резонируют в земле вокруг меня. Воспоминания о доброте моей бабушки; о моих двоюродных бабушках, как они сидели вместе и смеялись; старые истории, которые мне рассказывали о женщинах, которых я никогда не видела, но чьи любовь и волшебство текли по моим венам.

— Пожалуйста, будьте здесь, со мной, — произношу я в почти беззвучной молитве. Мои слезы падают на траву, а Король, Что Внизу, смеется.

— Брось, — глумится он. — Я же некромант, Геката. Ты не можешь настроить мертвых против меня.

— Не их тела, — соглашаюсь я.

Он хмурится. Ветер шелестит в траве на кладбище, и глаза моей матери расширяются от удивления. Фигуры, мерцающие и полупрозрачные, появляются по всем рядам надгробий. Чувство сопричастности, любви, защиты наполняет мою душу. Все мои праматери здесь, откликаются на мой зов.

— Хватит! — ревет Король, Что Внизу.

Он издает рычащий вопль, поднимая руки над головой. Земля сильно трясется. Мои ребра ноют от толчков. Почва трескается, и комья грязи взлетают в воздух. Могилы вокруг меня взрываются некротической энергией. Скелеты начинают выползать из земли. Пожелтевшая старинная одежда, разлагающаяся плоть, выцветшие кости. Тела всех ведьм Гудвин выходят из мест своего упокоения. Я в ужасе смотрю, как все они медленно поворачиваются лицом к Королю, Что Внизу. Ждут указаний.

— Возьмите под контроль свои души, вы, никчемные отложения кальция, — рычит он.

Шепот вокруг меня усиливается, становится громче. Скелеты кружат по кладбищу, хватая и царапая когтями пустой воздух. Мерцающие призраки вихрятся надо мной серебряным торнадо. У меня кружится голова от нехватки воздуха. Я крепче сжимаю розмарин.

Пугающая масса эфемерных существ устремляется вниз, их поток развевает мои волосы, и призраки вместе летят к тыквенному трону.

Король, Что Внизу, в ужасе отшатывается, когда на него набрасывается эта бесплотная толпа. Я слышу отчетливый щелчок цепей, и мое зрение начинает затуманиваться.

Глава 26. Плечи Атласа

— Я держу тебя. Не уходи, — голос Мэтью зовет меня прочь из серого тумана, который манит остаться в нем навсегда. — Кейт, если ты сейчас вернешься, то умрешь в своем теле. Останься здесь. Останься со мной.

В его голосе чувствуются паника и настойчивость. Мои глаза распахиваются, и я смотрю прямо на него.

— Мэтью, — шепчу я, осматривая его тело в поисках следов травм.

Он издает крик облегчения и зарывается лицом в мои волосы. Если не считать крови возле виска, куда его ударили, он кажется относительно невредимым, несмотря на то что был закован в горящие цепи. Я хочу запустить пальцы в его волосы. Притянуть Мэтью к себе и покрыть поцелуями каждый дюйм его тела. Но я слишком слаба.

Беспорядочное рычание становится громче, один из оживших скелетов быстро ползет к нам по земле. Он протягивает руку и хватает меня за лодыжку, рыча и обнажая зубы.

Кулак Мэтью врезается в голову существа, отламывая челюсть, и та приземляется мне на живот.

— Фу, — стону я, стараясь не думать, кому из моих двоюродных бабушек она принадлежит.

Скелет все еще держит меня за лодыжку, но больше не двигается. Мэтью поднимает раздробленную челюсть и что-то шепчет над ней. Черные тени струятся от его рук и кружатся вокруг голых костей. Когда чернильные облака рассеиваются, Мэтью притягивает голову скелета к себе и вставляет челюсть обратно. Из скелета доносится ужасающий хрип.

— Сражайся с моим врагом, — велит Мэтью грубым голосом, его глаза непроницаемо-черные.

Скелет отпускает мою лодыжку, разворачивается и ползет по земле, как паук, прямо к тыквенному трону. Мое зрение размыто, но вспышки серебра и искры летают по всему кладбищу. Крики и вой собак звенят в ушах. Призраки проносятся мимо с пугающей скоростью. Битва все еще продолжается, и к ней присоединяется новообращенный раб Мэтью.

— Как…

Я в замешательстве смотрю на Мэтью. Он оглядывает могилы вокруг нас. Поблизости больше нет скелетов.

Мэтью поворачивается ко мне с понимающей улыбкой.

— Я говорил тебе, что в размещении завершающего фрагмента есть сила. — Затем он очень нежно поднимает меня с земли. — Где у тебя болит? — спрашивает Мэтью.

— Ребра, — стону я, внезапно осознав мучительную боль, пронзающую мой живот.

Я вскрикиваю, когда Мэтью приподнимает меня, поддерживая коленями под спину. Он кладет ладонь мне на живот. На моем клетчатом платье большой разрез. Мэтью помещает другую руку на собственное плечо и глубоко дышит. Приятное тепло наполняет мой живот, раздаются несколько странных щелчков, и мои кости возвращаются на места. Вены на руке Мэтью чернеют, а его кожа начинает разлагаться.

— Нет, — стону я, пытаясь стряхнуть его ладонь со своего живота. Он давит сильнее, и острая боль от сломанных ребер отдается в позвоночнике. Я задыхаюсь.

— Это не обсуждается, Кейт, — говорит Мэтью сквозь стиснутые зубы.

— Ты причиняешь себе боль! — кричу я. Без жертвы, которую можно было бы поглотить, теневая магия разъедает его самого.

— Это не имеет значения. Ничто из этого не имеет значения, если тебе плохо.

Дыхание Мэтью тяжелое, затрудненное.

Король, Что Внизу, пригнувшись, восседает на своем троне. В небе над ним странно, точно в замедленной съемке, вспыхивают молнии. У подножия трона корчатся в позолоченных цепях несколько духов моих предков. Другие зажаты возле своих могил, пленники собственных костей. Горстка все еще сражается. Они уворачиваются и бросаются в атаку, разрывая одежду и волосы Короля. Кровь капает с его черепа и кожи, но он улыбается. Смеется.

— Мы проигрываем, — шепчу я, видя, как еще одна золотая цепочка вылетает из руки Короля и обвивается вокруг очередного духа. Оковы мгновенно прижимают его к земле, и крики несчастного присоединяются к воплям всех прочих моих предков.

— Мы вытащим тебя отсюда. Не волнуйся, — шепчет Мэтью мне в висок, почти наваливаясь сверху. — Когда ты исцелишься, возвращайся тенями в свое тело. Спрячься в своем коттедже и не покидай его пределы до завтрашнего заката. К тому времени станет слишком поздно пытаться тебя утащить. Следующего шанса ему придется ждать до Белтейна. Если он вообще столько протянет. Я задержу его, пока ты будешь убегать.

Не успевает Мэтью сказать что-то еще, как его отрывают от меня. Он с глухим стуком приземляется в траву за несколько могил от меня и больше не шевелится. Плащ цвета индиго Короля, Что Внизу, закрывает мне обзор, он возвышается надо мной, тяжело дыша. Я прикусываю язык, чтобы не заскулить от страха. Кладбище погружается в тишину. Отблески молний все еще расчерчивают небо, но от них не исходит ни звука. Крики моих предков затихают. Король, Что Внизу, склоняется надо мной.

— Сайферам нравится давать обещания, которые они в конечном счете не выполняют, моя дорогая, — хрипло произносит он. Сейчас Король больше похож на труп, чем на человека, его грудная клетка разорвана и обнажена. У него идет кровь из всех отверстий, и его дыхание не слишком-то отличается от предсмертного хрипа. Он опускается на землю рядом со мной, опираясь на колени, уставившись на меня своими запавшими глазами.

— Что ты теперь скажешь, маленькая ведьма пограничья? Теперь, когда тот, кого ты любишь, лежит при смерти. Теперь, когда большая часть твоей родни, источник магии вашей семьи, угодила в цепи. Покой их загробной жизни будет принесен в жертву, потому что ты призвала их на помощь. Чувство вины наверняка съедает тебя заживо.

Он наклоняется ближе ко мне, прижимая свои костлявые пальцы к моему животу, и мои еще не зажившие ребра протестующе ноют. Впервые я чувствую, как от него разит гниющей плотью.

— Что ты теперь скажешь? — повторяет Король с мягким мурлыканьем, поглаживая меня по щеке. В голове стучит, когда я вздрагиваю от его прикосновения. Король, Что Внизу, кивает, оценивающе оглядывая меня. — Пробитый череп и сломанные ребра. Мы не можем этого допустить. Скажи, что будешь моей, что станешь править землями внизу и наверху вместе со мной, — и я исцелю тебя, милая.

Ветер на мгновение раздувает его плащ, и я мельком вижу Мэтью, скорчившегося позади него. Кровь и желчь собираются у меня во рту, а боль и страх сменяются яростью.

— Я ведьма пограничья, — говорю я, едва дыша. — Я и сама справлюсь.

С криком боли я сажусь, протягиваю руку и хватаюсь за серебряную цепочку у него на шее, притягивая его ближе к себе, прежде чем он успевает отодвинуться. Я дважды оборачиваю цепочку вокруг своей руки, связывая нас вместе, и твердо кладу другую ладонь ему на грудь — чуть выше обнаженных нижних ребер.

Он гневно рычит, обхватывает мое горло, сдавливая дыхательные пути и пытаясь столкнуть меня в могилу. В наших враждебных объятиях духи и тени одинаково корчатся в агонии. Несколько оставшихся свободными призрачных фигур окружают нас, отсекая искалеченных адских псов, которые скулят и падают, не в силах приблизиться к своему хозяину.

Я не борюсь с волнами боли и жгучей потребностью в кислороде. Не позволяю себе отвлекаться на Мэтью или кружащих вокруг меня предков. Все мое намерение, все мое внимание сосредоточено на самом центре груди Короля, Что Внизу, где не бьется сердце, а гудит теневая магия. И точно так же, как поступила с энергией и жизнью особняка Гудвин, когда исцеляла Миранду, я начинаю притягивать к себе тени.

— Что ты делаешь? — вопрошает Король, Что Внизу. Его мерзкое дыхание овевает мое лицо. Струйки темного дыма стекают с отвисшей челюсти. Черные, похожие на пламя щупальца отходят от ребер и обвиваются вокруг моих рук, посылая искрящиеся электрические токи по телу.

В моих легких не осталось воздуха, чтобы ему ответить. Я вытягиваю из него каждую драгоценную темную нить, каждую частичку того, что еще позволяет ему сохранять целостность. Хватка на моем горле ослабевает, тени стекают с его рук по моей шее, прежде чем осесть на коже. Я принимаю их в себя, посылая во все части своего тела, которые сломаны и кровоточат. Пульсация в голове ослабевает, колющая боль в ребрах исчезает, и мысли становятся четче. Я делаю быстрый вдох под ослабевшими пальцами своего противника.

Его глаза широко раскрыты от удивления и — я могу только надеяться — от страха. Рука на моей шее хрустит, когда он посылает в мою сторону волну собственного некротического намерения. В глазах темнеет от ослепляющей боли. Кожа объята ледяным огнем, мышцы сжимаются, взрыв энергии пытается распространить атрофию по всему телу. На мгновение я вспоминаю боль, которую испытывала Миранда, когда Мэтью повредил ей руку. Но не позволяю этому образу укорениться, а взамен впитываю и эту магию, втягивая ее глубже вместе с другими тенями, позволяя ей смешиваться, растворяться и становиться частью меня, пока я снова не смогу ясно видеть. У Короля, Что Внизу, отвисает челюсть, когда он замечает, как я уничтожаю его последнюю линию обороны.

— Спасибо тебе, — говорю я тихим шепотом. — Я возьму все, что у тебя есть, чтобы снова стать невредимой.

И глубоко вдыхаю, улыбаясь, когда мои легкие безболезненно расширяются до уже заживших ребер. Он отпускает мою шею и пытается отползти, отталкивая мои плечи. Но цепочка его ожерелья так туго обмотана вокруг моей руки, что удерживает его на месте, врезаясь при этом в мою кожу. Я вытягиваю из него еще больше теней и мгновенно залечиваю кровоточащие раны.

Я готовлюсь к большему сопротивлению, к еще одной некротической атаке, к чему угодно, пока вытягиваю из него смерть, нить за нитью, и превращаю ее в себя, позволяя ей присоединиться к моей собственной магии. Но Король прекращает все действия и улыбается. Затем и вовсе смеется.

— Наслаждайся судьбой, которую ты себе уготовила, моя дорогая, — говорит он голосом чуть громче шепота. — Тебе было бы приятнее, если бы ты просто приняла меня.

Я игнорирую его, продолжая пить, пока его лик не расплывается, превращаясь в туман, который я тоже впитываю в себя. Он снова смеется, короткий смешок эхом разносится по ветру, а последние остатки его кожи обвисают и становятся сперва болезненно-оранжевыми, затем коричневыми, а потом и вовсе рассыпаются в пыль. Весь его вес, давящий на меня, исчезает, оставляя меня одну на могиле, с серебряной цепочкой, которую он носил на шее. Ключ на ее конце раскачивается взад-вперед, как маятник.

Раздается полустон-полугрохот, и груда гнилых тыкв обваливается. Я отпрыгиваю в сторону, когда весь трон рушится и порченые плоды катятся по кладбищу. Повсюду валяются безжизненные скелеты, все могилы разрыты и пусты. Но адские гончие ушли, и десятки цепей, что крепились к трону, превратились в небытие. Духи моих предков свободно взмывают в воздух и превращаются в искрящийся туман.

После всей этой суматохи тишина, воцарившаяся на кладбище, кажется жуткой. Ночное небо все еще раскалывается от беззвучных раскатов грома, но лес не шевелится. Я победила, но внутри меня нет ликования — только воспоминание о последних словах Короля, Что Внизу, и его призрачном смехе. А еще есть растущая тяжесть цепи в руках. Я кладу ключ на ладонь, рассматриваю его. Он теплый на ощупь и излучает электрический ток магии смерти. Мои мышцы сжимаются от напряжения. Вернулось ощущение надвигающейся гибели.

— Геката, — зовет чей-то голос. Я поднимаю взгляд: моя мама подбегает ко мне, ее ноги не оставляют никакого следа в траве.

— Мама? — зову я, пытаясь побороть нарастающее беспокойство.

— О, милая, мне так жаль, — печально говорит она. Мама внимательно приглядывается ко мне и качает головой.

— Что такое?

Пожалуйста, пусть она просто скажет, что все будет хорошо. Что все секреты раскрыты. Что сражение наконец закончилось.

— Это все моя вина, милая. Я пыталась защитить тебя. Уберечь тебя от него. — Если бы духи могли плакать, клянусь, судя по ее дрожащему голосу, она была на волосок от слез. — Я согласилась назвать тебя ведьмой пограничья, как и обещала. Но я никогда не говорила, что стану обучать тебя. Я думала, эта лазейка спасет нам обеим жизни. Но сейчас он окончательно отомстил мне. И обрек тебя на судьбу худшую, чем смерть.

— Он больше не сможет причинить тебе боль. Теперь мы все можем вернуться домой.

Мне хочется рыдать, потому что ничто никогда не казалось настолько далеким от истины.

— Ох, милая, — тихо говорит она. — Если мы так сделаем, все Нижнее королевство последует за нами. Это будет безумие. Хаос. Сейчас ключ у тебя. Ты должна принять его в себя и стать вратами. Прежде чем он тебя уничтожит.

Ключ словно раскаляется, его края начинают мерцать и заостряться. Он увеличивается, превращаясь в многоцветный кинжал. Я вижу свое лицо в отражении на клинке. Хочу отшвырнуть его, но пальцы не разжимаются. Внутри меня нарастает желание. Желание, которое не утихнет, пока я не поднесу кинжал к груди и не погружу его в свое сердце.

— Мама? — зову я снова, испуганная и сбитая с толку, борясь с желанием проткнуть себя ключом.

— Все в порядке, милая, — говорит она, успокаивая меня. — Я останусь с тобой, несмотря ни на что. Пока не родится другая ведьма пограничья и твое бремя не станет легче.

Это действительно хуже, чем смерть. Миранде и Селесте придется присматривать за моим спящим телом, которое никогда не проснется. Я их больше не увижу. Я никогда не увижу Мерлина, женщин Атлантического ключа, детей Ипсвича. Все они будут видеть во мне только коматозный труп, который станут хранить в какой-нибудь больничной палате в течение следующих пятидесяти лет, пока мое материальное тело не разложится окончательно.

Тем временем я буду вынуждена стать связующим звеном, удерживающим завесы миров на месте. Это ужасное приглушенное место, где ничто не живет и не растет, станет моим вечным домом, ибо кто в здравом уме когда-нибудь снова назовет свою дочь ведьмой пограничья?

— Я проклята, — шепчу я в ужасе.

— Нет, — раздается позади меня приглушенный голос Мэтью.

Я оборачиваюсь и, задыхаясь, всхлипываю, видя, что он пришел в себя. Но вся его правая рука сморщилась и почернела. Он тихо, медленно подходит ко мне и берет мою свободную руку в свою. Медный шрам на левой мерцает в свете свечи. Он тянется к кинжалу, но я отдергиваю ладонь. Мэтью вздыхает.

— Кейт, — тихо шепчет он.

Я яростно качаю головой.

— Нет. Нет, я тебе не позволю.

— Я уже мертв, — настаивает он, глядя на свою руку. — Разложение зашло слишком далеко.

— Неправда! — упорствую я. — Я могу спасти тебя. Выкачала же энергию смерти, чтобы вылечить руку Миранды. Я могу исцелить тебя, как исцелила ее.

Мэтью смотрит на меня со смесью восхищения и удивления и нежно проводит здоровой рукой по моим волосам.

— Неужели? Невероятно, — выдыхает он. — С тех пор как мы встретились, не было дня, чтобы ты не приводила меня в полный восторг.

Я наклоняюсь навстречу его прикосновению, но так и не выпускаю кинжал. Его края врезаются в мою плоть. Желание слиться с ним воедино почти невыносимо.

— Я могу спасти тебя. Обещаю, — шепчу я.

— Не сомневаюсь, — говорит Мэтью, прижимаясь своим лбом к моему. Я обнимаю его свободной рукой, притягивая к себе. Его здоровая рука обхватывает мою щеку. — Но суть не имеет значения. Тебе нельзя здесь оставаться. Это королевство никогда не должно было стать твоим постоянным домом. Твое место среди живых.

— Твое тоже! — мотаю я головой.

— Послушай меня, — говорит он, нежно прижимаясь губами к моей щеке. — Последние десять лет я делал все что мог, лишь бы спасти тебя. С того момента, как мы встретились, с тех первых глотков медовухи с корицей я знал, что ты слишком хороша, слишком полна жизни, чтобы подвергаться Его жестокости. Каждый день я трудился, незаметно саботируя Его усилия, настраивая мою семью против Него. Все для того, чтобы уберечь тебя от этой мрачной судьбы. Я отказываюсь думать, что проделал весь этот путь и потерпел неудачу.

— Это не твой выбор, — настаиваю я.

Он тихо смеется, его дыхание щекочет мне шею. Мэтью отстраняется и смотрит мне в глаза.

— Я теневой колдун, Кейт, такой же, каким был Он. Это моя судьба.

— Тебя вынудили заняться магией теней. У тебя никогда не было выбора, — напоминаю я ему.

— Но сейчас я этого хочу, — говорит Мэтью. — Правда хочу. Позволь мне выбрать.

— Послушай его, Геката, — настаивает дух моей матери. Я оборачиваюсь к ней и вижу ее полные надежды, сияющие глаза.

Я качаю головой.

— Ты этого не хочешь. Неправда.

Я отстраняюсь от него, но Мэтью быстро обхватывает меня за талию здоровой рукой и прижимает к себе. В воздухе стоит мертвая тишина, но в моем сознании царит ужасная какофония.

— Я действительно этого хочу, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Мне это нужно. Все впустую, если ты несчастлива и не в безопасности. Я буду умолять тебя, если придется.

Его голос дрожит, но не от страха, а от какого-то другого коктейля эмоций.

Все мое тело трясется. Капли крови стекают по ладони из того места, где кинжал вонзился в кожу.

— Пожалуйста, Кейт, — шепчет Мэтью и снова прижимается своим лбом к моему.

Я вдыхаю его аромат — осенний дождь и свежемолотую корицу. Мое горло так сжимается, пока я борюсь со слезами, что говорить почти невозможно. Я цепляюсь за то совершенное спокойствие, которое испытываю всякий раз, когда мы вместе. Но охватившая меня паника слишком сильна. Было бы так легко вырваться из его рук и вонзить в себя кинжал. И часть меня отчаянно этого хочет. Но в глазах Мэтью стоит мольба. Все его лицо напряжено в ожидании.

— Я люблю тебя, — говорю я, хватая ртом воздух.

Моя ладонь разжимается, выпуская кинжал.

Мэтью издает сдавленный стон облегчения. Мое сердце разбивается вдребезги. Мэтью наклоняется, забирает кинжал у меня из ладони и оставляет нежный поцелуй на моих кровоточащих пальцах. Из моей груди вырывается душераздирающий всхлип. Я хочу обхватить Мэтью, помешать ему воспользоваться кинжалом, предотвратить причинение любого вреда кому-либо из нас. Но он отстраняется от меня, его взгляд внезапно становится настороженным, как будто Мэтью ожидает, что я выхвачу оружие обратно из его рук.

Призрак матери обнимает меня.

— Спасибо тебе, — говорит она, глядя на Мэтью. И мне хочется кричать от ее радости.

Мэтью смотрит на меня, мягкая обожающая улыбка приподнимает уголки его губ. Он заносит кинжал, и мое сердце начинает бешено колотиться, кровь шумит в ушах, точно ревущий поезд. Мерцающая медная цепочка отходит от лезвия в руках Мэтью и обвивается вокруг него. Его глаза встречаются с моими. Я не могу вдохнуть.

— Это не прощание, Кейт, — говорит Мэтью. — А только самое начало.

А затем он вонзает кинжал себе в грудь.

Глава 27. Первое ноября

Я с криком просыпаюсь. Миранда и Селеста вдвоем визжат надо мной. Я лежу на диване в библиотеке. В воздухе пахнет дымом, а из бального зала доносится завораживающая музыка вальса.

— Геката!

— Ты проснулась!

— Что, черт возьми, произошло? — спрашиваю я.

Мои сестры переглядываются, пока я собираюсь с духом, все еще не оправившись от вида крови, бьющей из сердца Мэтью.

— Вы в порядке? — спрашиваю я, оглядывая их обеих. Края пальто Селесты опалены, а рука Миранды выглядит немного потрепанной, но в остальном они кажутся невредимыми.

Обе кивают.

— Когда ты упала, все тени исчезли, — говорит Селеста.

Мое платье влажное и пахнет солью. В керамических горшочках вокруг меня горят благовония. Карты Таро разбросаны в странных направлениях на полу у дивана. А на приставном столике стоят полупустые флаконы с соленой водой.

— Что вы со мной делали? — спрашиваю я, и безумный смешок срывается с моих губ.

— Ты не просыпалась, — раздраженно говорит Миранда. — Мы перепробовали все, что только могли придумать. Селеста даже пыталась готовить по маминой книге.

Она морщит нос при каком-то неприятном воспоминании.

— Как долго я пролежала без сознания? — уточняю я, снова прислушиваясь к скрипкам и болтовне за дверью библиотеки.

— Несколько часов, — говорит Селеста, вытирая мне лицо салфеткой. — Уже далеко за полночь.

— Почему играет музыка? — недоумеваю я.

Мои сестры смотрят друг на друга.

— Ну, когда темнота отступила, все остальные решили, что опасность миновала. Никто, казалось, не беспокоился о том, что ты потеряла сознание. Уинифред даже не захотела нам помочь. Она просто сказала: «Кейт теперь сама по себе», — говорит Селеста. Она скрещивает руки на груди и морщится. — Ковен решил не тратить впустую праздничный вечер.

Я моргаю.

— Они на вечеринке? — спрашиваю я вслух. Селеста кивает.

— Все очень довольны. Они немного не в себе с тех пор, как Миранда подала твой праздничный торт. Но не волнуйся: она приберегла последний кусочек для тебя. — Селеста указывает себе за плечо. И действительно, на одном из столиков для чтения на фарфоровой тарелке красуется толстый ломоть шоколадно-карамельного яблочного торта. — Нам пришлось драться с несколькими старейшинами, которые хотели заполучить его, после того как ты потеряла сознание. Но Миранда защищала его как львица.

Старшая хмурится, слушая наш разговор. Она не признает и не опровергает ничего из рассказа Селесты.

— Я потеряла сознание, и старейшины тут же попытались съесть мой торт?

И снова мне хочется смеяться.

— Хватит, — рявкает на меня Миранда. — Ты не хочешь нам рассказать, что именно с тобой произошло?

— Миранда, — неодобрительно тянет Селеста.

Лицо старшей сестры убойно серьезно, но я не могу сдержать рвущийся из груди смех. Я смеюсь, чтобы не заплакать. Но слезы все-таки подступают. Сначала одна слезинка, потом вторая. Они проливаются между моими веселыми смешками, и вдруг я не могу отдышаться. Льется все больше слез, и мой смех переходит в тяжелые, надрывные рыдания.

Меня тут же заключают в объятия. Сестры обнимают меня с двух сторон. Миранда садится рядом со мной на диван и притягивает меня к своей груди. Селеста, которая стоит на коленях у дивана, опускает голову. И они обе держат меня, пока я рыдаю. Ни одна не задает вопросов, не требует, чтобы я прекратила.

Время от времени Миранда шепчет мне: «Все в порядке. Все будет в порядке». Довольно скоро она замолкает, и я остаюсь плакать в тишине. Не знаю, как долго плачу, прежде чем начинаю говорить, но в конце концов, задыхаясь и захлебываясь, я рассказываю своим сестрам все, что произошло в подземном мире.

— Не могу поверить, что мы чуть не потеряли тебя, — дрожащим голосом признается Селеста. — А ковен все это время беззаботно плясал за дверями.

— Мама действительно была там? — шепчет Миранда, ее глаза увлажняются.

Я киваю.

— Все наши праматери. Без них я не смогла бы победить демона.

— Я недооценила Мэтью, — признается она. — Подвергнуть себя такой ужасной участи, чтобы спасти тебя. Должно быть, он действительно тебя любил.

Я морщусь от употребления ею прошедшего времени.

— Как отреагируют Тихоокеанские врата, когда узнают, что их наследник мертв? — в ужасе шепчет Селеста. Они с Мирандой обмениваются обеспокоенными взглядами при мысли о войне между ковенами.

Я закрываю лицо руками. Мне невыносима мысль о том, что Мэтью мертв. Пока нет. Но образ кинжала, пронзающего его сердце, заставляет меня содрогнуться.

— Подожди, — говорит мне Миранда. Она встает с дивана и быстро выходит из библиотеки. Мы с Селестой ждем ее возвращения. Я замечаю, что музыка прекратилась и, хотя еще то и дело раздаются взрывы смеха, общий гомон стих.

Дверь открывается, и Миранда возвращается в библиотеку, неся дымящуюся кружку. Она также берет фарфоровую тарелку с моим куском праздничного торта и возвращается к дивану.

— Ешь, — настаивает она, протягивая мне тарелку. Я инстинктивно беру ее. Уже осторожнее Миранда протягивает мне чашку горячего какао. В теплой шоколадной ванночке плавают несколько зефирных привидений.

Я поднимаю на нее глаза.

— Ты замерзла и в шоке. Тебе нужно поесть, — поясняет она.

— Спасибо, — говорю я удивленно и делаю глоток какао. Это смесь из пакетиков быстрого приготовления, но все равно вкусно, и зефир медленно тает у меня во рту.

— Пойдем, Селеста, — говорит Миранда. — А тебе нужен отдых. Нам всем нужен отдых. — Она многозначительно смотрит на меня. — Когда закончишь, иди наверх и немного поспи.

— Я не хочу бросать Кейт, — упрямится Селеста. Миранда сердито смотрит на нее, но Селеста не двигается с места.

— Все в порядке, — говорю я ей. — Я устала. Сегодня ночью больше не буду ходить тенями. Обещаю. Приятных снов.

Это ее немного успокаивает. Она неохотно поднимается, выпуская мою руку. Прошедший час, возможно, был самым долгим временем в моей жизни, когда я поддерживала физический контакт со своими сестрами.

— Кейт, — голос Миранды прерывает мои мысли. Я поднимаю глаза и вижу, что она стоит в дверях. Селеста уже ушла. — Завтра, после того как мы все уладим с ковеном, — она пристально смотрит на меня, — мы можем пойти в Салемскую библиотеку и попытаться найти больше информации о магии пограничья. Если сумеем убедить архив поделиться книгами других ведьм пограничья, тогда, возможно, их записи помогут тебе освоить другую половину твоей магии.

Мои глаза расширяются от удивления.

— Было бы здорово, — признаю я. Она одаривает меня вежливой, но теплой улыбкой, прежде чем выйти из библиотеки и закрыть дверь.

Я остаюсь в полном одиночестве. Мое естественное состояние. И все же словно какой-то незримый вес давит на меня. Я беру свою тарелку и подхожу к окнам, которые выходят на море. Я не вижу океана: для этого слишком темно. Шторм, бушевавший ранее ночью, утих, и на небе сияют звезды, но я чувствую огромное облако тумана, поднимающегося от воды. Окно начинает покрываться инеем из-за быстро падающей температуры.

Звезды одна за другой гаснут в дымке. Я откусываю немного торта. Знакомое чувство удачи разливается в моей груди. Темная ночь уже не кажется такой уж гнетущей.

Я ставлю тарелку на стопку книг.

Не хочу, чтобы магия торта помогла мне почувствовать себя лучше. Пока нет. Не тогда, когда я потеряла его. Не тогда, когда я позволила ему умереть за меня. Я сижу на подоконнике и смотрю, как ночное небо меняет цвет с темно-синего на темно-серый. Проходят часы. Я знаю: если прерву свою медитацию на небо, тяжесть случившегося станет непосильной. Прихожу в себя только после того, как вижу первые проблески рассвета. Я больше не хочу находиться в этом гнетущем доме.

На цыпочках выхожу из библиотеки. В поместье тихо. По всему вестибюлю валяются ведьмы, они счастливо дрыхнут на полу. Уинифред, Ребекка и Джинни вместе лежат на кушетке прямо у двери. Три поколения ведьм Беннет крепко спят, держа друг друга за руки. Моя злость на Уинифред и все ее секреты может подождать до другого раза.

Я тихо открываю входную дверь и тут же прикусываю губу от пронизывающего утреннего холода. По коже будто проводят куском льда. Земля замерзла, и я осторожно спускаюсь с холма к своему коттеджу. Все поместье покрыто самым плотным облаком тумана, которое я когда-либо видела. Утро все еще темно-синее, но небо проясняется. До рассвета осталось меньше получаса.

Я плотнее закутываюсь в свой зеленый шерстяной плащ. Туман намочил мои падающие на лицо локоны, а дыхание становится густым, как древесный дым. Пьяные гуляки растащили в стороны несколько вырезанных Мэтью тыкв. Их погасшие свечи и черные замерзшие лица улыбаются мне, пока я бреду к своему коттеджу. В кустах сбоку от протоптанной тропинки примостился мой бородавчатый дьявол. У него самое милое из всех лиц. Я быстро хватаю его и прижимаю к груди. Мое внимание привлекает какое-то движение.

Уинифред.

Она стоит чуть ниже по склону холма. На ней больше нет просторного платья, лишь простая белая ночная рубашка с кружевными рукавами. Я поворачиваюсь обратно к поместью. Не слышала, как она вышла за мной.

— Уин? — зову я, подходя к ней вплотную. Она смотрит на лес. — Уинифред? — окликаю я ее снова.

Она поворачивается, и ее волосы медленно колышутся, как будто их развевает подводный бриз. Совсем как у Маргарет. Совсем как у мамы.

— О боже, — выдыхаю я, глядя на ее призрак.

Она одаривает меня грустной, но спокойной улыбкой.

— Значит, дело сделано? — спрашивает Уинифред. — Король, Что Внизу, ушел.

Ее голос звучит одновременно близко и далеко.

Я молча киваю, все еще не отойдя от потрясения.

— Значит, мое время пришло, — тихо говорит она.

— Почему? — спрашиваю я. Моя грудь сжимается, как будто я вот-вот заплачу. Но слез нет. Возможно, этой ночью я израсходовала весь свой запас. — Ты была больна? Почему ты мне не сказала?

Уинифред качает головой.

— Нет, Горошинка. Такова была моя сделка с этим несчастным созданием.

Она протягивает руку, чтобы пригладить один из моих локонов, но замирает и отдергивает ее.

— Когда мне было под тридцать, я почувствовала, что мое время приближается. Ребекка была совсем крошкой. Контролировать метамагию становилось все труднее. Каждый раз, когда я ее использовала, она забирала все больше и больше от меня. Мне была невыносима мысль, что моя дочь так рано останется без матери. Итак, я пошла по стопам нескольких других атлантических ведьм метамагии. Простая сделка. Магия в обмен на время. — Она прикусывает губу, колеблясь, прежде чем продолжить. — Я умоляла Короля, Что Внизу, продлить мою жизнь, защитить меня от смерти. Взамен я дарила ему неиспользованную магию, которую забирала у ведьм во время их Сдерживания. Это придавало ему немного сил. Поддерживало его. Без меня он бы исчез десятилетия назад.

Уинифред замолкает.

Я долго молчу, крепко сжимая тыкву в руках, впиваясь ногтями в мякоть.

— Это из-за тебя магия нашего ковена ослабла, не так ли? — наконец спрашиваю я. — Сдерживание — просто уловка?

Нет, не просто уловка, а главная причина нашего убывающего могущества. Если бы я уже не испытала шквал эмоциональных потрясений за последние двадцать четыре часа, точно бы накричала на нее.

Уинифред избегает встречаться со мной взглядом.

— Я сделала то, что, по моему мнению, должна была сделать, чтобы подарить своей дочери счастливую жизнь, — говорит она.

— А что насчет моей матери, твоей лучшей подруги? — огрызаюсь я. Желание плакать прошло, но пустая боль все еще сжимает мне сердце.

Уинифред кивает, она явно ждала этого вопроса.

— Когда Сибил отчаянно пыталась спасти Уильяма, я сделала для нее гримуар и привела ее к Королю, Что Внизу. Как он и велел мне сделать.

Она опускает взгляд на свои руки, как будто стыд за все поступки наконец-то охватил ее.

— Сначала Сибил с готовностью пошла к нему. Но после передумала и убедила нас с Маргарет помочь защитить тебя от смерти. Маргарет никогда не считала это решение правильным. Она всегда хотела, чтобы ты в полной мере владела своими способностями. Но Сибил взяла с нас слово. Годами мы с твоей матерью тянули время. Пытались понять, сколько лазеек могли бы найти в наших сделках без того, чтобы все сорвалось. Не давая ему знать наверняка, что мы работаем против него.

— Похоже, ты хорошо сыграла свою роль, — тихо говорю я. — Семьдесят пять лет — это достижение для ведьмы с метамагией.

Пятьдесят из которых были потрачены на то, чтобы лишить наш ковен магии. Но я не говорю об этом вслух.

— Действительно, — соглашается Уинифред. — Но теперь, когда он ушел, все остатки его магии исчезнут из нашего мира. Книга твоей матери обратится в пепел в ближайшие дни, если этого уже не произошло.

— А ты? — спрашиваю я.

Она долго смотрит на меня.

— А я теперь должна пройти дальше. Сквозь завесу. Если ты мне позволишь.

На последнем предложении ее голос прерывается, в нем слышатся нотки страха и неуверенности. Она поворачивается ко мне спиной и снова смотрит на лес. Туман густой, но сквозь очертания деревьев проглядывают фигуры, призрачные и эфемерные. Тихий шепот поднимается над кронами деревьев. Не злорадный и не пугающий. Приветственный.

Я прижимаю своего бородавчатого дьявола к груди в поисках утешения. Отчасти мне хочется послать ее куда подальше. Но даже перед лицом всех эгоистичных поступков Уинифред я не могу наказать ее таким жестоким образом.

— Слишком многим духам пришлось прокладывать себе путь сквозь завесу за последние столетия. Прервем же эту череду? — мягко предлагаю я.

Я делаю глубокий вдох и кладу руку на плечо Уинифред. Энергия смерти циркулирует в кончиках моих пальцев, их покалывает, они немеют, но мне не больно, как это было с Маргарет. Уин испускает долгий вздох, и в моих конечностях нарастает леденящее давление. Я пытаюсь обрести то же чувство успокаивающей правильности, которое охватывает меня всякий раз, когда я хожу тенями. То же чувство уверенности, которое я испытываю, когда перекачиваю энергию. Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь на дыхании. Мой внутренний страх и сопротивление отступают. Давление ослабевает.

Я знаю, что осталась одна, еще до того, как открываю глаза. Туманный холм безлюден, если не считать меня и бородавчатого дьявола. Моя рука тянется в пустой холодный воздух.

Я прячу ладони под ткань плаща, пытаясь согреться, и наружу выскакивает талисман из лунного камня. Непроглядная чернота некротической энергии исчезла. Но это все тот же искаженный зеленый оттенок, который я заметила утром в Хеллоуин. Серебристые полосы теперь более четкие, они яснее выделяются на фоне зелени леса. Вчера утром я подумала, что серебряные крапинки — это знак Короля, Что Внизу, знак того, что он пришел за мной. Но сейчас его больше нет. Так почему же они остались?

Я оглядываюсь на лес, на призраков, движущихся сквозь туман. Три фигуры, сотканные из тени и света, сливаются в объятии, прежде чем раствориться между деревьями.

— Покойся с миром, Уин, — шепчу я. Со временем ее грехи раскроются и ковен восстановится.

Я снова смотрю на талисман с переплетающимися зелеными и серебряными нитями. Возможно, серебро вовсе не результат внешнего воздействия. Не Король, Что Внизу. Не проклятие.

А я сама.

На прошлой неделе я общалась с мертвыми. Ходила тенями. Перекачивала энергию, чтобы исцелить руку Миранды и победить бога-обманщика. Моя магия изменилась. Она приобрела иные размеры и стала чем-то иным. Я провожу большим пальцем по поверхности лунного камня и наблюдаю, как зеленый и серебристый танцуют вместе, по спирали уходя в бесконечность.

Холодный воздух обжигает кожу. Я снова дрожу. Как только доберусь до своего коттеджа, первым делом разведу огонь. Остается надеяться, что Мерлин соорудил себе гнездышко среди одеял на моей кровати. Да. Сначала огонь. Потом слезы. И возможно, особый чай, который поможет мне долго спать без сновидений.

Я быстро взбегаю по ступенькам крыльца и открываю скрипучую деревянную входную дверь. Захлопываю ее и резко вдыхаю, пытаясь избавиться от холода. Воздух внутри, к моему большому облегчению, не такой ледяной, как я думала. На самом деле здесь почти тепло.

Я оборачиваюсь. Первое, что бросается в глаза, — огонь, потрескивающий в очаге. А второе — мужчина, сидящий на диване.

— Привет, Кейт, — говорит Мэтью, осторожно поднимая дремлющего Мерлина со своих колен. Он устраивает моего кота на соседнее место и медленно поднимается. На нем тот же костюм, в котором он был на «немом» ужине. Рубашка идеально отглажена, ни единой морщинки, каждая складочка на своем месте, но рукава он закатал до предплечий. И в то же время его волосы дико растрепаны, как будто он ерошил их руками, погруженный в свои мысли.

Я не могу дышать. Он больше ничего не говорит, пока я смотрю на него. Мэтью стоит совершенно неподвижно, почти нервируя. Наконец я поддаюсь притяжению. Медленно кладу своего бородавчатого дьявола на мраморный кофейный столик и на дюйм приближаюсь к Мэтью, изучая его лицо. Его глаза встречаются с моими, но мы оба сохраняем молчание.

Он привидение? Дух, подобный Уинифред и тем, кого я видела в лесу? У него нет такого серебристого блеска, как у них. Он выглядит достаточно осязаемым. Его правая рука даже больше не иссушена. Она совершенно цела и здорова. На левой руке все еще виден медный шрам от схватки с адскими псами. Я касаюсь мерцающих оранжевых линий, которые проходят по его предплечью. Он теплый. Мое сердце чаще бьется, когда Мэтью тихо вздыхает от моего прикосновения. Я поднимаю на него глаза.

— Как? — спрашиваю я вслух, указывая на его прежде сгнившую руку. Мне почти все равно. Почти. Но невозможность происходящего удерживает меня от того, чтобы с облегчением броситься ему в объятия.

— Это часть преимуществ моей новой должности. Хотя я решил сохранить твои дополнения, — добавляет он, любуясь медными канавками, которые я в данный момент обвожу пальцем. Мэтью поднимает руку. Я не останавливаю его, но и не отпускаю. Его ладонь обхватывает мою щеку. Слезы подступают к уголкам моих глаз, когда я чувствую знакомую шероховатость его кожи.

— Как ты здесь оказался? — спрашиваю я. У меня нет сил говорить громко, могу только шептать.

— Сегодня Самайн, — шепчет он, не сводя с меня глаз. Мэтью медленно проводит большим пальцем по моим губам. — Завеса слаба. Я могу бродить по царству живых до заката.

— А потом ты уйдешь? До каких пор? До Белтейна?

У меня скатывается слеза, и я испытываю одновременно и глубокое облегчение, и глубокую печаль. По крайней мере, я не потеряла его навсегда. Но в каком аду ему придется жить все это время? Мгновение он изучает мое лицо, хмуря брови.

— Да. Если ты этого хочешь, — кивает он.

— У меня есть какое-то право голоса в этом вопросе? — уточняю я.

Мэтью снова улыбается, хотя и с оттенком неуверенности.

— Ну, если ты согласишься быть моей ведьмой пограничья, тогда я могу остаться с тобой. — Он наклоняется и берет кружку с кофейного столика. — Надеюсь, ты не возражаешь, но я взял на себя смелость заварить необходимый чай. Кора корня барбариса, дамиана, ягоды можжевельника, порошок полыни и лунная лоза, только что собранная в твоем саду этим утром.

Он протягивает мне кружку. Чай цвета созревших на солнце слив. Напитанный всеми ингредиентами, которые мы взяли в «Вороне и кроне».

Мне хочется взорваться от радости. А еще хочется рассмеяться над собой из-за недавней хандры.

— То есть мне нужно просто выпить это? — спрашиваю я. — И ты останешься со мной?

— Если ты согласишься, то да. Я бы остался с тобой. Жил бы на земле в самые темные месяцы года. Составлял бы тебе компанию. Оберегал бы тебя. Согревал твою постель, если хочешь.

Он усмехается. Я не могу сдержать блаженной улыбки.

— А потом придет весна? — спрашиваю я через мгновение.

Мэтью хмурится.

— Придет Белтейн, и мне придется вернуться в Нижнее королевство. Но, как ведьма пограничья, ты смогла бы пересекать завесу, когда тебе заблагорассудится. В любое время года, — подчеркивает он.

Я провожу рукой по лацкану его костюма, оценивая шелковистую текстуру.

— Ну, мне нравится проводить время в одиночестве, — говорю я. Мэтью тихо смеется, пока я вожусь с его верхней одеждой.

— Да, я знаю, — соглашается он.

— Но в летние месяцы мне довольно одиноко, — добавляю я, поднимая на него глаза. Он встречается со мной взглядом. — И ты единственный человек за мою жизнь, с которым мне комфортно молчать.

Его улыбка от гордости становится шире.

Я хочу притянуть Мэтью к себе, хочу покрывать поцелуями его лицо, пока у меня не закружится голова от нехватки воздуха. Но есть дело, которое нужно уладить.

— Я буду твоей ведьмой пограничья, — шепчу я ему. Его улыбка такая ослепительная, что у меня щемит сердце. — Я ничего так не хочу, — продолжаю я, забирая у него кружку, — как удержать тебя здесь, с собой. Облегчить твою ношу. Принадлежать тебе. Быть твоей во всех смыслах.

Я пью. Вкус горьковатый, землистый и абсолютно совершенный.

Улыбка Мэтью исчезает, и в его глазах вспыхивает желание. Он смотрит на меня так же, как всегда, — с того дня, как мы впервые увидели друг друга. Огонь в камине гаснет. Туман застилает окна коттеджа, и мир снаружи перестает существовать. Остаемся только мы. Я не могу остановиться. Роняю пустую кружку, не обращая внимания на звук, с которым она разбивается о дерево. Я протягиваю руку к Мэтью и привлекаю его к себе.

Я страстно целую любимого, горе и ужас предыдущей ночи рассеиваются от прикосновений его губ к моим. Он притягивает меня ближе, углубляя поцелуй. Чувство такое, будто я наконец вернулась домой, после того как пропадала несколько дней подряд.

А затем я хватаю его за одежду, дергаю рубашку, и он помогает мне, когда я стягиваю ее через голову и отбрасываю в сторону. Я снова тянусь к нему, обвивая руками его шею. Мне хочется раствориться в нем. Но я останавливаюсь и смотрю на его обнаженную грудь.

На шее у него изящная цепочка с маленьким ключиком, который свободно свисает до живота. Она совершенно преобразилась по сравнению с безвкусным украшением предыдущего владельца. Я осторожно дотрагиваюсь до нее. Мэтью не пытается меня остановить. Ключ холодный, его не согревает даже тепло кожи хозяина. На металле начертаны крошечные буквы.

Г. Г.

Мои инициалы.

— Чтобы доказать, что я твой, так же как и ты моя. Партнеры по охране завесы. Врата и ключ, — шепчет Мэтью, пока я смотрю на украшение.

Я поднимаю на него глаза и вижу отражение своего желания на его лице. Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша. Затем снова сталкиваемся, доведенные до предела даже такой короткой разлукой. Он расстегивает мое клетчатое платье, сбрасывает его с моих плеч. Ткань ласкает все тело, падая на пол. Я вытаскиваю шпильки из волос, и мои локоны ниспадают до самых бедер.

Мэтью обхватывает мое лицо, притягивает к себе и снова отчаянно целует. Его руки опускаются на мои бедра. С удивительной силой он подхватывает меня, а я немедленно обвиваю ногами его талию. Каждый дюйм его тела прижимается к каждому дюйму моего. Меня переполняет томление, такое изысканное, что я едва могу дышать.

Лес за коттеджем оживает с восходом солнца. Утренние жаворонки начинают свою ноябрьскую симфонию. Тем не менее в окна видно только покрывало белого тумана. Я почти ничего не замечаю, поскольку Мэтью продолжает обнимать меня. Я целую его, наслаждаясь теплом его тела. На мгновение он отстраняется от меня, его глаза встречаются с моими.

— Сказать, что я люблю тебя больше жизни, было бы страшным преуменьшением, — шепчет он.

— Думаю, это чувство взаимно, — говорю я с улыбкой, крепко обхватывая его ногами.

Мы оба смеемся, и он снова меня целует. В этом поцелуе чувствуется облегчение. То же самое облегчение я увидела в его глазах, когда позволила ему взять ключ в лесу. Я мягко перебираю волосы Мэтью, а другой рукой провожу по его шее и плечам, наслаждаясь энергией, которая пульсирует в его теле. Я наклоняюсь и оставляю нежный поцелуй у основания шеи. Его облегчение исчезает и сменяется чем-то более пылким, отчаянным. Руки Мэтью обвиваются вокруг меня. Он отворачивается от огня. И все миры и завесы вокруг нас исчезают, когда Мэтью несет меня в темноту моей спальни.

Выдержки из «Травника» Гекаты Гудвин

ОБЯЗАННОСТИ ВЕДЬМЫ ПОГРАНИЧЬЯ

Пусть ведьма пограничья и существует вне границ ковена или общества, где-то посередине, роль ее крайне важна. Она — источник исцеления, убежища и надежды. Дарит кров, помощь и поддержку тем, кто в ней нуждается. Самая же священная ее обязанность — поддерживать связь между нашим и потусторонним миром. И когда смерть приходит по чью-то душу, именно ведьма пограничья помогает умершему спокойно перейти за Грань и обрести вечный покой.

ЧАИ

СОННЫЙ

Смешать 3 части мяты перечной, 2 части вербены, 2 части лаванды, 1 часть кошачьей мяты, 1 часть страстоцвета. Заваривать в горячей воде в течение 5 минут.

Примечание. Не сочетать с эликсиром транквилумом: слишком мощный — может непреднамеренно привести к теневым скачкам.

УСПОКАИВАЮЩИЙ ДЛЯ ГОРЛА

Смешать листья черного чая, цедру красного апельсина, гвоздику и корицу (количество подбирается в зависимости от силы боли в горле). Заварить в кипятке на 6 минут и добавить шалфейный мед на глаз. Во время употребления выполнять ритуал визуализации. Вскоре наступит облегчение.

«ИПСВИЧСКИЙ ТУМАН»

Заварить 1 пакетик чая «Эрл Грей» в горячем овсяном молоке на 5 минут. Добавить ванильный и коричный сиропы. Украсить палочкой корицы. Можно подавать со льдом.

ЧИЛАУТ ЧИЛИ

Приходится иметь дело с трудными людьми? Надеетесь всех успокоить и помочь им услышать чужое мнение? Вместо того чтобы копить обиду, приготовьте котелок этого чудесного средства, и да наступят мирные времена.

ИНГРЕДИЕНТЫ

• 1,3 кг вырезки

• 1 луковица

• 5 измельченных зубчиков чеснока

• 2 ч. л. соли

• 1 ½ ч. л. молотого тмина

• 7 ст. л. порошка чили (чем больше, тем спокойнее будут ваши гости)

• 3 банки томатного соуса по 2 л и 1 банка воды

• 170 г томатной пасты

• 2 ч. л. сахара

• молотый черный перец по вкусу

Разогрейте «голландскую печь» на среднем огне.

Влейте 2 ст. л. оливкового масла и карамелизуйте нарезанный лук в течение 1 минуты.

Добавьте говядину и обжарьте.

Слейте лишнее масло.

Добавьте томатный соус и воду.

Добавьте все сухие ингредиенты и доведите до кипения.

Добавьте томатную пасту и снова доведите до кипения.

Уменьшите огонь и тушите около часа.

КОРИЧНОЕ ПЕЧЕНЬЕ ТЕТУШКИ СОФИИ

Давно не общались с кем-то из родственников? Хочется повидаться с близким человеком? Приготовьте это печенье — и ждите весточки уже через пару дней!

ИНГРЕДИЕНТЫ

• 1 чашка коричневого сахара

• ½ чашки сахарного песка

• ½ чашки размягченного соленого сливочного масла

• ½ чашки размягченного несоленого сливочного масла (это соотношение масла очень важно, не игнорируйте!)

• 2 яйца

• 2 ½ чашки муки

• 1 ч. л. разрыхлителя

• 1 ч. л. ванилина

• 1 ¼ ч. л. корицы (для укрепления теплых чувств; увеличьте на ¼ ч. л., если необходимо)

Смешайте муку, корицу и разрыхлитель. В другой чашке — масло и сахар.

Затем вводите яйца — по одному.

Добавьте ванилин.

Соедините сухие и влажные ингредиенты, вымесите тесто.

Оставьте на ночь.

Сформируйте кружки, посыпьте коричным сахаром.

Выпекайте при температуре 180 °C 10 минут.

Примечание. Если не сработало, значит, нужный человек проклят или заперт внутри зеркала. Впрочем, на вкус печенек это никак не повлияет!

БАН-БАНАНОВЫЙ ХЛЕБ

Хотя этот хлеб призван оттолкнуть от вас человека, сам он вовсе не отталкивающий! Кого бы вы ни собирались прогнать, он наверняка еще поблагодарит вас за то, что вы сделали это таким вкусным способом. Количество миль, на которое уйдет человек, зависит от того, сколько банановых чипсов вы положите на буханку. Точка отсчета будет находиться там, где хлеб испечен. Вам понадобятся волосы вашей предполагаемой цели. Все остальные могут употреблять хлеб без последствий.

ИНГРЕДИЕНТЫ

• 3 очень спелых банана

• ½ чашки растопленного соленого сливочного масла

• 1 чашка сахара (коричневого или белого — на ваш выбор)

• 2 яйца

• ½ ч. л. ванильного экстракта

• семена 1 стручка ванили

• 1 ¼ чашки муки

• ¼ чашки какао-порошка

• ½ ч. л. разрыхлителя

• ¼ ч. л. корицы

• ¼ чашки кусочков мягкой карамели

• чипсы из горького шоколада (чтобы создать отторжение)

• банановые чипсы и глазурь (для украшения и придания заклинанию особой силы)

По желанию (для укрепления негатива; если не используете заклинание, не трогайте эти ингредиенты) — по ¼ ч. л.:

• соленой воды, проклятой морской ведьмой

• черного перца

• лепестков хризантемы

Разомните бананы вилкой в чашке. Добавьте мягкое масло, коричневый сахар, яйца, экстракт ванили и семена. В другой чашке смешайте муку, какао, разрыхлитель и корицу. В три захода добавьте сухие ингредиенты к влажным. Хорошо вымешайте.

Добавьте шоколадные чипсы и карамель.

Выпекайте в смазанной форме в течение часа при температуре 180 °C. (Если произносите заклинание изгнания, сожгите волосы в пламени темно-синей свечи, пока хлеб печется. Представьте место, от которого хотите отвадить человека. Если такой цели не стоит, этот шаг можно пропустить.)

Облейте хлеб сливочной глазурью и положите нужное количество банановых чипсов.

АРОМА-ПОПУРРИ

У каждой уважающей себя ведьмы в рукаве должен быть припрятан запас ароматных попурри: это самый простой способ вплести магию и намерения в стены своего дома. Их можно использовать для очищения от разрушительных эмоций и для защиты, а еще они дарят дому чудесный запах! Как только вы поймете принцип, сможете менять состав ингредиентов на свой вкус!

Ниже приведен далеко не полный список. Внимательно изучите его, поскольку некоторые ингредиенты могут дать неожиданную реакцию с другими, несмотря на ваши самые лучшие намерения. Хорошее правило — не более пяти ингредиентов за раз.

ИНГРЕДИЕНТЫ

• Цветы: розы, фиалки, ноготки, подсолнухи, пионы, сладкий горошек.

• Травы: лаванда, розмарин, шалфей, тимьян, базилик, лавр.

• Специи: корица (молотая или в виде палочки), гвоздика, душистый перец, ваниль, анис, мускатный орех.

• Продукты: кожура любых цитрусовых, яблоки, клюква.

• По желанию: веточки сосны, миндальный экстракт, листья черного чая.

Наполните медную кастрюлю водой и доведите до кипения.

Добавьте в воду желаемые ингредиенты, варите 5 минут, чтобы дать ароматам раскрыться. Уменьшите огонь до самого слабого.

Добавляйте по чашке воды каждый час, чтобы дно кастрюли не подгорело.

Варите столько, сколько хотите. По окончании снимите кастрюлю с плиты и выкиньте ингредиенты в компост.

УЮТНЫЙ ШОКОЛАД С СОЛЕНОЙ КАРАМЕЛЬЮ

Этот горячий шоколад согреет вас в промозглый дождливый день. Добавочные ингредиенты (виски и золотые хлопья) поселят уют в вашем доме и сердце, который не прогонит даже температура снаружи. Эффекта от одной чашки хватает на восемь часов. Пейте прямо перед сном для сладких грез. Для вкуса добавьте взбитые сливки с карамелью и корицей.

ИНГРЕДИЕНТЫ

• 4 чашки цельного молока

• ½ чашки густых сливок для взбивания

• ¼ чашки и 2 ст. л. какао-порошка

• 1 ч. л. молотой корицы

• 1 палочка корицы

• 200 г молочного шоколада

• ½ чашки соленого карамельного соуса

• 1 ч. л. ванильного экстракта

По желанию:

• виски (для согрева)

• золотые хлопья (для эмоционального спокойствия)

• взбитые сливки с соленой карамелью и корицей для украшения

Соедините все ингредиенты и нагрейте на среднем огне. Не доводите до кипения, но молоко должно пениться. Часто помешивайте.

Перед подачей удалите палочку корицы, а каждую чашку, если хотите, украсьте взбитыми сливками, золотыми хлопьями и свежей палочкой корицы.

КАРАМЕЛЬНЫЕ ЯБЛОКИ

Давняя и проверенная традиция семьи Гудвин. Эти карамельные яблоки обязательно понравятся малышам в Ночь Всех Святых. Соберите свои лучшие кристаллы и подкрепите процесс приготовления свечами. Будьте осторожны! Карамель очень коварная, а заклинание — привередливое. Если ошибетесь, лучше начать все сначала.

ИНГРЕДИЕНТЫ

• 5 чашек сахарного песка

• 1 ¼ чашки воды

• 2 ½ чашки подогретых густых сливок

• 10 ст. л. несоленого сливочного масла

• соль по вкусу

• яблоки (для обмакивания)

Соедините сахар и воду в медной кастрюле.

Перемешайте 14 раз (для наиболее сильного эффекта — по часовой стрелке).

Нагревайте на среднем огне (не перемешивая), пока цвет не станет соответствовать цвету кастрюли.

Медленно введите подогретые сливки. Постоянно помешивайте, чтобы не образовывались пузырьки.

Нагревайте до тех пор, пока термометр не покажет 120 °C (помните о безопасности и здравом смысле).

Дайте карамели немного остыть, а затем обмакните в нее яблоки. Оставьте на 15 минут.

Примечание. Результат этого заклинания зависит от энергетической работы, которую вы проводите вокруг него, а не от ингредиентов. Очень важно сохранять концентрацию во время процесса. Используйте свечи и кристаллы, чтобы повысить шансы на успех.

СОННЫЙ ПИРОГ

Нужно быстро заснуть? Этот пирог с красным апельсином по вкусу напоминает сонное зелье, а взбитые сливки полны ромашки. Съешьте половину порции — и дрема не заставит себя ждать. Лучше всегда держать этот пирог под рукой на случай непредвиденных ситуаций, ведь на его приготовление требуется некоторое время.

ИНГРЕДИЕНТЫ

• 20-сантиметровая основа для пирога

Для начинки:

• 4 красных апельсина

• 1 лимон

• 4 яичных желтка

• 400 г сгущенного молока

• 1 ч. л. ванили

Для «шапки»:

• ¼ ст. л. сахарной пудры

• 1 ст. л. меда (апельсинового, если есть)

• 1 чашка взбитых сливок

• 2 пакетика ромашкового чая

Разогрейте духовку до 180 °C.

Отделите яичные желтки от белков. Снимите цедру с трех апельсинов. Взбейте цедру с желтками в небольшой миске и отставьте на 10 минут.

Выжмите сок из апельсинов (чтобы получилось чуть меньше ½ стакана сока).

Возьмите сок половины лимона и вбейте в желтковую смесь вместе с ванилью, апельсиновым соком и сгущенным молоком. Дайте всей смеси настояться в течение 30 минут. Это поможет ей загустеть. Если хотите, помедитируйте пока, что бы вы хотели увидеть, когда заснете.

Вылейте в основу.

Выпекайте в духовке в течение 20 минут. Пирог должен схватиться, слегка колебаться в центре. Дайте ему остыть и поставьте в холодильник на 2–3 часа для охлаждения.

Пока же приготовьте «шапку».

Нагрейте сливки и мед в сотейнике на среднем огне (не допускайте кипения!).

Как только они начнут закипать, снимите их с огня и добавьте два пакетика ромашкового чая (можно и больше, если вам отчаянно хочется спать). Дайте настояться в течение 20–30 минут.

Поставьте в холодильник охлаждаться на час. После взбейте сливки до образования твердых пиков. Выложите «шапку» на поверхность охлажденного пирога и украсьте дольками апельсина.

Надевайте пижаму и наслаждайтесь!

Благодарности

Эта книга существует только потому, что в нее поверили люди, гораздо более компетентные, чем я.

Мелисса Рехтер, выдающийся редактор. Все, чего я когда-либо хотела, — это чтобы кто-то занимался моими историями на том же уровне, что и вы. Спасибо, что понимаете моих персонажей лучше, чем я сама. Вся команда Alcove, я очень благодарна вам за время и энергию, которые вы потратили на превращение моей рукописи в такую прекрасную книгу. Мои агенты, Али и Джен, и все сотрудники Dupree Miller, спасибо вам за то, что открыли двери и поддержали меня в самые трудные моменты.

Мои родители, Шерил и Крейг Кинни. На перечисление всех способов, которыми вы меня поддерживали, потребовалась бы отдельная книга. Ни одной девушке никогда так не везло с окружающими ее людьми. И это относится к каждому члену моей большой семьи. Спасибо вам за вашу поддержку и любовь (и за удобные диваны в ваших домах, на которых я часто пишу).

Хочу также поблагодарить и других.

Кэти Энн, Миранда и Кейт, и мечтать нельзя о лучших бета-читателях или подругах.

Джессика Делани, благодаря тебе у меня хватило уверенности попытаться опубликовать эту историю.

Кирстен Херман, были времена, когда только твой оптимизм заставлял меня писать дальше.

Спасибо Алексис Краусс и Кэтрин Маршалл — книготорговцам, дорогим друзьям и источникам мудрости и эмоциональной поддержки.

Медсестрам и персоналу офиса доктора Кинни в «Медикал Сити Даллас»: занимаясь этой историей, я больше года вторгалась в ваше рабочее пространство и всегда чувствовала себя там желанной гостьей.

Сотрудникам «Аптеки Ребекки» в Боулдере, штат Колорадо: ваш магазин годами будоражил мое воображение, и большая часть моих знаний о травах и магии пришла оттуда.

Тиган Джерард и все участники кулинарного блога Half Baked Harvest: для меня вы синоним осенних сезонных блюд, и многие рецепты в этой книге основаны на ваших аппетитных творениях. Всем любителям Хеллоуина: рецепт коричного печенья, приведенный в конце книги, пришел из моего любимого октябрьского фильма — фильма Мэри Кейт и Эшли «Страсти-мордасти во второй степени». Лиз и Грег Маллены, спасибо, что позволили мне поделиться рецептом вкусного чили, который делают в вашей семье. Сара Киффер и сообщество блога Vanilla Bean, спасибо вам за то, что помогли мне разгадать загадку духоизгоняющего пирога. И Давайша Ламиз, ты святая, раз помогла мне протестировать рецепты, приведенные в конце книги.

Дух этой книги зародился в интернете, и очень многие люди делились своими мыслями и мнениями по поводу истории, которую я писала. Хотя я не знаю всех ваших имен (такова природа интернета), я безмерно вам благодарна. Это неполный список, но я хочу поблагодарить за их вклад людей, которые ведут следующие каналы на YouTube: Marta, Brenna, Writing Violet, Somberhoney, Susan Monroe McGrath, Singing Sanja, Myownbravado, Nikki Clemmer, Sasha Green, R. K. Stumblingbear, S. D. Hegyes, Rae Kline, Floraandthefaun, Diana Robincheaux и Rue Roxanne.

И большое спасибо всем, кто смотрел видео на моем YouTube-канале — Wallisimo.

Стиг Дирдал и все смутьяны, спасибо вам за то, что помогли мне пережить пандемию и все остальное.

Все, кого я встречала на Камино де Сантьяго, вы вложили ручку обратно в мою руку и вернули мне желание писать.

И наконец, спасибо моим любимым старшим сестрам Джейн и Ширли. Без вас обеих октябрь вообще не октябрь.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Арт-директора Наталья Бебнева, Валерия Шило

Иллюстрации на обложке, форзаце и нахзаце Geo Saiko

Дизайн обложки пихта

Оформление блока Наталья Динер

Корректоры Елена Сухова, Елена Гурьева

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Content

Уоллис Кинни
Самайн у ведьмы пограничья

Информация от издательства

Глава 1. Кто-то идет

Глава 2. Шесть дней до Хеллоуина

Глава 3. Когда приходит незнакомец

Глава 4. Старый долг

Глава 5. Какие кошмары могут присниться?

Глава 6. Пять дней до Хеллоуина

Глава 7. Труды и заботы

Глава 8. Что мы делаем с тенями

Глава 9. Стикс и камни

Глава 10. Четыре дня до Хеллоуина

Глава 11. Фестиваль страха

Глава 12. Метамагическая ведьма

Глава 13. Что-то страшное грядет

Глава 14. Три дня до Хеллоуина

Глава 15. Час ведьм

Глава 16. Гримуар

Глава 17. Два дня до Хеллоуина

Глава 18. «Немой» ужин

Глава 19. Духи и тени

Глава 20. Один день до Хеллоуина

Глава 21. Чудовищная ночь

Глава 22. Метаморфозы

Глава 23. Хеллоуин

Глава 24. Самайн

Глава 25. Король, Что Внизу

Глава 26. Плечи Атласа

Глава 27. Первое ноября

Выдержки из «Травника» Гекаты Гудвин

Благодарности

МИФ Проза

Над книгой работали