Аннэр К

Кружево неприкаянных

Кружась цепляясь задевая

Толкаясь издеваясь убивая

Любя бросая ненавидя

Нежнейше прикасаясь отвергая…

Тончайшем кружевом переплелось

Всё здесь

И вновь и вновь

В одно мгновенье

И жизнь и смерть

и слёзы и любовь

Часть первая

Любовь…

«Всё что появится

исчезнет

и всё что исчезнет

появится

и сколько раз появится

столько раз и исчезнет.

Но что бы

ни возникало

и что бы ни исчезало

не исчезнет

само возникновение

и исчезновение…»

Дом

Старческая рука… – сплетения выпирающих вен, накрытых сетью разноглубоких морщин – достигает дверной ручки, обхватывает её и осторожно тянет тёмную, в пятнах и трещинах… массивную дверь.

«Господи, спаси и сохрани», – шепчет пожилая дама, осторожно ступая в открывшееся пространство, она совершает ровно шесть шажков от входа, затем поднимает ногу на ступеньку, опирается на неё, подтягивает другую ногу, заносит на 18-дцать сантиметров ровно вперёд и… опускает ботиночек

точно на остаток ступени с повышенным содержанием смолистых веществ. Наверное, сук рос – все сгнило, а он, островок износоустойчивости, остался в доске, которая когда-то была сделана из хвойного дерева и прибита в своей маленькой, буквально восьмисантиметровой, части.

Первые две ступени подгнили, но дальше можно не выбирать, третья – уже отлично, а остальные – просто превосходно!

Сохранились.

Ровно пять шагов по скрипучей лесенке, затем рука вытягивается кистью вперёд с поджатыми пальцами вниз и толкает… снова дверь, звук лёгкого удара костяшек о дерево… и никакого скрипа, просто тихо открывается. Старушка входит в комнату.

«Спаси господи… сохрани… Танечку, Фанечку, Анечку, Лерочку…, – тут она делает паузу, занявшую ровно три шага, потом продолжает, уже не делая пауз, – Маняшу-микеш-у-вилешу-игорька-марика-гошеньку-кирилла-олега-мартина-сергея-павлапетровича-васичку-галочку-наташу-володю-волечку-стасика-иришу-вадика-дашу-водопроводчикавлада…, – переводит дыхание, – да и вообще всех, кого я забыла, но ты их знаешь. Вот я и дома», – старушка завершает молитву.

Она опускает руки на спинку широкого массивного кресла.

Кресло состоит из трёх подушек: на двух сидишь, а на третью облокачиваешься спиной; его можно превратить в узкую лежанку, разложив подушки горизонтально, но никогда не удавалось сделать это ровно – в местах сочленения всегда образуются провалы, и тело, теряя опору, вначале напрягает мышцы, но быстро устав, расслабляет их и изгибается в согласии с трёхчастными неровностями ложа. И если телом долго не шевелить, то оно, согласно выпукло-вогнутостям, перекашивается, и потом, когда надо встать, внутри тела что-то хрустит, болит и отказывается сразу вернуться в бодрое равноактивное состояние. А вот в положении «кресла» это сооружение – широкие подлокотники, спинка, сиденье не очень мягкое, но и не слишком жёсткое… читать книжку, поглядывая в сторону сидящих за круглым столом, как, например, делала её дочка, или просто заснуть, не дождавшись окончания кино или телепередачи, что часто происходило с её внучкой Катей, очень, ну просто даже оччч-ч-ччень удобно – можно поджать ноги, можно свернуться клубочком, можно развалиться, раскинув руки, а можно просто заснуть уткнувшись в мягкую подушку, положив её на подлокотник.

Дом появился в начале XX века, в те времена, когда интеллигенция строила вокруг столицы свои дачи. Всего они успели выстроить 283 дачи на всем протяжении побережья залива… ну-у… может, 284 или даже 280 пять… шесть… да кто их считал!

Возведение дома было завершено «предпоследней осенью последнего года», – так сказал Сергей Львович Корзунов, хозяин и строитель.

Первые год-два после постройки дом ещё должен «уссесть-ся, усс-стояться и…» и… – только после этого внутренняя отделка и убранство могут приобрести своё завершение. Но кто будет «усседать» и «усстоять»? Самим? В сырости и неустроенности?… Слава богу, есть дальние родственники… по линии супруги, которая когда-то, молодая, статная, ясноглазая, приехала в Питер поступать на Бестужевские курсы из далёкого губернского городка на берегу огромного озера. Она успешно поступила на историко-филологическое отделение, успешно завершила учёбу и успешно начала жизнь, навсегда став «бестужевкой», одной из…

6996 слушательниц, окончивших к 1914 году, начиная с 1878-го, Бестужевские курсы. «Бестужевки» – это от К. Н. Бестужева-Рюмина, племянника декабриста М. П. Бестужева-Рюмина. В 1889 году, когда К. Н. Бестужев из-за болезни покидал свой пост, слушательницы первых восьми выпусков преподнесли ему адрес, в котором значилось так: «Все поколения соединились здесь, чтобы принести Вам душевную благодарность за тёплое доверие к искренности наших стремлений учиться университетской науке и к нашим способностям. Вы учили нас, что влияние женщины громадно как в семье, так и везде, где только ей приходится действовать, и не в узкой специальности, но в общем всестороннем образовании личности… Ваше имя не умрёт, но будет передаваться от одного поколения слушательниц к другому».

Среди тех, кто окончил курсы, были академики О. А. Добиаш-Рождественская и П. Я. Кочина, писательница Е. Н. Верейская, актриса Е. И. Тиме, революционерки – Н. К. Крупская, А. И. Ульянова-Елизарова, А. А. Фотиева, П. Ф. Куделли, К. Н. Самойлова, здесь учились сестры Елена и Вера Фигнер и многие другие замечательнейшие женщины России…

«Боже, какие удивительные люди жили», – шепчет старушка, передвигаясь в межмебельном пространстве комнаты…

Высоко вверх уходящие шкафы с множеством дверей различного размера… в одни вносят и выносят верхнюю одежду, другие открывают доступ к выдвигающимся ящикам, в которых могут быть другие дверцы и ящички. Шкафы массивные, широкие, с толстыми стенками и резными панелями… В основании ряд одинаковых по высоте, но различных по ширине дверей, затем ряд, в котором деревянные дверцы чередуются с дверцами застеклёнными, за которыми видны полки, а на полках расположились чашечки, фарфоровые статуэтки, шкатулочки, бронзовые фигурки, а есть ещё дверцы, за которыми на стеклянных полочках стоят всевозможной конфигурации рюмочки, стопочки, бокалы, бокальчики и фужеры, в несколько рядов, тесно прижавшись друг к другу.

Рука старушки тянется к пузатому затейливому графинчику с тёмно-коричневой жидкостью, другой рукой достаётся гранёная стопка… в неё плавно перетекает жидкость из графинчика и далее в старушкин рот, который она с явным удовлетворением закрывает, затем осторожно возвращает всё на свои места, а рот аккуратненько вытирает кружевным платочком.

В графинчике настойка трав, собранных частично лично ею, частично под её мудрым руководством, частично просто купленных в ближайшей аптеке. Вначале трава сушится, затем мельчится, затем плотно насыпается в стеклянную банку, затем банка наполняется водкой самостоятельного приготовления, то есть самогонкой, которую умели делать в этом доме, умели во все времена, даже в самые голодные. Всегда есть! что-то, что гниёт, а гниёт – значит бродит, а бродит – значит, есть конечный продукт брожения, из которого и получаем необходимый напиток посредством аккуратной возгонки с последующей очисткой и другими манипуляциями, составляющими предмет гордости «производителя». Надо просто за всем следить грамотно… ну и некоторые секреты органической химии. А потом всё это – в настойку… лечебную, естественно…

«Спаси и сохрани, – снова шепчет старушка, закрывая стеклянную дверцу. Что спасти… что хранить? – странные слова – от этой жизни для жизни вечной… очень странные слова «жизнь вечная», сто лет, а потом ещё сто, а потом сто по сто, а потом? потом, потом…»

И вдруг грохот! Обвал в шкафу! Струк-блям-грым-шррррр-бах-бах-бах-цик-цик… шшии циккк-к! С правой стороны детский стуло-стол… «выезжает» в межмебельный проход, сужая его на 15 сантиметров… – это полка обвалилась (струк-блям-грым), дверца открылась, отодвинула стуло-стол (шррррр-бах-бах-бах), сквозь щель высыпались маленькие скляночки с притёртыми пробками, коробочки, перевязанные нитками (цик-цик…), какие-то пакетики… (цик-цик-шшии-цикк-к-к)

«Ну, ни хрен себе!»

Старушка смотрит на всё «это», затем осторожненько отодвигает ногой с прохода, шагает и… останавливается перед стуло-столом.

«Это не моё детство»

В детстве Елизавета Карповна была хаотична и беспорядочна, то есть каждая вещь бралась в руки в момент привлечения внимания и оставлялась там, где Еличку заставал момент отсутствия внимания… Но как-то раз в комнату вошла молодая женщина в аккуратном платье, длинные волосы красиво заколоты, в руках… в руках… наверное, тряпка или щётка… Женщина начинает двигаться… это похоже на действие горячего утюга при перемещении по смятой ткани… Хаос исчезает, все вещи находят свои места, в комнате чисто и красиво. И так повторяется каждый раз при её появлении. Так странно! Никаких нравоучений, наставлений, выговоров… просто «утюг». И постепенно все вещи нашли свои места и больше никогда их не теряли, вот и теперь они стоят на этажерочке… некоторые… те, что дожили… с того времени, когда жизнь ещё была… и на тех же местах в точности!

Вот только стуло-стол!

«У вас так чисто, ни пылинки, пожалуй, надо принести немножечко», – пошутила много лет назад мамина подруга Муся Баубель. «И мы её тут же уберём», – весело откликнулась мама, обернувшись к Елечке. Елечка смущённо поджала пухленькие губки. Вот тогда-то и появилась в доме «молодая женщина в аккуратном платье, длинные волосы красиво заколоты».

Старушка внимательно осматривает возникшую преграду… «Как же, как же… это было приобретено… это было… очень удобно, ребёнка за общий стол можно, если сделать стулом и придвинуть к столу, а можно, не вынимая из стула, сделать стол… можно оставить одного, можно не бояться, что он вылезет, особенно если привязать за поясок. Здесь привязывали два собственных поколения – дочь Лерочка и внучка Катенька – и сколько-то других, оно уже подержанное досталось…

«Что есть материя?

– задавалась вопросом бестужевка Сабашникова, – как из материальных процессов возникает сознание»? – и записывала в дневник: «на эти вопросы естествоиспытатели отвечают: «не знаем и никогда не узнаем!» Если это действительно так, то жизнь есть процесс, недостойный человека, и мы, собственно говоря, обязаны с ней покончить».

Мамаша «бестужевки» заметила её состояние и обратилась… к врачу… Барышня с того момента должна была ежедневно приходить в водолечебницу, где её окатывали двумя вёдрами холодной воды.

«…однако, теперь я с признательностью вспоминаю эти ежедневные два ведра холодной воды, хотя они никак не разрешили мировых проблем, но они укрепили мой организм, так что неразрешённые проблемы не могли уже действовать на меня так разрушительно…»

«…на последней лекции по геологии преподаватель Мушкетов изложил Канто-Лапласовскую гипотезу о происхождении мира и о его неизбежной гибели вследствие охлаждения солнца. К чему же, зачем в таком случае создан мир? Вся моя жизнь, жизнь всего мира вдруг показалась бессмыслицей, слава Богу, преподаватель Введенский доказывает, что смысл жизни заключается в исполнении нравственного долга, который предписывает каждому человеку служение всеобщему счастью. но так как всеобщее счастье на земле неосуществимо, что «доказывается сочинениями философов и поэтов всех времён и всего мира», то человек вправе верить, что оно осуществится в посмертной жизни. Таким образом, Введенский хотел доказать, что вера в смысл жизни оказывается логически непозволительной без веры в бессмертие. Однако это не даёт ответа на другой вопрос: «Разве нельзя обойтись без земной жизни?» Для чего жить на земле, зная, что в конце концов весь этот земной мир будет разрушен? неужели такая наша жизнь так необходима для осуществления всеобщего счастья? я завидую материалистам, которые счастливы тем, что не верят в бессмертие и могут умереть с полным сознанием того, что уже не будут жить после неё…

Боже мой, а что же тогда «счастье»?

«Надеюсь, Катюша, ты счастлива со своим Игорёшей, но отчего у вас деток нет», – прошептала старушка.

Она подёргала мебелину, но… стуло-стол крепко застрял в новом положении. Старушка аккуратно обошла преграду и продвинулась дальше.

Вот здесь надо поднять левую руку, поддеть язычок выключателя, и тогда вот там, ровно прямо, если не поворачивать головы, возникнет неяркое пятно большого абажура тёмно-оранжевого цвета, висящего над большим круглым столом, покрытым клеёнкой в мелкую красную клеточку.

В центре стола небольшая вазочка. Если лето, там цветочки, если осень, то листочки, если зима, то веточки, а если весна, то ничего…

«Если ты разлюбишь меня весною

– радуйся птицам, солнцу, по лесу гуляй…

Если ты разлюбишь меня летом

– купайся, загорай на море, на лугу цветы собирай.…

Если ты разлюбишь меня осенью —

…шуршание листьев слушай, в ночное небо смотри…

И только зимою долгой… я прошу —

потерпи до весны…»

На столе всегда сахарница, два подсвечника хрустальных, ручная кофемолка с изогнутой ручкой и статуэтка фарфоровая – «А Васька слушает да ест».

По дороге к столу, справа, небольшая тумбочка, на тумбочке плиточка, на плиточке ванночка с песком, а в песке две маленькие кофеварки… Рядом хрустальный кувшин с водой.

Ложечку кофе, ложечку сахара… водичка… и в песок. «Какое давление?! У меня всю жизнь давление… Наслаждение! Ароматная горьковатость… сладкая…»

«Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева, урождённая Пиленко, в монашестве мать Мария (1891–1945), в 1909–1911 гг. была слушательницей философского отделения историко-филологического факультета Высших женских (Бестужевских) курсов. В середине 1910-х гг. сдавала экстерном экзамены по богословским предметам профессорам петербургской духовной академии. Участница «сред» на «башне» Вяч. И. Иванова, посещала собрания Религиозно-философского общества. поэтесса (первый стихотворный сборник «Скифские черепки» (Спб., 1912), рисовала, владела техникой древнерусского шитья, иконописью, росписью стен, техникой витража. С 1920 г. Кузьмина-Караваева в эмиграции, с 1923 г. живёт в Париже. В конце 1920-х гг. сблизилась с Н. О. Лосским, Н. А. Бердяевым, Г. П. Федотовым, С. Н. Булгаковым, которого считала своим духовным отцом. принимала участие в создании парижского православного богословского института. В 1929 г. за подписью Е. Скобцова появляются три краткие монографии – «А. Хомяков» (Париж, 1929); «Миросозерцание Вл. Соловьёва» (Париж, 1929); «Достоевский и современность» (париж, 1929). В последней работе она писала: «Достоевский был великим русским национальным писателем. Он воплотил в своём творчестве мудрость, свойственную русской душе; он не только воплотил эту мудрость, но и раскрыл нам её содержание и может быть, многое можно объяснить в судьбе русского народа, многое понять и оправдать, если подойти к ней от Достоевского. Русский народ по преимуществу «человек Достоевского». 16 марта 1932 г. Е. Ю. Кузьмина-Караваева приняла в Париже монашеский постриг и с ним – имя Мария. Своё монашество она провела в миру, занимаясь активной благотворительной деятельностью. погибла в газовой камере 31.03.1945, в концлагере Равенсбрюк. Однажды, показывая заключённым с ней женщинам на зловещий дым, выходящий из трубы крематория, она сказала: «Смотрите, смотрите, как души возносятся на небеса!»…

«Ну, это если кремировать, а вот если в землю закапать? Дым как транспортное средство получается. Говорят «душа отлетает…» и смерть наступает, то есть душа, это как бы жизнь, а тело, это просто земля… ну или пепел… прах! Хорошее слово. В прах, в пепел… и к пеплу пепел отойдёт…», – шепчет старушка, протискиваясь между креслом и этажеркой, усаживается… О, это кресло – совсем не то кресло, которое кресло-кровать трёхчастное, это кресло настоящее, на нём только отдыхать сидя, например, у камина: деревянно-кожано-пру-жинное с массивной спинкой и подлокотниками, с банкеточкой для ног… очень удобно, слегка откинувшись, вот здесь плед, ноги на банкеточку, пледом их… вот здесь книга, её в руки взять… Открывает наугад, читает одну или две строчки, иногда строчек больше, иногда даже несколько страниц… Нет, это не гадания… просто открыть, читать, закрыть… и так много лет, изо дня в день.

«…по 119 политическим процессам 80-х годов были осуждены 82 женщины, более 50 из них принадлежали к «народной воле». В первый состав исполнительного комитета «народной воли» вошли М. Н. Ошанина, С. А. иванова, Т. и. Лебедева, О. С. Любатович, С. Л. Перовская, Е. Ц. Сергеева, В. Н. Фигнер, А. В. Якимова, А. П. Корба-Прибылева. В числе агентов (особо доверенных лиц этого комитета) были Г. М. Гельфман, Г. Ф. Чернявская, п. С. ивановская, сестры Е. П. и Н. К. Оловенниковы. Если исходить из того, что состав исполнительного комитета, как установлено исследователями, не намного превышал 20 человек, то женщины составляли примерно половину этого числа. наравне с мужчинами они участвовали в подготовке покушений, держали конспиративные квартиры, работали в народовольческих типографиях, вербовали новых членов организаций и т. д. Об этих женщинах много написано в книгах, посвящённых «народной воле». Софью Перовскую, уравняв в правах с мужчинами, первую из женщин России казнили по политическому процессу. Вера Фигнер наравне с мужчинами пережила 20-ти летнее одиночное заключение в Шлиссельбургской крепости.»

«Приезжала Вера Николаевна сюда… В гости. это было… это было… когда у нас Кирова убили»?

Старушка оглядывается по сторонам… Полки книжные, от пола до потолка, со стеклянными дверцами, открываются вверх и прямо, за стёклами фотографии… С того места, где кресло, их не разглядеть, но она и так прекрасно помнит. Мама, папа, брат и она. Папа как-то очень ловко всех обнимает – и маму, и её, он большой, улыбчивый, все как бы под его защитой, ей лет 5… Последняя фотография папы, он за письменным столом… Брат, тоже последняя фотография. Последняя в том смысле, что ни его, ни фото… это ещё до войны, в войну никто не пропал, до войны исчезли… и папа, и мама, и брат Всеволод.

Ещё есть папина фотография из личного дела – фас, профиль – прислали недавно и письмо такое хорошее, что «… репрессирован необоснованно… дело сфабриковано бывшими работниками ОГПУ…». Ещё порекомендовали обратиться в организацию, где он работал, с тем, чтобы выплатили двухмесячную компенсацию…

У мамы подпольная кличка «Ванда». Её так всегда и называли, а по имени редко…

«Боже мой, я опять застряла!» Фотографии делал Всеволод. Всеволод – мамин сын от первого брака. Первый её муж, как и мама, революционер и умер от чахотки, которую получил в тюрьме. Второй муж революционером не был, но умер тоже в тюрьме, а мама тоже от чахотки, но не в тюрьме. Всеволод пропал в 39 году. Ушёл из дома и не вернулся. А мама отсидела, «вышла» из лагеря и умерла через год на поселении.

Старушка поёрзала в кресле, выбирая наиболее удобное положение между выпирающими наружу стальными пружинами. «Ты должна хорошо запомнить эту дорогу»! – строго потребовала Ванда, когда они возвращались от тёти Муси Баубель, её подруги по ссылке.

«Мамочка, зачем»?

«Дорога к станции, поезд, вокзал, трамвай… ты должна всё это знать и помнить…»

«Но я же всегда с тобой»!

В. Н. Фигнер, Е. Фигнер, М. Шебалин, Л. Дейч, М. Фроленко, А. Якимова-Диковская, заявление в президиум ЦИК СССР:

«В эти торжественные дни, мы обращаемся к ЦИК СССР с нашим словом, посвящённым тому, что волнует и тревожит ежедневно и не даёт покоя.

Тысячи русских граждан заполняют тюрьмы и самые отдалённые и глухие, лишённые малейших признаков культурной жизни углы нашей страны, ссылка в которые по политическим мотивам при старом порядке самым решительным образом осуждалась общественным мнением демократически настроенных передовых кругов всех государств мира. Сотни, тысячи других находятся за рубежом своей родины.

Второй проблемой является расстрел и, прежде всего расстрел без гласного суда и даже вообще без суда.

Такой порядок не может и не должен продолжаться. Это не нужно Советской власти. Это мешает её росту. Это деморализует сознание граждан. Это отравляет и портит жизнь наиболее чутких и честных из них.

Итак, мы, которые долго боролись за революцию, перенесли многие тюрьмы и каторги, подчас были лицом к лицу с самою смертью, мы, во имя той же Революции и её окончательного торжества, просим: отменить расстрел. просим широкого помилования всех политических заключенных, просим смягчения режима ссылки, просим уничтожения административных репрессий с тем, чтобы только суд назначал меры социальной защиты».

Бабуля как бы замерла в кресле, её маленькое тельце откинулось на спинку, рука легла на лоб и опустилась на глаза… Она долго сидит так, потом что-то… очень тихо… это песня… хрипловато-звонким голоском…

«…Мой грустный товарищ, махая крылом,

Кровавую пищу клюёт под окном,

Клюёт, и бросает, и смотрит в окно,

Как будто со мною задумал одно…»

К маме иногда приезжали друзья. Под вечер, в непогоду, так замечательно оказаться в этом кресле… какой замечательный разговор… и пели… очень воодушевлённо, красиво… завораживающе…

«…Зовёт меня взглядом и криком своим

И вымолвить хочет: «Давай улетим!»

…Из-под руки прикрывающей глаза появляется слёзка… и тихонечко скатывается по морщинкам…

«Мы вольные птицы; пора, брат, пора

Туда, где за тучей белеет гора,

Туда, где синеют морские края,

Туда, где гуляем лишь ветер… да я!»

Мужчины мало говорили, молча показали бумагу, молча обыскивали и молча ждали, пока мама соберётся. Мама тоже молча сложила вещи в небольшой чемоданчик и только перед тем как выйти из комнаты, спокойно сказала: «Теперь ты знаешь дорогу, живи здесь, тебе помогут. Не жди, не проси… Не надейся, но может быть, я вернусь».

Увели под утро…

«Ссылка, каторга»… родные слова! Все друзья были каторжане и ссыльнопоселенцы, даже общество такое существовало – «Политкаторжан и ссыльнопоселенцев».

«Знаешь дорогу…» – это дорога в Питер к друзьям. Да, она знала. Мама показывала, а последний раз заставила всё сделать самостоятельно. Они и туда, и обратно ехали отдельно.

С тех пор, просто закрыть глаза… Мама где-то далеко, кругом темно, на ней белый большой платок шерстяной… платок не завязан, спадает с головы, красиво обрамляя её чудесное лицо… Мама придерживает платок возле шеи… идёт, аккуратно ступая, тщательно выбирая, куда поставить ногу… Но никогда, сколько не проси, даже головы не поднимет: «… Хотя бы раз посмотри на меня… Куда ты идёшь?»

Старушка слегка шевельнулась, лицо вздрогнуло, она тихонько охнула и открыла глаза… Пружины кресла прикрыты остатками ватного одеяла, но под действием даже небольшой нагрузки они постепенно раздвигаются и сидящий в кресле оказывается между ними… зажат!

Давно надо ремонтировать, очень давно, но ведь это любимое кресло… маме нравилось, папа здесь сидел… Оно их помнит. это как бы вычеркнуть, принять отсутствие…

«Спаси и сохрани… – бормочет старушка тихим голоском – … Манечку и всё её многочисленное семейство – … Рому, Диму, Федю… Никиту… боже, забыла, Васичку и Олега… их так много всегда … приходят, уходят, друзья, родственники… дальние, близкие… храни всех… Если бы не они… может и не надо бы так надоедать, но… я всегда беспокоюсь…».

За ней пришли когда началась финская война… Финский залив, финская граница, финские шпионы… и она как бы и не финка, но все равно финка, поскольку… финно-угорка, и одна из ЧСИР-ров… членов семьи изменников Родине.

Москва, Кремль

1. Установить,

что совершеннолетние члены семей лиц (военнослужащих и гражданских), осуждённых судебными органами или Особым Совещанием при НКВД СССР… подлежат аресту и ссылке в отдалённые местности СССР на срок в пять лет. Членами семьи изменника Родине считаются: отец, мать, муж, же на, сыновья, дочери, братья и сестры, если они жили совместно с изменником Родине или находились на его иждивении к моменту совершения преступления…

В лагере как-то раз услышала: «это давно было, ещё до катастрофы».

Как молния!

Лиза, Лизонька, Елизавета, Елизавета Карповна, … Еличка… – в одно мгновение вся жизнь в удивительном всевидении… И ни горечи, ни ненависти, и ни радости, ни счастья, а… как вдох и выдох глубокий после того когда воздуха уже нет.

И мир словно остановился… и… как туман рассеялся… и ясно видно всё – вот степь, сопки, пыль… бараки… люди… и всюду жизнь… жизнь… жизнь…

Они с Фанечкой пьют чай, а Вилеша (в.и. лен…), муж Фанечки, очень ловко мастерит чемодан. У него теперь появился замечательный заработок! Посёлок пустеет, люди разъезжаются, всем нужно с собой что-то взять. Виля делает чемоданы из всего, что есть под рукой – картон, кожа, брезент, фанера… В его рабочем углу всегда идеальный порядок, и он делает всё очень аккуратно и тихо. Виля даже может поддерживать разговор, не отрываясь от работы, постучит легонечко молоточечком, что-то приклеит, что-то верёвочкой перевяжет потуже, а пилит маленькой пилочкой, от которой совсем немного опилок и звук такой негромкий – «вжик, хррр… вжик, хррр…» Так же негромко строгает небольшим рубаночком, который сам же и смастерил… «Пришло время собирать вещи! – восклицает он, весело поблескивая ясными глазами, – а у меня есть то, куда это делать»… «Что ты говоришь?» – Переспросила Фанечка отвлекаясь от разговора с Елечкой. «Вещи, говорю, нужно складывать в чемодан! И ехать, ехать, ехать куда подальше…»

Вещей было мало, а всё свободное место заняли пирожки и лепёшки, которые испекла в дорогу Фаня.

Караганда-Москва-Ленинград…

Соседка помогла затолкать чемодан в багажный ящик под сиденьем, ещё при отправке, когда вагон первый раз вздрогнул, лязгнув всеми стыковочными железками, их глаза встретились… «Лотта», – как сказал кто-то… а может и сказал.

Раздали постельное, разнесли чай, дочь Лерочка уснула держа мамину руку… А женщины… – немного одна расскажет, немного другая… «Лотта» – так называли женщин, которые вступали во вспомогательную женскую службу «Лотта-Свярд» отрядов шюцкора, от шведского слова Skyddskar – охранный корпус, эдакий финский вариант русского казачества. Отряды появились в Финляндии в 1917 году, а в Германии в 34-м и назывались они там Schutzstaffeln, сокращённо SS.

Вообще-то Лотта – имя историческое, это жена фенрика Столя, ушедшего в 1808 году на войну против русских в составе шведской армии. Фенрик – по-русски прапорщик, то есть знаменосец, носитель прапора, то есть знамени. Лотта отправилась на войну вслед за мужем и… стирала, штопала одежду, готовила еду на всех. эту трогательную историю о фенрике и его жене поведал на шведском языке поэт Рунеберг, который стал национальным героем финнов, написав слова гимна Финляндии, тоже на шведском языке – финский считался языком простолюдинов – «Наш край, наш край, наш край родной… О, звук, всех громче слов!» в переводе Александра Блока, а ещё там есть… «Ступай, надменный чужевер, ты звону злата рад». Финны до 1918 года никогда не жили в своём государстве – то шведы, то норвеги, то русские, даже датчане ими управляли, но чужеверы, это «рюсси», то есть русские, а свободу и государство дал им Ленин, основатель партии большевиков, как бы тоже русский… И вот едут они… Пожилая Лотта, ингерман-ландская финка по отцу, а по матери зырянка, то есть все равно финно-угорка, а значит – финка и… Еля с дочкой. И ничего не знают друг о друге.

Папа Лотты, «красный финн» Пекка Хямялайнен, отправился в 1918 году воевать за свободу Финляндии, чтобы «…прой-ти победным маршем по земле своей Родины» и остаться там навсегда». Тогда не удалось. И в «Зимнюю войну» так же не смог «пройтись», поскольку перед войной попал в лагерь как агент финской и германской разведок.

Солдаты героической Финской армии!

…Я сражался во многих местах, но ещё не видел таких солдат, как Вы. Я горжусь Вами, как будто Вы являетесь моими детьми. Одинаково горжусь я за сынов Похьёла, за сынов карельских лесов, за сынов высот Саво, за сынов урожайных полей Хяме и Сатакунта. Одинаково горжусь за жертву, которую приносит заводской рабочий и сын бедного дома, как и богатый.

С радостью и гордостью думаю о Лотта-Свярд Финляндии за их участие в войне, за их самопожертвование и неустанную работу на отдельных участках, что освободило тысячи мужчин на передовые линии…

Верховный Главнокомандующий маршал

Карл Густав Эмиль фон МАНЕРГЕЙМ

Из приказа № 34 от 14 марта 1940 года

Как только в Петрограде в феврале 1917 года произошли волнения, и это назвали революцией, в голове Пекки как щёлкнуло и Пекка «потерял» покой. Никто никогда – ни полиция, ни жена, ни друзья – никто не мог назвать Пекку не то что революционером, но даже… даже… бунтарём или просто «неблагонадёжным». Он работал, по праздникам выпивал, горланил песни, дрался, многое умел делать и делал это хорошо. И рыбу солил хорошо, и рабочим на горных выработках, и на железной дороге, и лес рубил, то есть лесорубом, и всё у него получалось ловко, надёжно и спокойно. Жена, две дочери в Петрозаводске, одна в услужении – Лотта, а другая в фельдшерской школе – Хелми, которая училась и жила в общежитии и скоро должна была уже вернуться в родные места для работы помощником фельдшера. Училась за счёт земства, способная девушка…

Трасса

Медленно двигается пассажирский автобус, за ним маршрутка, джип, минивен, грузовик… Некоторые тащатся за автобусом и друг за другом, дожидаясь, когда автобус доедет до остановки и можно будет спокойно увеличить скорость движения; некоторые особо нетерпеливые периодически выскакивают на полосу встречного движения и так, постепенно одну за другой обогнав всех, мчатся дальше.… В потоке особо ловко маневрирует легковой автомобиль отечественного производства. ВАЗ 21093… Обгоняет… маршрутку… джип… минивен… огромный грузовик… и пристраивается за экскурсионным, судя по бортовым надписям, микроавтобусом… в окнах дети, лет до 12–14 на вид… весёлые мордашки, то появятся в заднем окошке, то исчезнут… вот опять… на этот раз две девчонки прикладывают лист бумаги к заднему стеклу, а на бумаге… «Нас захватили». Девчонки хохочут, кокетливо поглядывают на водителя девятки и пассажира, потом исчезают вместе с бумажкой…

– Дуры, – мрачно изрекает пассажир девятки, – … давай гони, время поджимает. – До трассы шесть километров, а там всего два останется.

Легковушка выскакивает на встречную, объезжает все машины, автобус, и устремляется вперёд… мчится по свободному пространству, упирается в последнюю машину следующей группы, маневрируя между попутными и встречными, обходит всех… опять мчится по свободному пространству… упирается в «хвост» последней машины следующей группы, снова всех обгоняет, но тут возникает препятствие неодолимой силы…

Огромное дерево, возле дерева куст, а возле куста мент. Со стороны дороги мента не заметно, а самому менту видно всё… А «всё» – это длинный спуск к мосту через небольшой ручеёк и такой же длинный подъем. В начале спуска знак «обгон запрещён», а возле мостика, знак ограничения скорости до 40 км в час, кроме того, на всем участке присутствует сплошная разделительная полоса, которую достаточно хорошо видно.

За деревом и кустом патрульная машина ДПС. В машине ещё один мент.

Девятка выскакивает на вершину подъёма.

Запиликал радар.

– … Ага! Доехал!

Из-за куста появляется полосатый милицейский жезл, фуражка, а вот и сам инспектор… в одной руке маленький приборчик для измерения скорости, а в другой жезл, который он направляет строго на девятку и производит… повелительный жест… «сюда»… – слева направо. И сам вслед за этим движением разворачивается лицом вдоль дороги.

– Бля… ну вот… приехали… – говорит пассажир. – А что же твой хвалёный антирадар не сработал?

– У них теперь новые приборы, «стреляет» в упор, на поражение, этот даже пикнуть не успевает.

– Ну и на хрен он тут висит?

– У него когда-то счёт был 148 к 10! 148 раз он пикнул и я успел притормозить, а 10 раз не успел. Пусть висит ветеран… я тогда тоже был молод силен и красив…

– Тогда, тогда – это когда «тогда»?

– Тогда – это тогда, а не сей час, – мрачно и зло говорит водитель.

– Посеешь час – пожнёшь вечность…

– Чё-о? – оборачивается пассажир.

– Вечность, – невозмутимо отвечает сиделец заднего сиденья.

– Бес, ты чё? Книжки читаешь?

– Кино смотрю.

Проехав метров сто от инспектора, машина останавливается. В кабине тихо… Инспектор смотрит на машину. Водитель смотрит в зеркало заднего вида, поворачивает голову, смотрит на пассажира.

– Ну что смотришь? Вылезай, иди сам, – говорит пассажир.

– Да пошёл он, козёл вонючий…

– Сдай назад, чтобы он не бегал к тебе и не злился, – тихо, но жёстко говорит пассажир. Ты к нему хорошо – он к тебе хорошо.

На заднем сиденье два мужика и женщина.

– Осмотр – не досмотр, – говорит женщина.

– А ты не лезь, – рявкнул мужик тот, что справа от неё, – не бабье дело.

И какой-то звук раздался… резкий, но не громкий… как бы металл по металлу скользнул…

Машина движется задним ходом, приближается к инспектору ДПС. Останавливается.

Инспектор подходит, козыряет… что – то бурчит, типа «Инспектор ДПС сержант Нифонтов, добрый день… Ваши документы…» Водитель протягивает документы…

– Сергей Михайлович, – медленно читает сержант Нифонтов.

Водитель радостно орёт в окошко:

– Я!

Голос у него чистый, звонкий… Сержант даже отпрянул от неожиданности.

– У вас превышение скорости, выезд через сплошную на встречную, знак «обгон запрещён», – разглядывая документы, говорит гаишник, потом показывает цифры на радаре, – вот ваша скорость…

Водитель резво выскакивает из машины, как бы пытаясь получше рассмотреть циферки, а сам очень ловко прикрывает инспектору обзор… и это ему удаётся, поскольку водитель ‒ это здоровенный мужик, а сержант Нифонтов щупленький, какой-то совсем не типичный инспектор, рядом с водителем он похож на пацана.

– Пройдёмте в патрульную машину, – просит инспектор.

А водитель бежит в кусты. Инспектор оборачивается, напрягается… Нарушитель ПДД останавливается и делает характерные для мужчины движения, перед тем как получить облегчение от простой и естественной процедуры…

Инспектор, поняв в чем дело, развернулся к патрульной машине.

Через лобовое стекло все происходящее наблюдает пожилой майор милиции…

Инспектор подходит и передаёт ему водительское удостоверение и техпаспорт с кратким комментарием:

– Встречка, знак, превышение… на 25.

– Посмотрим, посмотрим, – говорит майор и действительно что-то там смотрит в своей сумке…

Водитель бежит к патрульной машине… садится на заднее сиденье.

– Я здесь, здесь…

Майор спокоен, доброжелателен. Разглядывает документы…

– Здравствуйте, Сергей Михайлович, у вас…

Водитель энергично прерывает его речь:

– И Вы! И вы тоже…

– Что «И я тоже»?

Радостно, весело…

– Здравствуйте! То есть – здравствуйте, не умирайте, будьте здоровы, не кашляйте!

– Ну, спасибо…

– И вас тоже…

– Что «и меня тоже»?

– И Вас «СпасиБо… же»… краткая молитва о спасении… Приступим к официальной части?

Майор хотел что-то сказать, но передумал…

– У Вас несколько нарушений: пересечение сплошной линии с выездом на полосу встречного движения, превышение скорости и несоблюдение требований, предписанных дорожным знаком…

Водитель радостно орёт:

– Виноват! Вину свою полностью признаю и торжественно обещаю немедленно исправиться.

Майор оборачивается, смотрит на нарушителя, как бы пытаясь понять – издевается? Но водитель отвечает ему ангельским взглядом.

Майор отворачивается, рассматривает документы, потом вновь оборачивается на водителя, хочет что-то сказать, но тот немедленно реагирует:

– Похож? – и поворачивает голову – фас, анфас…

– Похож, – говорит майор и снова отворачивается, достаёт бланк протокола…

– Прошу обратить внимание на чистосердечное признание вины, а так же на активное сотрудничество с правоохранительными органами…

Майор снова поворачивается…

– Я что-то не так сказал? – Широко и радостно улыбается водитель.

Майор пожал плечами и как бы сам себе ответил:

– Да нет… просто обычно…

– Да у меня сын женился! Вот родню со свадьбы на поезд везу, в солнечный Скабаристан! – И вкрадчиво продолжил, – опаздываем…

– Куда? Скабаристан? Псковские значит…

– Над всем Скабаристаном безоблачное небо… трата-та-та-та…

– Употребляли?

– Никак нет, товарищ майор милиции, извините, полиции, сразу не привыкнуть – язва двенадцатиперстной кишки, ишемическая болезнь сердца, а также приступы гипертонии не позволяют мне предаться наслаждению, завещанному нам Великим Бахусом.

Майор недоверчиво разглядывает нарушителя. Нарушитель ровно в противовес собственным словам выглядит как здоровый бугай, и здоровья через край.

– По виду не скажешь.

– Обманчив!

– Кто?

– Вид.

– А как же Вы машину водите?

– Осторожно…

– И что же «ни грамма» на свадьбе не приняли?

– А Вы, когда-нибудь попробуйте в компании делать вид, что пьёте: наливайте, подносите, крякайте… Опьянеете не меньше! Так что я «без спирта пьян», пьян от встречи с друзьями и родственниками, пьян от радостного события – сын встретил замечательную девушку, с замечательными родителями… ‒ Гипертония серьёзная болезнь при ней нельзя за руль… ‒ Ах, майор, я счастлив – теперь на пенсию со спокойной совестью… на заслуженный, абсолютно заслуженный отдых…

Дом

Елизавета Карповна заварила чай. Очень крепкий… прямо в кружку.

– Бабуля! это чифирь? – спрашивает внучка Катя.

– Просто крепкий чай, – отвечает бабуля.

– Крепкий чай, крепкий кофе…

– Крепкие напитки, особенно в старости, придают остроту ощущениям!

Бабушка двумя руками осторожно берет кружку с чаем… обходит стол… садится в своё кресло… что-то шепчет… отпивает маленький глоток… ставит кружку на стол.

– Бабуля, это чифирь, ты чифиришь!

– Да? Какое странное слово есть в твоём лексиконе.

– Вот Похлёбкин пишет, что на одну чашку готового чая надо две ложки заварки – по ложке на чай и на чашку, а ты вбухала сколько?

– Две.

– Две? Но столовых!

– Но две, как и полагается…

– Там вообще всё в граммах изложено.

– Предпочитаю другие инструкции.

– Ты в тюрьме научилась чифирить? А о чём ты больше всего мечтала тогда? – спросила внучка. – Чего тебе больше всего хотелось?

Бабушка смотрит на неё, но как-то мимо…

– А что было самое тяжёлое «там», что хуже всего переносила? Там же надругались, наверное…

– Хуже всего отсутствие предметов личной гигиены в определённые дни…

– Ну а надругательства? Надругательства были? Ты никогда не рассказывала. Почему?

– Деточка, это совсем другой мир.

– Расскажи…

Бабушка молчит. Она как бы заснула… Потом смотрит на внучку и говорит:

– Нет. Не хочу ни вспоминать, ни рассказывать.

– Так ужасно всё было?

Елизавета Карповна отворачивается, потом снова смотрит на внучку… Катя сжалась в кресле… тихо говорит бабушке:

– Тебе больно вспоминать?

Бабушка не отвечает и продолжает смотреть в сторону Кати… прямо в её глаза.

– Нет, дорогая, не больно, давно не больно.

– Тогда расскажи.

Бабушка печально улыбается, слегка покачивая головой, распрямляет спину, сжимает губы…

– Об «этом» нельзя рассказать, «этого» нет в словах, «это» только в самом «этом».

Внучка «во все глаза» на бабулю смотрит.

– В каком «этом»? – еле слышно спрашивает она.

Елизавета Карповна вдруг орёт хриплым голосом:

– Чё, пизда, зыришь? Чё глаза пузыришь?! Ну-ка, здринь, блядина!

Катенька смотрит на то, что ещё мгновение назад было её бабулей… Страшная противная старуха, медленно приподнимается и приближает к ней полуоткрытый рот… рот ощерился и отвратительно хррррыкнул! Катя вскидывает руки и зарывает ладонями глаза.

– О, Господи, – шепчет она, – Господи… Господи…

Отче наш, иже еси на небесех!

Да святится Твое,

Да приидет Царствие Твое,

Да будет воля Твоя, яко нашей и на земли.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь;

И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем

Должником нашим; и не введи нас во искушение,

Но избави нас от лукаваго.

Елизавета Карповна всю жизнь работала учительницей русского языка и литературы. Она всегда носила изящные шляпки, всегда была хрупкого на вид телосложения, всегда говорит тихим голосом, всегда доброжелательна, всем приветливо улыбается, никогда никто от неё не слышал ни одного бранного слова… и не было человека, о котором она сказала хоть что-то плохое. «Ему, наверное, очень неудобно сейчас, надо кого-нибудь позвать из мужчин, чтобы помочь дойти» – это про пьяного дядю Васю, через которого они осторожно переступили на пороге дома. «А что это за лужа»? «Он немножечко переоценил свои силы и не смог вовремя добраться до туалета»… Дядю Васю утащили домой полупьяные друзья, а лужу рас-топали и размазали по всему подъезду вперемешку с уличной грязью и рвотными массами оставленными дядей Васей во время транспортировки… Чуть позже, переодевшись в чистый рабочий халат синего цвета и завязав платочек, Елизавета Карповна тщательно и аккуратно вымыла всю лестницу.

«Катенька, пальчиком показывать неприлично», – сказала бабуля. Катя всю жизнь помнит этот момент и домик зелёненький, который ей понравился, и она показала бабуле какой именно. «Ротик надо закрывать, когда кушаешь, чтобы звуки посторонние из него не раздавались», – это тоже одно из её наставлений на всю жизнь. Катя потом сама уже учила соседских двойняшек: «Не чавкайте, – говорила она с важным видом, – а то выйдете из-за стола». Двойняшки даже жевать перестали…

– Бабуля, – тихо говорит Катя, осторожно открывая глаза, – бабуля…

– Я здесь, – ласково отвечает Елизавета Карповна.

– Бабуля, что это было?

Бабушка молча передвигается по комнатке, она вытирает пыль с фарфоровой статуэтки – толстый повар в белом большом колпаке рассуждает о великий материях, а кот уплетает кусок куриного мяса.

– В 16 лет забрали, а вернулась через 15…

Статуэтка возвращается на место.

Катя хочет сказать что-то, но в этот момент бабушка оборачивается и смотрит на неё… незнакомая женщина лет 40–45… Но бабушке через два года девяносто! Катя переводит взгляд на лицо, руки – все правильно, старушка, но как только вновь встречается с её взглядом – опять та! Незнакомка блестит ясными глазами, лет 45! Но это мгновение! Пока глаза в глаза!

ОТ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА

КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ

СОВЕТСКОГО СОЮЗА,

СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР

И ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

Ко всем членам партии,

ко всем трудящимся Советского Союза

Дорогие товарищи и друзья!

Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров СССР и Президиум Верховного Совета СССР с чувством великой скорби извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 час. 50 минут вечера после тяжёлой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович СТАЛИН.

Перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя дела Ленина, мудрого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа – Иосифа Виссарионовича СТАЛИНА.

Имя СТАЛИНА – бесконечно дорого для нашей партии, для советского народа, для трудящихся всего мира. Вместе с Лениным товарищ СТАЛИН создал могучую партию коммунистов, воспитал и закалил ее; вместе с Лениным товарищ СТАЛИН был вдохновителем и вождём Великой Октябрьской социалистической революции, основателем первого в мире социалистического государства. Продолжая бессмертное дело Ленина, товарищ СТАЛИН привёл советский народ к всемирноисторической победе социализма в нашей стране. Товарищ СТАЛИН привёл нашу страну к победе над фашизмом во второй мировой войне, что коренным образом изменило всю международную обстановку. Товарищ СТАЛИН вооружил партию и весь народ великой и ясной программой строительства коммунизма в СССР.

Смерть товарища СТАЛИНА, отдавшего всю жизнь беззаветному служению великому делу коммунизма, является тягчайшей утратой для партии, трудящихся Советской страны и всего мира…

Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров Союза ССР и Президиум Верховного Совета СССР, обращаясь в эти скорбные дни к партии и народу, выражают твёрдую уверенность в том, что партия и все трудящиеся нашей Родины ещё теснее сплотятся вокруг Центрального Комитета и Советского Правительства, мобилизуют все свои силы и творческую энергию на великое дело построения коммунизма в нашей стране.

Бессмертное имя СТАЛИНА всегда будет жить в сердцах советского народа и всего прогрессивного человечества.

Да здравствует великое, всепобеждающее учение Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина!

Да здравствует наша могучая социалистическая Родина!

Да здравствует наш героический советский народ!

Да здравствует великая Коммунистическая партия Советского Союза!

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ

СОВЕТСКОГО СОЮЗА

СОВЕТ МИНИСТРОВ СОЮЗА ССР

ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СОЮЗА ССР

5-марта 1953 года

Трасса

По дороге мимо инспектора ДПС сержанта Нифонтова, как на параде мимо трибуны почётных гостей, едут автомобили, которые с таким блеском обгоняла девятка. Они едут почему-то ещё медленнее, чем тогда когда перед ними тащился рейсовый автобус.

И все смотрят в сторону инспектора, остановленной девятки, и патрульной машины.

Из окошка джипа – молодая женщина… блондинка крашенная, макияж… глаза туманные… вроде видит всё и видно, что не слепая, но в то же время она и ещё что-то видит… видит, как её видят… А рядом мужик…

Маршрутка. Лица сосредоточенные, но иногда сонливые. Друг на друга редко взглянут, а уж улыбнуться… и вовсе никогда.

Автобус двухэтажный. Пушистые белые головки женские на тоненьких шейках из огромных окон с высоты. Доброжелательные лица, улыбаются… У всех фотоаппараты, видео. Ни тени беспокойства, раздражения, никакой напряжённости, нервозности… Мило переговариваются о чем-то… Вежливо, друг друга не перебивают, внимательно ждут пока собеседник закончит фразу. И все время кивают поощрительно… да,… да, … да… как из мира иного планетного.

А за «инопланетянами» множество легковых машин сбившихся в кучку позади этой громадины, а ещё дальше тот самый рейсовый автобус, за автобусом Газель, а за ней…

Хорошая-удобная-просторная-иностранная машина. За рулём поп. Солидный, крупный, в чёрной шапочке с крестообразной верхушкой. Руки на руле – как две клешни омара, полруля закрывают. И голос у него под стать – сильный баритон. Звук энергичный, но не громко.

Рядом с ним мужчина почти такой же комплекции, и у него длинные светло-рыжие волосы и борода, на художника похож, да он и есть художник.

Священник то на обстановку на дороге бросит взгляд, то на рыжеволособородого посмотрит… Но тот молчит, потом повернул голову и улыбнулся.

Перед рейсовым автобусом остановилась маршрутка. Стоят они как раз перед знаком про обгон, и где берёт начало сплошная разделительная, а по встречной едут «встречные» автомобили… Их тоже много…

Поп перемещает руки в верхнюю точку руля, как бы обнимая его:

– Ну вот, затор – говорит он, не оборачиваясь к собеседнику.

– Может, по встречной обочине рвануть? – живо реагирует тот.

– Не по правилам… Да куда спешить? Вот едем мы со скоростью 100 км в час. Хорошая скорость, а нас обгоняют… ну максимум со скоростью 120. Вот мы едем так и едем… час едем… Мы спокойно, а они, обгоняющие, в напряжении, активны… И вот мы приехали. А они уже здесь. Но на сколько они быстрее приехали? Да на 14 минут примерно. То есть выигрыш ничтожный в сравнении с затратами сил и энергии, кстати и топлива больше уходит, поскольку расход его значительно увеличивается после скорости в 100 километров в час. И это при идеальных условиях, а ведь для поддержания такой высокой средней скорости иногда надо разгоняться до 140–150-ти…

Из маршрутки выскочили парень с девушкой, дверь хлопнула, и автобусик поехал,… а за ним и вся колонна

– О! Тронулись, – сказал о. Геннадий, – с Богом.

Передние машины начинают движение, но не все вдруг, а по очереди, и перед каждой образуется некоторое свободное пространство.

О. Геннадий замешкался, и перед ним тут же вскочил экскурсионный микроавтобус. Все те же девчушки снова показывают бумажку с надписью о том, что их захватили.

Художник улыбается, машет рукой девчонкам, и делает жест, как бы говоря: «Ну зачем»? Поп смотрит на художника, потом достаёт мобильник, набирает 112,… слушает,… нажимает клавишу с номером 2 и говорит:

– Здравствуйте, передо мной микроавтобус с детьми, на заднем стекле они держат лист бумаги с надписью «Нас захватили»… Что? Фамилия? Отец Геннадий. Да нет, я не отец, вернее я батюшка. Да нет, священнослужитель! Что? Ну да, я еду в автомобиле! Да, я водитель! Да почему не могу! Я с вами серьёзно, а вы что спрашиваете? Мой номер? Какой? Автомобиля? А… микроавтобуса…

– Да баловство это, – пытается вклиниться рыжебородый, но о. Геннадий останавливает его жестом – потом…

Сержант Нифонтов внимательно смотрит на дорогу… никто не нарушает… и он никому не машет палочкой полосатой, а просто поигрывает ею, поигрывает… и весьма затейливо поигрывает, мастерски, она так и летает, так и летает… а он стоит крутя палочкой, держа в зоне внимания обстановку на дороге, ситуацию в остановленном автомобиле и даже происходящее в патрульной машине… где майор сосредоточенно заполняет бланк протокола… Он пишет, пишет, пишет… поглядывая иногда в документы… По рации слышны какие-то переговоры…

– Вы знаете, – говорит водитель, – я и рад бы как-то сократить время нашей встречи путём немедленного реагирования на предложенную Вами сумму штрафа, но… сейчас такие времена… вот вдруг меня возьмут да и повяжут за дачу взятки…

– А вы не давайте, Вас и не повяжут…

– Боже избавь! Даже подумать об этом не смею…

Он даже отвернулся и демонстративно смотрит в другую строну, но долго молчать не может и спрашивает:

– А где ваши радары, телевизоры… приборы фотовидеофиксации. Теперь ведь так просто – не успеешь нарушить, уже всё зафиксировано…

– Не все машины оборудованы… спецтехникой…

– А… конечно, дело дорогое…

– Учитывая Ваше чистосердечное признание своей вины, я из всех нарушений оставляю… вот, штраф за … знак, то есть «Несоблюдение требований, предписанных дорожными знаками», а можно было и прав лишить до 4-х месяцев … Но только оплатите штраф побыстрей, а то через неделю номер расчётного счета изменится.… И счастливый путь. Гипертония коварная болезнь. Свадьба – это очень хорошо. Мы с женой вместе вот уже 20 лет…

– Большая радость… редкая!

Майор улыбается, отдаёт водителю протокол, показывает, где надо поставить подпись…

– Распишитесь вот здесь, здесь и здесь…

Водитель берёт бумаги, внимательно читает…

А по рации передают информацию: «сообщение по телефону, «В районе Пулково где совхоз Шушары микроавтобус Соболь синего цвета, на заднем стекле бумага с надписью «нас захватили», проверить информацию…»

Водитель радостно кричит:

– Да блин, я их только что обгонял! Точно, висела у них такая бумага! Но они её сняли. Девчонки, просто для прикола, скучно им. Сейчас модно это – школу заминировать, в заложники попасть, приметы времени.

Водитель, подписав, отдаёт бумаги, а взамен получает свои документы и копию постановления.

– Ну, спасибо, – говорит он вылезая.

– Ну, пожалуй… ста…, – бурчит майор, – Лучше бы «сто»…

Водитель подходит к своей машине.

– Ну что ж! – радостно восклицает он, занимая место за рулём, – Сегодня наш день! Сегодня у нас всё получится!

– Не каркай, – обрывает его пассажир на переднем сиденье.

– Наш, наш! – орёт водитель и … осторожненько, поглядывая через боковое зеркало на милиционеров, отъезжает, – они сейчас обратно в полицию перестраиваются, ласковые, что бы перестроили, а не на помойку бросили.

В зеркале он видит, как майор быстро выходит из патрульной машины и подходит к сержанту Нифонтову.

– Ты скажи этому водителю-весельчаку, что «Пулковское сейчас забито», нечего им там делать быстрогонам, пусть по Московскому едет и на Витебский сворачивает, – говорит майор сержанту, – они на поезд торопятся, могут не успеть.…

Майор внимательно смотрит на дорогу. Примерно метров 300 от него микроавтобус.

А сержант Нифонтов оборачивается в сторону отъезжающей девятки и машет своим жезлом, постойте… Но девятка не останавливается…

Водитель открывает окно, кричит:

– Что-то не так?…

В руках у женщины пистолет, она осторожно взводит курок…

Сержант, не доходя до машины, кричит:

– Да постой!

Подходит ближе.

– Поезжай по Витебскому, на Пулковском пробка, не успеете на поезд…

Машина не останавливается, но и едет не быстро. Сержант злится.

– Да остановись ты!

– Понял, понял, – кричит водитель, – опаздываем.

– Знаете, как по Витебскому проехать?

Водитель машет головой.

– Знаем, знаем, спасибо, – кричит он сержанту, – Ну, блин… Не «правильные» менты…

– А что, – отзывается один из пассажиров, – и среди них бывают нормальные люди…

– Люди – это мы, а мент – он просто мент, но бывают «правильные» и не правильные. эти не правильные.

– А чем они не правильные?

– Правильный мент – жадный, грубый и вонючий, а не правильный мент – спокоен, доброжелателен и взяток не берет… и подозреваю, что у них усиление…

– Они теперь не «мент», а «полицай»…

– Цай-цай-цай… да хоть менто-пол…

– Всем заткнуться!

Дом

Нынешняя комната Елизаветы Карповны образовалась из последовательного урезания и перекраивания спальной комнаты родителей, папиного кабинета и их туалетной комнаты. Когда-то из этого «родительского» блока был выход в хозяйственный двор, Ванда, будучи профессиональной революционеркой, задумывала его как запасной путь для внезапной эвакуации… Теперь это вход в отсек Елизаветы Карповны.

При последнем отсечении, которое происходило с целью увеличения комнаты любимой внучки, жилое пространство Елизаветы Карповны сократилось на 14 метров квадратных, образовался коридор как продолжение лестницы, старая дверь осталась за стеной, а на новый вход в комнату дверь почему-то так и не поставили…

Когда дом построили в нем было два этажа, два входа, тридцать два окна, три туалетных комнаты, в каждой ванна, дровяной водогрей, ватерклозет, умывальник, на первом этаже кухня и комнаты для прислуги, огромная гостиная, столовая, буфет, на втором этаже комнаты для гостей, родительский отсек, в котором размещался папин кабинет и спальня родителей с отдельным туалетом… Здесь же Еличкины апартаменты, где у неё была своя туалетная комната как у взрослых.

Родители строили дом с мечтой о дружной счастливой жизни, в которой будет много радостных встреч друзей, и потому в его центре располагалась гостиная-атриум в виде большого зала на два этажа со стеклянным потолком.

Радостных встреч, которые заняли бы все это пространство, так и не было, зато наличие атриума позволило обитателям дома долгие годы естественным образом противостоять «уплотнению» – вроде бы и много места, но оно бесполезно с точки зрения вселения дополнительных жильцов.

План 1-го этажа

План 2-го этажа

До ареста хозяина вообще никаких реальных уплотнительных действий со стороны большевиков не наблюдалось, поскольку Ванда достаточно известна среди революционеров, они знали и высоко ценили её «заслуги перед революцией». Родственники, которые приехали когда-то обживать дом, так и остались жить. Вначале приехала Надя с мужем, потом появились ещё двое, а уже перед самым папиным арестом весь первый этаж и гостевые комнаты на втором этаже были заселены роднёй… дальней и очень дальней, тем самым создав явновидимое естественное «уплотнение».

В доме был главный вход и был выход в хозяйственный двор, отделённый от сада, в него можно было попасть через калитку, выходящую на дорогу позади дома. Теперь дорога превратилась в улицу им. Розы Люксембург, сад исчез, а широкая, удобная для подъёма лестница в той гостиной, стала узкой, неудобной частью коридора идущего на второй этаж.

Со временем количество комнат увеличилось за счёт урезания площади имеющихся. Туалетные комнаты редуцировались до двух клетушек с унитазами, потом испортилась канализация и водопровод, исчезли унитазы, а во дворе возникло два пудр-клозета в виде скворечника, затем ещё один… но их не хватало, и в доме появились, пристроенные сразу к двум этажам, капитальные люфтклозеты…

Люфт-клозет – внутридомовая тёплая уборная с подземным выгребом, в который фекалии поступают через сточную (фановую) трубу. В люфт-клозете вентиляция осуществляется через специальный люфт-канал, примыкающий к обогревательным устройствам, а выгребной люк располагается снаружи.

Пудр-клозет – уборная, в которой фекальные отходы: – подвергаются обработке порошкообразным составом (пудрой) на основе торфа; и содержатся в сухом видев изолированной ёмкости до образования компоста

Но closed, т. е. замок, ударение на «о», что у «люфт», что у «пудр» слабоват, запах фекалий стойкий и постоянный… на многие годы…. почти вся жизнь… пудр-люфт-параша… Кстати! Отличный источник сырья!

Пудр-клозет

Кто-то из Игорёшиных приятелей недавно рассказывал, что сейчас в тюрьме давно уже нет таких «параш», везде унитазы и даже что-то вроде загородки сделано, как бы отсек такой туалетный, но всё равно при входе, всё равно, чтобы цирик (надзиратель) видел все детали процесса… и всё равно воняет, но теперь освежитель воздуха можно покупать…. правда, если спирта в составе нет.

Люфт-клозет

«Ну вот, и «Watterclosed» вернулся..», – удовлетворённо пробормотала Елизавета Карповна, разглядывая новый унитаз.

«Вернул» его последний муж Кати, успешный и удачливый мужчина. Врач.

Лерочкин отец, Катин дед, тоже врачом был.

Один акварельный портрет, сделанный его другом Файбисовичем и тетрадь записочек, которыми они обменивались. Всё что осталось. У неё школа в две смены, у него операции, дежурства…

«Лиска, сегодня дежурю, заболела Вера Петровна, я успел сварить для тебя картошку, а в ящике за окном сало. Вот, воистину «не знаешь, где найдёшь, где потеряешь» – сало принёс Файбисович, сославшись на то, что свинину есть нельзя, а ему этим заплатили за работу. Целую мою ненаглядную. Днём забегу на обед, может и тебя встречу»…

Еля так поначалу и подписала тетрадку «Встречи…», потом прибавила «… расставания». Восемь счастливейших месяцев… Единственный мужчина в её жизни… умер прямо на крыльце больницы, в которой работал…, а через полгода родилась Лерочка, мама Катюши…

Весна. Утро. Холодно. В одной руке тёмно-коричневый фанерный чемодан, в другой ладошка Лерочки, ей три годика.

Еля рассматривает дом… Потом покрепче сжимает ручку чемодана и делает шаг в сторону входа.

Лерочка закутана в огромный шерстяной серо-коричневый платок, на ногах валенки, руки в рукавичках, на один мамин шаг ей приходится делать почти четыре. Они подходят к входной двери, открывают, поднимаются на второй этаж, здесь Еля на секунду замерла, а потом повернула направо в сторону, где когда-то жили родители.

Дверь открылась, на пороге мужчина, Еля молча проходит мимо, входит в небольшую прихожую, из которой одна дверь когда-то вела в папин кабинет, а другая в спальню… Полупустой чемодан громко бьётся о дверные косяки. Мужчина спрашивает:

– Вы кого ищите?

На его голос отзываются за дверью:

– Кто там? Ты с кем разговариваешь?

– Да вот…

Еля входит в комнату бывшую когда-то спальней родителей… осматривается… Буфет из столовой, шкаф из папиного кабинета, этажерка мамина, кресло… стулья, круглый стол… Она ставит чемодан на пол, развязывает Лерочкин платок, снимает его, делает это молча, спокойно, как будто просто вернулась с прогулки…

За столом женщина, смотрит на Елю, на чемодан… ни о чём не спрашивает, встаёт, помогает ей и девочке раздеться, складывает вещи на кресло…

– Привет! – говорит женщина Лерочке, но Лерочка не отвечает, просто смотрит на неё.

Еля садится на стул возле стола, Лерочка забирается на колени к матери…

Мужчина так и стоит возле двери.

– Саша, они замёрзли, принеси кипятку, – говорит женщина мужчине.

Еля обнимает Лерочку, а та прильнула к маме и уткнулась лицом в складки её кофты…

Саша выходит из комнаты. Женщина сервирует… быстро, спокойно, ловко… вот уже всё на столе. Через некоторое время мужчина возвращается с чайником, из носика пар… Женщина заварила чай, достала из шкафа пряники, села напротив Ели с Лерочкой… улыбнулась.

– Зиночка, может я за конфетками сбегаю, для ребёнка? Или вот Маргарита Васильевна вчера варенья предлагала… – робко спрашивает мужчина.

– Ты сейчас на работу побежишь, а за вареньем мы и сами сходим, – сказала Зина и подмигнула Лерочке.

Лерочка в ответ ещё тесней прижалась к маме, а та вдруг начала плакать, слезы катятся по щекам, падают на голову Лерочки, она поднимает голову, смотрит на маму, слезы падают на её лицо, Лерочка их вытирает, слезы все равно капают, тогда Лерочка ладошками вытирает слезы на маминых щёках, а мама плачет… плачет, тихо, почти без звука… только плечи едва дрожат в такт негромких всхлипываний…

Зина машет на Сашу – «уходи, уходи», тот кивает, осторожно открывает дверь, выходит, осторожно закрывает.

Зина рассказывает о себе и обо всех обитателях дома.

Папин кабинет занимает семья Леманцевых – мама, папа и сынок Гарик. Зина с Сашей – это мы – живут здесь в бывшей спальне, а та, что была когда-то туалетной комнатой, ещё при Еле превратилась в большую кладовку, когда пристроили люфт-клозет, она так и осталась кладовкой. В левой гостевой комнате живут Гольцевы, мама с сыном, в правой гостевой Шикины, пожилая пара без детей, в Елиной комнате мама с сыном, её родители и брат, это второй этаж. На первом, в комнате для прислуги, где с самого начала жила тётя Надя, теперь участковый милиционер, кухня и столовая там же где и были, в буфетной сделали котельную и провели по всему дому отопление. Когда-то дом отапливался из подвала. Там стояла большая печь, ее топили один раз в день, а если холодно, то утром и вечером. От этой печи по всему дому шли воздуховоды, по которым распространялся тёплый воздух. В кухне тоже была печь. Сейчас, после войны, всё переделали, поскольку никто не мог разобраться, как устроена система воздушного отопления и вентиляции. Решили не мудрствовать, а просто провести трубы и повесить батареи. Кочегаром в котельной работает Семён Петрович, он же дворник и управдом. Живёт на первом этаже как раз налево.

Всё это Зина рассказала пока они выпили по чашке чая и съели пряники, потом Еличка и Лерочка были уложены отдохнуть с дороги, а сама Зинаида Васильевна, ушла вслед за мужем на работу, оставив им ключ от комнаты, на случай если захотят выйти на улицу погулять.

Еля так ничего и не рассказала о себе, а Зина… Зиночка, Зинаида Васильевна, «тё Зина»… никогда ни о чём никого не расспрашивала.

Ей, наверное, совсем не трудно было догадаться, глядя на скромно одетую женщину с фанерным чемоданом и ребёнком, кто она, откуда и что ей здесь надо.

Саму Зинаиду Васильевну сюда привела тётя Надя ещё во время блокады. Зина и Саша после первой блокадной зимы решили весной огород посадить, отправились пешком, по дороге Саше стало плохо… в общем Надя привела их в дом, Саша был совсем слаб, а Зина вернулась в город отоварить карточки, пришла к дому… снаряд попал как раз в их подъезд. До войны они жили на проспекте имени Кирова, Зина работала в детском саду, а Саша в том же саду был завхозом. На фронт его не брали, поскольку у него одна нога короче после ранения во время финской войны. К тому времени в доме жила одна тётя Надя. Таня умерла ещё в первую блокадную зиму, а Виктор весной того же года, сама Надя умерла в день окончательного снятия блокады.

Еля несколько дней жила с Лерочкой в комнате вместе с Зиной и Сашей, а потом Саша сделал небольшой косметический ремонт в бывшем родительском туалете, и Еля переселилась туда. А получилось это после того, как Еля показала Зине потайную дверь. Вот так у неё появилась своя комната с отдельным входом.

Лет через пять уехали Леманцевы и тогда Зина с Сашей переселились в их комнату, а Еля с Лерой заняли бывшую спальню, потом освободилась бывшая Елина комната и Зина переехала с Сашей в неё, а Лера переместилась в бывший папин кабинет. Потом, когда Лерочка уже сама стала мамой и родилась Катенька, освободилась правая гостевая комната, которая примыкала к папиному кабинету, и тогда произошёл первый ремонт с перестройкой и у них оказалась практически четырёхкомнатная квартира, правда без удобств, но все же… у каждого по комнате, столовая и кухня, которую сделали из бывшего туалета, где Еля прожила первые годы после возвращения.

«Блажен, кто посетил сей мир

в его минуты роковые»! Поэты умеют иногда…

Но жизнь… Такая ясная и простая, счастливая…

вот мама, папа… большая крепкая шершавая

ладонь, в которой укрывается маленькая

детская рука… «Еличка, иди сюда, милая…»…

тёплое ласковое прикосновение…

волосы щекочут щеку…

мамин запах…

Он долгое время был в шкафу…,

можно было залезть,

укутаться во всё…

убежать,

исчезнуть…

раствориться…»

– Бабуля, ты плачешь!?

– Да-а?…

– Вон слёзы по щеке текут…

– Как-то даже не заметила. У стариков бывает глаза слезятся, это физиология.

– Я тебя про эту жизнь проклятую спрашиваю, ты же должна знать, ты столько уже прожила…

– Катюша, почему «проклятую»? Жизнь как жизнь.

– И это говоришь ты?!

Елизавета Карповна оглядывается по сторонам, смотрит на внучку, подносит руку ко рту… ушам…

Катя смеётся.

– «…Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу»!

– Дорогая моя, если бы ты понимала, сколько всякой гадости из такого милого ротика появляется на свет… то зашила бы его на «всю оставшуюся жизнь».

– Бабуля, когда перестанешь меня учить?

– Ты спрашиваешь – я отвечаю.

– Ты не отвечаешь, а совсем наоборот… Я тебе абсолютно чётко задала вопрос про то, как это получается, что ты учишь одному, а в жизни всё по другому… И никакого счастья, и никакой радости вокруг, а только страдания и невзгоды.

– Какие страдания, какие невзгоды?

– Когда была маленькой девочкой, была счастлива… А потом что произошло?

– Может это погода меняется или ПМС?

– Во, во… твой такой юмор…

ПМС – (предменструальный синдром)эмоциональный и физический дискомфорт накануне месячных. Основные симптомы ПМС: – Слабость, повышенная утомляемость, рассеянность; – Бессонница или сонливость; – Обострённое восприятие шума; – Головная боль, головокружение, обмороки; – Заторможенность, затруднённая речь, покалывание, чувство онемения или ощущения ”мурашек” в руках”; – Раздражительность, обидчивость, капризность, плаксивость, конфликтность, нерешительность, нервное напряжение, беспокойство, внезапные вспышки гнева; – Отёки, небольшая прибавка в весе; – Отёчность или болезненность суставов, судороги в икроножных мышцах, ноющая мышечная боль, ограничение движения и неприятные ощущения в области шеи; – Кожные высыпания, зуд, аллергические реакции; – Приступы учащённого сердцебиения; – Тошнота, рвота, метеоризм; – Ощущения беспомощности, повышенная подверженность бытовым травмам (порезы, ожоги); – Изменение вкусовых ощущений (пристрастие к солёному, сладкому) и восприятия запахов (внезапное желание нюхать, например, бензин, лак); – Резкий спад или всплеск полового влечения.

.

Трасса

Майор останавливает синий микроавтобус, который сворачивает с дороги и подъезжает прямо к нему. Майору надо только протянуть руку и открыть дверь… В салоне притихшие школьники…

Мимо проезжает минивен с о. Геннадием и рыжебородым. Оба поглядывают в сторону микроавтобуса.

Майор внимательно осматривает салон… Водитель, рядом молодая женщина, в пассажирском отсеке пять девочек и два мальчика…

– Добрый день, майор полиции Куценко…

С переднего сиденья живо откликается женщина:

– Экскурсионное обслуживание «Отдых и развлечения», посещение дворцов, музеев, парков…

– Куда путь держите?

– Сейчас, после посещения дворца – музея и Пушкинского лицея, альма-матерь великого русского поэта, возвращаемся в гостиницу…

– Кто бумажку на заднее стекло привесил?

Девчонки пытаются сделать вид, что ничего не понимают: «Какую бумажку? Никто ничего, не знаем, не видели…»

Майор спокойно берёт в руки рацию и, не включая, говорит:

– Сейчас вызываю спецподразделение, и будем разбираться, результатом разбирательства на месте может стать задержание на 72 часа, вызов родителей, штраф в размере двухсот размеров минимальной оплаты труда, что на сегодняшний день может составить до 2 тысяч долларов в рублёвом эквиваленте на каждого из вас…

Одна девчонка быстро прерывает речь майора:

– Это я, для прикола!

– Давай сюда…

Виновница отдаёт смятую бумажку… майор разворачивает, читает «Нас захватили»…

– Та-ак, кто захватил, когда…

– Ну-у… мы же для прикола, чтобы повеселее ехать было…

– Вы хоть чуть… понимаете, о чём здесь написали? – Обращается к женщине: – Вы экскурсовод?

– Менеджер – контактёр Иридова Инесса Казимировна, – бодро запричитала женщина, – агентство «Отдых и развлечения», посещения дворцов, музеев, парков, организация корпоративных вечеринок и VIP мероприятий…

Под действием сурового взгляда майора, Инесса Казимировна теряет активность… и замолкает.

Майор молча обходит машину, подходит со стороны водителя, знаком предлагает ему выйти, осматривает водителя, место водительское, жестом просит открыть сумочку женщины, та открывает и вытряхивает всё прямо на водительское сиденье, майор поворачивается к водителю, жестом показывает на карманы, водитель вынимает всё что есть, делает это так, чтобы майор видел, майор осторожно дотрагивается полосатым жезлом в некоторых местах на теле водителя, затем обходит микроавтобус, заглядывает в дверь… смотрит на детей, потом закрывает дверь и машет рукой водителю – поезжай…

Идёт в сторону патрульной машины, возле которой стоит сержант.

– Что там? – спрашивает сержант Нифонтов.

– Ничего… девчонки веселятся… у меня дома тоже две таких… и пупки, и юбки как трусы, а ума…

– А в чём дело-то, почему останавливали?

– ЧутьЁ… подвело…

Майор занимает место за рулём патрульной машины… рвёт на мелкие кусочки бумажку, приговаривая вполголоса, но очень зло… «Ага, сейчас вызовем ФСБ, МВД, ББР… РУВД, ДПД… разбираться будем, рапорта писать, всем веселья до утра. Вот дуры, ну и дуры»!

Выходит из машины, отходит на несколько шагов… Перед ним вдали за полем, небольшими перелесками и железнодорожной насыпью… в сине-пегой дымке раскинулся огромный город… Майор снял фуражку, постоял… всматриваясь в этот зловеще-прекрасный пейзаж… Что-то он ему напомнил…

Майор постоял немного, затем повернулся и пошёл к патрульной машине.

А «дуры» тут же всё забыли и весело хохочут, обсуждая майора…

– Рраз! Дверь открывается, а в ней фуражка ментОвская.

– Кто такие, откуда, говорит фуражка…

– СмирНа!…

Все хохочут, они достигли состояния – «палец покажи» смеяться будут.

– Сейчас вызову армию ментОвскую и она вас тут всех повяжет, а родителям за то по тысяче баксов штрафу…

– И правильно, на что им бедным ментам жить-то!

Инесса Казимировна строго прерывает веселье.

– Так, девочки, быстренько угомонились. Повеселились, и хватит. Едем в «Зенту».

– Куда?

– По дороге в гостиницу расположен современный торговый комплекс, который входит в систему гиперемаркетов под торговой маркой «Зента», которые работают по системе …

– У вас продукты кончились?

– Девочки, там все гораздо дешевле и качество очень хорошее. Кроме того, там всё есть от чайника до пельменей. Весь поход займёт не больше часа. Вам понравится.

– Мы девочки провинциальные, мы про ваши маркеты не знаем, нам ни чайник, ни пельмени не нужны.

– Посидите в автобусе.

– О, гляньте, опять тот поп за рулём!

Экскурсионный автобус вновь обгоняет минивен о. Геннадия.

– Надо говорить – священник, или батюшка.

– Батюшка? Бат-тяня!

– КоммБат, баттт-тяня…

Все подхватывают и с упоением поют…

– Перестаньте… Надо уважать… священнослужителей, они работают для людей и многим очень помогают в жизни.…

О. Геннадий прижался к обочине для того, что бы экскурсионный микроавтобус имел возможность спокойно обойти минивен, а теперь вернулся на дорогу и продолжает движение. Водитель микроавтобуса, заметив этот манёвр, включил аварийку и мигнул два раза в знак благодарности.

Отец Геннадий поднимает правую руку и крестит пространство перед собой…

– Спаси Господи.

Художник посмотрел на него, на микроавтобус…

– Это те детки, они и, правда, баловались, – говорит, не оборачиваясь о. Геннадий, – но в любом случае надо сообщать, хорошо что баловство, а вот если действительно попались бы…

Они проезжают мимо джипа «Лэнд крузер». Место водителя пусто. На пассажирском женщина с туманным взглядом… Метрах в 10‒15 от дороги перед кустиками стоит молодой мужчина… Мужчина стоит лицом к дороге, эдакая характерная поза охранника…

Художник хохочет…

– Это что? Пописать без охраны нельзя! Да здравствует свобода!

О. Геннадий глянул в сторону джипа и охранника, махнул рукой…

– Знакомые? – Спросил художник.

– Сосед, Сидельников, большой оригинал… Кстати, один из спонсоров храма.

– Ночью грабит, утром милость проявляет.

– «Пусть бросит камень тот, кто не грешен». Так сказал Иисус разъярённой толпе и тем самым спас…

– Спасатель…

– Правильно говорить «Спаситель»…

– А какая разница?

– Разница… разница… один тра-та-та мать-мать…, а другой дразниц-ца…, – вполголоса пробормотал о. Геннадий.

Метров через сто ещё один джип стоит.

– Да у них тут гнездо, – говорит художник, – Тоже жертвует?

– Этого не знаю.

Некоторое время едут в молчании, потом о. Геннадий продолжает разговор:

– Бог всему судья, я не вправе отвергать человека от церкви какой бы он не был… Ты ведь раньше храмы не расписывал, да и вообще не образован в нашем деле…

– Да и ты, как помню, больше по военно-морской части был…

Отец Геннадий вдруг развеселился:

– Был-был-был… у семи кобыл… чёрный скакунец, на … О, Господи прости… игрец!

– Во! Так-то лучше…!

В ответ о. Геннадий запел мощным голосом… «Богородице, дево радуйся, благодатная Мария, Господь с тобо-ою…»

Потом замолк, перекрестился, вздохнул… повернулся и сказал:

– Девчушки в микроавтобусе, конечно, дурочки, но как раз с дурочками чаще всего и происходят всякие подобные неприятности… да.

– На этот раз не произошли…

– Ангелы берегут, – неожиданно зло сказал о. Геннадий, – и дур в том числе… Кстати! Полное название нашего храма звучит так: «Собор Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных, архангелов: Гавриила, Рафаила, Уриила, Селафиила, Иегудиила, Варахиила и Иеремиила»… Мама родная, сколько их всех, я как-то и сам подзабыл! – воскликнул батюшка и вдруг рассмеялся…

Чины Ангельские разделяются на три иерархии – высшую, среднюю и низшую. В свою очередь каждую иерархию составляют три чина. В высшую входят: Серафимы, Херувимы и Престолы. Ближе всех Пресвятой Троице предстоят шестикрылые Серафимы, дословно пламенеющие, огненные. Они пламенеют любовью к Богу и других побуждают к ней. После Серафимов идут Херувимы.

Их имя значит: излияние премудрости, просвещение, они сияют светом Богопознания и разумения тайн Божиих.

За Херувимами – предстоят Богоносные Престолы, таинственно и непостижимо носящие Бога. Они служат правосудию Божию.

Среднюю Ангельскую иерархию составляют три чина: Господства, Силы и Власти.

Господства владычествуют над последующими чинами Ангелов. Они наставляют поставленных от Бога земных властителей мудрому управлению. Учат владеть чувствами, укрощать греховные вожделения, побеждать искушения.

Силы исполняют волю Божию. Силы помогают людям в несении послушаний, укрепляют в терпении, даруют духовную крепость и мужество.

Власти имеют власть укрощать силу дьявола, помогают людям в борьбе со злыми помыслами.

В низшую иерархию входят три чина: Начала, Архангелы и Ангелы.

Началам поручено управлять вселенной, охранять страны, народы, племена. Начала наставляют людей воздавать каждому честь, подобающую его званию.

Архангелы открывают тайны веры, укрепляют в людях святую веру, просвещая их ум светом Святого Евангелия.

Ангелы наиболее близки к людям. Они наставляют людей к добродетельной и святой жизни, хранят верующих, удерживают от падений, никогда не оставляют нас и всегда готовы помочь, если мы пожелаем.

На иконах Архангелы изображаются в соответствии с родом их служения: Михаил – попирает ногами дьявола, в левой руке держит зелёную финиковую ветвь, в правой – копье с белой хоругвью (иногда пламенный меч), на которой начертан червлёный крест.

Храм

Яркое солнце, прямые проспекты и улицы вдоль берега и никого… ни людей, ни машин… пустой город… Полярный день – солнце по кругу, всегда светло. Старшина первой статьи Стайкин возвращается из краткосрочного отпуска, а студент второго курса Академии художеств Паша Столяров следует к месту работы – г. Печенга… п. Лиинахамари. Один поезд, одна судьба, на жел-дор-вокзале города Мурманска… молоды, красивы, здоровьем «пышшшут»… Ждут. Ожидание поезда разбавляют некрепким вонючим самогоном.

Отпили прямо «из горла» по большому глотку, заели карамелькой лимонной, погуляли по городу, съели все карамельки, выпили… почти всё… какие-то пирожки пожевали…

– Ну… уж… очень вонюч, из говна что ли, делают? – Задумчиво говорит Стайк, разглядывая бутылку.

– Точна! Из говна! Мне рассказывали, что в войну…

– А ты из Питера?

– Точна!

– «Пишу, читаю без свечи…»! А слабо как у нас – «солнце незакатное…»! И жара! Жара! Жара… – ведь солнце 24 часа!

Паша смотрит вокруг – как будто всё во сне и не с ним всё происходит, как будто какое-то кино кто-то показывает, и как будто не ему…

– Так что там про войну и про самогон? Из говна, говоришь? – спрашивает Стайк.

– Из говна. Моя бабушка, вернее дедушка…

– Гнал?!

– Пил! И продавал, то есть менял на еду и дрова.

– Ага, блокада! Пили самогон из говна и людями закусывали… Голод! А брал-то где? Сам гнал, наверняка сам! в тайне от всех! И сколько же говна надо? У нас в деревне, где мой дед жил, говорят одного такого в толчок спустили, когда заподозрили! Ну, вперёд!

Стайк прикладывается к бутылке, как в кино американском – глотнул и Паше передаёт… А Паша… Паша подержал… покрутил и… назад протягивает…

– Не-не-не… нне…! – Кричит Стайк, – Так не пойдёт! Надо пить! Давай за ленинградцев, за блокадников! За всех героев! У нас в деревне, где дед мой … блокадниками питерских зовут, т. е. ленинградцев…, – говорит Стайк и весело хмыкает, – скобари, что с них взять!

Паша вытягивает губы вперёд… как бы дудочкой и осторожно подносит к ним горлышко бутылки, аккуратно наклоняя её в сторону рта, стараясь не притронуться к ней, но всё же слегка касается… и тёплая слегка жгущая и вонючая жидкость втекает в рот… движениями языка и щёк он продвигает её дальше, вот она начинает перемещаться в горло и он медленно производит глотательное движение.

Зря он так, надо бы залпом…

Стайк с интересом наблюдает процесс и через момент после глотка радостно орёт:

– Что? Побежала жизнь по пищелудку?!

Главное какое-то время не дышать, потом осторожно выпустить воздух, а с ним и этот отвратительный запах и вкус.

– А глаза зачем закрываешь? – хохочет Стайк.

Паше пить противно, голова тяжелеет, на глаза давит… Но он… Медленно цедит вонючую жидкость, мимические мышцы напрягаются, лицо перекашивается «в кучу», он опять глотает… и ещё раз… и ещё.

– Ну и рожа у тебя, смотреть противно, – комментирует Стайк. – Дай сюда.

Паша передаёт бутылку.

– Смотри, – говорит Стайк, и широким красивым движением руки подносит бутылку ко рту, одновременно слегка откидывает голову, бескозырка сползает, но Стайк свободной рукой изящно подхватывает падающий головной убор.

Он начинает пить, держа бутылку у губ, затем плавно поднимает её, самогон тоненькой струйкой льётся в слегка приоткрытый рот, и, булькая, проваливается внутрь тела почти не задерживаясь в горле. Затем Стайк резко переворачивает бутылку горлышком вверх, одновременно закрывает рот.

Паша смотрит на это и сам как бы снова ощущает все движения жидкости внутри организма, тело отвечает судорожным движением, а Стайк вдруг икнул. Чему удивился. И тут же громко пёрнул.

Вначале Стайк замер, потом хотел обернуться, как бы посмотреть, что произошло, потом вспомнил, что здесь Паша, скосил на него глаз, потом замер, как бы соображая как комментировать…

– Кажись, упало… и был толчок, – вслух размышляет Стайк.

– Дальше желудка провалилось!? … Жопу, жопу зажми! Выскочит!!!!!!!!! – закричал интеллигент Паша.

Стайк некоторое время стоит, слегка покачиваясь, потом снова поднимает бутылку.

– Повторить?

– Бис, бис, браво! – орёт Паша. Он понимает, что всё это какая-то глупость, но остановиться не может и кричит, кричит – просим, просим!

Стайк снова поднимает бутылку, повторяя цепь изящных движений, самогон некоторое время льётся, но потом струя иссякает, и только несколько капелек падают в открытый рот… Стайк замирает в этой позе. Паша прислушивается.

– Недолёт, – говорит он не то утвердительно, не то вопросительно…

Стайк как бы чувствуя что-то, жестом останавливает его… и спустя мгновение издаёт прерывистые весьма специфические звуки и… запах.

Стайк замер, некоторое время молчит, осознавая случившееся.

– Хотел «пук», а получил «как», – философски оценивает он ситуацию.

– Перелёт! – Паша смотрит на Стайка. – Прямо в штаны, а там не отстегнуть…

– Да, – говорит Стайк, пытаясь осмотреть себя ниже пояса.

Отстёгивает передний клапан флотских штанов, обнажая трусы.

– Ссать в них удобно, а срать не очень – подытожил он исследования.

– Надо их передом на зад одевать, – изрекает Паша.

Он хочет ещё что-то сказать, но закашливается и садится на землю… затем валится на бок. Он ещё как бы смеётся, но это спазм… и боль раздирает грудь… живот.

А Стайк опять дрищет, прямо в штаны. Паша слышит, сквозь боль пытается смеяться, но вместо смеха его рвёт, Паша переворачивается на живот и теряет сознание…

Обосранный матросик и облёванный студент вначале были отправлены в медвытрезвитель, поскольку воняло от них, но когда начался очередной приступ… И у того и у другого уже ничего внутри не осталось, ни пищи, ни самогонки, ни воды, ни желчи, но организм яростно пытался извергнуть из себя что-то ещё, как будто отторгая даже саму плоть свою … Их откачали…

Шланг в рот, к шлангу воронка, в воронку воду, вода льётся внутрь, потом изрыгается наружу, потом небольшой перерыв на отдых и снова: вода – рвота… и так много раз… потом… Потом уколы, капельницы.

До Печенги они добрались через три дня. Солнечная тундра, сопки, а дальше море, которое никогда не замерзает.

«Разве не знаете, что вы храм Божий,

И Дух Божий живет в вас?

Если кто разорит храм Божий

Того покарает Бог: ибо храм Божий свят;

А этот храм – вы»

Дом

Катенька приехала на новой машинке… Вот она, прямо под окном поблёскивает фарами в луче солнца проникшего сквозь высокие сосны. Они здесь везде, до самого моря – где солнце на закате погружается в воду, где лес обрывается песчаным откосом создавая берег, где волны набегая на него обнажают каменные глыбы красного гранита со странным названием рапа-киви… что в переводе с финского – гнилой камень.

На нём в Питере «Медный всадник» – Царь Пётр на коне растоптал змею, из него колонны Исаакиевского собора и монолитный «Александрийский столп» – в землю не врыт, на фундаменте стоит на Дворцовой площади Санкт-Петербурга, в этот гранит «одета» Нева, все реки и каналы Великого города… колыбели…

Фундамент дома, кстати сказать, вот этого…

Рапакиви – роговообманковый порфировидный гранит с овоидальными вкрапленниками красного или серого ортоклаза и микроклина, окружёнными олигоклазовыми каёмками.

Этот «финский камень» добывали и добывают в России возле «исконно русского» города Выборга… Viipuri, что означает – святая крепость.

Как-то Василий, который жил где-то на первом этаже, притащил на санках за несколько раз несколько плит этого камня – «вот, на памятники, всем хватит…» – он на кладбище работал словорубом… – дословное описание его таланта: рубить в камне буквы, составляющие простые, ясные слова… связанные со смертью и памятью… иногда он сам и придумывал эти слова.

Первая плита легла на могилу Ванды.

Елизавета Карповна никогда даже не пыталась искать, где похоронена Ванда, но ей прислали письмо, примерно такого же содержания как и про папу, что вот, дескать, виноваты тогдашние сотрудники нашего ведомства, что можно компенсацию как незаконно уволенной и что похоронена она на кладбище возле города Кокчетава…

Елизавета Карповна поехала туда… Вот уж никогда не думала вернуться в эти края… Развалины, пыль… а дальше камни… степь… травы пахучие… Ничего не осталось от целого посёлка…

Обошла кладбище… обошла то, что было кладбищем, обошла то, что могло бы быть кладбищем… какие-то столбики… железяки покорёженные… ни крестов, ни надписей, ни могил…

Ничего.

Тогда она просто опустилась на колени посреди дороги, положила ладони на землю и сжала их… Вот то, что осталось в руках и похоронила потом возле дома, а на гранитной плите, закрывшей это место, Василий вырубил…

«Как детская слеза чиста твоя душа

Ты здесь, ты с нами

навсегда»

Незадолго до ареста Ванда сказала дочери, что если произойдёт так, что она уйдёт и не вернётся, то надо будет сразу же уехать к тёте Мусе, но об этом никто не должен знать. А Еля спросила: «Куда ты уйдёшь?» Мама посмотрела на неё пристально, хотела что-то сказать, но вместо этого нежно поцеловала и вышла из комнаты… Стало темно… затихли мамины шаги и вдруг Елечка как бы увидела, что она как будто в каком-то как бы маленьком цирке и откуда-то сверху, но не очень далеко, смотрит на арену, а там, на арене, женщина в платье, какие уже давно не носят. Женщина махала рукой и приветливо улыбалась. Она не была похожа на мамину подругу тётю Мусю, но Еля знала, что это она и это то место где ей не будет страшно.

Еля всё сделала, как велела мама: утром, после ареста, пока все ещё спали после ночных волнений, она незаметно, как ей казалось, вышла из дома и без каких-либо приключений доехала до Питера, села на трамвай, пришла к двери… почему-то не стала звонить, а обернулась… по лестнице медленно поднималась пожилая женщина с литровым молочным бидончиком в руке… женщина подняла голову, идёт медленно, но не остановилась, а когда поравнялась с Елей очень тихо прошептала, прямо в ухо: «Всех увезли, возвращайся. Я не могу тебя приютить, боюсь соседей – и тебя, и меня заберут… революционэры». Еля молча развернулась и отправилась домой. В пригородном поезде, когда прислонилась головой к окну и закрыла глаза, она снова оказалась в том месте и женщина снова помахала ей рукой и снова… улыбнулась. Еля хотела сказать, что та обманула её, но в это же мгновение поняла, женщина на самом деле прощалась… вот она улыбнулась и исчезла, растворилась в светлом пятне арены. Очень странно: мама, папа, все лучшие друзья – революционеры, папу арестовали – революционеры, папу, маму и тётю Мусю увели революционеры, а самый громкий и радостный праздник – праздник Октябрьской Революции, которую сделали эти самые революционеры. Еле 13 лет, как понять всё это?

Когда построили дом, услышав от мужа, что надо кого-то в него заселить для «обживания», Ванда тотчас написала письмо финско-карело-коми-ижемским-зырянским родственникам с просьбой прислать кого-нибудь, кто захочет жить в Петрограде. Приехала Надя Терентьева с мужем и… произошла февральская революция.

Revolutiо (латынь) – переворот. «Трудовой народ, прежде всего многомиллионное крестьянство, необходимо избавить от мук и страданий капиталистического чистилища и поскорее приобщить его к социалистическому раю. Мы, интеллигенты, как часть народа которая получила образование, и в силу этого стала интеллигенцией, должна дать этому народу то, что он сам, в силу своей необразованности получить не может, поскольку попросту не видит этого и не знает, что не видит.

Переход к социализму должен совершиться мирным, реформистским путём, на основе использования демократических, конституционных норм. Через демократические выборы необходимо получить большинство сначала на местах, а затем и в Учредительном собрании. Последнее должно окончательно определить форму государственного правления и стать высшим законодательным и распорядительным органом».

Вообще-то ижемцы очень практичны, здравомыслие – одна из основных национальных черт. Откуда среди них появилась такая Ванда-революционерка? И куда исчезла Паничка, симпатичная смышлёная девушка с ясными лучистыми глазами?

Храм

Стаканчики позвякивают на столе, репродуктор о чём-то хрипит с перерывами, народу в вагоне – Стайк да Паша.

«Воевали как нигде – зло и отчаянно, так и положено морякам. Ни немцы, которые враги, ни англичане, которые союзники, не могли ни понять, ни объяснить – почему, если в бой, то снять каску и надеть бескозырку, почему не жизнь свою спа-

сать, а кусок красной ткани, если она называется «флаг». это у них: «война, войной, а обед по расписанию», а наши дрались не жрамши не спамши, в любое время и в любом месте.»

Отличник боевой и политической подготовки Стайк бодро рассказывает студентику Паше героическую историю края, шпарит и шпарит… как будто книжку читает.

«Англичане, согласно инструкции Британского адмиралтейства не отстаивали свои транспорты, а сами же топили их – «расстреливать и добивать все повреждённые противником транспортные суда».

Линкор

боевой корабль предназначался для ведения боя в линии баталии (отсюда название). Один из основных классов крупных надводных кораблей. Имел 70‒150 орудий различного калибра (в т. ч. 8‒12 орудий 280‒457 мм) и 1500‒2800 членов экипажа. После II-й мировой войны линкоры утратили значение.

Крейсер

плавать морем, крейсировать)

боевой надводный корабль, предназначенный для борьбы с лёгкими силами флота противника, обороны соединений боевых кораблей и конвоев, обеспечения высадки морских десантов, огневой поддержки приморских флангов сухопутных войск, постановки минных заграждений и выполнения др. боевых задач.

Эсминец

эскадренный миноносец)

класс боевых надводных кораблей. Появились накануне Первой мировой войны 1914‒1918; предназначались для борьбы с миноносцами, ведения разведки, обороны линейных кораблей и крейсеров и для торпедных атак против крупных кораблей. Имели водоизмещение 1‒1,5 тыс. т, скорость хода 35‒36 узлов (64‒66 км/ч), 8‒12 торпедных аппаратов, 3‒4 артиллерийских орудия 100‒120 мм калибра. Во время II-й мировой войны 1939‒1945 эскадренные миноносцы выполняли задачи по защите соединений крупных кораблей и конвоев транспортов от нападения лёгких (надводных) сил и самолётов, уничтожали подводные лодки, ставили минные заграждения.

Самая страшная трагедия постигла конвой PQ-17. 34 транспорта и 21 корабль эскорта шли под прикрытием двух линкоров, шести крейсеров, авианосца и девяти эсминцев.

Огромные силы! Но вот 5 июля англичане узнали, что в море вышла немецкая эскадра в составе линкоров «Тирпиц», «Адмирал Шпеер» и группы миноносцев. И Британское адмиралтейство сразу отозвало все свои корабли прикрытия, а транспортным судам предоставило «право самостоятельного плавания» в советские порты одиночным порядком, без охранения, курсами по своему усмотрению.»

– А что делают наши?

Стайк разгорячился! Глаза блестят! Плечи расправлены! На фоне солнца видно как изо рта вылетают капельки слюны… как взрывчики… эдакие…

Паша отвернулся что бы Стайк не увидел, что Паша видит эти слюни изо рта.

Конечно же, замечательный писатель Валентин Пикуль… Паша уже хотел спросить про источник информации, но посмотрев на рассказчика, не стал.

«Командование отдаёт приказ подводным лодкам, находящимся на позициях, следовать наперерез немецкой эскадре и атаковать! Ближе всех находилась лодка К-21 капитана 2-го ранга Н. А. Лунина. Полярный день! Штиль! Все как на ладони, но Лунин проникает в центр немецкой эскадры и атакует линкор «Тирпиц»! «Тирпиц» тонет и эскадра повернула к берегу. Одна подводная лодочка завернула эскадру, от которой бежали впятеро большие силы англичан!»

– А Лунин в суматохе преспокойненько «смылся» и получил Героя Советского Союза! эскадру-то он завернул, но защитить от самолётов и подлодок немецких, конечно не смог…

122 тысячи тонн груза на 23 кораблях и сотни людей… все на дно. Вот вам и англичане – властители морей. Кто сказал, что мы людьми задавили! Плюнь тому в рожу! У нас умнейших и талантливейших было, знаешь сколько!

«И на кой хрен столько людей здесь друг друга поубивали? – Подумал Павел в ответ на эту речь, и сам испугался вопросу. – Тысячи жизней за то, что бы я нажрался говна и блевал на этой Земле»?

«Откачка» заняла два дня в больнице, врач попался нормальный и в справке просто написал «пищевое отравление», что, впрочем, было правдой, а то, что этой пищей был самогон, можно и не сообщать. И зачем командованию эти медицинские тонкости? «Одно слово может изменить всю жизнь человека, одно единственное слово, конечно, это не та знаменитая запятая и перед вами не преступники, но «жить или умереть», кто может взять ответственность»? Врач молча слушал пламенную речь Стайка.

– Вы ещё Иисуса Христа вспомните, – сказал он.

Стайк как наткнулся на что-то, как будто дыхание сбилось…

– Ну да… Иисус. Христос учил, – Стайк обернулся к Паше, тот пожал плечами, Стайк перевёл взгляд на врача, – а что Иисус Христос?

– Да ничего, – улыбнулся врач, – вот ваши бумаги.

Паше вообще больничный лист выдали, поскольку он здесь в командировке, то есть на работе, к месту которой он добрался, опоздав на несколько дней.

Работа у него простая – «чего унести, чего принести», зато как красиво звучит – «экспедиция»! «Ты где летом был»? «В экспедиции»… Но сами геологи говорят: «В поле». А какое здесь поле? Здесь тундра, сопки, озёра, камни. Геолог, при котором Паша носит рюкзак, колотит эти камни молотком на длинной ручке, потом долго разглядывает свежий скол в толстое увеличительное стекло, потом бумажку напишет, в мешочек запихнёт и Паше в рюкзак загрузит, а иногда уляжется на гладкий валун, уткнётся носом и смотрит, смотрит. Что он там ищет? Геолог улыбнулся: «Мы не ищем, мы изучаем, мы же академики».

– Да-а…? Вы академик?

– И ты академик.

– Я? Ну да, учусь в академии.

– А сейчас мы работаем в академическом институте. Так что ты дважды академик.

– ИГэГэДэ АНэ эССэСэРэ. Институт геологии и геохронологии докембрия, кстати, а кто такой этот «докембрий» или что? – спросил Паша.

– Докембрий? Так называется геологический период развития Земли.

– И давно это было?

– Миллиард лет до нашей эры.

«Сколько, сколько»? – выпучил глаза Стайк, когда Паша рассказывал ему о своей работе.

– Ну, да, так геолог сказал.

– Боже мой! Миллиард!

– Ну да, он тогда закончился, а начался ещё за два миллиарда до того, то есть всего вроде как три получается.

– А чего вы тут ищите? – спросил Стайк.

– Мы не ищем, мы изучаем, – солидно ответил Павел, – он уже знал ответ.

– А чего тут изучать, камни и камни.

– Ну да, камни… мать их, – неожиданно разозлился Паша, – Колет их и колет, собирает и собирает, а мне тягать целый день, к вечеру еле прёшь, столько навалит.

– Ты чё, носильщик?

– Я коллектор.

– Как?

– Ну, так моя должность называется.

– «Коллектор» – это куда говно сливают?

– Ну, как бы да… хм, говно, у тебя всё – говно, наверное, есть и другое значение этого слова.

– Коллектор и коллектор, какое ещё значение?

– Ну, в библиотеке есть коллектор.

– Какой там, коллектор, там только полки с книгами.

Павел некоторое время молчит, потом, взглянув на Стайка, говорит:

– Это место где собраны сведения о книгах, которые есть в библиотеке. Я так понимаю, что моя должность – собиратель.

– И что же ты собираешь?

– Не знаю. Я целый день брожу по камням, пересекаю ручейки, поднимаюсь на сопки, смотрю оттуда на море…

Здесь удобные бухты для базирования военного флота и морской пехоты, замечательно безлюдное пространство камней, обрывов, скал и пропастей, ничем не покрытых, кроме мха и мелкого кустарника, гладко ошлифованные древним ледником долины речек, ручьев и озёр. Белые куропатки. Когда-то здесь была война. И с тех пор никого, только… патроны, пулемёты ручные, каски, иногда прямо с черепом… Долго и внимательно разглядывал когда один такой нашёл. Каска целая без дырок и вмятин, он тронул ее ручкой молотка геологического, и каска отвалилась от черепа. На черепе волосы, передние зубы сохранились, а на боковых – пломбы из тёмного металла. Немец. Русских подобрали, а эти так и остались лежать на скалах. Никто, кроме геологов не ходил здесь с самой войны… Люди строят дороги и передвигаются по ним от одного нужного им места до другого. Изредка они отходят от дороги на несколько метров, что бы устроить пикник или так просто, по естественной нужде. А когда-то здесь саамы пасли оленей, с которыми кочевали от края до края тундры. Олени любят мох ягель, мха здесь много, а оленей теперь мало. Все в Финляндии, Норвегии и Швеции, там, где в основном и сами саамы, или лопари, как их когда-то называли.

Саами – (лопари самоназвание саами), народ в северных районах Норвегии (30 тыс. человек), Швеции (15 тыс. человек), Финляндии (5 тыс. человек) и в России (2 тыс. человек). Язык саамский. Верующие саами в Скандинавии – лютеране, а в России – православные.

Православие «принёс» сюда на Печенгу некто Трифон в 1533 году, за что и прозван Трифоном Печенгским. Скитался он по саамским пастбищам и обращал их сердца к Богу. Так дошёл до Нявдемской губы, или Нейден-фьорда по-норвежски, где на западном берегу есть утёс Аккобафт. Собралось много народа, и кёбуны, это местные шаманы, приготовились сделать жертвоприношение из оленьего мяса. А преподобный Трифон поднял руку к утёсу и сотворил рукой крестное знаменье. Кёбуны обратились в каменья, а жертвы их – в прах, а на красных скалах появился белый крест с темными полосами по границе белого и красного, прямо как датско-норвежский флаг… Крестил он лопарей в местной речке Паз, по-норвежски «Пасвик», по-фински «Патсойоки», а по-саамски она теперь называется «Бассай», что означает «святой».

Вместе с иеродиаконом Соловецкого монастыря Феодорием Трифон основал на Печенге монастырь, но ни Стайк, ни Павел ничего тогда не знали, ни про монастырь, ни про его историю, да и вообще…

Дом

После ареста Ванды тётя Надя взяла на себя опеку, представившись везде Елиной бабушкой. По возрасту она не очень подходила, маловато лет для бабушки, но по виду это была достаточно солидная женщина уже на склоне лет. Никаких особых бумаг подтверждающих родственные связи никто не требовал. У тёти Нади была своя дочь, Еля, конечно дружила с ней, но она не была близкой подругой, так, просто поиграть, побегать в компании. Кроме неё в компанию входили Сергей, Виталик и Максим. Они все были примерно одного возраста с разницей в один-два-три года. Никаких задушевных тайн они друг другу не доверяли. Еля вообще никогда никому ничего не рассказывала о себе, о своих переживаниях, снах, видениях, но это не было шизофреническим раздвоением, просто есть мир, где есть все, так как они есть, и есть мир, который видит только она и где всё выглядит иначе, хотя и похоже на этот мир. В первое время тот мир выскакивал перед её внутренним взором совершенно неожиданно, потом она как-то раз поняла, что его появлению предшествует некоторое волнение, как трепет какой-то охватывает, и все цвета вдруг становятся ярче и насыщеннее. Один раз получилось, что она как бы одновременно видела и что прямо перед ней происходит и то пространство. Обретение нового видения совпало с приходом менструации. Вначале набухли груди, и было очень больно трогать эти места, а когда она как-то раз, во время игры с мальчишками, наткнулась на чьи-то вытянутые руки, то испытала невероятную боль, которая отозвалась где-то внизу живота, родив новую боль. Она ушла домой, легла на кресло, закрыла глаза, возникла арена, на арене фигура женщины, но не та, которая была в первый раз, а совершенно другая. Еля подумала, что это мама, женщина повернулась и молча посмотрела не неё. «Ты стала взрослой», – Еля открыла глаза в надежде увидеть того, кто сказал эти, так ясно прозвучавшие слова, но никого в комнате не было, и в этот же миг она поняла, что одновременно она как бы видит и комнату, и женщину на арене, и ещё кто-то появился. Она хотела получше разглядеть, но чем сильнее она хотела это сделать, тем темнее становилось на арене, и всё больше болел живот, а потом картинка исчезла, оставив боль. Некоторое время она собирала в единую цепь разрозненные сведения о том, что с другими девочками её возраста, как оказалось, происходило уже давно и служило некоторым мерилом взрослости. Она никому не сказала, что у неё всё так поздно и с тоской ожидала этих дней, горестно размышляя над бессмысленностью происходящего с её телом процесса, во время которого она ощутила себя курицей, но курицы несли свои яйца в оболочке, а у неё всё вываливалось в сортир. Процесс сопровождался множеством гигиенических проблем: кровь, сгустки плоти, грязные куски ткани, которые необходимо где-то стирать, сушить… и запах, иногда весьма неприятный. Ей всегда было очень беспокойно и нервно до «того», очень дискомфортно во время «того» и всегда спокойно и радостно, после того как всё заканчивалось: первая неделя была самая замечательная, она ни о чём не помнила, ни о чём не тревожилась, ничего не боялась, к середине второй где-то на краю сознания появлялась тревожная мысль, что «вот уже скоро», перед началом её буквально всю трясло, а когда это начиналось, то первые два дня она вообще старалась не двигаться. Постепенно острота переживаний снизилась, она привыкла жить в такой периодичности, но неизбежность наступления этих ощущений приводила в уныние, принося боль, теснившую грудь, и ничем не объяснимую печаль. В эти минуты все чувства замирали, ничего не радовало, наступала депрессия. Каждый месяц, потом в два месяца три раза, потом четыре, потом уже без какой-либо периодичности, вне зависимости от внешних причин. Еля перестала ходить играть на улице, сидела на любимом кресле, вначале в эти периоды пыталась что-то читать, или вязать крючком или вышивать крестиком, как когда-то научила её мама, но потом даже книжку перестала брать. Долго лежала утром в постели, если не могла преодолеть себя и встать, то сказывалась больной, и действительно, у неё поднималась температура, тётя Надя вызывала врача, врач смотрел, говорил ласковые слова и прописывал сладкую микстуру. Заболевала примерно раз в месяц, потом чаще, а потом и вообще отказалась вставать с постели.

Тётя Надя ухаживала за ней, утром и вечером помогала мыться, принося тазик и осторожно поливая на руки из кувшина, подавала горшок, а когда Еля даже на горшок перестала вставать, тётя Надя принесла стеклянный бледнозеленоватый сосуд, общими очертаниями похожий на толстую утку с длинной широкой шеей, но без головы. Тётя Надя вытащила сосуд из сумки, повертела в руках, потом откинула одеяло и попыталась пристроить его к необходимому месту. Еля спокойно воспринимала эти манипуляции – ей было безразлично.

Тётя Надя положила утку на табуретку рядом с кроватью, а сама села в кресло.

Ей вспомнилась деревня, дом, дорожка от дома к реке, лодки на берегу.

Дом построили, когда ей было чуть больше шести лет. Всё сделали за один месяц. Как-то летом, примерно во второй половине июня, пришли мужики из их деревни и несколько из соседней и стали топорами тюкать брёвна, которые были завезены ещё зимой. Отец за день до этого обошёл со всей семьёй место и показал на четыре здоровых камня, на которых, как он сказал, они скоро будут жить. Надя уставилась на один, потом тронула пальчиком камень и тихо спросила у мамы: «Как же нам тут поместиться»? Мама засмеялась и сказала, что скоро она сама увидит.

Мужики тюкали и тюкали день за днём, потом папа с мамой и детьми съездили на болото и надёргали целый воз мха, а потом вдруг появился дом. Сколько дней мужики работали, столько дней мама, мамина сестра и некоторые соседские женщины готовили угощенья. В это же время в деревне жили приезжие из Петербурга, которые ходили по деревенским домам и расспрашивали о том кто как живёт, покупали посуду, одежду. Они и к ним приходили, наблюдали за работой мужиков, просили женщин песни спеть, пробовали угощенья, раздавали детям сладости, а мужикам водку. Папа ругался и прогонял их, потому что мужики после выпивки уже топорами не тюкали и бревна не ворочали. А как-то раз он одного городского «прохфессора» крепко поколотил, а тот поначалу стал жаловаться деревенскому начальству, но когда ему втолковали в чём было дело, почему Надин папа так рассердился на него, то он долго всячески извинялся.

Поскольку женщины в деревне под широкими длинными юбками не носили нижнего белья, то есть трусов, то могли справить малую нужду просто расставив ноги и слегка присев. Конечно же, не прямо на дороге, в общем идёт Надина мама на речку полоскать бельё, а по пути как раз и решила в сторонку отойти. А в тот момент откуда-то появился «прохфессор» и стал расспрашивать маму о чём-то. Мама отворачивается от него, а

он заходит так, чтобы видеть её лицо, мама снова отворачивается, а он вежливо, но настойчиво продолжает спрашивать. Хоть и далеко, но деревенские мужики видят, хохочут и пальцем тычут, а «прохфессор» не понимает, почему мама отворачивается и продолжает что-то ей втолковывать. Тогда папа подбежал и врезал ему пару раз – не лезь к моей бабе, а тот «с катушек долой».

Глядя на светлозеленоватую безголовую стеклянную утку тётя Надя рассказала эту историю Еле, и Еля вдруг засмеялась, потом приподнялась на локтях, потом села на кровати… оглядела комнату, посмотрела на тётю Надю, грустно улыбнулась и встала на ноги.

– Это, похоже, не для нас, а для мужиков, – сказала тётя Надя и спрятала утку в сумку.

Через неделю Еля снова пошла в школу.

Ежемесячная печаль прошла, но «арена» осталась. Поначалу Еля воспринимала происходящее на «арене» как шарады и пыталась понять их тайный смысл, но всегда получалось, подобно первому появлению «арены» – Еля видела и понимала то, что хотела видеть и понимать, но истинное значение как будто ускользало.

Однажды на ней кружился паренёк в чудной одежде – как дервиш или как заворожённый скопец медленно и неуклонно вращался он в самозабвенном танце и все кисточки, тряпочки, звериные хвостики и лапки, составляющие элементы его одежды, кружились вслед за ним, сливаясь в странную фигуру, увенчанную массивной широкой шапкой отороченной пышной меховой шкурой лисы. И вдруг он остановился с широко раскинутыми руками, как бы обнимая ими всё пространство перед собой, и Еля почувствовала тепло этого объятья, и ей всё стало ясно и понятно – ни разгадывать, ни выдумывать ничего не надо. это как воздух, как дерево за окном, как облака, как зелёная трава летом, как снег зимой, как крики чаек, как… всё, что приходит и уходит без слов. И тогда же она поняла: не надо ни обсуждать, ни рассказывать кому-то, когда-то всё произойдёт само собой – придут и те, у кого надо узнать и те, кому надо сказать.

Кто имеет ухо, да слышит,

И слышавший да скажет прииди!

И жаждуший пусть приходит,

и желающий пусть берет воду жизни даром.

Трасса

Скорость всё ниже, машин всё больше…

Павел первым оценил обстановку:

– Судя по всему, приехали…

– Да, похоже, так…

И вдруг оглушительный рёв автомобильного сигнала!!!!!!!

– Блядь, прости Господи! – заорал Стайк, – каждый раз сам пугаюсь! Кнопка сигнала такая нежная – чуть заденешь и…!

– Гром небесный! Архангелы поют! Поп матерится!

– Да какие, нахрен, архангелы… кто-то в автосервисе решил сделать батюшке приятное – поставил это чудище – не то сирена, не то спецсигнал, не то…

– Глас Господен!

– Да уж… оччччччень специфично!

Их догоняет джип, который некоторое время назад стоял на дороге… вот они поравнялись… о. Геннадий приветливо машет рукой… На этот раз его заметили. И женщина, и мужчина за рулём… Мужчина берет в руки мобильник, показывает его о. Геннадию и приглашает того поговорить… Звонок… мелодия псалма «Свят, свят Савооф». О. Геннадий достаёт телефон…

– Здравствуйте святой отец.

– Спаси Боже!

– Надеюсь, больше некому. Кажется, мы с Вами застряли.

О. Геннадий крестится. Павел с интересом наблюдает за их разговором, ему виден и тот и другой.

– Вот, отец Геннадий, едем в «Зенту» затариваться на предстоящие праздники, можно бы и просто все заказать, но я люблю лично присутствовать, да и вообще…

– А мы с художником, Павел его зовут, едем в город в ГИОП, храм наш ведь под охраной государства…

– А в храме была какая-то уникальная роспись?

– Нет, обычная роспись даже не фрески.

– А зачем тогда в ГИОП с художником, впрочем, извините, это я по привычке во всё свой нос совать.

– Нормально.

– Смотрю, долго нам тут торчать придётся, но мы, пожалуй, пойдём своим путём. Приходите в гости отец Геннадий, а может и вы с нами шопинг совершите?

– Спасибо, как-нибудь в другой раз, с благодарностью приму приглашение…

– Ну, успехов вам, мы поехали.

– Спаси Господи…

О. Геннадий отключает телефон. Пытается понять куда собрался ехать его собеседник… везде машины, от левого ряда до правого ни одного просвета.

– А куда же он собрался ехать… интересно…

Джип поворачивает прямо на разделительный газон, легко преодолевает поребрик и неторопливо едет на другую сторону шоссе, там так же спокойно пересекает его по диагонали и выезжает на обочину встречного движения, по которой и мчится вперёд.

Художник смеётся глядя на этот манёвр. Посматривает на о. Геннадия, но тот невозмутим – ни одобрения, ни порицания.

– Ну, раз внедорожник, значит – вне дорог, – весело комментирует он движения джипа.

Этот манёвр видят и пассажиры девятки.

– Опаздываем, уже опаздываем, – низким голосом говорит пассажир на переднем сиденье.

– Мы в двух шагах, – отвечает водитель-весельчак.

– Так шагни их! Черт тебя дери!..

С заднего сиденья голос подаёт женщина:

– Глянь, как на джипе рассекает. А мы так?

– А мы так не можем.

– А чего ж?

– Клининг маловат, – мужской голос пассажира на заднем сидении, справа по ходу.

– Что маловат? это же у баб! – реагирует тот, что слева.

Женщина бьёт его по голове.

– Придурок!

– Не клининг, а клиринг, это величина дорожного просвета машины, то есть, на сколько она высоко над дорогой на колёсах стоит, – поясняет тот, что слева.

– Ты бы помолчал, он сейчас ещё что-нибудь спросит…

– Она же машина, что у неё стоять может, она даже не баба…

Веселье прерывает пассажир переднего сиденье.

– А ну заткнулись! Грамотеи… клиренс это…

Все резко замолчали. Как будто никто и не смеялся.

Пробка образовалась перед постом ДПС. Широкое шоссе в четыре полосы здесь сужается заграждениями до полутора полос, то есть один грузовик или две легковые могут проехать… Девятка стоит довольно далеко, в средней полосе, автомобили двигаются, но очень медленно…

– Давай по обочине, – командует пассажир на переднем сиденье.

Девятка смещается вправо к обочине, через некоторое время ей это удаётся и она мчится… рискованно, едва не сваливаясь в кювет.

А джип уже свернул с обочины и прёт прямо по полю, через канавы и бугры, по стройплощадке… пересекает подъездные пути и благополучно въезжает на парковку торгового центра.

Дом

Пекка Хямялайнен, после того как он узнал, что милиция, как теперь стала называться полиция, в переводе и по смыслу означает «вооружённый народ» в отличие от полиции, что понимается как «вооружённое государство», как-то заволновался. А поведал ему об этом сосланный в Олонецкую губернию под надзор полиции революционно настроенный питерский студент Боря Фурманов, на самом деле не Боря, а Борух бен Мордехай бен Лазар бен Ицхак бен Борух бен Боас… каждый «бен» означает «сын» – вся родословная в одном имени. Всего, отец Боруха, Мордехай, по-русски Миша, насчитал 12 имён, проследив свою родословную на 300 лет,… но вот уже второе поколение, «в миру» они носили фамилию Фурмановых, поскольку дед, «ман», имел повозку, «фуру» и был её извозчиком, то есть фурманом. Дед вовремя стал православным христианином и теперь у него уже не одна и не две повозки, и семья бывшего возчика очень даже не бедна, и Боренька Фурманов чуть было не стал юристом во втором поколении. Но! Вековая мечта еврейского народа о свободе сыграла злую шутку – и он вышел на путь «борьбы за…» и оказался так «далеко от…» родного дома, доброй маменьки, славных «друзей по партии», вкуснейших пирожков, замечательной фаршированной рыбки… и курочки кошерной.

Кошерная еда, – та, которая отвечает требованиям кашрута – еврейских законов об употреблении пищи. «Кашрут» – пригодность к употреблению в пищу. В пищу можно употреблять только тех четвероногих животных, которые являются жвачными и имеют раздвоенные копыта, свинья исключена, поскольку не жвачное. Рыба только с чешуёй и плавниками; моллюски и ракообразные запрещены. птицы, запрещённые к употреблению в пищу, перечислены в Библии поимённо. Молоко, яйца, икра не кошерных животных, птиц и рыб также запрещены, как и любое блюдо, в которое в процессе приготовления попала не кошерная пища. Используемые в пищу животные – четвероногие и птицы – должны быть забиты в соответствии с ритуальными предписаниями специально подготовленным «резником», «шохетом». Для удаления крови мясо вымачивается, солится и промывается водой. Мясо и мясные продукты нельзя есть вместе с молоком или молочными продуктами, даже посуду из под молока нельзя использовать, например в кастрюльку налили молоко… и всё, супчик мясной в ней уже НИКОГДА не сваришь.

Ну и вот, небедные родители, который год присылают ссыльному Бореньке денег на аренду дома из нескольких комнат, кухарку и прислугу… Прислугой устроилась сестра жены Пекки, которая при удобном случае порекомендовала хозяину работящего родственника.

Боря называл Пекку на русский лад Пекой, т. е. без этого длинного «кккка», а Пекка его звал, на датско-норвежско-шведско-финский лад Бо. «Как тебя зовут»? – спросил Пекка при первой встрече. «Борис», – ответил Боря, мягко ударяя на первый слог и сглатывая второй… за счет мягкого гортанного «ррррр». Так он и стал для Пекки Бо, что означало «для жизни, что бы жить». Ни Пекка, ни Борух ничего о таком значении не знали. А вот про самого Пеку Бо ему рассказал, что Пека – это по-русски Пётр, что происходит от греческого Петрос, что значит «каменная глыба». А про милицию и полицию у него получилось так: милиция – это от латинского milis что значит – тысяча, а polis – город, и так получается, что тысяча с оружием в руках – это вооружённый народ, а вооружённый город – это государство, потому как в Римской империи города были государствами… А законы у нас и всё остальное от римского права, ещё от первого Рима, потом был второй Рим – Визант и Византия, а теперь скоро будет третий Рим. Боря учился… не так давно…

Пекка приходит в дом, приносит молоко, творог, сметану, сметана была особо хороша, потом он заглядывает к дочери, молча кивает, осматривая как бы невзначай комнатку, потом идёт к сестре жены и спрашивает про работу на сегодня, потом идёт к Хозяину обсудить детали. Бо подробно рассказывает, что надо, Пекка внимательно выслушивает, и идёт исполнять задание.… Чаще всего это уборка улицы возле дома. Весной и летом два-три раза в неделю Пекка собирался на рыбалку. Он оборудовал в нескольких местах на озерах небольшие домики, в которых была печь, лежанка, от берега шли мостки, здесь можно было причалить в любую погоду. Возле домика очаг, стол и сиденья под навесом. Домиками этими мог воспользоваться любой желающий без какого-либо особого разрешения, однако каждый рыбак предварительно узнавал – не собирается ли туда Пекка.

Домики Пекка соорудил летом – осенью 1915 года, они провели здесь много времени…

Пламенный «революционер» Борух-Борис-Бо полюбил рыбалку, ему нравилось рассказывать этому уже не молодому, но и не старому финну о «свободе, равенстве и братстве», ему очень нравилась его дочь, у него были проблемы с товарищами по партии и он не очень торопился возвращаться в Питер… Борух-Борис-Бо начинает говорить, Пекка внимательно слушает, если тема интересует, он продолжает слушать, если нет, просто делает то, что делал, перед тем, как Борух-Борис-Бо начинал о чём-нибудь говорить.

– Счастье ‒ это единственное, что нужно человеку, но как быть счастливым в этом мире, если он так несправедлив? Почему одни живут в полном достатке, одеты, обуты, у них каждый день еда на столе, а другие, те, кто всё это производит, ничего этого не имеют? Почему?

Пекка молчит.

– Почему кто-то рождается на этой земле богатым, а кто-то бедным? Разве тот, кто беден не такой же человек? Разве у него меньше прав на жизнь?

Пекка молчит.

– Разве, например, русский или немец, или швед появляются на свет каким-то другим путём, кроме того, каким появляется, например, финн, карел или еврей?

«Я тебе спою», – говорит Пекка.

Miks leivo lenntä Suomehen

sa varhain kevähällä,

et viihdy lintu riemuinen,

sä maalla lämpimällä?

Miks äänes koreasti soi

vain Suomen taivaan alla,

ja vaikka puut ne vihannoi,

sä lennät korkealla?

«Sen tähden Suomen kiiruhdan

ja lennän korkealla,

kun tahdot nähdä kauneimman

mä rannan taivaan alla.»

«Ja senpä vuoksi laulan ma,

kun kannel täällä soipi;

ei missään niin voi riemuita,

kuin Suomessa vain voipi.»

Весёлый жаворонок мой,

мир ярок и огромен,

зачем же раннею весной

сюда летишь, в Суоми?

И песни звонкие слышны

под финским небом бледным,

и хоть деревья зелены,

стремишься в высь победно?

«Ты сам поймёшь причину ту:

я здесь так долго не был.

Так чудно видеть красоту

под самым краем неба».

«Ты кантеле настроил петь

о жизни в милом доме!

Мне радостно летать и петь

в моей родной Суоми!»

– Что это, – спросил Борис.

– Песня, – ответил Пекка, – и помолчав добавил, – финская.

– О чем она?

– Ну… как хорошо жить… в Суоми.

Пекка длинной палкой пошевелил дрова в костре, затем встал и ушёл к лодке…

К весне следующего года оба рыбака оказались на фронтах борьбы за свободу и равенство Финляндии. Борух-Борис-Бо стал комиссаром, а Пекка зимой подался с частями «красных финнов» делать революцию в угнетённой Финляндии. Но шведско-русский финн Карл Густав эмиль фон Маннергейм смешал все их и его планы и Пекка оказался в маленьком городке, почти посёлке, под названием Ухта, который на несколько лет стал центром борьбы «за исконно финские земли» карелов и финнов… Теперь это Калевала, всё так же небольшой посёлок-городок, центр национального района, а тогда…

Красные финны пошли убивать финнов белых…

Пришли белые финны – убили красных финнов…

Русские пришли – убили белых финнов и всех, «которые против революции»…

Финны пришли – убили русских, которые за революцию… просто русских… и заодно карелов, которые «красным помогали»…

Русские вернулись – убили всех белых финнов, которые не успели убежать от них… заодно русских «недобитых буржуев и их приспешников», а также много карелов – «говорят как финны и к революции недоверчиво отнеслись»…

«…баба страшная, вся в струпьях, из носа слизь, глаза тёмные, рот гнилой… И все вокруг неё ходят на неё не смотрят, но слушают что она говорит и делают – прут железный в глаз… ногу, руку оторвать, живот вскрыть, яйца мужику отрезать, грудь женщине проткнуть…, и лицо детское… И рубили лесорубы, и зарывали живых землекопы, и втыкали вилы хлеборобы… много народу всякого вокруг лежало и птицы глаза клевали, и лисы носы грызли, а она везде поспевает… никто её не видит и ещё больше звереют, она молчит уже, и только кровью, как яблоко соком на солнце, наливается…

И было всё это «гражданской войной», и увела она с собой мёртвыми почти миллион братьев и сестёр, в живых оставив кого калеками, кого разлучёнными, но много, много больше душ изувечила, да так, что уже никогда не быть им чистыми… до десятого колена…»

«Вот, это моя Калевала… – тихо сказала Лотта и продолжила уже еле слышно, – папу арестовали сначала белые за то, что был красным, потом пришли красные, освободили, но потом арестовали за то, что был у белых, но потом папу отпустили… Борис хлопотал. В общем женился он тогда на мне, а Хелми в 22-м году ушла в Финляндию во время «жирного» восстания. Тот, кто кричал о восстании, стоял на бочке с жиром… всего четыре дня «восставали», наверное сами красные и сделали это восстание – потом всех восстававших поубивали да по тюрьмам… уже и восставать было некому.

Папу снова арестовали в 34-ом, Боря опять хлопотал…, но теперь и его забрали… Во время «войны продолжения» мы с мамой и дочерью остались, честно говоря, – шепчет Лотта прямо в самое ухо, – думали, что советам крышка… что будет здесь Суоми, то есть Финляндия. Город по-фински назвали Äänislinna, «Онежская крепость», мы-то называем Petroskoi, это по-карельски. Хелми вернулась из Финляндии с войсками, она была старшей в местной женской организации, меня тоже приняли, была и форма и значок маленький красивый с белой надписью «lotta-svard» на синей свастике, по-нашему «хакаристи»… Нашли этот значок… За него и отсидела почти десять лет… в лагерях. Мы должны были уйти вместе с нашими, но я заболела, лежала в беспамятстве… А свастика… свастика у нас ещё в гражданскую войну появилась, немцы уже потом стали её носить… Хелми опять ушла в Финляндию, вот хочу повидаться с ней. Страшно, конечно, но Хелми – всё, что есть родного в жизни – папа в лагере погиб, ещё до войны, дочь после войны и лагерей найти не могу, мы ей фамилию при переезде из Ухты сменили, наверное где-то по детским домам затерялась… Борю расстреляли когда и папу забрали, мама тоже умерла, а я вот здесь… Хелми остановится в «Астории». это специально для иностранцев гостиница…

«Не знаю,

может быть опять арестуют

Бескрайняя страна…

как мало места

для нас…»

Они доехали до Ленинграда, вышли на перрон, попрощались… так и не узнали, что родственники, хотя и дальние.

Когда Борю Фурманова сослали в Петрозаводск, квартиру ему нашла Ванда через свою маму, которая была сестрой мамы Лотты, которая в свою очередь была двоюродной сестрой Нади, приехавшей обживать дом на побережье Финского залива Балтийского моря.

Елизавета Карповна вроде как бы заснула… Она смотрит – дышит бабуля? Едва заметное движение… в ответ и бабушка открывает глаза.

– В чём дело? – спрашивает она.

– Ты заснула!

– Нет, – говорит Елизавета Карповна, – маму вспомнила. Очень мне её не хватает… всю жизнь. Бестужевка! Многих из них знала, расспрашивала о ней. Но давно. Всё уже поумерали. Последняя моя собеседница… все они уже ста-а-арые были, как я теперь…

– Это про кого?

– Звали её… звали… Вера… Вера Акинфиевна… как замечательно говорили с той старушкой…

С.-Петербургского Философского общества.

В 1903 г. совместно с З. К. Столица она открыла в С.-Петербурге «Философские курсы», расположенные на ул. Глинки, в доме № 6. По их замыслу Курсы должны были способствовать «построению общего философского и педагогического мировоззрения». Достичь этого предполагалось посредством лекций и семинарских занятий, которые начинались в 7 вечера.

Вера Акинфиевна читала курс «Введение в философию»: Предмет философии.

Требования, предъявляемые к науке вообще.

Отвечает ли этим требованиям философия?

Философия как наука.

Отличие философии от других наук и её к ним отношение.

Действующие и конечные причины (созерцание, объяснение, описание, оценка). Необходимость анализа сознания для выяснения сущности философии.

Философия – мировоззрение и философия – наука наук.

Обширность и трудность задачи, но возможность её выполнения.

Значение изучения философии: теоретическое и практическое.

Особая необходимость изучения философии при существующей дезинтеграции. Задачи самообразования и задачи философии.

Их совпадение.

Разбор нападок на ненужность изучения философии.

Гипотезы и их значение.

Статика и динамика философских проблем.

Появление новых задач при условии вечно развивающейся человеческой мысли. Отношение к философии в прошлом и настоящем.

Необходимость исторического и систематического изучения философии.

Задача курса «Введение в философию».

Части философии.

Их отношение друг к другу.

Философия и метафизика.

Философия и религия, их взаимоотношения.

Психология, логика и практическая необходимость религиозного творчества. Доказательство наличности этого творчества историей философии.

Современный прагматизм.

Особый характер философии Вл. Соловьёва.

Религиозно-философские течения.

Философско-религиозный характер русской литературы

и публицистики.

Философия и педагогика.

Особое значение философии для настоящей и будущей «реформирующей жизнь новой педагогики».

Взаимоотношение общей и экспериментальной психологии.

Метафизика и опытная психология.

Прагматизм и психологизм (волюнтаризм, интеллектуализм, сенсуализм) прошлого и нового времени.

Проблема духа и материи, как задача философии.

Особое значение идеалистического мировоззрения.

Разбор аргументов противников идеализма.

Значение проблемы духа и материи для психологии.

Главнейшие философские течения сквозь призму исторического освещения: древнегреческая философия (Фалес, софисты, Сократ, Платон, Аристотель); эллино-римский период; средневековая философия; философия Нового времени – эмпиризм (Бэкон, Локк, Беркли, Юм), рационализм (Декарт, Спиноза, Мальбранш, Лейбниц, Вольф); новейшая философия (Кант); философия XIX в.

(Фихте, Шеллинг, Гегель, Ницше).

Сравнительная оценка западно-европейской и русской философии.

Особый характер русской философии.

Прошлое, настоящее и возможное будущее философии.

Задачи русской философии…».

«Боже, боже, боже»,

– прошептала старушка закрыв глаза.

Трасса

Джип Сидельникова въезжает на парковку возле большого торгового центра.

Из машины выскальзывает женщина с туманным взглядом, грузно вываливается с водительского места Сидельников и бодро выскакивает охранник из задней боковой двери. Охранник осматривает как бы вскользь обстановку вокруг машины…

Трое парней в простенькой одежде незаметного вида переглянулись и быстро разошлись… Тёмно-синий микроавтобус с тёмными стёклами.

Женщина оглядывается в поисках тележки…

– Охранник Виктор, – обращается она к охраннику, – тележечку подкати…

Охранник Виктор отрицательно качает головой.

– Нет, руки должны быть свободны.

– А вот охранник Гоша катал, и ничего.

Муж гудит сильным, низким голосом:

– Оставь человека, он на работе, корзину сюда.

За ними в некотором отдалении идёт парень, один из тех троих на парковке.

Охранник Виктор что-то говорит хозяину, тот внимательно слушает, затем согласно кивает и жестом подзывает жену:

– Котёночек, сейчас мы сделаем так: ты от меня не отстаёшь и никуда не забегаешь. Вот так и отправимся в путешествие по этому прекрасному пространству…

Штаб

Из материалов уголовного дела

«Небольшая группа террористов, человек 10–15, торговый центр, никаких особых требований политического характера у них нет, ну может что-то и привлечь для отвода глаз, например какое-нибудь событие на Ближнем Востоке, или если американцы опять какую-нибудь войну местного значения начнут, или убьют кого-нибудь, типа президента какой-нибудь «враждебной» им страны, но постепенно выясняется, что они готовы поменять всех заложников на крупную сумму денег и что им надо предоставить беспрепятственный выезд как раз в ту «недружественную страну», с которой у американцев недружественные отношения.

Захват тщательно подготовлен, всё продумано до мелочей, группа разделена на несколько подгрупп по два человека, максимум – 3, каждая из подгрупп ничего не знает о конкретных планах других групп, даже участников не знает, но у них будут некие «отличительные знаки», которые станут известны в самый последний момент перед захватом. Они будут хорошо вооружены, с хорошим запасом боеприпасов…»

Из оперативного донесения

Сведения получены давно, но… до сегодняшнего дня не было известно «где и когда», но… подготовка развёрнута полная и масштабная! Появилась реальная ситуация, в которой все силовые структуры смогут продемонстрировать уровень взаимодействия. Всё имеет значение.

Создан оперативный штаб, которым руководит Генерал…

«Есть такая работа – Родину защищать…»

«За хорошие деньги – хорошо защитим».

Как это? За деньги жизнь отдать?

«Хорошим ментам – хорошие гробы, плохим – плохие», – вот и вся идеология. Хотя… гроб он и есть гроб, какая разница в каком для лежащего в нём… м.

Генералу, конечно же, хороший гроб.

В детстве, может классе в шестом, Генерал увидел замечательный фильм «Дело Румянцева» про то как замечательный простой парень Румянцев не по своей вине, а выручая товарища, попал в нехорошую историю и был обвинён нехорошим и противным на вид следователем как соучастник преступления, но… хороший, мужественный полковник милиции, между прочим начальник того корявого, разглядел в нём человека, а не «тамбовского волка». Последний мент-романтик, это так он о себе, но не для всех. Да уже и не для кого. Был друг, с которым можно говорить как с самим собой… Жена? Встретить в жизни «боевую подругу», которая «и-в-огонь-и-в-воду-с-тобой»… кино! Жена – есть жена. Тут даже обсуждать нечего. Впрочем… эх, романтики.

Ни ментом, ни офицером, ни моряком, ни спасателем, ни геологом, ни… да никем не стать мужчине без жены.

«Товарищ Генерал, разрешите?» – молодой-бравый-ухоженный-румянец во все счёки…!

«Что ему надо?»

Генерал пристально осматривает молодца. Милицейская форма сидит как влитая, и ни складочки. Аккуратен, чисто выбрит, взгляд внимательный, предупредительный, но не подобострастный. Во все времена были вот такие… такие чистюли. Обычно не оччень… ну, не очень… мент, какой-то паркетно-кабинетный экземпляр. Странно! Давно ли «мент» было как ругательство, а вот теперь… по аналогии с «копом»?

Стремительно всё. Ураганно! Тайфун-цунами…

Что ему надо?

Паркетный ждёт, смотрит на Генерала: «Пердун-седовласка, ты что-нибудь скажешь?»

А тот на Паркетного смотрит. Оба тормозят – один наезжать не хочет, а второй врезаться.

Генерал делает жест такой – ступай, и говорит тихо: «Чуть позже».

Паркетный отходит – шаг назад лицом вперёд, потом поворот – туловисча и… только потом голова, т. е. голова как бы запаздывает. И так чётко делает, красиво плавно-плавно-плавно, мягко так!

«Пидор, что ли?» Генерал отворачивается: «Тьфу… чёрт!»

Трасса

Паренёк скромненький… недалеко от джипа Сидельнико-ва… что-то говорит по телефону…

Вот он кладёт телефон в карман и направляется к джипу, он как бы ищет свою машину, затем неожиданно исчезает…

А в синем микроавтобусе работает рация – шум, затем голос: «Третья группа на исходной». В автобусе тихо переговариваются.

– Ты этих заметил?

– Заметил.

– Думаешь просто воришки?

– Ничего не думаю, наблюдаю. Если воришки, то, как только те в магазине окажутся – эти полезут потрошить.

– Не понял… куда это он?

– Так, давай немного подвинемся…

– Да куда тут подвинешься – отвечает водитель…

– Ну, чуть вперёд, не видно…

Микроавтобус медленно трогается и проезжает буквально один метр… И тогда становится видно, что из под джипа торчат ноги…

– Это не воришки… Зачем воришкам под джип залезать… воришкам под джипом делать нечего… они в салон залезать должны, а не под машину, – берет рацию, – Так, на парковке проблемка, возможно закладка ВэУ…

Рация «помолчала», потом ответила:

– Сможете разобраться по тихому?

– Пока не знаем…

– Куда закладка?

– Джип Лэнд круизер.

– Номер джипа скажи…

– Мне не видно.

– Ну, так увидь.

– Ага, я такой весь вылезаю в бронике, разгрузке, шапочке и берцах…

– Ладно, сейчас подойдёт кто-нибудь.

Паренёк вылезает, осматривается, отряхивается, звонит по телефону, что-то говорит… Кивает… Быстро уходит.

Но у этой сцены кроме людей в микроавтобусе, есть ещё один зритель. В соседнем ряду из джипа наблюдение ведёт второй телохранитель Сидельникова, он смотрит в телеобъектив и щёлкает всё на камеру и одновременно ведёт телефонный разговор с охранником, – «это не воры, это закладка. К машине нельзя возвращаться».

– Поедем на твоей. Но пока никаких действий.

– Хорошо.

Штаб

Весёленькая мелодия… заполняет все пространство многократно отражаясь от поверхностей стен, окон и потолка какого-то помещения, похожего на склад…

– Ну? Кто не сдал аппаратное средство? – мрачно спрашивает Генерал, чернобровый, сурово-взглядный мужик, смотрит на молодых подтянутых спортивносложенных, – У кого звенит?

– Товарищ генерал, извините, это второй, я про него забыл.

Генерал обернулся на голос – «Бля, Паркетный»!

– Отвечай!

Хозяин трубки нажимает кнопочку, слушает,… отвечает «Нет… нет… нет, позже, отбой».

– Сколько их у тебя? – спрашивает генерал.

– Если честно, три.

Генерал широким жестом протягивает руку.

– Давай.

– Но сейчас только этот. Один сдал, а один в машине оставил.

Бронник – бронежилет

Берцы – армейские ботинки с высокими боковинами (берцами).

Разгрузка – жилет со множеством отделений в виде карманов и карманчиков для размещения носимого снаряжения.

1. Внутренний карман для документов

2. Наручники

3. Граната

4. Обойма для ПМ

5. Внутренний карман для пистолета ПМ

6. Место крепления микрофона рации

7. Фонарик

8. Магазины АКМ (РПК)

9. Фляга

10. Рация

11. Карман общего назначения

12. Индивидуальный перевязочный пакет

13. Аптечка индивидуальная

– Зачем столько?

– Очень просто: служба, дом, друзья-знакомые.

– А это какой? Служба, дом, друзья-знакомые?

Генерал смотрит на трубку, крутит во все стороны… смотрит на владельца, затем нажимает кнопочки, на дисплее высвечивается надпись «press».

– Зерницкая, агентство новостей «Эксклюзив», – быстро рапортует хозяин трубки.

Генерал молча смотрит на него. Тот торопится сказать всё сразу, без паузы, опережая возможные вопросы:

– У неё сведения, что в торговом центре назревает какое-то очень важное событие.

– Ну и что?

– Она едет.

– Куда?

– В торговый центр.

Генерал оглядывает присутствующих.

– Напомню, что у нас уже достаточно давно и достаточно успешно работает официальный пресс-центр. Разве вам это неизвестно? Фамилия?

– Лейтенант Думалов.

Генерал ещё раз внимательно разглядывает телефонный аппарат, выключает питание и кладёт на стол.

– Дополнительный источник доходов?

– Никак нет, товарищ генерал.

– Думалов, а у вас какой автомобиль в наличии?

– Я на патрульной ДПС!

– А в личном пользовании?

– На работу я передвигаюсь на автомобиле, принадлежащем моему брату.

– Это понятно. Какой автомобиль?

– В смысле?

– В смысле какая марка…

– Ну, самая обыкновенная…

– Какая?

– Он бизнесмен.

– Автомобиль?

– «Кайен».

– Что? У Вас брат индеец?

– Брат – бизнесмен, автомобиль – «кайен».

– Porsche Cayenne, внедорожник, 6 млн. новый…

– Ну, зависит от комплектации.

– А какая у Вас?

– Я просто езжу.

– Ага, паркетный… внедорожник…

– Ну да, так их называют…

– Брата как зовут, фамилия?

– Ну, эта… он не родной – троюродный…

– Да, Думалов, Вы, Думалов, направлены к нам от ГИБДД? Вот и отправляйтесь на патрулирование, докладывайте обстановку каждые десять, нет – пять, минут.

Генерал махнул рукой: «Езжай, паркетный… езжай», – отвернулся к столу, на котором в масштабе, как смогли сотрудники, установлен макет торгового центра и парковки возле него.

Лейтенант развернулся, вышел… Возле входа машина ДПС, он садится на место пассажира, сержант приветствует, включает зажигание…

– Музыку включи, – командует лейтенант сержанту за рулём.

– Не работает, трещит, наверное контакт прерывается, надо вынуть и поковырять.

– А ты соображаешь?

– Не очень, применим метод «тыка».

– Ну, поехали под шум работы двигателя… «тыкачь ты наш».

Оперативный штаб расположили в служебной части небольшого отдельно стоящего двухэтажного здания внутри микрорайонного магазина «шаговой» доступности. Со второго

Этажа видно поле, а дальше коробочки торговых мега комплексов и парковки возле них. Издалека всё так игрушечно, а вот если взять бинокль… пространство сжимается и всё двигается-мелькает-мелькает-едет и бежит…

Трасса

«Не наш»! – резко восклицает сотрудник охраны торгового центра, тыча пальцем в экран монитора, на котором неторопливой походкой идёт охранник Виктор вслед за охраняемыми лицами… на пиджаке бейджик с названием торгового центра, на бейджике его фамилия и фотография. Со стороны – сотрудник центра идёт и о чем-то говорит по телефону, посматривая то туда, то сюда.

– Этот не наш, – повторяет сотрудник охраны торгового центра.

Говорит он это другому сотруднику. Оба сотрудника в форме тёмного цвета, на рукавах эмблемы охранного предприятия «Х-зона-X». Оба поворачиваются к третьему сотруднику, но тот в штатском.

– Вы всех сотрудников знаете в лицо? – спросил он.

– Нет, просто наши, если носят бейджик, то обязательно в нашей униформе, то есть и форма, и бейджик, но только один бейджик не носят.

– А бейджик ваш?

– Бейджик, похоже, наш… не разглядеть.

– В каком это месте он находится… – смотрит на мониторы.

Охранник Виктор в одном исчез, а в другом не появляется. Куда исчез?

– Между стеллажами, где товары не выложены и наблюдать не обязательно.

– Камеры везде так расставлены?

– Ну нет, просто есть «мёртвые зоны», всего же не охватишь наблюдением.

– Где это?

– Главная магистраль, справа хлеб, слева алкогольные напитки…

Штатский говорит в микрофон рации:

– Внимание в зале! Мужчина, тёмный пиджак, на лацкане бейджик с названием торгового центра. Возможно наш клиент, у местных обязательно наличие и бейджика, и формы сотрудников торгового центра. Сейчас возле хлеба и вина.

В ответ из рации три раза разными голосами раздаётся: «Принято».

Штаб

– Сейчас ясно, что наши действия перестают носить скрытый характер. Но пока мы не знаем – знает ли об этом противоборствующая сторона. Пока вводная не меняется, работаем скрытно. В то же время необходимо организовать дополнительные временные посты по проверке транспорта, на стационарных постах необходимо увеличить пропускную способность, может быть, разделить поток по величине транспортных средств, предположим, автобусы осматривать до поста за 300 метров, грузовые вообще на трассе и часть пустить в объезд, а легковые непосредственно на стационарном посту, к примеру. Резче соображайте! Обстановка боевая. Где макет?

Сотрудники выкладывают из коробки куски пенополистирола. Довольно быстро возникает что-то похожее на макет… последними на стол водружаются три модельки автобусов.

Все молча подходят и смотрят на макет. Из входа в дальнем углу зала идёт белобрысый паренёк, тоже спортивного телосложения, несёт модель джипа. Генерал улыбается:

– Точная копия?

– «Крузеров» не было. Но это джип.

Генерал строго свёл брови в кучку и смотрит на присутствующих офицеров. А те не смотрят на него. У каждого немедленно появляется повод не делать этого – один вдруг в карман зачем-то, другой папочку открыл и сосредоточился на изучении содержимого, третий вообще в окно смотрит… Генерал напрягся, и ясно, громко, даже слишком громко произнёс:

– Что? В машинки играем? Так?

– Наглядное планирование… макетирование ситуации, – спокойно сказал кто-то.

– Вот именно!

Генерал обернулся к белобрысому:

– Ставь.

– Куда?

Генерал обращается к присутствующим:

– Куда ставить-то?

– Вот сюда, – поясняет один из присутствующих, там уже моделька автобуса…

– Рядом с нашей группой?

– Рядом.

– Ну, сколько там может быть заложено?

– Вряд ли больше 100–150 грамм в тротиловом.

– Очень интересно, кого же там взрывать собрались? Может это часть плана? Отвлекающий манёвр? – Размышляет генерал. – Тут рвануть, ещё где-нибудь, вокруг паника, а они врываются в здание.

– Мы блокируем все входы и две группы внутри.

Генерал перебивает:

– А если они уже тоже там?

– Сейчас главная задача сократить приток посетителей и вывести из здания как можно больше людей… Здесь блокируем заминированный джип, а здесь и здесь ждём гостей…

– Хозяина джипа вычислили?

– Да. Уже ищем его.

Торговый центр

А хозяин джипа пребывает в замечательном расположении духа поддерживаемом прекрасным французским коньячком за много десятков долларов из большой плоской бутылочки, заботливо согретой на его груди.

Подходит телохранитель Виктор.

– Алексей Петрович…

– Внимательно!

– У нас проблемы.

– Ничего нового.

– Нам подвесили Вэ У.

– Что подвесили? Вэу? Кто такая?

– Это такое… взрывное устройство.

– Да? Опять взорвать хотят. Интересно, кто на этот раз? И почему меня все время взрывают? Не проще просто из ТТ грохнуть или снайперку взять?

Сидельников достаёт из кармана бутылку, прикладывается:

– Всё в порядке, друг мой, – говорит он, – ничего новенького ты не сообщил.

– Алексей Петрович, я не понимаю…

– Ты это… работай.

– В нашу машину, которая находится на парковке возле торгового центра, заложили взрывное устройство со стороны пассажира, то есть с Вашей…

– Друг мой, пугаешь?

– Алексей Петрович, извините, но сейчас…

– Сей час, сей миг… Поступай, как считаешь нужным. Ты говоришь – я делаю.

Сказав так и ещё раз приложившись к бутылочке, Алексей Петрович уплывает вслед за своей молодой женой вглубь торгового центра.

Охранник Виктор за ним, но не рядом, а так, чтобы было оперативное пространство, он снова говорит по телефону, при этом внимательно следит за ситуацией вокруг себя и охраняемых лиц…

– Здесь вообще какая-то странная ситуация, не знаю в чём дело. Много внимания, много напряжения, а что у тебя

– А у меня автобус ФСБ со спецназом.

– Не понял. Как ты их вычислил?

– Я просто знаю этот автобус.

– А может, в магазин заехали?

– Ага, послали гонца и сидят не высовываются, водку ждут… или пожрать…

– Да нам-то что с того? Мало ли почему их занесло, у них своя свадьба, у нас своя.

– Может прямо сейчас сообщить о закладке?

– Нет, как только выведем.

– Если рванёт, то им тоже достанется.

– Они на работе, это производственная травма, будет стопроцентная оплата больничного или похороны за счёт предприятия.

Парковка

В микроавтобусе два ряда плотных мужиков в черных спецкостюмах напротив друг друга, в руках оружие, лица без масок, сидят молча.… Неожиданно громко звучит:

– А как же поссать-то? Мы не в засаде, памперсов нет. Выходить нельзя, я уже третий час терплю.

С переднего сиденья звучит очень спокойно высказанное предложение:

– В карман…

А из глубины полутёмного салона следует продолжение…

– … товарищу…

– … капитану…

Сидящий на переднем сиденье руководитель этой вооружённой группы, по всей вероятности и есть тот самый капитан, еле сдерживает улыбку…

– Отставить, – командует он спокойным голосом.

В салоне тишина.

– А если…

– Что если? – так же спокойно спрашивает капитан.

И опять голос из темноты салона.

– Если диарея.

– Что? – это суровый голос капитана.

– Понос! – рапортуют из салона.

– Срать здесь, – сказал, как отрезал руководитель вооружённой группы.

– Ага, а потом все в моче и говне мчимся на захват бандитов, производя на противника обезоруживающее воздействие жуткой вонью!

Оживает рация.

«Джип Лэнд круизер принадлежит фирме «Итака», директор Сидельников А.П.»

Руководитель отвечает:

– Ну, и что нам с того?

– Ты же просил пробить машину.

– Ничего я не просил.

– А кто просил?

Руководитель тяжело вздыхает:

– Вот и разбирайся… отбой.

Кладёт рацию на переднюю панель. Оборачивается к бойцам.

– Мужики, сдержаннее будьте, меньше эмоций. Оперативники уже одного засекли в зале.

– Розгами?

«Самое трудное в работе спецназа – ждать, находясь в постоянной готовности совершить действие «специального назначения».

Командир оборачивается к бойцам, молча вглядывается в полумрак автобуса.

– Кому трудно терпеть можете ссать на пол. Без комментариев. Комментаторов лишу премии.

На передней панели снова заработала рация: «Вы там далеко от джипа»?

Капитан берет рацию:

– Примерно в пяти метрах.

– Если рванёт, мало никому не будет.

– И что предлагается?

– Вряд ли его будут пустым взрывать.

– Какое смелое и оригинальное предположение. А что, роботом разрушить нельзя? Или как-то иначе без того, чтобы людей подставлять?

– Приказы не обсуждают.

– Это приказ?

– Сева, сейчас к вам подходит Костя с большой сумкой, в ней форма сотрудников центра, переодеваешь трёх бойцов ему в помощь, бойцы вместо местных работников катают тележки, как понял?

– Мои на чурок не похожи

– Не обсуждать.

– Понял. А если рванут?

– Бойцы блокируют подход людей.

– Значит, наших можно…

– Это приказ.

– А что? Просто эвакуировать нельзя? В чём проблема? Ждать пока рванёт? Или пока стрелять начнут? Странная какая-то операция…

Трасса

Девятка, промчавшись где по обочине, где выскочив за пределы трассы в местах соприкосновения с выездами предприятий, выезжает прямо к знаку СТОП.

На стационарном посту ДПС бойцы ОМОН, «люди в штатском», милиция… Внимательно разглядывают все проезжающие автомобили, особое внимание на автомобили с иногородними номерами, а также на микроавтобусы, где есть много мужчин… Один такой шерстят, останавливают и легковые, заглядываю в салон, просят открыть багажник…

Пассажиры молча наблюдают работу поста ДПС.

Вот в их сторону направился омоновец, мельком смотрит на автомобиль, проходит дальше. Девятка медленно движется, ровняется с другим омоновцем… вдруг очень громко «оживает» одна из раций, которая лежит на коленях переднего пассажира. Боец в недоумении крутит головой, не понимая, откуда звук. Прислушивается, наклонив голову к плечу, где расположена его рация, но девятка уже пересекла критическую линию…

– Давай, давай… двигаем отсюда, черт бы драл рацию, звук не убавил, – ругается пассажир на переднем сиденье девятки. – Не гони, пять минут погоды не сделает, давай осторожно… Смотри, они на каждом перекрёстке …

Они, это патрульные машины. В одной из них, два инспектора ДПС. Один, тот, что за рулём, ковыряется отвёрткой в автомагнитоле, второй жуёт пирожок… Слушают рацию, поглядывают на дорогу, переговариваются… Тот, что с отвёрткой, поздоровее и морда красная, как и полагается инспектору ДПС в его звании – старшина милиции, а на пассажирском месте – лейтенант, как раз тот, «паркетный». У них получается, что тот вроде постарше в звании, но командует здесь этот, красномордый, хотя и младше званием, зато опыта больше…Он учит своего старше-младшего коллегу …

– Ты в глаза прямо никогда не смотри, а так, мельком, взглянул и отвёл, взглянул и на документ, как будто бы ты его идентифицируешь, и снова отвёл.

– Если собаке смотришь пристально в глаза, да ещё улыбнёшься и зубы покажешь, то это «прямая и явная угроза».

– А причём здесь собаки? Хочешь сказать, что мы как собаки…

– Как волки.

– Не понял.

– Вот останавливаешь ты машину, а она не останавливается…

– Ну, если нарушил, смотря что, да и по обстановке. Если он просто…

– А никаких «просто»! Мы начнём преследование, передадим данные, эти данные передадут всем, и вот уже мы все будем ловить, и загонять, пока не припрём… всей стаей.

– Слушай, я вот в органы пришёл, потому как больше некуда было, а ты зачем?

– Я? Взятки брать, – отвечает молодой лейтенант, и, увидев изумлённое лицо напарника, засмеялся, обнажая белые зубы.

Старшина откладывает автомагнитолу и отвёртку, смотрит на лейтенанта…

– Чего смотришь? За ситуацией наблюдай, – спокойно говорит лейтенант.

– А чего там наблюдать, вот девяточка из среднего ряда разворот совершает через сплошную.

– Включаем, поехали.

– Поехали, – соглашается старшина, откладывает отвёртку и заводит двигатель.

На патрульной машине включаются маячки, и она неторопливо едет за девяткой.

«Водитель ВАЗ 2109 вишнёвого цвета, принять вправо к обочине, остановиться», – раздаётся из динамика.

Девятка прижалась к обочине, остановилась.

– Ну что? Что делать будем? – мрачно спрашивает водитель.

– Может, прорвёмся по короткой объездной, – говорит один из пассажиров на заднем сиденье, махнув рукой куда-то в окно.

– Погоню со стрельбой захотел?

– А чего эти не вылезают?

– А вот иди и посмотри.

В патрульной машине решают, кто пойдёт к нарушителю.

– Ну, и кто пойдёт? – сурово спрашивает старшина.

– Я схожу, нет проблем, – говорит лейтенант, улыбаясь, и выходит из машины. Подходит к девятке, козыряет, пытается заглянуть в салон…

– Инспектор отдельной роты ДПС лейтенант Думалов, Ваши документы…

Водитель просовывает в окошко документы. Тот разворачивает, читает, обращается к водителю:

– Товарищ Агеев, как же Вы так, из среднего ряда, через сплошную, Вам надо пройти в патрульную машину для составления протокола о нарушении, – сказав это, лейтенант направился к патрульной машине.

Агеев не выходит. Пассажир на переднем командует:

– Иди. Что сидишь.

– Настроения нет. Дед похмел пришёл.

– Что-о?

– Отходняк. Кумарит меня, ширнуться надо… ну, или махнуть хотя бы стакан.

– Иди, я тебя сейчас прямо здесь ширну!

Агеев неуклюже, с трудом выползает из дверей автомобиля и бредёт в сторону патрульной машины, залезает на заднее сиденье позади водителя.

– Ну, господа блюстители правил дорожного движения, что вас так взволновало?

Старшина рассматривает документы – водительское удостоверение, страховку, паспорт транспортного средства, доверенность.

– Агеев, Сергей Михайлович, по доверенности, транспортное средство принадлежит Степанову, доверенность нотариальная, страховка без ограничений, водительское, живете в Псковской области, судя по доверенности. А что вы здесь делаете, вы давно приехали?

– Ну а тебе-то какое дело?

– Спрашиваю – отвечайте!

– Это допрос? Меня задерживают? Может, причину назовёте? Кстати, представиться надо. Документ показать.

– Покажу, не волнуйтесь. Где вы проживаете постоянно?

– Планета Земля! Временно!

– Не надо умничать.

– Вот и не умничай!

– У вас регистрация есть?

– Какая регистрация?

– Да хоть какая. Паспорт покажите.

– Тебе ещё и свидетельство о браке показать?

– Паспорт.

– Ещё чего? Я тебе водительское дал? Доверенность нотариальную дал? Страховку дал? Чего тебе от меня нада?

А в девятке напряжённая тишина. На заднем сиденье шевеление – пассажиры меняют позу, пытаясь размять затёкшие от тесноты ноги. Пассажир на переднем сиденье сурово оглядывается.

– Тесно, – поясняет кто-то из мужчин.

– Скоро разомнётесь.

А в патрульной машине Агееву совсем худо – отходняк трясёт!

– Ну чего тебе ещё? Нарушил, пиши свой протокол, а может денег дать? Сколько штраф-то? Разберёмся на месте? Чего молчишь, скажи ещё: «Взяток не берём».

– Взяток не берём.

– Во, бля! Попал! Честный мент! Никакой ты не «честный мент», ты мент ссыкучий, ты просто бздишь кормушку потерять… а тут ещё эти полицаи…

– Вы зря так, я могу вас задержать до выяснения и за оскорбление при исполнении.

– Ты мент НЕ правильный, а НЕ правильные менты долго не работают.

– Почему я неправильный?

– Вот сколько ты в ментуре?

– Тринадцать лет.

– Такие столько не живут. Скоро уволят. Аттестацию на полицая прошёл?

– Почему это уволят? Я хорошо делаю свою работу.

– Что ты там мне пишешь?

– Временное удостоверение, поскольку Ваше я изымаю.

– Да за что? Отдай бумаги!

Агеев потянулся за бумагами…

Старшина с удивлением косится на него… поворачивает голову… открывает рот, что-то сказать хочет… Агеев хватает что попадается под руку, это отвёртка, втыкает её в шею старшины, там оставляет, старшина хрипит, судорожно машет руками, хочет вытащить отвёртку, но бронежилет, портупея, накидка зелёная всё это выпирает, за всё цепляется, ему мешает руль. Лейтенант пытается выхватить табельное оружие, но Агеев левой рукой хватает его за волосы наклоняет вперёд и вниз и правой рукой наносит страшный короткий удар по затылку… туда где кончается шея и начинается голова. Затем разжимает пальцы на волосах, голова лейтенанта кивком опускает на грудь.

Агеев вылезает из машины, подходит к левой передней двери, открывает, внимательно разглядывает обстановку, забирает документы.

У старшины появилась кровь на губах, он в сознании, с ужасом смотрит на Агеева.

– Ну что я тебе говорил, – подмигивает Агеев старшине, – всё же уволился? – переводит взгляд на лейтенанта. – Ну, а господин товарищ лойтенант милиции, извините, полиции? Может тоже, по собственному желанию?

Агеев обходит машину, открывает правую переднюю дверь, взявшись за волосы, откидывает голову лейтенанта, пристально смотрит в глаза, бросает обратно на переднюю панель.

– Уволен, сука… даже без выходного пособия, не успел получить.

Затем совершенно спокойно закрывает дверь, рассматривает документы, оглядывается и неторопливо направляется в сторону девяточки…

Вот он подходит, садится, заводит мотор.

Пассажир на переднем не выдерживает паузы и резко спрашивает:

– Что там?

– Ничего, можем продолжать движение.

Пассажиры озабочены его состоянием и не обратили внимания на патрульную машину, которую девятка объехала и вписалась в поток автомобилей.

А в патрульной машине старшина, превозмогая боль, выталкивает с хрипом и кровью слова в микрофон рации: «… я ранен, лейтенант… без сознания… вишнёвая девятка… водитель Агеев…» – замолкает, теряя сознание, из шеи торчит отвёртка…

Все слышат.

Сам Агеев тоже.

Пассажир переднего сиденья хватает водителя за шиворот

– Ты что там, урод, наделал? Какое нападение?!

– Артур, трясёт меня, отходняк, этот козёл хотел документ отобрать…

– Стой!

Девятка резко останавливается.

– Дай руку!

Агеев протягивает Артуру руку. Артур закатывает Агееву одежду на руке, вынимает нож, одновременно оборачивается к женщине на заднем сиденье: «Аптечку»! Женщина берет аптечку. «Бинт»! Женщина достаёт бинт. Артур быстро делает ножом надрез прямо по вене… некоторое время смотрит, как густая тёмная кровь медленно течёт по руке, затем ловко бинтует надрез.

– Нина – за руль, Агей на её место в центре, скройся в ноги…

Пассажиры пересаживаются в полном согласии с полученными инструкциями. Первым вылез мужик, потом Нина, потом вышел Агей и перешёл к задней правой двери, а Нина села за руль, Агей занял её место сзади, потом залез последний мужик. Агей, как может, склоняет лицо в сиденье, мужики опираются на него, как на какой-то тюк, в машине. Со стороны – в машине всего четверо.

Артур выходит, идёт к багажнику, открывает, достаёт свёрток, разворачивает, надевает ярко-зелёную накидку дорожного рабочего, вторую такую же куртку кидает Нине. Она, повертев в её в руках, натягивает поверх одежды.

– Делаем паузу, – говорит Артур, сев на своё место, – сверни куда-нибудь. Понаблюдаем.

Машина сворачивает на обочину, затем к автозаправке, объезжает и останавливается.

Трасса

В плотном потоке автомобилей машина скорой помощи…

Совершенно напрасно крутятся на её крыше проблесковые маячки по одному на каждом углу, абсолютно безрезультатно звучит сирена, которую то включит, то выключит водитель скорой. Он делает это без криков и ругани, так же спокойны сидящие рядом с ним медработники. С высоты своих мест они разглядывают «обитателей» автомобилей окружающих скорую помощь. Практически ни одна машина даже не подвинется…

Позади к ним пробивается патрульная машина, издавая громкие крякающие звуки, сопровождаемые грозным криком из чёрного матюгальника, расположенного между двумя сверкающими красно-синими маяками. Где-то впереди двое сотрудников ДПС «разгоняют» автотранспорт, освобождая левую полосу движения.

Скорая добирается до патрульной машины с пострадавшими.

Медработники быстро выскакивают, бегут, осматривают… – Жить будешь, даже в свисток дунуть сможешь, но вот попросить документы предъявить … это вряд ли, хотя современная медицина чудеса творит, может и сошьют… не двигайся, только не двигайся…

Отвёртка прошла старшине в горло и порвала связки, но крупные кровеносные сосуды, вроде не задеты, иначе… и крови было бы, и лицо посинело бы…

Второй медработник осматривает лейтенанта.

Череп лейтенанта милиции

Из акта о «результатах вскрытия тела»…

А – вид спереди;

Б– вид сбоку;

В – внутреннее основание черепа;

Г– наружное основание черепа;

1 – лобная кость,

2 – теменная кость,

3 – клиновидная кость,

4 – слёзная кость,

5 – скуловая кость,

6 – верхняя челюсть,

7 – нижняя челюсть,

8 – подбородочное отверстие,

9– сошник,

10– нижняя носовая раковина,

11 – подглазничное отверстие,

12– решётчатая кость,

13. носовая кость,

14. височная кость,

15– надглазничное отверстие,

16– затылочная кость,

17– нёбная кость

– место удара

Когда скорая приехала, лейтенант сидел в той самой позе, уткнувшись лицом в переднюю панель, как его оставил Агей. Врач осторожно откинул голову лейтенанта, из ушей и носа на воротник натекла кровь, пульс и дыхание отсутствовали. Его вытащили, положили на носилки и накрыли лицо милицейской курткой.

Из материалов уголовного дела

«Смерть наступила от удара повлёкшего перелом затылочной и височной костей основания черепа, сопровождаемое массивным субарахноидальным кровоизлиянием, а также ушиб головного мозга по механизму противоудара с последующей деструкцией (размозжением) вещества мозга».

А похоронят лейтенанта милиции в его родном городке в соседней Псковской области, что в 200 км к югу по дороге на Киев.

Парковка

– Не вижу! – гремит Алексей Петрович своим бархатисто-хрипловатым голосом.

– Что Вы не видите? – тихо спрашивает охранник Виктор.

– А где маски-шоу?

Охранник Виктор осторожно берет хозяина за рукав и ещё тише говорит:

– Алексей Петрович, и вы, и я, и ваша жена, и многие вокруг, нам не известные люди, пока что ещё живы, и могут таковыми остаться, если вы будете вести себя благоразумно. Мы не можем сейчас сообщить о закладке, поскольку при обнаружении обнаружения закладки возможен снайпер или другой способ. Нам необходимо вывести вас и всех нас из под огня.

– У вас есть план?

– Мы спокойно сейчас выходим и идём вслед за мной…

– Куда?

– На парковку.

– Интересный план.

– Затем садимся в машину дубль.

– Дубль… Жаль у моего тела дубля нет… А дальше?

– Уезжаем, сообщаем в соответствующие органы… и они уже сами принимают решения, что делать…

В это время три сотрудника в штатском аккуратно блокируют охранника Виктора.

Алексей Петрович с женой некоторое время двигаются вперёд, но останавливаются… Алексей Петрович напряжён… Он медленно оборачивается, наверное, ждёт, что сейчас в него стрелять будут, осторожно смещается так, что бы своим массивным телом прикрыть в случае чего жену…

– Любушка, двигайся, сейчас тебя догоню…, – говорит он жене, наблюдая за охранником Виктором и теми, кто его окружил.

Двое придерживают охранника Виктора за руки, третий стоит прямо перед ним и что-то спрашивает… Охранник Виктор отвечает… Спрашивающий лезет в карман охранника Виктора… достаёт удостоверение, рассматривает, что-то сообщает по телефону… Всё это делается очень спокойно и почти незаметно для посторонних глаз…

Алексей Петрович неторопливо подходит к ним, останавливается, достаёт свою плоскую бутылочку, неторопливо прикладывается… В начале его как бы и не заметили, но жест с бутылочкой привлёк внимание. Тогда Алексей Петрович весело подмигнул всем и как бы шуткой спросил:

– Чем смог заинтересовать почтенную публику этот, этот… в общем-то хороший человек?

– Не вмешивайтесь! Он Ваш знакомый? А Вы кто?

Алексей Петрович вальяжно раскинул руки, и как бы приобнял всех…

– Дорогие мои, ещё со школьной скамьи я ищу ответ на этот простой вопрос, но до сих пор ответа нет.

И вдруг быстрым движением схватил двоих за шеи и резко сжал, перекрыв им кислород, одновременно рванулся головой вперёд, нанося удар лбом третьему прямо в переносицу. Глаза у этого тут же закрываются, и он медленно оседает на асфальт, а двое других оказываются в жёстких объятиях – только головы торчат.

– Попридержи товарища, у меня же всего две руки… две руки – две головы, – хмыкает он и крепче сжимает шеи несчастных большим пальцем ровно на сонную артерию и широким кривым захватом среднего пальца за выступающую мышцу шеи… Они может и имели бы шанс, но пальцы как клещи мгновенно сжались не дав ни секунды для реакции…

Охранник Виктор подхватывает обмякшее тело…

– Ну, и куда эвакуируемся? – спрашивает Алексей Петрович.

– По плану.

– Надо этих куда-нибудь прислонить.

– Может их в наш джип посадить, который номер один?

– А где он?

Алексей Петрович оборачивается.

Прямо перед ним стоит жена.

Смотрит на мужа, который всё ещё держит мужиков…

– А эти кто такие?

– И мне интересно.

– Так спроси!

Лица обоих пленных перекосились, у одного лицо стало багроветь, а у другого – бледнеть…

Жена смотрит на эти перекошенные лица с обезумившими глазами…

– А они смогут ответить? – спрашивает она.

– Вряд ли.

– Чего ж так?

– А не дам я им говорить. Молчание золото. Ещё чего узнаем нам не нужное.

Оба мужика теряют сознание и оседают на асфальт, где уже сидит первый.

Со стороны – три мужика внезапно сели на асфальт.

– Не понял? Чего это они уселись посреди дороги? – вслух размышляет командир спецназа в синем автобусе.

Берёт бинокль…

– Наши… вроде бы…, оперативники, – берет рацию, – на втором выходе трое наших уселись прямо на дорожке, примерно 30–40 метров от выхода, – откладывает рацию. Обращается к бойцам.

– Ребята, напряглись!

– Опасно, при нашем-то воздержании безтуалетном…

– Егоров, заткнулся быстро!

– Да и рад бы, но чем заткнуть…

– Ты достанешь…

– У него логорея.

– Что?

– «Недержание речи».

Оживает рация: «Нападение на патруль ДПС, два трёхсотых, один, еле дышит. Нападавшие скрылись на вишнёвой девятке…».

Дорога

Трое мужиков стоят на старом кладбище перед могилой… Могила старая, но ухоженная… «Копайте, пока не упрётесь, – сказал высокий однорукий мужчина, показав на могилу, – поверх положим». Отдав команду, он ушёл, пообещав скоро вернуться. Мужики некоторое время постояли, обсудили предстоящую работу, потом убрали с могилы раковину и вонзили в тёмно-коричневую землю лопаты. Одна лязгнула в ответ, а другая отозвалась глухим ударом в руку землекопа.

В плотной глинистой земле много камней, битых кирпичей и корней… На кладбище деревья хорошо растут.

Мужики некоторое время интенсивно шуровали лопатами, но довольно быстро движения их замедлились, и они приступили к перекуру. Один облокотился на соседнюю оградку, а второй просто присел на корточки прямо там, где стоял. Мужики не разговаривают. Только тяжёлое хрипловатое дыхание… неторопливо закуривают… «Приму»… едкий дым противный…

Кладбищу больше ста лет. У входа церковка и дом священника. Деревья высокие. Растут прямо из могил, вскрывая надгробия и выворачивая железные оградки. Если не считать периодически возникающего вороньего крика, здесь всегда тихо, даже на Троицу, хотя подчас людей приходит в тот день больше, чем лежит. Приходят на могилы родных, пьют, закусывают, разговаривают, фотографируются, снимаются на видео, потом идут на другие могилы, пьют, закусывают, разговаривают, фотографируются, снимаются на видео… Некоторые так обходят всё кладбище, городок маленький, все здесь лежат … и родственники, и друзья, а когда-то, до войны, было ещё еврейское… сейчас там несколько гранитных надгробий с едва заметными буквами, а рядом, некоторые говорят, что и не рядом, а «на могилах», построено несколько домов. На то кладбище никто уже давно никогда не ходит, да и евреи как-то вдруг исчезли, хотя когда-то их было… Куда делись? Никуда не делись, просто вдруг перестали быть евреями.

А ещё было немецкое военное, но на его месте стадион после войны сделали, затоптали врагов, и до сих пор там спортивные баталии укрепляют физическую форму и дух победителей.

Мужики побросали окурки и вновь взялись за лопаты. Трудная земля на кладбище, а яму надо вырыть не меньше полутора метров глубиной. На сельских кладбищах принято глубоко копать, но профессионалов нет и после смерти всегда встаёт вопрос: «А кто будет могилу копать»? Родственникам, особенно близким, по местным понятиям нельзя, потому надо кого-то просить копать… это значит, что кто-то должен идти на кладбище и рыть долго и тяжело надо перекидать почти три кубических метра земли. Если бы мужики были профессионалы в этом деле, то, отправляясь на старое кладбище, они прихватили бы лом и топор – ломом рыхлить землю, а топором рубить корни… толстые, крепкие, маленькие, большие… вся земля переплетена ими…

Возвращается однорукий, несёт топор, лом и сумку. Мужики оживились в надежде, что в сумке выпивка.

И правильно, литровая пластиковая бутылка с разведённым спиртом. Вот она появилась на свет… потом стакан, потом хлеб, лук, сало, несколько конфеток… Всё это поставили на столик возле соседней могилы.

Однорукий налил спирта, протянул ближайшему: «Пей».

Тот примерился тут же опрокинуть, но вдруг огляделся, попытался что-то сказать, но не смог… постоял некоторое время, издал какой-то звук вместо слов, потом вдруг перекрестился и выпил… осторожно протянул руку к закуске, взял конфетку… развернул… откусил маленький кусочек. Тем временем стакан вновь наполнили. Второй мужик, прежде чем выпить, тоже хотел перекреститься, но, увидев строгий взгляд однорукого, сообразил, что пытается сделать это, не выпуская стакан. Он переложил стакан со спиртом в левую руку, посмотрел на свои пальцы и стал ими шевелить… соображая, как надо их сложить, не то три в щепотку и два к ладони, не то два вместе и два прижаты большим пальцем… потом попытался всей пятерней это сделать… Все молча наблюдают за его манипуляциями. Мужик опустил руку, так и не перекрестившись, хмыкнул… «Ну, будем, то есть это… ну… царствие небесное». Не спеша выпил, точно так же как предыдущий, осторожно взял конфетку, развернул, откусил маленький кусочек, застыл… Оба выпившие смотрят на однорукого. «Ну, вы давайте закусывайте, а то силёнок не хватит», – сказал он. Мужики тут же нарезали хлеб, сало, лук, ловко сделали два бутерброда и опять застыли, глядя на однорукого. Он налил себе, выпил, поставил стакан, вытер рот, потом прикрыл глаза рукой, как бы застыв на секунду, потом резко отвернулся, молча махнул мужикам, и зашагал по узенькой дорожке среди оградок и крестов, шаги широкие и всё дальше и дальше к выходу, где церковка и дом священника, мелькает его голова, то поднимаясь, то опускаясь над кладбищенским силуэтом кустов, крестов, оград и памятников.

Мужики тем временем успели налить, выпить, закусить и снова налить.

Потом копали, рубили корни, вытаскивали камни. Пока могли, делали это одновременно вдвоём, потом, когда яма стала поглубже, пришлось работать по очереди, поскольку обоим уже не уместиться. Один отдыхал, другой копал, тот, что отдыхал, наливал себе немного, потом наливал тот, кто вылезал, и так несколько раз по очереди, пока вместе с землёй из могилы не вылетела кость…

«О! Упёрлись!» – радостно вскрикнул тот, который сидел наверху. «Ну да, – отозвался тот, который был внизу, – и глубина вроде подходящая». Верхний медленно втянул в рот содержимое стакана и вслед за этим запихал в рот бутерброд с салом и луком, лук сочно захрустел… «А кто там закопан»? – спросил он, не переставая жевать. Нижний выбрался наверх, присел на скамеечку у соседней могилки, перевёл дух… «это дед его, не видишь». Верхний поднял кость, повертел в руках… бросил в могилу… «Тут не написано».

Затем они неторопливо закуривают… долго сидят, разглядывая результаты своего труда…

Солнышко, ветерок, вороны, старая листва на дорожке, по дорожке ковыляет мужичек…

– О, Витёк!

– Точно.

– Опоздал, Витёк, мы уже всё…

– Выпили!

– Вот, остаточки.

Витёк быстро хватает бутылку и, приложив горлышко к губам, запрокидывает голову, алкоголь с бульканьем проваливается в рот… затем, в такт бульканью, глотательными движениями прямо в желудок…

Мужики с интересом наблюдают…

– Ловко!

– Мастер!

Витёк резким движением отбрасывает бутылку куда-то в сторону и некоторое время стоит, слегка покачиваясь на краю могилы…

– Прижилось? – мужик берёт бутерброд. – Нако, толкни вдогонку…

Витёк делает рукой отрицательный жест, некоторое время стоит, тяжело моргая, затем его глаза закатываются куда-то в голову под брови,… и Витёк падает прямо в могилу…

– Ну ни хуя себе!

– Перебор…

– И чего теперь с ним делать?

– Пусть отдохнёт. Он хоть и щупленький, да из ямы тащить…

– Так это… замёрзнет же, а может покалечился.

– Ну хрен ему там будет, полежит, потом растолкаем и сам подымится.

– Ну, как скажешь, а ведь он всё допил, надо бы добавить, пойди к Палычу, скажи, что мы всё сделали, может он ещё нальёт, а я этого постерегу…

– А чё, думаешь сбежит?

– Из могилы?!

– Блин, во жизнь… кино… Ну, давай подождём…

– А чё ждать?

– Тогда давай тащить.

– Ну тебе надо – ты и тащи…

– Во, блин, мне-то он на хуя?

– А мне?

Мужики молча уставились на могилу и на Витька в ней… и выпить хочется, и вроде человека оставить в яме нельзя, и сидеть здесь без дела…

В прикладбищенской церквушке ударили в колокол… снялись с деревьев птицы … и помчались огромным стремительным черным облаком над кладбищем, полем и окраинными пятиэтажками. С каждым ударом облако разрастается и постепенно закрывает всё небо, а птицы резко меняют направления полёта, все вдруг и каждая из них…

Отзвонив положенное, колокол смолк… И рассыпалось птичье облако на тысячи черных точек, закрывших собою всё пространство, и перестали кричать, и только свист крыльев, тёмные облака, красный луч заходящего солнца… и легковой автомобиль на пустом шоссе. Старая «Волга 2402».

Если сложить заднее сиденье, то образуется довольно большое пространство, в которое можно затолкать гроб. В гробу лейтенант милиции Анатолий Думалов возвращается на родину после семи лет отсутствия.

«Я завоюю этот город»! – гордо говорил Толик прощаясь с друзьями на грунтовом перроне желдорвокзала родного городка. «Я вернусь победителем»! – кричал он, высовываясь из окна уходящего поезда. «Я люблю тебя! Я буду вечно любить тебя! Я всегда буду помнить»! – шептал он самой красивой из всех красивых девушек города. И улыбался радостно, широко, открыто… и девушка улыбалась, доверчиво склоняя голову на его плечо.

После школы он не стал поступать в институт, потому как «его ждала Армия». Уж очень красиво и задушевно пел песню отец: «Путь мой завтрашний далёк, прости-прощай мой городок, по мостовым твоим скитался я не мало, шинель из серого сукна без поцелуев и вина уйду я завтра со знакомого вокзала». Он так и ушёл: ни вина, ни отвальной, ни проводов. Строго, спокойно сказал: «Ты меня жди». И она ждала

и дождалась – целого и невредимого. Очень хотели свадьбу, но… на что? И подался он на заработки. И была отвальная, и были проводы. «…Возвращайся, мы без тебя столько дней…», пели они возле общего вагона поезда, – стоянка пять минут – на гармошке Витёк, на гитаре Митёк, а Гришаня просто тряс пивной банкой, куда насыпал немного песка прямо из под ног. Витёк, это старый друган ещё с первого класса, тот самый бомжик, что нынче «занял» могилу, которую выкопал Митёк на пару с Гришей – Попёнком, отец у него Попов, отличный слесарь лекальщик… был. Гришаня тоже осваивал ту профессию, но родной «Релейный завод» стал ЗАО, постепенно перешёл на выпуск кастрюль, сковородок и кнопок аварийной остановки для отечественных автомобилей, а реле и другие приборы ракетной техники, прекратил производить. Но и кнопки не очень долго выпускались на этом предприятии города, где когда-то работало три четверти ныне безработного населения.

Пели не очень громко, но «с душой». Он обнимал Настю, а Настя плакала от безысходной горечи расставания и улыбалась от счастья, что эта горечь есть. Слёзы любимой, улыбка ‒ вызывали чувство невероятной гордости, которая все годы заставляла его жить в том огромном городе, где должны были сбыться все мечты, и куда он уезжал под музыку маленького оркестра самых близких людей.

Пьяненький, счастливый, со слезами на глазах смотрел он на огни родного города, проезжая по железнодорожному мосту на его окраине. Он сожмётся в кулак, он преодолеет все трудности и препятствия, он отвоюет своё место для счастья на этой Земле для себя и своей Настеньки.

Храм

И показал он мне чистую реку воды жизни,

светлую, как кристал и сказал:

«Я есмь Альфа и Омега, начало и конец,

Первый и Последний»

Напротив мужичка, откинувшись на стенку купе, – Стайк. Он в тельняшке, на голове бескозырка, лицо счастливое. Что говорит его попутчик, он и не слышит… Дембель! Пиво, водка, коньяк… Первое и второе выставил Стайк, сам и пил, а коньяк мужичковский. Он сразу вытащил бутылку, извинился, сославшись на здоровую привычку и необходимую осторожность, и пил только коньяк из своей ёмкости. А Стайк всё подряд: водки и пивом догонит, а ещё коньяк сверху. Стайк поначалу хлопнул полстакана, потом ещё полстакана, но на следующие полстакана мужичок очень деликатно наложил арест – аккуратненько накрыл пустой стакан бутербродом с красной икрой. «Сделаем паузу! – сказал он, ласково улыбаясь своему юному спутнику, – Покушайте, чем Бог послал!» Стайк поднял голову и посмотрел на мужика: «Кто послал? Куда?»

– Икру на хлеб намазала моя жена, икру привёз я, а достал её из рыбы, которую поймал на речке далёкого полуострова Камчатки, а живут эти рыбы там с незапамятных времён, а и ты, и я, и речка на Камчатке, и рыбы, и весь наш белый свет сотворил Господь Бог, следовательно, он нам всё и посылает, хотя стакан накрыл этим хлебом я, твой попутчик, ешь.

– Блин, поп что ли?

– Почему?

– Да уж как-то всё очень гладко получилось, как у замполита: ни хера не ясно, а жизнь за Родину отдай.

– Я не священник.

Стайк пытается разглядеть попутчика… но трудно, глаза то закроются, то откроются. В поезд его грузили два сравнительно трезвых сослуживца, которые имели приказ непосредственного командования в лице мичмана Приходько доставить старшину первой статьи до вагона, разместить в купе и проследить за отправкой, что доблестные морские пехотинцы исполнили, стоя на перроне, распевая в качестве прощальной песни слова: «Раскинулись ляжки у Машки, не раз не бывал я на ней, какая большая досада – служить мне осталось сто дней…». Им и вправду осталось сто дней до дембеля, а слова на популярную мелодию «положил» Стайк, когда они все вместе отмечали его первый дембельский день у этой самой Машки, которую Стайк в торжественной обстановке пьяного угара «передавал» ближайшим дембелям. Почти год он пользовался услугами её мягкого, тёплого, отзывчивого тела, полученного в своё время по наследству от мичмана Приходько вместе с должностью заведующего банно-прачечным комплексом. Но он, в отличие от мичмана Приходько, не был жмотом, поскольку Машка – это единственная альтернатива однорукому онанизму и однополому сексу в тесном сплочённом мужском коллективе в суровых условиях Крайнего Севера Европы; и потому, если в его непосредственное отсутствие кто-то из особо доверенных лиц, предварительно согласовав определённым образом свои действия, как бы скрытно от самого Стайка… пристроится к Машке,… пожалуйста, на здоровье, особенно если «согласованность» будет убедительной и достаточной. В состав вверенного комплекса входили: сама баня, примыкающая к ней прачечная, а также котельная. Баня функционировала и для гражданских и для флотских, а потому в составе тружеников были не только доблестные матросы, но и несколько гражданских вечно пьяных лиц. Грязные от угля, а пьяные от спирта, которого было в этом северном далёком военном посёлке «хоть пей, хоть лей».

Но загадочна душа российского человека и её движения в условиях тяжёлой службы по выполнению священного долга перед Родиной!

Подходит к причалу десантный корабль, на берег уходят усталые морские пехотинцы – кто домой, кто в общагу, а кто прямо в баню.

– Эх, вот бы водочки сейчас! – воскликнула одна душа, принадлежащая мичману Приходько, а вторая, принадлежащая старшине Стайкину, отвечает:

– Спирт есть.

– Да хрен ли этот спирт, – отвечает душа, принадлежащая мичману Приходько, – праздника хочется, чего-то особенного! Водка – вот эксклюзив!

– Где ж тебе водки взять? Водка по талонам, талонов нет.

– А в Заполярный?

– Что в Заполярный?

– За водкой!

– Ну и где мы её там возьмём? Ну и на чём мы туда доедем?

– А что у тебя есть?

– У меня ничего.

– Ни одной транспортной единицы?

– Ну, разве что БРДМ у разведчиков.

– Вот на нём и рванём.

– Это же бронетехника.

– Очень убедительный аргумент при отсутствии талонов.

БРДМ – бронированная разведывательно-дозорная машина, может преодолеть окопы, рвы, траншеи, канавы, валуны, песок, болото, пахоту, размокшие лесные дороги, а так же водные препятствия в виде рек и озёр; на ней есть два пулемёта: крупнокалиберный КВПТ, 14,4 мм и ПКТ, калибра 7,62 мм….

БРДМ может ездить даже по косогору, а при движении по грунтовой дороге развивает скорость до 90 км в час.

И несётся эта БРДМ по грунтовой дороге Лиинахамари ‒ Заполярный, выбивая пыль, которая поднимается как дымовая завеса, а затем медленно оседает на придорожную растительность… и, не снижая скорости, промчавшись по окраине заполярного городка, ворвалась на центральную площадь и тормознула возле памятника основателя государства, напротив которого в полуподвальчике разместился вино-водочный магазинчик.

На площади, перед зданием присутствует милицейский наряд в количестве двух постовых. Доблестные моряки для начала огляделись через приборы наблюдения, затем откинули люки и выбрались наружу. Мичман и старшина проследовали прямо к милицейскому патрулю и популярно объяснили ему, что… в общем, надо им как минимум шесть бутылок, то есть по две на каждого, включая водителя, поскольку он хотя и за рулём, но может из-за него спокойно выйти… ну, и две в запас, на всякий случай, дабы не нарушать покой мирных граждан и постовых милиционеров рёвом двух глушителей работы двигателя в сто сорок лошадиных сил, вращающих четыре здоровенных колеса, а если мало вдруг покажется, то выдвинем ещё четыре и тогда уж отутюжим улочки сонного городка всеми восемью по полной программе!

1 – волноотражательный щит, 2 – передний крюк для буксировки на плаву, 3 – фары освещения и прибора ночного видения, 4 – прибор наблюдения командира, 5 – крупнокалиберный пулемёт КПВТ, 6 – антенна, 7 – ниша наблюдения, 8 – башня, 9 – багор, 10-катушка троса, 11 – глушитель, 12 – заслонка водомётного движителя, 13 – откидной лист крыши над силовым отделением

Кроме того, БРДМ оборудована стрелковым оружием и полным боекомплектом. Постовые посовещались, потом попросили сумку, потом ушли, а потом вернулись, в сумке оказалось достаточное количество, за которое и были по-честному отданы деньги с небольшой «благодарностью» в виде бутылки водки. Они нас уважили, а мы их. Было на что уважать. Мичман получал зарплату военного человека со всеми северными и прочими надбавками, эту зарплату он вспоминал многие годы после выхода на гражданку. Приходько открывал свой партийный билет и со слезами на глазах произносил жене цифры, служившие базой для начисления партийных взносов: январь – 337 руб., февраль – 343 руб., март ‒ 348 руб… Пиво стоило 37 копеек, водка 3,62 руб., хлеб 16 копеек, жильё предоставлялось бесплатно, а билет до Москвы в купе «фирменного» скорого поезда «Заполярные зори» всего-то 22 рубля. Мичман Приходько хотел купить для Стайка все места в купе, но было только два.

Дорога

ГАЗ 2402 медленно въезжает во двор двухэтажного дома на четыре квартиры по две на этаж.

Останавливается.

Подходит несколько мужчин, молча приветствуют водителя, который, пожав всем руки, так же молча поднимает заднюю дверь автомобиля и отступает на несколько шагов.

Гроб обтянут собранной в мелкие складочки тканью синего цвета, а по краю крышки как бордюрчик – красная полоса. Мужчины осторожно вытаскивают гроб и ставят его на две табуретки, вынесенные из кухни квартиры на втором этаже, где женщины чистят картошку, а в тесном коридорчике то спина к спине, то лицом к лицу протискиваются мимо друг друга мужчины и женщины самых разных возрастов и комплекций – одни выходят, а другие входят в комнату, где в кресле возле столика и перед телевизором сидит женщина. Чёрный кружевной платок, свешиваясь на плечи, обрамляет седую голову и спадает на колени образуя причудливые складки… «Привезли», – говорит высокий мужчина.

Женщина встрепенулась, привстала, глаза широко открылись, как будто она пытается увидеть что-то, но в следующее мгновение взгляд тускнеет, и она оседает, как падает… Несколько мужских рук подхватывают её тело и осторожно возвращают в кресло.

– Надо в дом занести, – говорит она тихо, – где жил, где вырос, попрощаться, он давно здесь не был.

Женщина склонила голову на руку высокого мужчины…

– Как же нам его по лестнице тащить, да и коридорчик здесь весь заставлен… Разве что шкаф вынести и вешалку… – говорит он, осторожно освобождая руку, выходит из комнаты, снимает одежду с вешалки, уносит в комнату, потом переносит вешалку, ему помогают…

На улице гроб подняли с табуреток и осторожно тащат на лестницу. Очень узко, на повороте приходится высоко, почти вертикально, поднимать один край, крышка тяжёлая в нижней части, начинает съезжать, один из мужиков, тот что впереди, пытается её удержать – рука соскальзывает, крышка стремительно сползает, летит вниз… ударяется о стену, боковая доска прорывает и причудливо изгибает обивочную ткань … и вслед за крышкой начинает съезжать покойник.

«Ой, держите, держите!» – запричитала женщина, которая шла позади – прямо на неё из гроба медленно выдвигается тело лейтенанта милиции, сверкая золотыми погонами и пуговицами на сером кителе, с которого вдруг слетает фуражка с ярким красным околышем.

«Господи Иисусе! – вскрикнула женщина, отбиваясь рукой от фуражки, и тут же перекрестилась, – сыне Божий, помилуй на… а… ас, – вслед за фуражкой на неё сползает труп. «А… а… а…», – кричит она протяжно и весь крик и шум слышат на улице и в квартире…

«Что это, – говорит женщина в чёрном платке, – уже несут»? Она тревожно вглядывается в дверной проём, где мелькают силуэты людей.

Шум усиливается, вроде как спорят, потом громко звучит чёткий голос: «Давай поднимем в комнату, там всё и сложим…»

В комнату приносят гроб, видны нестроганые доски с неровными краями, покрытыми коричнево-чёрной сосновой корой… туда кладут подстилку, подушку… трое мужиков несут тело – двое с головы и один за ноги – кладут в гроб.

– А чем это пахнет так? – спрашивает один из них, поднимая голову и оглядывая комнату.

– Это он пахнет, – отвечает другой и кивает на гроб.

– Не он, а что от него осталось, – говорит тот, который запихивал ноги.

«Так, пошли вон отсюда, философы», – прерывает их женщина и, широко раскинув руки, решительно подталкивает одного за другим к выходу.

Вслед за ними выходит и сама.

«Клэя», – негромко окликает её безрукий мужчина, – Сейчас переодевать»?

– Может, в кителе оставим?

– Да нет, надо в гражданском… Я вот принёс.

Он подаёт женщине полиэтиленовый пакет с надписью «Сеть магазинов «Привет» и уходит. Клэя открывает пакет, засовывает туда руку, что-то ворошит, разглядывает, закрывает, возвращается в комнату, подходит к гробу, внимательно осматривает лицо, руки, расстёгивает китель, рубашку…

Достаёт из пакета большие портновские ножницы и режет рукава вдоль, китель – поперёк и вдоль, полученные куски ловко выдёргивает и бросает на пол, затем вытаскивает из пакета пиджак, вырезает из пиджака спину и разрезает рукава, затем эту вырезку очень ловко пристраивает на труп.

Из своей сумочки достаёт помаду, пудру, макияжный набор и кисточку… Подправляет грим, добавляет пудры, проводит помадой по губам …

Выходит из комнаты, возвращается с цветами, раскладывает их внутри гроба…

Мужчины приносят крышку гроба, тут же, стуча молотками, ремонтируют, затем вносят и расставляют вдоль стены несколько стульев, один стул ставят возле изголовья, на него усаживают женщину в чёрной кружевной накидке…

Она долго смотрит на лицо сына.

Никаких воспоминаний, никаких мыслей, ни одного слова, которое можно произнести или которым можно подумать, и ни одного звука, который мог бы вырваться наружу, выпуская боль, тоску, печаль… Она просто сидит и смотрит: как входят и выходят люди, как смотрят на неё, на гроб, друг на друга, она видит каждого из них, она понимает, о чём они думают в этот момент, какие чувства испытывают, всё очень ясно и просто, без каких-либо объяснений и толкований.

Она просидела так весь день и ночь. Муж несколько раз упрашивал хоть немного поспать…

Утром пришла Клэя. Она знает, когда и как заносить, когда выносить, что в гроб класть, как и кому прощаться, что говорить, когда поминать и как это делать правильно. Она знает, что по-божески, а что не по-божески, потому что прислуживает в церкви: протирает стекла на иконах после прикладывания к ним, пол подметает, печку топит, огарки собирает, кадило батюшке подаёт.

В 12 пришёл священник.

Клэя раздала всем свечки, поправила иконку в руках покойника.

Отец Николай обошёл гроб, остановился со стороны ног.

В комнате тихо, слышны звуки происходящего на кухне и в коридоре – тарелки, стулья, дверь входная… дыхание людей… Священник поднимает голову, осматривает присутствующих, встречается взглядом с матерью, она смотрит на него и как бы улыбается, а по щекам слёзы.

«Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас, – произносит священник, облачённый в белые одежды и опускает взгляд, – Аминь». «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе», – подхватывает Клэя. «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша», – продолжает священник вслед за Клэей.

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас», – снова подхватывает Клэя и повторяет «трисвятое», – «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас».

Отец Николай ведёт обряд спокойно, торжественно, не обращая внимания на духоту горящих свечей, ладана и сладковатого запаха разлагающейся плоти. Он видит входящих и выходящих, всю суету похоронных приготовлений. Громко и внятно звучат тропари, каноны, стихиры и псалмы.

Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!

Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение истина Его.

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.

Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым.

Ибо ты сказал: Господь упование мое; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо Ангелам Своим заповедает о тебе охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона.

За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое.

Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое.

Отец Николай произносит текст, без напевности и торжественности, так естественно, как будто это обычная речь, как будто в простом разговоре. Он осматривает присутствующих и продолжает: «Ничто не кончается и не исчезает бесследно. Наше тело, умирая, возвращается в круговорот природы, в мать-землю, и над нашей распавшейся плотью поднимаются травы, цветы и деревья. Библия говорит нам: «Всё произошло из праха, и всё возвратится в прах». Но разве человек потому человек, что он имеет глаза и уши, что он спит, и ест, и двигается? Человек способен познавать мир, у него есть разум, дух, мысль. Он знает о добре и зле, у него есть совесть, чувства. Но разве они состоят из веществ, которые образуют землю? Разве можно их пощупать, взвесить, увидеть? Нет. Не могут они распасться, как тело. Мы оставляем в могиле тело человека, но дух человека не остаётся там. Тело возвращается к природе, а дух идёт в незримое пространство духа. это и есть момент подведения итога всей жизни человека. Из всех существ на земле только мы отвечаем за свои поступки, за свою жизнь. И как страшно душе, которая увидит, что прожила её неправильно. А что значит правильно? Древняя мудрость Святого Писания даёт нам ответ. Человек должен служить другим, должен отдавать себя людям, должен духовно обогащать свою душу и тем самым обогащать других. Даже те, кто не знает Закона Божия, могут найти это правило в глубине своего сердца. Бог начертал Свой Закон в нашей совести. Нужно только научиться слушать её голос. Сейчас Вы пойдёте на кладбище: увидите памятники и венки. Нужно ли это ушедшему? Нужны ли ему наши поминки, еда и цветы? это всё выражение нашей печали, нашей благодарности живых перед живыми, а человек, ушедший туда, ждёт от нас только одного – молитвы. Пусть многие из вас не умеют молиться, но все скажем из глубины души: «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего».

Отец Николай проводит заключительную часть литии с неожиданным воодушевлением,

«Слава Отцу и Сыну и Святому Духу,

И ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Благослови.

Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи,

Усопшему рабу Твоему Анатолию, и сотвори ему вечную память»

Громко и страстно поёт он: «Вечная память! Вечная память! Вечная память!»

Эти слова и звуки проникают во все части квартиры и даже во дворе слышны несмотря на то, что окна тщательно закрыты во избежание сквозняков, которые приводят к усилению процессов разложения.

Стоящие во дворе люди, пришедшие «на вынос», поднимают голову и смотрят на окна квартиры, где священник тихо, почти шёпотом, произносит текст разрешительной молитвы:

«Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Анатолия, и аз недостойный иерей Его властию мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь»

Он отступает от гроба, Клэя тут же быстро всовывает в руку покойного свёрнутый листок бумаги с этой молитвой.

Все внимательно смотрят на Клэю и отца Николая.

«Прощайтесь и выносите», – говорит священник махнув рукой.

Все зашевелились, постепенно у гроба образуется круговое движение, люди подходят, кто-то целует лоб покойника, кто-то просто трогает плечо или гроб рукой в знак прощания, кто-то шепчет какие-то слова, кто-то сразу же выходит, кто-то не знает куда деть свечные огарки, а мужики перешёптываются, обсуждая кто будет тащить, один из них взялся за крышку гроба, стоящую возле окна.

«Нет! – громко вскрикнула мать, – Не сейчас! Пусть лицо будет открыто», – говорит она, поднимается со стула и тут же теряет сознание. Клэя поддерживает её, подходят ещё две женщины… Мужики подхватывают гроб, священник поёт трисвятое, народ выходит на улицу и встаёт вдоль дорожки по обе стороны от входной двери до грузовика, украшенного еловыми ветками с красно-сине-жёлтыми пятнами искусственных цветов.

Гроб вынесли на улицу. Остановились. Качнули вверх-вниз три раза и затащили на грузовик. Вначале стали поднимать головой вперёд, но кто-то яростно зашептал, что надо ногами, спорить не стали, перевернули и затащили ногами вперёд, хотя надо везти до кладбища как раз головой вперёд, чтобы стаскивать и тащить до могилы уже вперёд ногами. Крышку положили рядом. Машина трогается, но её тут же останавливают, поскольку мать ещё не вышла. Собралось человек сто примерно. В темноте дверного проёма появляются Клэя и мать, чуть позже выходит отец, вот они подошли к машине, машина трогается и часть людей выстраивается вслед за ней, а часть расходится кто куда – вынос окончен. Отец Николай свернул к своей машине и, подобрав подрясник, сел за руль. Посреди процессии вдруг заиграла гармошка, которую принёс папин друг, Миха-сказочник, играет что-то непонятное, но явно траурное. Некоторые зашикали на него, а отец заступился, махнув рукой: «Пусть, играет», и мать обернулась к нему с благодарной улыбкой, так и пошли – УАЗ-ик зелёненький, на нем гроб в цветах и еловых ветках, потом люди самые разные. Машины встречные останавливаются, кто-то из прохожих крестится и кланяется, кто-то отворачивается, кто-то просто стоит…

Процессия медленно движется, издавая шуршание шагов по асфальту, и тихий женский плач, сопровождаемый надрывно-жалобными звуками гармошки, которые постепенно обрели мелодию, а потом и слова… «По полю танки грохотали…» Какие танки? Откуда? Миха больше спец по частушкам и прибауткам, но эту песню умеет играть, с душой, самозабвенно – головой и телом сопровождает каждое движение песни, прямо как танец такой скорбный. Артист! Просто душу рвёт.

И зарыдает мать старушка

Слезу смахнёт рукой отец

И молодая не узнает

Какой у парня был конец

«Да уж, не узнает», – вдруг подумал о. Николай…

Он некоторое время наблюдает за процессией, потом заводит двигатель, крестится и уезжает – рванул с места и скрылся за поворотом на мощном чёрном … с эмблемой БМВ.

Каждый раз при отпевании он чувствовал какое-то движение с «той» стороны, как бы ветерок проносился: не то «это» пространство втягивалось куда-то, не то наоборот что-то выпускалось откуда – «то». «Из света в тьму…» Вот покойник, вот люди охваченные сильнейшими душевными переживаниями, вот он машет кадилом… Но где свет, где тьма, и где «форточка», в которую дует? Или всё же «там свет»! Но и здесь не тьма!

Промчавшись через весь городок по главной улице, отец Николай выезжает на трассу Псков – Санкт-Петербург, переезжает по мосту неширокую речку Узу, сворачивает и через двести метров останавливается возле огромного в два этажа бревенчатого дома окнами на реку и поле за рекой. Место так и называется – Заполье, ударение на первый слог.

Дом строил сам, по собственному проекту, сообразно своим вкусам и пристрастиям. Снаружи – типичный дом зажиточного крестьянина, как строили когда-то на Севере, здесь, у скобарей, таких домов не было, а внутри – обычный дом городского жителя: просторный холл, диван, телевизор, спальня, ещё спальня, туалет – биде, джакузи… ещё туалет…

Дом

Коля ещё в семинарии познакомился с девушкой Олей, а летом они поехали навестить её бабушку с дедушкой по маминой линии, которые проживали в городе Петрозаводске. Основная достопримечательность этого города – музей деревянного зодчества на острове Кижи, ударении на первый слог. Быстрокрылый «Метеор-16», пристань, вот выходят все, идут на берег о чём – то переговариваясь и перекрикиваясь, и… И Николенька как провалился куда-то… Вспышка и тишина… солнце, облака, в облаках серебрятся купола и маковки, ветерок покачивает светлую прядь волос – то открывая, то закрывая манящее пространство где можно в одно мгновение скрыться уткнувшись лицом вдохнув исходящий оттуда нежный обволакивающий сознание запах, который уносит его ещё дальше… «Коленька… Николя, открой глазки, посмотри что я тебе принесла сегодня», – шепчет мама слегка касаясь губами уха маленького мальчика, лежащего на кровати обняв подушку с полосатой наволочкой сшитой из дедушкиных флотских запасов… Коленька теребит завязочки, которыми стянуты края наволочки, и наслаждается этим бесконечно дорогим голосом.

«И сошла на него благодать божия», – вдруг слышит он низкие слегка хрипловатые звуки явно не маминого голоса.

«Что, святость почувствовал»? Оля смотрит на него, задорно приподняв обе бровки.

Николай смущается. В мгновение между прядкой волос возле Олиного уха и маминым голосом он почувствовал, что вот прямо сейчас где-то в сиянии куполов он увидит бестелесно парящую над миром деву Марию, протягивающую к нему руки, а вместо этого обнаружил себя возле этой прелестной синеглазой хохотушки.

Ещё в семинарии, во время исполнения символа веры…

Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, иже от Отца рождённого прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса…

…Он как бы споткнулся. «Как это «воскресшаго… и возшедшаго на небеса»? Что, как воздушный шарик взлетел? Он внимательно перечитал Евангелие – получалось, что вот он был, а вот его нет. «Куда делся? Сейчас где»?‒ спрашивал он всех, с кем был разговор хоть о чём…

«Одесную, то есть справа, отца своего», – отвечали те, кто помнил символ веры. «Где это «справа»? – мучил он собеседников. Кто на небо указывал, кто пытался объяснить, что слова эти надо понимать не буквально… «Слова седяща одесную значат, что Иисус Христос имеет одинаковое могущество и славу с Богом Отцом». «Страдал телом, умер телом, воскрес в теле, а вознёсся…»? «Где Иисус сейчас»? – спросил он в разговоре девушку, которая пригласила его на «белый танец» в сельском клубе. Девушка, нежно обнимавшая его плечи, улыбнулась и развернула ладони вверх и в стороны: «Здесь, везде», – сказала она и снова сомкнула объятие. «Боже, о чем ещё мечтать! – шептал Николай, оглядываясь на свою спутницу. – это рай, самый настоящий рай! Смотри! Купола сияют!» «А сейчас нас встретят ангелы-экскурсоводы»! – прозвучало в ответ. Но Коленька не слышит ничего: «Я мечтал, я видел это место – озеро, остров, кругом тишина, молитва, колокола серебряно звучат…» «И ты с большой рыжей бородой выходишь после обеда вон из того дома и жирные руки о пузо вытираешь»! У семинариста глаза округлились: «Почему руки жирные…» «Да потому что здесь МУЗЕЙ, ты экспонатом будешь… ходячим»!

«Но ведь это же Храм, на нем благодать Божия! Посмотри красота какая…» Завыла сирена – очередной Метеор примчался, исторг толпу, которая галдя и охая сошла на берег знакомиться с достопримечательностями.

Вот там, на острове Кижи, отец Николай увидел этот дом крестьянина Ошевнева из деревни Ошевнево. Они прошли по нему раз, потом вернулись, Коля обошёл все доступные для экскурсантов помещения, потом он нашёл музейного хранителя и уже отдельно с ним ещё раз всё тщательно осмотрел. Хранитель подробно рассказал о каждом помещении: зимняя изба, летняя, амбар, сеновал, хлев, помещение для инвентаря рыболовного, мастерская… и, конечно русская печь, в два этажа: в ней можно хлеб выпекать, можно помыться, можно сушить на ней одежду и обувь, можно на ней спать, причём лежанок таких несколько, а дров она потребляет по сравнению со своими размерами, совсем даже мало, поскольку всё тепло огня уходит на разогрев огромного массива, который потом долго его возвращает. Именно тогда, именно такой дом решил построить Микеша, всю жизнь маленький застенчивый мальчик, воспитанный мамой и бабушкой без отца и дедушки. Он ходил в музыкальную школу, изучал английский и французский, хорошо рисовал, красиво пел… А после школы поступил в семинарию. Отец Николай подъехал к самому крыльцу, спокойно вышел из машины – очень удобно, просто развернулся и шагнул вниз со ступеньки. Владыко не одобрил покупку джипа, но Николай спокойно возразил: «Приход большой, дороги грунтовые, а то и вовсе нет, не для себя стараюсь». Купил. Владыко промолчал. Потом и сам приехал на похожем, но более… комфортабельном…

Тогда же отец Николай стал благочинным, это примерно как районный начальник, а если по духовной иерархии, то он митрофорный протоиерей.

Духовенство «чёрное» – это монахи, а «белое», – это не монахи. На последнем курсе надо было решать, по какому пути идти – белому или чёрному. Он вспомнил кадр из фильма, где страшные, худые монахи зловещей вереницей темных силуэтов спускаются по лестнице… Если в монахи, то со временем можно стать епископом и даже митрополитом, а если по белому пути отправиться, то всего лишь митрофорным протоиереем. У митрополитов очень красивые расшитые золотом одеяния и высокие клобуки, с которых свисают тонкие белые ткани, при каждом движении трепеща как крылья ангельские.

Но и ризница иерея полна прекрасных облачений, которые монахи не носят никогда!

Микешу почти до шести лет мама водила в общественную баню в женское отделение. Вначале они ехали на трамвае, потом шли по улице, потом сворачивали в переулок, потом заходили в баню. Здесь всегда было интересно: работал буфет, продавали пирожки, булочки, конфеты и лимонад, рядом дверь, а в двери окошко, а за окошком – мочалки, мыло, трусы, полотенца, возле кассы всегда очередь, купив билет все разделялись на женщин и мужчин, женское отделение налево, мужское направо, перед дверями три ряда скамеек для ожидающих, по стенкам диванчики. Мама пошла покупать билет, а Микеша направился к скамеечкам. Он сел напротив здорового краснолицего мужика, который достал бутылку пива, поднёс её к лицу, открыл рот и откусил, как показалось Микеше, пробку, которую выплюнул в широкую ладонь. Мужчина слегка запрокинув голову, вылил всё содержимое бутылки в рот, достал большой платок, вытер лицо, сделал глубокий выдох и как бы несколько уменьшился в размерах. Заметив заинтересованный взгляд, подмигнул Микеше и строго сказал: «Девочкам нельзя». Микеша ответил, что он мальчик, и что он ждёт маму, которая покупает билет, а потом они пойдут мыться. Мужик покачал головой: «Негоже пацану на баб голых смотреть, рановато письки женские разглядывать», – и хмыкнул, перекосив рот, отчего нос сложился в странную фигуру с двумя огромными ноздрями, из которых торчали рыже-чёрные волосы.

Микеша увидел, что мама купила билет и обернулась, он встал и решительно направился в мужское отделение, мама ринулась было за ним, но он уже вошёл в дверь и, обернувшись, сказал: «Я быстро, помоюсь и буду ждать тебя здесь». Мама беспомощно оглянулась как бы ища поддержки не понимая что предпринять – и в мужское отделение неудобно заходить, и оставить его там нельзя. Но тут какой-то мужчина совершенно спокойно сказал, что присмотрит за ним и пусть она не волнуется. Мама всё же попросила позвать банщика, объяснила ему ситуацию, на что банщик обещал присмотреть и за мальчиком, и за мужчиной.

Банщик выделил им два места, мужчина стал раздеваться, одновременно расспрашивая Микешу о том, как его звать и откуда он… Микеша обстоятельно отвечал, но не раздевался. «А ты чего не раздеваешься»? – спросил мужчина.

Как только они вошли в раздевалку, и направились к местам, на которые им указал банщик, Микешин взгляд сразу же уткнулся в половой член, свисающий между ног в обрамлении густых вьющихся волос. этот огромный толстый член, болтаясь между ног черноусого мужчины, шлёпался по внутренним сторонам ног, и при каждом шаге надвигался на Микешу, который от ужаса предстоящей встречи изо всех сил зажмурил глаза. Он постоял так некоторое время, потом открыл глаза, – никого, но Микеша с этого момента не мог поднять взгляд, а когда сел – не мог пошевелиться.

Добровольный воспитатель еле уговорил Микешу раздеться, достать мочалку и мыло, которые мама передала ему вместе с пакетом, где лежало чистое нижнее белье и рубашка. Но трусы он так и не снял, в них же и зашёл в помывочный зал – влажное пространство тумана, заполненное голыми мужскими телами в тусклом свете ламп, заставленное железными скамеечками с мраморными сиденьями. Они занимают две скамеечки, мужчина куда-то уходит, затем возвращается, держа в руках таз, просит отойти и окатывает скамейки горячей водой. Тут он замечает, что паренёк-то в трусах!

«А ты, почему трусы не снял»? – спрашивает он. Микеша молчит. «А он, наверное, девочка!» – говорит кто-то из тумана. «Я – мальчик», – вежливо, как учила бабушка, отвечает Николенька. «А вот трусы сними, мы и увидим, кто ты», – не унимается всё тот же голос. «Я Микеша», – тихо ответил Николенька. «Микеша?! – чуть не поперхнулся голос из тумана, – какая такая Микеша»? Теперь уже добровольный воспитатель как-то странно посмотрел на Николая, потом наклонился к нему и тихо сказал: «Не бойся, если ты мальчик, то сними трусики, здесь же все мужчины, а если девочка, то я тебя сейчас просто отведу к маме». Николенька встал, молча вышел в раздевалку, оделся и вышел из бани на улицу, постоял немного и пошёл в сторону трамвайной остановки мимо храма Иоанна Предтечи. Двери были открыты, из дверей слышно пение… Ноги сами повернули, и он зашёл в храм. Старушки умильно посмотрели на малыша. «Как ангелочек», – сказала одна из них. Светлые волосы кудряшками торчали во все стороны, розовощёкое личико с ямочками на щеках. Вот только глаза зелёные, а не голубые. Микеша спокойно подошёл к солее, поднялся, прошёл мимо священника в царские ворота, остановился возле престола и с интересом стал разглядывать предметы, стоящие на нём, затем взгляд переместился на распятие, его очень удивило изображение человека на кресте с пятнами крови на теле и руками, прибитыми гвоздями к дереву. Микеша оглянулся на священника, который входил в алтарь, священник ласково улыбнулся и что-то сказал, его подняли на руки, везде были красивые бородатые мужчины в очень ярких, сверкающих одеждах, откуда-то сверху доносилось пение, ему было радостно и спокойно. Потом его куда-то позвали вместе со всеми. Мужчины сняли красивые одежды и шапки, остались в тёмных длинных платьях. На все их вопросы Микеша дал чёткие ответы – как его зовут, где живёт, номер телефона и кто его родители – папа погиб при исполнении служебных обязанностей, мама работает в музее, а бабушка готовит еду, стирает бельё и убирает квартиру.

А мама Николеньки, тем временем помывшись, вышла из женского отделения, немного подождала, забеспокоилась, попросила позвать банщика из мужского, но тот не выходил, тогда она сама вошла в мужское отделение, нашла банщика, он ничего не знал, бросилась искать добровольного помощника – обошла всю мужскую раздевалку и уже потянула на себя ручку помывочного отделения, но какой-то мужик вместе с банщиком применив грубую физическую силу, препятствовали этому проникновению; она выбежала в холл – опрашивала кассира, продавцов, просто встала посреди зала и громко спросила: «Кто-нибудь видел мальчика шести лет, светлые волосы, в коричневой курточке…»

«А он с полчаса как ушёл», – сказала какая-то женщина. У мамы ноги подкосились и она осела на пол. Её подняли, усадили на диванчик, дали нашатыря понюхать, стали в милицию звонить, домой… Потом, через какое-то время, может час, может два, бабушка сообщила, что мальчика привезли.

Дома Микеша объяснять свой поступок не стал, но в баню ходить отказался. Дом старый, ни ванны, ни душа, ни горячей воды…

Мама посмотрела на сына внимательно, обернулась к своей матери, та поджала губы и еле слышно прошептала: «Вот она, папашина кровь, теперь и танком не сдвинешь, – далее уже Микеше, и громче, – придётся мыться дома в тазу, а ты между прочим, уже большой мальчик и в таз не помещаешься, и вообще, таз у нас для варенья»!

«Да-а… а… из этого мальчика варенья не сваришь…, – сказала мама, задумчиво разглядывая сына, – но в любом случае придётся как-то решать вопрос».

Микеша, поднимает голову, смотрит на маму, потом на бабушку, обе женщины чрезвычайно серьёзно разглядывают его, а мальчик не понимает, что они шутят… Он смотрит на женщин, лицо его спокойно и они не понимают, понимает ли он, что они шутят.

На следующий день во время завтрака, аккуратненько отрезав специальным ножичком верхушку куриного яичка, вставленного в специальную подставочку, он отложил в сторону ножичек и, глядя прямо перед собой, громко и внятно объявил: «Ни баб, ни мужиков голых больше видеть не хочу и не буду»! Бабушка уронила свой специальный ножичек, который занесла над куриным яичком, а мама села на стул как упала. «Кто стоймя стоял, тот сидьмя сел», – прокомментировала бабушка. «А кто сидьмя сидел, тот лежмя лёг», – продолжила дочка.

«Срам это», – добавил Микеша звонким чистым голосом и оглянулся, как будто хотел увидеть, кто тут лежмя лёг.

Мама осторожно притронулась к его плечу: «Откуда у тебя такие слова»? Микеша стиснул поплотнее губы, превратив их в тоненькую ниточку на лице.

Ничего не отвечает, закрывает глаза, сжимает веки… темно, слышен бабушкин голос, закрывает уши руками, тельце напрягается, но голос всё равно слышен, он сильнее давит ладонями на уши, но от этого действия шум увеличивается, он ещё больше напрягается, ещё сильнее сжимает голову… И вдруг шум, а вместе с ним и напряжение исчезают. Вокруг него склоняются несколько человек в тех самых красивых шапках и одеждах, они приветливо улыбаются, что-то приятное говорят и зовут куда-то за собой, потом всё скрывается в светло-золотом тумане и появляется прекрасное женское лицо… это мама, она нежно, почти не касаясь, проводит рукой по волосам, трогает лоб, Микеша открывает глаза, смотрит на маму, улыбается, опять закрывает глаза, но тут же открывает и оглядывается вокруг: комната, он лежит на диване, в центре комнаты стол, над столом абажур, а где же тот чудный свет и люди в сверкающих одеждах?

«Куда все ушли»? – спросил он маму.

«Кто»? – испуганно переспросила она и оглянулась на бабушку. Бабушка подошла поближе, внимательно посмотрела на внука, потом улыбнулась и ласково сказала: «Надо ему валерьяночки, туда ещё пустырника и мяты, пусть уснёт и всё забудет».

Трасса

Артур отворачивается, смотрит – на примыкающей дороге к гаражам патрульная машина, по обе стороны стоят менты.

– От, чёрт!

Вытаскивает пачку долларов, берет две сотенных бумажки, передаёт Нине.

– Если остановят, попробуй отмазаться.

– А если «нет»? Они сейчас не берут.

– Что «не берут»?

– Денег… боятся подставы.

– Ну, тогда завалишь обоих, – сказал Артур и засмеялся.

Один мент внимательно смотрит на машину. Что-то говорит второму, тот тоже смотрит, что-то отвечает. Оба смотрят.

– Не дёргайся, едешь и едешь… – говорит Артур.

Машина приближается, вот она поравнялась, менты просто смотрят и переговариваются, один из них берёт рацию, слушает, сам говорит. Что он говорит не слышно, а вот то, что ему говорят, Артур слышит: «Есть вишнёвая девятка, движение в сторону области, за рулём женщина, в салоне ещё двое… остановить, смотрите номер, задерживаем 394-й, владелец Степанов, один экипаж подпирает её, следуя в зоне видимости, сообщите, кто принял».

– Они за нами едут, – говорит Нина.

– Вижу, – отвечает Артур, – начнут прижимать, начнём убегать.

– Не поздно будет?

– Будет – не будет… Рули, тебя не спрашивают.

Машинка с сине-красными мигалками протискивается между легковыми и грузовыми автомобилями, издавая характерные крякающие звуки, перемежая их сиреной, тем самым пытаясь хоть как-то ускорить своё движение относительно других в плотном потоке транспортных средств, почти упирающихся друг другу в… задний бампер… всё происходит медленно, напряжённо… но дистанция постепенно сокращается.

– Ты можешь поживее!

– Как могу – так и рулю!

– «Рулю»… Не суетись, просто делай всё чуть быстрее всех, и уверенней, уверенней! Мы торопимся, но МЫ правил НЕ нарушаем!

Лицо женщины как бы разглаживается, руки расслабились, она слегка откидывается на сиденье…

– Вот, вот, а то нависла как коршун!

– Сам ты, коршун.

– Горный орёл! – прохрипел Агей в сиденье.

Мужики на заднем сиденье хмыкнули, но тут же замолчали, даже отвернулись каждый в сторону «своего» окна.

– Бес, ёбни его! – Командует Артур.

Мужик, что справа, бьёт Агея по голове.

– Эй, эй… сдурел?

Мужик, что слева, бьёт Агея кулаком по спине.

– Да вы меня угробите.

– А тебя всё равно угробят, – говорит Артур не поворачивая головы.

– Кто это меня угробит?

– Да я и угроблю, если не заткнёшься. Мук, ёбни ещё, но что б не до смерти.

Мужик, тот, что слева, замахивается, но вместо удара кулаком просто припечатывает ладонь к Агеевой спине.

– Спасибо, брат… пощадил, – бормочет Агей,‒ Господи, да кто бы знал, кто бы знал как мне худо… КАК мне худо,… как мне…

Мужик, что слева, резко бьёт Агея по уху…

– Да, блядь, за что! – Взвыл Агей.

– Не вижу ни одной бляди, может Нинка? Нин, ты же замечательная во всех отношениях женщина, кого он зовёт? Агей, у тебя крыша плывёт, мозгов нет? От наркоты расплавились? Сейчас вот продырявлю бошку…

– Не надо, – ухмыляется Нина, – говна натечёт на обивку.

– Хочешь сказать – у него вместо мозгов?

– Да он сам весь, как говно!

– А ты, сука, полегче! Сейчас ТВОИ мозги по стеклу размажу! – кричит Агей.

– Да уж, Нинок, он одну башку уже снёс! Твоя нам ещё пригодится.

Нина поворачивает лицо в сторону Артура… что-то сказать, но Артур опережает.

– Заткнись! Все! Заткнулись!

Из рации переговоры ментовские: «Движение плотное, девя-точка перед нами, метров 150–200, едут быстро, но в пределах ПДД… Поджимать?» «Нет, держите дистанцию, мы встречаем».

Движение потока замедляется.

– Давай в правый ряд, – командует Артур.

Нина уверенно и аккуратно перестраивается ближе и ближе к обочине…

Артур оборачивается

– Как отсюда мимо ментов?

– Откуда от «сюда»? Моё «сюда» – мордой вниз, в сиденье вонючее.

– Нам надо с трассы убраться и проскочить напрямую.

– Это будут «на кривую».

Бес бьёт Агея по голове.

– Клоун!

– А где мы?! – кричит Агей.

– Меньше километра.

– А мост? Развязка?

– Метров 200.

– Сразу за мостом резко вправо, вдоль насыпи, там грунтовка рабочая, по ней, потом под развязку, а дальше смотреть надо, можно по прямой, или ещё правей и через прилегающий квартал дворами… и тогда уже на парковку с дальней стороны.

– Слышала?

Нина кивает.

Девяточка во второй полосе, метров 150–200 от неё машина ДПС, ДПС мигает и сиренит, девяточка чуть-чуть притормаживает, движение по полосе замедляется, дистанции между машинами на полосе сокращаются, ДэПээСникам не втиснуться… Но они пытаются…

Несколько машин обгоняют девятку с выездом на первую полосу, а вот за девяткой оказывается автобус-маршрутка, по первой полосе проезжает несколько легковых, затем грузовик, Нина видит его, подпускает, резко тормозит, маршрутка тормозит, Нина поворачивает вправо подрезая грузовик, тот тормозит… Две полосы автомашин проезжают ещё несколько метров и останавливаются создав пробку, а Нина в это мгновение резко «уходит» с трассы вправо и стремительно несётся вдоль насыпи…

«Подозреваемая девятка уходит вправо по бездорожью вдоль насыпи, преследовать пока не можем, здесь пробка…»

Из патрульной машины вываливается толстенный мент в жёлтой накидке, свистит в свисток, машет палкой полосатой, разгоняет затор, и патрульная машина под вой сирены и сверкание красно-синих огней протискивается в правый ряд, упирается в обочину, мент толстый забирается в машину… и вот она осторожно выезжает с трассы и движется вслед умчавшейся девятки.

«Девятка под развязкой, перемещается в направлении жилых кварталов…»

– Блядь! Да! Да! В этом направлении! Агей, как дальше? – кричит Артур. – Да вылезай, подними морду, хули теперь маскироваться…

Агей пытается разогнуться между Бесом и Маленьким Муком с одновременным разворотом на 180 градусов… И тот и другой и третий – все здоровенные мужики…

– Давай остановимся, пересядем… – говорит Агей упираясь лицом в спинку заднего сиденья, – не развернуться…

– Разворачивайся, стоять нельзя…

– Куда разворачиваться? – забеспокоилась Нина.

– Да не тебе!

Агей медленно, натужно пытается развернуться… упирается руками в сиденье, потом задирает жопу вверх почти до потолка…

– Эй, эй! – кричит Нина, ‒ Ничего не вижу.

– Да погоди, – хрипит Агей, – и вдруг неожиданно ловко как бы выкручиваясь, делает быстрое движение, в результате которого оказывается сидящим лицом вперёд между Бесом и Маленьким Муком.

– Ну, привет, вернулся! – говорит он и раздвигает губы не то улыбаясь, не то скалясь как зверь – зубы крупные, ровные, не очень белые, но чистые без червоточин… Он оглядывается во все стороны, затем резко командует…

– Влево, влево, за опору…

– Там, вроде…

– Давай, давай, просто руль крути, не размышляй!

Артур спокойно достаёт из внутреннего кармана и «обнажает ствол» – взводит курок.

– Если нас остановят, – говорит он.

Агей буркнул что-то в ответ, даже и словом не назовёшь…

– Куда?! – орёт Нина.

– Вправо, вперёд и через пустырь! – Агей показывает рукой.

– Застряну!

– Не ссы, там твёрдо, – «успокаивает» Агей.

Нина ведёт машину уверенно, аккуратно, давая двигателю ровно ту нагрузку какая необходима для наилучшего сцепления колёс с поверхностью, по которой передвигается автомобиль. Она чётко следует указаниям Агея и девяточка неторопливо въезжает в квартал жилых домов…

– Давай во двор, затем резко вдоль и выезжаем с другой стороны… А там прямо можно, я покажу.

Нина, следуя указаниям Агея, огибает дом и…

– Стой, – приказал Артур.

Нина остановилась. Впереди пустырь. За пустырём торгово-промышленная зона.

– Нам туда, – Артур ткнул пальцем, указывая на комплекс разновысоких, одинаково унылых строений сплошь увешанных рекламой, – давай поглядим, пока менты отстали. Ну-с, сус-санин… каков путь преодоления препятствия и завершения нашего занимательного путешествия?

– Да прямо…

– Вот так просто – «прямо и прямо», – усмехнулся Артур.

Храм

Невыносимо громко и скрипло отрывается дверь купе, потом закрывается так же громко и противно, потом снова, Стайк морщится, но глаз не открывает, машет рукой, не то, прогоняет кого-то, не то, пытается вытащить что-то из-за головы, переворачивается вслед за этим движением, которое никак не может остановить и… падает на пол ударяясь головой о подставку стола. «Ой, – говорит он прямо в пол, – упал… цветок… лицом на землю… и молча вянет, – и продолжает нараспев, – слезам его никто не внемлет, никто не взглянет, когда-то рос в саду красивом – все были рады…». Стайк переворачивается на спину и кричит в пространство купе: «Теперь же люди проходят мимо, не кинут взгляда!», – проорав это Стайк резко рванул вверх, врезаясь головой в крышку стола. От удара на столе подпрыгнули стаканы, а коньячная бутылка опрокинулась, и содержимое быстро разлилось по столу и полилось тонкой струйкой на пол. «Во, бля – русская река», – ругнулся Стайк, проведя рукой по голове, и вдруг запел: «С утра до ночи, весь день до ночи проходят ноги, цветок упавший никто не хочет поднять с дороги», – потом, горестно вздохнул, выбрался из под стола и сел на своей койке.

Перед ним мужик с бутылкой коньяка, а в дверях девушка, лица против света из окна коридора, не разглядеть. Голос приятный, волосы светлые…

– Ты, кто? – спросил Стайк заслоняясь рукой от света, – ты чего сияешь как Королевна Северная!

– Служба в рядах вооружённых сил прекрасно формирует сильные мужские качества, – сказал сосед по купе.

– Дембель!? – Утвердительно спросила девушка, – Поздравляю!

– Заходи, – пригласил Стайк махнув рукой куда-то вверх.

– А можно внизу посидеть? – спросила девушка.

– Да не вопрос, – отвечает Стайк и резко поднимается, врезаясь со всей силой головой в край верхней полки. «Да что ж мне так не везёт сегодня»! – прошептал Стайк, падая обратно на сиденье. Он обхватывает голову ладонями рук и, опуская её прямо на стол, раздвигая стаканы, закуску, сметая открытую бутылку коньяка, которая приблизилась к краю стола и уже начала падать, но девушка изящным движением подхватывает её.

Мужик восхищённо-удовлетворённо хмыкает:

– Как ловко и спасительно вы действуете! У меня, конечно, ещё найдётся, но всё же не хочется терять их одну за другой просто так, разливая на пол. Коньяк хороший, хотя и не дорогой, но это коньяк.

Девушка разглядывает бутылку, поворачивая её во все стороны, переворачивает донышком вверх, поднимает на уровень глаз, смотрит на свет… Затем самым тщательным образом изучает этикету. Мужчина с интересом наблюдает за её манипуляциями.

– Вы знаете толк в коньяках? – спрашивает мужчина и улыбается.

– Поначалу этот напиток называли «бренди», что означает «жжёное вино». А «коньяк» – это бренди, произведённое во французском городе Коньяк из светлых сортов винограда произрастающего в его окрестностях, – говорит девушка и возвращает бутылку на стол.

– Мда…, кто бы мог подумать, – говорит мужчина, уставившись на девушку, – это коньяк, но это не коньяк.

– Да, это бренди, – кивает головой девушка, – так точнее говорить. На самом деле – просто спирт, выдохшийся в результате долгого хранения в дубовой бочке.

При слове «спирт» Стайк вздрагивает.

– Приходько, сколько можно пить? – спрашивает он, поднимая голову от стола.

Стайк всматривается в лицо мужчины, оглядывает пространство купе, разглядывает девушку.

– А где мичман?

Мужчина переглядывается с девушкой, девушка смотрит на Стайка.

– Не иначе морячок ещё в Сингапуре плывёт, – шутит девушка.

– Ага, – говорит Стайк, – за идиота приняла, скажи ещё: «Белка» прибежала». У Вас, мадам, не бывает в жизни странных пробуждений!

– Бог миловал.

– А это что такое?

– Ты про Бога спрашиваешь, – ласково спросила девушка, – или про то, что он «миловал»?

Мужчина резко заёрзал на своём месте:

– Что это вы взялись про Бога рассуждать?

– Ага! Вот ты и попался, – строго сказал Стайк и направил указательный палец на мужика. – Почему сразу не сознался, что поп?

Мужик ещё сильнее заёрзал и посмотрел на девушку, как бы ища защиты. Стайк тоже посмотрел на девушку, сурово нахмурив брови. Девушка улыбнулась ему, а Стайк подмигнул ей правым глазом, так чтобы мужик не заметил.

– А вот наш политрук говорил, что религия – это опиум для народа, – продолжил Стайк, глядя на девушку, – опиум – наркотик, а значит он, – Стайк резко обернулся и опять тыкнул пальцем в сторону соседа по купе, – его распространитель, а распространение наркотиков преследуется по закону и потому тебя надо арестовать и в тюрьму! – Он опять повернулся к девушке. – Правильно говорю? – спросил он её и улыбнулся.

Девушка некоторое время молча смотрит прямо в его глаза, потом тоже улыбается.

– Вот! И королевна подтверждает! – воскликнул Стайк, затем, увидев в её руках бутылку, радостно – умиротворённо продолжает, – коньяк, – машет рукой, – наливай!

– Может паузу сделать? – говорит девушка ласково и спокойно.

– Неа… – качает головой Стайк, – пьём, пока не упадём.

– Моряки не сдаются… – девушка ставит бутылку на стол.

– Никогда! – резко бормочет Стайк и падает лицом в подушку.

– Эй, морячок, ты куда?

Стайк пытается ответить, приподнимает голову, ёрзает лицом по подушке, что-то бормочет, потом вдруг очень чётко произносит:

– Всё, пиздец, причаливай…

Тело обмякает и уже не подаёт признаков жизни, кроме еле заметного спокойного дыхания. Дыхание настолько незаметно, что некоторое время девушка присматривается, пытаясь понять, а есть ли оно вообще.

Затем теребит за плечо:

– Возвращайся! Тебя здесь ждут!

Стайк не реагирует.

Девушка наклоняется, аккуратно поднимает ноги Стайка на сиденье, снимает ботинки, после этого ловко разворачивает постельный рулон на второй полке, вытаскивает одеяло и укрывает Стайка.

Девушка отодвигает ноги Стайка к стенке и садится на освободившееся место.

– Ну, вот, – говорит она, – пока посижу здесь, внизу.

– Давайте знакомиться, – говорит мужчина.

– Ольга, – отвечает девушка.

– Очень приятно, а я – Павел Петрович. Откуда вы так хорошо знаете о коньяке? Признаться, из крепких алкогольных – это мой любимый. Как ни странно покажется, но это жена меня пристрастила, она тоже очень неплохо разбирается, хотя сама и не пьёт, то есть может рюмку-другую, но не больше, а Вы, не желаете?

– Нет, нет, я не пью, вернее, как и Ваша жена, могу рюмку, ну две, но это по очень особым случаям.

– Например?

– День Победы. Бабушка говорила: «Победу отмечаем коньяком! Водка на войне была!».

Девушка Оля отворачивается к окну, прислушивается к шуму движения железных колёс по стальным рельсам…

– Бабушка так рассказывала: «В далёких краях, где всегда тепло, под жарким солнцем медленно наполнялись соком гроздья винограда, вбирая в себя и зной, и запахи, и тепло земли, затем это собралось в вине, а вино сжалось в коньяк, сохранив всё, что с ним происходило с самого рождения маленьких ягодок на ветвях виноградной лозы. Дубовый аромат придал ему необходимую стойкость и завершённость, добавив в букет чарующий привкус. Настоящий коньяк пьют медленно, маленькими глотками, растягивая невыразимое наслаждение возникающее вслед за первой каплей этого солнечного, божественного напитка. Особенно в холодные вечера долгой зимы, возле камина, закутавшись в просторный шерстяной плед, выпрямив ноги в сторону огня…»

Павел Петрович очень живо представил и камин, и плед, и бабушку… Ему привиделось, что он тоже где-то в той просторной комнате с камином, в центре которого яркий огонь стремительно охватывает деревянные поленья и затем отрывается от них разорванным пламенем, превращаясь в сизоватый дымок, который исчезает в темноте каминной трубы, оставляя лишь запах горячей золы…

– Ну что ж! – очнулся Павел Петрович от грёз, – может всё же коньячку? – бодренько спросил он, поднимая бутылку, горлышко которой остановилось в положении указывающем прямо на Ольгу.

Ольга в ответ только улыбнулась, даже головой не покачала.

– Ну, как пожелаете, а я себе налью… ровно шесть капель.

Он аккуратно наливает коньяк в стакан, заполняя его примерно на треть, ставит бутылку на стол, затем вытаскивает из сумки лимон, нарезает его кружками, складывает кружки стопочкой на краю блюдца, достаёт банку с молотым кофе, насыпает его горкой на блюдце рядом с лимоном, достаёт ещё одну банку, из которой в то же блюдце насыпает сахар. Затем правой рукой берет лимон, макает его в сахар, в кофе, левой поднимает стакан с коньяком, медленно выпивает, ставит стакан на стол и после этого отправляет в рот лимонно-кофейно-сахарную закуску. Некоторое время держит всё это во рту прижимая языком к нёбу, тем самым отжимая образовавшийся сок, который смешивается с остатками коньяка… затем энергичное движение всех мышц челюстно-лицевой группы – процесс окончен. Павел Петрович некоторое время сидит не двигаясь, как бы прослеживая все ощущения от произведённого на организм воздействия, потом поднимает взгляд на попутчицу.

– Вкусно, – не то спрашивает, не то утверждает она.

– Ну… да, можно так сказать, – отвечает он. – Меня как-то раз угостили коньяком, который действительно можно пить маленькими глотками, долго держа во рту без закуски, но это очень дорогой коньяк, который к тому же у нас негде купить. это было на квартире одного знакомого дипломата, он привёз бутылку прямо из Парижа!

Он вдруг засуетился, стал что-то искать в сумке, потом отложил её, потом посмотрел на Ольгу, снова взял сумку, положил её на колени, открыл, пошуровал в глубине, поднял голову, снова посмотрел на Ольгу и снова опустил голову.

– Что-то потеряли? – спросила она.

Павел Петрович некоторое время сидит не шевелясь, взгляд направлен куда-то внутрь сумки, но ещё мгновение и сопровождаемый еле заметным движением головы, взгляд перемещается выше, тело, как бы вслед за взглядом, слегка подаётся вперёд, взгляд упирается в серо-жёлтую стену купе и тело тоже, как будто упёршись в какую-то преграду, застывает… в состоянии незавершённого движения… тело вполоборота, одна рука в сумке, другая направлена куда-то в сторону двери, подбородок приподнят… Неравновесность позы вызывает состояние беспокойства и Ольга поворачивается к окну, но напряжение не проходит, ей не удаётся полностью сосредоточиться на ленте плывущего за окном пейзажа, мешает масса застывшего в неустойчивом равновесии Павла Петровича, занимающего почти половину видимого пространства. И чем дольше ничего не меняется, тем сильнее нарастает напряжение…

– Может чем-то закусить? – спрашивает Ольга, повернувшись к Павлу Петровичу, но тот ничего не отвечает.

Девушка забеспокоилась

– Что с Вами? Чем помочь?

Мужчина в ответ слегка шевелит рукой, как будто даёт понять, что слышит, но…

Ольга снова отворачивается к окну – там меняются, меняются, меняются картинки прижелезнодорожного пейзажа: дерево-дерево ‒ дерево, столбы, провода, шлагбаум, будка, тётка с палочкой и жёлтым флажком, дорога, мотоцикл, канава, дерево, куст-куст-кустик, полянка, кустик, канавка… камыши, озеро… И колеса по рельсовым стыкам… тыкдык-туктук, тык-дык-туктук… Можно смотреть, слушать, слушать, смотреть… «Всё гляжу и гляжу я в окошко вагонное, наглядеться никак не могу…» песня такая есть… музыка Дунаевского, слова Матусовского… И вдруг, хрипловатый голос вплетается… негромко, но очень внятно, как будто в самой голове.

– Ну, а может всё же по шесть капель?

Бах! Ни музыки, ни слов.

Оля оборачивается.

– Да вы не обижайтесь, – говорит Павел Петрович, – извините, что я вам не отвечал, просто в первые мгновения после принятия алкоголя, наступает такое странное состояние, – Павел Петрович берет бутылку, рассматривает, поворачивая во все стороны, – в начале исчезает шум в голове от этих бесконечных вопросов и ответов неизвестно кого неизвестно кому, – Павел Петрович смотрит на Ольгу – она внимательно слушает, – потом всё вокруг становится очень ясным, как будто до этого видно было сквозь мутное стекло, а сейчас стекло стало чистым и прозрачным, даже не заметно, что это стекло, – Павел Петрович переводит взгляд на окно, полки купе, на стол, на пол, на свои ноги, – всё очень чётко, видны мельчайшие трещинки, переливы цвета, всё видно… Но это состояние продолжается недолго и, желая его продлить или усилить, я обычно выпиваю ещё немного, потом ещё… и обычно я напиваюсь, и во время напивания совершаю какие-то совсем не свойственные мне действия. Потом тяжёлое похмелье и что бы его заглушить я опять выпиваю, правда, меньше, ровно столько, сколько необходимо для того, что бы заглушить мелкое дрожание где-то между животом и грудной клеткой в области солнечного сплетения. И всё это длится и длится… Такая тяжёлая расплата за несколько мгновений удивительной ясности. И я вот попробовал сейчас остановиться, может быть добавлять-то и не надо? Может быть как-то, постепенно научиться сохранять эту ясность и без алкоголя? – Павел Петрович вертит бутылку в разные стороны, от этих движений содержимое переливается разными оттенками жидкости чаевидной желтизны. – Пить… или не пить… вопроса нет, один ответ, – говорит он и как-то губами так странно сделал, не то улыбнулся, не то просто скривился в усмешке. – Что-то там внутри меня хочет и хочет, такое странное состояние, почти такое же как при похмелье, крутит, крутит, иногда просто корёжит, потом может отпустить немного, но всё равно, пока не выпью ещё чуть-чуть, не прекращается… на некоторое время исчезнет, правда и ясности уже нет, и вообще ничего, только постоянное желание добавить… Остановиться трудно, можно как-то уменьшить тем, что чем-то всё время закусываешь, то есть попросту жрёшь и жрёшь, но потом уже и не закусываешь, а пьёшь и пьёшь… пока, как этот матросик, лицом в подушку… – Он смотрит на лежащего ничком Стайка, – Хорошо не в салат. Давайте всё же по шесть капель!

– Ну, да ладно, я один – торопливо бормочет Павел Петрович и наливает в стакан немного коричневатой жидкости, затем после секундной паузы доливает ещё примерно столько же…

– Пожалуй, и за Вас тоже выпью.

Павел Петрович резко подносит стакан ко рту, выливает туда коньяк, глотает и тут же продолжает говорить:

– Мне не так много лет, но я уже не испытываю радости, что дышу, чувствую запахи, слышу все эти звуки, скрипы, стуки… Если не принимать алкоголь, то жизнь просто перестаёт…

В этот момент Стайк судорожно дёргается, сметает со стола бутылку, стаканы, закуску…

– Кто такие?! – строго спрашивает он. – А где Приходько?

Часть вторая

…Слёзы

…И нет

числа,

нет меры

страданиям

и время нет

и счастье…

Дом

Первый раз они приехали весной, знали, что в доме никого нет… Одного оставили возле двери, а двое вошли. Через некоторое время вернулись. Стало сразу понятно – здесь никого нет, но живут… Кто? Никаких следов. Тот, что был снаружи, предложил приехать вечером когда стемнеет и где-то свет появится.

Но и вечером… все окна тёмные но чувство: кто-то всё же есть… парни реальные в мистику не верят, решили с утра…

Утром – дверь закрыта, постучали… кто-то прошаркал… но не открыл, на слова и крики не ответил… Спросили прохожего – тот пожал плечами: брать здесь нечего, бомжей нет, а так… мало ли домов брошенных… и посмотрел на «реальных парней» вскользь, что бы не видели, что он кого-то увидел и, возможно, запомнил … быстро пошёл, не оглядывался, но его остановили… расспросили о старушке, вот есть старушка, что, говорят, появляется… Мужик как-то засуетился на мгновение, но быстро успокоился и пояснил, что здесь что-то типа привидения есть… какая-то эсерка бродит неприкаянная, а про старушку мужик ничего не сказал… Его погнали… Мужик глаза выпучил, хмыкнул и… исчез. Реальные отвлеклись буквально на секунду… оглянулись… нет никого.

Решили дежурить. Уехали, потом один вернулся, встал не у дома, а чуть поодаль, что бы всё видно…

Елизавета Карповна заметила их сразу. Не пряталась, но как-то само собой всё получилось: она медленно передвигалась из комнаты в комнату, а они иногда раньше пройдут, иногда сразу после… Утром она направилась в магазин, когда ещё никого возле дома не было, а когда вернулась, они уехали, а когда приехал первый наблюдатель, она опять вышла, но через второй вход… почему? Просто решила пройтись в сторону залива, а вернулась часа через два – как раз когда у тех менялся наблюдатель. В следующий раз они приехали недели через две – всё повторилось, потом опять их долго не было, но…

РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ

ЗАКОН О ПРИВАТИЗАЦИИ ЖИЛИЩНОГО ФОНДА

В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Настоящий Закон устанавливает основные принципы осуществления приватизации государственного и муниципального жилищного фонда на территории Российской Федерации, определяет правовые, социальные и экономические основы преобразования отношений собственности на жилье.

Целью Закона является создание условий для осуществления права граждан на свободный выбор способа удовлетворения потребностей в жилье, а также улучшения использования и сохранности жилищного фонда.

Вступление в права собственности на жилье даёт гражданам возможность эффективно вкладывать свои средства, осуществлять накопление недвижимой собственности, выступать с ней на рынке недвижимости, свободно владеть, пользоваться и распоряжаться своим жильём.

Елизавета Карповна протягивает руку, обхватывает ручку двери… тянет… «Спаси, Господи, спаси и сохрани, – еле слышно шепчет она молитву, – Танечку, Фанечку, Анечку, Лерочку, Сашеньку, его жену Оленьку, доченьку их Дашеньку… нет Машеньку… или Дашеньку‒ тут она делает паузу, – Господи, какая тебе разница как её зовут. Я забыла, – затем она делает три шажка до ступенек, и продолжает молитву, – Маняшу-микешу-вилешу-игорька-марика-гошеньку-кирилла-олега-мартина-сергея-павла петровича-васичку-галочку-наташу-володю-волечку-стасика-иришу-вадика-дашу-этих странных людей, которые здесь появляются, наверное что-то ищут, но, наверное, стесняются спросить прямо…

Старушка поднимается в свои комнаты… проходит к столу… садится в кресло, которое оччч-ччень удобно… протягивает руку к этажерке, к верхней полочке, дотрагивается до книги… обычно берёт в руки, открывает, читает несколько строчек или страниц, но сейчас ничего такого не делает… внезапно она видит арену, на ней опять тот странный паренёк кружится в чудной одежде – как дервиш, как заворожённый скопец медленно и неуклонно вращается он в самозабвенном танце и все кисточки, тряпочки, звериные хвостики и лапки, составляющие элементы его одежды, кружатся вслед за ним, сливаясь в странную фигуру, увенчанную массивной широкой шапкой… он останавливается, поворачивается лицом… «Мистика», – говорит бабуля…

Мистика (от греч. mystika – таинство), загадочное и непонятное, «выходящее за рамки индивидуальной способности и понимания», непосредственное созерцание таинственного, вырастающее из опыта переживания человеком единения с бесконечным бытием, «всеобъемлющее чувство жизни», «жизненный порыв», непосредственный опыт единения с бесконечным бытием – unio mystica – преодоление разрыва между конечным и бесконечным, временным и вечным, земным и небесным, «переживание своего вхождения…»… далее «ни слов, ни букв, ни значений… присутствие…»

Бабуля стоит возле кресла… смотрит… потом оглядывается… снова смотрит на кресло… выходит в коридорчик… возвращается в комнату, подходит к окну, трогает занавеску… Во дворе какие-то мужики бродят, дом разглядывают? А что тут разглядывать, дом как дом, старый, пустой, холодный, сыро, плесень по углам, пол… пусто… никого нет.

Храм

«Да где же этот Приходько?» – кричит Стайк в купе поезда и вращает медленно головой покачиваясь всем телом вместе с вагоном… внезапно обхватывает голову ладонями и валится набок, – «Голова, голова… – бормочет он, шумно вдыхая-выдыхая издавая какие-то горловые звуки, – «Профессор, налей глотнуть… что там у тебя… хоть капель… капель … сколько… да хоть капельку…».

Он медленно, оччень медленно поднимает голову, расправляет тело, оно не слушается… падает. Стайк снова не то стонет, не то хрипит, – «Хрр… р… к… капелюуу… шечку… у, жадюга…»… И с этими словами вдруг резко поднимается и в упор смотрит на Павла Петровича.

– Чё? Жмёшь? Сострадания нет? Сам не падал? Белый – чистый! В баню ходишь!?

Павел Петрович печально так улыбнулся. Налил коньяка в стакан… примерно… ну грамм 10, т. е. чуть… чуть… ть… чуточку… Придвинул по столику поближе к Стайку, улыбнулся едва заметно и смотрит…

– Лей, лей ещё… да… «… да не оскудеет рука дающее, – совершенно внятно проговорил Стайк, – и… берущее…» и потянулся обеими руками к стакану, пальцы дрожат, не слушаются, тогда Стайк упёрся каждым пальцем правой руки в каждый палец левой – получилось похоже на лодочку, лодочка не дрожит, «доплывает» до «пристани», нос «расходится» и пальцы с двух сторон впираются в стакан, Стайк подтягивает его к себе смотрит в глаза Павлу Петровичу и что-то пытается сказать, но… только звуки… при этом Стайк делает движение стаканом – мол, ещё чуть. Павел Петрович наполняет стакан до половины, Стайк удовлетворённо кивает, приближает стакан к себе, поднимает, голова откидывается, челюсть отпадает, рот открывается и тууу-уд-да… аккуратненько перетекает золотистая жидкость… Глоток! Тело вздрагивает! Плечи распрямляются! Глаза сияют!

– Во! – говорит Павел Петрович и подмигивает Ольге, – армия наш рулевой! «Доложить обстановку»!

– Э, обстановка… – глаза у Стайка мутнеют, круглеют, выпучиваются, – э, разрешите доложить, обстановка, – Стайк вздрогнул, ещё вздрогнул, оглянулся, – Бля! – кричит он,‒ Какой нахрен, «обстановка»!? Дембель!

Он озирается по сторонам, явно не понимает где он и что с ним происходит… «А… а… а…», – кричит он, закрывает лицо руками…

Стайк падает прямо на столик купе, бьётся лицом, сползает на пол… что-то кричит, бормочет, хрипит…

Павел Петрович как оцепенел. Смотрит на Стайка, потом на Ольгу, потом отворачивается к окну… потом хватает бутылку, пытается налить в стакан – не получается, протягивает руки к Ольге в одной стакан, в другой бутылка… молчит, слегка постанывает… из мычания и стонов складываются слова, – «Налей… налей… в стакан…».

– У него белочка, белочка пришла, она уже здесь… – шепчет он, тыча пальцем в сторону Стайка и всё ниже опускает голову.

Ольга берёт бутылку, чистый стакан… наливает примерно на треть…

Павел Петрович внимательно следит за её действиями, даже головой покачивает вслед за движениями Ольгиных рук…

Она ставит бутылку на столик, а стакан держит в руках.

Павел Петрович приближается к ней, протягивает руку…

Ольга подносит стакан ко рту и спокойно выпивает…

– Ну, вот, – говорит она, – теперь и я с вами.

Павел Петрович некоторое время смотрит на неё, молчит… потом как бы обмякает, потом внезапно распрямляется и вслед за этим резко откидывается назад, ударяясь головой о стенку купе.

Ольга наливает ещё, протягивает стакан Павлу Петровичу Он смотрит, губами, ртом, языком делает лёгкие движения… ну как бы уже ощущает прикосновение жидкости…

– А… а… а…, – выдыхает Стайк, медленно взабирается с пола, медленно садиться на сиденье, распрямляется, потом тело клонится-клонится… ниже-ниже-ниже, что-то бормочет, укладывается, шевелится, пытается получше пристроиться на полке… и обмякает…

Ольга посмотрела на него… отвернулась…

– Как мясо сгрузили, – сказала она и протягивает стакан Павку Петровичу, – Выпейте, может Вам, действительно, надо…

– Надо, надо, конечно… Надо… Но я не алкоголик, не алкоголик,‒ повторяет и повторяет Павел Петрович, затем быстро опрокидывает содержимое стакана в рот, и в горле или где-то дальше возникает спазм – Павел Петрович не может дышать. Он пытается что-то сделать – протолкнуть жидкость, открывает и закрывает рот, шевелит челюстями, на губах появляется слюна, она скапливается, потом стекает на подбородок…

Ольга спокойно смотрит его на мучения.

– Да? Вы не алкоголик? А в чём разница? Вы же не можете без него?

Павел Петрович справляется с проблемой, немного отдышался, достал платочек, аккуратно вытер рот и подбородок…

– Извините… Разница в том, – говорит Павел Петрович и делает глубокий вдох, – для чего, когда и для кого. Я пью, вернее – употребляю алкоголь как… ну… своего рода лекарство. Я всегда знаю с кем я пью и для чего.

– Да? – говорит Ольга удивлённо, – А вот сейчас Вы для чего это делаете?

– Как для чего? Для поддержания беседы с Вами и значит для Вас!

– Да-а? Для меня?

– И для этого вот матросика.

А матросик Стайк что-то произнёс и дёрнулся, как будто слышит, что про него говорят.

– Ему спать надо, воду пить и, на сколько понимаю, вколоть витамин B_12, – говорит Ольга, – но это позже, когда алкоголь уже всосётся в организм и произведёт действия, которые приведут к дефициту Н_2О и В_12. Но Вам пить для этого не обязательно, у него своего алкоголя хватает.

Оля берёт бутылку, стакан и наливает в него больше половины стакана коньяку… Павел Петрович с тревогой смотрит на её действия, протягивает руку к стакану, но Ольга спокойно держит стакан и не предлагает его Павлу Петровичу.

– Беспокоитесь, что Вам не достанется? У Вас есть ещё бутылка? – Спрашивает она.

– Последняя.

– Не беда, – говорит Ольга, – есть вагон-ресторан, – подносит стакан ко рту и спокойно выпивает…

Павел Петрович вздохнул, подвигал губами – то в трубочку, то как бы улыбнулся… не разжимая их:

– Ну, в вагоне-то ресторане вряд ли такой есть…

– Последняя, в смысле есть или вот эта последняя?

– Есть, – вздыхает Павел Петрович.

Ольга улыбнулась и только что-то хотела сказать, но Павел Петрович опередил.

– Да я не жадный, но, – он тяжело вздохнул, – вдруг не хватит. Матросик очнётся, ещё сутки ведь… ехать и ехать…

– Сколько же Вам надо до кондиции?

– Когда как.

– Пока вот так же не свалитесь?

– Ну… у, – Павел Петрович опять вздохнул, – в общем да, – и уставился на бутылку в девичьих руках.

– Что? Налить? – спрашивает Ольга.

Павел Петрович кивает.

Ольга подносит бутылку к стакану Павла Петровича.

– Вообще-то не женское это дело разливать коньяк мужчинам, – бурчит Павел Петрович.

– Да притом ихний же! – подхватывает Ольга.

– Ну, да.

– А Вы отберите бутылку и сами наливайте!

– Лейте, чего уж…

Ольга подносит бутылку к стакану, наклоняет… коньяк из горлышка вытекает тоненькой струйкой, она поднимает бутылку… струйка не прерывается… ещё выше… струйка не прерывается, а стакан ме-едленно-ме-едленно наполняется… и вот уже бутылка высоко, а струйка совсем тоненькая, вот-вот разорвётся на множество капель, но Ольга быстро опускает её к стакану и поворачивает горлышком вверх…

Стакан наполнен почти до половины… или чуть больше.

Павел Петрович хватает его.

– Боитесь, что выпью?

Павел Петрович не отвечает, тянет стакан ко рту… Но в последний момент останавливается и с явным усилием, преодолевая властное желание немедленно влить содержимое в себя, ставит стакан на столик…

Стайк вскакивает и радостно орёт:

– Я тоже так умею! – хватает стакан и пытается повторить трюк со струёй – закидывает лицо, открывает рот, поднимает стакан, льёт – не попадает – коньяк течёт по лицу – в нос, глаза… больно! Стайк швыряет стакан, стакан ударяется в зеркало на входной двери купе, осколки, Ольга вскрикнула, Стайк, тоже кричит. – Что? Что упало? Разбилось?

В следующий момент он валится на койку… мычит, ноги дёргаются, сопли, слюна… всё соединяется… пена…

– Это что с ним? – тихо спрашивает Ольга.

– Ну, – спокойно говорит Павел Петрович, – это эпилепсия, припадок… пить надо меньше. По научному «Алкогольный абсанс, временное помрачение сознания у алкоголиков». …

Эпилепсия алкогольная обозначает большие эпилептические припадки в периоды злоупотребления алкоголем (обычно в состоянии алкогольной абстиненции – эпилептический синдром). У некоторых припадки сохраняются и в периоды воздержания от алкоголя и даже полного прекращения злоупотребления алкоголем. В последнем случае припадки рассматривают как проявление эпилепсии, развившейся на фоне алкогольной энцефалопатии и явлений дисметаболизма, в том числе и повышенного уровня эндогенного конвульсанта кинуренина.

Парковка

Сидельников спокойно оглядывает парковку, видит свой джип, видит синий автобус, оборачивается к охраннику:

– Так где он, наш дубль-спаситель?

Виктор махнул рукой:

– Дальше, дальше идём.

Но Сидельников не торопится.

– Вот интересно мне… оччень даже интересно…

– Что?

– А вот автобусек тёмно-синий такой, рядышком… видишь?

– Вижу.

– И что скажешь?

– А что?

– Ты что? Еврей?

– Еврей? Почему еврей?

– Потому, что вопросом на вопрос отвечаешь.

– В Израиле отличные охранники.

– Во! А эти причём?

– Кто?

– Охранники в Израиле.

Виктор внимательно осматривает парковку и на вопросы пьяненького охраняемого лица отвечает не вдумываясь, просто так, для поддержания звукового контакта…

– Я там стажировку проходил. Хорошие ребята.

– Евреи?! Хорошие ребята? Да они Бога распяли!

Виктор смотрит на Сидельникова… молчит…

– Что молчишь? Правда глаза режет? Вот за то их и прессуют столько… столько веков, – задумался, потом добавил, – тысячелетий, – и тут же взбодрился, видно мысль пришла, – Тысячи лет народ преследуют, а за что? Ни своей земли нет, ни чужой не завоевали, а почему? Потому, что Христа распяли! Во как! В рифму.

– Римляне.

– Что римляне?

– Распяли, а евреи его просто продали им, но он и сам еврей… был…

– Да-а??

– И все пророки, и апостолы…

– Что? Тоже евреи… и… апостолы…?

Сидельников изумился, да так натурально. Виктор снисходительно еле заметно улыбнулся… так чуть-чуть… уголок рта дрогнул… А Сидельников дальше причитает… и вроде так искренне…

– Дак это что получается, на самом деле мы евреям поклоняемся и Бог наш еврей… да нихрена себе…

Сидельников достаёт бутылочку и неторопливо прикладывается, при этом делает такие странные движения, ну как пошатывает его и голова из стороны в сторону наклоняется, а можно подумать, что и как бы оглядывается…

– И мужики эти странные, – задумчиво говорит Сидельни-ков пряча бутылочку в карман. – Вот чего это они к нам пристали? Чего это им в автобусеке своём не сидится…

– Какой автобусек?

– Да вот синенький, что возле нашего джипика…

– Они не из этого автобуса, – говорит Виктор.

– Ну… у, а какая разница? Ведомство наверняка одно. А может это они и подвесили? Есть такая тема, что…

– Нет такой темы.

– Ага, темы нет, а братанов везде поубирали…

– Оттеснили с хлебных мест.

– И заняли эти хлебные местечки… ки… ки… моры… всяко разны… ветераны фронта незримого. Нуко погляди – всё сидят?

Виктор оборачивается – никого из троицы опущенной охраняемым лицом на том месте где оно их опустило – нет.

– Пусто.

– А почему нас не хомутают?

– Не знаю.

– То есть у них есть дела поважнее! – медленно проговаривает каждое слово Сидельников.

Стоит. Смотрит.

Храм

«А-а-а… а-а-ааа…», тихо стонет Стайк стоя на коленях упёршись лицом в подушку на нижней полке купе. Напротив сидя спит тихо похрапывая Павел Петрович… лицо бледное, отёкшее, складки под глазами, отвисшие щёки, из приоткрытого рта стекает слюна … на подбородок, с подбородка на рубашку и здесь расплывается в тёмное пятно.

«Дяинька… дяинька… у тебя выпить есть… доктор говорил – похмеляться надо…», – тихо-тихо выстанывает Стайк.

Дяинька даже не шелохнулся, но похрапывать перестал.

«А красавица-королевна северная? Ты здесь? Налей чего-нибудь… алкогольного», – говорит Стайк не отрываясь от подушки, потом, очень медленно и осторожно поворачивает голову, разгибается, откидывается в бессилии на стенку… «О-ооо-ооо!» – стонет он и падает головой в сторону двери, – «Ноги, ноги, ноженьки мои… и… и…»

Павел Петрович вздрагивает, но не просыпается.

Стайк медленно разгибает затёкшие ноги, садится как раз напротив, смотрит на него. А у того глаза уже открыты, но видно, что ему ничего не видно – просто глаза… как у покойника… стеклянные. Стайк машет рукой: «эй! Живой?»

Павел Петрович закрывает рот, стирает слюну с подбородка…

– Не знаю…

– А где девушка, – спрашивает Стайк.

– Не знаю…

– А где мы едем, – Стайк смотрит в окно.

– Не знаю…, тихо говорит Павел Петрович, – я ещё не вернулся.

– Откуда?

– Где мы пили.

Стайк смотрит на него, оглядывает купе.

– А где мы пили? Не здесь?

– Здесь, но были там.

Стайк внимательно разглядывает собеседника, и только хотел что-то спросить как взгляд Павла Петровича «ожил».

– Привет молодой защитник Родины! – Говорит он совершенно бодрым «трезвым» голосом. – Правильно доктор прописал. Похмеляться надо. Но! Нечем. Запасы исчерпаны.

– Да-а? – Стайк посмотрел в окно, – «А поутру они проснулись», – сказал он.

– Сейчас вечер.

– Да-а…?

– Взглянем на часы, – отвечает Павел Петрович и лезет рукой куда-то в брюки под живот… пошарив там, он вытаскивает карманные часы, открывает крышку – нежнейшая музычка… тить-тинь-те-нь…

Стайк как заворожённый смотрит, даже рот открыл…

– Семь часов пятнадцать минут по полудню, – провозглашает Павел Петрович, со щёлком закрывает крышку и обратным движением руки куда-то в брюки под живот прячет часы.

– Брегет, – говорит Стайк.

– Да, как ни странно, это Breguet (он произнёс по-французски), и ему сто лет не меньше, приобретено прадедом и передано по наследству, ни разу не ломались и практически не отстают и не убегают, как и само время, которое измеряют.

– Время измеряют?

– Время.

– Да они просто тиктакают: тик-так-тик-так… неслышно. Какое время? это просто память такая. Вот у нас в Заполярье, всего один день и одна ночь, а у вас это год.

– У «вас» и у «нас» год по, 365 умножить на 24 равно 8 тысяч 7 сот 6 десят часов, то есть год – это год, а не день и ночь.

– Ага! – хохочет Стайк, – вот я и говорю: тик-так-тик-так… а остальное просто в памяти! Сейчас «тик», а сейчас «так», а «тик» уже в памяти, то есть его нет, значит и времени нет – просто такая вот память совместная.

– Не путай меня.

Павел Петрович достаёт портфель, что-то ищет, не находит, закрывает портфель.

– Что-то потеряли? – спрашивает Стайк, – чувствую – коньяк! В заначке! Правильно?

Павел Петрович не отвечает. Молчит… соображает… куда дел… запихал… спрятал…

– Вы королевне северной сказали, что у Вас ещё одна бутылка есть.

– Ты же в отрубе был!

– Может и в отрубе, а про бутылку помню.

– Ну и что ты помнишь?

– Вы про пьянство своё рассказывали, а королевна северная ваш коньяк выпила.

– Выпила, – вздыхает Павел Петрович, – но я тоже выпил.

– И Вы сказали, что у Вас ещё есть заначка.

– Есть заначка – заначка есть… Где?

– Заначка Ваша – Вам и знать.

– Знать-знать… знать бы – где… там и поискал – бы. Я, говорю, потерял, а он говорит, где?… Если знаю – где, то и не потерял бы… Вообще-то ты сам-то помнишь какой сюда пришёл, да что с тобой тут было?

– Конечно. Вы сказали, что ко мне белочка пришла, а потом сказали, что это алкогольная эпилепсия, а я просто устал и прилёг немного отдохнуть.

– А кто такой Приходько?

– Приходько? Мичман! А Вы откуда про него знаете?

– Ты звал, спрашивал где он.

– Вот это не помню. Приходько… это Приходько! это – кость Северного морского флота. Вот такие в войну нас спасли от немцев.

– Я, кстати, – немец.

– Чё?

– Немец, фамилия Шнайдер. Павел Петрович Шнайдер, мы – немцы, в России в шестом поколении, с Екатерины, а может даже и с Петра, а может и раньше. Вот так.

– Ну, вы получается, наши немцы, русские.

– Не получается.

– Что «не получается»?

– Ничего не получается, – вздыхает Павел Петрович, – коньяк пропал, похмелье мучает, голова болит, на душе противно… мы не русские, мы – немцы… в России.

– Какой же Вы немец, у Вас все симптомы типично русские, особенно про похмелье и про душу, кстати, как бы нам найти эту Вашу бутылочку! Вот, Приходько, например, в шесть секунд нашёл бы выпивку, у него нюх, экстрасенс. Жинка его бутылку спрячет, а он рамочку такую квадратную согнёт, возьмёт в кулак так что бы свободно крутилась и сразу найдёт! А может и нам попробовать?

– Колдовство?

– Я сам видел как он ищет. Никакого колдовства. Просто берет рамку и носит её по квартире, а там где она вдруг начинает вращаться – там и бутылка. Мы так несколько раз делали пока жинка его не пронюхала, то есть она как то приходит, а мы с рамкой как раз бутылку ищем и прямо в тот момент она вошла, когда мы её нашли. Сначала орать стала, а потом смеётся, ну, говорит, мужики… ну, мужики… Вот только из чего нам рамку сделать?

– У меня скрепка большая канцелярская есть.

– Покажите.

Павел Петрович достаёт из портфеля пачку бумаг, снимает скрепку, показывает. Стайк берёт её, рассматривает…

– Ну, не знаю… попробуем, но кто искать будет.

– Мой коньяк – я и найду.

– Да Вы знаете где он. Вспомнить не можете.

– Здесь. Коньяк здесь! – Оглянулся по сторонам, даже на потолок посмотрел, – Но вот где это – «здесь», произнёс он, по-

том тяжело вздохнул, отодвинул занавеску и посмотрел в окно на летящий в обратную строну от него северный пейзаж.

Стайк вдруг головой затряс мелко-мелко-мелко… часто-часто-часто… и губами – «бррррр…» – сделал…

– Что тут непонятного? – спросил Павел Петрович, повернув голову к Стайку, но тут же, даже не дождавшись ответа, вновь смотрит в окно.

Стайк успокоился, что называется, дух перевёл и сказал тихо с расстановкой, как бы прислушиваясь к словам:

– Здесь, но вот где это «здесь», – помолчал, и добавил, – Вы, не поп, Вы, конечно же, философ, а вот мама моя не может спиной к движению сидеть, в электричке ей надо обязательно лицом навстречу, вот как я, а вот Вы как раз «едете задом наперёд», может Вам тоже нельзя, а Вы и не знаете?!

Стайк смотрит на Павла Петровича, что-то хочет ещё сказать, но не говорит, разгибает скрепку в ровную проволочинку, а затем сгибает её под прямым углом так, что одна сторона короткая, а другая раза в три больше по длине, он берёт рамочку двумя пальцами – большим и указательным, и…

– Во! Щас найдём. Надо что бы она свободно крутилась в любую сторону, – поднимает руку с рамкой, опускает… рамка не очень-то вращается, – мала рамочка, слишком сильно жму, надо, надо, – вытаскивает ручку, раскручивает на части, вставляет рамку в колпачок, – Ну, вот! Теперь надо её обучить, или наоборот, обучится у неё, так Приходько делал.

– У проволоки учиться?

– А какая разница? Да хоть у пня. Ну… надо вот так: направляем, – поворачивает направо, – и говорим «направо», потом поворачиваем в другую сторону и говорим «налево», а сами смотрим куда рамка поворачивается…

– Бред, бред, бредддд какой-то, – говорит Павел Петрович.

– А теперь спросим у рамки: где бутылка? Налево? – поворачивает рамку налево в сторону окна, рамка не меняет положения, – Направо? – поворачивает рамку направо в сторону купе, рамка «ожила» – вертанулась пару раз вокруг своей оси, – Ага, – закричал Стайк, – Попалась!

Трасса

Бригада агентства «эксклюзив» во главе с Зариной в комфортабельном автомобиле типа… ну, типа, там всё есть – и холодильник, и бар с напитками, и диванчики удобные, и столики возле диванчиков, и всё так эргономично, удобно, и шевелится особо не надо – повернись-руку протяни-и до всего дотянешься, и материал просмотреть, и смонтировать, и тут же его куда-нить отправить… снаружи – автобус и автобус, и манёвренный, и быстрый…

Водитель, Зарина, техник-оператор-компьютерщик-монтажёр и помощница-ассистентка-на все руки-ноги-глаза-уши-… ну про другое… вряд ли: не совместить – и женско-сексуальное и ассистентско-профессиональное… не! не получится «коня и трепетную лань» в одну ладонь зажать… хотя каждому мужику желанно жопу женского коллеги погладить, но тут уж надо выбирать – либо жопа, либо коллега… с жопой!

Зарина симпатична, глаза живые, умная и…! И помощница… под стать – и вот этот самый техник-оператор, сокращенно «то-пер», говорит и говорит в тот момент, когда Зарина не говорит… и молчит когда Зарина говорит по телефону, то туда звонит, то сюда, разговор короткий, не очень короткий, буквально назывно-ответный, иногда вдруг длительный и никакой, типа «а ты-ы… а она-а… а ты-ы…», а вдруг зло-отрывистый, типа «что-ничего, а ты … бля…» И вот Топпер, вторая буква «п» по его мнению придаёт особую благозвучность, пытаясь может произвести впечатление для приближения к… к… к чему, да к тому… к телу начальницы… ну, если, конечно… но об этом как-то… правда всё стремительно меняется и простое стремление к телу противоположного пола, освящённое изначальным позывом пола, т. е. секса, по латыни просто пол, мужской или женский и… женский стремится к мужскому, а мужской – к женскому… и всё! То есть мужчина ты или женщина! Но вот стремление!

Стремление. Оно заставляет-заставляет-заставляет… и Топпер, как только Зарина отключит телефон, говорит-говорит-говорит… а может просто хочет карьеру?

– А вот ещё история. Пёс мой, как только выйдем на прогулку бежит в кусты, что прямо под нашими окнами и лает-гад-лает… даже о немедленном оправлении естественных потребностей забывает, я его так очень жёстко отзываю, мы гуляем, потом возвращаемся, он опять бежит и лает, а я опять жёстко так отзываю… и так каждый раз. И вот лето, всё жарче, и у нас, а мы на первом этаже, и у нас постепенно просто – просто тьмы и тьмы, то есть тыщи и тыщи мух… миллионы! Ну летом всегда мухи бывает залетают, но… ну не столько же!

Зарина слушает, но и по сторонам смотрит – где это они едут, и в телефоне что-то смотрит, и что-то там нажимает… эдак изящно изящными пальчиками водит по аппаратику… туда-сюда… сюда-туда…

– Вы представляете, Зарина Васильевна, я даже спать не мог, то есть заснуть, мухи везде, по рукам ползут, по лицу, я в простыню закутаюсь, что бы только дышать, а они и туда… и туда лезут, и гул такой, звон…

– Мухи? Фу. Гадость мерзкая… Впрочем мухи, это лето, летом мухи, комары, да мошки, наш великий об этом… об этом,… вот … вот… «Ох, лето красное! Любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи…»

– Да, да! – подхватывает Топпер и продолжает, – «Ты, все душевные способности губя, нас мучишь, как поля, мы страждем».

А Зарина уже отвечает на вызов телефона. Просто ткнула пальчиком и смотрит, потом слушает, молчит, потом опять пальчиком тычет, потом смотрит на телефон.

Избави Бог кому-то, что-то, сказать ей что-то в этот момент.

– В чём проблема? – Зарина смотрит прямо в глаза Топперу.

Ах, этот взгляд женско-начальственный, когда женщине… начальнице что-то надо ответить…

Избави Бог! Господи! Избави Бог что-то отвечать ей… Ибо! Ибо… ибо… и… Бо! Боже мой, не оставь меня…

Господи, не лиши мене небесных Твоих благ.

Господи, избави мя вечных мук.

Господи, умом ли или помышлением, словом или делом согреших, прости мя.

Господи, избави мя всякаго неведения и забвения, и малодушия, и окамененнаго нечувствия.

Господи, избави мя от всякаго искушения.

Господи, просвети мое сердце, еже помрачи лукавое похотение.

Господи, аз яко человек согреших, Ты же яко Бог щедр, помилуй мя, видя немощь души моея.

Господи, посли благодать Твою в помощь мне, да прославлю имя Твое святое. Господи

Господи Иисусе Христе, напиши мя раба Твоего в книзе животней и даруй ми конец благий.

Господи, Боже мой, аще и ничтоже благо сотворих пред Тобою, но даждь ми по благодати Твоей положити начало благое.

Господи, окропи в сердце моем росу благодати Твоея.

Господи небесе и земли, помяни мя грешнаго раба Твоего, студнаго и нечистаго, во Царствии Твоем. Аминь.

Господи, в покаянии приими мя.

Господи, приими меня, кающегося.

Господи, не остави мене.

Господи, не введи мене в напасть.

Господи, даждь ми мысль благу.

Господи, даждь ми слезы и память смертную, и умиление.

Господи, даждь ми помысл исповедания грехов моих.

Господи, даждь ми смирение, целомудрие и послушание.

Господи, даждь ми терпение, великодушие и кротость.

Господи, всели в мя корень благих, страх Твой в сердце мое.

Господи, сподоби мя любити Тя от всея души моея и помышления и творити во всем волю Твою.

Господи, покрый мя от человек некоторых, и бесов, и страстей, и от всякия иныя неподобныя вещи.

Господи, веси, яко твориши, якоже, Ты волиши, да будет воля Твоя и во мне, грешнем, яко благословен… н… н.

Парковка

Сидельников стоит высокой грузной фигурой, чуть сзади него – супруга, впереди охранник Виктор.

Виктор делает несколько шагов в направлении… куда-то в сторону… только он знает куда надо идти, но вот охраняемое лицо не двигается, Виктор оборачивается… ну, идём?

Сидельников молча поднимает правую руку ладонью к охраннику. Стоп.

Что-то он не хочет идти туда, куда Виктор направляется. Что-то ему не нравится. Что-то как бы шевелится где-то «под ложечкой». Руку опустил, вслед за рукой и голову «на грудь», и как-то обмяк весь…

Виктор на супругу охраняемого лица посмотрел, она в ответ губками так подействовала как бы не знает чего это он, а потом ещё подействовала… ну, это же Сидельников! Пить надо меньше!

А Сидельников вздрогнул, распрямился, вроде как ток по телу… и пошёл в сторону джипа и синенького автобуса, быстро пошёл, шаги широкие, руками в такт размахивает, охранник с супругой охраняемого лица еле поспевают, а Сидельни-ков уже стучит в дверь автобуса:

– Эй!

Стёкла тонированные – что там и кто? Стучит-стучит… кулаком, да громко!

Стекло медленно опускается. В открывшемся промежутке размером с голову человека – голова человека в профиль, голова поворачивается – в промежутке окна лицо головы анфас. Лицо молча смотрит на Сидельникова. А Сидельников на лицо, потом резко разворачивается и так же быстро как шёл к автобусу, идёт в сторону джипа, лицо из промежутка в окне синего автобуса не громко говорит: «Вернитесь, ваша машина заминирована». Сидельников как на преграду напоролся, где-то в области ниже пояса – тело от живота и ниже остановилось, а верхняя часть продолжила движения, а руки взмахнулись как при падении и застыли в верхней точке.

Виктор остановился, супруга Сидельникова остановилась, мужик из автобуса дверь открыл, остановился…

– Идите быстро назад, – тихо, ясно говорит охранник Виктор, – отходим за автобус.

Сидельников, не меняя конфигурации тела, делает шаг назад, ещё шаг… точно так же охранник, супруга… Сидельников разворачивается и слегка пошатываясь идёт к автобусу, останавливает возле открытого окна…

– А вы?

– Мы на работе, – отвечает суровое мужское лицо в чёрной шапочке, тихо зашумел моторчик подъёмного механизма и тонированное стекло закрылось.

– А что они тут работают? – спросил Сидельников ни к кому конкретно этот вопрос не обращая, – что это они тут работают? ФээСБэшный автобус с ФээСБэшниками стоит перед моей заминированной машиной и ФээСБэшник говорит мне, что она заминирована, а если она заминирована и эта мина взорвётся, то и этот долбаный ФээСБэшный автобус с этими долбаными ФээСБэшниками станет просто долбаной кучей долбаного металла с долбаными трупами долбаных ФээСБэшников. Но надо бы заменить, «долбаные» на «ебанутые» и «ёбнутые»…

Сидельников обернулся-оглянулся-осмотрелся, вытащил бутылочку, отвинтил пробку, понюхал, завинтил пробку, запихнул её в карман, снова обернулся, снова осмотрелся… опять полез в карман, нащупал бутылку… но не вытащил. Рукой голову у виска потрогал, вдруг рассмеялся…

Жена смотрит на него, охранник Виктор смотрит, мужики в чёрных шапочках смотрят из синего автобуса.

А Сидельников ни на кого не смотрит. Опять в карман за бутылкой, вытащил, потряс ею возле уха… булькает.

Жена Сидельникова смотрит, охранник Виктор смотрит… долба… ёб… ну… тые мужики в синем автобусе… смотрят, хотя странно как-то, действительно странно – и почему, и зачем из окошка сказали, что автомобиль заминирован? Если заминирован, то никого не подпускать, всех эвакуировать, а эти сидят себе в автобусе перед миной и… смотрят. Что смотреть? Как ёбнет?! А почему сказали именно ему, Сидельникову? Они откуда знают, что это он, Сидельников, идёт мимо них, и вообще… Что тут происходит?

Постепенно, медленно, внешне совсем и не заметно, парковка пустеет. Машины уезжают, новые не появляются, узбеко-туркмено-таджико-китайско-вьетнамского вида гастарбайтеров не видно, телеги вообще не убирают, они так и стоят, где их оставили… какие-то мужчины ходят в каких-то серо-зелёно-синих одеждах…

Сидельникова, как он сам недавно «хвалился», уже взрывали и один раз расстреливали… И сейчас? Его опять взрывают? Какое-то странное состояние – машина заминирована, страха нет. Всегда в теле беспокойство, в первый раз… в первый… рраззз… Он никогда никому ничего не говорил, но в «первый» раз за мгновение до выхода из дома, мысль-фраза промелькнула, «детей и женщин не взрывают, пусть уедут». Он остановился и сказал жене, тогдашней жене, что ей надо в другой машине ехать… а она… она… она послала его, как всегда. – «Что ж?

Вот так и жить»? Ну что ж! Ну уж лучше ТАК, но пожить, бояться, прятаться, скрываться, две машины с тёмными окнами, два или три выезда из дома – чтоб не знали откуда кто едет, телефоны с переадресацией, учителя домашние для детей, забор в три метра, штыри и стекло битое по краю, но… живые! Живые! И неплохо «живые» – и квартиры, и дом за городом, и машины, и на отдых… Кипр, Египет, Маврикий… Турция, но это поначалу, теперь-то и Лазурный берег… г… г… и… Все мертвы, а я – живой…

Она вскинула голову, спокойно пошла к машине, и что бы ни у кого сомнений не было, за руку дочь взяла, и всё так ме-едленнно – медленно… вот сейчас дочь позову… Они даже не сели в автомобиль, только подошли, только она руку протянула к дверце… вот она откроет дверь, обернётся-улыбнётся, спокойно, бесстрашно, как всегда… но всё вдруг стало грудой «фрагментов» тел, одежды… потом это собрали в чёрные мешки… и две руки сжатые, её и дочери, но он, Сидельников, не увидел, его, Сидельникова, погрузили на скорую, он был цел, тело не разорвало на куски, оно как большой кусок мяса с костями, улетело в сторону дома и…

Семья

Дед действительно хоть и невысок был, но крепок, двоих сыновей скручивал в две баранки – баранка слева, баранка справа, а они на голову выше, и все их сторонились, задиристы, никому спуску не давали, особенно когда выпьют. Пили самогон, который сами производили на берегу реки в том месте, где в неё втекал ручеёк. Костерок, на нём доильное ведро от автоматизированной системы доения коров, далее большой змеевик, погружённый в ручей, и банка, в которую… кап-кап-кап-пает чистейшая наипрозрачнейшая жидкость… Первый накапанный стакан пить невозможно – почти чистый спирт, градусов 80, не меньше, его тут же разводят водой из ручья и тут же опрокидывают в рот, мгновенно занюхивая рукавом, а один раз братан как раз ботинки снял и прямо в носок грязный носом уткнулся… Кто не пил – тому не понять… Вот она, брага, стоит в этом ведре доильном, ходит, бурлит, но … дней пять бурлит и «ходит», лучше ещё дольше, а то не получится чистейшая наипрозрачнейшая жидкость крепостью до 80 градусов – это значит затворить и ждать, потом, дождавшись, перемещаться на ручей… аккуратно, чтобы никто не заметил, потом… потом спокойно «выгнать» всю брагу и «замести» следы присутствия самогоноварения дабы самих не «замели»… самогоноварение запрещено, но… варили все и сдавали друг друга тоже все… эх, ребят-та.

Статья 158.

Изготовление, сбыт, хранение крепких спиртных напитков домашней выработки Изготовление или хранение с целью сбыта самогона, чачи, араки, тутовой водки, браги или других крепких спиртных напитков домашней выработки либо изготовление или хранение с целью сбыта аппаратов для их выработки, а равно сбыт указанных спиртных напитков или аппаратов, – наказывается лишением свободы на срок от одного года до трёх лет с конфискацией имущества либо без таковой, или исправительными работами на срок до двух лет с конфискацией имущества либо без таковой, или штрафом от пяти до десяти минимальных месячных размеров оплаты труда. Действия, предусмотренные частью первой настоящей статьи, совершенные повторно, – наказываются лишением свободы на срок от трёх до пяти лет с конфискацией имущества.

(гл. 6, ”Уголовный кодекс РСФСР” (утв. ВС РСФСР 27.10.1960)

«Первый прошёл!» – радостно кричал старший брат. «Полёт – нормально!» – поддакивал младший. Потом уже можно спокойно поговорить о том, о сём… обо всём… и… да так и напиться «до ус-сёру», но пьяницами себя не считали, а что есть такие вот какие-то «алкоголики» – никогда и не слыхивали, потому как алкоголь всегда называли вином, а не каким-то там «алкоголем»…

После первого стакана спешить не надо, пусть течёт по телу жидкость благодейственная. Всё вокруг чудесным образом меняется, на солнышке тепло, на душе благодать…

Благодать

… избыток, имущество, обилие, счастье; умирать не надо, тип-топ, отлично, первоклассно, будь здоров, прекрасно, оттяг, будь спок, красота, распрекрасное дело, блеск, любо-дорого, порядок, мечта, будь-будь, харизма, хорошо, лафа, рай, гора, малина, сила, любо-мило… благодать божья…

Старший – десантник, как с армии вернулся, практически ни дня не просыхал, а потом как-то вечером пришёл в комнату где родители телевизор смотрели, встал на середину и сказал негромко: «Простите меня, много горя принёс вам, да и сам счастья не видел…» – повернулся и ушёл, а ночью умер.

А через месяц и отец, как вслед за ним. Никогда ничем не болел, никогда ни на что не жаловался, ничего ни у кого не просил, всегда весёлый, иногда поддатый, но никогда не пьяный…

Похоронили сына, попрощались… Поминающие разошлись, отец прилёг на кровать и больше не встал… ни слова не сказал ни на похоронах, ни потом, когда лежал повернувшись к стене лицом. Всегда любил поговорить: иногда не остановить – рассказывает, рассказывает… про жизнь, про историю, про старообрядцев, мог на память их книги говорить, любил о боге и справедливости рассуждать, а когда про бога говорил, называл его «Он». «Он этого не любит…» ‒ это если так делать не надо. «Ему угодно…» ‒ это в смысле правильно сделано, иногда и в смысле – указать, что делать надо вот так, не иначе. «Он простит, он всех простит, потому как любит» – это если кто-то прощения просит или виноват в чём-то…

Братья ещё школьниками как-то заспорили, младший сказал, что этот «он» наверное в домике у кладбища живёт, потому что в церкви бог, а в домике поп, который молится в церкви и, наверное, батя попа и называет «он», а старший засмеялся и сказал, что это батя так Бога называет, и что Бог «там», где-то на небе, а в церкви ему только молятся, те, кто верят в него, а те, кто в него не верят, туда и не ходят и не молятся.

– А вот ты и сам сказал, что в «Него», значит он там, в церкви и есть, а раз батя говорит «он», то это не Бог, потому что батя иногда крестится и говорит тихо, почти шепчет, «Господи помилуй», я слышал, а это Бог.

– Да тебе-то что с того как и кого батя называет? Поп не «бог», «он» не поп, а кто этот «он» и этот «бог» давай у бати и спросим.

– Учительница сказала, что бога нет, а если бога нет, то есть «он» как батя и говорит.

– Бога нет, а религия есть, потому что церковь есть и поп там есть…

– А ещё учительница сказала, что «религия – опиум для народа»! это что?

– Религия?

– Опиум.

– Ну… это вроде как опиться чего-то, ну может вина…

– Да его все пьют, даже батя наш, а как выпьет ‒ добрый.

– А он вообще не злой, только чудак.

– Это что?

– Батя наш?

– Ну… чудак, это что?

– Чудной… не как все. Наверное, от чуда.

– От печки?

– Какой печки?

– А вот мамка в ней на керосинке пирог круглый делает.

– Ну… чудо… это… диво-дивное, чудо-чудное.

И вдруг младший как-то странно округлил глаза и заговорил напевно, и голос у него как-то уж совсем незнакомо зазвучал, звонко и торжественно:

«Как во той ли губернии во Олонецкой,

Как во том ли уезде во Пудожском,

Да в глухой деревне в Рагнозере,

Да в той ли семье у Прокина

Как родилосе ой чадо милое,

Чадо милое да небывалое.

Он ведь росту был да аршинного,

А и весу был да он пудового.

А назвали его Рахтой,

И неизвестен был его батюшка

Да красавица была матушка

И была у него силушка необыкновенная,

Полюбил работушку крестьянскую.

Для двенадцати дровень приправы принашивал,

И на лыжах зимой к дому он прихаживал,

Он правой рукой дом поднимал,

А левой лыжи под угол совал.»

– О! – вскрикнул старший брат. – От деда перенял?

Младший не отвечает, молча смотрит перед собой, как и не слышит.

Отец рассказывал, что деда, который отец отца, который дед последнего отца, а может и ещё дальше, звали Рахта и что он был потомком знаменитого Рахты Рогнозерского и в доказательство пел долгую «старину», которую в семье всегда помнили. это такая старинная песня-сказание, про этого самого Рахту, что был он силы необычайной, что мог дом поднять одной рукой, что был он богатырём, который в самой Москве бился с иноземными силачами и всегда побеждал…

– Чего молчишь? – спрашивает старший, – эй! эй… – толкает он в плечо брата, – очнись!

Младший смотрит на него, но всё же как бы что-то с ним странное происходит, вроде как провалился куда-то, как бы что-то ещё открылось… Старший тоже втягивается в это состояния присутствия чего-то ещё, но тут же пытается выскочить из него:

– А вот зачем этот Рахта лыжи-то под брёвна засовывал?

– Чтоб не спиздили, – ответил младший брат всё в том же звонко-торжественном тоне.

– Да уж не иначе, – смеётся старший, – попробуй дом поднять! Подходит такой малец: «О, лыжи, дай-ка прокачусь», – дёргь, а они не даются!

И младший тоже засмеялся:

– Ага! Дёргь… А на них целый дом стоит!

– Да уж, не покатаешься! – подхватывает старший.

– А покататься хочется!

– А не вытащить!

– А надо… да так, чтобы этот Рахта не услышал, а то услышит… мало не покажется!

– Не покажется…

И оба хохочут, да так заливисто, весело…

– Врёт он всё, папаня наш, – говорит младший, отсмеявшись.

– Чего ж?

– Да просто врёт и всё. Сказочник он, у него и кликуха такая не зря. Вся рода у нас – сказочники, и я сказочник, и ты, и все кругом – только и знаем, что сказки говорить, с ними легче… не видать ничего кругом… Саня-сказочник, Миха‒ сказочник и ты… Лёха, хоть и десантник, но тоже любишь баланду травить… Но красиво, бля, так красиво…

И вдруг младший как опять куда-то пропал, и вместо него какой-то неизвестный сказитель появился:

«И выходит тут Рахта добрый молодец,

Со борцом на бореньице,

Со неверным на состязаньице.

И говорит тут Рахта да Рагнозерский:

«А бороться-то не знаю как,

А состязаться – то не умею я»

Да и захватил он борца за могучи плечи

И смял его в кучу.

Да и тропнет того борца да о кирпичен мост,

Так и остался тот борец на мосту лежать…

Ни встать ему ни головы поднять…»

Парковка

Бывают такие странные состояния, как бы сны наяву или наоборот – яви во сне, или… даже… слов не подобрать: вот смотришь и ничего не узнаёшь, хотя всё знаешь. Ничему не удивляешься, ничему не радуешься, ни о чём не грустишь, ни о ком не думаешь, просто стоишь-смотришь-видишь и всё… и

никого и ничего не различаешь и даже сам как бы исчезаешь от того, что ничего не различаешь, но всё видишь… и даже размышлений нет и удивления от того, что если сам исчезаешь, то кто ‒ или уж что ‒ видит…

Сидельников на парковке, метров в 10–15 от него охранник Виктор и жена, впереди синий микроавтобус фээсбэшный с фээсбэшниками, перед ним его, Сидельникова, джип, ещё несколько машин, а метрах в ста-стапятидесяти или даже 2-хстах, джип-дубль, в который охранник Виктор всех направил.

Джип, со слов охранника Виктора, заминирован, но перед ним фэсбэшники… надо валить отсюда и побыстрее, просто развернуться и уйти куда-нибудь… подальше, но! Ведь ничего не происходит!

Сидельников оборачивается к охраннику:

– А ты ментам сообщил?

Виктор хочет подойти к Сидельникову и уже было шагнул, но Сидельников жестом остановил и его, и жену, которая тоже чуть было уже не…

Охранник отрицательно слегка покачивает головой и тихо отвечает:

– Да они знают, вы сами слышали.

Сидельников и Виктор сделали несколько шагов навстречу друг другу, жена стоит где стояла.

– Как ты узнал, что они знают?

– Мы подъехали – они уже были, а ВУ подвесили прямо перед ними, они не могли не увидеть.

– А как мы увидели?

– Дублёр.

– Что дублёр?

– Он видел и снимки прислал, как подвешивают.

– Покажи.

Виктор показывает на телефоне. Сидельников берёт телефон, листает изображения… отдаёт телефон Виктору.

– Надо уходить отсюда, эвакуироваться на дублёре, – говорит Виктор.

Сидельников не отвечает. Да, он разговаривает, общается, но действует как бы не он, и смотрит как бы не он, и говорит как бы не он…

Но он же всё время бутылку вытаскивает да глотает из неё что-то… А может и не глотает? Может просто комедию ломает, чтобы оправдать поведение… оригинальное? Вот если, например, в метро запоёшь да запляшешь, или громко вдруг о чём-то рассказывать начнёшь или, например помощи попросишь, когда на тебя нападут, или вообще как-то выделяться станешь среди всех, то… и даже ментов позовут, а вот если пьяненький, да не агрессивно всё это делаешь, то просто рукой махнут, а кто-то и засмеётся: «Да что с пьяного-то взять».

А Сидельников всегда любил «дурака ломать», вот как-то в кафе зашли придорожное, а он хоть и не пьян был, но развеселился и давай «шутить» по-поводу заказа, и про то спросит, да с подковыркой, и про другое, да что-нибудь эдакое скажет-прокомментирует название, например «шницель придорожный» – «это что такое? это он при дороге лежал, или его жарили на выхлопной трубе, что ли? А это, вообще-то, мясо? Может просто кусок асфальта». А официантка совсем на взводе не сдержалась и говорит: «Вы уж скажите заказ…». А он? Тут же, ни секунды паузы: «Заказ». Официантка зло покраснела и в ответ: «Издеваетесь! Вот и сидите, издевайтесь». Развернулась и ушла. А он? Хохочет! Вот чего хохочет? Или в магазине… Кассир: «У Вас не найдётся мелочи 30 копеек».

Он рожу идиотскую сделает и стоит вылупившись… «Как это?… Не… найдётся…»? «Ну, не поищете 30 копеек»? А он ещё больше вылупится, лицо уже вообще в дебила: «Чего мне не искать»? «Будет 30 копеек или нет», – кассир уже просто… «Да я вообще-то не бедствую, у меня стабильный доход»… Обычно с той стороны – ступор, от лёгкого до полного, иногда, но редко, просто засмеётся, поняв нелепость разговора, а как-то раз он услышал в ответ спокойное пояснение: «У Вас есть 30 копеек мелочью, чтобы сдачу Вам дать без мелочи»? Кассир девушка не сказать, что прям красавица-модель, но глазки такие живенькие, внимательные… Сидельников, помолчал, улыбнулся и спрашивает тихо-спокойно: «Мне?… А можно я? Вам… всю жизнь отдам»? А она, глядя в его глаза: «Просто жизнь». И тут с этим Сидельниковым вот что произошло – он как оцепенел, как провалился куда-то, потом вдруг судорожно вздохнул, как из воды вынырнул, и, оставив товар и деньги за товар, которые положил на лоток кассы, быстрым, очень быстрым шагом вышел из магазина, а потом даже побежал и… бежал… пока дыхание не перехватило, а когда перехватило – нагнулся, чтобы отдышаться, а потом, слегка отдышавшись, поднял голову, осмотрелся и тогда в первый раз пришло это странное состояние, когда «смотришь и…» всё узнаёшь, хотя ничего не…

«…знаешь. ничему не удивляешься, ничему не радуешься, ни о чём не грустишь, ни о ком не думаешь, просто стоишь-смотришь-видишь, и всё… и никого и ничего не различаешь и даже сам как бы исчезаешь оттого что ничего не различаешь, но всё видишь… И даже размышлений нет и удивления от того, что если сам исчезаешь, то кто – или уже что – видит…»

Просто жизнь… но как только Сидельников начал думать про то, что это такое, вспомнил слово «дежавю»…, и он сказал себе: «Ага, понял, вот оно… дежавю», а как сказал – так состояние исчезло. И сколько потом не пытался попасть в то состояния… так хотел попасть в это «дежавю», в тот-этот покой, состояние беспредельной ясности…

Дежавю (фр. – «уже виденное») – психическое состояние, при котором человек ощущает, что он когда-то уже был в подобной ситуации, однако это чувство не связывается с конкретным моментом прошлого…

Сидельников снова оглянулся на охранника и жену… махнул рукой, чтобы те уходили… но они стоят: «Вот что за народ! Надо идти – они стоят, надо стоять – они идут, надо говорить – они молчат, надо молиться – они кричат, надо молчать – они поют, надо… надо работать – они отдыхают, надо отдыхать – они суетятся… надо… И почему? Почему всегда всё не так, всё не так… не так? Почему-почему-почему-почем-му… у… у»?

«Просто жизнь»…

Сидельников вернулся в тот магазин, и он… он отдал «всю жизнь»…, а она… она… это она по 10 раз в год переезжала с ним по съёмным квартирам, потому как денег не было, жили где и кто приютит, это она … стирала-убирала-готовила-ждала… всегда радостный-счастливый взгляд, всегда спокойная-приветливая улыбка… и это она… это она оглянулась возле машины держа за руку дочь…

«Просто жизнь… и просто смерть»…

Он заполнил тележку покупками, специально выбирал мелкие упаковки, что бы она подольше возилась с ними, а перед самой кассой, накидал всяких шоколадок и прочей мелкой ерунды… вот он возле неё, вот она взглянула и… он… он решил, что она его не помнит, разволновался, и все приколы улетучились, и сказать ничего не может – и где быстрота восприятия, где оригинальность мышления, куда девалась живость в общении – всё вокруг как в трубочку свернулось – только напряжённость, скованность и даже рот не открыть, и даже почти не дышит – а вдруг отвернётся равнодушно эта девушка-кассир, а вдруг скажет что-то… ну что-то такое от чего «всё опустится…», а она… она спокойно так набирает цену каждой покупки, а на него и не смотрит, а потом вдруг говорит: «В прошлый раз я отложила всё что Вы выбрали, думала вернётесь…» и напряжение снизилось и он смог сделать вдох и на выдохе выдавил из себя… и получилось никак не прикольно и не весело, как в прошлый раз, и дурака не включить, как тогда сделал: «Так как на счёт «всей жизни»? – получилось хрипло-глухо как из колодца глубокого… и на неё не смотрит, видит только шоколадки, печенья, банку тушёнки – всё что насобирал в корзину для покупок. А она… она отложила товар, который в руках держала и говорит спокойно: «Я согласна».

Опять что-то рванулось изнутри…, надо же что-то делать, надо.… Опять бежать? И он слышит свой голос, который как всегда шутливо-игриво-весело говорит-подхватывает последний звук её голоса… – «Но…». То есть как бы продолжает за неё фразу «Я согласна, но…» и далее должно следовать некое условия этого согласия, а она…, она так спокойно-доброжелательно, как мальчику: «Магазин в 10 закрывается, в 10.20 я свободна…». А он… Боже! Вдруг всё вернулось! Без слов, без букв, без размышлений, без дум и мыслей… исчезло беспокойство-страхи-надежды – страдания от того, что они есть страдания-страхи-беспокойство… он просто смотрит на неё, она просто смотрит на него, он видит, что она видит… видит его, не свои мысли-надежды-ожидания, а именно его и он именно такой какого она видит, а он… он неожиданно слышит свой голос: «Нет. Прямо сейчас!»… и видит её взгляд… удивлённый… и тут же добавляет даже без паузы, за которую он этот взгляд увидел, – «Хорошо. 10.20, у входа».

«Просто жизнь… и просто смерть… я устал на вас смотреть…»

Сначала тело посинело, потом появились фиолетово-зеленеющие разводы… потом… Всё болело, он чувствовал своё тело как одну боль – каждая клеточка, каждая часть, каждый кусочек… и самое… самое… он совершенно ясно ощущал всю боль… и даже когда, отвечая на вопрос врача, пытался понять где – где же это – везде… он перемещал внимание с одной части боли на другой участок, но каждая часть болела так же, как и другая, но… Странное дело, он вдруг осознал, что болит тело, а он… он просто смотрит на это тело, когда пытается понять, где это тело болит, то есть тело – это не он, просто у него есть тело, которое болит. Тогда кто же тот, который смотрит на тело, которое болит? Он разглядывает себя в большом зеркале, потом ставит ещё одно позади себя, а второе направляешь так, что бы увидеть то, что не видно в первом, которое отражается во втором…

И в каждом из этих зеркал отражается каждое это зеркало образуя коридор, и в каждом зеркале видно его израненное обезображенное тело и при малейшем движении одного из зеркал весь коридор изгибается и колеблется, а на какое-то мгновение становится бесконечным и возникает состояние, как будто что-то или кто-то втягивает его туда, в этот зеркальный коридор…

Храм

Дверь купе поезда Мурманск-Москва открывается, в дверях появляется Оля, а Стайк радостно кричит:

– О, королевна наша северная! Заходи, ты так долго отсутствовала, мы скучали, без тебя нам одиноко! – Поворачивается в сторону Павла Петровича: – А вот разрешите представить – немецкий поп алкоголик.

Оля смотрит на «немецкого попа» с таким выражением: «что, напились»? Павел Петрович что-то хотел сказать, но не сказал… Он молчит – она молчит и только Стайк, что называется, чешет без остановки:

– С незапамятных времён, даже ещё до Великого Петра Первого, немцы всегда жили в нашем бескрайнем государстве. И что их так влекло? Широта души нашего народа, необъятность наших просторов, огромная возможность приложить с пользой свои знания-умения-способности, получить благодарность, соответствующую этим знаниям-умениям-способностям. Ещё киевская княгиня Ольга, которая крестила Русь, общалась с Отто Великим, который в то время был королём в Германии. С этих времён и пришли немцы к нам, и с этого времени начинается тысячелетняя история дипломатических отношений между Германией и Россией.

У Ольги и Павла Петровича, что называется, глаза от удивления на лоб лезут, а Стайк не останавливаясь продолжает, при этом ясно, что он-то ничего и никого не видит, а просто говорит и говорит слегка покачиваясь в ритм произносимых с напевом слов.

– Нет в мировой истории такого же примера, где один народ оказал такое влияние на другой, как немцы на русских. И это, до нашего последнего столетия, не было историей разногласий. Восемь раз стояли в войнах русские и немцы рядом плечом к плечу, и восемь раз мы вместе побеждали. Мы разбили Наполеона! Но мы и три раза воевали друг с другом! И каждый раз немцы терпели поражение – первый раз в Семилетней войне разбили Фридриха Великого и мы тогда впервые своими войсками заняли Берлин, затем Первая мировая, а потом и Великая Отечественная.

Но вот что странно! Среди Героев Советского Союза, воевавших с немцами, были и немцы…

Волкенштейн Сергей Сергеевич – генерал майор артиллерии.

Звание Героя присвоено 29 мая 1945 года

Гастелло Николай Францевич – командир эскадрильи, капитан. 26 июня 1941 года направил свой горящий самолёт на скопление немецких танков. Звание героя присвоено в тот же день.

Герман Александр Викторович – заместитель бригадира партизанской бригады. Бригада под его командованием уничтожила несколько тысяч немецких солдат, подорвала сотни машин, пустила под откос 300 эшелонов. Погиб 6 сентября 1943 года. Звание Героя присвоено 2 апреля 1944 года.

Герман Александр Миронович – лейтенант, командир кавалерийского взвода. Звание Героя присвоено 24 марта 1945 года.

Герман Григорий Иванович – лейтенант Герман совершил 209 боевых вылетов, участвовал в 37 воздушных боях, лично сбил 16 самолётов противника. Звание Героя присвоено 28 сентября 1943 года.

Зорге Рихард – прославленный советский разведчик. Звание Героя присвоено посмертно в 1964 году…

Миллер Петр Климентьевич – старший сержант. Звание героя присвоено 10 января 1944 года.

Охман Николай Петрович – полковник. Звание героя присвоено 6 апреля 1945 года.

Клейн Роберт Александрович…

– А что странного? – спрашивает Павел Петрович.

– А то, что немцы немцев колошматили да так, что героями стали!

– Русские – русских, татары – татар, и даже евреи – евреев… ничего странного, вот если бы они друг друга не колошматили – вот это было бы странно!

– Евреи – евреев?

– Ну, да. И русские, и татары, и евреи… Был даже еврей офицер СС, начальник концлагеря… А почему вы так про немцев знаете?

– А вдруг я тоже немец.

– Мы можем это легко узнать по фамилии. У Вас какая фамилия?

– Стайкин.

– Ну… это явно не немецкая фамилия. Судя по суффиксу – ин, это фамилия образована от имени материи … т. е. она была Стайка и получилось – Стайкин.

– Какая стайка? это что получается? это получается, что у меня еврейская фамилия? – Грозно спросил Стайк!

– Это ничего не получается, кроме того, что может быть Ваша фамилия именно так образовалась.

– А я вот сейчас как врежу в твою немецкую морду… и посмотрим что от чего происходит!

«Эй, – громко крикнула Ольга, – а ну прекратить, коньяк не получите».

– Это как? – спросил Стайк и посмотрел на Павла Петровича.

– У Вас есть коньяк? – удивился Павел Петрович.

– У меня нет, но я знаю где ваш. Вы же потеряли?

– Ну, не то что потеряли, просто найти не можем.

– Не дрейфь, вот рамочкой повожу в разные стороны и появится наш коньячок. Ты на немца не похож. Разве немец может что-то потерять?

– А почему это немец не может что-то потерять?

– Да он же немец! У него всё на своих местах, аккуратненько, у него же всегда везде полный порядок!

– Немцы, конечно, есть общие отличительные черты, но каждый немец – это каждый немец.

– Что русскому хорошо, то немцу смерть! – Громко сказал Стайк и грозно нахмурил брови и продолжил, – при том ещё и попу…

– Что попу?

– Не подставлять! – строго произнёс Стайк и снова бровки нахмурил, а Ольге подмигнул, но Павел Петрович не видит.

– Вот один дурак скажет – сто мудрецов не смогут понять, – пробормотал Павел Петрович.

– Это кто «дурак»? Великий русский писатель? Всё же вдарю счас по морде твой, немецкой!

Странность в том, что собеседники разговаривают совершенно спокойно, а Стайк при этом ещё и Оле подмигивает и улыбается. А Павел Петрович сидит совершенно расслабленный и даже довольный… и так с прищуром смотрит и на Стайка, и на Олю…

– А что Вы, уважаемый,…

– Старшина первой статьи Геннадий Стайкин!

– Да, старшина…

– Первой статьи!

– Так точно, первой статьи…

– Геннадий Стайкин! Мы – стайные, стаей плаваем…

– А может Вы Лебедев?

– Кто?

– Вы, в маленькой стае лебедей, стайкой плывёте… лебединой…

– Ага… лебедь да лебёдушка…, бел-лая…, – Стайк закрыл глаза и вдруг запел:

– Лебедь бел-лая, шея выгнут-та, я люб-блю тебя запрокинут-та, зап-прокинута да изогнут-та шея бел-лая, я люб-блю тебя…

Звук чистый, звонкий… печальный…

– Ты взмахни крылом – ты лети в наш дом, прилети в наш дом – будем жить вдвоём…

Леб-бедь бел-лая… ну а в доме том никого кругом одиноко там… я живу да и дверь замкнул по тебе мой друг всё грущу…

Лебледь бел-лая, шея выгнут-та, я люб-блю тебя запрокинут-та, зап-прокинута да изогнут-та шея бел-лая, я люб-блю тебя леб-бедь бел-лая… где ж мой друг… всё зову…

Стайк свесил голову на грудь и как будто заснул. Оля присела на край полки рядом со Стайком, смотрит на Стайка, осторожно трогает за рукав, он не реагирует.

– Не тревожьте, он должен отдохнуть, у него впереди тяжёлое похмелье, я вот никогда не мог столько алкоголя выпить. Странный парень. А Вы куда путь держите, и откуда?

Ольга посмотрела на Павла Петровича, ничего не стала отвечать, просто улыбнулась и сделала такой жест – не будем шуметь, пусть действительно отдохнёт морячок, всё же дембель.

В теснозамкнутом пространстве духовных пастырей родители Оли были известны тем, что ещё в самые советские времена сумели восстановить большой каменный храм в небольшой деревне Псковской области.

Приехали они с матушкой на берег озера, храм, как и полагается на горке, на видном месте. Разруха не удивила и не прибавила печали. Всё тщательно осмотрели – купол, слава Богу, цел, крыша практически нигде не течёт, в деревне два крепких дома пустует как раз на пути к храму. Матушка поехала упаковывать вещи для переезда, а батюшка отправился по инстанциям… Батюшке 24 года, матушка на 4 года младше.

Нигде ни у кого ничего не просил, председатель колхоза на центральной усадьбе коровник и птицеферму строил, а заодно и домик свой «ремонтировал», который как раз на озере стоит, где есть банька, а возле баньки мостки и лодки у мостков – очень удобно для рыбалки, которую так любил и первый, и второй, и третий секретарь обкома КПСС, потому и дорога к храму из просёлочной грязи превратилась в грунтовку, а потом и асфальтом покрылась. Бойцы студенческих стройотрядов каждое лето исправно трудились и на строительстве коровника, и на птицеферме, и на стройке, ну и на реставрации, поскольку высокопоставленным чиновникам проезжать мимо развалин безобразных…

Высокопоставленные заходили в гости к молодому священнику, пытались говорит о душе, о Боге, расспрашивали, как он такой молодой, энергичный, умный, образованный в эдакую глушь забрался… Поначалу батюшка тяготился этими застольями, но понимал, что без них никакого храма здесь не выстроишь, он мог за обедом выпить рюмочку водки из уважения к гостям, но темы о Боге и духовности, обычно возникающие вслед за водкой, не поддерживал, чаще говорил о том, что надо маршрут автобуса продлить, что автолавка не всегда приезжает, что хорошо бы магазин открыть, что есть деревня где электричество до войны было, а вот после войны до сих пор нет, что… Но такие разговоры не любили «рыбаки», им хотелось о душе, особенно если «стопку-другую» хлопнут ещё перед рыбалкой, потом на рыбалке и продолжат за ужином. Одни доказательств существования Всевышнего требуют, другие в дискуссию о смысле всего сущего пытаются втянуть, а кто, как бы оправдываясь, начинает говорить о своей скрытой от глаз посторонних вере в Бога.

Оля до школы жила с родителями в доме недалеко от храма, жизнь дома и храма в её представлении о мире переплелись теснейшим образом – были неразделимы, а Христос всегда был рядом и всё, что с ним происходило когда-то для неё было абсолютно реальным и живым. Отец рассказывал ей так как будто это близкий, хорошо знакомый ему человек. Но когда пришло время в школу, Олю отправили к бабушке в Питер, поскольку… ну, в октябрята придётся вступать, в пионеры, а она крестик всегда носила… и быть верующим… в те годы, но на каникулы всегда возвращалась, да и родители часто приезжали, а мама чаще папы, но выросла она совсем на них не похожей. Родители – образец благочестия, доброты и лучезарности христианской, а она по деревьям лазала, мальчишек лупила, всегда весёлая, озорная, насмешливая – ни кротости, ни смирения… «Смотри не тресни», – говорила бабушка. «А это что?» – спросила внучка. «Тебя в тебе так много, что может больше тебя станет!» «это кого в ком? Я не одна?» «Ты и душа твоя.» «Не, бабуля, тогда три получается! Я, я во мне и ещё душа! А должно быть четыре – я, я во мне, душа и ещё боженька!» Бабушка отмахнулась от дальнейшего обсуждения, сославшись на то, что вот папа приедет – у него и спросишь. А внучка не унималась: «Бабуля, а что такое душа, на что она похожа?» «На птицу!» «А на какую птицу моя душа похожа?» «Ты лебёдушка наша белокрылая… будешь, а пока утёночек.» «Кря-кря-кря», – закричала Оленька, прижала ладошки к плечам, замахала локотками и убежала… звонко смеясь…

Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твоё радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за всё это Бог приведёт тебя на суд (Еккл.11:9). и возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его (Еккл.12:7).

Трасса

– Так в чём проблема, Топпер? – снова спросила Зарина своего помощника, который так неожиданно прекратил взволнованный рассказ о невероятном количестве мух прошлым летом у него дома.

Женщина бальзаковского возраста… уже поняла, уже вкусила, уже знает своё тело, уже знает как оно действует, уже умеет им управлять… мудрость? это… это если понимает зачем ей это тело – тогда может и мудрость, может и успеет до… климакса. Отрезок коротенький, всего-то 10 лет, иногда и того меньше.

Зарина сделала статью про это. Сделала и выбросила. Очень долго работала, очень старалась, ведь она не просто какая-то журналюга-журналисточка, которая ничего сама из себя не представляет, хватается за любое событие и шпарит статьи о том, в чём сама ни «уха ни рыла», «ни бельмеса»… в общем сама дура дурой, а пишет про теорию относительности, а Зарина даже эту самую теорию относительности… изучала…

Вначале всё было вполне пристойно и традиционно, она пыталась показать-доказать-убедить себя и всех, что женщина – это человек современного мира, и этот мир уже не принадлежит мужчинам, и женщина… и вот тут она и спотыкнулась. Перечитала свою статью и вдруг поняла, что она пытается кого-то убедить, что она, женщина Зарина, что она… она… что она просто… просто… просто не… и тут как выстрелила фраза, которую она услышала ещё в студенческой юности… Она шла по знаменитому коридору главного здания университета, слева окна-окна-окна, а справа книжные шкафы-шкафы-шкафы, а коридор длинный-длинный-длин-н-ный, а она идёт такая красивая, в юбочке коротенькой, волосы вьются до плеч, кофточка светлая расстёгнута на две верхние пуговички так что видна, но не слишком, грудь, она посматривает по сторонам – видят? – видят её? Вот она – такая красивая, привлекательная и вдруг слышит: «О, а вот ещё одна пизда на ножках». Она проскочила, не задержалась, не оглянулась, не повернула головы, походка всё такая же – стремительная и завораживающе красивая молодая женщина… но перед библиотекой, которая в конце коридора, и в которую она шла, она резко свернула в ближайшую дверь входа на какую-то кафедру или в деканат какого-то факультета… и быстро прямо в какой-то тёмный угол и… застыла… она стояла в этом тёмном углу – никаких возражений, никакого протеста, никакого ответа. это позже пришло, когда она «вернулась», когда появилась Зарина, умная, красивая, успешная, привлекательная, рассудительная, умеющая логически мыслить, анализировать, делать правильные выводы и поступать в строгом соответствии с этими выводами. Но сей час, в этот момент… она просто стояла в тёмном углу, перед ней проходили люди из большого коридора через этот маленький коридор в открытую дверь… туда-сюда-сюда-туда-туда-сюда… она стояла-стояла-стояла и стала чувствовать себя той самой «пиздой на ножках»… она совершенно ясно ощутила – что бы она ни делала, как бы ни поступала в жизни, думая-предполагая-зная, что это она сама решает что и как делать, на самом-то деле истинный руководитель и хозяин её поступков там, в том месте, которое… которое она носит на «ножках»… И вдруг Зарина представила эту картинку! А куда же ножки-то приставить, вдруг подумала она и… засмеялась и тут же ответила тому голосу коридорному: «Сам ты хуй невставачий»… А почему невставачий? Да от того, что меня так обозвал. Да что б тебе только по малой нужде он вставал и никакие лекарства не помогли! Зарина вышла в большой коридор, повернула направо,

прошла до библиотеки, остановилась перед дверью, протянула руку – дверь открылась, кто-то вышел, кто-то вошёл, её толкнули и… она вдруг почувствовала, что обрела покой и самоуважение, она вновь точно знает что ей надо в этой жизни и она точно знает как этого добиваться. Ну да, сексуальность, ну да, продолжение жизни – у неё отличная сексуальность, она отлично продолжит жизнь за счёт этой сексуальности, это произойдёт в несколько этапов: на первом обеспечение, на втором рождение, затем обеспечение результата второго этапа, затем…

Но иногда бывают сбои необъяснимого генезиса.

Вот про женщин бальзаковского возраста. Но может дело просто в том, что когда она делала ту статью, она ещё только вступила в этот странный бальзаковский, а мудрость женщины ещё не пришла. А сейчас она как раз именно мудрая «женщина бальзаковского возраста», т. е. и возраст, и опыт, и всё остальное, что так будоражит кровь мужскую, особенно молодую, особенно неопытную…

– Так в чём проблема, Топпер?

– В кустах под нашими окнами, буквально сгнил труп, вот отсюда и мухи.

– В милицию сообщил?

– Я его закопал там же, в кустах.

– Ну и что?

– Ничего. Я же про мух рассказывал.

Зарина оглянулась на Топпера:

– Каких мух?

– Из трупа. Он как обтянут жёлто-коричневой кожей, на голове шляпа, в одной руке сигаретка, а пальцы другой фигу показывают.

– Что-о?

Топпер поднимает руку, пальцы сложены в ладонь, затем прижимает три нижних – если смотреть о стороны, то получился пистолет, и Топпер поводит этим «пистолетом» так, как будто… как будто на цель наводит, и как будто цель это Зарина, и вот уже «дуло» почти на одной линии и тут на три нижних пальца прижатых к ладони опускается большой, а на него сворачивается «дуло» – получилась фига.

«Убить или трахнуть? Что трахнуть – что убить. Ему одно… членно. Подавить, подчинить, заставить! Быть главным! Ну, нет, пастушок! Уж лучше фаллоимитатор, он хоть не разговаривает. – Зарина посмотрела на Топпера чуть улыбнувшись, и отвернулась подытожив, – Верхи не могу, а низы не хотят». Первые мальчики-мужчины были робки-осторожны-застенчивы-ранимы иногда до полного отсутствия кого-либо состояния стояния… но потом были просто мужчины, а потом настоящие мужики, а потом один, но один… один всего лишь раз…

Он спокойно-обстоятельно подготовился: осторожно раздел, при этом так же осторожно-ласково-доброжелательно расспросил о некоторых тонкостях её предпочтений во время секса, потом разделся сам, а потом… потом приступил к исполнению. Потрогал здесь-потрогал там, погладил – то ласково-нежно-едва касаясь, то плотно прижимая пальцы и ладони, движения не прерываются и никаких шептаний и учащённого дыхания, и в ответ, в такт его действий, её постепенно охватывало незнакомое волнение и знакомое, но как то по-новому действующее возбуждение… Вначале она пыталась как обычно следить за его действиями и за своим состоянием, но постепенно внимание ослабевало, а когда и вовсе исчезло… исчезло всё: ноги-голова-руки… кровать – или это был диван – исчезла, комната… и она сама растворилась в… в первом же проникновении… Движения-звуки-движения-звуки-звуки-движения…

«Эй, ты куда прёшь»? – закричал водитель Михаил и ударил по рулю двумя руками прямо на кнопку сигнала и машина завизжала тонким, противным, скрипуче-звонко дребезжащим звуком. Михаил очень спокойный осторожный и аккуратный водитель. Он всегда сохраняет дистанцию не меньше 15-ти метров и почти всегда, особенно при плотном движении в потоке, на эти 15-ть метров есть претенденты… и всегда он к таким действиям «водил» относится спокойно – вновь устанавливая прежнюю дистанцию, но сегодня он сделал это не менее 15 раз за полчаса и на 15-ом он перестал быть спокойным. Он давит на кнопку сигнала, бьёт её как будто это водитель встрявшей машины, и орёт: «Блядь-блядь-блядь! Как вы мне все оснопиз-дели! Дистанция! Дистанция! Должна быть дистанция! Соблюдайте дистанцию!»…

В порыве ярости водитель Михаил резко нажал на тормоз – машина дёрнулась и остановилась. И тут же сзади сигналят другие автомобили и столь же яростно как и Михаил до этого момента.

– Топпер, – сказала Зарина, – вылези, запечатлей, может пригодится.

Топпер быстро-ловко схватил камеру, включил и уже снимая вышел на трассу…

Он снимал нагло в упор, захватывая номера машин и лица их водителей, «заглядывал» камерой в окна, что бы было видно что там происходит… Почти все матерятся, бьют по рулю и сигналу, ну точно так же как водитель Михаил, а кому то сильно не понравилось что их снимают и вот один уже выскочил из машины да на Топпера…

Зарина надевает яркую накидочку с надписью на спине «Пресса», берёт вторую камеру и спокойно снимает как Топпер снимает… как мужик подскочил к Топперу, как тот не отрываясь от съёмки вытащил из нагрудного кармана шокер и просто показал мужику, мужик замахнулся в ответ, но… повернулся и залез в машину, Зарина переводит камеру… в кадре мигание проблесковых маячков, но это далеко, она «наезжает» трансфокатором: машины-машины-машины и… то синий, то красный… и крякалка… кря-кУет… Некоторые объезжают машину журналистов, ругаются, но Зарина очень спокойно всё, что ей надо было, сняла, помахала Топперу и вернулась в автомобиль, чуть позже влезает Топпер…

– Ну и рожи! – говорит он.

– Кормильцы!

Топпер удивлённо смотрит на Зарину, но не спрашивает о чём это она, просто ждёт…

– Двигаемся… без остановок, – говорит Зарина ни к кому конкретно не обращаясь, а как бы ко всем, видит «вопрошающий» взгляд Топпера, – у меня дедушка так Сталина называл, а папа про Ленина так говорил, – Топпер лицом «увеличил степень вопрошения…», – дед скульптором был и папа тоже, – Топпер «не врубается», а Зарина спокойно так, – на эти бюсты всегда заказы, и всегда деньги большие платили…

– А эти-то почему «кормильцы»?

– А потому как кредиты берут на свои тачки навороченные.

– Ну, берут значит деньги есть, я вот тоже хочу тачку приличную купить в кредит, это удобно.

– Кредиты кормят современную экономику, значит и нас, а Ленин и Сталин уже не кормят.

– Как это «кредиты кормят»?

– Тебе лекцию прочитать?

– А просто сказать нельзя?

– Чтобы даже тётя Маша-кухарка смогла понять?

– Это Ваша знакомая?

– «Тётю Машу» все должны знать, особенно те, кто пытается управлять чужими мозгами.

– Это мы, что ли?

– Что ли…

– Тогда я её знаю – её Любочкой зовут…

– «Кто не знает Любочку – Любу знают все!» – проговорила как пропела Зарина. Волнующий голос, обволакивающий, он как бы ласкает, притягивает, манит… слегка тягучий…

– Liebe, liebe, amore, amore, liebe, liebe,…, – подхватил Топ-пер и сделал несколько плавных изящных движений телом.

И тут же, стараясь сохранить внимание Зарины: быстро продолжил говорить:

– А вот со мной, вернее я знаю, был такой случай, такая история: жена зарезала своего мужа кухонным ножом, а потом сама умерла от тоски по нему.

Зарина смотрит на Топпера… молчит. Топпер хочет говорить, участвовать в диалоге, а что сказать не знает. Красивая женщина. Умная. Очень красивая. Женщина. У Топпера голова иногда кружится когда она рядом. Как с ней разговаривать, о чём? Топпер как-то услышал, что она ко всему прочему книги пишет, псевдоним у неё такой… известный, даже сериал по телеку был по её книжке, и Топпер стал как бы невзначай рассказывать ей всякие истории, как будто он сам в них участвовал – может, заинтересуется, может пригодится! Тогда он ей нужен будет, не просто – «пойди туда, сделай то»! По большой части сам эти истории и придумывал для неё. Вот про мухи и труп, который под окнами, он, действительно как-то раз гуляя по Павловскому парку, нашёл в кустах, и не очень далеко от дорожки, по которой гулял с собакой, собственно собака и нашла! Ментов вызвал, стоял рядом пока те приехали, рассказал, что да как, а потом спросил – вот как искать-то будут, он почему-то подумал, что его убили. «А никак – говорит мент – кому он нужен искать, вот сейчас в морг, там посмотрят, чё напишут о причине, мы дело заведём и положим… авось что всплывёт». «То есть…». «Книжки читай – кино смотри…, это там пуговцу найдут, а по ней убийц, а в жизни – как в жизни». И вдруг как захохочет громко: «Карма! Слыхал?! это у него карма такая. Кому он нужен? Вот и узнаем кому, а чаще всего ни-ко-му. Вот так.» Топпер тогда впечатлился. Про смысл жизни задумался. На трупе хорошая одежда, но вот сигаретка эта! И фига! Кому он её показывал? Убийце? А может жизни своей? Лето жаркое было – вот он в мумию и высох. А может просто притащили и бросили… уже мумию? Может где в шкафу или за шкафом лежал, а на него пенсию получали? А может… может, может… может. Топпер тогда пришёл домой – сразу в ванную, помыл лицо и смотрит в зеркало на своё отражение… Не… ещё молод, всё нормально, ещё не скоро в труп… а когда? Блин, вот когда умру – тогда и в труп, в кусты, под ёлку с сигареткой, а фигу успею?

Дом

«Спаси господи-помилуй-господи-спаси-помилуй-господи-спаси-господи-помилуй-помилуй-господи-спаси-спаси-госпо-ди-помилуй-помилуй-господи…»

Кружится-кружится молитва, слова за словами в одно сплошное «спасигосподисохранипомилуйгосподиспасигосподипомилуйспасигосподисохранипоми…» и всё исчезает, и всё остаётся, а что остаётся то и есть то что исчезает…

Круглый стол, пятно тёплого света от абажура над столом, горячий чай в стакане с подстаканником, печаль утрат, радость надежд… шаги по дому, шуршания вскрики… кто там бродит и что им надо здесь? Здесь давно никого нет – кто умер, кто уехал, недавно хотели электричество отрезать и оч-чень удивились, что кто-то вышел поинтересоваться, что им надо. Иногда Катюша навещает, зовёт к ней переехать… иногда кто-то приходит и ходит по дому как сейчас, но к ней, почему-то не заходят… и она не приглашает. Когда осталась одна в этом доме постоянно что-то вспоминала – детство, лагерь, возвращение, но вот то, как после возвращения жила, почему-то не вспоминается… просто жила, просто… надо есть-пить-спать… надо это на что-то делать, значит надо где-то это «что-то» зарабатывать, зарабатывать что бы есть-пить-спать… Когда-то всё это надо было что бы помочь Лерочке жить-есть-спать-рожать, потом Лерочки не стало… и она в горе вспоминала и вспоминала и тогда она всё вспомнила, всю жизнь из мгновения в мгновение до мгновения своего появления на свет, а когда вспоминания «пошли» дальше, она как бы очнулась и сказала себе «нет» и произнесла молитву: «Господи, помилуй меня и сохрани, Господи…» – и с тех пор молитва не покидала её… или наоборот? Она не прекращала молитву? «Яйцо или курица? Что первое?» Так, как-то раз она усмехнулась сама себе и больше не сомневалась и не спрашивала – просто молилась… старалась не терять молитву, особенно когда воспоминания наваливались нестерпимой болью…

«Лерочка закутана в огромный шерстяной серо-коричневый платок, на ногах валенки, руки в рукавичках, на один мамин шаг ей приходится делать почти четыре. Они подходят к входной двери, открывают, поднимаются на второй этаж, здесь Еля на секунду замерла, а потом повернула направо, где когда-то жили родители…

Дверь открылась, на пороге мужчина, Еля молча проходит мимо, входит в небольшую прихожую, из которой одна дверь когда-то вела в папин кабинет, а другая в спальню… полупустой чемодан громко бьётся о дверные косяки. Мужчина что-то спрашивает, но Еля не понимает его… даже не слышит, входит в комнату бывшую когда-то родителей… осматривается… ставит чемодан на пол… развязывает Лерочкин платок, снимает его… делает это молча, спокойно, как будто просто вернулась с прогулки… садится на стул возле стола, Лерочка забирается на колени к матери…

Еля обнимает Лерочку, а та прильнула к маме и уткнулась лицом в складки её кофты… прижалась к маме, а она вдруг начала плакать, слёзы катятся по щёкам, падают на голову Лерочки, она поднимает голову, смотрит на маму, слезы падают на лицо, Лерочка вытирает их, а слёзы все равно капают, тогда Лерочка ладошками вытирает слёзы на маминых щёках, а мама плачет… плачет, тихо, почти без звука… только плечи едва дрожат в такт негромких всхлипываний…»

«Спаси господи-помилуй-господи-спаси-помилуй-господи-спаси-господи-помилуй-помилуй-господи-спаси-спаси-госпо-ди-помилуй-помилуй-господи…», – шепчет и шепчет старушка и слёзы вновь и вновь подступают к глазам…

«Один акварельный портрет… и тетрадь записочек, которыми они обменивались. Всё что осталось. У неё школа в две смены, у него операции, дежурства…

«Лиска, сегодня дежурю, заболела Вера Петровна, я успел сварить для тебя картошку, а в ящике за окном сало. Вот, воистину «не знаешь, где найдёшь, где потеряешь» – сало принёс Файбисович, сославшись на то, что свинину есть нельзя, а ему этим заплатили за работу. Целую мою ненаглядную. Днём забегу на обед, может и тебя встречу»…

«Спаси, господи, помил-луй…» это всё, всё что осталось… У Лерочки муж тоже врач… был, и у Катяши… тоже… странно как-то, но тут не странно, ведь она медсестра.

– Бабуля! Ты всё же плачешь!

Бабуля заёрзала в кресле, заоглядывалась по сторонам.

– Катенька, ты слышишь? Кто-то ходит, – сказала бабушка.

Катя прислушалась – голову повернёт, ухом в одну сторону, в другую, лучше всего ухо улавливает звуки, когда оно расположено перпендикулярно источнику звука…

– Не слышу. Что-то, где-то всегда издаёт какие-нибудь звуки – воздух тёплый стремится вверх, на его месте появляется холодный, по пути они перемещаются по коридорам, комнатам, через щели, дыры, окна, двери, с первого этажа на второй, со второго на первый, а со второго через крышу… туда-сюда-туда… а на пути ещё встречают мебель, которая преграждает путь движения… Почему ты живёшь в этом страшном доме, почему к нам не переедешь? Вот ты всегда так! Никогда не признаешься, что плачешь!

– А зачем? Зачем тебе мои слёзы?

– Да затем, что я сама плакать иногда хочу, а как вспомню-посмотрю на тебя – так и не плачу.

– Так и не плачь.

– Даже когда мама умерла я не могла плакать.

– Тебе уже столько лет, а ты…, – Елизавета Карповна водит рукой по скатерти, как бы разглаживая, глаза не поднимает… хочет что-то сказать, смотрит на внучку… Та знает о чём бабуля сейчас скажет, но молчит, не останавливает, – сегодня стул детский вдруг в проход вывалился…

– Ладно, пока, бабуля, – Катя резко вскочила, обняла старушку, пробежала по лесенке, прыгнула из двери во двор, помахала ручкой, хлопнула дверцей и укатила, рванув всеми четырьмя колёсами маленькой ярко-красной японской машинки.

О РЕАБИЛИТАЦИИ ЖЕРТВ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕПРЕССИЙ ЗАКОН РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ОТ 18.10.1991 № 1761-1

Статья 1.

политическими репрессиями признаются различные меры принуждения, применяемые государством по политическим мотивам, в виде лишения жизни или свободы, помещения на принудительное лечение в психиатрические лечебные учреждения, выдворения из страны и лишения гражданства, выселения групп населения из мест проживания, направления в ссылку, высылку и на спецпоселение, привлечения к принудительному труду в условиях ограничения свободы, а также иное лишение или ограничение прав и свобод лиц, признававшихся социально опасными для государства или политического строя по классовым, социальным, национальным, религиозным или иным признакам, осуществлявшееся по решениям судов и других органов, наделявшихся судебными функциями, либо в административном порядке органами исполнительной власти и должностными лицами и общественными организациями или их органами, наделявшимися административными полномочиями.

(Статья в редакции Закона РФ от 3 сентября 1993 года № 5698-1).

Статья 1–1.

подвергшимися политическим репрессиям и подлежащими реабилитации признаются дети, находившиеся вместе с родителями в местах лишения свободы, в ссылке, высылке, на спецпоселении.

(Статья дополнительно включена

с 6 ноября 1995 года Федеральным законом

от 4 ноября 1995 года № 166-ФЗ)

Храм

Стайк лежит на нижней полке уткнувшись лицом в подушку, ёрзает лицом, вздыхает, переворачивается на бок, снова в подушку, иногда вдруг вскрикнет, бормочет что-то. Иногда вдруг поднимится с закрытыми глазами, скажет что-то и опять упадёт… Где он, в каких пространствах витает…

А поезд Мурманск – Москва едет и едет, а за окнами… за окнами горы Заполярного круга и светло… светло и днём и ночью, а в горах несметные богатства, а на горах и склонах олени, а в реках и озёрах рыба красная, вкусная, оленина тоже вкусная, брусника… брусника не бродит, из неё самогон не сделать. А вот из голубики! Из голубики просто чудо-брага! И сахар не нужен. Берёшь бидон, ну или бутыль побольше – туда голубики, потом палкой мнёшь её, потом водички прямо из озера, а можно и не добавлять, потом… потом кто как – можно оставить стоять дней на 20–30–60, пока брага не станет прозрачной, можно для ускорения процесса всё же добавить сахар…, но без сахара вкуснее, хотя с сахаром крепче… и по мозгам-по мозгам… но ждать долго, можно и мёду туда, но мёд покупать надо где-то… но с мёдом по ногам, то есть сидишь, трендишь, веселишься, но вот встать… встать проблема – как на море штивает. Можно из черники, она тоже бродит, а клюква не бродит.

Но никто брагу уже не делает. Проще сходить в магазин купить водки или спирту. Пить надо неразбавленный и тут же водой запить, но меедленно, так что бы рот не розевать и кислород не впускать, можно и не запивать, а можно и перед спиртом воды выпить. Потом, через какое то время, воды ещё выпьешь и ещё пьяней, особенно утром, с похмелья опять хмельным станешь. Водку и спирт в эти края бескрайние лопарские завезли… чуди, то есть те что с Чудского моря… вообще-то «чуди» для лопарей – это все враги… и шведы, и финны. А норвеги, и финны… которые себя называют «суоми», а суоми – это как раз лопари, а лопари – это их так как раз финны и назвали… ну, блин, хохма, типа украинцы, типа те, кто у краины… на окраине… lop, loap – край, предел. Финны и прочие отжали саамов на край и назвали крайними… Вот эти чуди и споили мирный детский народ саамов, это так себя называют сами лопари. О, блин, да … да хоть кто-то приведёт пример, когда сильно-вооружённый народ кого-то пригрел-обиходил-накормил-приютил-помог?

А вот немцы эти ваши-мои-наши… Построили по всему побережью Балтийскому города, в них купцы, ремесленники, инженеры, строители, в них чистота и порядок немецкий, поляки, и прочие прибалты учились-учились у них, а потом – ррраз! И оттяпали! Поляки у немцев, шведы у поляков, а у тех и у других – русские! А кто такие эти русские? И что это за жизнь такая? А здесь?

Вот… алко-голь! Стакан – на грудь! И где проблемы? Хоть ты и русский, хоть татарин, да хоть с гумна упавший хер!

– Эй, хер… герр, поп, товарищ священный служитель! – Стайк поднял голову и осмотрелся. – А где коньяк? А где все? Мы куда-то приехали? А куда все ушли?

Стайк придвинулся к окну… да нет, поезд едет, колёса стучат, пейзаж мелькает камнями, тундрой, перелесками…

Двери медленно откатываются… В дверях Оля. Смотрит, не входит, молчит. Стайк поворачивает голову, щурится…

– Вам кого? Здесь все ушли. Был поп священнослужитель, женщина и матрос, матрос – это я, старшина первой статьи…, а женщина… женщина… – Стайк вглядывается в дверной проём… Так это вот она. Заходи!

Оля входит, присаживается на полку перед Стайком. Стайк покачивается, глаза – то откроет, то они сами закроются, он посмотрит, а… а … там две…

– Вы у меня двоитесь, как будто Вас две…, раздваивается всё от того, что у меня два глаза и они начинают смотреть каждый сам по себе, и мне их в кучу не собрать. Прикольно! Ведь собирает их кто? Чего это я вижу двумя как просто вижу, а потом они каждый сам по себе? Начальство потеряли? А вдруг и дальше свободы захотят? Один раз пытался… дойти до раздвоения каждого глаза, пил-пил-пил-смотрел, и уже вроде не два… и явно больше чем четыре, а потом упал, так и не понял – раздвоилось в каждом или нет – так всего много стало и быстро! Два-четыре-восемь…

Но я знаю, надо просто один закрыть и всё. Вот я его сейчас закрываю-ю-ю…

Стайк закрыл левый глаз… правый моргаете-моргаете-моргает и с каждым морганием закрывается-закрывается… закрылся. Стайк сидит покачиваясь-покачиваясь… покачиваясь и… падает лицом в подушку. Ноги сидят, а туловище лежит.

«Всё странно. Вот лежит странный мальчик, абсолютно пьян, вот он говорит абсолютно странные слова, которые превращаются в абсолютно странные речи. Вот я, которая… которая… Боже! Я не знаю, какая я!»

Оля смотрит на тело старшины первой статьи… Оно дышит… спокойно, сильно… это мужик! Крепкий, большой, здоровый! Она чувствует его и в ответ возникает… волнение! Но ведь … ведь … я… я же…! Боже, что это? Господи! Господи… Что же это?

Трасса

Топпера «привела» в команду подруга Зарины, которая работала редактором кинокомпании «Русский сериал», с которой они вместе учились на журфаке и которая заказала Зарине сценарий из очередного сериала про ментов, и вот тут появился Топпер со своей сценарной заявкой про женщину-паука. «Некоторые паучихи съедают самцов дабы жизнь па-учат поддержать… а тут некая женщина-вамп-владелица модельного агентства высасывает жизнь из девушек-моделей дабы поддержать свою жизнь и молодость». КиберМистика! Компьютеры-компьютеры-компьютеры… люди-люди-люди… компьютеры-компьютеры-люди…

Зарина этот сценарий сделала, всем понравилось, даже денег заплатили, но ни этот, ни сценарий про ментов в кино не превратились и остались собственностью кинокомпании, а компания развалилась.

Есть в жизни этого агентства некоторая странность: девушки, которые модели, приходят сюда молоденькими, свежими, что называется «кровь с молоком», но потом, постепенно, приобретая блеск и лоск, «оттачивая» день за днём свою красоту, они как бы засыхают, как бы скукоживаются – «молоко» уходит, а крови совсем мало остаётся… и через некоторое время на их месте появляются новые… как бабочки на огонь летят. Особое внимание в процессе подготовки девушек-моделей Фрау, это так девушки между собой зовут хозяйку, придавала программам психофизической релаксации…

И действительно, эти сеансы релаксации всем нравятся, сознание девушек освобождалось от гнёта текущих проблем… Они становятся более спокойными, снижается их соревновательная активность, появляется доброжелательность в отношениях друг к другу, взаимопонимание. Нельзя сказать, что раньше у них этого не было, но раньше это было скорее «из вежливости», нежели искренне, а сейчас…

Зарина никогда не занималась самоанализом, никогда не спрашивала «Кто она и зачем пришла в этом мир», её никогда не заботили вопросы самоидентификации, ну, кроме разве той истории в студенческой юности… Той истории и того, который… который…

…осторожно раздел, осторожно-ласково – доброжелательно расспросил о некоторых тонкостях её предпочтений во время секса, разделся сам, потрогал здесь-потрогал там, погладил – то ласково-нежно-едва касаясь, то плотно-сильно-властно… прижимая пальцы и ладони к её груди, спине, бёдрам… и её охватывает незнакомое волнение и знакомое, но как то по-новому действующее возбуждение… Вначале она пытается как обычно следить за его действиями и за своим состоянием, но постепенно внимание ослабевает, а когда и вовсе исчезает… исчезает всё: ноги-голова-руки… кровать исчезла, комната… и она сама исчезла-растворилась в… в первом проникновении… и только на какое-то мгновение она поняла что «это», но в следующее и во все последующие мгновения какое-либо понимание исчезло. Движения-звуки-движения-звуки-звуки-движения…

Какая-то музыка… и она как будто танцует-танцует-танцует… и сама, всё тело становится и музыкой и танцем… Но это потом слова появились, когда вспоминала…

Она пыталась повторить, но… больше так танцевать не пришлось… никогда… сколько не пыталась, а те с кем пыталась… ох уж эти те, которые, «ого-го какие» как они гордо сами о себе предполагали про свои достоинства и умения…

А тот, единственный, так и остался единственным-неповторимым-незабываемым, но… произвёл он всё это с ней… за деньги.

Ровно сто баксов стоило то чудо.

Началось всё с неё, с Алины, с той самой подруги, которая Топпера привела. Зарина никогда ни с кем не обсуждала ни свои, ни чужие сексуальные взаимоотношения, никому не рассказывала, никого не слушала, но как-то раз… потеряла бдительность, лёгкий алкоголь виноват – Алина привезла из Сухуми, где жили её родители, домашнего вина – очень вкусное, лёгкое, пьёшь – и в голове так легко, радостно, вот они и выпили потихонечку бутылочку, а в бутылочке… три литра. Вначале просто потягивали вино из бокалов и что-то про университет вспоминали, смеялись-веселились, а вот уже когда примерно половину выпили, начались задушевные разговоры.

Обсудили парней-сокурсников, потом перешли на общих знакомых, потом знакомые закончились и Алина стала рассказывать о своих удачах и не удачах. А потом горестно призналась, что настоящей любви до сих пор не встретила, что секс, конечно, приносит удовлетворение, но как-то… «Ты кончила, успела»? «А я даже и не начала…» После нескольких таких «успела – не успела» стала бояться возбуждаться, ну, пусть удовлетворится, мне не трудно, а ему приятно, какой-никакой, а мужик, может и замуж позовёт, но потом вдруг сама себя спросила: «Ну и на кой мне такой»? Потом понемногу научилась. Вначале надо не давать, но пусть ласкает-трогает-сжимает, а ты должна отталкивая притягивать, потом заметила, что если он немного перед тем выпьет стакан-другой чего покрепче, то процесс растягивается и можно самой успеть дойти до финала, но бывало, что после стакана у него… ни-че-го. И говорит-говорит-говорит… я и сама говорить умею. Есть другая тактика – пусть первый раз быстро-быстро, потому как ему не сдержать напор, а второй уже будет подольше, но второй раз не у всех и не всегда. А в общем-то всё это иногда так противно, сопит-кряхтит-потеет, иногда так навалится, что вот-вот раздавит даже дышать тяжело, какой уж тут оргазм. Хотелось бы с какой-нибудь опытной лесбиянкой попробовать, говорят они умеют, а вот слышала, что есть такие мужики-стриптизёры-проституты, которые за деньги так оттрахают, что никогда не забудешь.

«Ну, это же пидоры»! «Да нет, пидоры – это пидоры, те что мужик с мужиком, а эти с бабами».

Зарине как-то не очень хотелось идентифицировать себя как бабу, но тема мужской проституции такого рода для совсем молодой журналистки представилась интересной, причём никто ещё публикаций таких не делал. Нашла, попробовала…

Штаб

Из материалов уголовного дела

«… с особой тщательностью продумана система минирования, в ней как минимум три зоны, в каждой сочетаются мины нескольких систем управления: механика (растяжки-нажимные-ударные-перемещение), датчики передвижения, дистанционное управление. В каждой подгруппе один минёр и один стрелок… ну или два стрелка и один минёр, ну… или наоборот – один стрелок прикрывает двух минёров…»

Из оперативного донесения

Откуда? Судя по оперативке, один элемент выявлен – джип на парковке. это можно считать эпизодом в установлении первой зоны? Но может быть, это просто отвлекающие действия. Сколько один минёр этих самых мин «нескольких систем управления» тащить может?» И сколько минёров надо, чтобы «… захватить большой торговый центр…»? А ещё стрелки. Хрень какая-то. Хрень.

Где столько людей специальных террористов набрать. Автобус нужен и КАМАЗ с прицепом для взрывчатки, да не один. Хрень! Хрень какая-то.

«Задолго до начала операции, каждая группа отдельно друг от друга провела тщательные тренировки боевого и тактического характера: врывались-стреляли-минировали… происходило это под видом игры в пейнтбол на пейнтбольном полигоне, оборудованном в заброшенном животноводческом комплексе».

А может уже есть компьютерные симуляторы для террористов? А почему и нет? Например… ну… во-первых, из плохих сделать хороших, а из хороших плохих. Затем присвоить скрытую цель, т. е. чтобы за внешне неправильным действием скрывалось правильное. Кино уже такое было, про захват банка и заложников, заложники поволновались, но «террористы-захватчики» на самом деле какое-то благородное дело совершали, которое благополучно и совершили к финалу кина. Вот по этому кину и сделать игру. Можно и другие сюжеты – за бабло любое фуфло, – лишь бы нравилось кому… то.

В далёкой юности Генерал жил в новостройках на окраине города, никакого метро там ещё не было, огромный район построили, а ехать туда на автобусе… и маршрут такой, что на каждой остановке толпа. Людей – тьма, дверей – две, причём маленькие, в переднюю как бы пассажиры с детьми, инвалиды и старики… а все остальные категории граждан – в заднюю… по одному… Поначалу чинно в очередь так и заходили-заходили-залезали-залезали… плотнее-плотнее-теснее-ещё теснее… потом водитель закрывал дверь, но она не закрывалась – лезли-лезли… но вот уже некуда, дверь всё же закрывалась… поехали. На следующей остановке дверь даже не открывалась, прижатая телами, а если кому вдруг выйти надо – кричат: «Откройте, откройте, откройте заднюю дверь!» Дверь открывается – в неё тут же лезут пассажиры с остановки даже не дав выйти выходящим, выходящие кричат: «Дайте выйти!», а входящие молча лезут-карабкаются-цепляются… Но вот входящие влезли, а выходящие вылезли… И всё было чин чинарём, особых скандалов не возникало… А потом как-то чинность постепенно исчезала-исчезала-пропадала и пропала – и все лезли, и все сразу, и в первую и где уж эти старики да дети – нам на работу-с работы, а то и просто сопит-толкает-лезет может, сесть успеет… Уступить? Глаза закрыл-устал и сплю.

А вот остановка, те, которые в автобусе, недовольны, что кто-то ещё хочет ехать и лезет так упорно-нагло-нахально, а не вежливо-спокойно-достойно и так иногда эмоционально, что даже драться начнут! И вот уже следующая остановка и те, которые с боем-дракой и слезами прорвались на прошлой остановке в автобус, орут на тех, которые хотят влезь и стать пассажирами… «Не видите?! Автобус переполнен! Ждите следующий!» А потом всё повторяется и так на каждой остановке пока входящих станет меньше выходящих, а потом останутся только выходящие…

«Кто не с нами – тот против нас»! Против! Против! Против нас!

В автобусе «все свои», на остановке «все чужие», попал в автобус – свой, выпал из автобуса – чужой.

«Внутриавтобусные», в свою очередь, подразделяются на сидящих и стоящих. Стоящие ненавидят сидящих и требуют уступить им места сидящих, но просто так потребовать нельзя, потому как сразу станешь «сидящим», и «стоящие» тут же потребуют уступить место… Но хотя бы поорать-выбросить ненависть-зависть: «Уступите место инвалиду, женщине с ребёнком, пожилому человеку, ветерану труда, герою войны… заслуженному работнику автотранспорта…» Покажи удостоверение! Посмотрим какой ты герой и чего! Почему расселся на «местах для пассажиров с детьми и инвалидов»?

На Огненной Земле живёт племя яганов, в их языке есть слово mamihlapinatapai, что в переводе примерно означает: «взгляд друг на друга в надежде, что один из двух предложит выполнить то, чего хотят обе стороны, не расположенные это делать».

Во, примитивы! Требовать-отстаивать-добиваться! Бороться – искать, найти – не сдаваться!

То strive, to seek, to fnd, and not to yield

«Товарищ, товарищ генерал!» Генерал вздрогнул, осмотрелся, среди множества мыслей, одна как ударила: «Господи, да что я тут делаю? – потом вдруг слова из какой-то песни – «Я жизнь отдал борьбе…», – и совсем уж неожиданно, промелькнуло, – Никто теперь не вспомнит обо мне». Генерал устало вздохнул и…

ЗАКОН РФ ОТ 12 ФЕВРАЛЯ 1993 Г. N 4468-I

«О пенсионном обеспечении лиц, проходивших военную службу, службу в органах внутренних дел, Государственной противопожарной службе, органах по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ, учреждениях и органах уголовно-исполнительной системы, и их семей»

СТАТЬЯ 14. РАЗМЕРЫ ПЕНСИИ, ПУНКТ «А»

«пенсия за выслугу лет устанавливается в следующих размерах лицам, указанным в статье 1 настоящего Закона (в т. ч. лицам рядового и начальствующего состава, проходившим службу в органах внутренних дел Российской Федерации, бывшего Союза ССР, в Государственной противопожарной службе, в органах по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ и в учреждениях и органах уголовно-исполнительной системы), имеющим выслугу 20 лет и более: за выслугу 20 лет – 50 процентов соответствующих сумм денежного довольствия, предусмотренного статьёй 43 настоящего Закона; за каждый год выслуги свыше 20 лет – 3 процента указанных сумм денежного довольствия, но всего не более 85 процентов этих сумм». предполагаемые размеры окладов по специальным званиям сотрудников (устанавливаются правительством Российской Федерации):

Специальное звание Оклад (рублей)

Генерал полиции 22 000

Генерал-полковник: полиции, внутренней службы, юстиции 20 000

Генерал-лейтенант: полиции, внутренней службы, юстиции 17 000

Генерал-майор: полиции, внутренней службы, юстиции 15 000

Полковник: полиции, внутренней службы, юстиции 13 000

Подполковник: полиции, внутренней службы, юстиции 12 000

Майор: полиции, внутренней службы, юстиции 11500

Капитан: полиции, внутренней службы, юстиции 11000

Старший лейтенант: полиции, внутренней службы, юстиции 10 500

Лейтенант: полиции, внутренней службы, юстиции 10 000

Младший лейтенант: полиции, внутренней службы, юстиции 9 500

Старший прапорщик: полиции, внутренней службы, юстиции 8 500

Прапорщик: полиции, внутренней службы, юстиции 8 000

Старшина: полиции, внутренней службы, юстиции 7 500

Старший сержант: полиции, внутренней службы, юстиции 7 000

Сержант: полиции, внутренней службы, юстиции 6 500

Младший сержант: полиции, внутренней службы, юстиции 6 000

Рядовой: полиции, внутренней службы, юстиции 5 000

Ежемесячная надбавка в процентах к окладу денежного содержания за стаж службы (выслугу лет) устанавливается в следующих размерах

при стаже службы (выслуге):

от полугода до 1 года – 5;

от 1 года до 2 лет – 10;

от 2 до 5 лет – 25;

от 5 до 10 лет – 40

от 10 до 15 лет – 45;

от 15 до 20 лет – 50;

от 20 до 22 лет – 55;

от 22 до 25 лет – 65;

25 лет и более – 70…”

из приказа № 960-2009 г.

Дом

Уже вечер. Сумерки. Смотрящий возле дома. Оглянулся, голову в плечи втянул и пошёл к машине, взялся за ручку двери, снова оглянулся… Дом как дом – два этажа, обшарпанный, нежилой, нигде ни огонька, что они тут ищут? Толкнуть бульдозером да развалить, вот и всё. Говорят, что там внутри кто-то живёт. Как тут кто-то может жить? Тут всё давно умерло! Грязь-разруха-запустение. Лестницы гнилые, ступенек почти нет – трухлядь, подниматься по ним опасно… на первые даже ногу не поставить, вот с третьей только получилось на что-то опереться и то, только с весом тощей мухи. Сколько он не ходил по этому дому – никаких следов существующей жизнедеятельности. Но приказы начальства не обсуждают, их выполняют… или не выполняют, но лучше выполнить. Тихо-спокойно, не торопливо. Смотрящий всегда так делает – вперёд не лезет, но и в последних его не обнаружишь.

Он открыл дверь автомобиля и сел на место водителя. Его любимое занятие сидеть в машине и смотреть. Вот идут люди, пробегает собака, автомашины заезжают-выезжают. Иногда он возит начальство, начальство уйдёт «по делам» куда-то, а ему – «Ждать», и он ждёт, может час, может день, а может день и ночь, надо только иметь возможность поесть-попить, ну, хотя бы попить – иначе день не просидеть, и, самое главное – оправить естественные потребности, т. е. попросту – поссать хотя бы. Сейчас вот появились даже мини-мини туалеты – это такой пакетик прикладываешь и спокойно справляешь нужду, а там какой-то реагент, с которым всё соединяется и ничего, никуда не вытечет, как иногда случалось со всякими баночками и бутылочками… Мужики, которые из органов к ним приходили, смеялись над этими «спецбаночками»: «А ты не путал их? А ты не космонавт? Тут попил, сюда отлил…» – советовали памперсы, которые для стариков и лежачих больных, да просто детские можно использовать, только надо несколько штук запихать… Но ему как-то «в падлу» под себя ссать. «И причём здесь космонавты? Ну, сижу, никуда не выхожу…» Потом в телевизоре кино увидел – у космонавтов всю жидкость, выделяемую организмом, снова перерабатывают в годную для потребления этим организмом. «Вот суки… как они появились, всё поменялось – беспредел начался, мочат всех подряд: своих-чужих-детей-женщин… и лыбятся так – «Ничего личного…» Всё лично и только лично! Смотрящий на стрелке как то грохнул двоих, босс сказал, что если он скажет: «Ладно, забыли», сразу вали». Он и завалил, обоих, ножом. Потом посмотрели, один точно из спецов этих уволено-разжалованных, а другой – кореш его, ещё с детства. Смотрящий его не сразу признал, а потом шрамчик на левой скуле разглядел, он этот шрамчик ему и пристроил когда-то… ножичком, его потом так и прозвали Шрам, а сцепились из-за подруги Смотрящего, иэххх и деваха-то была, прямо историю списывай, портрет изображай, картина маслом… был у него такой на зоне, на стенке возле тумбочки. Он наткнулся на портрет в журнале «Огонёк», да это же Маринка! Заорал он тихо… и тихо-аккуратно отделил страницу от журнала и спрятал на теле под рубашкой и майкой, а журнал сдал назад в библиотеку местную. Девушка на портрете и его Маринка – как две капли воды! И не то чтобы лицом, хотя тоже чёрненькая-кареглазая, но вот даже не разглядывая, а так вот сразу… состояние такое охватило, как Марину встретил. И она такая ходила по улице – яблочко наливное… А потом, потом как приклеились друг к другу – везде вместе, но Маринка со всеми дружелюбна, всем кажется, что она им глазки строит и особенно внимательна именно к нему, а она просто такая, просто вот такая простая-открытая-весёлая-сердечная… Ну, Шрам и решил отбить – затеял ссору и драку начал, но Смотрящий его порезал и отшил, но когда его закрыли, Шрам Маринку зарезал. Не дала она ему. Он бил, одежду рвал, уже и трусы порвал, и ноги раздвинул, а запихнуть так и не смог. А она только смеялась и приговаривала: «Не бывать твоему сморчку в моих покоях, хоть бей, хоть убей!» Он избил, места живого не осталось, и убил. Смотрящий когда увидел, что он Шрама прикончил сразу так сказал: «это тебе за Марину, сука подлая», но потом к нему стали приходить странные такие состояния, то Маринка во сне привидится и улыбнётся так грустно, и так печально станет, а то Шрам появится и хмылится рот ощеря. Он к мозгоправу, мозгоправ спрашивал-расспрашивал, говорил-говорил-разговаривал… и чего он только не наговорил, но Смотрящий ни-че-го не понял, а Маринка и Шрам продолжали появляться, иногда даже наяву, то есть вот он сидит в машине на точке, люди идут-идут, и вдруг Маринка! Рукой помашет, что мол, не горюй, я здесь, а иногда вдруг Шрам выскочит позади неё, как будто они вместе, и хохочет, сука, как живой, будто не прикончил его собственной рукой. Смотрящий не очень залипал на этих «приходах», но… отвлекает от работы. Не очень понятно, где он в это мгновение находится. Что это перед ним? Ведь Маринка, действительно, как живая, просто недоступная, а Шрам… ну и что? «Ну, Шрам, ну ухмыляется, да пусть себе ухмыляется, мне-то что с того? Я знаю, что он хоть и здесь, но он там, я его точно мочканул – в печень и для верности в шею под ухом добавил». Но всё же, всё же отвлекает.

Часть третья

Жизнь…

Прекрасна

жизнь.

Чудесна

смерть.

Но если есть

кому

смотреть.

Парковка

«Воспарить над небесами…» ну метров 20–25 над… в той части, где стоит синий автобусек, возле которого Сидельников, его жена Любовь, его охранник Виктор…

Видна парковка, машинки туда-сюда, одинокие нагруженные тележки передвигаются от торгового центра под действием одной человеческой силы покупателя, а в обратную сторону уже пустые, проткнутые друг другом в длинные дребезжащие составы ме-едленно перемещаются под действием одной человеческой силы толкателя-собирателя тележек покупателей.

Отсюда они такие ма-аленькие в аленьких курточках и штанах… дресс код гастарбайтера на парковке возле… синяя с белым курточка-передничек-штаны… дресс код гастарбайтера внутри комплекса… черноволос-железнозуб-улыбчив… кареглаз и молчалив, потому как мало что сказать может. Тихо-тихо-тихо водят тряпками по полу, глаз не поднимая… чисто.

Сколько они зарабатывают?

Если повыше переместиться, ну, ещё метров 20–25, аленькие курточки превращаются просто в пятнышки, уже и цвет и самого толкателя не различить от тележек, а ещё выше и вовсе тёмные точечки с такими хвостиками железными… а машинки и вовсе… даже меньше, чем игрушки на столе…

Из материалов уголовного дела

«…мы блокировали прибытие вновь прибывших транспортных средств на парковку возле торгового центра, мы скрытно разместили группы захвата на всех входах в здание, а также внутри, мы взяли под контроль системы видеонаблюдения внутри и на парковке, мы имеем доступ к контролю воздушного пространства в радиусе десяти километров, мы установили фейс-контроль на всех входах и на основных подступах…»

Из рапорта руководителя группы

А если совершить усилие, то можно «воспарить» ещё на 100 и даже на 1000 метров, и тогда… а…

И вот уже и самого комплекса не видно, просто, ну просто… какие-то коробочки домов, ниточки дорог, кто когда смотрел с такой позиции? И выше-выше-выше… вот уже трасса… город… отсюда всё так ясно видно.

Это где самолёты летают?

Или воздушные шары.

Или птицы…

Выше всех стрижи… парят.

До 10 км.

Что им там делать?

Летать! Бабочек ловить, ну или других каких насекомых… которых занесут восходящие потоки воздуха.

Там есть насекомые? В минус 50?

Прилетают на лето в тепло, а взлетают на холод? Чего им летать-то в такой мороз?

Чего им летать, чего нам ходить, чего рыбе плыть, чего-чего-чего… Да ничего!

Просто летать, просто ходить, просто плыть… просто жить.

Но вот не получается просто, ведь всё сложно-сложно-сложно…

Сидельников ничего никому не говорит, не трогает заветную бутылку, стоит и вообще не двигается, не шевелится, даже с ноги на ногу не переступит, застыл как памятник.

Жена Люба знает это его состояние, за ним последует какое-нибудь совершенно неожиданное решение. После того как Сидельников «застыл» прошло не менее пяти минут. Вроде немного времени, но вот если взять часы и смотреть на циферблат, пытаясь уловить «движение» времени, то оно и не двигается как бы, особенно если следить за минутной стрелкой, а не циферки бегут в окошечке. Виктор то на жену охраняемого лица посмотрит, то на само охраняемое лицо. Любовь в ответ только слегка брови приподняла и губы так чуть-чуть поджала: «Ну, вот так…» Памятниковость подопечного хорошо заметна со стороны, и это вызывает беспокойство и вполне разумный страх, поскольку лицо-то «охраняемое», а в памятник даже с дистанции в километр попасть очень даже просто, и особо профессионалом-то не надо быть.

Памятник «ожил». Сидельников повернулся, посмотрел на жену… на охранника…

– План такой. Вы неторопливо идёте в «дубль», неторопливо загружаетесь, неторопливо уезжаете, а я через некоторое время неторопливо удаляюсь в другую сторону и через какое то время мы встречаемся в нашем кафе.

Сидельников улыбается и машет рукой – вперёд.

– Вы один? Подождите напарника.

– Один. Обсуждать будешь?

– Нет.

– Тебе всё же придётся тележечку покатать.

– Покатаю.

Охранник Виктор и жена Сидельникова разворачиваются. Объезжают-обходят синий автобусик.

Сидельников достаёт заветную бутылку, неторопливо откручивает пробку, неторопливо прикладывает ко рту, неторопливо совершает пару глотков, завинчивает пробку, слегка потряхивает – слушает ответные бульки алкоголя, удовлетворённо кивает головой и прячет её во внутренний карман.

Некоторое время стоит, потом неторопливо возвращается к торговому центру, подходит ко входу, не заходит, сворачивает… идёт вдоль здания…

Возможно он на прицеле снайпера, возможно исполнитель рядом, возможно применит нож, возможно использует глушитель, возможно просто вдарит по голове чем-то вроде молотка, возможно жизнь вот так просто и прервётся… Но где же «как в кино – вся жизнь в одно мгновение прошла перед глазами…» Пока ничего, только люди, лица, глаза, разговоры, суета… и ни

одного живого взгляда, как поволока… все чем-то обеспокоены, озабочены, что-то чрезвычайно важное… и говорят-говорят-говорят, телефоны-телефоны, как будто вечность у каждого впереди, как будто смерти нет, а она вот здесь! Прямо здесь, в любой момент!

Сидельников смотрит на всё и на всех, как будто пытается наглядеться, как будто никогда ничего не видел, как будто видит только сейчас, как будто всё вокруг незнакомо-невидимо и не видано. Как в детстве – всё внове и всё интересно.

«Детство моё,

как быстро, счастье моё прошло, детство моё вернётся,

счастье моё… счастье…»

Сидельников как наткнулся на что-то. Идёшь по тёмному коридору, вот он выключатель… руку протянул, шаг шагнул, а тут кто-то – что-то… шкаф, или стремянка, или… да всё что угодно того чего не было здесь, а потом всё же включишь свет – да и ты не здесь, где думал что здесь, шаря рукой в темноте в поисках света.

«Эй, что встал?! Здесь проход, здесь люди ходят!» Сидель-никова толкнули, обругали, снова толкнули, обругали. Он оглядывается, поворачивается, но всё как-то замедленно, как… во сне, всё вокруг не настоящее… «это кино! Вся жизнь перед глазами! Вот и всё? Так просто?»

«Вам плохо? – кто-то спросил его. – Вам помочь?»

А сзади опять толкают, ругаются… Сидельников отмахивается, теряет равновесие, выпрямляется, опять отмахивается…

«Спокойнее, спокойнее…»

«Что? Покойник?»

«Да он просто пьян!»

«Меня сейчас убьют!»

Все исчезли. Пропали. Сидельников на краю поля возле торгового центра. За полем начинается город, жилой квартал – спальный район, Сидельников оборачивается – позади кубы прямоугольники торговых центров…

«Это сон, мой сон, там, за полем дом, мой дом, я иду… иду… грязь, ноги разъезжаются, подворачиваются, спотыкаюсь, иду… медленно, тяжело передвигаю ноги, поле большое, мне никогда его не перейти, так тяжело… тяжело, но я дойду, просто сейчас надо отдохнуть, немного… присяду, вот прямо здесь, сразу… но я дойду…»

Сидельников падает, ударяется лицом, переворачивается на спину…

Он в детстве любил вот так в небо смотреть и представлять, что может всё выше и выше подниматься туда, вверх, к облакам и даже дальше-дальше-дальше…

Сидельников закрывает глаза и видит мамино лицо, она склонилась над ним, трогает лоб, так ласково, нежно… что-то говорит… хорошо, спокойно…

«Меня мама ждёт… пора…»

Дом

«…К руке родной лицом прижаться,

умчаться в детство, и остаться…

и никогда не возвращаться…»

Елизавета Карповна проводит рукой, как бы вспоминая прикосновение… плотнее прижимает ладонь, опускает голову, упирается локтём на стол, так и сидит, закрыв глаза.

И там, за ладонями, век не разжимая, «открывает глаза» и видит ярко освещённую арену, ряда с 10-го, наверное, зрителей

не разглядеть, а на арене всё тот же паренёк вращается, а может и не паренёк… арена всегда что-то показывает, вот этот странный с лисьими лапками в разные стороны покрутится, потом свет поднимется, станет виден первый ряд и дальше, а там… Там каждый раз по-разному. Когда-то давно появлялась мама, но только до того, как Васичка вырубил те слова на плите из гранита рапакиви и положил плиту возле дома, после этого она маму не встречала… никогда; несколько раз появлялся папа, но каждый раз он был разный, то блондин, то тёмные волосы почти до плеч, то высокий-статный, то старичок седовласый, но всегда она точно знала – это её папа… но и он исчез, перестал появляться, теперь там какие-то не очень знакомые, а может просто не помнит, они иногда движения делают, вроде знаки подают, а может просто на того, который кружится, показывают… поворачиваются, а вот сейчас… сейчас…

Арена и парнишка, который кружится, всегда в тревожные времена возникали, когда никто не мог ничем помочь, и в лагере, и на поселении… и после возвращения. Она и возвращаться домой решилась после того, как увидела на арене тётю Надю. Она ей уткой помахала, той самой, которую в детстве приносила. Так странно – здесь голодала, здесь умирала от холода и унижений, здесь… самое ужасное произошло здесь, но здесь самые лучшие и самые близкие… После освобождения долго не решалась уехать… Если бы не Фанечка с Вилей… может так и не решилась.

Вот парень вращается вправо – быстро-быстро-совсем быстро, и когда он уже как юла выглядит, вдруг свет взлетает, вспышка, несколько рядов освещаются, а потом всё исчезает, арена едва видна, а на ней иногда один человек, иногда несколько в странных позах, как стоп-кадр в кино, иногда два-три кадра замедленно меняются – эдакие шарады, потом всё исчезает. И после арены всегда ясно, что надо делать.

Еля никогда никому про арену не рассказывала, никогда не размышляла о том, что это такое, никогда ничего не предпринимала для её появления, но знала, что она есть и она поможет. Что-то типа ангела-хранителя?

Ангела приставляет к человеку Бог в момент крещения, а Еля не крещёная. То есть ангела у неё не может быть по определению. Папа-мама атеисты её не крестили, вот потому-то и попала в эту жизнь без ангела-хранителя! И не спастись ей! И зачем она молитву эту про спасение творит каждый день? Напрасно! Может Бог и слышит её, да сделать ничего не может… Крестись! Тогда господь и позаботится.

Конечно, в лагерях были и крещёные, которые не скрывали своего крещения и веры. Католики, православные, протестанты, они старались вместе держаться – всё же при всех различиях Бог у них один, да их в лагере и не различали, всех христиан монашками звали. Отдельно кучковались мусульмане, евреи; конечно, были урки, но были и коммунисты. Крепче всех держались «монашки», после них коммунисты. Они так верили в то, что «мы наш, мы новый мир построим», а это просто чудовищная ошибка и правда, высшая справедливость, восторжествует.

В разное верили, но погибали и спасались все одинаково.

Когда Елю из малолетки этапировали в лагерь, по дороге она превратилась в доходягу, хотя до этапа была здорова, если бы не Фаня… Фаня лет на десять старше, попала в лагеря с того же возраста, что и Еля, то есть когда они встретились, Фаня была уже опытной зэчкой. Как раз на этапе, эти женские проблемы, в этих условиях… В туалет два раза в сутки, иногда один. Еля не могла при всех… вагон, не скрыться, запах… тряпки… она прижалась в углу, не ела-не пила-в туалет не ходила засыпала-просыпалась глаз не открывала… умирала. Фаня спасла. Разорвала свою рубашку, как-то где-то нашла место постирать-высушить, тёплой воды помыться…

На приёмке в лагере среди этапных ходил какой-то здоровый мужик и негромко спрашивал: «Евреи есть? Есть кто еврей? – и остановился возле Фани и Елички. Стоит, молчит, смотрит на Фаню. Потом ласково говорит: «Ты не бойся, здесь нас не трогают». «Я православная», – тихо ответила Фаня. «Как!? – громко прошептал здоровяк, – Ты, с восхитительным лицом Рахили! Выкрест?!»

Он отвернулся, сделал несколько шагов прочь, но вернулся и совсем тихо сказал: «Хоть ты и выкрест, но Иисус наш человек, а ты – еврейка, всегда помни это».

Монашки поддерживали друг друга… вместе легче переносить невзгоды, тут и говорить вроде не о чем. У них светлая вера в царствие божие, которое есть, которое даже здесь, в лагере даже и ближе чувствуешь, просто мы не видим его, но оно есть в душе каждого… Еля как-то раз была на празднике Рождества, потом очень долго сохраняла то радостно-светлое состояние.

Попав в лагерь, она сразу же стала разыскивать Ванду, коммунисты приглашали к себе попить чаю, просили рассказать о маме, о её славном революционном прошлом, угощали чаем и вкусностями, но что она знала? На прощание все вместе негромко спели свой гимн.

«…Никто не даст нам избавленья: ни бог, ни царь и не герой.

Добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой…»

Припев с особым воодушевлением:

«Это есть наш последний и решительный бой,

С Интернационалом воспрянет род людской!»

Лагерь, барак, нары, полумрак… Интернационал.

«… В какую бы страну ни попал сознательный рабочий, куда бы ни забросила его судьба, каким бы чужаком ни чувствовал он себя, без языка, без знакомых, вдали от родины, он может найти себе товарищей и друзей по знакомому напеву…»

Владимир Ильич (Ульянов) Ленин

Штаб

Из материалов уголовного дела

«Никаких политических требований выдвигать не предполагается либо они будут выдвинуты по конкретной ситуации в день операции, но лишь для прикрытия основной – требование выкупа. Не менее млн. долларов или евро за каждого заложника…»

Из оперативного донесения

Генерал перед макетом. Губы сжаты, брови сведены. Взгляд сосредоточен.

«Неплохой «заработок», человек сто захватят, и вот тебе 100 миллиончиков. Ну, мы им привезём эти денюшки, сгрузим, и что они с ними делать-то будут? Если старыми мятыми попросят, как в кино старых… мятых… хм… или на счёт… на «Каймановых»… вот ведь, у меня фантазии все из кино, ну-у только в кино по дорогам с мешками денег бегают, это-то понятно, а реально-то что? Если по масштабам операции и масштабам подготовки – серьёзная организация, а всё ради чего? Деньги… их надо куда-то как-то прятать, всё оставляет следы, особенно деньги, особенно большие. это одну иголку в стоге сена удобно заныкать, а миллион? Миллион стогов… на миллион иголок… ага, такая работа сама стоит миллионов – открыть счёт, сделать перевод, сделать ещё перевод, ещё и все счета разные и в разных местах, в разных банках… Открыть банк! Туда слить, оттуда просто забрать. Ну… тогда надо хотя бы тысячу человек по хотя бы 1 млн… Если банк, то можно предварительно набрать долгов с долгами смыться… зачем тогда выкуп? Банкиры и так всё это умеют. Не, за деньги захватывать заложников… а драгоценности? Необработанные крупные алмазы, например? Ага, а потом обрабатывать где-нибудь в подвале Мухосранска? Хорошо – обработанные, не крупные. Килограм-мчик в маленьком бархатном мешочке чёрного… лучше зелёного, нет – тёмно-зелёного цвета. А потом по штучке? На рынке продавать? Не, надо пойти в банк, в ячейку их, под них денег взять, с деньгами смыться, в смысле в другие банки перевести, а брюлики пусть потом заберут, а «про меня забудут». Ну-у… это уж оччччень умный-образован-н-ный террорист, должно быть… наверняка еврей. Не, еврей так не станет делать, поскольку какой другой еврей поверит на слово еврею, что в ячейке лежат брюлики, а если проверять, то…, а может и нет… может так и получится. Евреи тоже разные, есть и дураки. А если с хорошим дисконтом! Ну, за половину цены! Или треть! Ага! Тогда надо две тысячи в заложники брать или три… или выкуп увеличивать. Ну, а может просто на все миллионы оружия да снаряжения накупят для своих, да и вообще деньги для поддержания священной борьбы за… это, конечно, тоже, а кто сказал, что деньги надо именно здесь передавать, а может где-нибудь в Зимбабве или Гондурасе или в другом каком папуасе…»

Пространство, в котором развернули «оперативный штаб контртеррористической операции», – это складское помещение: белопобелённые стены, большие ворота для въезда автотранспорта внутрь помещения, на противоположной стороне широкие двери, болтающиеся в обе стороны, окна низкие широкие на высоте двух с половиной метров. В левой части помещения, если смотреть от автомобильного въезда, стол, на котором пенополистирольный макет. Сотрудник в штатском расставляет на макете фигурки людей, машин, деревьев, чертит фломастером разметку парковки и подъездных дорожек…

Генерал сидит за этим столом, подбородком головы упираясь в кулак, обхваченный ладонью, руки – под девяносто градусов локтями на столе. Спина ровная, ноги на ширине плеч ступнями плотно опираются на пол.

Сотрудник в штатском закончил расстановку предметов, встал по стойке смирно, на генерала не смотрит. Сотрудник некоторое время стоит, потом отходит от стола. С правой стороны от генерала, если смотреть на генерала анфас, подходит другой сотрудник в штатском, слегка наклоняется в сторону начальства:

«Товарищ генерал… товарищ генерал…»

Генерал не реагирует. Позу не меняет. Застыл.

«А почему, собственно, решили, что нападение будет именно здесь? Агентурные данные? Не так-то уж и трудно внедрить дезинформацию. Но Где? Где? Да какая разница? Ждём здесь, если в другом месте, всё равно подождут. Им же мы нужны. Кому предъявлять-то требования будут? Вот входят они, захватывают заложников, а никому никакого дела ни до заложников, ни до них самих. Они сразу в Интернет объяву на всех информационных ресурсах, ну мы туда и едем. Оцепляем-разворачиваем-блокируем и что? Они убивают. И что? Без жертв такие истории не бывают. Всё одно, кого-то да убьют. Они всё это в

Интернет… У них, что? Спутниковая связь? Блокируем. А зачем? Пусть. Чем больше скрываешь – тем больше желание раскрыть. А всегда есть те, кто на рас-кры-вании зарабатывают. Наоборот, надо самим всё показывать».

Генерал разжал руки и левой сделал жест – «ступай» и добавил слегка разжав губы: «Позже».

«Ведь все учили физику – сила действия равна силе проти-во-действия. Чем сильнее давишь – тем сильнее отдавливает, в детстве на качелях спрыгнешь внизу, а он сверху как… прямо в землю жопой… бля, мне так копчик повредили, встретить бы того гада, всю жизнь помню… противодействие».

«… среди них есть бывшие сотрудники МВД и ФСБ, которые участвуют в разработке планов… выявить их настоящие фамилии и места службы не представилось возможным…»

Из донесения

«Удивил, а куда деваться «бывшим сотрудникам», если они стали бывшими в 35–40 лет и на пенсии… и делать, кроме того, что делают такие сотрудники, ничего не умеют? Бог, конечно, всех простит и меня простит – расстрелять этих «бывших»… прости меня, господи. А за что? И кто ты? Господи, ты кто? Ты где? Зачем ты сына на крест посылал? Искупить грехи людские? И куда они делись? Ты здесь, грехи здесь… всё как было, так и есть, пить, спать, ебать… а не пить, есть, спать, ебать – кому тогда тебя знать … «плодитесь, размножайтесь…» грешите и спасайтесь. Тошно мне что-то».

– Водички простой негазированной! В поллитровой ёмкости… кто-нибудь, принесите… – негромко, но очень ясно произнёс Генерал.

«…при подготовке особое внимание руководители формирования уделяют подавлению синдрома симпатии к заложникам… в группе есть участники, отличающиеся особым хладнокровием и жестокостью…»

Из донесения

Храм

Стайк лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку. Лёгкое покачивание, металлический шелест колёс по рельсам, железнодорожный запах! Возвращение происходит постепенно – вначале надо проснуться, «от сна воспрять», увидеть темноту или размытый розоватый свет не открывая глаз, потом открыть глаза и понять где ты… это купе поезда, он, Стайк, возвращается после трёх лет службы на Северном флоте… дембель. это он помнит. Помнит проводы в подсобке банно-прачечного комплекса, помнит торжественную передачу Машки в добрые заботливые руки, но по Машкиному выбору, т. е. «пялить» её можно было каждому из приглашённых на проводы, но «передастся» она тому, кто ей придётся особо «по душе», то есть кто лучше трахает – того и Машка. Но это не означает, что он отныне у неё единственный. Она женщина свободная и вольна сама выбирать, но… как-то всё же должен быть кто-то основной, хотя могут быть и другие – смотря по обстоятельствам. Как-то она умела всем угодить и никого не обидеть. Стайк поначалу «владения» пытался контролировать её выбор: побил. Не крепко, так, пару раз по лицу врезал… ладошкой, типа, ты что, шалава, честной давалкой будешь? Она так удивилась, не обиделась, даже засмеялась. Не оправдывалась, не возражала, не кричала, не возмущалась – посмотрела на него «глазами круглыми» и улыбнулась, а он увидел как она улыбнулась, хотел было закричать: «Чё лыбишься – да вдруг тоже засмеялся. И чего? Чего смешного? Вот если со стороны посмотреть? Твою, можно сказать, «законную» тёлку, кто-то пользует на стороне! Вот то и смешно – «законную», типа… «и пока смерть не разлучит нас».

Вообще-то она никакая не Машка, а Тамара… коренной житель этих мест: и родилась здесь, и жила, и училась… Папа-зек строил дорогу Мурманск – Ловозеро, там с мамой встретился, а до этого он строил Заполярный и железную дорогу на Печенгу, а Тамара сразу после школы вышла замуж за военного, уехала с ним в Лиинахамари, а военный погиб – отошёл от дороги по малой нужде, а может и по большой, теперь уж никто не узнает – и отошёл в мир иной посредством взрыва старой мины… Тамара то в Мурманске поживёт, то в Заполярном, потом Печенга, а потом опять замуж вышла и в Лиинахамари вернулась, а он опять… исчез. Сказал, что поедет на новое место службы, осмотрится и её позовёт, но… не позвал. Она горевать не стала, искать не стала, а осталась просто жить, как могла. А какая жизнь в военном гарнизоне? Работы нет, жилья нет… Военные есть, флотские, много флотских. Туда идут, сюда идут, маршируют… корабли у причалов, и всё вокруг них и для них, для кораблей. Кое что и для людей, которые для кораблей: клуб, баня, библиотека, школа… и Машка.

Вообще-то «машка» – это существо мужского пола, выполняющее специфические функции женского на зоне исправительно-трудового лагеря.

Армия-флот… зона – много людей одного пола в одном месте без права свободного выхода: свои правила, законы, по сути очень похожие, и у всех – начальство, командиры, подчинённые – всё одинаково, каждый за себя. Командир за себя, матрос-солдат-сержант за себя, зек… и так ясно, ещё бы зек о ком-то заботился, и каждому жить охота, и охота получше-получше-получше. Мне! Мне-мне-мне! Меня-меня! Моё! Вот сейчас, в это мгновение, мне надо есть, пить, ебать – отобрать, украсть, заставить! Ни боеготовность, ни безопасность, ни-че-го меня не касается, я-мнеменямоё зависит только от других я-мнеменямоих, и если я их не нагну, то они нагнут меня, но и когда нагнут – всё равно когда-то разогнусь, но даже если и останусь так – всё равно! Останусь! Хоть как, но живой… живой-живой, чтобы есть-пить-ебать. Гордый? Не, не гордый, давно не гордый. Гордых особо нагибают… все! И свои, и чужие, и сильные, и слабые – эти кучей налетают, – и командиры… сержанты, старшины, мичмана, лейтенанты, каперанги… и даже генералы-адмиралы – ну, они просто не видят, потому как и не смотрят… тоже мне, «живая сила»… кто такие? Отсюда не видно, не разглядеть…

«Приходько! Ты где? Приходько… друг мой любезный, давай сгоняем за водкой! Я тебе за Машку коньяк поставить должен! У меня где-то коньяк есть. Щас найду… щас-щас…»

Машка белая, чистая, ласковая… ты её обнимешь – она прильнёт… вся, всем телом, всё для тебя, ничего себе… а может это и есть «для неё», то есть «для себя»?

«Да, блин, какая разниц-ца… иди, иди сюда… прильни ко мне… да ты чего? Ты чего?!»

Стайк что-то бормочет, хрипит, ворочается на полке… вскакивает, осматривается, кидается на Ольгу, хватает её, валит, сам наваливается сверху, что-то говорит-рычит, лезет руками между её ног, она сопротивляется, он лезет, шарит руками у неё, у себя, пытается расстегнуть штаны, что-то бормочет, грудь тискает… «Тома, Тома, ну ты чего… Том, давай по-быстрому, ну ты… это, ты чего…»

Ольга вдруг перестаёт сопротивляться и Стайк как в яму проваливается, даже руками упёрся и голову поднял, но не соображает ничего…

– Я Ольга, матушка…

– А я батюшка! – хмыкает Стайк в ответ, – Ну ты, что? Протекла? У баб всегда что-то в самый-то момент происходит, да ладно. Мы не гордые, можно и так… да я быстро, приспичило, давай… Он ловко достаёт член и тычет им куда-то… туда, но не туда, и вдруг орёт: «А, блядь, что это? Больно! Ты зажала, ты зажала… блядь, яйца зажала…»

– Эй! Посмотри на меня! – Ольга сильно бьёт Стайка по лицу ладонью, голова Стайка окидывается от удара и возвращается в Ольгину ладонь, она запускает большой палец руки в его рот, за щёку, остальными цепляется за скулу и соединяет пальцы в кулак разрывая лицо в точке сочленения верхней и нижней губы…

Стайк вырывает её руку, вскакивает:

– Ты чё, сдурела?

– Очнись, матросик, это – я, Ольга!

Стайк смотрит на неё:

– Какая Ольга? Княгиня? – демонстрирует он неожиданные познания истории родного края. А глаза то закроются, то откроются, как спит наяву и слегка покачивается.

– Матушка.

– Какая, на хрен, матушка? Где Машка?

– Матушка – жена священника.

Стайк трясёт головой, закрыв глаза, потом открывает, смотрит на Ольгу…

– Кто-о? А где Машка? У меня стоит! Видишь?…

Он шевельнул телом и вдруг запричитал: «Ой, больно! Больно-больно-больно… Ты чего наделала? Где Машка? А ты подруга? Давай я сзади засажу…, – Он встаёт, брюки падают, обнажая член, – видишь? С этим надо что-то делать, может просто отсосёшь?»

Ольга смотрит, приподнимается, протягивает руку к этому органу, Стайк закрывает глаза, наверное в предвкушении… бормочет: «Давай, Тома, давай, ты умеешь…, – и вдруг взвыл, – А-аааа! Ты что сука делаешь! А-аааа… сука, отпусти, отпусти…» Ольга чуть-чуть ослабила степень сжатия стайковых яичек, которые она осторожно и нежно обхватила, как показалось на мгновение Стайку, но уже в следующее мгновение он вскинул руки вверх, как бы пытаясь «вынырнуть» прочь от этой невыносимой боли, так неожиданно и трагично постигнув обманчивость своих ожиданий.

– Отпущу, если отстанешь.

– Отпусти-отпусти-отпусти… отстану, уже отстал…

– Ну, верить или не верить, – это как «быть или не быть», то есть философский вопрос – сказала она и резко, ещё сильнее сжала руку, – «доверяй, но проверяй», – добавляет она разжимая пальцы и взмахивает рукой, как бы стряхивая следы прикосновения…, – «простое действие ценнее сотни слов».

Глаза у Стайка закатились и он повалился на бок, прямо на пол… где и остался лежать, разведя полусогнутые ноги в стороны и слегка постанывая…

Ольга стягивает с полки одеяло и бросает на Стайка:

– На, прикрой срам.

Ольга вышла, дверь закрылась… Стайк, охая и крёхая, перебирается на полку где и затихает, пытаясь не двигаться, поскольку любое движение отдаётся…

Трасса

Яркое солнце, сквозь его сияние Артур, не выходя из машины, рассматривает панораму зданий торговых комплексов, медленно-плавно поворачивая голову с приставленным к ней биноклем. Что-то заслонило вид. Артур отвёл бинокль в сторону, пытается разглядеть… по полю со стороны торгового центра медленно идёт человек.

Высокий, ноги как-то странно переставляет – он как будто падает и подставляет ногу, чтобы не упасть, но падает не вперёд, а какбы вбок, и ногу тоже ставит вбок, ноги прямые, потому выглядит как будто на ходулях передвигается и вот-вот слетит с них.

– И чего это он через поле попёрся? – спрашивает сам себя Артур и вновь приставляет бинокль к голове.

На передней панели автомобиля зудит-звонит телефон и ёрзает под действием виброзвонка… Артур удивлённо-обеспоко-енно смотрит на него.

Из материалов уголовного дела

«…мобильные телефоны есть только у командиров групп, работают только на передачу, на вызовы не отвечать и звонить можно только на один номер, который подключён к компьютеру, с него на другой удалённый компьютер, а с другого на скайп другого, а со скайпа…»

Из оперативного донесения

Смотрит на экранчик – «номер не определён». Не отвечает, вновь рассматривает фигуру ходульного человека…

– Ему, наверное, ещё минут пять-десять досюда идти,‒ говорит Артур, ни к кому конкретно не обращаясь.

А телефон опять громко заёрзал. Артур протянул водительнице: «Ответь».

– Ал-лё!… Слушаю… слушаю…

Ответа нет. Нина протягивает телефон Артуру. Он кладёт его на переднюю панель. В машине тихо. Чувствуя напряжение командира, пассажиры стараются ничем не привлекать внимания – дышать потише, не шевелиться, и уж тем более не задавать вопросов типа: «А что случилось? А кто звонил! А что будем делать…», даже наркоман ни одного звука не издает…

Артур после большой паузы, во время которой просто смотрел как прямо к машине идёт странной походкой странный человек, опустив голову – вперёд даже не смотрит, берёт телефон, звонит…

В трубке громко, так что все услышали: «Стоп! Меняем…» Артур прижал трубку плотнее и уже ничего никому не слышно.

А человек с поля уже прямо перед машиной, Артур отключает телефон и открывает окно:

– Эй, вам помочь?

Сидельников вскидывает голову.

– Что?

– Всё нормально? Вы здоровы? Может быть чем-то помочь?

Сидельников смотрит на него, потом рукой как-то снизу и назад показывает:

– Там сейчас машина взорвётся…

– Да-а? Какая машина?

– Моя.

– Да-а? Надо же в милицию сообщить!

– Они уже там… ФСБ.

– ФСБ?

– Ну да. Пошёл в магазин, возвращаюсь, а там ФСБ. Они говорят, что привесили, пока нас не было, но когда мы приехали – они уже были. Как-то странно всё…

– Да уж. А может это просто шутка! Они такие – шутить любят, может за водкой побежали, а остальные прикалываются!

– Да нет, охранник видел как привесили что-то.

– Это вас взорвать хотят?

– Не знаю. Наверное, хотят.

– А куда же вы сейчас?

– Да вот в кафе иду. Тут кафе есть… хорошее.

– Кафе? Там, наверное, народу много?

– Обычно почти все столики заняты, у меня повар отличный, из деловых центров сотрудники любят обедать…

– Давайте я провожу вас, мы тоже не прочь пообедать, – Артур выходя из машины, говорит Нине: – За мной поехали, – обращаясь к Сидельникову, – а вы владелец кафе, хозяин? В смысле покажете кафе?

– Да, конечно, идёмте.

– И что вы теперь делать станете? это же ужасно! Машина хорошая?

– Нормальная.

– Ну, раз там уже ФСБ… а к вам из ФСБ никто не обращался?

– Да пока нет, не обращались. Но когда я решил, что это всё ерунда и направился к автомобилю, они меня остановили. Я говорю, а вы-то почему так близко, а они говорят, что у них приказ, что работа такая.

– Ну да, у них такая работа, опасная. С риском для жизни, иногда риск смертельный. Но это такая работа: «Родину защищать».

Сидельников обернулся на Артура и впервые посмотрел на него внимательно.

– А что? – улыбнулся Артур. – это правда, у них такая работа.

Улыбка у Артура добрая, открытая, глаза дружелюбные.

– Ну да, наверное, так. Мой охранник точно эти же слова сказал недавно.

– А где он?

– Я их на другой машине отправил, а сам пешком.

– Кафе далеко?

– Нет, здесь есть небольшой торгово-развлекательный центр внутри района, уже рядом…

– И где сейчас эти ФээСБэшники?

– Не знаю.

– Вот вы идёте к машине, а они сразу откуда-то появились?

– Да вот и странно – всё тихо-спокойно, я иду… никаких людей с надписями на спине, никаких ограничений, причём я точно знаю, что они в автобусе рядом с машиной – и совершенно правильно решил, что это какая-то туфта с заминированием…

– Почему?

Сидельников внезапно остановился.

– Извините, – вытаскивает из внутреннего кармана бутылку, жестом предлагает Артуру, но тот отказывается так же жестом, Сидельников подносит ёмкость ко рту и делает пару больших глотков. – Извините… – возвращает в карман, вздохнул, осмотрелся, – Как-то очень спокойно. Никаких видимых действий, никаких ментов, людей в чёрном, никаких сапёров… Правда, места на парковке освобождались, а новые машины уже не подъезжали, может, я уже просто отстал от жизни, может, у них тактика изменилась? – Сидельников машет рукой. –

Ладно, идёмте, что размышлять. Я своих вывел и сам свалил. Вот такая жизнь. Не знаешь, где найдёшь – где потеряешь… Они вышли на широкий бульвар, через газон которого тянется тропинка. На той стороне двухэтажный торговый центр. Си-дельников оборачивается к попутчику:

– Вот он, на той стороне бульвара. Вашим друзьям придётся объезжать, здесь одностороннее движение.

Артур подходит к автомобилю. Склоняется к окошку… Нина его открыла…

– Так. Вон туда едете, – показывает рукой, – я захожу, осматриваюсь, вы у входа. Возможно, здесь работаем.

Штаб

Из материалов уголовного дела

«Захваченные заложники сразу же сортируются по внешнему виду и данным блиц-опроса на три группы – шахиды, ядро и толпа. Шахиды – наиболее ценные: чиновники, бизнесмены, учёные, преподаватели институтов, их жены или мужья; ядро – беременные, посетители с маленькими детьми, подростки; толпа – все остальные. На всех «шахидов» надевают «пояс шахида» с дистанционными взрывателями, группируют в центре, следующий слой – ядро, вокруг ядра – толпа. По периметру устанавливаются мины с направленными датчиками движения с дистанцией 3 метра. Все так и сидят-лежат-стоят, тесно прижавшись друг к другу, – ни в туалет, ни воды, ни еды… что бы не происходило. Вся ситуация с заложниками снимается на видео и немедленно размещается в Интернете, а то и прямая трансляция…»

Из оперативного донесения

«Ужас! Живая бомба! Если сценарий осуществится… шансов выжить у заложников нет. Обязательно найдётся кто-

нибудь кто, просто не выдержит таких условий. Ну часа два вытерпят, а потом всё – либо пузырь лопнет, либо просто в штаны, и вот сидят они, стоят-лежат во всём этом час, ещё час, ещё… а потом? Потом кто-то и срать, прости господи, захочет… и пить! Пить… жажда, а ещё зуд в обгаженных частях тела… и запахи… просто невыносимая вонь-нища! Весь мир мгновенно обо всём всё узнает из «первых рук». Просто даже раньше чем мы. Ну, а мы заглушим. А они выведут заложника и грохнут. И что мы? Нам их победить или заложников спасать?

– У нас мировые новости подключены? Мы можем мониторить новостные ресурсы? Интернет есть?

«Так точно»!

– Что «так точно»?

«Вопрос решается».

– Как?

«Подключаемся к местному вай-фаю».

– Что-о? У нас нет своей станции связи?

«Вам сейчас планшет принесут».

– И что? Я буду тыкать в него пальцами – искать новости?

«Мы сами…»

«… бойцы подготовлены к полностью автономной деятельности в случае гибели командира. Задачи и область функций внедрена в сознание с помощью применения методов динамического гипноза в рамках общей программы НЛП подготовки…»

Из оперативного донесения

«Прогресс! Компьютеры-Интернет-НЛП! Скоро робот-террорист появится! Под управлением НЛП-зомби… Выкуп будут возить на беспилотниках, которые будут скидывать его вместо бомб и ракет, на месте сброса его подберёт робот-подборщик,

по дороге скрытно скинет в подземный бункер, из бункера в банк, в банке на несколько ячеек и счетов и с этих счетов и ячеек куда угодно… «ищи-свищи»… Кстати – вот и ответ! Лети туда, лети сюда… лети-лети-лети… бросай! Ну, я-то на пенсию, а вот внукам придётся разгребать чудеса современных достижений цивилизации, так что надо «учиться-учиться и учиться»… как завещал Великий Ленин! «Дело Ленина живёт и побеждает»… «Ленин – всегда живой, Ленин – всегда со мной»… во ужас-то! И триллеры не надо смотреть… «Ленин и сейчас живее всех живых». А когда-то могли и посадить за такой контекст…»

«… каждая группа полностью укомплектована и может действовать самостоятельно. При захвате больших комплексов с большими залами – вокзалы, аэропорты, торговые центры под одной крышей без внутренних перегородок или комплексы с многочисленными внутренними помещениями каждая группа отделяет примерно по 30 заложников, если большой зал, то всех дислоцируют в одном месте образуя конгломерат из шахидов, ядер и толпы, эдакий «квадратно-гнездовой способ, если много отдельных помещений, то каждая группа, действуя по обстановке, работает самостоятельно координируясь с другими группами и с общими руководителями…»

Из оперативного донесения

– А что на парковке?

«Работают сапёры…»

– Я так понимаю, что мы деконспирировались?

«Да. эвакуация покупателей, въезд транспорта закрыт…»

– И что мы теперь ждём?

«Решение штаба…»

– Логично. Давайте решать.

Трасса-Дорога

– И ты представляешь? Он включает музыку, я ни-че-го не слышу, он говорит, что не слышит, я не слышу – он не слышит, потом я вдруг очень даже хорошо слышу: «Ну, дорогая, ты же знаешь, я не люблю в машине, когда за рулём, разговаривать», и он отрубает телефон. Не слабо? Я ему говорю, что надо всё же шопинг завершить, а он мне: «Не слышно». Знаю я этот прикол его, он и при мне с пациентами его делал, они там и так и сяк про свои болезни-страхи-надежды-фобии, а он в ответ вот точно так же, как мне… Представляешь? Он что? Не помнит, что я знаю?

– Может, потому и говорит, что помнит?

– У него все люди ‒ его пациенты, а кто же тогда нормален? А сам-то? Вдруг занервничал, да попросту зассал чего-то, у самого фобий куча, и мы без шопинга, без продуктов, я планировала купить средства для мытья посуды, порошок стиральный и много чего для дома, уже всё сложила в тележку, а он взял и свинтил, причём так резко! Просто бросил тележку доверху с покупками и ушёл, а я… я за ним вприпрыжку что-то пытаюсь сказать, а он так быстро уходит и уходит…

– А может, основания были? Может, он что-то почувствовал?

– Ну что там можно почувствовать?

– Угрозу.

– Господь с тобою. Какую угрозу? Там охрана, там столько людей, какая угроза? Если потолок упадёт? Или стеллаж с товаром?

– И потолки обрушиваются, и стеллажи падают.

– Да падают, падают, но тут-то ничего не упало и не обрушилось, просто он запаниковал и свинтил, а я осталась с носом. И вообще эти врачи-психологи сами себе пациенты, у них у самих шиза, и мир вокруг превращается в шизу…

– Да может так и есть.

– Вот, козёл! Ну куда он прёт?!

– Кто козёл?

– Да придурок на БМВ. Я нормально еду, даже правила нарушаю, но слегка, а он сигналит-прёт, здесь 60, я и так -80 еду, а ему мало! Да и куда мне свернуть? Справа машина, слева – газон разделительный, а он прёт, о, блядь!..

– Что? Что такое?

– Да он, сука, выскочил вперёд и жопу подставил!

– Чего?

– Ну затормозил, что бы я впилилась в зад его БМВ.

– Так впилилась?!

– Я, конечно, блондинка, но ездить умею…

– А может он просто пидор?!

– Пидор, точно, пидор! Пидор на БМВ!

– Нормально. Потому и БМВ, что пидор. Сам не может, так машина – БМВ!

– Ага, рекламу видела? «этот суровый, агрессивный…»

– Да-да-да, он рулит и именно так себя и чувствует – суровым, агрессивным, сильным и большим.

– О, блин! Говнюк!

– Что такое?

– Ну почему они не могут вежливо-спокойно, а главное – без агрессии ездить?! Откуда столько ненависти?

– Она везде, пространство заполнилось… море… океан агрессии и ненависти с маленькими островками сочувствия и уважения.

– Да хрен-то с ними, меня они вот совершенно не волнуют! Меня волнует, что я волнуюсь! Ну мудак, ну закомплексован, ну, психопат-шизоид-идиот, но вот я! Высокообразованная, умная, красивая, высокодуховная, не побоюсь этого слова! Я-то чего на этих кабанов так реагирую? Почему я такая же? Вдруг точно так же хочу в морду дать, машину его подрезать, чтобы он в аварию попал, из ружья в него пальнуть!

– Потому, что море-океан повсюду и ты в нём плывёшь… вместе со всеми.

– Ну, а как же? Что я могу сделать…

– Что можешь – то и делай.

– Не понимаю. Что делать-то? Как не быть такой же?

– Греби на острова!

– «Греби на острова»… это как?

– Ну как можешь – так и греби. Другого пути нет.

– Ой, поворот чуть не пропустила! Ладно, давай до встречи, я минут через 10‒15 буду.

Красная японская машинка резко рванула вправо к обочине… вызвав цепочку резких торможений – легковая машина, автобус, шаланда… Минивен о. Геннадия стал последним из вовлечённых в данный манёвр экстренного торможения.

– А вот не удивлюсь, если там в той красненькой машинке баба за рулём.

Они проезжают мимо, Павел смотрит на машину, видит водительницу.

– Ты угадал: женщина, блондинка, симпатичная…

– Может крашеная, настоящая блондинка редкость.

– Отсюда не видно.

– Была у меня когда-то давно, ещё на флоте, блондинка! эх, скажу я тебе, лучше неё никогда и никого.

Павел не поддерживает разговор, смотрит в окно ‒ на проезжающие машины, на дома вдоль дороги, на автосалоны многоэтажные – четыре этажа, со всех сторон сплошные стёкла, и на каждом по несколько машин, а как они туда попали не понятно – ни лифта, ни какого-либо видимого пути заезда типа по спирали.

– А знаешь! Давай рванём туда! Вот прямо поедем и поедем и останавливаться не станем, просто вот сейчас свернём на Мурманское шоссе и погоним всего-то две с небольшим тыщи вёрст. Мы за день доедем. Я как уехал после службы, так никогда и не был там, но знаешь, мне снится, мне часто снятся сопки, северное сияние… Ты видел? это… это… дух захватывает, так радостно отчего то становится. Мы с ней почти год жили, вернее – как жили, молод был, что понимал, она меня всему научила, открыла меня передо мной. А я… я какой-то… даже не понимаю почему так поступал. Я хотел… ну, понятно чего хотел, я тогда мог трахать всё, что шевелится, я так гордился, что у меня всегда есть желание, то есть что у меня стоит… Одно время даже страшно стало – утром просыпаюсь от того, что член как железный, что делать? К Машке бежать? Но не всегда к ней можно было, она сама приходила, когда ей вздумается или если позовёшь, но заранее. И вот стоит, и что делать? Дрочить? Но что-то мне это не очень нравилось. Я в душ холодный бегу или снегом обтираюсь, а он всё равно как железный. А потом вдруг – раз и Тамара приходит, в смысле Машка. Ну, её так звали на самом-то деле, а Машка – это как бы… ну кличка такая, что ли. Вот знаешь, никогда после не встречал такой чистой женщины. К ней как будто ничего не прилипало. Я попытался как-то раз как бы проявить свою мужскую силу, в смысле, «ты только моя и для меня», но как-то ничего не получилось. У меня всякое в жизни было. Чего только не делал, куда только не попадал. И как-то вдруг так стало отчего-то тошно! И рванул в деревню. Там от деда домик остался. Ночью, осенью, в деревне, очень тихо, вышел во двор по малой нужде и поскольку очень темно и совершенно не видно, куда это я писаю, то поднял голову и посмотрел на небо. Звёзды! Так много звёзд! Так ярко! И что-то странное произошло со мной. Я стал этим небом, этими звёздами как будто я – это всё это, я просто перестал чувствовать себя в это мгновение, как будто вечность смотрит через меня и я и есть эта вечность, и никакого раздвоения, и я не знаю ни одного слова, чтобы сказать что-то. Я как бы есть, но меня и нет. И всё же слова появились, даже не знаю как и откуда, я раньше их не знал, не говорил, не читал, не слышал, то есть в моей памяти в явном сознании этих слов и в такой последовательности никогда не было, а в то мгновение они вдруг явились передо мной, но не в проговаривании внутренним голосом, а просто: «Я есть истина, путь и жизнь». Я не мог утра дождаться, прямо тут же оделся и пошёл на кладбище, только там церковь была. Пришёл к дверям и стоял там, пока священник не появился. Стал помогать ему по хозяйству, потом в алтаре, на службах, потом в семинарию поступил… на заочное, конечно.

Ну да, Тамара, может это она тогда меня толкнула, а я только потом, спустя годы и страдания стронулся, а может это матушка Ольга, я её чуть не изнасиловал в поезде, когда домой со службы возвращался, а когда протрезвел… она даже слова не сказала, правда яйца мне чуть не расплющила сопротивляясь, может это меня и остановило, я прощения стал просить, а она так ласково улыбнулась, смеяться будешь, ласково как Тамара мне улыбалась, улыбнулась и говорит: «это был не ты, это зверь твой, но Господь тебя направил…» Не знаю, что стало толчком, что меня так направило, да это и не важно. Поехали на Север! Может Тамару найду. Она из Ловозера, это на Кольском, можно по дороге и туда заехать. У неё мама лопарка, а отец русский, она в этом Ловозере родилась, может и вернулась туда. В Лиинахамари сейчас ничего не осталось от того, что мы помним, но вот посмотреть хотелось бы… что там сейчас. Тамара, эх, Тамара… И чего это я разговорился?

Геннадий Стайкин замолчал, молчит и Павел.

У Стайка «отходняк» после внезапного эмоционального всплеска. Хорошее дело слушать исповедь, все эти «прости Господи» да «грешен, батюшка», а вот самому… Почему так вдруг? Ведь никогда и никому не рассказывал, даже сам себе… так, вспомнит иногда, и вроде даже как-то неловко, что с Машкой жил даже привязался и даже хотел увезти с собой, типа как жену. Ну увёз бы? А она… Она засмеялась как услышала, он врезал ей и «продал» – выставил на аукцион. Продал «машку» за водку… и потом пил-пил-пил… долго пил, но не отпустило. Пока пьёшь – вроде как не так больно, а протрезвел – это ещё надо протрезветь-отмучаться, а как протрезвел – ещё хуже. Приворожила! Она, может быть, шаманка!? Хоть отец-то… а кто отец? Русский? Поди разбери. А вот мама точно из лопарей. У неё и родственников… по рассказам – так все лопари родственники. Они так радушно-радостно всех встреча… ли… тогда, сейчас может уже те так… радостно. Лопари – они все шаманы, нойды, а если не нойд – то и не лопарь. Верить или не верить в это, но Стайк твёрдо знает – приворожила… хотя и не привораживала и вообще особо среди всех не выделяла, для неё все мужчины, просто… А для Стайка всё не так просто. Вот голова понимает – «машка», а нутро не отпускает, не было женщины ближе, не было… Не было и нет. И принял целибат, конечно, надо бы батюшке быть с матушкой, но какая тут матушка, при такой-то истории жизни… а в монахи? Нет, монах – это совсем другая жизнь.

Стайк едет в правом ряду, никого не обгоняет, маршрутка остановится или автобус, он стоит, ждёт, пока те отъедут, и так неторопливо за ними и следует. Павел, не поворачивая головы, с улыбкой спрашивает:

– Ты чего как девушка, еле-еле в правом ряду?

– Да так. Мы ведь не торопимся.

– Самая хохма в том, что мой дед из Ловозера.

Стайк от такого заявления даже притормозил и смотрит на Павла, что называется «выпучив глаза»:

– Да не может быть! Вот и поехали! А ты что, лопарь.

– Да нет. Ижемец. Терентьев. Дед ещё пацаном уехал в Питер, тут наша родственница попросила дом не то сторожить, не то по хозяйству, вот его родители и уехали, тут уже и мама родилась, а потом и я. Вот так. В Ловозере никогда не бывал, но родственники приезжали, у деда братья и сестры в Кандалакше жили, из Кандалакши тётя Тася, Таисия Терентьева приезжала, всегда рыбники привозила. это такие пироги с рыбой. Сёмга, палтус… Она так странно говорила, вот если скажешь, а какая рыба, она не поймёт, потому как «рыба» – это сёмга, а если в пироге не сёмга, то всё равно, не просто рыба, а именно какая рыба, например пирог с палтусиной. Меня это всегда как-то удивляло.

– Какой такой ижемец?

– Коми. Река такая есть Ижма, там и сейчас коми живут. Наши в Ловозеро пришли с Ижмы. Ещё в позапрошлом веке пришли. Лопари нам не чужие, тоже финно-угоры. Мы к своим шли.

– Да ты-то уже какой финно-угор? Ни языка, ни флага, ни родины…

– Ну, Родина у нас на всех одна, про остальное всё правильно, но я хоть и не знаю языка и связь как бы потерял… странное дело, почему-то я никогда за всю жизнь и не задумывался про свои корни, тем более, что…

Павел посмотрел на Стайка… Стайк на Павла, потом на дорогу, потом опять на Павла, потом на дорогу… А Павел ничего не говорит, потом махнул рукой: «Да ладно», и опять стал смотреть на дома и строения вдоль дороги.

А действительно, о чём тут говорить?

Стайк перестроился в левый ряд… грузовики-фургоны-шаланды… и снова влево… джипы-минивены-хэтчбеки-пикапы… мерседесы-мазды-тойоты-фольксвагены… американские-немецкие-японские-китайские… иногда ВАЗ-КАМАЗ-УАЗ… и ГАЗ в виде «Газелек» шустреньких.

Штаб

Из материалов уголовного дела

«…деньги планируется передавать веерно-цепочечно-сеточным способом, т. е. вся сумма должна быть разделена на 10‒ 5 частей. Каждая часть передаётся отдельно. Одновременно для первой передачи назначается 2‒3 места, из которых действительно только одно, после первой успешной передачи назначается следующая, в которой так же назначается 2‒3 или более мест, причём те места, в которых передачи не было, также получают новые точки для передачи, и так всё действует до назначения последней передачи, которая не состоится, а заложники будут все уничтожены, причём и террористы вместе с ними. Произведёт ликвидацию особая группа, которая не засветится ни на одной стадии, а, возможно, будет максимально достоверно экипирована под отряд спецназа ФСБ, причём и сам этот отряд будет уничтожен, но и «уничтожителей» уничтожит…»

Из оперативного донесения

«…Если миллионов много, то логично и много раз в разных местах их передать. И всех уничтожить… тоже логично. Нелогична только цена. Какие вложения должны быть, чтобы всё осуществить?! Да не такие уж и большие. Вот если за это берётся какой-нибудь ветеран спецподразделений… например. Сколачивает банду (банды) отморозков, обучает – дело не хитрое, экипирует – дело дорогое, но не очень, и теперь всё можно купить, есть конкуренция – цена падает. Легализовать деньги? Да легко. Просто вписаться в обнальную схему, платить налоги, деньги со счёта не снимать или немного, а потом… а что потом? Да ничего. Так и жить. Можно и бизнес наладить, а можно всё к существующему прикрутить… Бли-ин-н-нн! Может, самому заняться?

Это война! Малыми силами. это бизнес! Незначительные инвестиции в сравнении с уровнем прибыли, превышающим 1000 %. Быстрая окупаемость и оборачиваемость капитала, незначительные издержки. Война, политика – самые прибыльные направления бизнеса. Терроризм как малый бизнес. Но политика – это долгий утомительный путь к вершинам финансовой успешности, зависимость от многих факторов и самый непредсказуемо-тяжёлый: на кого ставить? Кому жопу лизать? Откуда деньги повалятся? А здесь – полная самостоятельность, собственный риск и собственная прибыль.

А что? Всегда так было. Всегда. Сейчас стало откровеннее, никакой романтики-идеологии, никаких лозунгов и героев – просто «бабла срубить по-быстрому». Всегда: и сейчас, и сто лет тому, и тысячу… просто хищники, зубасто-клыкастые, вооружённые, всегда есть что отнять и всегда есть у кого… да… всегда есть…»

– Надо бы пообедать, где здесь можно пообедать? – громко спросил Генерал ни к кому не обращаясь.

– Да прямо здесь, товарищ Генерал.

– Сухой паёк?

– Никак нет, товарищ Генерал, здесь есть…

– Я слышал, что «здесь есть», – резко прервал Генерал, – что «здесь есть»? По медицинским показателям я не могу сухой… паёк… еду… мне необходим полноценный обед!

– Здесь, товарищ Генерал…

– Да что вы мне всё здесь да здесь?! Где это ваше «здесь»? Что я «здесь» есть, по-вашему, буду? Вот этот пенопласт?

Генерал хватает кусок пенопласта, изображающий часть торгового центра, трясёт им и резко ставит на прежнее место. Как ни странно, этот резкий жест ничего не нарушил на столе, и не задел – ни бумажных кустиков, ни игрушечных машинок, ни картонных человечков.

– Кафе!

– Что кафе?

– Здесь есть кафе.

– Где? Здесь? Где здесь кафе?

– В торгово-развлекательном комплексе есть кафе.

– А мы где?

– Мы здесь, в кафе.

– Да вы меня заебали! За идиота держите? Здесь-здесь-здесь… сколько повторять?

Все молчат. А что сказать? Никому не хочется «под раздачу» попасть.

– Одну минуту, – говорит молодой в штатском, достаёт телефон, звонит: – Арно? Привет, обед, стандартный, да, бизнес-ланч, без алкоголя, просто кофе, я зайду, – прячет телефон, – товарищ Генерал, сейчас доставят.

– Отлично, – Генерал повеселел, улыбнулся, – что? Трудно сообразить? – передразнивает: – «Здесь-здесь», – указывает на стол: – Здесь должно быть!

Молодой в штатском выходит, идёт по служебному коридору, проходит несколько вспомогательных помещений, здесь сотрудники возле дверей – кивает им, выходит в кухню, здесь тоже сотрудники у дверей, идёт дальше из кухни в зал кафе, здесь половина столиков занята, осматривается…

Две красивые женщины – столик справа от входа, водитель и Топпер – кофе пьют за соседним, дальше две девчушки, лет по 18, Топпер с ними переглядывается, за отдельным столом солидный-толстый-бородатый сосредоточенно ковыряет ложкой в глиняном горшочке и быстро-быстро-торопливо закидывает что-то выловленное в рот, как в топку паровоза, за стойкой администратор – внимательно, но не пристально, следит за ситуацией. Красивая. На неё заглядываются – двое за одним столом, пьют какой-то алкоголь, закусывают, лица слегка покрасневшие, как будто пьют уже не первый день, а сюда опохмелиться-продолжить пришли, и ещё один – сидит потягивает кофе, откинувшись на спинку стула и выпрямив ноги под столом, длинные – в противоположный стул упираются, рост у него к двум метрам, а может и больше.

Музыка негромкая, ненавязчиво звучит едва перекрывая шелестение разговоров – разговаривать не мешает, но и другим не слышно, поскольку микшируется этой самой приятной инструментальной музычкой… И свет из окон не яркий, но есть, и так всем здесь хорошо, отдохновенно…

Сотрудник возвращается на кухню. Шеф-повар Арно: чисто выбритая голова, поварской китель – приталенная однобортная белая куртка, изящный полосатый фартук, широкие чёрные полосы и узкие белые, фартук упирается в чёрные массивные ботинки на толстой резиновой подошве. Он, увидев сотрудника в штатском, широким жестом указывает на стол с блюдами. Сотрудник подходит, слегка наклоняется, внимательно рассматривает, принюхивается, потом разгибается в полный рост и указывает пальцем – вот это, это, это и это…

– И ещё на каждого по два сэндвича, кофе, чай… но позже, дам знать когда.

Подзывает сотрудника из коридора, переставляют отобранные блюда на сервировочный столик и катят его в «штаб».

– Товарищ Генерал, обед!

– Отлично!

Сотрудники в штатском сервируют место на столе, где расположен макет торгового центра: скатерть, пирожковая тарелка с «хлебной корзиной», затем нож-вилка-ложка-нож закусочный, глиняный горшочек, сервировочная тарелочка, стальная тарелка закрытая сферической крышкой со вторым блюдом, большая овальная тарелка мясного ассорти, два бокала – большой и поменьше, графин с брусничным морсом, кофейник, чашка, сахарница, салфетка, свёрнутая в трубочку и вставленная в стальное кольцо…

Установив бизнес-ланч сотрудники откатывают в сторону сервировочный столик и стоят смирно по обе его стороны.

Генерал удовлетворённо кивает, осматривает картину предстоящего обеда. Вот уже взялся за ложку… но взгляд упал на тарелку с мясным ассорти, ложку положил на стол, взял вилку и нож столовый, посмотрел на него, вилкой и ножом подцепил кусок мяса, перенёс на тарелку, добавил веточку петрушки, стал аккуратно пилить мясо… поднял вилку с отпиленным куском и увидел сотрудников в штатском. Все стоят, никто на генерала не смотрит, но и не оглядываются по сторонам, и не делают вид, что заняты чем-то важным. Генерал положил приборы на стол и жестом подозвал сотрудника в штатском.

– А что же остальные?

– Сэндвичи классические с мясом, ветчиной, красной рыбой, зеленью и кофе-чай.

– Хорошо, пусть несут.

Сотрудник в штатском махнул рукой и два других сотрудника в штатском вкатили два сервировочных столика с несколькими блюдами бутербродов, чайниками и стаканами для чая и кофе в кофейниках… Все быстро-строго-неспешно разобрали сэндвичи, налили чаю-кофе и разошлись по сторонам, оставаясь вокруг стола, на котором расположился макет пространства торгового центра и парковки возле него, а во главе стола с макетом товарищ генерал приступил к обеду.

Дорога

Не в тот именно раз, когда Стайк в ностальгическом порыве воскликнул: «А поехали на Север!» – а совсем уже в другой раз, когда уже лето, когда белые ночи, когда можно ехать

и ехать и везде можно остановиться, полюбоваться… всем – озером, лесом, солнцем, облаками, насладиться тишиной… обрести покой в этих таких простых и ясных действиях. Можно мчаться по трассе, а можно проехать окольными путями – дорога похуже, но движение поменьше, остановок побольше, не быстро, но никто и не торопится.

Павел обстоятельный человек, но и не медлительный, не тормозит, правда решения никогда сразу же, вот так загоревшись – «А давай, рванём!» – не принимает. это к Стайку! «эх, один раз живём, надо не отказывать себе в удовольствии совершать безрассудные поступки»! А Павел: «Конечно! Давай обдумаем, как мы станем это делать, и соответствующим образом подготовимся». «Да просто – резко вправо и поехали…»

Нет. Паша так не может. То есть он может сорваться куда-то, но… опыт жизни… лучше подготовить всё для такого «срыва». Например, когда молод был, у него всегда в кладовке рюкзак готовый, в смысле всё в нём собрано – спальник, одежда, спички, фонарик, таблетки сухого спирта – в любой момент взял и поехал… куда-то… «Ну, поедем со мной, ну поехали, в край забытого, детского сна…» Очень легко срывался с места, но это «очень легко» всегда было подготовлено материально… даже продукты. Пшено-рис-гречка, тушёнка-сгущёнка, спички… А если «цивилизованная командировка», то сумка, а ней бритва-мыло-полотенце-зубная щётка и… добавить что-нибудь по обстоятельствам…

И тогда – всегда пожалуйста, всегда готов.

А вот так просто свернуть направо… конечно, почему бы нет, но тогда придётся всё то, что в «рюкзаке» и в «сумке» приобретать… или где-то добывать, как раньше было, поскольку «раньше» ничего не было, а всё «доставали»…

И это не истребить! Пусть теперь всё есть везде! Но пусть рюкзак и сумка…

Павел мягко-ненавязчиво-спокойно… нет, не отказался, просто… просто они поехали «на Север», попозже, когда ситуация полностью созрела.

«Созрел? падай!»

– Боже, какие же здесь дороги! – воскликнул Стайк двигаясь по самому центру Петрозаводска, по самому центральному из всех центральных проспектов – проспекту Ленина. – Колёса можно потерять! Подвеску выломать! Мать родна – не видал, не знал, но слышал!

– Это ты про дураков и дороги?

– Ну… если дураки такие как дороги, то России ещё долго «выгреб-бать»… мать-мать…

– Откуда? И куда?

– Из жопы! О, блядь! Прости, Господи!

Автомобиль тряхнуло на очередной яме.

– Ну… в Петрозаводске действительно дорожное покрытие в самом городе… это … огромный подарок специалистам по ремонту и очень значительная помощь по развитию малого бизнесса! Надо радоваться, что мы сможем помочь экономике этого края. Ремонт нашего дорогого авто, в смысле нашей любви к нему, а не в смысле его цены, принесёт значительную материальную прибавку мастерам авторемонта и другим участникам сферы малого бизнеса, поскольку… поскольку таких запчастей у них очень даже может быть, что не окажется, и мы здесь вынужденно остановимся в ожидании их прибытия из какого-нибудь отдалённого города типа Москвы, Петербурга или Хельсинки, значит снимем гостиницу, будем есть-пить-жить, может даже посетим достопримечательности, такие как Кижи, ударение на первый слог, накупим замечательных сувениров из уникальной карельской берёзы… Так что смелее – рви по ямам и кочкам!

– Точно. Давай остановимся. Съездим в Кижи, ударение на первом слоге, накупим сувениров. Походим по городу. Смотри как здесь красиво, если пешком ходить. Куда нам торопиться?

– Точно, пешком не трясёт. И подвеску не рвёт. И денег из-за отсутствия ремонта дорогостоящего авто сохраним и перенаправим средства на другие нужды.

Так и сделали. Остановились в гостинице, машину на парковку, а сами поплыли на подводных крыльях… в Кижи, ударение на первый слог!

«О-о! Ты только глянь! это что? – воскликнул Паша при виде знаменитой на весь мир, хранимой юНЕСКО, деревянной церкви, – это что за нахрен, что за железяки такие?»

«Железяки… ну да, железяки… они… смотри, храм на этих железяках висит!» «Как-то стрёмно выглядит! Как покойник на ходулях. Что они пытаются реставрировать? То, что сгнило? Так по мне, лучше просто новый такой же. Что? Хуже построят? Даже и лучше. А за эти деньги, что подпорки для гнилухи сделали, так штук пять-шесть можно выстроить, если не больше, особенно если учесть нашу страсть к воровству государственных средств. Ах, новодел!? Не нравится? Чистоплюи! А это гнилой стародел! Покойника взялись «оживлять»! Хрен. «Умерла так умерла»! Ну вот скажи-скажи, защити это безумие!»

«А что тут защищать? Я музеи не люблю, от них всегда мертвечиной отдаёт, но реставрировать надо, правда, не очень понимаю, что это такое, по мне так лучше ремонтировать, т. е. содержать в нормальном функциональном состоянии, здесь церковь должна работать, это её пространство, а не музея, вот тогда и будет возрождение, а не реставрация… после погребения».

– О, глянь! Сказитель Рябинин здесь похоронен! – Павел увидел серый деревянный крест… маленький, среди таких же крестов, как будто просто воткнутых в землю – ни оградки, ни холмика, просто из травки торчат косо в тесном пространстве между Преображенской церковью и колокольней.

– Ну… сказитель. А про что он сказывал? Про Илью Муромца? У нас на флоте тоже был один такой, всё пытался нам какую-то былину пропеть, которую вроде как бы никто не знает, но не про Илью Муромца, а про какого-то местного героя Севера, но не из Калевалы

– Я слышал записи…

– Его?

– В Петрозаводске, в Академии наук, есть коллекция фонограмм, там такие голоса…

– Голоса?

– За душу берут…

– За что?

– …и никогда не отпускают.

– Ты здоров?

Павел как будто «заглянул» внутрь себя и едва заметно улыбнулся… тому, что увидел? Помолчал. Валики восковые, пластинки, магнитные записи… шипят-скрипят-трещат… и сквозь этот шум… иногда еле слышно, но слышно! В груди что-то отзывается, теснит, разрастается… дыхание становится тихим, глубоким, редким… как проваливаешься в другой мир… волнительный.

«Ну, мы никуда не торопимся… осматриваем достопримечательности… Здесь красиво, можно ещё по острову погулять, осмотреть достопримечательности: дом крестьянина Ошевнева из деревни Ошевнево, осмотрим экспозицию внутри, посмотрим баню, кузницу, амбары, а потом вернёмся, закупим замечательных изделий из карельской берёзы, погуляем по городу…»

И они осмотрели, вернулись, накупили замечательных изделий из карельской берёзы, погуляли по городу…

И поехали дальше на Север.

Дом-Дорога-Дом

Дедушка и бабушка, конечно знали свой родной язык, ижемский, ударение на первый слог, а точнее коми-ижемский, но говорили только дома, особенно, когда о детях при детях, но дети уже… дети только на русском, а внук, Паша, и вообще, то что он как бы и не русский, узнал когда уже взрослым стал. И то! Внезапно! Неожиданно…

Вот они доехали на поезде до Печенги, Стайк на попутках отправился в Лиинахамари к месту несения службы на Северном флоте, а Пашу встретили… сам начальник геологической партии доктор геолого-минералогических наук т. Косачёв, старший научный сотрудник, кандидат геолого-минералогических наук очаровательная Нинель, студент-практикант «Неунывающий Джек» – он так представился, повар Стас и водитель Гоша, просто Гоша, хотя ему уже под полтинник – тесный мужской коллектив с одной симпатичной строгой-умной-недосягаемой женщиной-очень учёной. Встретили просто-радушно, как своего, давно знакомого, хотя видел из них только начальника, доктора геолого-минералогических наук Касачёва, когда устраивался на работу. От станции в магазин, из магазина к столу, который тут же накрыли, ну… это только так называется, просто всё составили, консервы вскрыли, хлеб нарезали, бутылки открыли, стаканы… стаканов нет, достали эмалированные кружки, туда водку разлили… выпили… ещё выпили, хоть ёмкости и большие, но наливали чуть-чуть, так, для поддержания общения… ещё выпили… и заговорили… все сразу со всеми сразу. То есть вот они, все шесть за столом: по одному с торцов стола и по двое вдоль по каждой стороне, а говорят… то соседу что-то скажут, то по диагонали, то через весь стол… ещё выпили и… запели. А-капелла. Гитара была, но играть на ней никто не умел. Но и без аккомпанемента дружно и красиво получалось. Начальник отдельно спел «В синем и далёком океане, где-то возле Огненной земли…», что называется – с душой и чувством и голос… а потом звонко-пронзительно-печально очаровательная Нинель прозвучала песенку девушки из харчевни… «Любви моей ты боялся зря – не так я страшно люблю. Мне было довольно видеть тебя, встречать улыбку твою…» Паша отвернулся, а потом вышел на улицу почему-то плакать… ну уж никому не надо на это смотреть.

Вечер, светло, солнечно… потом ночь – светло, солнечно, потом уже когда всё выпили, кто-то пошёл куда-то ещё искать что выпить, а Паша и водитель Гоша улеглись спать…

Паша проснулся от глухих стонов… Надо самому проснуться, как проснулся надо понять где он и что? Сидит прямо в спальнике, озирается… а рядом… спальник и в нём кто-то ворочается и оттуда звуки, а вместо головы – ноги в носках дырявых потных… Паша не стал разбираться что к чему, вышел на двор домика, который им любезно предоставили в местной геологоразведочной партии, партия в данном случае…

от латинского pars, partis – часть, участие, доля – группа людей, выделенная для выполнения какой-либо работы.

…солнце, светло… возле крыльца спит повар Стас. Паша отошёл куда подальше в поисках туалета, в доме его точно не было, но и на дворе не оказалось, просто помочился прямо там, докуда дошёл, и возвратился в комнату, в которой все, кроме восхитительной Нинель, спали, у неё отдельная комната… Мешок продолжал шевелиться и из него звуки… «У, блядь, где? Где…».

Паша нагнулся и громко спросил: «Кто? Кто где?»

Мешок затих, тогда Паша ухватился за него в месте противоположном тому, из которого торчали ноги в носках, и потянул на себя… Мешок… стянулся, а на его месте… водитель Гоша… ошалелыми глазами обовзрил пространство…

– О, блядь, – сказал он, – светло и светло, светло и светло, светло и светло… вот и залез, чтобы темно было. Спасибо, Паша, потом рассмеялся громко, – Ты меня спас из тьмы, я уже решил, что… я – там… темно, душно, тесно…

– Типа – в гробу?

– Типа того.

– Не, мы здесь.

– Слава богу.

Гоша вылез из спальника, вышел из дома, поотсутствовал, вернулся…

– Ну, что? Дед похмел? А у нас ни-че-го… магаз с одиннадцати… Давай чайку заварим. Чай-то есть, мы его вчера целый ящик взяли на базе… три слона, Цейлон… оччень классный.

Постепенно вся компания, т. е. партийные геологи питерской партии, вернулись за стол, стол уже чист, на нём чайник, кружки, хлеб, пирожки – откуда? Гоша подмигнул – места надо знать. Пьют чай, про вчера никто не говорит… Паша подумал – стыдно, лучше как бы и ничего не было… Оказалось ровно наоборот – вчера всё нормально, сегодня – всё нормально, а завтра – конкретно «в поле», то есть местные дают вездеход и… поехали.

Постепенно Паша «врубился» в эту полевую жизнь геологов, но… не ссразззу.

Вот погрузились на ГТТ – гусеничный тягач тяжёлый, поехали… ну, в танке Паша не сиживал, но это, наверное как в танке, рёв-гул-тесно, но… можно выйти и пешком, но пешком… это пешком, а пешком… в общем так и ехали-ехали-ехали, иногда останавливались… по старой-старой дороге, ещё финны строили, только мостики разрушены, а так – очень даже можно ехать, иногда камни, иногда большие камни…

Приехали. Теперь разгрузка, установка палаток…

Одна большая шатровая палатка для камеральной работы, т. е. когда дождь и прочее, чтобы можно было что-то делать: образцы заворачивать-укладывать, поговорить, в карты поиграть, когда не в маршрут, ну и прочие общественно значимые действия «полевого» коллектива, одна палатка для мужчин, одна для несравненной Нинель… А у «Неунывающего Джека» своя, личная палатка… купил. Почему бы и нет? Месячная зарплата, но зато не зелёная казённая, протекающая при длительном дожде брезентуха, а светлая, с окошками и антикомариным входом на молнии под отдельным ярко-зелёным тентом, на лёгких разборных стойках, да ещё и с «предбанником». Польская, в кредит купил.

Разжечь костёр, приготовить пищу…

Вот и лагерь!

Начальник Косачёв просил так не говорить. Он в настоящих лагерях бывал. Ничего не рассказывал, просто попросил лагерь называть бивуаком. Не сложно. Но из «бивуака» редуцировалось в «бивак».

Косачёв воевал. Командир батареи 45-миллиметровых орудий. Всю войну – ни одной царапины, от звонка до звонка. Молчал, ни одного воспоминания. И только когда они с Пашей, уже в конце сезона, крепко выпили, сказал: «Не верь, ни одной строчке о войне, кроме того, что на ней убивают…»

А после войны… «поехал» в ГУЛАГ. Ему «повезло», попал в Воркуту. Работал геологом. Жить можно, выжил. «Один день Ивана Денисовича? эх, Паша, литература! Всё так и всё – не так. Почему выжил на войне – не знаю, просто повезло, а вот почему выжил после войны – не спрашивай, не отвечу, и никто не ответит из тех кто выжил… это, это… просто не знаю что сказать, даже подумать ничего не могу, просто вот живу ещё, и сколько проживу… не знаю. Вот сейчас, жена молодая, красивая, я сам, как ни странно, стариком не выгляжу… Но как бы и не живу, что я тут делаю, зачем появился здесь, зачем всё это было и всё это есть, просто живу, просто работаю, потому как жена молодая, потому как профессор, потому как вроде так и надо было, а вот зачем всё это было надо, может для того чтобы вот с тобой поговорить… студент, пошли спать, а то слишком умным станешь после пьянства с профессором, но ты же не геолог, ты – художник! Так и будь им, умным жить вредно… для здоровья…»

Осенью Паша зашёл в ИГГД за расчётом, поболтали с Косачёвым о том о сём, Паша про «Неунывающего Джека» спросил… Оказывается, он просился на работу младшим научным сотрудником, но начальство отказало – даже лаборантом не взяли. Паша посетовал – вот ведь, отличный парень и спец, наверное, хороший… и почему не взяли?

– Еврей, – ответил Косачёв.

– И на еврея-то не похож, – сказал Паша первое что появилось текстом, потому как надо участвовать в диалоге, иначе не вежливо…

– А как, по твоему, еврей должен выглядеть? Нос длинный-горбатый, волосы черные, глаза карие навыкате?

– И почему он – еврей?

– Так в паспорте.

– Волосы русые, глаза голубые, нос… обычный нос.

– Еврей.

– Ну и что?

– Евреев не берём.

– Вы?

– Мы… сезон отработали, толковый парень, весёлый.

«…из всей нашей Империи, из городов, сел и деревень всех мужеского и женского пола жидов, какого бы кто звания и достоинства ни был, со всем их имением, немедленно выслать за границу и впредь их ни под каким видом в нашу Империю ни для чего не впускать, разве кто из них захочет быть в христианской вере греческого исповедания…»

– императрица Елизавета Петровна (13 декабря 1742 года)

Паша что-то ещё поговорил мило-любезно-приветливо и распрощался… навсегда. Нет, он не из какого-то принципиального соображения, просто не произошло, не случилось им встретиться.

В тот «пьяный» разговор… Паша так почтительно-внимательно слушал рассказы Косачёва, так искренне-удивлённо воспринимал произносимое Косачёвым, что Косачёв говорил и говорил, воодушевлённый таким слушателем, но для Паши это был просто некоторый поток, в котором все слова были просты и понятны – никаких незнакомых терминов – но вместе они не «доходили» до сознания и оставались просто словами-словами-словами. это как если вот выйдешь на берег, видишь вода, по ней листочек перемещается, ага, это река течёт… а вот какая река? Откуда-куда…

«…На всё есть причина, и всё есть следствие, очевидно, что причина и следствия некоторым образом связаны и это, в свою очередь, также есть следствие, которое имеет свои причины… ну, вот давай так скажу – некоторый объект «а» является объектом «а» поскольку он выделен как объект вследствии выделения, которое имеет свои причины, которые обозначим как «а1» и назовём это «основаниями выделения объекта «а», это можно записать так «а1» > «а», но и само «выделение» является следствием выделения и становится причиной… Истинное значение этих рассуждений в том, что нет ни причины, ни следствий… Мы всё понимаем и всё объясняем таким образом, что есть причина, есть следствие и есть связь причины и следствия. Забавно? Получается, что мир устроен таким образом, как мы его себе представляем, то есть на самом деле всё есть миф-призрак и ничего нет, но ведь всё есть, это можно потрогать-посмотреть-понюхать-увидеть-услышать, а если не дотянуться, то есть то, что сможет это сделать, а мы уже от этого узнаем что там, например, вот камень, я беру его рассматриваю, но… я могу кусочек поместить под микроскоп и увижу совсем другую картинку, то есть вижу то, что «видит» микроскоп, но микроскоп – это тоже, что и я сам, мои глаза, просто улучшает как бы, но… Как только ты спрашиваешь о мире, то появляется мир и тот, кто спрашивает, но ты тоже в этом мире, о котором спрашиваешь… И вот кто этот, который спрашивает? Ты сразу скажешь – я, я спрашиваю, но это ты сказал, а кто сказал, – ну я и сказал, а что это такое, кроме того, что «я и сказал», как пробраться к тому, кто говорит, что это он говорит, как услышать голос того, кто произносит… «я»… сколько бы мы не «приближались» – это всё равно будет приближение к ответу, но не сам ответ…»

И тут Пашу очень даже не подходяще пробрала икота. Первый раз он икнул громко, поскольку неожиданно, потом затаил дыхание, есть такой способ – выдохнешь и не вдыхаешь, но икота не прошла – ик да ик, ик да ик… ик-ик-ик… Косачёв поначалу не обратил внимание и продолжал говорить, но потом замолчал, посмотрел на собеседника, а потом вдруг как крикнет и палкой, которой угли в костре шевелил, замахнулся, есть и такой способ – испугать. В ответ Паша извинительно развёл руки в сторону и сказал в промежутке между «иками»:

– Икаю.

– Кто-то вспоминает, не иначе… Водички попей.

Павел налил воды, выпил, икнул…

– Да не так надо. Сейчас научу.

Косачёв наливает воды, встаёт. Паша снизу смотрит на него.

– Чего сидишь, вставай. Теперь так. Руки назад, ладони сцепи, – подносит ко рту кружку, – с места не сходи, тянись… тянись, – кружка всё дальше и выше, и вот Паша сейчас равновесие уже потеряет – тогда Косачёв подносит кружку к губам, – Пей! Маленькими глоточками.

Паша всё в точности исполняет. Кружка пустая. Паша ждёт – будет икать? Не икает.

– Это балетный способ. Жена научила, она балерина… Я на войну пошёл в 42-ом, а в 48-ом поступил в институт, на пятом курсе попал на практику преддипломную в Воркуту… Ну, мы, конечно, знали, что есть лагеря, что… ну что там преступники всякие, может иногда ошибки были, кого-то не разобравшись отправили, но как-то не очень актуально, особенно после войны – думали: вот победа, теперь заживём… да и не думали, просто радовались. А в Воркуте… Практику закончил, вернулся, защитился и опять в Воркуту, но уже в столыпине, вагон такой для зыков. Зыком стал. И Сталин уже умер, а всё равно, попал… под занавес. Там… там…

– А за что?

– Рассказал дома и ребятам на курсе про Воркуту и кто там и как уголёк добывает для Родины.

Косачёв вздохнул, вернулся к костру, налил себе немножко в кружку, зачем-то поболтал, как будто что-то перемешивал, и отставил кружку.

– Там я со своей Аничкой познакомился.

– Вы ведь говорили, что «жена молодая»…

– Анички нет, «жена молодая» есть…, но я всё ещё люблю… Аничку…

Паша подкинул в огонь дров, костёр вскинул искры в ответ, Паша обернулся спросить… никого нет.

Сезон завершился, завтра возвращение на базу, всё упаковано, ночи холодные, тёмные, полярный день на исходе, грустно, что всё, всё позади… А про национальность? Он маме с папой рассказал про «Неунывающего Джека», а те вдруг посерьёзнели и через паузу папа сказал: «Да и мы не русские»…

Дорога

Здоровенный внедорожник чёрного цвета мчится по мурманской трассе.

До Кондопоги машин много, потом меньше-меньше-меньше и после Медвежегорска совсем мало, и в основном грузовые. Но зато дорога – дрянь. Быстро не поедешь. А вот после поворота на Сегеж трасса получше, а на Кольском, начиная с Кандалакши и воще отличная и гаишников нет – мчись как хочешь: 120-130-140… Стайк так и притопил, и что-то подкидывать стало автомобиль и так резковато, смотрит, а на спидометре 160, надо сбавить, а Паша кемарит, только голова покачивается и постукивает о боковую стойку, а может просто глаза прикрыл, а сам не спит, просто думает о чём-то или вспоминает что-то…

В детстве, когда придут гости – родители всегда хотят, что бы дети… стишок рассказали, рисунки показали – хотят похвастать своим чадом…

Вот как-то собрались – пьют-шумят разговаривают на высокодуховные интеллектуально-интеллигентные темы… и кто-то сказал снисходительным тоном: «Бога нет… это научно установленный факт», а в ответ Паша звонким детским голоском брякнул: «это у вас нет, а у бабушки есть».

Она научила копать, ремонтировать калитку, они разобрали его детский велосипед, отремонтировали и снова собрали, они ходили на рыбалку, варили уху, она читала ему Пушкина… а потом умерла.

В сознании Паши Бог так и остался с ней.

И вот Стайк. Обрёл этого самого Бога, что был у бабушки? По началу Паша подумал, что Стайк просто пристроился в церковь. А что? Хорошая работа. Денег достаточно, не пыльная. Не так уж много учиться надо. Зато все бегут-советуются к ручке припадают, денег в карман суют: «Помолись, батюшко, за нас». Но, наверное, не только это, но что?

– Слушай, Стайк, а ты чего это в попы подался?

Стайк откинулся на спинку сиденья, как бы оттолкнулся от руля, но руки с него не снял, и смотрит на Пашу…

– Ну, я же тебе рассказывал!

– Ну да, деревня-ночь-поссать, а причём здесь церковь-поп и верующие? Ты просто увидел мир как он есть, без слов-мыслей и учений. Откуда Иисус-то появился, он что, сквозь облака в свете луны на тебя взглянул, а может это как раз наоборот, падший ангел? Как ты распознал, что это именно Бог? Какие-то признаки особые есть? Вот я на тебя смотрю, я знаю что это ты, потому что ты когда-то явился мне во всём своём пьяном безобразии и сказал: «Привет, выпить хочешь»? Я тебя с тех пор знаю. А как ты Бога-то узрел? По иконам? По рассказам? И не парь мне про то, что это ясно как день-свет-благодать. Бог приходит и всё открывается? Что это всё? И кто об этом говорит? Ты? Стайк? это просто ты произносишь, слово-имя, но ты понимаешь кто это делает? Кто говорит «Стайк? Ты говоришь Бог, но кто это делает? Бог? Но кто это? Как ты узнаешь о нём, и главное «кто о нём узнаёт», если ты даже не можешь ничего о себе сказать, кроме слов, которые просто имя, но имя чему?

– Э-э-э… «Стоять, Зорька»! Сбавь обороты. Ты чего это напал на меня?

– Я попов с детства терпеть не могу. Меня как-то раз бабушка в церковь повела, так, как бы погулять пошли, а она говорит, давай, внук, сюда зайдём! А было это в Никольском морском соборе, там, как ты знаешь, садик красивый всегда был и есть, и мы гуляли, ну, зашли, она меня шапку заставила снять и голову опустить, да так нагнула, типа поклон, в общем зашли, а там темно, душно, народ… всё бабки какие-то, шипят со всех сторон, сейчас не помню что они говорили, но мне страшно стало сразу, особенно этот запах! В общем стояли мы там, бабушка тоже шикала не позволяла ничего спросить, а кругом руками машут-крестятся, сопят, что-то шепчут, кто-то плачет, лица невесёлые, а потом меня к попу притащила за руку, а он такой толстый-жирный и одежда у него какая-то засаленная, руку мне к лицу протягивает – прямо к носу, до сих пор помню эти руки-сосиски пахучие, а бабушка шепчет-тычет сзади: «Целуй-целуй»! Чего целовать, я только маму целовал утром и вечером когда она меня целовала перед сном или когда будила утром, в общем… с тех пор… А бабушка… я её такой никогда не видел, она так боялась, боялась, что я расскажу куда мы заходили, просила меня молчать, а я маме никогда не врал… О, блин, я сейчас как на исповеди перед тобой! Ну, батюшка!

– Да брось, мы просто друзья. Батюшка – это работа такая, которую нельзя делать без Бога в душе. Я всегда на работе.

– Приехали! Откуда уехали. Я тебе про то, что Бога нет, что это всего лишь обозначение словами того, что словами не обозначается. Христос, Бог, Яхве, Аллах – это всего лишь имена, кстати! Ах – это восклицание, аль – это артикль когда восклицание надо на бумаге записать, получается Аллах. Так и всё остальное – Кришна, Будда, да любое имя, которое кому-то впервые на ум придёт. Встретишь Христа – присмотрись, они там все веселятся и танцуют. это всего лишь то, что ты не знаешь, это всего лишь то, что за пределами знания, твоего-моего-всех нас.

– Ну да. это Христос: «жизнь-путь-истина». А что тебя так разволновало?

– Ну как же?! Вы там ходите, говорите, кадилом машете, крест целуете и говорите, что только вы святы, только вы знаете истину, что есть только один путь, только одно спасение.

– Ты о чём?

– Да о спасении. Что такое это самое «спасение»?

– Приход в лоно Христа, принять его в своём сердце.

– Да блин! Он и так там, не надо ничего принимать. Всё уже есть.

Стайк вдруг засмеялся, да так весело-задорно-счастливо!

– Это ты меня спасаешь? От тьмы заблуждений! Паша, да успокойся. Пусть будет Будда! Пусть Аль Ах, что меняется?

– Как что? Всё! Вы перестаёте байки свои рассказывать – людей дурить. Они же верят во всё – и что по воде аки по суху, и что воскреснут потом, когда-то, и что смерти нет!

– «Религия – опиум для народа», народ любит опиум, – Стайк продолжает смеяться, правда уже не так задорно, потише, но всё равно веселится гладя на взволнованного Павла. – Паша, угомонись, всё – спектакль. И церковь спектакль, и наш разговор – спектакль. Мы все в этом театре. Жизнь-смерть-воскрешение… это такая пьеса, которую мы пишем ежесекундно, мгновение за мгновением и каждый автор своей пьесы, а пьеса каждого сливается с пьесами всех. Господь так и сказал – для вас истина как есть, для остальных притчи. Что ты мне хочешь доказать? Что твоя душа мечется, что ты не можешь обрести покоя? Прими мир как есть. Вот просто так как он есть: мы с тобой говорим, попы машут кадилом, рыбаки ловят рыбу, мимо нас мчатся машины, я работаю священником, ты – художник, мы едем на Север.

– Хрень какая-то. Христа нет, но он есть. А ты…

– А я хороший актёр, хорошо веду свою роль, я и есть эта роль, какая бы она не была.

– Так во что ты веришь?!

– Я верю во всё, что есть, – Стайк замолчал и смотрит на Пашу. Улыбается. – Ну что? Буря прошла?

– Не знаю. Ты веришь во всё что есть, а что есть?

Стайк нажимает на кнопку сигнала – оглушительный рёв в ответ.

– О Господи!

– Ага! Здорово гудит?!

И Паша вдруг как-то успокоился, вздохнул, расслабился.

– Ну что? Поехали? – Спросил Стайк.

– Поехали.

Стайк разогнался до сотни да так и поехал. Не обгоняя и не мешая другим двигаться не обгоняя. Современные мощные грузовики могут мчаться со скорость до 120 км/час, но крейсерская 100‒120, если кто-то тащится 80‒90, то он так и норовит обогнать, но хорошо, если это маленькая-короткая машинка, а если такой же грузовик да шаланда к нему в прицепе, ну, в общем, «сам живи и другим позволяй жить» – так безопасно, а если гоняться… самые страшные аварии как раз при обгонах.

Они неторопливо-спокойно-размерено-счастливо заехали в Ловозеро, потом в Мурманск, посмотрели на город с высоты окрестных сопок, полюбовались атомным авианосцем возле развалившегося причала на краю города, поохали да повздыхали, что всё так изменилось, что почти ничего не осталось от того, что было 40 лет назад и поехали в Норвегию посмотреть на фьорды.

А в Печенгу и Лиинахамари заезжать не стали.

Кафе

Это кафе Сидельников приобрёл после покушения, в котором погибли жена и дочь. Он хотел быть на людях, но как дома, и потому постарался сделать его уютным, желанным с постоянными посетителями – хорошо бы это были близкие друзья, но таких не осталось. О том, что он хозяин, знал только шеф-повар Арно, для остальных он просто, друг шеф-повара, обслуживать надо быстро-аккуратно-тихо, за его столик никого не подсаживать и вообще никогда не занимать, даже когда всё занято и нет ни одного свободного места. Прибыль Сидельникова не интересовала, выйдут на самоокупаемость, и просто замечательно. Посередине зала – очаг, который можно разжечь и приготовить на нём еду на мангале или в казане. Но это при приготовлении блюд для всех посетителей – когда собирается компания или когда устраивают тематический вечер «казан-мангал», т. е. Арно в тот вечер готовит несколько блюд и посетители их тут же заказывают, причём устраивается аукцион, но все получают то, что хотят, поскольку… поскольку кроме шеф-повара отличного в кафе есть отличный массовик-затейник, как раньше когда-то говорили, а теперь это – аниматор. Кулинарное представление «казан-мангал» пользуется успехом, есть и другие: «фламбэ», «фондю», «манты-пельмени»… очаг закрывается, на его месте электроплита, вокруг столы для приготовления, и всё происходит как шоу, а иногда гости сами готовят себе в день рождения и в другие праздники, как-то раз на «арене» сразу три семьи готовили, но это всё «эксклюзив», а обычно – обычное кафе с отличной кухней, приятной живой музыкой по вечерам и безукоризненным обслуживанием. Со временем кафе стало элитарным, практически все столики либо заранее заказаны, либо абонированы, либо ставят дополнительные, но есть часы когда сюда могут прийти студенты, просто молодёжь, иногда провести вечеринку… Иногда здесь кормят многодетных, иногда устраивают обеды для инвалидов, всегда поутру раздают еду для бомжей – остатки, но не объедки, объедки достаются собакам, причём не просто всё в одну кучу, а отсортировано – хлеб, мясо, овощи… ну, по возможности. Что-то и выбрасывать приходится. Хотя Арно пытался как-то перемалывать всё в одну массу и эту массу переработать в какие-нибудь котлеты для животных но всё же проще выбросить, хотя «сердце кровью обливается» – пищу выбрасывать. У буддийских монахов Таиланда есть праздник, который Арно как-то раз видел: прихожане приносят в монастырь очень красивые-вкусные угощения, раскладывают их перед алтарём и монахами, которые тут же сидят, монах берет здоровенную глубокую посудину и складывает туда все эти яства-красивости, перемешивает в однородную массу и ест. Вот так. Еда, она и есть еда, просто пища для поддержания тела практики религиозной жизни.

Зарина из постоянных клиентов, но Сидельникова не знает. Очень удобное место: во-первых случайных людей здесь нет, во-вторых очень даже полезно-неожиданные встречи происходят и в третьих – безопасность. Есть закрытая парковка.

– Да, теперь сворачиваешь на бульвар и метров 200 прямо, потом видишь двухэтажное здание… Ну да, почти три этажа – ещё как бы цокольный. Видишь? это и есть «Уллёт». Справа заезд на парковку. Подъезжаешь – двери откроются, въезжаешь – двери закрываются, всегда есть свободное место, отсюда по лесенке прямо в кафе. Как поднимешься в зал – справа увидишь меня.

Катенька в соответствии с поступившими инструкциями въехала на парковку, вышла из автомобиля, закрыла дверь, поставила машинку на сигнализацию, огляделась – довольно просторная парковка, увидела указатель, заметила видеокамеры…

Есть второй этаж, вначале Сидельников планировал поставить там биллиардные столы или даже что-то типа казино, но категория клиентов при этом значительно изменилась бы… Потом были планы просто расшириться, оборудовав наверху ещё пару-тройку залов, но тогда затрата-затраты-затраты, о какой-то прибыли можно забыть на несколько лет, да и сама идея – создание «домашнего кафе-кухни» плавно трансформируется в общепит на вокзале… причём всё это «у тебя дома». Сидельников сам сделал план кафе, и по нему уже создавали проект. Проблемы были, поскольку в своих фантазиях он не учитывал реальную ситуацию с коммуникациями – капитальными стенами и перегородками, но ничего, архитекторы, толковые ребята и нашли приемлемые решения.

«Если оперативная обстановка не позволяет применить все силы в одном месте, общая группировка распадается на несколько мобильных отрядов, которые действуют из реально возникающих обстоятельствах концентрируясь на информационно и визуально подготовленных объектах. Каждый руководитель имеет ситуационный план объекта, транспортные схемы, предварительно посетил это место и составил личное визуальное представление о нём, т. е. провёл рекогносцировку».

Из оперативного донесения

Дорога

Ну вот, доехали они до Ловозера, остановились при въезде. Ну, что ожидали? Лопари и ижемцы будут танцами встречать? И все в национальных одеждах туда-сюда? Вообще, на кой хрен они сюда попёрлись? Тут ничего лопарского или ижемского. Ну вот разве здание какое-то, сбоку как юрта пристроена, наверное музей, а так-то… А как?

«Не надо очаровываться —

не придётся раз-очаровываться».

Вот теперь они знают, что есть Большие народы, успели много нарожать, и есть малые – нарожать не успели, потому как не смогли. Пришли Большие народы и малые народы стали ещё меньше. Теперь Большие народы заботятся о малых, но поскольку малые народы в жизнь Больших не вписываются и тем самым не сохраняются, то их, малые, музеефицируют, т. е. вся их жизнь становится музеем. Да и хорошо бы, хоть бы и в музее жить, но беда в том, что чтобы этим «малым народам» жить как народу, уж оч-ч-чень много надо – чистые реки, где ловить рыбу, чистая тундра, где пасти оленей, и… чистые люди, что бы остаться людьми, как они сами себя называют, да где ж их взять?

Паша кого не спросит про Терентьевых, никто толком не отвечает – может не у тех спрашивает, но народ радушный, отзывчивый, на рыбалку пригласили. Паша искал «Ижемскую избу», но никто про неё не знает, ижемец Слава стоял, думал, потом говорит:

– Это, наверное в Краснощелье.

– Где?

– Посёлок такой, там ижемцы живут, оленеводы.

– Надо бы съездить.

– Только вертолёт раз в неделю, количество мест ограничено и по записи недели за две-три.

– Дороги нет? А как же…

– Зимой приезжай, зимой можно по земле доехать. На снегоходе часов пять примерно.

– Ага… «Ветер в харю – я хуярю»…

– Примерно так.

– Ну, не видать мне Краснощелье… не встречать родственников дальних, не знать корней древних…

– А ты покачайся туда-сюда.

– Зачем?

– Упадёшь – корней нет, устоишь – есть корни!

– А шаманы у ижемцев есть?

– Нет и никогда не было. это к лопарям. У них шаманы есть, то есть были, сейчас не слышал. А вот священные камни есть и даже целое озеро священное.

– Далеко?

– Ну, на моторке часа два.

– А на машине?

– Что на машине?

– Сколько на машине ехать?

– Отсюда дороги нет, можно поближе доехать из Ревды, но потом всё равно километров семь пешком топать да через перевал.

– Не, нам не дотопать. И что там такого священного?

– Не знаю. это саамские легенды.

– Ну, у саамов всё священно, в каждой речке есть хозяин – дух, которому надо уважение проявить, – это уже Стайк включился в разговор.

– Гиперборея, – сказал Паша. И сам как бы удивился тому, что сказал.

– Да по мне хоть Атлантида! – засмеялся Слава, – Там и снежных людей видели, и Белую Женщину! это наша, Лово-зерская достопримечательность.

– Объект этнотуризма,‒ продолжил Паша.

– Ну да, чудаков много приезжает и летом, и зимой.

– Но хочется побольше-побольше…

– Конечно, во-первых жить веселее, когда они приезжают, а во-вторых жить лучше, когда уезжают, ведь они за всё платят, кто же от лучшего и весёлого откажется?

– А что там, на этом озере, показывают? Там есть какие-то достопримечательности, за которыми туда ехать надо?

– Ну, портрет гиперборейца в полный рост.

– Кого?

– Там над озером огромная, метров 100 фигура с головой ногами и руками, вот эту фигуру саамы называют Куйвой, а некоторые современные исследователи считают её портретом гиперборейца и что здесь была тысячи лет назад цивилизация вот таких гигантов.

– А в переводе что это?

– Старик.

– Старик-гипербореец. Саамы-ижемцы-русские и гиперборейцы! Богатый край!

– Не жалуемся.

– Ну что? Посмотрим? – спросил Паша у Стайка.

– У нас компания собралась на рыбалку в те края, можем и вас взять, – добавил Слава.

Стайк пожал плечами, почесал бороду…

– Мы никуда не торопимся, можем посмотреть и на эту Куйву.

Чем дальше в озеро – тем сильнее волна, небо в тучах, а когда выплывали, солнышко грело и облачка белые-красивые на небе – и часа не прошло! Всё мокрое – даже трусы. Причалили к берегу. Костёр, сушиться, греться…

Стайк разделся догола, обнаружив крест нательный, быстро выжал нижнее бельё, потом штаны, свитер, потом всё надел – мокрое, но примерно уже на литра два воды в одежде меньше.

– Вот! это Куйва, это духи лопарские попов не пускают на священное озеро!

Кто сказал? Ижемец Слава? Или второй, который с ним? Стайк присмотрелся – хитрованцы бесхитростно нагнетают эмоции. «На всё воля Господа», – сказал он строго. Мужики старательно закивали головами: «Конечно-конечно-конечно, – и даже перекрестились, – Ну, ничего, Бог даст, доберёмся до озера».

Бог или не Бог, но через час ветер утих, появилось солнце, все пообсохли и через два добрались до устья речки, которая вытекает из священного озера. И только выбрались на берег, только вытащили поклажу, как с рёвом, гулом и воем подлетает три катера, у каждого по два огроменных мотора на корме, и из этих катеров на берег вываливается один за другим человек 15!

Два здоровенных мужика в камуфляже охотнитском проорали в мегафоны – «Сейчас проверить обувь, одежду, нас ждёт переход через лес и болото, затем отдых и посещение Куйвы». Они быстро-ловко сорганизовали всех в цепочку по два человека и… вот уже никого, а на берегу лодки и мужик в белой «капитанке» с каким-то гербом и якорем на лбу улёгся на раскладном шезлонге, прикрыв глаза кепкой.

Слава пригляделся, узнал, крикнул:

– Эй, Петро! Ты что? экскурсоводом устроился?

Петро встрепенулся, поднял голову, осмотрелся… узнал Славу.:

– Привет! А ты кого привёз? Москвичи?

И они поговорили, причём наличие незнакомых людей их совершенно не смущало. Обсудили перспективы рыбалки, прогноз погоды, какую-то историю про рыбинспектора, про баранов-туристов… при этом на Стайка с Пашей посмотрел как на своих, т. е. Паша вежливо поинтересовался насчёт расстояния до озера и почему бы сюда прямо из Мурманска на вертолёте бы не добираться…

«Да любой каприз за ваши деньги», – радостно закричал «капитан». «А вот рыбки красной наловить или медведя подстрелить?» «Решаемо, всё решаемо, я же сказал – сделайте заказ», – очень серьёзно и солидно ответил здоровяк.

Павел и Стайк отправились посещать священное озеро, дорога-тропа от берега, где они причалили, привела их к домику смотрителей заповедной зоны, на полянке перед домом лежали-сидели-ходили-стояли туристы в ожидании своей очереди доставки к Куйве. Озеро действительно очень красивое, вода чистая, Паша с удовольствием попил водички священной, а Стайк искупался. Куйву они так и не увидели, поскольку до гиперборейского портрета надо было ещё несколько километров по лесу и болотам идти, а на катер, которым смотрители возили туристов по озеру до Куйвы, они не смогли попасть по причине большой очереди и малого количества бензина, который смотрители затаскивают сюда «на своём горбе». Деньги, конечно, здесь тоже деньги, и Стайк пытался объяснить это, но взаимоотношения аборигенов – «экскурсоводов, мужика в капитанке и смотрителей заповедника» имели для них всё же преимущественное значение – оно и понятно, Стайк приехал и уехал, а им здесь жить.

Но зато, как только они вернулись в зону уверенного приёма сигнала, Паша «залез» в Интернет и они полюбовались прекрасными снимками этого самого «старика», а заодно и просветились насчёт «места силы», «гипербореи» и прочего. Тут даже обсуждать нечего… камни-грязь-вода… «Глянь, да этот гипербореец футболист – рассмеялся Паша, – смотри, он что-то пнул!» «Или соколиный охотник», – сказал Стайк, тыча пальцем в пятно слева от основной фигуры. «А может это – даже космический корабль, который он запускает взмахом своей гиперборейской руки… Вот смотри, он как дискобол – кинул, и это полетело, а рука по инерции завернулась поближе к телу». «Не, он лезгинку танцует – вишь, одну руку к плечу поджал, а вторую вытянул». Они так ещё немного повеселились, закрыли ноутбук и решили, что им надо сходить посмотреть на местные развлечения в виде танцев… кому за тридцать. Хорошо сидеть в теплом уютном номере гостиницы после экстремального путешествия по священным шаманским местам.

Особенно хорошо, если эта гостиница где-нибудь в Финляндии, например в Ивало.

Кафе

Катя как вошла в зал кафе, сразу увидела Зарину. Справа от входа, возле маленькой эстрады. Красивая, успешная, всегда в гуще событий и в курсе всех дел, очаровательная, умная, великолепная собеседница, которая может часами слушать любой вздор… потому как для профессионала любой вздор весьма полезен может быть. Однажды Катя в порыве неожиданной откровенности рассказала о смерти родителей. Никогда-никому-ни-при-каких обстоятельствах, а тут… что с ней произошло?

Она эту Зарину никогда и не знала, просто как-то в какой-то компании разговорилась…

Мама споткнулась, упала на папу, а в руке был нож, и этим ножом она ему в ногу попала с внутренней стороны бедра, и они не смогли остановить кровотечение, потому что нож вонзился в том месте где можно и нужно было пережимать эту артерию. Папа пытался сам это сделать, объяснял маме как делать, но… кровь… она просто хлестала из раны, папа командовал, чтобы она расширила рану, то есть разрезала бы ногу, чтобы перекрыть артерию, но… мама не смогла… и никогда не смогла себе простить, что не смогла.

Дом

Катенька – ясноглазый тихий улыбчивый ребёнок. Играет в куклы до четвёртого класса. Замечательная «мама» – у её дочки всегда чистые распашонки, коляска не скрипит, она подолгу гуляет с ней на улице, в парке… Она всегда готова всем помочь. «Девочка, подойди ко мне, помоги», – говорит мужчина из кустов возле дорожки, по которой Катенька идёт с колясочкой. «Конечно, чем вам помочь»? – отвечает Катенька и направляет коляску в сторону голоса из кустов. А там мужик стоит с обнажённым членом и дёргает его, как будто хочет оторвать. Катенька закричала, закрыла руками лицо, побежала прочь… и бежала-бежала-бежала, пока не оказалась в бабушкиных объятьях. Она прижалась к ней тихо плачет и шепчет-шепчет: «Доченька, там доченька, я бросила доченьку …» Бабушка успокаивает-расспрашивает и Катя постепенно перестаёт плакать и замолкает… на несколько месяцев. И как не пытались её разговорить – и расспрашивали, и книжки читали, и сладости давали, и веселить пробовали, и к врачу водили… она только смотрит печально и молчит. Так никто и не узнал что с ней произошло. Конечно, поняли, что она где-то, почему-то потеряла колясочку с куклой, но где, почему? Подумали, что мальчишки обидели-засмеяли, ведь уже не маленькая девочка, вот уже грудь появляться начнёт не сегодня-завтра, а всё коляску с куклой катает. Но она никогда-никому-ничего не рассказала, даже единственной подруге, с которой всеми секретами делилась…

Папа погиб от руки мамы через год после истории с коляской и дрочливым мужиком, а ещё через год, умерла мама так и не простив себя, она просто перестала жить. Кто-то из друзей папы пытался как-то помочь, вывести из депрессии, приглашал в компании, пытался заинтересовать, но она на все «танцы и прыжки» отвечала: «Зачем»? «Ну как же, жизнь не кончается, у тебя дочь растёт, о маме надо заботится, надо жить!» «Зачем?» – опять спрашивала она совершенно спокойно. Предлагали выпить алкоголя… «Зачем»? «Ну, выпьешь – отпустит, пускай на время, пускай пока выпьешь, но легче станет». «Зачем»? «Надо жить! Ты же пришла в этот мир! Зачем-то!» «За чем? Откуда»? Пытались привести её в церковь. Она сходила. В православный храм. Осмотрелась, улыбнулась: «Какие они забавные в этих дорогих платьях. Что-то поют, кадилом машут, что им надо?» «Они о душе твоей заботятся». «О чём? Они знают мою душу? Что это, моя душа? Я не знаю, наверное, у меня её и нет, ведь если бы она была, то я точно знала бы об этом». Как-то раз под видом хорошего друга папы привели психолога, специалиста по депрессиям… Она спросила: «Вы кто?» Он начал что-то говорить о «друге друга»… Она прервала его вопросом: «Зачем? Зачем Вы врёте?» Тогда он сказал: «Извините, я специалист. Меня пригласили помочь вам, сказав, что вы отказываетесь жить. это тяжелейшая форма депрессии. Вы можете умереть, если…» «Если – что?» Мужик-спец-врач посмотрел на неё, запечалился, опустил голову и… ничего не сказал. Потом, через какое-то время, извинился и тихо ушёл. По настоянию Елизаветы Карповны, она согласилась «лечь на обследование»… и у неё выявили целый «букет» заболеваний – ишемическая болезнь сердца, что-то ещё и, что особенно вдохновило «спасителей», – анемия, попросту малокровие. «Ну, вот, ясна проблема, лечим малокровие – исчезает и депрессия, клиент будет жить»! Но клиент умер. В ясном сознании, простившись со всеми, кого видела, знала и помнила…

Лерочка никогда ни в чем не создавала проблем ни для матери, ни для друзей, ни для мужа, ни для дочери. Всегда доброжелательна-спокойна что бы не происходило, и всегда всё делала по максимуму, на износ, но без эмоциональных всплесков и истерик. Что сказала – то и сделала. Сказала, что ни в длину, ни в высоту прыгать не будет и нормы ГТО сдавать не станет, и не стала, физкультурник просто махнул рукой и ничего не заставлял делать как других, сказала, что галстук пионерский не повяжет – и не заставили, так спокойно сказала, что классная руководительница в ответ только кивнула, как будто получила само собой разумеющийся и не обсуждаемый ответ. Сказала, что замуж выйдет за него, а он был женат и на 15 лет старше 16-летней Лерочки, и вышла, и уехала с ним жить, и дочь родила, и счастлива была…

Володя завещал кремировать тело, если вдруг когда умрёт, вроде как в шутку, ведь это шутка – «…а прах в унитаз спустить, чтобы все помнили обо мне каждый день по несколько раз», она так и сделала – и кремировала, и прах в унитаз. А Елизавете Карповне велела: «И меня так, сюда же».

– Бабуля, – строго спросила Катенька, – ты так и сделала?

– Не смогла.

– Наш сортир – могила отца?

– Нам в крематории выдали урну, в которой было что-то серое-сыпучее, это серое твоя мама и высыпала, а потом дёрнула за рычаг пуска воды.

– А мама?

– Прах твоей мамы я соединила с прахом моей.

– Бабуля, но ты же говорила, что там, под плитой, ничего нет, что это просто пыль на дороге, которую ты собрала в кулак.

– Да, правильно, всё так и есть – пыль на дороге…

После смерти дочери Елизавета Карповна разбирала оставшиеся бумаги – открытки, письма, школьные тетради… почитала её юношеские дневники…

«Всё рождённое неминуемо ждёт смерть. Сколько бы ты ни жила, как бы не была счастлива и довольна своей жизнью, что бы не произошло в ней – ты обязательно умрёшь. К чему же, зачем в таком случае создан мир? Вся моя жизнь, жизнь всего мира – бессмыслица? Для чего тогда жить на земле, зная, что в конце концов весь этот земной мир исчезнет? Я завидую людям, которые придумали жизнь после смерти и верят в это, приводя многочисленные доводы свой правоты, которые счастливы тем, что верят в бессмертие, и могут умереть с полным сознанием того, что будут жить вечно… в виде души или иного тела, в которое перенесётся эта душа. А что же такое душа? И что же тогда «счастье»? И кто счастлив в этой жизни и кто страдает?

«Я это уже где-то видела», – подумала Елизавета Карповна и отправила все бумаги в печку.

Кафе

Артур и Сидельников садятся за дальний столик слева от входа. Артур оглядывается по сторонам, комментирует…

– Здесь уютно, а посредине зала… это что?

– Очаг, можно огонь развести, можно что-то приготовить, можно самим, можно – повар всё сделает.

– Кухня большая? Наверное, надо много персонала содержать?

– Когда как, вечером, в выходные – больше, днём в рабочие дни – меньше.

– А вот интересно, вот сейчас, наверное, человек 30?

– Да нет: повар, его помощник, два официанта, бармен-администратор, ещё посудомойка… вот, вроде и всё.

– А охранники?

– У нас видеонаблюдение, тревожные кнопки, полиция приезжает минут за пять, они здесь недалеко. Клиенты со своей охраной приезжают… Вечером, конечно, есть человек – за всем следит. Днём проблем меньше. Справляемся.

– У вас вайфай есть?

– Конечно.

– Свободно, без паролей?

– Конечно.

– Я сейчас схожу за своими друзьями.

– Да, пожалуйста.

В дверях Артур сталкивается с охранником Виктором. Си-дельников машет ему рукой.

– А где Люба?

– Такси взяла, домой поехала, с ней напарник остался.

– Ты машину, где оставил?

– У входа.

– Кофе, чай? Может пообедаем?

– Нет.

– Ну, тогда свободен. Я здесь буду.

Охранник Виктор кладёт на стол ключи от машины, прощается, уходит. На улице мельком посмотрел на «девятку», увидел Артура… он что-то говорит…

– В помещении всего около 30–40 человек вместе с обслугой. В зал три входа-выхода. Слева направо: бар, из бара дверь внутрь, затем вход, вероятно, на кухню, затем вход в VIP зону, там, наверное, есть выход дальше в туалеты и подсобные помещения, затем эстрада, затем выход на веранду. Заходим так: здесь переодеваемся в ФСБ, весь груз на эстраду, Агей контролирует ситуацию, я вхожу в VIP зону и подсобные помещения, Нина делает объявление, Мук и Бес на кухню – всех выводим в зал и сразу начинаем «вить гнездо». Дальше по обстановке. У нас пять минут до приезда полиции, если её вызовут.

Пассажиры вышли, достали из багажника пять тяжёлых сумок, под сумками чёрные накидки с надписью на спине «ФСБ», подхватывают сумки, заходят в кафе, надевают чёрные накидки, входят в зал. Спокойным, даже как бы неторопливым шагом направляются к эстраде, Авдей, Бес и Мук сгружают сумки. Нина оборачивается к залу, дружелюбно улыбается и милым голосом произносит: «Минуту внимания! Никто не беспокоится, работает ФСБ. это учения. Все оставайтесь на местах. Ожидайте дальнейших инструкций. Можете не отвлекаться от того, что вы сейчас делаете. Мы вам не помешаем. Нет никаких причин волноваться».

Артур с сумкой на плече сразу же направился в дверь VIP зоны. Здесь никого, обходит все помещения, выходит в коридор, где стоят трое в штатском. Показывает им бесшумный автомат и жестом заставляет идти налево по коридору в кухню. В кухне обращается ко всем: «Майор ФСБ Сечкин, все выйдите, пожалуйста, в зал – там вам объяснят в чём дело, – затем просит сотрудников в штатском отдать имеющееся оружие, затем спокойно поворачивается ко всем спиной, надпись на куртке хорошо видна, возвращается в служебный коридор и заглядывает в дверь помещения, где расположился штаб: генерал за столом с грязными тарелками, поодаль от стола с макетом, генералом и тарелками несколько сотрудников… доедают бутерброды. «Бинго», – говорит Артур.

А в зале кафе, всех вновь прибывших очень радушно встречает Нина, машет рукой «сюда-сюда», приветствует и обращается ко всем:

– Сейчас мы сделаем следующее: каждого из вас пригласят к себе вот эти двое товарищей, которые возле эстрады, и попросят надеть жилеты безопасности и разместят вас.

Нина спокойна, по-прежнему улыбается… Мук достаёт из сумки жилет, похожий на разгрузку.

– Подходите по одному, начнём с вас, – показывает на Си-дельникова, – и вы подходите, – показывает на Зарину, – и стулья с собой берите, не на пол же вас усаживать, а стоять и вовсе не надо – устанете, за ними все по очереди. Не спешите. Мы никуда не торопимся. это учения. это как реальность, но это учения. это взаимные учения. Прошу вас сдать нашему сотруднику средства связи.

Мук с Бесом быстро-ловко надели на трёх человек разгрузки, каждую с каждой соединили проводами, затем стулья соединили растяжками, на которые повесили гранаты и на каждый стул по мине с датчиком движения, затем следующий круг и так усадили всех… Действительно, как гнездо выглядит, при этом Нина все время щебечет о чём-то, связанном со временными неудобствами, которые мы все терпим ради общей безопасности, а Бес и Мук сосредоточенно работают, выказывая максимум любезности, осторожности и почтительности, ну прямо как портные, которые примеряют новый костюм: «Так не жмёт? Удобно?»

Закончив работу все отошли в разные стороны по углам зала, а Нина встала за стойку бара.

Зарина в самом центре вместе с Сидельниковым, во втором круге Катя, но рядом с Зариной. Здесь же Топпер, водитель и Арно, в третьем круге – администратор, посетители, в четвёртом второй повар, работники кухни, официанты, подсобные работники. Последний круг – сотрудники в штатском вокруг «гнезда». Их использовали как стойки, на которые повесили растяжки по две на каждую сторону на ширине человеческого тела, т. е. таким образом, что ни один из них не может шевельнутся без того, что бы не сорвать какую-либо из подвешенных… гранат? С виду похоже, и висят на каких-то рычажках. Поначалу народ возмущался, но дружелюбие и увещевания «террористов» всех успокоило, поскольку – «это ведь учения в обстановке максимально приближенной к реальности». Всем даже интересно стало, но сидеть обвешанными всякими гранатами и обвитыми многочисленными проводами и проволоками не очень-то и удобно, да и… Через некоторое время кто-то попросил попить, кто-то в туалет…

Но никто не ответил – ни Мук, ни Агей, ни Бес. Они молча стоят, смотрят слегка поверх голов, взгляд рассеянный, не концентрированный, но как раз так им всё сразу заметно – любое шевеление и сразу же команда негромким голосом: «Осторожно, взорвётся». А Нина при этом ни на мгновение не смолкает, звучит хорошо поставленным голосом как стюардесса при катастрофе – спокойно-ясно-неторопливо-успокаивающе, и в какое-то мгновение Зарине представилось, что это странная фантастическая история, при которой все просто попали в другое измерение и тут же подумала, что это может стать основой сюжета новой книги или фильма и что надо просто щёлкнуть пальцами и всё «это» исчезнет, она так и попробовала сделать, и тут же прозвучал выстрел и сверху что-то просыпалось… на «заложников».

– Условия максимально приближены к реально возможным событиям, вы, как и мы, должны научиться вести себя в соответствии с возникающей ситуацией, проявите самообладание, старайтесь использовать технику медитации – просто присутствуйте в данном месте и в данное время, что бы в данном месте и в данное время ни происходило. Всегда удерживайте понимание, что этот мир ‒ всего лишь мгновение в не начальной и не конечной протяжённости Вселенной, которой нет вне нашего понимания, что она есть. Из мгновения в мгновение сохраняйте полное осознание этого момента и этого места – и в этот миг вы спасены от сомнений, страхов, подозрений… просто присутствуйте, просто не позволяйте своему эго властвовать над вами, просто взгляните на него, на этого маленького… засранца… и он перестанет вас мучать-терзать и беспокоить, и тогда … просто примите мир так, как он есть в это мгновение…

«…без дум высоко-низких как просто миг познать и ничего в нём без причины не менять. Просто быть и просто принимать то, что нечего понять…»

«Боже, кто-нибудь, толкните, ущипните, сделайте что-нибудь! Вы видите и слышите то же, что и я? – прошептала Зарина – это кино? это такой ужасный метод создания иллюзии достоверности? Но я не вижу ни одной съёмочной камеры, и я боюсь. А может они через систему видеонаблюдения снимают картинку? Что бы всё как в жизни? Здесь несколько камер: вот там-там и там…» – при этом Зарина поворачивает голову и кивает в сторону камер… И сразу выстрелы – и сразу тысячи мелких осколков разбитых объективов камер видеонаблюдения летят во все стороны… и все «заложники» вздрогнули, и кто-то пригнулся, кто-то замер и даже не шелохнётся, кто-то просто закрыл глаза, кто-то вскрикнул, а кто-то сделал всё сразу в момент выстрела – и вздрогнул вскрикнув, и пригнул голову да так и застыл… Тихо… очень тихо…

Дорога

Пока проснулись, пока собрались, пока позавтракали, пока на заправку – бензином и продуктами, да ещё выяснилось, что лампочку надо поменять в передней левой фаре, а вдруг финны не впустят, скажут, что неисправен автомобильчик, а они ни на что не смотрели, только на загранпаспорт, визу и наличие страховки и, что самое странное, Стайк документы на автомобиль не обнаружил при себе – потерял или в машине где-то «закопались», – вообще без каких-либо проблем. Просто посмотрели, что права есть, грин карта есть, а в ней написано, что это страховка на этот автомобиль, а что «паспорта» на транспортное средство нет… ну, в аварии не попадайте, чтобы с полицией не контактировать… и возвращаться придётся через этот же пограничный пост. Но и наши погранцы выпустили – нам-то что, вы у финнов кататься станете! Может, они от финнов заразились? Потом, уже дня через два, доки на машину откуда-то «объявились». «На всё воля божья, – засмеялся Паша, – Господь нам всем испытание посылает!» «Да под сиденьем нашёл», – говорит Стайк. «А вот как поглядеть на это? Ничего просто так не происходит. На всё есть причина, а если причины не видно, то это как раз воля божья и есть!» «Паша, это называется: «Сесть на хвост событию».

– Чего?

– Что-то произошло, а ты к этому прикручиваешь нужное тебе рассуждение-объяснение или просто: «А я вот говорил», или: «Ещё в писании сказано», а в писании много чего сказано такого, что можно к любому событию отнести. Можно ещё Нострадамуса привлечь или вообще – оракулом пользоваться… да чем и кем угодно можно пользоваться, любым «пророком» хоть в своём отечестве, хоть в чужом. Можно даже у камня спросить или у пня, как наши предки когда-то и делали. Секрет в том, что ответ всегда там же, где и вопрос…

«Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят».

– Но я неверующий. ‒ Я тоже.

– Ты же священник! Как же ты «неверующий»? Как тебя на работу-то приняли?

– Это не входит в условия трудового договора. Для этой работы верить даже и вредно.

– Вредно?!

– Ты веришь, что у тебя в штанах член есть?

– Что-о?

Паша хотел было опустить руку и потрогать в том месте… Стайк хохочет!

– Проверяешь! А почему не веришь? Кстати, давай применим. Вот тут как раз лесочек симпатично-подходящий…

Стайк притормозил и съехал с дороги на обочину возле лесной дорожки. Они вышли, прошли подальше, чтобы не видно было с дороги, хотя кому? Движения ник-ка-ко-го. Север. Лапландия. Олени по дорогам бродят. Машин не боятся. Да тут вообще никто никого не боится. В первый же день Стайк с Пашей доехали до городка по имени Ивало. Ничего примечательного. Домики разноцветные, как из фанеры, всё какое-то как бы не настоящее, но чистенько, машин немного, ездят спокойно-аккуратно-вежливо… улыбаются, но не навязчиво, просто улыбаются. Приехали уже вечером, направились в гостиницу, а на площадке возле входа рокеры! Здоровенные бородатые мужики с девками пиво пьют прямо не слезая с мотоциклов и… говорят-говорят и по сторонам посматривают, и так получилось, что Паше не пройти ко входу, он протиснулся мимо одного байка, упёрся в другой, хотел обойти, но рокер стал отъезжать… Паша внутренне слегка напрягся – щас-щас… что-то будет. Кого звать, куда кричать, он оглянулся на Стайка, а тот с интересом рассматривает компанию, но не подходит… И так получилось, что вдруг все мотоциклы заревели-завоняли дымом… и начали двигаться в разные стороны. Паша просто окаменел! Вот сейчас кто-нить пнёт и захохочет или рыгнёт, тряхнув ржавой бородой, дыхнув пивным перегаром табачным! Но байки куда-то загудели, тарахтя, и кругом никого… только Стайк возле дверей за ручку держится и на Пашу смотрит – ну что, идёшь?

– Ты здесь уже был? – Спрашивает Паша.

– Да нет, первый раз.

Стайк знает английский… ну так… договориться о номере, заказать еду, как проехать… финны понимают, а Паша, Паша только в школе немецкий учил… когда-то, потому и стоит скромненько в сторонушке. В холле народ финский толчётся, бар переполнен, а из зала музыка-музыка-муз-зыка… и все пьянющие, но какие-то не вредные – улыбаются, обнимаются, старые, молодые, туда-сюда бродят, танцуют… и в зале, и в холле, и даже в бар залетают, толкаясь, но никто на обижается, только смеются… травку курят? Все? Но вроде не пахнет. Где-то в глубине танцевального зала небольшой оркестрик: аккордеон, гитара, ударные и контрабас, а аккордеонист ещё и поёт да так душевно, весело… и всем весело. И тут в дверях парочка парней молодых, ну в хлам пьянющих! И штивает их от одной преграды к другой – от ресепшн к колонне, от колонны к дверям бара, а по дороге на людей натыкаются-смеются-извиняются, и те, на кого наткнулись, – извиняются, тут же выпить приглашают…

Паша спустился в кресло мягкое и ждёт Стайка, наблюдая всё это веселье. Постепенно его покидает напряжённость ожидания неприятностей, он чувствует, что не встретит агрессивного отношения… но ещё как бы не доверяет этому чувству.

– Слушай, а давай в бар да по коньяку, нормально, грамм по сто! – сказал Стайк

– Не, не пойду, – сказал Паша, – меня накрыло.

– Это что такое «на-крыло»? Сейчас полетишь?

Паша смотрит на него удивлённо:

– Что значит «полетишь», куда?

– Ну, встал «на крыло»… взлетай!

Паша улыбнулся, махнул рукой: «Пойдём, приобщимся местных тайн».

Взяли они по бокалу и опять в кресла мягкие. Отсюда всё отлично видно. Так приятно-спокойно-уютно-удобно… чуть-чуть коньячка, чуть-чуть беседы и… безграничное пространство доброжелательности.

– Стайк, а я ведь так мог бы и не встретить это… Я ни-ко-гда не был дальше границы нашей необъятной Родины. И, может, никогда бы и не увидел этих самых границ и «заграниц», если бы твой спонсор не погиб…

– Да он не погиб, просто умер. Вышел из кафе, сел в машину, завел мотор и умер. Машина долго стояла, и никто не обратил внимания, что она стоит, работает и никуда не едет, а потом мотор заглох – бензин закончился, а потом фары погасли – аккумулятор сел, а уж потом кто-то увидел, что он сидит там и не двигается, в общем вот так было. Сердце не выдержало.

– А ведь мы рядом проезжали. Он еще пригласил нас, а мы отказались, а потом решили «сгонять на Север»! И чего тебя тогда вдруг торкнуло?

– Ну, едем мы, разговариваем, а в голове крутится, что дела идут ме-едленно, частые остановки работ, подрядчики, рабочие…, а тут ещё затор на дороге, а мы уже опаздываем, а если опоздаем – опять остановка работ на месяц-два, а может и больше, опять по кабинетам ходить, угощать, разговоры говорить… и вот мы едем-едем, шутим, и в голове всё это крутится-крутится: «подрядчики, рабочие, остановка работ» ‒ и так вдруг всё надоело!

«А знаешь! Давай рванём на Север! Вот прямо поедем и поедем, просто свернём на Мурманское шоссе и погоним. Мы за день доедем. Сопки, северное сияние… как вспомню – дух захватывает…».

– У этих финнов, «убогих чухонцев», у них же только озёра и промежутки между ними! А они нам масло, молоко, сметану везут, станки, телефоны, корабли строят… и пьют! Не меньше нашего, а счастливы, просто счастливы, ну… может, вот сейчас уедут по домам и там всё то же – противные жёны-мужья-тёщи-дети… Но здесь-то почему ничего не вырывается наружу?! Ведь должны как-то… ну, задираться, наверное, вот рокеры эти на байках. Ну чего они на них гоняют и… ну…

– Никого не убивают? – весело спрашивает Стайк.

– Почему мне так спокойно? – Паша посмотрел на Стайка, а тот как будто и не слушает, сидит, поглядывает по сторонам, улыбается.

Утром возле гостиницы стояла их машина и ещё несколько, а вся парковка – пустая. «это значит – машин пятьдесят, а то и сто, уехали под управлением… не вполне трезвых, да просто пьяных водителей? А где полиция?»

Но ни здесь, ни в Норвегии, куда они «дальше погнали», они так и не встретили ни одного полицейского. А может, у них их и вовсе нет? Да как же они без полиции живут-то?

Дом

К утру к дому приехал сменщик, подошёл к машине Смотрящего, а тот спит… а может, и не спит? Уж очень как-то странно он лицом к стеклу прильнул, и стёкла запотевшие. Сменщик осторожно потянул за ручку дверцы со стороны водителя, Смотрящий начал вываливаться по мере исчезновения опоры, но в какой-то момент вдруг воспрял и медленно разогнулся в кресло, но глаз не открыл. Жив. Сменщик тряханул за плечо – Смотрящий открыл глаза и, слегка покачивая головой, постепенно вернулся в этот мир…

– Ни-че-го, – сказал он, – до утра ничего, а к утру сомлел, не выдержал: ни выпить, ни закусить, ни музыку послушать. Вечером мужики туда ушли, и я не видел, куда они делись, но кто-то стучал оттуда, сильно стучал, я бросился открывать, но дверь как заклинило, а когда открыл – никого; странно, наверное, через другой вход вышли. Кто-то там вроде как есть – то занавеска шевельнётся, то вроде как тень мелькнёт. Но это ночью. Темно. Может, мерещится.

– Пойдём, по светлому сами посмотрим, – сказал сменщик.

– Ну как скажешь, теперь ты «смотрящий», – сказал Смотрящий и засмеялся, – но я вчера всё обошёл… Открыл входную дверь, поднялся на второй этаж, прошёл комнату за комнатой – везде запустение, на всём паутина из пыли…

Откуда пыль? Никого нет, окна разбиты, а пыль… пылинка за пылинкой прицепляется к пылинке образуя тонюсенькие пыльные паутинки, которые переплетаются с другими паутинками, располагаясь по углам потолков, за стенками брошенных шкафов, и постепенно разрастаясь, погружают всё пространство в огромный пылепаутинный кокон…

Сменщик слушает вполуха.

Смотрящий рассказывает как он ходил-ходил, поднимался по лестнице, опускался совсем по другой, снова поднимался, но опять другая лестница, и комнаты другие, он в них ещё не был, но он не удивляется, а просто ходит-ходит… пробовал выглянуть в окно, чтобы понять, с какой стороны дома ходит, но оно как будто тоже паутиной заросло – вроде свет пробивается, но сколько не вглядывайся: какие-то разводы, светлые матовые пятна, тени, наверное, от веток деревьев, а потом и вовсе почернели окна – просто как будто там, за окном, ничего нет, но здесь, внутри, всё видно, хоть и не отчётливо и только прямо под ногами и немного впереди, как бы свет от фонарика, закреплённого на голове, как у шахтёров, но никакого фонарика нет. Иногда ему слышатся какие-то звуки, напоминающие голоса людей, но не отчётливо, как бы где-то за стеной, иногда можно понять отдельные слова… Смотрящий шёл, вглядываясь в жёлтое пятно открывающегося и тут же исчезающего пространства, прислушиваясь к шуму своих шагов, услышал какой-то резкий звук, стремительно повернулся-шагнул в ту сторону, сильно ударился ногой и едва не повалился в направлении внезапно возникшего препятствия – обшарпанный детский стуло-стол, и как вспышка прямо перед ним – маленький человек сидит в этом стуле и стучит ложкой по столу… «Еда-еда-еда…!» И вдруг темно. Вообще ничего не видно. И никакого беспокойства не возникло. Да и вообще – ни о чём не думал, просто стоял в темноте… и вдруг как вскрикнул: «Да это же я! Ведь это у меня такой стол и стул в детстве был! И ведь это мне нравилось так ложкой стучать…» И тут же возникла другая картинка: солнце-тепло-ветерок и где-то далеко внизу-справа речка, и кто-то купается, руками размахивает, смеётся, а кто-то отвечает им там весело-радостно, а потом… Смотрящий стоит в темноте – не двинется, не шелохнётся… Что потом? Темно. Колючая щека, к которой его прижимают и запах такой… ну… сильный… и не как мамин… не тёплый… И кто-то говорит: «это папа, ты скажи – «папа», а он… а он молчит, а ему опять: «это папа.

Это папа, скажи «па-па»… Совсем темно. Смотрящий зажигает спичку, пытается понять куда идти, спичка догорает до пальцев, падает, смотрящий зажигает новую, эта тоже догорает и падает…

Штаб

Артур приоткрыл дверь, затем то чуть больше откроет, то прикроет слегка – рассматривает помещение штаба… «Господь любит своё чадо, – бормочет он еле слышно, – Господь привёл меня, вот он, мой Генерал, и вот его верные вассалы…»

Артур резко открывает дверь!

Все, кроме Генерала, смотрят на него, а Генерал застыл в неподвижности над столом с макетом. Артур направился прямо к нему и положил руку на плечо:

– Привет, Генерал.

Генерал вздрогнул, распрямился, повернулся, увидел.

– Ты почему здесь? – сказал он негромко. – Как ты узнал про это место?

– Это мой «вариант Б».

– Его не было в списке.

– Это мы ментов завалили…

– А автомобиль на парковке?

– Мы туда даже не попали, пришлось мимо пройти…

– Почему без маски? Тебя узнают…

Артур усмехнулся.

– Мы в кафе работаем.

– Блядь-блядь-блядь… Всё не так пошло… – шепчет Генерал. – Бей меня, остальных разоружай, связывай… – Артур достаёт оружие. – Потом, когда оклемаюсь, пытать будешь и заставлять меня… – Генерал не успевает договорить…

Артур спокойно бьёт генерала, тот как сноп падает на стол и сползает на стул. Артур достаёт второй ствол, направляет оба на сотрудников в штатском.

– Оружие вот сюда. Огонь открываю без предупреждений, на поражение.

Сотрудники подошли, положили…

– Сели на пол спина к спине, локоть к локтю…

Сотрудники выполнили. Артур вынимает из кармана разгрузки несколько монтажных пластмассовых хомутов, кидает в их сторону.

– Вот ты, – показывает на ближайшего, – хомут на руку, – тот выполняет, – следующий продевает свой хомут через его и затягивает на своей руке, затем повторяет с другой рукой то, что сделал первый, а третий повторяет то, что сделал второй, следующий повторяет действия предыдущих… – Артур наблюдает, все постепенно затягивают руки. – Ну вот и порядочек, – говорит Артур, «хомутая» последнего. – Вот это по-нашему: спина к спине, рука к руке, – и вдруг хохочет: – Один за всех и все за одного!

Артур отходит на несколько шагов, осматривает получившуюся картину…

– Пожалуй, надо обыскать с целью лишения средств связи и запасного оружия…

Он подходит, склоняется, начинает обыскивать, выкидывает то, что находит: мобильники, кошельки… и тут один из сотрудников попытался ударить его ногой в голову. Артур мгновенно стреляет… попал в область пониже пупка… сотрудник вскрикивает, замолкает, теряет сознание.

– Больно? – спокойно говорит Артур. – это что? Герой невидимого фронта?! Я предупредил – огонь на поражение. Но его явно безумное действие выявило недочёт, который я немедленно исправлю – надо и ноги захомутать. Достаёт хомуты, эти побольше размером, быстро соединяет противоположные ноги сидящих – правую одного с левой рядом сидящего, и так всех, включая раненого – или уже убитого? Из-под раненого или уже убитого появляется кровь, образуя тёмно-красную лужу.

– Разговоры так же пресекаются огнём на поражение.

«Но это же учения, это же учения. Максимально приближённые…» ‒ очень тихо говорит кто-то из сотрудников в штатском.

– А что?! – весело отвечает Артур. – Не достаточно приближено к реальности?! – достаёт оружие и поднимает его, как бы демонстрируя собравшимся перед ним сотрудникам в штатском. Сотрудники молчат. – Если кого вновь посетят подобные тяжёлые раздумья о сущности реальности или о сущности приближения реальности, да и сама сущность, если это кого-то вдруг заинтересует больше собственной жизни! Говорите! Открыто! Громко! Не сдерживайте дыхание! И прямо вот отсюда появится простой и ясный ответ! Когда всё закончится и всех вас найдут – все будете представлены к наградам, а семьям выплатят солидные компенсации, соответственно, все ритуальные мероприятия за счёт бюджета. Но мне вы нужны живые… Мы с вами совершим некоторые действия, в которых вам отведены очень важные роли. А Генерала даже, может быть, представят и к высшей награде – так замечательно и высокохудожественно работает, прямо по Станиславскому! Ну, посмотрим, как вы тут упакованы… – Артур проверил хомуты. ‒ Талант не пропьёшь – умею, профи, всё выглядит очень хорошо, надёжно. Но для надёжности, так сказать для гарантии, я вас немножечко заминирую. – Он поставил четыре стула, образовав из них квадрат на расстоянии примерно метра от захомутованных сотрудников, на спинку каждого стула привесил мины с датчиками движения. – Ну, вы люди грамотные видите что это, для особо грамотных поясню: это мины укомплектованные датчиками движения, от которых сигнал передаётся на взрыватель. Не двигаться, не шевелиться, если что вдруг затечёт у кого или занемеет, не рекомендую. В туалет под себя. А теперь ознакомимся с оборудованием.

Артур подошёл к столу на котором расположены средства связи.

– Ну, нормально. Сейчас начнём связываться и докладывать… – Звонит какой-то из телефонов. – Ага, господь услышал меня… и… «чей телефона»? – Все молчат. – Ага, – прислушивается, поднимает телефон, бросает, – не ты, – берёт другой, – ага, ты! Алё, у аппарата… так точна, не он… он пописать вышел… кто говорит? Террорист-захватчик! Я – шучу? Не… не шучу… А никто не может, они обездвижены, но… пока что живы, не могу про всех сказать, но четверо – точно… Да ты сам иди туда, мудило, сейчас Интернет пристрою и увидишь, – он бросает телефон об пол, телефон разлетается на детали – аккумулятор, экран, части корпуса, даже симка вылетела. – Тут выкидывал чей-то симпатичный айфончик… ага, вот он… Снимаем и прямо на ютюб… Ага, вот твой видеоканал, вот сюда и загрузим… а пока снимем…

Артур проводит панораму по помещению, затем не прерывая движения, приближается к захомутованным, показывает лица, потом переходит к макету, и завершает движение на Генерале.

– Так, назовём… как назовём, назовём так, чтобы весь ютюб к нам на канал… «Захват заложников… онлайн»… так, теперь описание кина… ну-у… пусть будет: «Живое видео жёсткого захвата в заложники сотрудников ФСБ». Вот, сейчас закачаем… м… и подождём… реакцию «мирового прогрессивного человечества». А пусть даже и ре-грессивного, может какая Аль Каида откликнется или Аль Джазира порадует нас своим вниманием. А может, про чеченских повстанцев в описании? Вот, «чеченские повстанцы вновь заявили о себе захватом заложников, выдвигая требования об условиях освобождения… Chechen rebels…» у, блин… круто. Точно, надо добавить. Тогда уж точно – «Все флаги будут в гости к нам», а какие требования? Войны нет, денег куры не клюют, что требовать-то? Ну, например, чтобы их не называли «чёрными»! Или пусть разрешат лезгинку танцевать! Или ещё что-нибудь. Мол, мы гордый народ, и нас унижает отношение к нам, вот чтобы номера на машинах не зависели от региона, а то как увидят наш регион – сразу взгляд соответствующий… Или закосить под ваххабитов… или просто тупо денег… Вы мне деньги, а я вам человеков, а не дадите денег, получите «всю правду о ФСБ», типа «Я шагаю по войне»… Да кто эту правду не знает? Плевать им на чистоту рядов. Ну, ребята! Вперёд. Сейчас узнаем чего вы стоите… или сидите зачем…

Дом

Босс сразу заметил, что Смотрящий стал как бы рассеянный, как бы всё время чем-то загружен, и сразу спрашивает: «Ты чего такой загруженный? Проблемы?» Тут ведь всё как на ладони. Сразу видно. И непонятно. Непонятно – подозрительно, подозрительно – опасно, а не ссучился ли?! Смотрящий, как только тот спросил, сразу всё рассказал про свои глюки. «это проблема! – сказал Босс. – это камень! Камень на душе. Его надо снять»! Смотрящий ответил, что ходил к мозгоправу. Но не помогло. А Босс хохочет: «это не его проблемы!! Тут мозг ни при чём, здесь душа покорёжена. Душу спасать надо». И Босс прогнал телегу про посттравматический синдром. И про то, что лекари ничего в этом не понимают и что спасаться надо молитвой и покаянием.

Смотрящий работает с Боссом давно, очень давно, они ещё на зоне друг друга «увидели», но… раньше как-то ничего такого от него не слышал. Но вот как-то вдруг пацаны стали в церковь ходить. Придут, постоят, свечек понакупят, потом понатыкают везде, и свечи всё какие побольше – потолще да повыше, потом денег раздадут возле храма… Смотрящий тогда ещё посмеялся: «А казанские, что этих побирах церковных держат, тоже им милостыню дают?» Но только раз так сказал и сразу понял, что это «нетактично», и потому на шутку всё свёл… хорошо, что до казанских это не дошло.

Пост-травматический стрессовый синдром — («вьетнамский синдром», «афганский синдром», «чеченский синдром») – психологическое состояние, которое возникает в результате психотравмирующих ситуаций, выходящих за пределы обычного человеческого опыта и угрожающих физической целостности субъекта или других людей. Отличается пролонгированным воздействием, имеет латентный период, и проявляется в период от шести месяцев до десяти лет и более после перенесения однократной или повторяющейся психологической травмы.

«Впервые с этой штукой столкнулись в Америке, когда вернувшиеся из Вьетнама морпехи вдруг стали один за одним самоубиваться. Ну, у них-то там мозгоправов уважают, и бросились мозгоправы на эту тему разбираться. И вот что выяснили: что морпехи и прочие пехи, даже воздушные, если они белые, то засада – синдром, а вот индейцы, которые тоже американские солдаты во Вьетнаме, – хоть бы что! Никакого синдрома. Вернулись и живут себе, как и жили до войны».

Босс делает паузу, глядит на Смотрящего, ждёт как тот среагирует, а тот как сидел так и сидит, ничего не меняется в его лице.

– Ты слушаешь? – спросил Босс.

– Слушаю, – ответил Смотрящий совершенно спокойно.

– Что ты слушаешь?

– Про синдром и спасение души американских индейцев.

Странно как-то. Внешне ничего такого «нетактичного» или «некорректного» не сказано, т. е. всё с должным вниманием и уважением, но как-то… без глубинного отношения в понимании своего места, вроде как он, Смотрящий, умнее получается. Хотя ничего не предъявить. Странный всё же он, но… На зоне что делать? На зоне качаться можно. Условия отличные – зал, тренажёры, душ… Он приоткроет дверь и смотрит сквозь щель, а сам не заходит. Потом тихонько закроет дверь, и так каждый раз, когда они качались. «Блядь, опять этот смотрящий», – сказал кто-то и бросил в дверь что-то тяжёлое, дверь захлопнулась. Так и прижилась кликуха, хотя никакой он и не «смотрящий». «Посттравматический синдром практически не лечится, если его лечить, он затаивается, точно так же как наркотики – никогда, никому не удавалось от этого вылечить, потому как это не болезнь… и синдром тоже не болезнь. Надо идти к попам, они умеют, правда не все, да они и не все попы хоть и рясу наденут. Но это душа, это с ней надо общаться, её править. А у таких как мы… У нас? Душа? Конечно есть, но вот какая она, если мы столько всего делаем…»

– Это работа, у нас такая работа.

– Короче, у меня есть один знакомый такой поп, зовут его отец Геннадий, он мой духовник. Сходи к нему, скажи, что от меня…

Он пошёл. Всё рассказал…

Отец Геннадий вздохнул, перекрестил, махнул рукой: «Иди, молиться за тебя буду, когда совсем прижмёт без выхода – приходи».

Дорога

Как только пересекли границу с Финляндией, у Паши возникло ощущение, что он всё это уже где-то видел и что всё это не настоящее, как декорации или игрушечное, он как бы в сказку попал или в пространство какой-то книги… детской, где всё просто, красиво, безопасно… игрушечно. эти домики светло-разноцветные с занавесочками и клумбами, пешеходно-велосипедные дорожки, кустики подстриженные ровненько, газоны зелёные как поляночки, простые, без архитектурных затей здания торговых центров, магазинов и магазинчиков, маленьких кафе и… всё чистенько, аккуратненько и люди между ними в простых удобных спортивно-стильных одеждах. Автомобили… не грязные, водители… не агрессивные… в одном узком проезде скопилась колонна, автомобилей десять, а на выезде со двора ещё один подъехал, рукой помахал – все встали, пропустили и медленно поехали дальше.

И никто просто так не обгоняет, не рвётся в «первые», просто едут, а если обгонят, то аккуратно, не быстро и спокойно… На заправках приветливы, не навязчивы… и никаких фраз, что: «Мы вам рады, приезжайте ещё…» Просто-вежливо-доброжелательно-спокойно… Паша и расслабился – полиции нет, блатных нет, маячковых наглецов нет, быдловатых «мерсов» и БМВ тоже нет, а летающих «кайенов» и вообще не видел ни разу… и никто травматикой не размахивает, и вообще… как они так живут?

– Стайк! Как они тут живут?

– Как живут? Так и живут. Смотри.

– Очень «не так», совсем не так, а на вид такие же люди. Но совсем не такие.

Стайк смеётся:

– Как это «не такие»? Руки-ноги-голова… белые.

– А вон негритянка с негритятами, симпатичная…

– Симпатичная.

– И не холодно?

– Остановлю – спросишь?

– Ни по-фински, ни по норвежски, ни по-английски… ни бум-бум.

– У меня приятель сам выучил английский, ещё в давние времена, когда в школах с иностранным языком знакомили, но не учили… Он поступил в университет, а поселили его в общаге вместе с двумя неграми из дружественных стран… Так они между собой по английски! «Какие-то нЕгры английский знают, а я…»

– Выучил?

– Потом высокодуховные книги переводил на русский.

– Низко… духовные, высоко… духовные. это как, это о чём?

Стайк смеётся:

– Не знаю, для меня есть только одна духовная книга…

– И что же в ней такого хорошего, что ты никаких других не признаёшь?

– Признаю, но зачем мне другие, если в этой уже всё есть.

– Во как! И что же это такое твоё «всё», что оно есть в одной книге?

– Всё – это даже то, что мы, два старых пердуна, едем по дороге иностранного государства и рассуждаем обо всём…

– Рули, мудрый поп старшина первой статьи…

Паша иногда щёлкал фотоаппаратом, прямо из окошка, нажмёт на кнопочку – стекло плавно опустится, Паша прильнёт глазом к видоискателю, слегка поводит туда-сюда и щёлкнет. Иногда несколько раз подряд: щёлк-щёлк-щёлк… щёлк. А иногда попросит остановить, вылезет… походит-походит, щёлкнет, ещё щёлкнет, а иногда вылезет и не щёлкнет.

«Чего ж не щёлкаешь»? – спросит Стайк. «Да не щёлкается», – ответит Паша.

Потом из «нащёлкнутого» получилась серия из нескольких картин-коллажей в которых причудливо соединились и фотографии, и портреты, и пейзажи, и машина, и рыбы, и Куйва, и «Край земли», как его назвал Паша.

На самом деле это Nordkapp что в переводе означает Северный мыс, до которого они доехали в конце путешествия «Туда».

Длинный-долгий-долгий подъём в гору, в гору, в гору… легковые машины, кемперы, мотоциклы, велосипедисты… авто-вело-мото путешественники, а ещё автобусы с туристами… все едут-едут… Справа берег моря, слева скалы, потом туннели… тундра, олени бродят… кемпинги, посёлочки, на море

садки рыборазводные – вот откуда «норвежская сёмга», а вдали корабли здоровенные… И вот… и вот все и каждый упираются в шлагбаум. Платишь кроны, въезжаешь на парковку… Приехали.

– А куда это мы заехали? – Спросил Стайк.

– Ты у меня спрашиваешь?

– А мы сюда ехали?

– Мы просто ехали и ехали…

– И приехали… хрен знает куда.

Они припарковались, открыли Интернет, поискали там… и ахнули, и долго недоумевали, и весело смеялись друг над другом… Старый поп да старый художник на старости лет решили прокатиться куда глаза глядят и прикатили на край света!

Край! Край света! Значит, и край темноты! А здесь везде светло! Свет! Свет! Свет…

– В конце туннеля! – хохочет Стайк.

А в конце туннеля – ресторан, а в конце ресторана – балкон, а на балконе снег талой грудой лежит, а в балкон брызги солёные и ветер, и больше ни-че-го, сама бездна дохнула на Пашу, который вышел на этот балкон. Он постоял взволнованно затаив дыхание… потом кто-то вошёл, ещё кто-то… загалдели на каком-то иностранном … «Ах-ах-ах…» и Паша вернулся в ресторан, где Стайк задумчиво разглядывал ряды алкоголя за стойкой бара, молча махнул ему рукой, и они отправились в путешествие «Обратно»…

Часть четвертая

…Смерть

И вновь

в одно мгновенье

всё здесь

И жизнь

и смерть

и слёзы

и любовь…

Дом-Трасса-Дорога-Дом…

Матушка – такое волшебное слово. Ругаться им невозможно, сколь не кричи: «Мааатушка!» – всё одно ласково получается… А уж если просто позвать: «Матушка…» то и вовсе – покой и благолепие ниспадают. Матушка Ольга лихо водит собственный автомобиль повышенной проходимости и комфорта, по утрам совершает конные прогулки по прилегающим к дому полям и лесным дорогам, она стройная, красивая и… всё ещё привлекает мужское внимание, хотя и не молода и даже уже бабушка нескольких внуков.

Тихий, скромный, пытливый Микеша вырос в спокойного, благожелательного отца Николая. Ещё в семинарии он, предаваясь размышлениям о своём служении после окончания, сладко мечтал именно о том, что если он пойдёт по пути белого духовенства, то у него должна быть именно «матушка», ласковая, добрая, домашняя, внимательная, совсем не такая, как его мама и бабушка, которые были всегда сдержанны на ласки и объятия, а ему всегда именно их хотелось…

Но как-то странно всё получается в жизни: хочешь и мечтаешь, а встречаешь и живёшь… совсем не так, как мечтаешь. Оля стала прекрасной домохозяйкой, заботливой женой, замечательной матерью, но никогда не была «матушкой» в понимании Микеши. Иногда ему казалось, что он женился на своей маме и бабушке, вместе взятыми. Всегда слегка ироничная, никогда никому не раскрывала своих душевных тайн, но никогда, впрочем, и не прятала их, просто не выпячивала. Её сдержанность теми, кто не знал её, да и самим отцом Николаем воспринималась иногда как душевная холодность и отчуждённость, но однажды он увидел её горячее отзывчивое сердце и взволнованную душу и с того момента перестал размышлять о чём либо, кроме дел хозяйственно-семейных… запасы продуктов, коммунальные платежи, одежда, школьные принадлежности, строительство и обустройство дома, поездки на отдых. Ездили каждое лето в деревню к Олиным родителям. Как-то раз они всей семьёй пришли на озеро купаться, разделись, загорали и вызвали тем самым великие волнения местного населения, как будто священники в рясе, что ли, купаться должны… С тех пор стали ездить и в Европу – к Микешиным друзьям, которые жили и служили там, но среди них не только священники. Официально это называлось – «отпуск для лечения». И загорали, и купались, и вино пили, а потом научились кататься на горных лыжах и ездили отдыхать и зимой.

Отец Николай начисто лишён карьерных устремлений, его несколько раз пытались «взять на повышение» в управление епархии, но он как-то, сам того не желая в явном виде, счастливо избегал этой участи. Он всегда предпочитал прямое служение и непосредственное общение с людьми. К нему приходили не только местные жители, приезжали из Москвы, Питера, других городов, даже из Европы, но ничего такого умного и высокодуховного он никому не вещал, просто разговаривал, просто вместе молился, всегда радушно-приветливо встречая всех.

«Это ли не пример святости?

«Ах-ха-ха… ха…»

Святость есть чистота сердечная, стяжание благодати, этой силы Божией, несотворённой энергии, божественной и обожающей, которая, подобно множеству цветных лучей солнечного спектра, проявляется в различных дарах Святого Духа. Полнота благодати Божией, преображая святого подвижника, преодолевает законы тварного бытия, раздвигая пределы времени и пространства, и даже сам закон всемирного тяготения теряет свою силу в виде высшего символа неподзаконности святого стихиям этого мира.

«Святое – не святое, пустые слова. Просто бла-бла-бла… просто разговоры из пустого в порожнее, это всё, чему вас учили, и чему вы поклоняетесь, и что исполняете просто «из вежливости», и вы не можете убить просто потому, что это кому-то надо, вам подавай какую-то идею, какой-то великий скрытый смысл приказа, на уничтожение, а даже когда его нет, этого приказа и вам недоступен сакральный смысл действий ваших приказчиков, вы этот смысл находите и пытаетесь действовать прикрывшись им, – Артур прохаживается перед «коллегами» помахивая оружием. – Убивать – это просто убивать. Вы готовы просто убивать? Убивать – это значит и быть убитым, как убьёшь – так и убьют. Готовы? эй, бойцы невидимого фронта! Вы готовы?»

«Бойцы» не отвечают и даже головы не поднимают, чтобы посмотреть в сторону источника произносимой речи.

«Вон, ваш начальник, он уже теперь и не начальник, а самый что ни на есть «конечник», он разве был готов? Он разве, планируя «естественную убыль» операции, хоть когда-нибудь, хоть на мгновение предполагал, что он так же может стать этой самой «естественной убылью»? А вот, всё же стал. Теперь он на сто процентов, на своей дырявой шкуре знает, что это такое. Правда собственно шкура у него цела, просто сам он шкура… давно дыряво-продажная. Продаёт-покупает и продаётся. Сейчас мы его слегка реанимируем, – Артур подходит к Генералу, поднимает за волосы его голову, ну совсем так, как недавно Агей откидывал голову убитого им лейтенанта, – он нам понадобится в живом виде… на некоторое время». Всматривается в лицо Генерала: «Что-то… что-то… ну не может быть, я же легонько… – бьёт рукой по лицу, у Генерала щека отреагировала, – ну, что и требовалось. Щас он оживёт и мы продолжим наши игры в настоящий терроризм с настоящим выкупом заложников. Кстати, кстати сказать, здесь же вай-фай, значит и скайп, – достаёт смартфон, – ага, присутствует, – выключает, кладёт в карман, – помнится здесь есть чей-то свободный аппаратик, – идёт к месту, куда отбросил найденные у «сотрудников» аппараты, – зачем им сразу меня определять, кто да откуда, всё равно станет ясно всё, но пусть это будет позже». Находит смартфон, быстро-ловко водит сразу несколькими пальчиками по экрану… «Ага, вот и Агей! Привет! это я! – Подносит смартфон поближе к лицу,

– Видишь?

Агей кивает в ответ.

– Ага. Покажи, что там у вас?

Агей молча поворачивает свой смартфон в сторону заложников.

– Вижу… вижу-вижу… а теперь каждого…

Агей подходит ближе и медленно проносит телефон перед сидящими на уровне лиц…

– Да не спеши… не спеши… качество видеозаписи и так не очень будет, а мне лица нужны.

Агей останавливается на каждом лице и держит примерно 10 секунд.

– Во-во-во, так правильно.

Но руки Агея слегка дрожат.

– Эй!.. Изображение дрожит. Держи крепче!

Агей взял телефон обеими руками. На лице капельки пота. Худо ему. Всё ещё худо. А тут прямо перед ним бар, искушение… да что там искушение! Трясёт. Кто не знает? Похмелье! Ломка! Абстинентный синдром!

Абстине́нтный синдро́м (лат. abstinentia – воздержание) – синдром физических и/или психических расстройств, развивающийся у больных наркоманией и алкоголизмом спустя некоторое время после прекращения приёма наркотика, алкогольных напитков или уменьшения их дозы.

«Съехав» с высоких северных широт Лапландии, Стайк с Пашей закрутились в переплетении лесов, болот и озёр… Все дороги отличные, навигатора у них нет, карта у них хреновая, а на дорожных указателях надписи все на финском-непонятном… и ездят они, ездят… в этом кружеве…

– Стайк! – воскликнул Паша, – а где у них тут сельское хозяйство размещено? А лесозаготовки? Ты видел здесь лесозаготовки? Может они их прячут? Стайк, ты вот такой мудрый, у тебя прямой контакт с Иисусом, вот ты мне скажи…

Стайк в ответ смеётся.

– Что ты опять смеёшься? Ты на все мои вопросы смеёшься.

– Забавно, очень забавно!

– Да что забавного?

– Ну так-то ничего, но всё же забавно…

Стайк молчит, спокойно останавливается у края дороги, поворачивается к Паше. Они посмотрели друг на друга… посмотрели, а потом… Стайк улыбнулся и… Паша улыбнулся.

– Ну что, пора? Поехали домой? – сказал Стайк.

– Поехали, – обрадовался Паша, – Север «отстреляли», можно возвращаться.

«Домой! Боже-боже-боже… Домой-домой-домой… Быстрей-быстрей-быстрей… и чего попёрся… вот бы лет на сорок раньше… Сорок лет? Нет, цифры называть не надо. Так живёшь-не тужишь, а цифру озвучишь… мать моя, да это не я! А если при этом в зеркало глянешь! Точно! Не я! А кто? это мой нос, но это не я? это мои глаза, но это не я? Вот эта лысая башка, ну это – точна не я! Я там, где-то, за этим изображением, но не оно, и есть я, который спрашивает… Интересно, а кто это? Вот спроси меня… бля, запутался. Кого это я прошу спросить? Кто на кого смотрит и кто кому вопросы-то задаёт? Откуда? Прямо как в скафандре… Что ли…»

И Паша засмеялся, да так громко! Стайк оглянулся…

– Ты чего это?

– О! А вот и твой скафандр заговорил!

– Прости, не понял – скафандр? Какой скафандр?

– Ну, мы все на самом деле сидим как в скафандрах! Тело – это просто скафандр! Для безопасности.

И Паша так развеселился – хохочет и хохочет… весело, задорно… открыто-радостно…

– Ты что? В детство впал?

– Кто? Кто это сказал? «Художник. Творческий человек. Чувства-переживания-эмоции, то вознесётся, то рухнет с высот, непросто им, да и с ними не очень-то…»

Паша, когда они начали работу в Храме, как-то подошёл к Стайку и тихо-взволнованно сказал: «У меня есть переживания, которые доставляют боль и которые я не могу ни забыть, ни отринуть… Ты же священник, ты поможешь мне? Говорят – надо исповедоваться?» «Конечно, – сказал Стайк, – рассказывай». «А разве можно? Вот прямо так?» «Конечно можно». «Но ведь надо как-то подготовиться – поститься, молиться…» «Вообще-то надо. Но раз ты просишь – значит ты готов, а я всегда готов… как юный пионер, это же моя работа». «Ну, хорошо, – сказал Паша, – раз так говоришь, значит я расскажу. У меня была когда-то собака, очень добрая-ласковая, она никогда никого не укусила, даже других собак, хотя на вид очень грозная… ну, это ротвейлер. И вот как-то раз вечером гуляем с ней, у нас недалеко от дома такой лесок, типа парка небольшого, она отбежала по дорожке, ну, метров сто, и там велосипедист, типа вечерний заезд совершает, она отошла, стоит так не на дорожке, а рядом, я её так приучил, и вот этот велосипедист, проезжая мимо, лупит её сходу чем-то, а она как заскулит и в кусты рванула, у меня сердце замерло… а велосипедист дальше едет как раз мимо меня…» Паша замолчал. Стайк тоже молчит. «Ну, исповедь – значит исповедь, – говорит Паша, – так вот, когда он поравнялся, я сбил его плечом, ударил ногой, и стал бить, а он очень крепкий, молодой… в общем мне досталось, но в какой-то момент борьбы… мы разлетелись в разные стороны, но я тут же рванулся к нему и споткнулся обо что-то и лицом упал-уткнулся прямо в его шею, и тут… что-то со мной произошло, у меня такая ярость возникла, и я буквально впился в него зубами, он захрипел, а мне в рот кровь хлынула… она била прямо в горло, я задыхался, но зубы не разжимал, ненависть… такая ненависть… ничего, только ненависть, я весь дрожал и скручивался, как в конвульсиях, даже ноги задёргались…, а потом как будто подавился этой сладкой горячей кровью, и меня вырвало…»

Паша замолчал. Стайк после паузы спросил:

– А что с велосипедистом?

– Да откуда я знаю.

– Что-то не понял, – тихо сказал Стайк, – ты его просто бросил? Умирать? Ты же, наверное, ему сонную артерию перегрыз.

Паша не сразу ответил. Он даже как бы и не слышал вопроса, но вот вздрогнул и рукой махнул…

– Ой, да успокойся. это у меня во сне было.

– Блин, Паша… ну, Паша… художник… мать твою… ты, наверное, и стихи пишешь, романы?

– А что?

– Паша, это же исповедь… таинство… А что тебя это так волнует? Сон – это всего лишь сон.

– А ненависть?

– Тоже сон.

– Но та ненависть и сейчас во мне, прямо здесь. Почему она здесь?

– Дык… Дык, потому что любви нет.

– А причём здесь любовь?

– Свято место не пустует: нет любви – есть ненависть.

Бог есть любовь, и пребывающий – в любви пребывает в Боге, и Бог в нём

«Господи, помилуй, Господи, помилуй, помилуй, Господи… – еле слышно, свистяще пришёптывая… – Гос-сшподи, помилуй, Гос-сшподи, помилуй…» – кто-то молится в связанно-заминированной группе людей… посреди танц-пола перед эстрадой кафе «Ул-лёт». «У него что ли зубов передних нет! – вдруг подумала Зарина. – Буква С начинает звучать и превращается в букву Ш… Боже, о чём я думаю…»

При выходе из кухни, когда Артур направил оружие на кухонных работников и помахал им в сторону дверей и они пошли… один работник на входе-выходе из кухни в зал рванул в сторону выхода на улицу и тут же получил удар в зубы от Мука. Быстро-резко, но парень с ног не свалился, просто встал, прервал стремительное движение, а потом и сел… обмяк, как шарик сдулся… Прямо на пол. И руку ладонью прижал ко рту. Чуть позже Бес вежливо попросил его переместится на танц-пол, при этом он говорил, что просит прощения за своего коллегу, но и вы должны понять, что мы при исполнении, а некоторые действия отработаны до автоматизма… Работник угрюмо покивал головой, и что-то прозвучал в ответ, типа «У-гуу… м-м…» и, не вставая на ноги, перемещая тело на жопе медленно, передвинулся, куда ему показали, и затих… только еле слышно… да вообще – ничего не слышно, шелест какой-то, вздох короткий-судорожный и выдох с какими-то звуками… как плачет…

«Что же это такое? Какое «исполнение»? Какие учения? Почему бьют, почему стреляют, да кто дал право, кто разрешил, почему связали, почему гранатами обвешали, почему в туалет нельзя… пузырь лопнет. это не учения! Нас убьют! Господи! За что?»

«И что стволынит! Без него тошно… кто бы ему ещё разок в зубы дал!»

Нина поднимает руку с каким-то листком, внимательно осматривает присутствующих, кто-то поднял голову, кто-то уставился в пол, кто-то слегка покачивается…

– А теперь, я прочту вам всем рекомендации антитеррористического центра, – Нина приветливо улыбнулась и, держа листок в поднятой руке, громко-задорно, что называется «с выражением» произносит…

«Если вы оказались в заложниках у террористов!»

Чтобы ни происходило, соблюдайте спокойствие.

Не позволяйте себе падать духом.

Ни в коем случае нельзя кричать, высказывать своё возмущение.

Не смотрите преступникам в глаза, для нервного человека это сигнал к агрессии.

Не задавайте лишних вопросов, выполняйте их требования и старайтесь не показывать им своего страха. Терпите лишения без жалоб, стонов и оскорблений.

Не старайтесь самостоятельно оказать сопротивление террористам.

Не реагируйте на действия террористов в отношении других заложников.

Не следует пытаться каким-либо образом дать о себе знать на волю. В случае провала террористы расценят это как оказание сопротивления.

Старайтесь выказать террористам полную лояльность в соблюдении режима содержания – это, в свою очередь, может привести к его смягчению.

Нина резко, со стуком опускает руку с листком на стойку бара и очень громко говорит, почти кричит:

‒ И самое главное!

Не позволяйте себе падать духом! Используйте любую возможность поговорить с самим собой о своих надеждах, о семье, которая ждёт вас, о доме, друзьях и близких, успокаивайтесь и расслабляйтесь с помощью медитации, решая воображаемую проблему. Много значат также оптимизм и чувство юмора, которые помогают справиться с апатией и депрессией.

Верующим помогает молитва.

Нина сминает листочек бумаги в комочек и отбрасывает его в сторону.

«Моя самая большая и единственная проблема… моя проблема… моя проблема в том… что… что я… что у меня… нет мамы, нет папы, зато у меня бабушка… муж… машинка японская, собачка… и я совсем одна. Моё чрево пусто-грязно-больно, я гнилая в самом… самом… заветном месте… я сама пришла в этот мир оттуда между калом и мочой… боже, о чём это я? Моя проблема, моя проблема… проблема моя… в том… в том, что… да что же это?»

«Молитва? Медитация? Чувство юмора? Кто из этих умников сидел вот так?! В говне, страхе, вони!»

«Я выберусь, я выберусь, я выберусь, выберусь-выберусь-выберусь отсюда… я буду жив, жив-жив-жив…

ЭТО ВСЁ ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ!»

– Ну что, «коллеги»? Жить-то хочется? Да уж, конечно, хочется, кому не хочется, и мне хочется, и вам хочется, и Генералу хочется, и детЯм вашим, и мамашам… – Артур постукал ногой ногу кого-то из сидящих перед ним «коллег», постукал следующую ногу… и так обходит всех, и всех стукает и непрерывно говорит-говорит-говорит…

– Но что в сущности вам хочется? Что вы называете жизнью? Вот вы сейчас живёте. И что? Предположим, что я вас не убью. И что? Вот так и живите. Не пожрать, ни посрать… нет, посрать-то сможете, если что останется, а вот бабу трахнуть или, например, соседа, не знаю ваших предпочтений в этом деле, в моё время это называлось «мужеложеством» и преследовалось по закону, но времена стремительно меняются и теперь среди вас даже супруги могут встретиться… Забавно. Муж, она же жена, и жена, она же муж… защитники… Родины… Во бля, дожил, век компьютеров и педерастов! Ещё бы детей из жопы извлекать научились… а что? И научатся! Среди вас-то супруги есть? Молчите? Уж лучше молчите. В наше время семейные отношения на нашей работе не поощрялись. Я старомоден, предпочитаю баб дрючить, правда сейчас задору поубавилось, но есть! Иногда даже очень есть, особенно когда… ну об этом промолчим. Вас молчать-то учили? А под пытками? Я знаю, что нет таких людей, которые вынесут пытки. Ты не скажешь – твоя боль скажет. Себя забудешь… это если жить хочешь, а если всё равно, что жизнь, что смерть… тогда… можно выдержать… может быть… не пробовал, но меня и не пытали. Вот когда я проводил спецмероприятие – никто не выдерживал. Потому как я «возвращаю» фигуранта. Вот, например, работаешь и смотришь – как он, в сознании или уже в отрубе, если «в отрубе», то это не профессионально…

Артур подошёл к Генералу.

– Вот, обратите внимание, я его всего лишь вырубил, но не убил. А почему? А зачем он мне убитый? Он мне убитый не нужен. Сейчас вот и займёмся возвращением вашего и нашего товарища… Генерала… к реальности. Здесь и сейчас!

Артур внимательно разглядывает лицо Генерала. Слегка дотрагивается… тычет пальцем…

– Сейчас я вам кое-что продемонстрирую. Внешне фигурант выглядит как будто он в полном отрубе, то есть в бессознательном состоянии, и казалось бы нет абсолютно никаких признаков коммуникации – он не видит, он не слышит, он не чувствует, но он дышит! Значит… что это значит? это значит, что всё же хотя бы один канал коммуникации существует. Вот мы его перекрываем…

Артур вынимает из кармана платок и, положив его на лицо Генерала, сквозь платок зажимает ему нос. По началу ничего не происходит, но вдруг голова Генерала дёрнулась и для вдоха открылся рот.

– А! Что я вам говорил?! Есть контакт! Теперь, когда контакт установлен, необходимо аккуратненько внедрить по каналу контакта необходимую информацию… Но, предупреждаю, это не динамический гипноз, это не состояние рапорта, это дальше, гораздо глубже, это просто прямое внедрение в подсознание… и даже дальше «подсознания»… Во время гипноза тренированный клиент может контролировать своё состояние, то есть гипноз затрагивает первый слой сознания, с которым простые, нетренированные фигуранты отождествляются с вербальным уровнем своего сознания, а тренированный фигурант видит этот уровень и может спокойно наблюдать за манипуляциями «гипнотизёра». Здесь же мы установим контакт именно с этим «наблюдателем».

Артур снова зажимает платком нос Генерала и медленно-чётко говорит:

– Сейчас закрою твой рот, и если ты хочешь жить – открой глаза.

И как только рука Артура прикоснулась ко рту – Генерал сразу же открыл глаза.

– Ага, что и требовалось доказать. С другой стороны мне могут возразить, что если я это сказал, то тем самым обратился как раз к вербальной части его сознания; нет, ребята, это как раз вход к «наблюдателю», но, конечно через слово, т. е. вербальный вход, но это всего лишь дверной проём в котором мы увидим того, не вербального, того кто не спит и не бодрствует, который всегда присутствует, у которого нет ни имени, ни принадлежности, которого мало кто понимает-видит-знает, но некоторые остро чувствует это присутствие. В нашем деле служения Отечеству очень важно понимать, что на самом деле движет человеками – что заставляет их делать или не делать поступки, которые… которые требуют нашего внимания. Нам в данном случае всё предельно ясно – мы должны держать под контролем этих самых «остро чувствующих это присутствие» наблюдателя. это приказ. это не обсуждается. Вот вы сейчас – в ужасе и страхе, связанные и униженные, вот и попробуйте найти этого наблюдателя, а он есть, он прямо здесь…»

Генерал слегка пошевельнулся.

– О! Есть контакт!

«Вроде бы жив, да уж… скорее жив, а может и мёртв… а может это просто сон… но кто-то размышляет о том, что это сон, значит жив… «думаю-значит существую»… как-то не очень… «жить или существовать», как будто существовать – это не жить… а что гудит так… звонко гудит… это в голове у меня? Что-то… Что-то…»

Генерал приоткрыл глаза, но так, чуть-чуть, как будто веки «свинцом налиты»… Его голова на столе среди недоеденного обеда, в нос стекает кровь из раны на голове, постепенно он «возвращает» своё тело… вот плечи тяжело давят на шею… вот копчик болит… как-то он упёрся во что-то… ног не чувствует…

«…Что со мной?»

– А что с тобой, Генерал? Ты вернулся?

«Куда? Кто спросил?»

Генерал попытался приподнять голову, но даже шевельнуть не смог… мысли-образы приходят-уходят, как на карусели… тошнит, в детстве упадёшь-ударишься головой… и картинки-картинки…

«Ага, вся жизнь в одно мгновенье… это… это я умираю? Сейчас… сейчас… сей… часс…»

Веки сомкнулись, тело обмякло и сползло со стула… на бедро… изогнулось, голова мотнулась в одну сторону… туловище в другую и завалилось, а голова, достигнув крайнего положения, стремительно качнулась в противоположную сторону и завершила это движение встретившись с полом, издав глухой, мягкий стук.

– Теряю квалификацию, – сказал Артур, – не полностью контролирую действия. Ну, это возраст. Навыки остались, а практики маловато – вот и складывается не так удачно, как хотелось бы. Но ведь и он не молод. В нашем возрасте… в нашем… возрасте… а что в нашем возрасте? Я сейчас в отличном возрасте и в отличном состоянии! Я уже никому и ничего не должен! Всё отдал, особенно Родине. Детей нет… в явном виде. Я тщательно следил… когда удавалось. Бывало… бывало… Вот этот хрен, – Артур тычет в сторону Генерала, – после задания по дезинформационной провокации заставил меня ходить ко всем вдовам, искать слова утешения. Говоришь-говоришь-говоришь, а потом ебёшь-ебёшь-ебёшь… успокаивается. Ага, если бы кто-то другой на задание и был! Одной дуре сказал, был такой прокол, а она… «Туда ему и дорога». Слава богу, в шутку всё обернул. Типа «у нас служба тяжёлая, всякое бывает, но приказ – есть приказ!» А некоторые от этого ещё больше шалеют, как будто… ну, эмоции, переживания… оргазм… где смерть – там жизнь… острее чувствуешь!

Из материалов уголовного дела

«…для реализации данного сценария, привлечён военный пенсионер – бывший специалист спецподразделений, известный под именем Артур…»

Микеша ещё в семинарии с затаённой радостью мечтательно шептал: «Батюшка…» Такое ласковое простое слово. Он представлял себя добрым-любящим и любимым батюшкой для всех людей. Лицо его было всегда спокойно, доброжелательно, он всегда внимательно слушал, но взгляд при этом никогда не поднимал, полагая, что собеседника может что-то смутить, если он будет смотреть в глаза. Поэтому со стороны было впечатление, что он вначале как бы слушает что-то в себе, а уж потом отвечает. За эту манеру его всяко называли: и блаженным, и тормознутым, и чокнутым, и… но преподавателям он нравился… до тех пор пока не стал «приставать» со всякими вопросами типа: «Где сейчас Иисус?» А тут ещё гормоны разыгрались, ночные поллюции, сны странные, волнение внезапное, и как-то так получилось, что всё свелось к этому вопросу, и долго никто не мог ему вразумительно ответить… пока та девушка на танцах в сельском клубе … не развела в ответ руки в стороны… «Здесь, всё здесь!» И вопросы исчезли. «Я здесь, Иисус здесь, весь мир здесь… Иисус – это просто «Всё здесь», возвращаясь к Иисусу – возвращаешься в «Здесь». Иисус – это и есть «Здесь». Но Микешу как-то не очень впечатлило его «открытие» – никаких сильных озарений-откровений он не почувствовал, а понял, что всё это он уже знал, но просто не знал про то, что он всегда это знал. Просто всё встало на свои места, и он перестал беспокоиться и «обрёл» покой в объятиях этой девушки-жены-матушки и… стал «батюшкой».

Батюшка Микеша растолстел, у него трое сыновей, внуки и внучка… Он давно перестал размышлять о сути веры в «Господа нашего Иисуса Христа», поняв, что это всего лишь слова и образы для неокрепшего ума и что истинный Христос…

«Это типа такой страшилки. Детки по вечерам, когда свет выключен, а спать не хочется, рассказывают страшные истории про чёрную руку, красные сапожки, синюю бороду… каждая история завершалась смертью «героя» страшилки. В детстве Николенька как то раз порезал палец, появилась кровь, а он смотрел-смотрел-смотрел, потом поднял руку, кровь тоненькой струйкой появлялась из ранки, стекала по ладони и достигнув края, продолжала движение разрываясь на маленькие капли… Они летели-летели-летели и разбивались о пол на сотни-тысячи мелких-мелких и мельчайших капелек… И он видел каждую, и видел, как эти капельки снова разбивались-разбивались-разбивались пока не исчезали не оставив ни следа… «это ведь жизнь уходит…», кап-кап-кап…

– Мама… мама… я умираю, – прошептал он и вдруг громко-чётко добавил: Господи, помилуй… я ещё маленький, я ещё совсем маленький, мне ещё пожить надо, чтобы взрослым стать, – и продолжил тихо-тихо, – мама, мамочка… где же ты?

А мамочка была на работе, а бабушка недавно умерла… и Николенька в квартире был один. Он сидел на подоконнике и вглядывался в тёмное пространство двора, вон там, из под арки должна появиться мама, а её всё нет и нет, а он всё смотрит-смотрит…

Кровь перестала сочиться, загустела и осталась на руке как прерывистая тёмно-красная и уже потрескавшаяся полоска.

Николенька с удивлением посмотрел на эту полоску, поковырял её ногтем и она исчезла, превратившись в бурую пыль, которая разлетелась во все стороны.

И мама пришла. И обняла. И приласкала…

Мама! Мама! Я не умер, – радостно закричал он, – мне Господь помог!

– Что? Кто помог? – Забеспокоилась мама. – Ты заболел? Что с тобой?

– Вот, смотри, я ножом разрезал палец и оттуда стала капать кровь – ведь это моя жизнь, но я попросил Господа Иисуса Христа не убивать меня, и вот видишь? Я жив!

– Горе ты моё, что же нам делать, ведь ты уже большой, тебя скоро в пионеры примут, а мне на работу надо ходить и тебя не с кем оставить, почему ты не слушаешься меня? Я же говорила, что с ножом надо осторожно.

– Нет, мама, меня в пионеры не примут!

– Почему не примут?

– Вздор всё это.

– Господи, да что же ты такое говоришь?

– Мы были сегодня в музее-квартире Ленина, откуда он пошёл революцию совершать, и я спросил про то, где здесь туалет, потому, что захотел писать, а терпеть нельзя – сама говорила.

– Не ври! Я тебя знаю! Ты спросил куда дедушка Ленин писал!

– Ну да! А Вера Захаровна сказала, что я мерзкий мальчик и недостоин быть пионером и прогнала меня.

– Господи, как мне трудно с тобой – то из бани уйдёшь, то на карниз в школе вылезешь, то учительницу дурой обзовёшь, а теперь вот… в музее Ленина написал и в пионеры не принимают.

– Не в музее, а на лестнице, перед музеем, прямо за дверью. Мама, Господь меня любит, и тебя любит, он всех любит. Значит мне не надо в пионеры.

– Да какой господь, ты сам не понимаешь что говоришь. Всех принимают в пионеры. Так надо, – мама махнула рукой, – да что уж тут делать. Ужин приготовил?

– Конечно!

О. Николай и сейчас любит готовить, особенно во время поста, из самых простых продуктов… «эх, когда ты готовишь, и пост не пост, а сплошное удовольствие!»

«В пост надо без удовольствия, вот просто кашу манную на воде или овсянку. Еда в пост просто для поддержания молитвы, чревоугодия неуместны». «Ну вот ты и готовь так». «Специально плохо не получается». «Ну, вообще не готовь». «Вот, если бы Господь не призвал к служению, обязательно шеф-поваром стал бы». «Бы-бы-бы-бы… Иди, там тебя девушка ждёт». «Какая такая девушка?» «Я её не знаю». «Зачем же ты её впустила? Для этого храм есть». «Коля, ты что такое говоришь?» «Прости, матушка, устал, еле на ногах стою». «Так ты сядь… батюшка, вот как сядешь, так и сиди-сиди-сиди…» «А я вот, матушка, пойду-пойду… и пойду». «Иди, иди уж…»

О. Николай вышел в гостиную.

Настя бросилась к нему…

– Батюшка!

– Что такое?

– Батюшка, что делать?

– Да что случилось?

– Как жить?

– Ну, ты это… так, погоди, успокойся, давай присядем вот здесь, на диванчике. Расскажи мне, что случилось.

Они уселись на диванчике. О. Николай попросил принести чаю. Чай принесли. Он аккуратно-осторожно наполнил чашки… взял свою, пригубил… поставил на столик…

– Ну вот, теперь рассказывай.

И девушка стала рассказывать…

Говорила-говорила-говорила… Рассказала про детство, школу, про маму, про то как мама умирала, как она ухаживала за ней, как мама не могла по-большому сделать и ей пришлось просто пальцами выковыривать из неё какашки, как отец после маминой смерти запил, а потом и умер, как встретила Толика, а он уехал, а она долго ждала, а потом сама поехала, надеясь встретиться… не встретилась… Почему так?

«Я его так любила, так любила, а он… он просто исчез! Сперва мы поддерживали контакт, а потом всё меньше-меньше-меньше… и… Вот как так? Можно ведь просто сказать, я же не деревянная, пойму. Может встретил кого. Просто у меня в семье такого не было. Папа как сказал маме один раз, что любит, больше не повторял, просто он всегда её любил…»

И тут девушка заплакала, зарыдала, как плотину прорвало… и всхлипывает, и ревёт в голос, и что-то говорит, как причитает, и плачем своим захлёбывается… с дивана на колени сползла и сложилась, головой в пол упёршись…

– Матушка! Матушка, – крикнул о. Николай, – принеси нашатырь!

Он положил ладонь на склонённое плечо девушки и слегка похлопывая приговаривает:

– Сейчас, сейчас… сейчас легче станет, плачь пока, плачь…

Пришла матушка Ольга, принесла пузырёк и ватку, смочила ватку, отдала о. Николаю.

– Подними голову-то, подними…

Девушка подняла заплаканное лицо и о. Николай ловко, одним движением поднёс ватку, смоченную в нашатырном спирте, к носу девушки. Она резко вздохнула открыв рот, глаза распахнулись… «Ах-х-х…».

– Фу, какая гадость, – сказала она, отстранив руку священника.

– Это ты про меня, – засмеялся о. Николай.

– Да что Вы, батюшка, ватка! Так противно пахнет.

– Зато тебе легче стало.

– Легче, – она судорожно-громко набрала воздух в лёгкие, и через мгновение резко выдохнула, – Простите меня, батюшка.

– Вот и хорошо.

О. Николай вздохнул, приобнял девушку: «Вставай, вставай… это такая наша жизнь, одним нравится это, а другим это совсем не нравится, не только человек красит место, но и место меняет человека, может он здесь был таким, а попал в большой город и в нём проявился совсем другой человек, так бывает, он может и сам не знал про себя ничего, просто жил, просто что-то чувствовал… Не осуждай его, любовь ведь не требует ответного чувства».

– Как это «не требует»? Он же говорил!

– Ну «говорил», что ж с того, некоторые просто из вежливости говорят, чтобы не молчать, так принято, молчать ведь не просто. Вот попробуй! К тебе обращаются, что-то рассказывают, что-то спрашивают, а ты просто смотришь и молчишь…

– Ага, за дуру примут.

«Бог нас любит и ничего взамен не требует».

– Ага, ещё как требует!

– Да-а?

– Не укради, не прелюбодействуй, не ври,… что-то ещё… ага, в субботу не работай, а у меня смена!

О. Николай расхохотался, и так ему весело вдруг стало! И хохочет и хохочет, на шум даже матушка заглянула… о. Николай сквозь смех, показывая рукой на девушку возле дивана…:

– В субботу Бог требует не работать, а у неё смена! – Он немного успокоился, утёр рукой слёзы, выступившие на глазах от смеха и спросил: «Как зовут тебя, деточка»?

– Настя, – тихо сказала девушка.

– Настенька, это просто заповеди Божьи, а не требования, он просто так заповедовал нам жить, чтобы познали мы Царствие Божие, ну хорошо, успокойся. Большой город – большие соблазны, мы здесь не так живём, и здесь есть соблазны, но не так много и не так сильно, не суди его, даст Бог, ещё вернётся к тебе…

– Нет, батюшка, не вернётся…

– А почему ты так думаешь?

– Сегодня сорок дней как его убили, он в милиции работал.

– Опасная профессия.

– Наверное. Я не знаю. Он все годы хоть где-то был. А теперь его нет нигде. Я одна. Все умерли. И любовь моя…

Настя горестно вздохнула, поднялась на ноги, поклонилась батюшке и вышла из дома ни слова не говоря.

Она пошла «куда глаза глядят», в сторону поля и леса за полем, она идёт прямо по высокой густой траве, стебли цепляют юбку, царапают ноги, взлетают встревоженные птицы… мухи, слепни, стрекозы с шумом заполняют пространство, и лёгкий ветерок нежно обдувает заплаканное лицо… И слёзы высохли, и дышать легче стало, и боль из груди незаметно ушла, она остановилась, вздохнула глубоко и тихо сказала: «Земля тебе пухом, прощай, – помолчала немного и добавила уже совсем тихо, – прости меня…»

Она не узнала его в гробу. Совершенно другое лицо. Ей сначала страшно стало, что все ошиблись, что это другой человек, но потом пригляделась…

«Я вернусь! Я вернусь победителем! – кричал Толя, высовываясь из окна уходящего поезда. Я люблю тебя! Я буду вечно любить тебя! Я всегда буду помнить тебя!» – шептал он ей. И улыбался радостно, широко, открыто… и Настя улыбалась, доверчиво склоняя голову на его плечо. А потом они все вместе пели его любимую песню: «Возвращайся, мы без тебя столько дней…» – Витёк наяривал на гармошке, а Митёк на гитаре, а Гришаня тряс пивной банкой с песком. Он обнимал Настю, а Настя плакала от безысходной горечи расставания и улыбалась от счастья, что эта горечь есть. «Я вернусь-заберу тебя, мы будет жить счастливо-красиво-долго, мы никогда не расстанемся…» И они никогда не встретились. Столько лет прошло.

Звонил, письма присылал, обещал забрать к себе… вот-вот, вот только всё наладится, вот ещё чуть-чуть… надо ещё немного потерпеть, ведь ты ждала меня из Армии, ты самая верная, самая надёжная, самая настоящая… Потом Настя тоже приехала в этот город, но уже не искала его. Она отгоревала, отдумала всё, что можно подумать-представить себе: и что, может быть, нашёл другую, скорее всего другую, и что работа такая, что, может быть, он каким-нибудь секретным сотрудником стал, и что, может быть заболел какой-то страшной заразной болезнью и не хочет её заразить, и что… крутила-крутила все эти мысли в голове, провспоминала все дни и часы, когда они были вместе, и как ждала его из армии, и как они жили до отъезда, и… как она… Уж столько она ругала себя за это, но всё равно – как вспомнит начинает смеяться, и чем больше вспоминает – тем больше смеётся…, а чего смеяться-то? Она к сексу всегда относилась, как просто к неизбежному действию и почти никогда не увлекалась этим действием, ну ровно настолько, насколько он увлекал её своими действиями, и вот в последний день перед отъездом, именно «день», не вечер и не ночь, он вдруг захотел и завалил её на кровать, типа вот, последний раз перед разлукой, надо насладиться друг другом, надо сколько раз успеем – столько и поиграть, это они так занятия сексом называли, а ещё зарядкой называли; она, как всегда, не сопротивлялась, спокойно лежала, а он… он пыхтел, лёжа стягивал одежду с неё и с себя, ей всегда это странным казалось – можно спокойно-не торопясь-постепенно, ведь не в самоволке же он, а в тот раз… тот раз… лицо напряжённое, какое-то как бы сжатое, глаза закрыты… и шарит между ног своих и её, она вдруг подумала, что он свой член найти не может, и еле сдержала смех, но вот он пристроился, навалился всем своим весом и начал… двигаться… а лицо, лицо… ох, лучше бы она не смотрела на лицо… она и отвернулась, глаза закрыла, но потом, дура, опять открыла и посмотрела… и так ей смешно стало… кряхтит, ёрзает, губы сжаты, носом дышит – как лошадь фыркает… и она не сдержалась да как засмеётся… громко, весело, во весь голос!

Он замер на секунду, а потом вдруг обмяк прямо на ней, чуть не раздавил, еле выбралась. Она потом извинялась, но он виду не подал, что злится или ещё что, молча слез с кровати, вернул на себя одежду, вышел… дверь тихонько прикрыв. Она бросилась догонять, что-то объясняла, он только отмахивался пытаясь при этом улыбнуться, и бормотал: «Да брось ты, всё в порядке, всё нормально…» А на вокзале был необычно мил и внимателен, но лицо! «Он уже не здесь, он уже не мой», – вдруг подумала она…

Поезд уехал, друзья разошлись, Витёк пытался как-то «пристроиться» к ней, типа: «Пойдём расслабимся, пивка попьём, ты не подумай ничего, просто так, Толян же мой друган, если что – всегда обращайся…»

Сначала она решила после кладбища на поминки пойти, но… уже на кладбище кто-то щедро разливал водку по маленьким гранёным стаканчикам, а дома тем более все напьются, начнутся разговоры, расспросы… а ничего не хотелось – ни слушать, ни рассказывать. Она и вообще-то не очень разговорчива, обычно девушки делятся секретами, обсуждают парней, а она только улыбнётся и… ничего. Конечно, городок маленький, все друг про друга как-то что-то знают, но не про неё… Друзей-подруг нет, близких родственников нет, и сведений достоверных нет. И так ей вдруг тоскливо стало! Так одиноко! Молодость прошла «и никого со мною рядом нет…» пел в старом-старом кино Георг Отс, лирический баритон, дважды сталинский лауреат, лауреат Государственной премии СССР один раз. Папе кино нравилось… очень.

Из материалов уголовного дела

«Сердце массой 364 г 10х12х7 см, в полостях жидкая кровь. Эпикард без кровоизлияний. Клапаны сердца тонкие, без деформации. наибольшая толщина стенки левого желудочка – 1,4 см, правого – 0,2 см. На разрезах мышца сердца красновато-серо-коричневая, местами с бледно-сероватым оттенком, без чётких границ. Во всей толще мышцы сердца прослеживаются множество мелких полосчатых сероватых рубцов. В просвете венечных артерий и аорты тёмная жидкая кровь, во внутренней оболочке различные по величине и плотности желтоватые бляшки, более выраженные в брюшном отделе и режутся с хрустом. На поперечных разрезах устья венечных артерий сужены на 1/5 просвета за счёт полулунных серо-жёлтых бляшек. Тромбов в просвете венечных артерий не обнаружено. ”…причина смерти – острая сердечная недостаточность, ишемическая болезнь”»

Из акта судмедэкспертизы

«Ну что? Господа освободители, будете выполнять наши требования? Соберёте нам денежек? И не надо тему гнать про то, что это непросто, что вам надо время на подготовку, что проблемы с доставкой… Я через час выйду в прямой эфир, и любой счастливый обладатель доступа во Всемирную паутину сможет онлайн увидеть, как я стану стрелять по головам. Конечно, после этого вы устремитесь на штурм, и штурм закончится вашей полной победой, но я успею всех перестрелять, может даже и в прямом эфире. А собственно, зачем мне час ждать? Чтобы вы за этот час успели штурм подготовить? Ещё какого газу напустите! А я вот прямо вот «сей час» и начну. Следите за эфиром!»

– Ну что, коллеги? Как мой план? «Мы за ценой не постоим?» Первые, так сказать, ознакомительные кадры мы уже выложили – кто и в каком положении тут у нас присутствует. Ага! «Тут и сейчас»! «Тут и сейчас»! «Тут и сейчас»! Класс! Чему вас учили? Всё происходит прямо «сей час». Остальное – либо уже произошло, т. е. его нет, назад не вернёшь! Тюбик! Либо ещё не произошло – просто мечты, надежды, ожидания. И только тот, кто делает это «сей час» – побеждает! Вот и начнём побеждать! Один хрен – умрём! Один хрен – «Сей Час», да пусть хоть через сто лет или часов, но всё равно только «сей час», сей секунд, сей миг. Ага! Вот оно! Звонит! Есть обратная связь! Ну послушаем, про что коллеги говорить будут…

«У аппарата!.. Что?… Кто я? Бла-бла-бла… Я заложил с десяток гражданских и 10 ваших коллег… Нет, я не заложник, ах да! Именно заложник! Взял и залОжил, вернее завесил их растяжками. Посмотреть не желаете? Чего хочу, какие у меня требования? Ах, пожелания! Приходишь в кафе быстрого обслуживания, а там каждый работник тебе: «Чего пожелаете?» И рожа такая каменная, и глаза из стекла. Я не «пожелаю», я хочу! Хочу, чтобы мне в обмен на этих в общем-то милых испуганных людей притащили сюда или куда я укажу огромную кучу денег! Правильно понял! Огромную! На сколько огромную? А на сколько потянет жизнь этих «товарищей» и ни в чём не повинных гражданских? Отпустить? Кого? Ах, неповинных гражданских! Как это они неповинны? А кто такими баранами живёт и всю вашу херню хавает столько лет? Как это они столько лет вас терпят и кормят? И за что? Было бы хоть за что! А то просто за какие-то бла-бла-бла… Так что тащите мне бабла! Сколько? В КАМАЗ не влезет! И в два не влезет и в три. Да вообще ни во что не влезет! Да и пошли к чёрту! Мудилы недоделанные, просто хоть подёргайтесь. Погончики свои подрастеряйте!»

Артур бросает телефон прямо в стену, летят осколки… падают на заложников. Маленькие кусочки, побольше… что-то попадает в заложников, которые вздрагивают от их прикосновения.

– Ну что дрожите? это не пули свистят и не осколки гранат настигают ваши тела, это связь с Родиной о стенку разбилась.

Артур обходит заложников, пристально всматривается в каждого. Никто головы не поднимает, не смотрит на него.

– Что, ребята? Учили не смотреть в глаза террористов? Бздите? Бесполезно. Никто не знает момента смерти, особенно своей. Она настигнет в тот же миг как ты родишься. Вот умирать будешь и поймёшь – вся жизнь пронесётся, если успеет! это если жил, а если не жил, то просто… ррраз и нет ничего… даже и «ррраз» нет, потому как нечему проноситься «в одно мнгновенье». Так что ссать нечего: «Что случится – то и произойдёт»! Ну так что? Что делать-то будем? Молчите… неужели никто и поговорить-то не хочет? А вдруг? Вдруг удастся контакт наладить? Стокгольмский синдром сработает. Я стану человечнее, вы поднажмёте на «человечину», и… мы найдём консенсус… мы договоримся! О чём? Ребята! О чём мы можем договориться? О том, что тринадцать погранцов на заставе я застрелил не зря? Что их смерть оправдана? Да хоть чем-то? Что… что… что… Что я скажу? «Как… как он умер… Его не мучали, он не страдал? Он умер… умер в бою? Он защищал Родину?» Бля-я-я… нужна компенсация-я-я!!! Мне нужна компенсация! Канары! Карибы! Майями… Багамы… да хоть что-то… да хоть кого-то, да хоть попа… толкового… пришлите…

Звонит телефон… Артур вздрогнул, как очнулся, осмотрелся, телефон возле Генерала. Берёт его, смотрит: «Какой-то звонит… какой-то… Алло!»

– Что? Что?! Что горит? Дом? Какой, нахрен, дом?…

«Дом появился в начале XX-го века, в те времена, когда интеллигенция строила вокруг столицы свои дачи. Всего они успели выстроить 283 дачи на всем протяжении побережья залива… ну-у… может 284 или даже 280 пять… шесть… да кто их считал!

Возведение дома было завершено «предпоследней осенью последнего года», – так сказал Сергей Львович Корзунов, хозяин и строитель».

Смотрящий уже попрощался с напарником, завёл машину, и тут напарник кричит: «Там горит!» Смотрящий обернулся, ничего не видно, ни дыма, ни огня. Опустил стекло двери.

– Что горит? Где?

– Да вон, смотри на окна, второй этаж!

– Это солнце! Солнце отражается!

– Ага, и всполохи!

– Тени это, а не всполохи!

Вроде всполохи, а вроде и нет ничего, действительно, может просто солнце, а всполохи – это просто тень от деревьев на ветру: то есть, то нет…, и кажется, что ярче, а на самом деле темнее… вот и всполохи.

– Может и правда, тень шевелится, – размышляет напарник.

– Ну давай посмотрим. Куда нам торопиться? – Смотрящий заглушил двигатель. Вылез из машины. Подошёл к напарнику.

– Если там кто-то сгорит, нам пюздюлей по самое «не могу» вставят.

– А чё так? Ну сгорит – и пусть сгорит.

– Ага, чёрные риелторы на работе. Босс велел, что бы всё чисто было.

– Смотри, вроде как свет ярче.

– Во-во… я тоже так: то увижу кого, то шаги громче, то свет ярче… всю ночь что-то чудилось…

И тут как грохнуло, и стёкла посыпались, и пламя вырвалось, и дым повалил…

– Бля! Смотри, смотри! Горит! Да как! Будто бочка с бензином взорвалась!

– А может и взорвали!

– Что делать-то будем?

– Смотреть.

– Надо в пожарку звонить.

– Пусть погорит… до тла, до пепла…

– Какого пепла?

Смотрящий хохочет.

– Что б «пюздюлей» не вставили!

И как будто в согласии со Смотрящим огонь вспыхнул и на первом этаже, и окна там стёклами рассыпались, и дым чёрный клубами столбом над домом, как смерч вихрем скрутился, и взвился выше облаков…

– Бля, да что же там горит?! – изумился напарник.

– Всё, – мрачно прошептал Смотрящий, – что сгорит, то не сгниёт…

– Что? Что ты сказал? Я не слышу, огонь так гудит! Ну, что? Можно звонить?

– Звони…

Смотрящий сел в машину, собрался уезжать, но снова подбегает напарник.

– Смотри-смотри-смотри… Там кто-то из окна пытается прыгнуть!

– Где?

– Вон-вон, второй этаж, в центре!

Из двух окон по краям дома рвётся пламя, а из центрального только дым-дым-дым разноцветными клубами: то чёрный, то серый всех оттенков, а то вдруг красно-оранжевый от пробивающегося сквозь дым огня… и всё переплетается в огромные клубы, которые тут же распадаются на множество мелких, соединяются в большие, снова распадаются, снова соединяются, и всё это стремительно уносится вверх освобождая место новым… новым… новым…

Смотрящий вздрогнул – в дыму возникло на мгновенье чьё-то лицо, потом другое, потом сразу два-три-четыре… Лица появляются быстро: лицо, лицо, но вдруг затылок! Увеличивается-поворачивается, и резко – «это Шрам»! Лицо ухмыльнулось правой стороной, глаз подмигнул, лицо расплылось, а на его месте появились другие… знакомые и не очень… «Почему Маринки нет?» – вдруг подумал Смотрящий. И тут же в окне ясно видна фигура женщины вполоборота, прямая гордая осанка… высокая причёска, она медленно поворачивается… «это не Маринка, это, наверное, та старуха про которую говорили! А где же она была?» Женщина сделала какое-то резкое движение, как будто рукой махнула, и исчезла в дыму и пламени… которое вспыхнуло с новой силой, и вот уже весь дом горит, и ничего не видно – лишь огонь и дым… и гул огня, и сирены пожарных машин.

И ветер с моря! И…

Что-то в груди рвануло:

«Свет! Свет! Свет!..»

а в ответ: «а-х-ха-хаха…»

Смотрящий закрыл окно. Сразу тихо в машине. Приехали две пожарки, бойцы выскочили, пожарные рукава раскатали, подсоединили к машинам, подъехала лестница пожарная… И вот уже вода полилась из брандспойтов – две мощные струи прямо в окна второго этажа, а лестница выдвинулась ещё выше, по ней пополз пожарный, медленно добрался до верхней площадки и струя воды ударила по крыше… Народу отовсюду набежало… лица возбуждённые, что-то говорят, показывают в сторону дома…

Пожарные работают не быстро и не медленно – здесь воды налили, там, потом сменили позицию, потом опять… везде сбивают сильное пламя, но если просто горит ровно, то это место не заливают, в результате дом горит ровно и везде… Рядом домов нет, хозяйственных построек тоже нет – пусть сгорит, меньше мусора после пожара убирать.

Смотрящий знал, что так и будет, но всё же как бы накладочка вышла, они должны были убедиться, что никого в доме нет и прежде всего его, Смотрящего. Вспыхнуло сильно и везде! Когда Босс давал задание, было четко сказано: «На сто % убедись, что там не будет трупа!» Потому как место приглядел какой-то высокий чин из силовиков и ему совсем не нужны истории с трупами хоть жителей, хоть бомжей, да хоть собаки. И Смотрящий должен был убедиться сам и только после информации от него! Только после того, как именно он, а никто другой! Сам лично! Сообщит об этом! Лично! Боссу! Почему произошло именно так, как произошло, – гадать, размышлять, предполагать сколь угодно, но в любом варианте…

Смотрящий никуда не едет, никому не звонит, вообще отключил аппарат, сидит не двигаясь, как бы замер, но не заснул – любимое его состояние, видит суету на пожаре, видит, как ветер раздувает пламя и оно совершенно независимо от направляемых в него водяных струй, буквально сжирает окна, пространство между окнами, стены без окон, крышу, входные двери… всё! Звука нет. И в тишине вдруг папин голос…

Как во той ли-то губерни, во Олонецкой,

А-й ли во том ли-то уезде да во Пудожском.

В чемодане, в шкафу, лежала книга «Былины Пудожского края». В ней на 5-тистах страницах почти 100 былин, записанных от 15 сказителей и там былина о Рахте Рогнозерском. «Мама, у деда фамилия Кигачёв?» «Какого деда? У тебя два деда». «Папиного папы». «Не, сынок, это не наша фамилия». «А тут написано, что былину про Рахту от сказителя Кигачёва записали». «Наверно, сказителей когда-то много было, друг у друга перенимали». «Но папа говорил, что это его дед». «Хм, папа, выдумщик… Может и дед, они вообще весёлые мужики были». «Сказители?» «Да нет, отец твой, и дед, и даже прадед. Они нас из роддома встречали – папа, дед и прадед, как три богатыря, они все долго жили, вот только папа…» Мама замолчала, потом вздохнула, потом отвернулась и ушла.

Во дикой деревне было Рагнозерскоей,

Во той ли-то семеюшки у Проккина.

Как родилосе ой чадо милое,

Чадо милое да небывалое.

Дед самогонку гнал, отец гнал, а потом и братья гнали, а потом один умер, а другой в армию ушел… на Северный флот. А потом… потом Маринка, а потом срок… потом… а потом «Суп с котом!» Громко сказал Смотрящий, завёл мотор транспортного средства и уехал с места пожара.

Из материалов уголовного дела

«…группу «террористов под руководством Артура» составили из вышедших в разное время за штат сотрудников, когда-то служивших вместе с ним – Маленький Мук, Бес, Нина и Агей…»

Каждую косточку выкручивает, как бельё отжимают, каждая клеточка дрожит, как лист на ветру, каждая часть тела дёргается, как под током… пот, слюна, моча, кал, сопли из носа, из глаз слезы… давление, сердце, как зайчик, прыгает… тошнит…

Но пока только раздражительность, злость, возбуждённость – кумар только начинается, но…

Он придёт, он уже здесь и будет крутить, трясти, давить, выворачивать… Дозу! Лекарства! Нурофен помогает! Да нет, долго. Выпить! Надо выпить!

«Нин, налей мне стаканчик… лимонаду или колы… ага… а туда чего-нибудь покрепче… да ладно, я сейчас с катушек слечу – всё здесь медным тазом накроется… А что Артур? Артур… вот спрошу прямо у него, вот так прямо и спрошу… скажу ему, что… надо помочь… мне надо немного помощи…»

Агей звонит…

…Артур вздрогнул, как очнулся, осмотрелся – телефон возле Генерала позвякивает посверкивая. Берет его, смотрит: «Какой-то звонит… какой-то… Алло!»

‒ Что? Что?! Что горит? Дом? Какой, нахрен, дом?…

«Занято. Я пойду сам, сам спрошу, бля… я сам пойду и спрошу…»

Агей осторожно, неуверенной походкой, как «вот-вот упадёт», обходит «гнездо» на танцполе, мимо Беса выходит в кухню, здесь никого, поворачивает направо и выходит в «штаб»…

– Чего тебе? – кричит Артур! – Какого хуя? Ты где должен быть?! Я предупреждал? Я, блядь, тебя предупреждал?! Преду…

Артур поднял пистолет, продолжает орать… выстрел! Артур на полслове…

Была когда-то такая игрушка «Трубочист» на подставочке, снизу пальцем нажмёшь, и он «бряк» и сложился в кучку руки-ноги-голова последняя сверху…

Агей выстрелил, не поднимая оружия, не целясь, снизу, как говорят, «от бедра», на секунду задержал взгляд, проследив за складыванием, спокойно развернулся и…

Бес стоял возле двери на кухню и получил пулю в живот, следующий выстрел в сторону бара – Нине в голову, затем сразу же в дальний угол над головами «заложников», слегка развернувшись к Маленькому Муку, он грохнулся всем телом вперёд едва не упав в «гнездо», и тут же голова Агея дёрнулась и… Нина успела выстрелить, попав ему в правое ухо, и Агей свалился на тело Беса, заливая его и себя кровью…

Из материалов уголовного дела

«…В центральном зале между сооружением из камней в виде очага и небольшим возвышением в виде эстрады обнаружено 18 человек мужчин и женщин опутанных растяжками, на четырёх человеках в центре группы одеты «пояса шахидов»… В зале обнаружены тела трёх мужчин и одной женщины со следами огнестрельных ранений, в одном из подсобных помещений обнаружена группа из шести связанных между собой по рукам и ногам человек мужского пола сидящих на полу… возле стола, на расстоянии полутора метров от группы, труп человека мужского пола с рваной раной на голове в области левого виска, и ещё один труп с огнестрельным ранением шеи…»

После выстрелов все сидели в полной тишине, не поднимая голов, боясь пошевелиться, и даже глазами не осмеливались попытаться увидеть хоть что-то кроме небольшого пространства прямо перед собой, но и здесь взгляд не фокусировался ни на чём… Потом кто-то кашлянул, кто-то повернул голову, кто-то спросил что-то шёпотом, кто-то что-то ответил так же тихо, но всё же чуть громче, потом слегка зашевелились…

«Есть кто живой?!» – донеслось из кухонно-подсобной глубины. И все опять замерли. Но ничего не происходило, никто из «террористов» не ожил, никто не вошёл в дверь ни из кухни, ни в кухню, ни в подсобку… «Семёнов»! – крикнул кто-то из группы в подсобке. «Здесь»! – прокричал один из сотрудников в штатском из «гнезда» на танцполе…

Постепенно все поняли, что «все «террористы» убиты», но всё же по-прежнему опасались двигаться, поглядывая на растяжки с минами-гранатами, а те, что в подсобке, просто не могли ничего сделать, поскольку связаны и тоже опутаны-обнесены «минами и гранатами». И все обездвиженные заговорили – сотрудники в штатском перекрикиваются из подсобки на танцпол и обратно, кто-то кого-то спрашивает о чём-то, у Зарины истерика, ей страшно, ей стыдно – она во время перестрелки не сдержалась, и теперь… «Хорошо хоть не медвежья болезнь», – вдруг подумала она, внезапно успокаиваясь. Она осмотрелась, нашла своих, встретилась глазами с Топпером, он подмигнул ей и улыбнулся…

«Всем успокоиться, постарайтесь успокоиться, не предпринимайте самостоятельно попыток разминирования, скоро сюда прибудут специалисты».

«Так что? это всё не учения? это всё же террористы?»

Катя не участвует в общем оживлении, она, наоборот, как бы застыла-окаменела, сидит, не двигаясь, рядом с ней Сидельников…

Потом появилось много всякого народу, их разминировали, им оказали медицинскую помощь, с ними общались психологи, какие-то люди подробно расспросили каждого, всё подробно фотографировали и снимали на видео. Арно пригласил присутствующих на чай-кофе.

Сидельников сразу после разминирования встал со стула, попросил подышать свежим воздухом, вышел, подошёл к машине, сел и завёл двигатель…

Content

Аннэр К
Кружево неприкаянных

Часть первая Любовь…

Дом

Трасса

Дом

Трасса

Дом

Трасса

Храм

Дом

Храм

Дом

Трасса

Дом

Трасса

Штаб

Трасса

Штаб

Трасса

Штаб

Торговый центр

Парковка

Трасса

Трасса

Парковка

Дорога

Храм

Дорога

Дом

Трасса

Храм

Часть вторая …Слёзы

Дом

Храм

Парковка

Храм

Трасса

Парковка

Семья

Парковка

Храм

Трасса

Дом

Храм

Трасса

Штаб

Дом

Часть третья Жизнь…

Парковка

Дом

Штаб

Храм

Трасса

Штаб

Трасса-Дорога

Штаб

Дорога

Дом-Дорога-Дом

Дорога

Кафе

Дорога

Кафе

Дом

Кафе

Дорога

Дом

Штаб

Дом

Дорога

Часть четвертая …Смерть

Дом-Трасса-Дорога-Дом…