Виктор Визгин, Нинель Дульгеру

Визгины и другие

К семейной родословной: биографические заметки

В. П. Визгин

Воспоминаниям о жизни семьи Визгиных начало было положено сестрой. Самая старшая из нас, детей, она уже более полувека живет за границей. Может быть, поэтому сестра первая обратилась к воспоминаниям о далеком прошлом, рассказав о жизни нашей семьи в Киеве, Хабаровске, Полярном и Казани в 30-е гг прошлого века, включая начало войны (1941 г.). Текст ее воспоминаний требовал редакторской работы – сказался длительный отрыв от России и русского языка. Окончив эту работу, я почувствовал потребность рассказать о родословной и о жизни нашей семьи, используя известные мне документы и оживляя документально обоснованный рассказ краткими личными воспоминаниями. В результате возникли нижеследующие заметки. Воспоминания сестры публикуются после них.

Прадедушка и прабабушка

Наш прадед Степан Сергеевич Бирюков родился в 1869 г. Происходил он из крестьян деревни Благовской Троице-Лобановской волости Бронницкого уезда

Московской губернии. Сохранилась его паспортная книжка, выданная бессрочно волостным старшиной в 1912 г Из нее мы узнаем, что родился он в православной семье, можно даже предположить, что крещен был в Троицкой церкви в селе Лобаново, где и была сделана соответствующая запись о его рождении, потом использованная для выдачи ему паспортной книжки. Из нее же мы узнаем, что был он грамотным, был женат, имел детей, которые (кроме старшей – Агриппины, нашей бабушки) были в нее вписаны.

Человек он был не только грамотный в элементарном анкетном смысле, но талантливый, способный, настоящий самоучка-умелец. Достаточно сказать, что, будучи простым крестьянином, он самостоятельно выучился многим механическим искусствам, освоил немецкий язык и выписывал из Германии научнотехнические журналы. Был он изобретателем машин и механизмов для мукомольного дела, в котором достиг впечатляющих успехов, хотя и не кончал никаких техникумов и вузов. До всего доходил своим пытливым умом, сообразительностью и стремлением все делать самому.

Прадедушка был последователем Льва Толстого. Старинные фотографии великого писателя запомнились мне с младенческих лет. На одной из них, сделанной Чертковым, Лев Николаевич предстает в свои преклонные годы с пронзительно-острым взглядом из-под косматых бровей, с легким пушком над покатой лысиной и с огромной седой бородой. На лбу морщины – знак тревоги за судьбу человечества: найдет ли оно путь спасения, обретет ли Бога? И впечатление от этого образа искателя высшей правды на всю жизнь соединилось с послужившими для этой фотографии сопроводительными словами Толстого: «Человеку не нужно загадывать о том, что будет после этой жизни, а в этой жизни стараться поступать по той воле Пославшего нас, которую мы знаем в своем разуме и сердце». Понятно, что авторитет Толстого в семье матери был унаследован от ее деда.

Подростком тринадцати лет Степан Бирюков уехал из родной деревни в поисках работы в большой губернский город – Москву. Он устроился там работать и учиться, начав свой трудовой путь с подмастерья. Это было в начале царствования Александра III. Народовольцы борются с правительством. Жадный до всего нового юноша читает запрещенную революционную литературу. Охранное отделение высылает юного борца с самодержавием из второй столицы империи. И тогда он поступает рабочим на мельницу в деревне Пуношной, что под Ярославлем[1]. Здесь и выучился Степан Бирюков мукомольному делу, показав себя изобретательным и энергичным работником. Женился он на красивой безграмотной крестьянке Марии Родионовне Харламовой из соседней с Благовской подмосковной деревни. Мария Родионовна была младше его на два года (родилась в 1871 г). Агриппина (наша бабушка) родилась в 1888 г., другая дочь, Вера, – в 1890 г, в 1892 г. – Клавдия, сын Михаил родился в 1894-м, а Сергей – в 1896 г По данным внука Степана Сергеевича, сына Клавдии Степановны, Юрия Александровича Бирюкова (родился в 1930 г.), прадеда пригласил в Печищи в 1895 г. быстро растущий в то время торговый дом «Иван Оконишников с сыновьями». В деревне Печищи, расположенной недалеко от Казани, на противоположном, правом, берегу Волги, Ивану Оконишникову принадлежала большая паровая крупчатная мельница (топливом для нее служил мазут), приобретшая к тому времени широкую известность из-за высокого качества производимой ею муки. В семье Бирюковых говорили, пустить новую, грандиозную по тем временам мельницу Ивану Оконишникову помогла техническая одаренность Степана Сергеевича.

Сохранился прейскурант мельницы, датированный 20 апреля 1909 г, то есть за полгода до рождения мамы. Воспроизведу его «шапку»: Прейс-Курантъ крупчатнымъ товарамъ торгового Дома «Иванъ Оконишниковъ съ сыновьями» в Казани. Оборотную сторону прейскуранта украшают снимки различных наград, полученных Оконишниковым на выставках в России и за рубежом за отличное качество муки. Вот, например, золотая медаль Сибирско-Уральской выставки, а рядом – медали с научно-промышленной выставки 1887 г и с парижской 1900 г. Мукомольное дело у него было поставлено действительно по последнему слову науки и техники. Иван Оконишников заботился не только о прибыли для себя и своего дела, но и о своих рабочих и служащих. Вспоминая рассказы мамы, можно поверить, что при определенных условиях и в определенных пределах классовый мир действительно возможен.

Владелец мельницы был человек передовой, умелый организатор своего дела. Он приглашал отличившихся в мукомольной профессии мастеров, работников умелых, честных и сметливых. Наш прадед стал ему известен потому, что был именно таким. И вот сначала сам Степан Сергеевич Бирюков едет к Оконишникову в Печищи, а потом, когда дело сладилось, вызывает к себе Марию Родионовну с детьми. Так к середине 90-х годов ХІХ в. вся семья прадеда укореняется в деревне Печищи. Степан Сергеевич получил у Оконишникова высшую инженерную должность – был назначен крупчатником. Рядом с высоким зданием мельницы (шестиэтажный кирпичный корпус мельницы был построен в 1895 г, как об этом свидетельствует дата, проставленная наверху на фронтоне, что видно на хорошо сохранившейся фотографии) стоял большой дом для ее персонала. В нем на втором этаже семье крупчатника и была предоставлена квартира. Как вспоминает его внук, Юрий Бирюков, в ее комнатах было четырнадцать окон – достаточно просторная и удобная квартира. Владелец мельницы назначил нашему прадеду немалый оклад – 100 рублей. Из них он четыре рубля платил за квартиру. Остального вполне хватало, чтобы содержать увеличивавшуюся семью. Хозяин мельницы помимо ежемесячного оклада выдавал и премиальные к праздничным дням. Постоянно семья прадеда получала в подарок от него мешок первоклассной, «голубого клейма», пшеничной муки (большой мельничный мешок весил 5 пудов, то есть 80 кг). Поэтому в его семье привыкли к самым различным мучным изделиям – пирогам, ватрушкам, коржикам, плюшкам, кренделькам и калачам. Зерно, мука и хлебопродукты самого разного рода определяли не только кулинарные вкусы, но и, можно даже сказать, ведущую ось работы и жизни всей большой семьи, что затем передалось и в семью наших бабушки и дедушки, о чем нам ярко и красочно рассказывала мама – «Катя-с-мельницы». Волга с ее незабываемой красотой, фольклором, прибаутками и хлеб во всех видах – вот характерные реалии жизни нашей матери, ее родителей и ее дедушки с бабушкой.

Степан Сергеевич Бирюков прожил довольно долгую и деятельную жизнь. Мастер на все руки, он никогда не сидел без дела. Был абсолютно непьющим и некурящим человеком. Следуя учению Толстого, не употреблял животной пищи. У него были твердые привычки, унаследованные от его крестьянских корней, и строгие правила жизни, к которым он пришел сам. Его внук и наша сестра рассказывали, как он, например, ел огурцы. Остро наточенным ножом аккуратно разрезал огурец. Посыпал поверхности мелкой солью и тщательно растирал ее рукой. Затем клал посоленные дольки на края граненого стакана и выжидал, когда соль впитается. Только после этого не спеша ел приготовленный огурец с черным хлебом. Степан Сергеевич все делал сам – в том числе умел шить одежду. Например, своей Марии Родионовне шил платья и жакеты.

«Я ее помню, – пишет о нашей прабабушке сестра, – в темно-синем выгоревшем байковом платье, в белом платочке, очень живую (в молодости была красивой). А прадед – степенный, рассудительный. В его комнате за столом я иногда обедала. Чистенький стол, окошко на Волгу» (письмо от 2.11.1992). Видимо, это байковое платье было сшито для Марии Родионовны нашим прадедом. Он сам по всем правилам сделал себе лодку и постоянно, когда у него было свободное время, рыбачил на Волге. Ведь семья жила у самого берега. И накат волжской волны от проходивших мимо барж и пароходов отпечатался в душах детей с младенческих лет.

Конечно, прадед шил себе сам и обувь, тачал сапоги, не говоря уже об одежде. Был он человеком сдержанным, во всем знавшим меру и такт, доброжелательным и мудрым. Одним словом, в нем жило могучее, трудовое, крестьянское начало, но очищенное от его пагубных сторон – от табака и водки. На пенсию он вышел в 1933 г., и тогда же ему пришлось съехать с казенной квартиры. Семья переселилась в другой дом, стоящий выше над Волгой. Во время войны в этом доме жили в эвакуации и мы. Умер Степан Сергеевич Бирюков как раз тогда, видимо заразившись дизентерией (в июле 1943 г.). Прабабушка, совсем не на много его пережившая, даже будто бы почему-то не пошла на его похороны. Рассказывают, что Мария Родионовна решила на поминках мужа «хоть раз наесться досыта». В результате переела и умерла через два-три дня после смерти прадедушки. Была она женщиной с сильным, смелым и решительным характером. Однажды когда она переезжала в Печищи из-под Ярославля с маленькими детьми, то привязала их полотенцами, чтобы не потерять в дороге. В молодости, да и потом, у Марии Родионовны были густые кудрявые волосы и сильный голос. Она хорошо пела русские народные песни и романсы. С фотографии, сделанной перед Первой мировой войной, видно, какая это была сильная и гордая женщина.

В семье Степана Сергеевича Бирюкова было пятеро детей. Вера, которую я хорошо помню потому, что она часто приезжала к нам в Москву, работала научным сотрудником в сельскохозяйственном научно-исследовательском институте в Немчиновке (НИИ-СельХоз), недалеко от нас (мы жили тогда на Можайке). Там же, в Немчиновке, она и жила. Вера Степановна окончила Петровскую сельскохозяйственную академию и занималась почвоведением и разработкой химических методов борьбы с вредителями сельскохозяйственных культур. После окончания Петровской академии она преподавала почвоведение в сельхозтехникуме в Рыбинске. Высокого роста, худая, необыкновенно энергичная и деловая, она обрушивала на нас свой пафос опытного агронома-исследователя, работающего на передовом фланге науки. Будучи уже далеко не молодой, после 60 лет, она успешно защитила диссертацию по своей теме. Всегда подвижная, говорливая, загорелая, потому что много времени проводила в поле, она осталась в памяти подвижницей научной агрономии.

Внук Степана Сергеевича рассказывает, что Вере, когда она после окончания гимназии захотела учиться дальше, ее отец отказался дать для этого средства: «Зачем девке учиться – все равно ведь замуж пойдет!» Видимо, здесь проявилась не только его бережливость, но и личный опыт жизни с безграмотной супругой. Кроме того, в свое время он дал деньги на учение старшей дочери, Агриппине, а она, окончив частную гимназию в Казани, тут же вышла замуж, и ее обучение, как он считал, не пригодилось ей в жизни. Поэтому путь Веры Степановны к науке был долгим и извилистым. В результате она приобрела огромный практический опыт. Будучи студенткой Петровской академии, Вера работала в Полтавской губернии, где измеряла земельные наделы. Однажды, было это во время германской войны, местные бабы приняли ее за австрийскую шпионку. Проезжавший мимо на велосипеде мужик убедительно разуверил подозрительных баб: «Какая же она австриячка! Она же настоящая русская, а вот вы – хохлы!» Работала тетя Вера и на Урале, в Башкирии, рассылая книги почтой. Во время страшного голода в начале 20-х гг. в Поволжье Вера Степановна вместе с сестрой Клавдией Степановной организовала коммуну в Шишланове (под Тутаевом в Ярославской губернии). Они взяли с собой и нашу маму с братом Сергеем. Жизнь на приволье на Верхней Волге, где не было такой смертоносной засухи, как в Среднем и Нижнем Поволжье, спасла их. Здесь они держали коров, лошадей, поросят и овец, обрабатывали землю, разводили домашнюю птицу. Овцы, как рассказывала мама, были романовской породы – с длинной шерстью. Но главным было молочное животноводство. Отличной породы коровы давали прекрасное молоко, из которого домашним образом, вручную, изготовляли замечательные молочные продукты – сметану, масло и т. п. Мне запомнились поэтические рассказы мамы о вольной и трудовой одновременно жизни под Тутаевом. Помню, она говорила, что у молодой тогда тети Веры муж был белым офицером, скрывавшимся от красных. Я сейчас уже подзабыл детали, но семейная жизнь Веры Степановны, как, впрочем, и ее сестры Клавдии, не сложилась. У Веры были две дочери, которые жили в Курске, – Ирина и Лена (Елена Назаренко). Вот и все, что я помню о ее семейной жизни. Умерла Вера Степановна в 1980 г в возрасте 90 лет.

Клавдия Степановна была младше Веры на два года (родилась 7 января 1892 г). Училась в вечерней гимназии в Москве в то же самое время, когда здесь в техникуме учился ее брат Михаил, помогать которому и послал ее наш прадед. Личная жизнь, как и ее сестры Веры, у нее также не сложилась. В 1930 г. в Москве у нее родился сын Юрий, которого она воспитывала одна, что в те годы особенно было нелегко. Потом вернулась в родные волжские места, училась в Казани и в соседнем Услоне, а потом устроилась на работу лаборанткой на печищинской мельнице. В годы эвакуации мы жили вместе с нею. Потом тетя Клава не раз приезжала к нам в Москву, где с семьей жил ее сын. Говорила она с оканьем и характерной волжской акцентировкой некоторых концевых согласных. Замечательная, сильная женщина! Был у нее острый народный ум, выносливость необыкновенная, сила духа. Прожила долгую жизнь. Последние годы жила у сына в Москве, где и умерла в 1983 г в возрасте 91 года.

Михаил Степанович родился в 1894 г Учился в техникуме в Москве. В годы войны дослужился до прапорщика и в 1916 г пропал без вести на фронте. Денщик привез домой в Печищи его личные вещи.

Самый младший сын Степана Сергеевича Бирюкова – Сергей (родился в 1896 г.). Как и его отец, он был толстовцем, получил экономическое образование. Неудачно женился. Была у него дочь Наташа. Запомнился в нашей семье мамин дядя тем, что писал стихи и переводил с татарского языка. Приведу сведения о нем, сообщенные мне тетей Клавой (ее в нашей семье звали Кавой): «Ты спрашиваешь о дяде Сереже, его стихах. Свои стихи он писал в молодости, мне помнится, что они были полны пессимизма декадентского оттенка. Вспоминается такое:

Я чувствую: будет упущено многое.

Настали осенние дни с полутьмой,

И веют и веют в жилище убогое

Холодные ветры холодной зимой.

Есть в городе башня – громадное здание,

И много ступеней, и поднятый шпиц…

Прочти – там написан закон мироздания, —

Склонясь в глубину сокровенных страниц…

А позднее он переводил с татарского, просто подрабатывал» (из письма от 20.3.1993). А сестра запомнила совсем другое стихотворение маминого дяди:

Жил-был Кролик молодой,

Белый, точно вата,

Глазки несколько косы,

Ушки длинноваты.

Видимо, в семье прадеда витал дух русского слова, в том числе и стихотворного. Недаром ведь многие представители Бирюковых и Федоровых следующих поколений стали преподавателями русского языка и литературы. Мама рассказывала, что в семье у них были комплекты приложений к журналу «Нива», содержащие собрания сочинений русских писателей. У меня сохранились лишь разрозненные остатки их библиотеки, например три тома детской энциклопедии начала ХХ в. с превосходными цветными иллюстрациями под тонкой папиросной бумагой. Войны и революция, бытовые неурядицы и переезды не способствовали сохранности накопленного культурного богатства.

Сестра вспоминает, что дядя Сережа из-за своих пацифистских убеждений (толстовец!) выбросился из окна, чтобы не идти на фронт Первой мировой войны. Стал инвалидом. Умер от рака мочевого пузыря в 1956 г.

Дед и бабушка

Наша бабушка (Агриппина Степановна, бабушка Груня) окончила частную гимназию в Казани. Вскоре после ее окончания вышла замуж за Михаила

Сергеевича Федорова, работавшего на мельнице Оконишникова бухгалтером.

Михаил Сергеевич Федоров, наш дед, родился в 1880 г Он происходил из старообрядческой семьи, жившей в селе Имбулатово (или Ямбулатово, как пишет тетя Кава) Симбирской губернии. Семья занималась земледелием. О прадеде по линии отца матери мне ничего не известно. Знаю только, что у него было три сына – Петр, Михаил и Василий, а также дочь Анна. Младший брат Василий был на фронте во время Первой мировой войны. Вернулся домой с ампутированной ногой. И вскоре умер.

Где учился Михаил Сергеевич – неизвестно. Он перебрался в Казань к своему старшему брату Петру Сергеевичу. Петр Сергеевич первым уехал из родного Имбулатова в Казань. Видимо, и в данном случае его туда притянула возможность получить достойное место на мельнице Ивана Оконишникова. Он поступил к нему на службу, но сам жил при этом в Казани, где имел свой дом, двухэтажный с полуподвалом, на улице Первая Гора. Работал у Оконишникова заготовителем зерна и сбывал произведенную на мельнице муку[2]. Жил богато, в полном достатке. О его жене у меня сведений нет. У него в семье было четыре дочери – Ольга, Екатерина, Валентина и Матрена (Мотя). Последние три жили в Казани, а Ольга Петровна, тетя Оля, как мы ее звали (родилась в 1904 г.), работала в Москве в коллекторе библиотеки Академии наук и была частым и добрым гостем у нас в семье. Жила она одиноко. У нее была комната на улице Чайковского, а потом – на улице Кравченко. Я ее хорошо помню – несколько рябоватое лицо (рябинки, видимо от пережитой оспы, отмечали лицо и нашего деда, Михаила Сергеевича Федорова), немного полноватая, очень добрые и милые глаза и улыбка. Она жила и работала в мире книг и снабжала нас книжными новинками тогда, когда книги нелегко было доставать – страна в то время читала запоем. Запомнились подаренные ею полные серии научной фантастики, приключенческая литература и т. п. Жаль только, что это богатство пришло к нам слишком поздно – мы уже тогда стали взрослыми, чтение давно выбирали себе сами и такую литературу практически больше не читали. Мама очень любила свою двоюродную сестру Олю. Была она болезненной и рано умерла. Скончалась 23 июня 1971 г. От нее к нам перешли часть ее книг и большой книжный шкаф из настоящего дерева, который и теперь с нами и по-прежнему полон книг. Ее сестры, которые жили в Казани, тоже уже давно умерли. Мы никого больше не знаем из семьи нашего деда Михаила Сергеевича Федорова. Можно сказать, что волею судьбы с Бирюковыми мы сблизились гораздо теснее, чем с Федоровыми, и до сего дня я звоню Юрию Александровичу Бирюкову, двоюродному брату мамы, живущему в Москве и бывавшему не раз у нас в доме, включая и относительно недавние годы, когда приезжала сестра из Румынии. А вот Федоровы остались от нас достаточно далекими. Так уж сложилась жизнь.

Михаил Сергеевич Федоров, как уже было сказано, приехал из родной симбирской деревни в Казань к старшему брату Петру. Брат помог ему устроиться на мельнице в Печищах. Сначала он работал там простым рабочим. Когда же в 1908 г женился на Агриппине Степановне Бирюковой (она тогда недавно окончила гимназию, ей было 19 лет), то работал уже счетоводом, а потом дослужился и до бухгалтера. Ему была предоставлена хорошая квартира в каменном доме на территории мельницы. Квартира находилась на третьем этаже.

Истово верующий христианин-старовер, страстный рыбак и охотник, тонко чувствующий природу, – таким был наш дедушка. У нас сохранилась одна старая фотография, сделанная на охоте. Снимок этот недостаточно четкий. Но в глубине кадра видна большая река, и на берегу стоит охотник с характерной бородой. Мы с сестрой считаем, что на этой фотографии изображен наш дед. Любитель дикой природы, заботливый отец семейства и в то же время ответственно, неукоснительно четко исполняющий свои профессиональные обязанности служащий, Михаил Сергеевич Федоров олицетворял культуру и ментальность волжских старообрядцев. Видимо, многое от него передалось нашей маме, а от нее и нам: семейственность, внимание к деталям, «мелочам» (бухгалтер!), нелюбовь к «чужим», подозрительность и, быть может, чрезмерная осторожность в общении с ними – не-домашними. Ведь в православной среде староверы были замкнутой кастой:

Чашки, ложки, чугуны!

Староверы – колдуны!

Эту дразнилку, обращенную и к ней самой, и к ее родным, мама запомнила навсегда. Ее семью как старообрядческую отделяла от основной массы населения

России духовная грань, исторически давно сложившаяся. Старая вера поскольку была гонимой, постольку была и более строгой, более педантичной, даже «фанатичной». Правда, строгость старообрядческого уклада жизни смягчалась нашей бабушкой, происходившей из православной семьи, хотя по взглядам своим она была достаточно свободомыслящей. Ведь уже ее отец был толстовец и брат Сергей – тоже. Но сам Михаил Сергеевич Федоров неукоснительно каждое воскресенье ездил на своей лодке в Казань в старообрядческую церковь на службу. Брал ли он туда своих детей? Кажется, нет. Мама об этом не вспоминала. Но рассказывала, как он ранехонько, затемно вставал и не спеша, основательно собирался в свою церковь за Волгой. Живой интерес и симпатию к старообрядцам мама сохранила на всю жизнь. Помню, как зачитывалась она книгами Мельникова-Печерского. Потом и я с наслаждением погрузился в эту поэтически преломленную писателем стихию старой волжской жизни как во что-то очень далекое, но в то же время такое изнутри родное и близкое.

Однажды в 1915 г. вся семья Федоровых поехала в Казань фотографироваться. Возможно, это было в художественном фотоателье «Рембрандта», что находилось на Воскресенской улице. Именно в этом фотоателье на модном в начале ХХ в. альпийском горном фоне снималась наша прабабушка Мария Родионовна. От той поездки Федоровых в фотографическую мастерскую сохранился снимок. Альпийский фон здесь отсутствует. Семейство Федоровых запечатлено в обычном интерьере – гардины и окно справа, стена с овалом картины в раме слева. Отец семейства сидит у окна на стуле. Мать, как и положено матери, стоит над своими детьми – старшей Катей и младшей Клавой, рядом с которыми на игрушечной лошадке сидит совсем еще юный Сережа – тогда их единственный брат. Сестры Тони нет – еще не родилась. Но, кажется, бабушка уже носит ее «в животике». Так что – полный аншлаг, все в сборе (кроме самого младшего Пети, который родится в 1917 г.). Это еще счастливые годы – семья растет в достатке и в заботе родителей о детях. Дети ухожены, в красивых однотипных костюмчиках с отложными воротничками одного тона у всех. У маленького Сережи – новенькие кожаные ботиночки, короткие штанишки и темные чулочки. Михаил Сергеевич – в хорошей пиджачной тройке с галстуком. Аккуратная бородка клином и усы. Темно-русые, может быть, даже рыжеватые с легкими сединками волосы зачесаны назад. Агриппина Степановна стоит в белой нарядной блузке и длинной темной юбке. Прическа несколько приподнятая. Волосы отведены назад.

Мне хочется сравнить, глядя на эту фотографию, выражение лиц бабушки (урожденной Бирюковой) и дедушки (из старообрядческой семьи Федоровых). Бабушка спокойна, никакого напряжения в ней не чувствуется. А вот у Михаила Сергеевича руки сжаты в кулаки и во взгляде ощущается и большая собранность, и какое-то напряжение. Может быть, в этом и состоит различие между православными и старообрядцами? Спокойствие большинства, определяющего духовное лицо империи, и беспокойство гонимого меньшинства, вынужденного выживать в чуждой им среде («староверы – колдуны!»).

Итак, бабушка – с гимназическим образованием, дедушка – главный бухгалтер на передовой мельнице, известной не только по всему Поволжью, но и за границей. Семья может хорошо воспитывать детей, жить в достатке и правильном порядке. Это время осталось в памяти старшей дочери светлым, необыкновенно разнообразным и счастливым. Навыки к рукоделию, вышивкам, к уходу за цветами и домашними животными, а главное, привычка заботиться о младших – все это вошло в характер мамы с дореволюционного детства. Любовь к сказкам, книгам – все оттуда. Хорошая русская речь, поэтическое воображение тоже оттуда. Но потом все резко, жестко обрывается.

Преддверием к катастрофическим временам стала война германская. С нее не вернулся мамин дядя Миша. На фронте был тяжело ранен брат нашего дедушки Василий, который вскоре после этого умер. А потом смерть еще обильнее косила родных и близких. Пришла революция. Паровая мельница Ивана Оконишникова национализируется. Квартиры уплотняются. Надвигаются голод и эпидемии. В 1921 г. тиф уносит нашего дедушку, Михаила Сергеевича Федорова, и семья, оставшись без главного ее кормильца, теряет последний оплот своего благополучия. На Среднее и Нижнее Поволжье обрушивается невероятная засуха и страшный голод. Простое физическое выживание становится главной проблемой. Если до революции в семье, можно сказать, «купались» в выпечках, пирожках, крендельках и сдобах, то теперь мучное изобилие обернулось дырявыми пыльными мешками, которые мать латала при тусклом свете, портя зрение. От этой работы в пыли у нее, видимо, впоследствии и развился гайморит.

В последующие годы бабушка не раз была с нами – помогала маме в воспитании детей и домашнем хозяйстве. Ни в Киеве, ни под Хабаровском на базе Амурской флотилии, где во второй половине 30-х гг. служил папа, ее с нами не было. А вот в Заполярье она приехала – тогда родился я, и мама особенно остро нуждалась в помощи, потому что папа был очень занят на службе. Остаток жизни своей бабушка жила с нами. Умерла она 27 мая 1947 г. в Краскове, под Москвой, где мы жили после войны перед тем, как перебрались в 1948 г в Москву. Похоронена на Красковском кладбище. Сестра говорила, что, когда она с мужем в 2000 г. была в Краскове, могилу ее ей найти не удалось.

Мамины братья и сестры

Старший брат мамы, Сергей Михайлович Федоров, родился 25 октября 1912 г в деревне Печищи Верхне-Услонского района Казанской губернии (потом ТатАССР). Умер он 29 января 1980 г. от сердечного приступа, ночью, во сне. Он, как и наш папа, связал свою жизнь с военно-морским флотом. Если папу судьба в конце концов забросит на Крайний Север, в Заполярье, то дядя Сережа окажется на берегах южного моря – он будет учиться в Севастополе в училище морской погранохраны ОГПУ Вот фотография: ему двадцать лет – могучая, сильная физически и сильная духом фигура! Именно на молодого Сергея Михайловича будет похож его старший сын Володя. С 1932 г дядя Сережа служит в морпогран-охране на Черном море. Я хорошо помню его рассказы об этом времени, когда морские пограничники ловили контрабандистов, приплывавших из Турции и Румынии к нашим берегам. Торговцы-нелегалы плавали на фелюках, на моторных и парусных судах. Погранохрана наблюдала также и за прибрежной зоной. В те годы на нашем остап-бендеровском Юге работы ей хватало. А еще мне запомнились его рассказы о том, как под Феодосией били дельфинов. Там был завод по переработке дельфиньего жира. Шло в пищу и мясо дельфинов. Мне было ужасно жаль этих веселых морских животных, которых мы привыкли видеть, посещая вместе с родителями черноморские курорты. Плавал дядя Сережа на небольших катерах, похожих на морские охотники. Один из них представлен на сохранившейся фотографии его экипажа (снимок 1933 г.). В бушлате с надраенными пуговицами и в бескозырке, Сергей Михайлович Федоров здесь еще матрос – у морских офицеров, в отличие от простых матросов, не бескозырка, а фуражка со звездой и якорем.

Мамин брат Юрий Бирюков сообщил мне интересные сведения о жизни Сергея Михайловича в предвоенные годы. Он сказал, что однажды дядя Сережа «проговорился», сказав ему, что перед войной он целый год просидел в тюрьме гестапо в Гамбурге! Я не помню, чтобы он сам об этом мне рассказывал. Не остался в памяти этот эпизод его биографии, если вспомнить то, что рассказывала нам о его жизни мама. Но в те годы и не о таком привыкли молчать люди служивые. Юра рассказывал, что дядя Сережа, выполняя какое-то спецзадание, был захвачен немецкой контрразведкой и затем сидел в гестаповской тюрьме в жутких условиях. Где и как это случилось – он не сказал. Жизнь дяде Сереже, по его словам, спас пакт Молотова – Риббентропа, благодаря которому обе подписавшие его стороны смогли обменяться арестованными агентами своих спецслужб.

Предвоенные годы и начало войны были настолько тяжелыми и трудными, что о них он ничего мне не рассказывал, по крайней мере в моей памяти о его жизни в это страшное время у меня ничего не сохранилось. Зато о последних годах войны, особенно о том, как он в 1945 г освобождал Вену, какие там были бои и как он жил потом в австрийской столице, он рассказывал часто и охотно. Благоустроенность жизни, бытовая культура австрийцев произвели на него впечатление, запомнились и потом служили как бы свидетельством того, что можно жить иначе, чем мы живем. Где – то под Веной он был тяжело ранен. А после войны продолжал службу на Нижнем Дунае. Он служил на Дунайской флотилии, база которой в последние годы войны находилась в Измаиле, и, помнится, в другое время он нес службу также и в небольшом городке Рени, расположенном несколько выше по течению Дуная (недалеко от румынского Галаца).

Перенесенные испытания подорвали могучее его здоровье, и, может быть, поэтому демобилизовался дядя Сережа довольно рано. У него на погонах была белая полоса – знак того, что ему дано право носить военно-морскую форму, будучи демобилизованным. Левая рука у него была прострелена. Последние годы жизни жил он в городе Плесе в Ивановской области. Место для пенсионерской жизни он выбирал долго, с большим разбором, не спеша объезжая близкие его сердцу приволжские места. Остановился на Плесе, где и поселился вместе с семьей в двухкомнатной квартире на втором этаже в доме на самом берегу Волги.

Его жену звали Валентина Александровна. Была тетя Валя значительно моложе дяди Сережи. Происходила из крестьян Вологодской области. Была смугла лицом, округлость которого, а также и молчаливость нрава, как мне казалось, отсылали к финно-угорским корням. Дяди Сережи дома не было, когда у них появились сыновья – это были военные годы, отпуска для фронтовиков были нечастыми и недолгими. Тетя Валя, следуя своему вкусу, почему-то назвала одного мальчика Эдуардом, а другого Арнольдом – глухая русская деревня любит лоск западноевропейских королевских имен. Дядя Сережа, узнав об этом, рассвирепел – в ярость и гнев он впадал без большого труда – и сразу же переименовал детей точно так, как были названы его племянники, то есть мы с братом, причем по нашей же схеме: старший – Володя, младший – Витя. Володя родился в 1941 г., а Витя с той же разницей, что и у нас с братом, в конце войны, в 1945-м.

Володя служил на Северном флоте, потом окончил техникум, работал на строительстве Нурекской ГЭС в Таджикистане, затем теплотехником в Донбассе, на Украине. Дядя Сережа из принципа не давал Володе денег на образование, держа его по-спартански в черном теле. Быть может, отчасти поэтому, следуя примеру своего отца, Володя увлекся тяжелой атлетикой, бодибилдингом, стал культуристом. Нередко, проездом в Плес, останавливался у нас. Мы вели с ним долгие беседы. Он поражал мое воображение своей физической силой и повадками сверхчеловека. Хотя внешне смуглостью и овалом лица он напоминал мать, но характером упрямого гиревика явно походил на отца. Замкнутый в себе и потому несколько угрюмый, сильный одиночка вроде героев то ли Джека Лондона, то ли Джозефа Конрада или Хемингуэя, дядя Сережа, его отец, в молодости выбрал себе для физического саморазвития систему немца Мюллера и жил неукоснительно по ее правилам. Немецкая сила воли и фанатичная рассудительность сочетались у него с русским размахом с его крайностями. Бережливость до скупости, расчетливость во всем и правила, правила, правила. Возможно, отчасти давали себя знать семейные раскольничьи корни. Но в его суровом «лютеранстве» была действительно жизненная сила: и дядя Сережа, и его старший сын – подчеркнуто самостоятельные, физически сильные, умелые и самоуверенные в практическом обиходе люди. На все у них имелась своя позиция, свое мнение – твердое, непреклонное. Мне запомнились прежде всего долгие и страстные споры дяди Сережи с нашим отцом, особенно в то время, когда только что отгремел ХХ съезд и вся Москва гудела, как разворошенный улей. Но столица гудела предвещаемыми политические перемены разговорами и ранее, сразу после смерти в 1953 г Сталина. Время теперь, в разгар ХХІ в., так стремительно «убегает вдаль», что если не сказать об этих спорах хотя бы несколько слов, фиксирующих отложившиеся в памяти впечатления, то, боюсь, они так и уйдут вместе со мной навсегда. Споры папы с дядей Сережей были дискуссиями непоколебимо верующего в осуществление коммунистического идеала партийца с умеренным скептиком. Они проходили всегда под бутылку цинандали, которым угощали и меня, ученика восьмого класса. Память о них отложилась в написанном тогда же, в 1955 г, стихотворении:

Скептик

Он бьет на факты иногда,

Ссылаясь на газеты,

Но нам подносит их всегда

В сушеном виде, как галеты.

А чаще, жизнь познать успев,

Он из своих же наблюдений

Спокойно молвит, что, мол, сев

Проходит плохо из-за лени…

Хочу сказать я этим господам,

Что скептиков не нужно нам!

«Скептик» в этом, детском еще, стихотворении явно «списан» с дяди Сережи, а образа отца в нем нет, если не считать отсылающего к нему оптимистически-ортодоксального тона в последнем двустишии. Об этих спорах хотелось бы рассказать в другом месте, сосредоточившись на них остатками памяти. Получится ли? Вижу, дядя Сережа сидит на стуле с торца нашего кухонного стола. Нередко в майке, позволяющей видеть его мощные, теперь уже с излишней полнотой руки. Бутерброды с докторской колбасой нарезались им непрерывно. Пили же в меру. А говорили так горячо, так долго и с такой самоотдачей, как теперь уже не говорят. Но ведь сейчас я говорю не о самом дяде Сереже, а о его сыне. В отличие от своего отца, когда Володя приезжал к нам, он не высказывал никаких политических мнений, а только, не без гордости собой, рассказывал мне о своих победах над девицами и тяжелыми гирями. Осанка, мускулатура, загар – все было у Володи бесподобно и вызывало если и не зависть, то уж точно неподдельное восхищение у меня, его двоюродного брата, не знавшего в то время никаких физических упражнений и погруженного в книги, учебники и свое бумагомарательство.

Витя Федоров был совсем-совсем другим, чем его брат. Очень симпатичный на вид, с тонкими и правильными чертами лица, он мало походил на своих родителей. Что-то мягкое, домашнее, скромное было в нем всегда. Я много с ним гулял как старший с младшим, когда еще школьником приезжал на лето в гости к дяде Сереже. Я водил его за ручку, мы поднимались в гору, тропинка петляла между берез. Сверху открывался чудесный вид на Волгу и Шохонку, выбегающую к могучей реке из поросших густыми ельниками оврагов. На тех высоких увалах я любил собирать землянику и радоваться волжской красоте, ныне в значительной степени, увы, исчезнувшей. После окончания школы Витя служил в армии. Судьба забросила его в Казахстан, в Алма-Ату. После армии он учился в юридическом институте. Окончив его, работал в милиции в городе Калинине (Твери). Там и жил с женой Татьяной.

Мамина сестра Клавдия Михайловна, второй ребенок в семье Федоровых, родилась в деревне Печищи в 1911 г. Детей у нее, как и у нашей мамы, было трое: старший сын Леня, родившийся в середине 30-х гг, дочь Валя и младший сын Владик. Леня родился у тети Кавы (так мы все ее звали: она плохо выговаривала букву «л») от не зарегистрированного брака с одним врачом из Казани. Казанский медик бросил жену с малым ребенком на руках. Тетя Кава была в ту пору студенткой Казанского пединститута. После его окончания она всю жизнь преподавала русский язык и литературу в казанских школах. Аналогичная профессия нашей Нелы отвечает этой, можно сказать, семейной традиции.

Отцом Вали и Владика был ее последний муж, Всеволод Строганов, о котором коротко, но ярко написала сестра в своих воспоминаниях. Об «орденоносце Строганове» можно сказать немного: ходил он с большим обшарпанным фибровым коричневым чемоданом. В нем он носил горох и всяческий, как сказал бы Гоголь, дребезг: в голодные военные годы был он директором одного из казанских рынков. Нела изредка совершала, говоря нашим семейным языком, «подтаскиш» гороха из этого чемодана, что было, в общем, в правилах детского поведения тогдашнего времени. Будучи навеселе, Кавин муж напевал одесского колорита песенку: «Коробки, шлёпки, кнопки, обёртки от конфет…» Он был на фронте, получил ранение. Попал в госпиталь в Казани и сумел остаться в тылу – на фронт не вернулся. У «орденоносца Строганова» были огромные, желтоватые от папирос «лошадиные» зубы. Нередко он пьянствовал с дружками, грубил жене и с детьми бывал суров, особенно с Леней, который не был его сыном. Затемно, ночью отчим будил Леню – кормить поросенка. Леня глухо протестовал: «Если будешь так, – ворчал он, – столбы в доме подрою…» Говорил он с характерным волжским оканьем. Звучало эффектно. И было страшновато – ведь в самом деле может и подрыть! Леня, Леонид Васильевич, стал военным летчиком. Летал на истребителях. Жил в военных городках в разных местах. Помню, однажды он проездом остановился у нас по пути из Орши. Затем его перебросили дальше на запад в город Барановичи Брестской области. Он рано демобилизовался – тяжелая работа летчика требовала отменного здоровья, которого у него не было. Мне он запомнился полноватым блондином среднего роста. Тетя Кава, его мать, в своих письмах нашей маме постоянно жаловалась на своего Леню, на его невнимание к ней.

Лёнину сестру Валентину я совершенно не помню – к нам в Москву она не приезжала, во всяком случае я ее не видел. У нее есть дети и внуки. Ее сын Володя несколько раз приезжал в Москву, но останавливался у брата, и я его тоже не видел. По сохранившимся письмам тети Кавы можно многое узнать о ее семье, о Вале с ее детьми и внуками.

Младший сын тети Кавы – Владик – прожил недолгую жизнь. Его судьбу трудно не считать жестокой. В детстве он лишился одного глаза. Его ему выбил товарищ стрельбой из игрушечного пистолета, заряженного остро заточенным карандашом, который попал ему точно в глаз. Владик стал пить. Был он, видимо, слабохарактерным, и его пристрастили к «зеленому змию» дружки. Однажды в разгар подпития случилась ссора, и один из его собутыльников убил Владика, стукнув его телевизором по голове. Нас эти рассказы ужасали – наша жизнь, пусть в чем-то и нелегкая, была, как нам казалось, какой-то совсем другой.

Тетя Кава – замечательная женщина, и о ней можно было бы многое рассказать. Была она в свою мать, в бабушку Груню – очень волжская, маленькая ростом, круглолицая – этим на нее похожа Нела, – с трудной, даже тяжелой жизнью и с сильным духом и характером. Она с нами переписывалась и много лет спустя после смерти наших родителей. Я собирался к ней поехать за ее бесценными рассказами о старой жизни. Но, увы, не сумел этого сделать. Умерла она 22 февраля 1999 г на 88-м году жизни.

Младший брат мамы Петр Михайлович Федоров родился в 1917 г. Мама его как-то особенно нежно любила, всегда жалела и переживала за него. Был он самым младшим в семье и самым, казалось, уязвимым. Он совсем не был самостоятельным одиночкой-нелюдимом, как дядя Сережа, его старший брат. Дяде Пете нужна была поддержка и опора. Когда в 1931 г., окончив Военно-морское училище и женившись, отец выбрал себе местом службы Днепровскую флотилию, он приехал к нему и маме в Киев. Еще в Печищах мальчишкой он начал свой трудовой путь простым грузчиком. Грубая тяжелая работа, полуголодная жизнь. Грузчикам, как правило, платили не столько деньгами, сколько водкой. Это сыграло в конце концов роковую роль в судьбе дяди Пети. В Киеве он учился, ходил в школу. Учение давалось ему легко, но мешала склонность к загулам с дружками. Наш отец всегда по-особому опекал дядю Петю, называя его по-украински Петро. Перед войной Петр Михайлович поступил учиться на юридический факультет ЛГУ Но началась финская война, и он, рядовой красноармеец, обморозился в ту суровую зиму 1940 г. А летом 1941 г. добровольцем ушел на фронт. В начале войны один год был в партизанах. Его партизанский командир на его глазах подорвался при разминировании мины. Отец помог Петру Михайловичу попасть в разведшколу. Дядя Петя получил там младшее офицерское звание и участвовал в боевых операциях на Северном Кавказе. Но с военной разведкой и вообще карьерой военнослужащего все было кончено тогда, когда у него после очередного загула пропали документы.

Дядя Петя был красивым и веселым человеком, любил общество, и его любили. Чувствовалось, что в молодости он был любимцем женщин и вообще человеком светским, любителем застолий и дружеского общения. После войны он женился на Лине Андреевне, красивой молодой женщине. Помню ее тонкие платья, изысканную прическу. Тетя Лина потом работала в ЦУМе, дослужилась до заведующего отделом, где торговали меховыми изделиями. Неудивительно, что она любила шикарно одеваться и вообще «красивую жизнь». У них была дочка Наташа (родилась она, если память не изменяет, в 1948 г). Наташа окончила институт восточных языков при МГУ и стала специалистом по тамильскому языку. Дядя Петя работал в университете и поэтому получил квартиру в доме преподавателей МГУ, построенном в одно время с его главным учебным корпусом на Ленинских горах (сейчас – Воробьевых).

Этот дом стал для меня «домом заколдованных Наташ». В его необъятных недрах, выросших на Ломоносовском проспекте (тогда называвшемся Боровским шоссе), исчезли навеки, стали абсолютно недосягаемыми две дорогие для меня Наташи. Сначала – Наташа Минаева, первая моя любовь, пришедшая вместе с другими девочками к нам в мужскую школу № 665, в наш восьмой класс. Ее родители были учителями, и им дали комнату прямо в школе (вход в нее был сзади школьного здания на первом этаже). Наташа была гимнасткой. Яркая блондинка с румянцем во всю щеку, она стала моей первой музой. Но судьба распорядилась так, что уже после первой школьной четверти в ноябре 1954 г., когда мы, одноклассники, познакомились и только-только подружились, ее семья переехала именно в этот новый дом на Боровском шоссе. И я так и не смог «дотянуться» до нее. А вторая заколдованная Наташа – моя двоюродная сестра, дочь дяди Пети. С ней мы расстались после трагической гибели ее отца осенью 1971 г и последовавшего за ней разрыва отношений нашей семьи с тетей Линой, а значит, и с ней.

Дядя Петя долгое время работал на философском факультете МГУ инспектором учебной части, а потом – в ректорате в новом здании на Ленгорах. О Зиновьеве и Ильенкове я узнал впервые именно от него. Был он человеком компанейским, у него было много друзей и дружков. Видимо, соединяла их не только выпивка. Он многим интересовался и много читал. Правда, систематического образования ему не удалось получить – помешала война.

К сожалению, с годами вредоносная привычка, приобретенная им еще подростком, превратилась в разрушительную страсть. Дядя Петя лечился от алкогольной зависимости. Однажды я посетил его в наркологической больнице. Меня поразило, что все лестничные проемы в ее здании были перекрыты металлической сеткой. На окнах были установлены железные решетки. Душевного здоровья, внутреннего равновесия людям, которые сюда попадали, явно не хватало. Эти зримые предосторожности против суицидальных попыток оставили впечатление тревоги. Дядя Петя выглядел потерянным, болезненно изменившимся человеком, как будто его выстирали какими-то едкими кислотами и начисто смыли все краски жизни с его прежде такого красивого, приветливого лица.

20 сентября 1971 г. он покончил с собой. Мама вызвала меня тогда телеграммой из подмосковного совхоза под Зарайском, где я находился на уборке картошки по разнарядке Института истории естествознания и техники АН СССР, в который как раз в том же году перешел из МГУ. Мама плакала, была безутешна. Ее боль щемила нам сердце. Красивый, яркий, остроумный, добрый человек, дядя Петя любил жену и дочь, но они от него внутренне отдалялись. Мама в случившемся винила отчасти тетю Лину. Когда Наташа выходила замуж, а дядя Петя хотел ее поздравить, то тетя Лина не пустила его домой, потому что он был «навеселе». Ее тоже, наверное, можно понять. И не мне судить об этом. Знаю только одно – после того, что случилось, мы с тетей Линой и Наташей больше совершенно не знались, все отношения оказались порванными. Они нам больше не звонили, и с тех пор мы их ни разу не видели.

Памятное событие ХХ съезда и обнародованных на нем разоблачений «культа личности» навсегда осталось у меня в памяти связанным с дядей Петей. Он передавал нам, семье военнослужащего, то, что вихрем носилось в среде московской интеллигенции, в университете. А носились, передавались и прокручивались прежде всего потрясающие воображение разоблачения высшей государственной власти страны. Помню, особенно живописал дядя Петя любострастные экскурсии Лаврентия Берии по московским улицам, когда в уличной толпе он выбирал «наложниц» для своего «гарема». Споры дяди Пети с отцом велись тогда до хрипоты. Дядя Петя был увлечен возникшим в те годы реформистским уклоном, предвосхищавшим будущий «еврокоммунизм». А наш отец никогда ревизионистом не был и быть им, на мой взгляд, не мог. Был он убежденным, правоверным коммунистом старой закалки. Брат, правда, считает, что папа, подобно многим партийцам, принявшим антисталинистскую линию ХХ съезда, вполне мог «колебаться» вместе с линией партии, то есть послушно следовать за высшей партийно-государственной властью, не вникая в содержание поворотов в ее политике. К этому аргументу, на мой взгляд, следует прислушаться – действительно, папа, возможно, был скорее убежденным государственником, чем идеологом-коммунистом. Но все дело в том, что оба эти момента в его ментальном хозяйстве были тесно взаимосвязаны и отделить одно от другого вряд ли возможно.

Новые веяния в обществе ставили и меня, ученика 9-го класса, перед ситуацией интенсификации своего политического мышления. Я не был ни коммунистом, ни антикоммунистом. Прислушиваясь к разноголосице оценок и убеждений, впитывал разнообразие мнений и привыкал к его неотменимости и естественности. В конце концов, не политика с ее «убеждениями», а творчество с его «эстетикой» – вот что действительно увлекало меня.

Младшая мамина сестра, Антонина, родилась, как можно предположить, в 1913 г. Была она, говорила мама, красавицей. Сохранилась фотография, где Тоня сидит, поджав ноги, в ряду своих школьных сверстников. Густые темно-русые волосы, прямой взгляд как бы несколько исподлобья (похоже на выражение глаз нашей бабушки). В 1929 г., на шестнадцатом году жизни, Тоня умерла от цереброспинального энцефалита, который передается укусами клещей.

Наши родители

Бирюковско-федоровский союз привел к тому, что на его «стволе» возникла новая веточка – Екатерина Михайловна Федорова, наша мама. Родилась она 24 ноября 1909 г. в деревне Печищи, о которой уже много говорилось. Я могу сейчас лишь мозаически обозначить отдельные моменты жизни мамы. Охватить ее жизнь единым взглядом я не в состоянии уже только по той причине, что не в силах оторвать ее жизнь от своей – ее жизнь продолжается в нас, ее детях, и в наших детях, в ее внуках и правнуках. И это не банальные пустые слова, а сама реальность жизни. Вычленить отдельное, совершенно независимое от родовых потоков лицо мы не в состоянии. Требуется насилие, искусственный разрыв живых связей, чтобы эту операцию произвести.

Многое, что рассказывала мама (а рассказывать она любила и умела, с особенной любовью вспоминала о старой жизни после того, как умер отец, которого она совсем недолго пережила), забылось или, точнее, как бы покрылось туманом, уверенно преодолеть который теперь уже вряд ли возможно. А фотографий, писем и других документов, свидетельствующих о прошедшей жизни, за эти многие годы поубавилось по разным причинам, главной из которых является время, «жерлом» которого, по слову Державина, пожирается все в этом мире:

Река времен в своем стремлении

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы!

Старшая дочь в трудовой благополучной семье – этим сказано уже многое и, быть может, главное. Конечно, характеры детей в семье Федоровых были разные. Один ребенок не был похож на другого. В то же время что-то родовое, общесемейное есть у них у всех. Во всех Федоровых, от Кати до Пети, ее младшего брата, обнаруживается трудно выразимое, но явно присутствующее федоровско-бирюковское начало. Условия жизни, благополучные в начале жизни, затем у всех становятся так или иначе трудными. Но в каждом случае – по-особенному. Революция разразилась в начале школьных лет мамы. О начальной школе, где она училась, о первых учителях ее я ничего не знаю. Знаю, что книгу мама всегда любила. Любила напевать песни, сначала русские народные, волжские особенно, а потом и героические песни революции и Гражданской войны. Об этом хорошо написала сестра. В стихию русской речи она ввела и меня.

Шаланга, Тетки, Тошовка,

Два Услона, Пироговка…

Проговорите ритмично эти названия пристаней в окрестностях Казани – и вы почувствуете такт движения рейсового парохода, лопастями своего колеса перемешивающего волжскую волну. Удивительно выразительно передавала мама этот звуковой «логотип» родной Волги. Или еще:

Пароход баржу везет,

Баржа семечки грызет.

Присказки, байки и сказки лились здесь так же широко, как сама кормилица-Волга. Мельница в Печищах стояла (и до сих пор стоит) на самой нижней террасе, недалеко от воды. А над ней поднимаются знаменитые волжские «горы», воспетые Мельниковым-Печерским. Я думаю, маме нравилось и то, что поэтом Волги, ее лесов и высоких берегов был именно Мельников – человек с мельницы, как она сама и все ее тогдашние близкие.

Катя-с-мельницы была наделена живым воображением и ясным, богатым русским языком. Но разговорчивой и общительной, можно сказать, задушевной в своей открытости она была лишь с самыми близкими ей людьми – сказывалось старообрядческое наследие или просто таков был характер нашей мамы, сказать трудно. Домашнее воспитание, приводящее к обостренно глубокому восприятию семейных связей, чувство «локтя родства» – вот что прежде всего характеризует маму. Ее душа была создана не для внешней – социальной – активности, а для углубленной внутренней и внутрисемейной жизни. Всю свою жизнь она самоотверженно посвятила семье. Любила не только мужа, детей, но и братьев и сестер, причем больше любви, если так можно сказать, получали, пожалуй, более слабые. Это означает, что ее любовь, как это и свойственно русской женщине, была родственна жалости-состраданию, в которой, однако, не было ничего унизительного для ее объекта, как это подразумевается западным менталитетом. Сильный и сам сумеет за себя постоять, а вот слабому этого не дано. Поэтому младшего брата Петю она любила как-то особенно нежно – «болела» за него. Мама вообще «болела» за всех нас, и не только тогда, когда мы по-настоящему болели. Нет, всегда, постоянно «болеть» за другого, но близкого и родного человека – в этом все существо нашей мамы.

Друзья и подруги у нее, конечно, были. Но всегда очень немногих людей можно было так назвать. Клавдия Александровна Чекалина, Тамара Александровна Чертопруд, ну, еще несколько имен из разных периодов жизни – вот, пожалуй, и все ее настоящие подруги. Папа был совсем другой человек – с большой склонностью к социальной, даже светской жизни, очень общительный, любивший общество и любивший блистать в нем. И были у родителей дружбы «домами», семьями. Папа здесь определял выбор людей и быстро с ними сходился. Мама подключалась к его дружбам. Это – Свиридовы, Арутюновы, Портновы, а ранее, на Амуре, Сергеевы, а в Москве, помимо Чертопрудов, Крапивины. Но с Наташей Крапивиной (для нас – тетей Наташей) у мамы никогда не было такой дружбы, как, скажем, с Клавой Чекалиной или с Тамарой Александровной Чертопруд. Никогда. Почему? Да потому, что это отец подружился с Петром Крапивиным, а потом и с его семьей. А мама «подключилась» к его привязанности. У папы таких и подобных привязанностей было много. У мамы же очень и очень мало. У мамы была поразительная верность своим ранним выборам. Отсюда ее такое неизменное глубокое сердечное расположение и внутренняя близость к Клаве Чекалиной, хотя жизнь их надолго, можно сказать, навсегда развела (правда, за одним счастливым исключением – Клаву Чекалину судьба забросила работать заведующей крайздравотделом в Хабаровске в те же самые 30-е гг, когда там жила и наша семья). Все равно они переписывались до конца жизни Клавдии Александровны (последние годы она жила в Волгограде). Связи семьями, конечно, могли укрепить личные отношения. Так мамина дружба с Тамарой Александровной Чертопруд подкреплялась в том числе и тем, что я учился с ее сыном Вадимом в одном классе, а потому мы дружили (и дружим до сих пор).

У нашего отца не было таких крепких отношений с отцом Вадима Евгением Георгиевичем Чертопрудом, какие были у мамы с его супругой. Общей страсти порыбачить или сыграть «партийку» в шахматы маловато для глубокой близости. Поэтому можно сказать, что наша дружба домами с Чертопрудами имела в основе своей не столько выбор нашего папы, сколько мамы и семьи – мы срослись плотно по многим семейным «параметрам». Дружба мамы с Тамарой Александровной возникла и укрепилась в школе – они обе были в родительском комитете. Общие заботы и в высшей степени ответственное, заинтересованное и полное самоотвержения отношение к детям, присущее им обеим в полной мере, соединили их прочной дружеской связью. А характеры у них были совершенно разные. Тамара Александровна – «запевала» наших общих встреч и совместных мероприятий и поездок. Вот она зовет маму провести лето с детьми в Елатьме под Рязанью, точнее, под Касимовом, на Оке. И рисует перед мамой кисельные берега, вдоль которых струятся молочные потоки: «Всего завал!» Эти слова до сих пор призывно звучат у меня в душе: «Всего завал!» А мама, как человек в высшей степени осторожный, совсем не склонный менять насиженное место, оказывается у совершенно посторонних людей в «дачниках» наедине с неисправным керогазом, с трудно управляемым примусом, сталкиваясь с необходимостью жить у чужих, снимать какие-то обшарпанные углы, искать пропитание по дорогим рынкам, приспосабливаясь к местным, ей незнакомым неурядицам. Мама была очень критична, замечала все «колючие мелочи». И замеченное всегда и не без иронии высказывала и отцу, и Тамаре Александровне: вот вам и «завал»! Поэтому она сама отдыхала только тогда, когда отцу на работе давали путевки в санаторий на Кавказе или в Крыму. Иногда они ездили и на другие курорты. Там она могла успокоиться, освободившись от действительно нелегкой в то время, как тогда говорили, «готовки» и «доставания» съестного. Ведь послевоенные годы были полуголодные. Я уж не говорю о довоенных и военных.

«Тихонов – полька! Тихонов – полька! Тихонов – полька!» И так – до бесконечности. Услышав по радиоточке объявление о музыкальной пьесе композитора Тихонова, я вдруг влюбился в это «сочетание слов» (Брюсов) и не могу от него оторваться. А мама, бедная, страдает, но не может меня остановить. Мы идем в нашей Елатьме купаться на чудесный пляж – песок, как в пустыне, – идем вместе с Тамарой Александровной и с ее сыновьями – Вадимом и Виталием. Идем бодрым шагом, порой улавливая малопонятный и малоприятный смрадно-гнилостный запашок, что струится, видимо, с какой-то фабричонки по переработке картофеля. Впереди виднеется огромный светло-желтый «язык» пляжа, окантованный зеленью лозняка и уходящий прямо в сердцевину голубоокой Оки. Мы идем извилистыми бережками с затонами, травкой, березками, с милыми мысами и поворотами, где мы с Вадимом удим рыбу, соревнуясь: кто кого переловит? Нам – хорошо. Нам чудесно! И опора нашего счастья – это наши героические мамы!

Возвращаюсь к хронологической канве жизни мамы. Где она училась? С учением ей не повезло: для гимназического образования она родилась слишком поздно. Годы, когда учатся, пришлись на время революции, Гражданской войны и разрухи. Надо было выживать. Надвигался жуткий голод. Как я уже сказал, спасаясь от него, мама вместе с братом Сережей уехала на Верхнюю Волгу под Тутаев к своим тетям – тете Клаве и тете Вере. Там, работая в сельхозкоммуне, она и училась. Старшее поколение коммунаров было вполне образованным. И обучало молодежь. Мама мне поэтически-завораживающе рассказывала об этом замечательном опыте выживания начала 20-х гг. в пик волжского голодомора.

Что было потом – я себе не очень представляю. Видимо, мама продолжила обучение в печищинской школе. Так как школа находилась в Татарской АССР, то, обучаясь в ней, она изучала как обязательный предмет татарский язык. «Укы, ипташ Федорова, укы!» – запомнились слова учителя татарского языка, обращенные к маме. Мама их мне часто повторяла. «Ипташ» по-татарски означает «товарищ» – привычное для советской эпохи обращение. «Укы» – я забыл, что это слово значит. В татарских деревнях знание татарского языка было, конечно, необходимым. Хорошо известно другое – в восемнадцать лет она, комсомолка с 1926 г., поступила учиться в областную советскую партшколу, и здесь татарского языка уже не преподавалось – изучался русский как основной язык государственно-партийного строительства. Полное название этой школы – Татарская областная колхозно-кооперативная советско-партийная школа. Она находилась в Казани на улице Комлева (д. 8). Здесь давали среднее образование и готовили работников советских учреждений, в частности для органов местного управления. Сохранился отзыв комсомольской ячейки № 4 при печищинской мельнице, данный тов. Федоровой, с просьбой оказать ей содействие при поступлении в совпартшколу. В нем говорится, что она ведет активную общественную работу «среди девушек», являясь членом бюро женкомиссии. Сохранились также удостоверение об окончании совпартшколы и отзыв об общественной работе мамы во время ее обучения в ней. Большинство предметов, которые в ней преподавались, относились к новым дисциплинам – советское строительство, партийное строительство, колхозное строительство, антирелигиозная пропаганда, система партийного и общественного образования рабочих и т. д. Ни одной из этих дисциплин не было в дореволюционной школе! И потому в их названии так часто звучит слово «строительство». Это был главный термин эпохи тотальной разрухи. И собирали разбросанные катастрофой «камни» по новым методам, на новых началах. Но новое было наружной осью жизни, а в глубине действовало унаследованное из прошлого.

Училась мама в совпартшколе с сентября 1928 г. по 15 января 1931 г, когда ей выдали удостоверение об ее окончании. Ее успехи оценены в нем как средние. Потом она недолго читала лекции на ткацкой фабрике и ездила с ними по окрестным деревням.

Официальный язык тех лет был ломаным, путаным, непрестанно меняющимся, с множеством аббревиатур и составными, тяжелыми на слух прилагательными. По документам видно, как непрестанно менялось, например, название печищинской мельницы. «Госмельница № 1» в годы маминой учебы в совпартшколе называлась еще и мельницей № 78 «Красная кормилица». У этого детища купцов Оконишниковых были и другие названия, даваемые ему в разное время после его национализации. Беднота, крестьянские и рабочие дети тянулись к учению. И сейчас мы не должны подсмеиваться над тогдашним казенным языком, которого они не могли избежать, над их мифологической идеологией, над бедностью тогдашних канцелярских «расходных материалов» и т. п. Ведь вся жизнь страны, перевернутой войнами и революцией, вращалась на новых, не вполне устоявшихся осях тогда еще только формирующейся системы. Но мне кажется, что маме в этой неустоявшейся советской официальщине жилось особенно нелегко. Ведь она воспитывалась в хорошей и, можно сказать, вполне «старорежимной» семье. И слава богу, что советским партработником она так и не стала, целиком уйдя в семью, в воспитание детей.

В середине 20-х гг. или чуть позже мама познакомилась с молодым рабочим из Казани, работавшим на мельнице в Печищах, с Павлом Александровичем Визгиным. Профессии у него никакой тогда еще не было. Но Павел Визгин был активным и целеустремленным комсомольцем.

Сохранилась одна фотография, датированная январем 1925 г. На ней – три друга, комсомольские активисты мельницы. Папа стоит посередине, опираясь на сидящих за столом друзей. Снимок сделан, возможно, в помещении ячейки комсомола. На столе папка с делами. Молодым активистам не более двадцати лет. Папе в январе этого года не исполнилось еще и девятнадцати. Казалось бы, вот она – новая, молодая, большевистская Россия! Россия рабочая, крестьянская, Россия бедноты, рвущаяся к грандиозным эпохальным задачам. Но чем больше я всматриваюсь в фигуру папы, тем больше меня атакует предположение или гипотеза – папа по своему происхождению человек другой «породы», вовсе не рабочекрестьянской. Передо мной изящный, хочется сказать, аристократического сложения молодой человек. У него мечтательный взгляд, небольшие и совсем не натруженные руки. Рядом сидят его товарищи, выглядящие куда более рабочими парнями. С небрежно заключенными меж пальцев папиросами они смотрятся более уверенными, более «земными». А в Павлике Визгине улавливается что-то юное, тонкое, еще не загрубевшее от тогдашней жизни, тяготы которой представить нам теперь очень нелегко. И контраст этот подчеркивают «речовки» снявшихся с ним друзей, записанные ими на оборотной стороне снимка: «За единство! За ленинизм! Против троцкизма! И. Галямин. 1925 г. 25.1.», и еще одна – «Сила в знании, знание в книге, книга в народе. Н. Тимофеев. 1925 г 29.1.». Ах, может быть, просто папе не повезло и он родился не в свое время? И если бы родился раньше или, напротив, позже, то тогда ему, быть может, и не нужна бы стала его сказка о «капусте»[3], в которой его, новорожденного, якобы нашли?

На Дальнем Востоке, где папа с семьей окажется весной 1934 г., у него начальником будет Арсений Григорьевич Головко, будущий командующий Северным флотом. Так вот, биографии А. Г. Головко и нашего папы в чем-то схожи. Думаю, что близость их жизненных путей способствовала их дружбе и тесным взаимоотношениям в дальнейшем. Оба рано пришли в комсомол. Головко, как и папа, стал военным моряком по комсомольскому набору на флот. «Комсомол послал меня, – пишет Головко в своих воспоминаниях, – как и тысячи других комсомольцев, на флот»[4]. Среди этих тысяч был и наш папа. По путевке комсомола его направили учиться в Высшее военно-морское училище им. М. В. Фрунзе, находившееся в Ленинграде. Было это в октябре 1927 г. Двоюродный брат мамы, Юра Бирюков, рассказывал мне такую историю. При сдаче папой вступительных экзаменов в училище, на трудном для него экзамене по математике он быстро написал что-то на экзаменационном листке и сдал его экзаменатору. «О, как же здорово сечет Павлушка математику!» – прокатился по залу шепот абитуриентов. Но оказалось, что, увидев, насколько для него непосильно трудна задача, папа прямо признался в этом: «Ввиду того, что 10-й класс школы мне не пришлось закончить, этой задачи решить не могу». Экзаменатор, однако, прочитав такое признание, не прогнал папу, а принял в училище, сказав ему: «Математике мы вас здесь научим, а вот честности научить куда труднее».

Мне запомнилась сдача папой другого экзамена – по географии. Ему достался вопрос о барханных песках. «Пустяки! – решил папа и сразу же бойко и уверенно стал отвечать: – Барханные пески – это особо тонкие пески, как бы бархатные, песок этот нежно струится под рукой как шелк, как бархат…» Глаза у экзаменатора округлились. Папу на этот раз, кажется, заставили пересдавать предмет. Честность, прямота, быстрое воображение и умение не теряться в трудной ситуации – все эти качества у папы были в полном объеме. Но с систематическим образованием было не все так гладко – ведь у папы просто не было возможности его получить. С малолетства он вынужден был зарабатывать себе на жизнь. А потом – революция, Гражданская война, разруха и голодные годы.

Вот фотография, сделанная во время папиной учебы в Военно-морском училище: бритоголовые курсанты сидят перед каким-то техническим устройством в учебной комнате вместе со своими преподавателями. Старорежимные усы и даже сами выражения лиц их наставников наводят на мысль, что среди них немало «буржуазных спецов», быть может, даже бывших морских офицеров Императорского флота. Папа охотно рассказывал о своих «годах учения». Особенно он любил вспоминать учебные плавания и походы. Из Англии он привез маме в подарок долго у нас хранившийся темно-синий шелковый шарф – двойной и длинный, но неширокий, которым потом пользовались и мы. По Балтике и Северному морю курсанты училища ходили, как говорят моряки, на учебном судне, снимок которого сохранился. Работать в машинном отделении курсантов учили так же, как и искусству действовать с парусами. Однако шлюпочное плавание по Волго-Балту и Волге до Астрахани еще больше поражало мое воображение. Папа говорил, что сначала от весел у гребцов были кровавые мозоли, но потом руки привыкли и дело пошло.

Павлуша Визгин не раз приезжал на каникулы в Печищи и Казань, где в совпартшколе училась мама. Когда он приезжал, то жил у нее в школьном общежитии. Сразу же после окончания училища (выпускной вечер состоялся 20 октября 1931 г.) он приехал в Печищи, и 31 декабря 1931 г. Катя Федорова вышла замуж за Павла Визгина. Эта дата подтверждается свидетельством о браке, чернила на котором, правда, успели обесцветиться, но мама все же восстановила запись уже после смерти папы, который, впрочем, считал, что их свадьба состоялась в октябре этого года. Окончив с отличием училище, отец сам мог выбрать себе место службы. Он выбрал Днепровскую флотилию, базировавшуюся в Киеве. Помимо того что служить здесь надо было на реке, а не на море, где он страдал бы от морской болезни, его, быть может, привлекло и ее базирование в столице Украины. Вскоре, получив назначение на выбранное им самим место службы, он уехал с женой в Киев. Их киевская жизнь описана в воспоминаниях сестры.

Не так давно вышел в свет справочник по военноморской разведке СССР[5]. В нем можно прочитать сведения о военной карьере папы с указанием дат и перечислением кораблей и должностей его службы. Вот его curriculum vitae в Киеве: начинал он службу на Днепре в должности помощника вахтенного начальника канонерской лодки «Передовой» (10.1931—05.1932). Потом – начальник учебного пункта (05–08.1932), исполняющий должность военкома, затем командир батареи, помощник командира канонерской лодки и с января по апрель 1934 г помощник командира миноносца «Активный». Весной 1934 г. папа с семьей, получив назначение на Амур, переезжает в Хабаровск. На Амурской краснознаменной флотилии он сначала продолжает службу на миноносце (04.1934—04.1936), а затем назначается помощником начальника разведывательного отдела (РО) флотилии (04.1936—11.1937) и начальником РО флотилии (11.1937—08.1940). С августа 1940 г. по июль 1944 г. он начальник разведотдела Северного флота. Читая указанный справочник, складывается впечатление, что ранение папы, полученное им в 1944 г, послужило причиной его нового назначения в тылу далеко от флота. В августе 1944 г. он становится начальником Учебно-строевого отдела Курсов офицерского состава спецслужбы ВМФ, а с февраля 1946 г. – начальником этих курсов[6]. Дальше проследить с большей точностью и подробностями служебный путь нашего отца позволяют сохранившиеся документы, прежде всего военный билет. Наш переезд в Москву к учебному году в 1948 г., когда я пошел во второй класс, а брат – в пятый, был обусловлен новым назначением папы – его перевели из кадров Советской армии и флота в кадры КГБ. Уволен в запас он был в мае 1961 г. Возможно, что причиной этого послужило то, что в 1959 г. сестра вышла замуж за гражданина Румынии Думитру Дульгеру и уехала в Бухарест, а брат женился на испанке, Хосефине Бобадилье, давно уже жившей в Москве. Как бы то ни было, но с мая 1961 г. папа – пенсионер. Умер он, как записала мама, от тяжелой болезни 26 ноября 1981 г (в свидетельстве о смерти стоит другое число – 27 ноября). Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.

Сведения, приведенные петербургским военным историком, интересны для нас прежде всего тем, что отец задолго до назначения на Северный флот начальником разведки уже служил в разведке Амурской флотилии и вскоре возглавил ее. Очевидно, для этого у него были необходимые качества и способности. Освоив за годы службы на Дальнем Востоке, а потом на Севере искусство разведки, он стал учить ему курсантов. Об этой профессиональной своей деятельности он, будучи настоящим разведчиком, нам ничего не рассказывал. Узнавали мы о ней уже потом, когда стали появляться книги о Северном флоте и о его разведчиках. Первой такой книгой были художественные воспоминания Константина Симонова «Записки молодого человека», впервые печатавшиеся, если память мне не изменяет, в журнале «Юность»[7]. Молодой писатель, в начале войны бывший корреспондентом «Красной звезды», осенью 1941 г был в командировке в Полярном. Там, в морской разведке, он подружился с «ее начальником капитаном Визгиным, плотным, веселым человеком, добродушным, хотя и несколько резковатым в обращении»[8]. Папа не раз после войны встречался с Симоновым – фронтовые встречи забыть невозможно.

Крепкие дружеские, на фронте завязавшиеся отношения были у папы с Макаром Андреевичем Бабиковым, который с июня 1942 г. воевал в Заполярье в составе 181-го особого разведотряда флота. В 1945 г. он, уже опытный разведчик, участвовал в освобождении Кореи от японцев. За мужество и героизм был удостоен звания Героя Советского Союза[9]. Уйдя в 1946 г. в запас, М. А. Бабиков обратился к воспоминаниям о военных годах и стал выпускать книгу за книгой о военно-морской разведке[10]. На одной из своих книг, которую он нам подарил, он написал: «Сыновьям Павла Александровича Визгина, Виктору и Владимиру, всей семье. Посмотрите через эту книгу на отца и деда. М. Бабиков». Читая эту книгу, понимаешь, почему нашему отцу выпал такой жребий – стать разведчиком. «Визгин, даже закрыв глаз, – свидетельствует М. А. Бабиков, – мог точно найти место, о котором пойдет речь» на совещании у командующего флотом А. Г. Головко[11]. Но не только цепкая память и способность быстро читать различные карты и ориентироваться по ним на местности сделали из него руководителя разведки флота. Умение держать язык за зубами во всем, что касается его профессиональной деятельности, нам всем, его родным и близким, было хорошо известно. О других качествах папиного менталитета, тоже далеко не последних по значимости для успешной работы в разведке, я уже сказал выше. Решительность, самостоятельность, смелость, быстрота реакции – все это у папы было в полной мере и не раз помогало ему в его нелегкой трудовой жизни. Не хватало ему, конечно, свободного знания иностранных языков. Быть может, и этот момент сыграл свою роль в том, что с августа 1944 г. он покидает свой пост начальника разведки Северного флота.

Сохранилась фотография наших молодых родителей во время их бракосочетания. Мама в матросской тельняшке, папа в форменке с отложным воротником, по краю которого, закинутого на плечи, проходят три белые полосы, сходящиеся углом на обнаженной груди. Молодые, красивые, сильные люди! Они полны жизни и надежд на счастье. Молодость, спокойствие, сила, красота – кажется, ничего другого нет на их лицах, в их фигурах. Символична, конечно, их обоюдная морская форма: кажется, что соединились они под знаком Моря с его символом скрещения – Андреевским флагом. Да, именно так, потому что ничего советского, никаких звезд пятиконечных здесь, на фотографии, нет и в помине. Но их совместная жизнь началась не у моря, а на берегу Днепра, а потом продолжилась на Амуре – эти великие реки служат как бы преддверием к Северному океану, на ледяной скалистый берег которого их привела судьба осенью 1940 г, незадолго до войны. Отец плохо переносил морскую качку. Это может показаться странным – выбрать профессию моряка при такой слабости. Но так уж получилось. Быть может, об этом он узнал слишком поздно, когда в училище стал ходить в дальние морские походы, в учебные плавания. Поэтому и выбрал местом службы не море и флот, а реку с флотилией.

Смотрю на лица молодых родителей и думаю: отец и мать – очень разные люди, разные по характеру, по склонностям, по всему. Мама погружена в незримую внутреннюю жизнь, что развернется потом в жизни детей и семьи, она семейный интроверт, если можно так сказать. Папа, напротив, экстраверт и смотрит в мир прямо и решительно, как человек воли, социально значимого поступка, далеко выходящего за масштаб семьи. Мама – романтик, она смотрит куда-то в неведомую даль, что внутри нас, она человек семейного таинства, внутреннего долга, невидимого служения. Папа устремлен к покорению этого, вполне зримого мира, он активно включился в сегодняшние общественные процессы, связан с деятельностью современного государства, он служилый человек и служит новой Родине. Мама ближе к вечной России и хотя тоже прошла через комсомол, но сохранила на всю жизнь позицию мягкой иронии по отношению к несомневающейся коммунистической вере отца. Она знает что-то тайное, какое-то далекое родовое начало, какие-то скрытые нити истории проходят внутри нее и дают о себе знать. У папы личность более футуристична, революционна, он решительно отказывается от прошлого и сам объявляет себя человеком, «родившимся в капусте», у которого нет корней, нет семейного гнезда, питомцем которого он бы себя осознавал. Он поэтому принимает как свой самый высокий долг только одну зависимость – зависимость от современного государства и его идеологии, которые для него – все, весь идеал во всей его полноте. И он служит этому идеальному образу, существующему в реальности нового государственного строя, подобно рыцарю прошлых лет, верой и правдой служившему своему сюзерену.

Вот и встала передо мной загадка происхождения папы. Действительно, откуда он родом? Из какой «капусты»? Это он на наш вопрос о его происхождении отвечал, что его «нашли в капусте». Конечно, он знал о своем происхождении, о том, кем был его отец. Но как коммунист и партработник, как, в конце концов, военный человек и разведчик скрывал ото всех свое происхождение. Прежде всего, он утаивал от нас, кем же был его отец, из каких кругов происходил, из какого сословия и звания. Что мы знаем о том, откуда и как появился в этом мире Павел Александрович Визгин?

Известно, что родился он в Казани 16 февраля 1906 г. Вот признание сестры в письме ко мне: «Про папину линию я почти ничего не знаю. Папа избегал об этом говорить. Шутил, когда мы были маленькие: „Я в капусте родился“. Вроде бы мамуля видела портрет, фотографию его матери. Упоминала, что была красивая, смуглая, черноволосая („на цыганку похожая“). Может быть, мамина сестра что-то сохранила в памяти? Что же касается папиного отца, не знаю ничего. Он никогда ничего о нем не говорил, будто намеренно выкинул его, вычеркнул из своей жизни. Думаю, что мама знала, но свято берегла его тайну. Если бы папа хотел ее хоть чуть-чуть приоткрыть, он мог бы нам, уже взрослым, рассказать хотя бы в общих чертах. Но это ушло вместе с ними» (письмо сестры от 2 ноября 1992 г.)

Что же все-таки осталось в моей памяти от рассказов родителей, действительно крайне скупых на эту тему? Осталось общее впечатление о бедности, в которой жила мать папы со своими детьми. Звали ее Марией (так считает брат, но у меня нет в этом полной уверенности). Была она красивой, яркой, похожей на цыганку. Работала уборщицей и прачкой в богатых домах Казани. Жила, конечно, бедно. Кроме папы у нее была старшая дочь, папина сестра. Со слов мамы я помню рассказ, как сестра однажды чуть не до смерти задушила маленького папу подушкой. В конце концов папа с ней окончательно порвал и никогда не встречался, никакой переписки между ними не было.

«О сестре своей, – пишет сестра в указанном письме, – (она, кажется, была ему родной по матери и намного старше его) ему тоже было больно говорить. Но о ней есть хоть какие-то скудные сведения. Помнится только (от мамы), что она однажды, когда папа был еще ребенком, чуть не задушила его подушкой, так как он будто назвал ее как-то. С годами это отчуждение еще больше выросло, так что и ее папа вырвал из сердца. К матери же у него чувствовалась какая-то горькая любовь и уважение и, может быть, даже гордость за ее красоту… Насчет твоей „дворянской версии“ происхождения папы – не исключаю такой возможности. Может быть, поэтому папа навсегда отсек от себя своего отца (время было такое). Согласна с тобой, что наш папа был талантливым, разносторонним человеком. Помнишь, любил танцевать (любимый танец – вальс и вальс-бостон, а морская его чечетка!). Любил духи (мама над ним подшучивала) и дарил их мне, маме и другим. Нам с мамой преподносил красивые подарки – броши, кулоны и т. д., любовно им выбираемые, хрусталь и т. д. В общем, твоя версия небеспочвенна, хотя это – только версия. И стоит ли раскрывать эту тайну? Тогда было другое время и „здоровое“ происхождение играло решающую роль».

Нам ничего не известно о судьбе ни его матери, ни его сестры. Ничего! Я пытаюсь вспомнить хотя бы имя его сестры – не могу. Вертятся два имени – Мария и Екатерина. Эти два имени претендуют на то, чтобы быть именами его матери и сестры. Вот, пожалуй, и все, что я могу сказать об их именах.

Но еще более загадочным и, можно даже сказать, интригующей загадкой является отчество отца и сама его фамилия – Визгин[12]. Является ли она девичьей фамилией его матери или, напротив, принадлежит, как это принято, его отцу? Что мы знаем об этом? Ровным счетом ничего! Но мы все склонны считать, что Визгин была фамилия отца нашего папы. Мне сейчас не хочется углубляться в те скудные результаты небольших, проведенных мною, а также сестрой и братом исследований, которые могли бы что-то сказать об этой фамилии. Скажу только самое главное: фамилия Визгин встречается среди разных сословий, в том числе как среди купечества[13], так и среди дворянства. Указание на возможный аристократический след происхождения папы, который мы молчаливо предполагали давно, вместе и порознь, может содержаться в найденном в архиве списке потомственного дворянства Казанской губернии с 1785 по 1917 г. Здесь под номером 227 указаны Визгины, среди которых мы находим Александра Григорьевича Визгина. Александр Григорьевич Визгин – один из многочисленных детей Григория Яковлевича Визгина. Данные о них имеются в Национальном архиве Республики Татарстан. Но их в полном виде надо еще оттуда извлечь. Все эти предположения относятся, конечно, к случаю незаконнорожденности папы: предполагаемый его отец не находился в законном браке с «красивой цыганкой Машей».

И вот причина, причем двойная, почему папа так тщательно скрывал свое происхождение, отделываясь от наших вопросов шуткой. Не столько даже стыд от незаконнорожденности был главной причиной подобной скрытности, сколько само нерабочее его происхождение. Быть потомком дворянина в те годы было физически опасно, не говоря уже о несовместимости такого происхождения с успешной карьерой, тем более военной. Широко известны случаи, когда власти, узнав о дворянском происхождении, например, кого-то из членов профсоюза, немедленно исключали его из этой организации, что автоматически вело к «запрету на профессию» со всеми грозными последствиями. Так было с князем Владимиром Сергеевичем Трубецким, жившим в 20-е гг в Сергиевом Посаде. Чем жестче и решительнее скрывал наш папа свое происхождение, тем больше у нас оснований считать, что его отец действительно происходил из дворянского сословия. Это в какой-то степени косвенно подтверждается, хотя, конечно, и не дает основания для окончательного суждения, его артистизмом, страстностью и властностью натуры, любовью к азартным играм, светской жизни, к блеску в обществе. Можно еще к этому присоединить его легкую раздражительность, можно даже сказать – склонность к вспышкам гнева, любовь к цветам, тонким духам, богатым и красивым предметам, его увлечение акварельной живописью и т. п. и т. д. Даже его удлиненные, изящные пальцы с нежной, легко уязвимой кожей, казалось, говорили об этом. Вообще был он человек очень чувствительный и эмоциональный. Остро ощущал физическую боль, но имел при этом мужество стойко ее переносить.

Видимо, в анкетной графе «отец» папа давно привык ставить прочерк – неизвестен (хотя таких анкет я и не видел). Но вот вчера, да, именно вчера вечером, пытаясь собрать воедино часть осевшего у меня родительского архива, я наткнулся на старинную, украшенную изображением сельского пейзажа и знакомую мне с далекого детства шкатулку, сделанную в конце ХІХ в. на предприятии в Осташкове. В нее рукой мамы были помещены многие документы отца. После его смерти она собрала их и поместила в одно заветное и дорогое ей с детских лет место. И вот среди этих документов, после ознакомления с которыми мне придется кое-что исправить в этих уже написанных заметках, я обнаружил анкету, заполненную рукой отца. В июне 1968 г. он готовил ее для ОВИРа, чтобы пригласить сестру, уехавшую на ПМЖ в Бухарест после того, как она вышла замуж за Дмитрия Дульгеру, румынского стажера, окончившего Московский строительный институт. В графе сведений о родственниках последней строкой отец указал данные, ему известные, о своих родителях. Я ничего не изменил в том, что выше уже написал об этом, столь всех в нашей семье волновавшем и волнующем до сих пор сюжете потому, что хотел показать читателям этих заметок, насколько эта тема нас занимала, как часто и горячо мы ее обсуждали. И вот собственные слова отца в черновике анкеты: Визгина Екатерина Петровна, мать, родилась в 1884 году в г. Казани, умерла в 1924 г. в том же городе. И чуть ниже приписка: сведений об отце никаких не имею.

В 1968 г. папа не только пенсионер (с мая 1961 г), но и снят вообще с воинского учета как офицер запаса (с апреля 1967 г.). И казалось бы, он все теперь может сказать о своих родителях, не опасаясь, как прежде, каких-то преследований из-за своего непролетарского происхождения. Но ведь папа и в последние годы воинской службы преподавал курсантам искусство разведки. И как настоящий разведчик по призванию и привычкам не мог давать другие анкетные сведения о своих ближайших родственниках, чем те, которые давал раньше. Поэтому если он что-то и знал от своей матери о своем отце, то не мог этого раскрыть и в эти более идеологически спокойные годы. Но правомерно и другое предположение: папа действительно не имел никаких сведений о своем отце. Как это ни маловероятно, но все же возможно. Поэтому эта неожиданная находка не может пролить окончательного света на вопрос, кем же все-таки был отец нашего папы. Но в том, что касается данных о его матери, то здесь уже никаких сомнений быть не может – сведения, приведенные им в овировской анкете, безусловно, верны. Здесь все указанные им данные оказываются важными – ведь мы не знали раньше ни дат рождения и смерти нашей бабушки по отцовской линии, ни ее точного имени и тем более отчества. Поражает, как мало она жила (40 лет!). Что же касается сестры папы, то он ее здесь не указал и, очевидно, никогда не указывал в прежних анкетах. Это еще раз убеждает нас в том, что с нею он порвал совершенно. И еще один вывод в связи с указанным документом. Фамилия отца нашего папы остается совершенно неизвестной. Ничего, кроме имени (Александр), сообщенным нам отчеством папы, мы о нем не знаем. А в черновике такой же анкеты 1979 г. в графе «отец» папа уверенно ставит прочерк и пишет «никаких сведений об отце не имею», так что даже и имя Александр не подтверждается в качестве обоснованной версии имени его отца. Кстати, так как в дореволюционной России не было ЗАГСов, а регистрация новорожденных происходила при их крещении в церкви, то в случае внебрачного ребенка нередко отчество ему давалось по имени крестившего его священника. Так что возможно, что в конце зимы 1906 г. в одной из казанских церквей папу крестил о. Александр.

Как же папа жил в детские свои годы? Совсем не так, как жила в те же годы мама. Если у мамы была большая дружная и, можно сказать, счастливая и благополучная семья, то у папы ничего из этих благ жизни не было. Нищета и отсутствие близких. Знал он только, по-видимому, материнскую любовь. Это – максимум счастья, возможно в какой-то мере бывшего у него в раннем детстве. Но мальчишкой он уже работал в магазине, торговавшем книгами. Он разносил покупки по домам покупателей. Об этом он охотно мне рассказывал. Именно тогда папа научился приемам обертывания книжных пачек защитной бумагой. Научил потом и меня этому нехитрому искусству, показав простые, но эффективные приемы, которые легко запомнить и исполнить на деле.

Папа не получил домашнего воспитания. Он воспитал себя сам. Self-made man – эти слова как раз о нем. Его воспитывали также комсомол, партия (он состоял в ней с 1929 г.), новое государство со своей идеологией. Страстный, увлекающийся, чуткий к художественным впечатлениям человек волею судьбы должен был жить в лихой век войн, разрухи и революций, а также всего того, что из этого последовало и называлось «социализмом». «Незаконнорожденный», быть может скрывающий свое происхождение от бдительной советской власти, папа учился и воспитывал себя сам в своей практической работе комсомольского вожака. Лидером он хотел и мог быть. Для этого у него были данные, в том числе богатое и быстрое воображение, ловкость и находчивость в речи, исполнительность и честность. Он привык к трудностям и не боялся их, не страшился тяжелой, большой работы. Умел взять себя в руки и добиться успеха. Решительность, смелость, желание учиться и умение учиться – все это обреталось, развивалось и практиковалось им в трудных, для нас едва ли вообразимых условиях жизненной борьбы, в гуще тогдашней «новой жизни». Отвлеченным созерцателем, уединенным «познавателем» он не был. Это я, его младший сын, пошел по этой части, в его глазах вряд ли желанной для его детей. Он хотел видеть своих сыновей сильными, физически развитыми. И поэтому, когда в начале своих зрелых лет я стал вести «спортивный образ жизни», купаясь зимой в проруби и систематически катаясь на лыжах, он меня в этом всячески поддерживал. Я помню папину довоенную брошюру с наставлениями по физической культуре для бойцов Красной армии, ему, конечно, хорошо знакомую. Он учил нас поднимать стул за край его ножки, приучал к гантелям. Учил плавать. И мыслил при этом просто и ясно: старший сын будет заниматься боксом, а младший – изучать искусство спортивной борьбы. И вот мы, два брата, получаем симметричные наставления в виде пособий по указанным видам спорта. Все предельно целесообразно, рационально, утилитарно. Но такая логическая удобопонятность меня отталкивала – мы оба не пошли по этим папиным идеальным предначертаниям ни в выборе профессии, ни в спортивных предпочтениях. Мы, дети, изначально были другим поколением, и наши пути уводили нас в другие сферы.

Жизнь ведь тоже за это время стала другой. В отличие от наших родителей и дедушек с бабушками, мы не знали нищеты, голода и холода, не были вынуждены, будучи подростками, искать любой работы, не были лишены ни одежды, ни обуви и т. п. Материальное благосостояние народа стремительно росло по мере того, как войны и революции уходили в прошлое, а отцы наши успешно делали свои карьеры и уверенно достигали благополучия для своих семей. Поэтому:

Дети среднего класса России,

Мы духовной пищи просили…[14]

Да, мы стали детьми среднего класса. В анкетах в графе о социальном происхождении мы писали – «из служащих». И самой неотложной и мучащей нас задачей была задача духовного роста, культурного восхождения. Это совсем другая жизненная задача, чем та, которую решал отец в своей молодости, начиная с 20-х гг. И дай бог, чтобы мы ее решили примерно с той же конечной оценкой, как решил свою задачу в свое время наш папа.

Со своим пылким, легко вспыхивающим воображением, папа был неравнодушен к магии далекого и чужого, даже чужестранного, что проявлялось у него, в частности, в любви к иностранной аббревиатуре. Так, например, он любил в своих бумагах ставить знак постскриптума, проставляя его иногда даже в не совсем подходящем для этого месте, скажем после замечания классного руководителя в моем школьном дневнике. Но культивировать эту склонность и интерес папе было некогда, да и возможностей, заложенных систематическим образованием, у него не было. Детские и юношеские годы прошли у него в нелегком повседневном труде, это были полуголодные годы. Затем комсомол, общественная работа, урывками учеба и военно-морская карьера, потом война, ранения, снова боевые задания, походы с разведчиками. Только ко второй половине 1944 г, когда папу переводят с Северного флота на другую работу в Подмосковье, у него возникает более спокойная жизнь вместе с семьей. Хотя досуга для самообразования было у папы немного, он тянулся к знаниям, многое схватывая на лету и даже больше из разговоров со знающими людьми, чем из книг. И зна́ком папиной мечты о серьезном филологическом образовании мелькают по его бумагам и письмам эти завораживавшие его литеры P. S.

На Севере папа изучал английский и даже норвежский. Я хорошо помню волновавшие мое детское воображение норвежские книги у нас дома, хранившиеся с военных лет, когда он работал в тесном контакте с норвежскими антифашистами и в непосредственной географической близости от Норвегии. Отдельные скандинавские литеры этих книг своей непохожестью на все мною виденное особенно привлекали внимание. Потом нечто подобное я находил в некоторых немецких буквах.

Зачарованность далеким и ненашим, свойственная отцу, по-своему и с еще более мощным размахом обнаружилась у его младшего сына. Чтобы в том убедиться, достаточно просмотреть мои сохранившиеся школьные бумаги и дневники. С трепетным ощущением «тайнознания», явно смакуя чужестранные литеры, писал я не Гете, а Goethe, и даже обычное задание по истории записывал по-немецки, хотя конечно же история, как и все остальные предметы, преподавалась нам по-русски. А в университете, беспробудно лодырничая, удивлялся, как же мне легко дается английский и какой у меня душевный контакт с нашей англичанкой, хотя я не готовил домашних заданий и нередко отсутствовал на занятиях. Полную волю страсти к иностранщине я дал себе в «Божьекоровских рассказах». После всех этих эксцессов могло прийти только отрезвление.

Вторая половина 20-х гг. – решающее время для нашей семьи, для всех нас. Ведь это время встречи папы и мамы на мельнице в Печищах. Передо мной фотография тех лет. У дверей здания мельничного управления снята группа сотрудников мелькомбината (так стали в советские годы называть мельницу Оконишникова). Из десяти представленных на ней рабочих и служащих глаз сразу же находит два родных лица: бабушку, уже вступившую в ВКП(б) и еще так молодо выглядевшую (ей около 38 лет), и папу (ему лет 20). Приехал фотограф из Казани, вынесли венские стулья из кабинета дирекции, поставили их в ряд, на них усадили рабочих. Сзади сидящих стоят еще пять человек. Их и их должностей я не знаю. Но снимок этот ясно показывает, что папа в свои совсем еще молодые годы далеко не последний человек на мелькомбинате. Сидит он уверенно, даже гордо. Рукава белой рубашки подвернуты, руки сложены на груди крестом. А нога закинута на другую ногу. Хочется предположить, что уже тогда он был комсомольским вожаком и пользовался авторитетом. Быть может, видные работники мелькомбината или даже комсомольские лидеры вместе с партийными активистами и представлены на этом снимке. А вот бедность просто невероятная – сосед папы сидит босой! У папы сандалии на босу ногу.

Итак, уверенность в себе, даже почти вызывающая самоуверенность позы – но не скрывается ли за этой демонстрируемой наружу силой внутренняя уязвимость, повышенная нервность натуры? Я осторожно провожу здесь параллель между личностью революционного поэта и нашим папой. Что-то в папе мне напомнило манеру вести себя и держаться в обществе, принятую Маяковским. Все сравнения «хромают». И это – тоже. Но ведь что-то они и схватывают. Иначе бы и не возникали спонтанно в нашем сознании. Уверенность, сила, порой даже вызов, даже самоуверенность, и иногда чрезмерная, – и одновременно какая-то скрытая мягкость, тонкость души и нервов, почти сентиментальность. Подобный контраст в характере и душе папы, несомненно, был.

Вот передо мной другой снимок, сделанный в те же годы. Начальная печищинская школа (тогда такое образовательное учреждение называли школой 1-й ступени) собралась под красным полотнищем со словами «Да здравствует народное просвещение!» для группового фотографирования учеников вместе с учителями и воспитателями. Предположительно – июль 1928 г Мама стоит, прислонившись к березе, вверху группы над своими воспитанниками. С этой работы начался ее короткий трудовой путь вне семьи, которой у нее тогда еще не было. Потом мама будет работать воспитательницей в детском саду на базе Амурской флотилии под Хабаровском. После этого она всецело посвящает себя воспитанию детей, своей семье. А с 1928 г она учится в совпартшколе в Казани. Среди детей, деревенских мальчишек и девчонок, мама выглядит совершенно на своем месте. Растить, воспитывать детей, любить их больше, чем саму себя, – ее дар и призвание, ее служение. Здесь никакой социальной позы не надо. И ее нет и в помине. Здесь требуется самоотверженная повседневная забота о детских душах. Помню, мама рассказывала, как однажды малыши из ее детсадовской группы убежали на берег Амура. Сколько волнений пришлось маме тогда пережить за вверенных ей детей! Они все для нее были как родные. Волнения, переживания за жизнь и здоровье близких, за их успехи и неудачи сопровождали ее всю жизнь.

Наверное, самые сильные переживания мамы за жизнь родных и близких пришлись на первые месяцы войны. 22 июня 1941 г. «около четырех часов утра первый раскатистый гул взрывов: в районе Полярного сброшены бомбы»[15]. И Арсений Григорьевич Головко записывает в своем дневнике: «По городу засновали люди в поисках убежищ. Многие из тех, кому не обязательно оставаться здесь, кинулись, несмотря на ранний час, к стоявшим у причалов буксирам и пароходам, чтобы переправиться в Мурманск и оттуда выехать поездами в глубь страны»[16]. Сразу же на переполненном людьми пароходе «Ост» из Полярного были вывезены, сообщает Головко, женщины и дети. Были ли мы среди них? Видимо, нет. В это тревожное время мы жили в циркульном доме на берегу Кольского залива. Этот дом, «гордость Полярного», по слову Константина Симонова, «стоит на горе, и его большая геометрически правильная дуга видна с моря»[17]. Окна у нас выходили на залив, откуда постоянно дули сильные шквалистые ветры. Однажды, в феврале 1941 г., они выбили оконную раму, и я, грудной трехмесячный малыш, получил воспаление легких. Потом меня прятали от ветров за шкафом. Но теперь ворвалась война – это было пострашнее полярных ветров.

Нам трудно вжиться в состояние людей в условиях тотальной войны, когда их семьи разделены. Невероятное напряжение сил фронтовика усугубляется мучительной разлукой с семьей. Две разлуки переживаются при этом: разлука как разъединение семьи (отец на фронте, мы – в эвакуации) и разлука как возможность, как угроза разлуки навсегда из-за смерти разлученных расстоянием, но связанных изнутри. Наша семья уже разъединена. Нелу перед самым началом войны отправили в пионерский лагерь в окрестностях станции Сиверской, что под Ленинградом. «Хорошо, – говорит Головко, – что до начала войны успели вывезти много детворы на юг, как обычно в летнее время»[18]. Хорошо это или плохо – сказать трудно. Во всяком случае, мама вдвойне за нее переживает и всеми силами старается, чтобы за ней на выручку поехал дядя Петя, учившийся в это время в Ленинграде. Так и случилось. В это время семьи моряков и служащих, вывозимые из Полярного буксирами и пароходами, бомбит и обстреливает немецкая авиация. А мы остаемся всё еще под обстрелами и бомбами в нашем циркульном доме. Вот в очередной раз вой сирен – налет «хейнкелей»[19]’. Мама со мною, семимесячным, на груди, за руку ведет Володю, мы вместе с бабушкой спешим в бомбоубежище. Оно высечено в монолитной скальной породе и находится недалеко от нашего дома. Внутри свет прожекторов, притушенные лампы, скамейки у стен. Люди плотно на них сидят и ждут отбоя. Тревога, страх, волнения за судьбы тех, кто в этот раз остался наверху под бомбами. У мамы волнение прежде всего за папу и Нелу, которых нет с нами в этом подземелье.

В июле 1941 г. мы уже были далеко от линии фронта, на берегу Волги, сначала в Казани, а потом в родных для мамы Печищах. Маме, думается, стало еще труднее – ведь рядом не было отца. Но он чем только мог помогал нам и оттуда, с далекого Севера. Приезжали его сослуживцы. Привозили пайки и подарки. Помнится, однажды прибыло много американского шоколада. Я и сейчас вижу эти горы шоколадного «лома», как сказали бы кондитеры. Я объелся так, что потом долго не мог и смотреть на шоколад. Но тот шоколад – сладкое исключение. В Печищах во время войны мы питались совсем по-другому. Кое-что давал огород. Но сладкого и вообще «вкусненького» недоставало. Поэтому по утрам Нела морозила репчатый лук в снегу и, зарыв его в сугроб, уходила в школу. Потом, когда приходила, вытаскивала из-под снега и ела вместо конфет. Может быть, мне как самому маленькому тогда жилось все же слаще остальных?

Сегодня утром Алла, убирая елку – как же, старый Новый год миновал, и по традиции время убирать приметы прошедших только что праздников, – обратила внимание на старый ящик с елочными украшениями и игрушками. Я его видел, когда наряжал елку, но разглядывать его запыленные и тронутые временем, хотя еще и крепкие, картонные грани не стал – было некогда. А теперь на свежую голову решил взглянуть – и ахнул. Достал увеличительное стекло и рассмотрел находку. Да, сомнений быть не может – это нам в сентябре 1943 г., когда мы были в Горячих Ручьях (недалеко от Полярного), папа принес посылку, доставленную транспортным судном прямо из Нью-Йорка. Ящик, в котором хранились елочные украшения, представлял собой упаковку для сахара-рафинада в 25 фунтов чистого веса, произведенного компанией «National sugar refining Co.» и доставленного на борту транспортного судна (complies with spec. Navy dept.) к нам в Заполярье. Американские сладости сопровождают нас всю жизнь! Но даже не эта посылка из-за океана, приплывшая к нам 67 лет назад, самое интересное в этой коробке. Еще, пожалуй, интереснее, чем бывший в ней сахар, сохранившиеся рисунки, сделанные на ней детской рукой. Ребенок рисовал войну, ему знакомую не понаслышке. Контуры самолетов, сбрасывающих бомбы и парашютистов, и рядом – старого образца танк со знаменем. На крыльях самолетов, танке и знамени – красные звезды: Красная армия дает отпор фрицам в нашем Заполярье. Фоном представленных здесь сражений выступают скалистые горы, пологие прибрежные сопки, между которыми угадывается море. Увидев все это, я сразу же вспомнил рассказ брата о том, как в Полярном в первый же день войны, когда начались интенсивные бомбардировки, он видел немецкие самолеты прямо над головой и так близко, что смог разглядеть сидящего в одном из них гитлеровского летчика. Ему запомнились его огромные защитные очки и шлем пилота. Да, скорее всего эти рисунки брат и нарисовал. Я не узнаю в них свою манеру рисовать – так самолеты я не рисовал. И мои танки были уже детской копией Т-34, а не более ранней довоенной модели. Всё, коробка больше не нужна – несу для загрузки на антресоль. Но, глянув на нее в последний раз под каким-то новым углом зрения, я разглядел на ее грани еще и нарисованный военный корабль, видимо морского охотника, разрезающего мощную волну своим носом. У палубной пушки стоит матрос. Над капитанской рубкой развевается наш флаг.

Сколько раз я брал в руки этот елочный ящик! Читал напечатанные на нем английские слова. Но читал, как гоголевский Петрушка, – не видя и не схватывая главного, что за ними и рядом с ними было. Видеть мы начинаем только тогда, когда душа, вживаясь в тему, становится открытой и чуткой ко всем восприятиям, с этой темой связанным. Пространство мира хранит материальные следы прошедшей жизни – времени. А при этом жизнь, которая оставила эти следы, оживает в нашей душе. Но живет она там, будучи скрытой от сознания с его рефлексией. И только какие-то события-встречи выводят эту памятующую душу из ее спячки. И так возникает история как описание былого, историография. Сердце ее – любовь к жизни, прошедшей и в то же время вечно остающейся с нами, если мы эту жизнь любим. А не любить ее мы не можем – это ведь наши родители, наши братья и сестры и мы сами.

Говоря о той великой войне, сейчас по постсоветской привычке нередко произносят, казалось бы, правильные слова об «идеологии», которой вроде бы все жили и которой якобы сознание людей тогда всецело определялось. Но реальность того времени далека от этой растиражированной схемы. Достаточно вникнуть в письма отца первых месяцев войны, чтобы это понять. Папа наш был беспредельно верующим коммунистом. Но все самое главное тогда решалось в сокровенном духе человека, в глубинах его внутреннего существа, жившего в значительной мере независимо от коммунистической веры и тем более от идеологии. Идеология поставляет словесные клише, готовые формулы отвлеченного содержания. А на риск своей жизнью человек идет или не идет сам. Ведь когда нежданно начались бомбежки и обстрелы и стали гибнуть совсем близко от тебя люди, никто не думал об идеологии, не она здесь что-то определяла. Нужно было закалиться духом, обрести внутреннюю готовность идти в бой, несмотря на непосредственную угрозу гибели. «Я себя чувствую хорошо, – пишет отец маме первого июля 1941 г., – за меня не беспокойся – двум смертям не бывать, а одной не миновать, поэтому смело смотрю вперед и не пожалею своей жизни, борясь с фашистской гадиной». Готовность отдать жизнь зреет у него с момента объявления о начале войны – и зреет быстро. Но за что он готов ее отдать? Идеологические клише здесь не главное. Хотя они, конечно, употребляются отцом: таково время, таков и он сам. Но к ним еще несравненно весомее их, ибо из глубины идущее, присоединятся другое: то, ради чего отец готов отдать жизнь, он понимает прежде всего как «молодое поколение», включая и нас, его малолетних детей.

Естественно, при этом необыкновенно остро осознается смертельная угроза, вдруг нависшая над страной и народом, стремящимся быть независимым от иностранных завоевателей. Но не идеология сама по себе сплачивала тогда бойцов, а чувство глубокой общности судьбы, общей беды, общих потерь и смертельных угроз, идущих от одного врага. Идеология поставляла официальные формулы для выражения народного единства – и только. Но то, что горело и жило за ними, было внутренней духовной решимостью каждого бойца отдать жизнь в смертельной схватке с врагом. Произвести такую решимость никакие абстрактные формулы были не в состоянии. Они, в лучшем случае и только частично, могли лишь внешне ее представить в публичном пространстве и тем самым выразить.

Почти год прошел с того памятного дня, когда обрушились бомбовые удары на Мурманск и Полярное, и только тогда отец смог уверенно как о чем-то уже достигнутом написать маме: «В войну втянулся, и незаметно, как прошел год и какой год! Сколько переживаний и дум» (письмо от 10.06.1942). «Переживания и думы» – это не пережевывание идеологических общих мест. Это нам трудно представимая сейчас борьба с самим собой в глубинах своего мятущегося духа, ищущего правды и света в условиях тотальной войны на уничтожение, которая была нам тогда навязана. Несколькими строками выше отец пишет: «Кудрявцев погиб, награжден орденом Красного Знамени, семья его эвакуирована вглубь страны». Мама хорошо помнит Кудрявцева, как и других сослуживцев отца. И сколько их погибло в тот год и после!

Чтобы представить себе, как воевали на Севере, достаточно только упомянуть о героической обороне Заполярья, когда в бой с хорошо подготовленными егерями армии генерал-полковника Дитла вступили моряки-добровольцы. «Чрезмерные жертвы, понесенные флотом»[20], остановили немцев (они рассчитывали уже к 29 июня 1941 г., то есть через неделю после начала войны, овладеть Мурманском) и подняли дух 14-й армии, оборонявшей Заполярье на суше. А в тылу, в эвакуации мама показывает подобный героизм, проявляя выдержку, стойкость, терпение, воспитывая троих детей в нелегких условиях. При этом, быть может, главной тяжестью такой жизни была именно разлука, невозможность оказать прямую и повседневную помощь друг другу – отец ведь мог только изредка присылать посылки и подарки. Бесценный материал для восстановления картины той разъединенной, предельно напряженной жизни дают военные письма папы, которые, к счастью, сохранились в достаточно большом количестве. Я некоторые из них уже цитировал. Обстоятельный их анализ – особая задача. Здесь я остановлюсь лишь на некоторых эпизодах нашей жизни в годы войны, используя папины письма.

Что бы ни случалось – ведь на войне, как на войне, – папа всегда бодр, решителен, стремится утешить и поддержать маму и нас. С Нелой он переписывается дополнительно – ведь она старшая из нас, детей. Неле десять или одиннадцать лет, а папа говорит с ней как со взрослой – рассказывает о военной и политической обстановке в стране в эти решающие годы, перечисляя названия освобожденных городов и разъясняя значение последних решений Политбюро (письмо от 1 сентября 1943 г.). Папа ждет от Нелы писем, скучает по ним («давно не получал от тебя писем, соскучился о них»). Ее письма он показывает Арсению Григорьевичу Головко, который их с удовольствием читает («ты не читала письма, которое мне прислала Нелла, – пишет папа маме. – Очень хорошее замечательное письмо, его с большим удовольствием, улыбаясь, прочел Арсений Григорьевич и сказал, вот орел, как она Гитлера разделала» (письмо от 26.01.1943). У самого Головко детей тогда не было. И он охотно общался с Нелой, она писала ему письма, которые вкладывала в конверт с письмами папе. Нелу и Вову он помнил еще по Хабаровску. А со мной «познакомился» уже на Севере. В этом же письме, написанном на специальном листке («воинское» письмо – листок с бланком конверта и с девизом на нем «Смерть немецким оккупантам!») и адресованном маме (г. Казань, Верхне-Услонское п/о, д. Печищи, мельзавод № 1, рабочий поселок), мы читаем: «На днях тебе отправил две тысячи рублей и ребятам одну тысячу. Неллочке премию за хорошую учебу – пятьсот рублей. Володе за смелость (купание в Волге), которое, правда, повторять не следует – 300 рублей и Витюльке за овладение лыжами и храбрость при их использовании 200 рублей. Ну, а мамуля постарше всех, ей премия две тысячи рублей – за стойкость». Папа явно в хорошем настроении, бодр и весел. И причиной тому во многом улучшение ситуации в Заполярье, в том числе успехи наших подводников, топящих немецкие транспорты. Позиционная война на водном театре Заполярья выражалась в значительной степени в «охоте» за караванами транспортных судов с их необходимыми для ведения военных действий грузами. Из этого письма мы узнаем о «подвигах» нас, живущих далеко от отца на берегу Волги. Вова провалился под лед. Вместе со сверстниками он играл на берегу замерзшей реки. Лед был везде крепким, как обычно зимой, кроме одного места, куда стекала теплая вода с мельницы. Но в этом месте образовалась чуть-чуть прикрытая тонким ледком и снежком полынья. В нее вместе с санками и угодил товарищ брата. Володя попытался вытащить его из воды. Он лег на тонкий лед и пополз к другу, толкая впереди себя свои санки. Ему на всю жизнь запомнился мокрый желтоватый ледок у него под животом, который все же подломился и он очутился в воде. Ребят, к счастью, вытащили. А дома Володю мама раздела и натерла спиртом. Никаких простуд, к счастью, не последовало.

Брату тогда было шесть лет. А мне всего два. И как это я смог «овладеть лыжами»! Но нет дыма без огня: папа ведь об этом пишет со слов мамы и Нелы. Как бы то ни было, но действительно моя дружба со снегом и лыжами началась рано. Год или полтора назад я написал воспоминания о Георгии Гачеве, с которым нас сблизила среди прочего и лыжня. Так вот, мои друзья, прочитав их, запомнили прежде всего прозвучавший в них гимн Снегу. Что ж, от своего снеголюбия я не отказываюсь, как и от любви к воде и плаванию. Ведь, в конце концов, и в лыжном беге, и в плавании мы осваиваем одну и ту же стихию – стихию Воды, стихию рек и морей, покорять которую стало папиной профессией. Она действительно, быть может из-за североморского происхождения, оказалась мне родной. И папа, морская душа, поддерживал во мне эту склонность с младенческих лет.

В сентябре 1942 г., после ранения, папа немного отдыхает, восстанавливает силы. Он рвется скорее вернуться в строй, но главнокомандующий не позволяет. Папа тронут заботой о нем Арсения Григорьевича. И в это, более свободное, время его письма становятся и более частыми, и более развернутыми. Если говорить об его тогдашней философии истории, почерпнутой не из книг, а из опыта первых страшных лет войны, то она начинается с очевидного – в этот раз варвары пришли к нам не с востока, а с запада. И то, что у них передовая техника, отлаженная военная машина, вовсе не снимает с них клейма «варваров и извергов рода человеческого», которое они заслужили, бомбардируя беженцев и расстреливая в упор безоружные рыболовецкие траулеры[21]. В этих же письмах папа пишет и о своей работе – «очень скромная и незаметная деятельность» – и подчеркивает, что маме «много тяжелее и труднее», чем ему, «и в материальном, и в моральном отношении» (письмо от 16.09.1942).

Перекличка времен и имен особенно остро переживается на войне. 7 ноября 1942 г. отец пишет матери: «Поздравляю тебя с праздником 25-й годовщины Октября. Эта годовщина будет особенно памятна мне, так как мне сегодня вручили орден Красного Знамени… Вспомнил 24-ю годовщину, которую встречали в море в ярком освещении северного сияния, в зареве зажженных нами убежищ фрицев. То была тоже хорошая встреча, боевая встреча». Константин Симонов подробно описал ее в своих «Записках молодого человека». 7 ноября 1941 г отец с отрядом разведчиков, среди которых в качестве командированного журналиста был и Константин Симонов, жаждавший увидеть настоящую работу разведки в немецком тылу, высадились у мыса Пикшуев, что в Мотовском заливе. Их работа в тылу оказалась чисто диверсионной – они уничтожили линию связи немецкой дивизии и опорный пункт, на котором во время их высадки немцев не оказалось. Симонов, как и отец, на всю жизнь запомнил ту необыкновенно ясно-лунную полярную ночь высадки десанта на захваченной немцами территории, когда по чистой случайности все обошлось без жертв[22].

Читаю письмо от 7 апреля 1943 г., написанное Неле. Папа хвалит ее за успехи в учебе, рад, что она сама уже пишет в школьную газету и стала членом ее редколлегии. Но призывает «не задирать курносый носик» в связи с этим. Здесь же он сообщает о своей переломанной ноге, которая уже срослась («ходил на лыжах»). Я помню, что папа был ранен осколком в ногу. У него после ранения остался глубокий шрам. Но это был другой случай – сломать ногу при высадке десанта с бушующего моря на скалистый берег очень просто. Да, у папы с Нелой была настоящая дружба – бесценное благо нашей жизни в этом мире. И для этого были вполне объективные причины: она – самый старший ребенок, папа немало мирных и относительно счастливых лет прожил в семье, когда меня еще не было на свете. А когда появился, то папа уже был на Севере, на новой ответственной работе. Кроме того, вскоре началась война, и мы были эвакуированы. Поэтому у меня подобной тесной дружбы с папой не сложилось. Кроме того, в поздние школьные годы мое увлечение философией не стыковалось с его материалистической идеологией. Действительно, читая философские книги, я особенное и, можно сказать, сочувственное внимание обращал на встречающиеся в них спиритуалистические и гилозоистские мотивы (например, у Фалеса: «Вселенная одушевлена и одновременно полна богов»). Папа однажды это заметил и дал мне понять, что с подобными суждениями согласиться не может. С марксистско-ленинским материализмом и атеизмом такое миропонимание действительно соединить было трудно. К явным конфликтам это, однако, не приводило: отец обладал внутренним тактом и не задевал мнений людей, если это не был принципиальный спор, как это нередко бывало у него с дядей Петей или Сережей. Но тем не менее наметившаяся между нами идейная разноголосица не способствовала нашему внутреннему сближению. Хотя в свои философские интересы и мнения маму я и не посвящал, но естественная глубокая духовная связь и дружба у меня с ней всегда была. Общим культурным знаменателем здесь была, конечно, не философия, а родная речь с ее удивительной и практически недоступной иностранцу аурой и русская литература, в которой она жила. И годы эту внутреннюю связь не поколебали. И не поколеблют теперь уж никогда. Что же касается отношений с папой, то с годами они только неуклонно крепли и углублялись. Ведь для того, чтобы изнутри понять папину жизнь, нужно приподняться над самим собой. А для этого требуются немалые и нелегкие собственные духовные усилия.

В том же письме папа желает Володе «быть спокойным и выдержанным, как его папуля». Да, разведка требовала этих качеств, и папа их в себе воспитывал – и воспитал. Но всегда ли он сам был и спокойным и выдержанным? Случалось, хотя и редко, и иное. Один такой случай долго камнем лежал на моей памяти. «Я из тебя душу вытрясу!» – это папа, схватив меня, мальчишку лет восьми-девяти, за рубашку на груди, приподнял и тряханул, с ног до головы обдав своим гневом. Мама тактично, как она умела, пыталась смягчить реакцию отца. Амплитуда ее ей показалась чрезмерной. Что же случилось? А случилось обыкновенное. Со сверстниками-мальчишками железными прутьями мы подсекали прогнившие штакетины забора детской больницы, находившейся в близком соседстве с нашим двором. Мальчишки, увидев опасность, вовремя убежали. А я был увальнем и увлекся, как потом тихоновской полькой, возможностями крепкого железного прута, обращенными против ржавой гнили больничного ограждения. Сзади подкрался директор больницы, схватил за ухо и отвел в милицию, а оттуда – к родителям. Вот и вышло назидание.

В июле 1942 г. немцы подошли к Волге, правда только в районе Сталинграда. А на Средней Волге был глубокий тыл, в котором и находились мы, эвакуированные из прифронтового Заполярья. На крутых «горах» правого берега реки, возле родной мельницы жили все мы, кроме папы, оставшегося на фронте. Бабушка с мамой занимались хозяйством – огородом, поиском дров и т. п. А мы, дети, были предоставлены сами себе. За самыми малыми приглядывали дети постарше. Со мной на берег реки нередко ходил

Юра, мамин двоюродный брат, сын Клавдии Степановны Бирюковой. Ему было тогда лет двенадцать. Однажды в погожий день пошел он со мной гулять на берег Волги. Волжская волна лижет песок и выкидывает на берег разный мусор, в том числе древесный. Все это бережно собиралось для отопления дома. Здесь же покачивалась большая лодка, причаленная к столбу. Юра усадил меня на сиденье в лодке, а сам стал собирать хворост на берегу. Вдруг прошел пароход и нагнал большую волну. Лодку стало сильно качать, бросая из стороны в сторону. Он забеспокоился за мою безопасность, пытаясь извлечь меня из раскаченной волной лодки. Но это ему не сразу удалось. И он перепугался. Потому и картина малыша, раскачиваемого в лодке большой волной, на всю жизнь осталась в его памяти.

Мои воспоминания со всей определенностью начинаются с 1944 г., когда мы жили в военноморском поселке Горячие Ручьи, куда приехали к отцу из волжской эвакуации летом 1943 г. для того, чтобы быть вместе с папой, который теперь нес службу здесь, на базе разведчиков Северного флота. Да, чувство собственного присутствия среди мхов и скал на берегу заполярного залива у меня есть. Передо мной на его дне вблизи от каменистого берега – морские звезды и в водорослях даже морские коньки. Их присутствие во мне, в самой глубине памяти я не могу считать только вычитанным или сложившимся исключительно по рассказам других. Я чувствую живущий внутри меня также и ритм океанского прилива и отлива. Чувство подвижной океанской волны вошло в память о Севере, глубже которой во мне уже ничего нет. Но как из ее состава выделить то, что принадлежит только моему личному восприятию, отделив его от того, что соотносится в нем с восприятием брата и сестры, папы и мамы? Как отделить одно от другого и во временном смысле, ибо многие североморские вещи и предметы сопровождали нашу жизнь долгое время и после того, как мы покинули Заполярье? Например, в сундуке, стоявшем в коридоре нашей московской коммунальной квартиры, долго хранились красивые оленьи пимы, пока не были съедены молью. А в туалете стояли папины настоящие финские лыжи с креплениями, которые он называл «ротофеллами». Они не имели замка, прижимающего дугу крепления к ранту ботинка. Вместо обычного в современном обиходе замка там были ремешки из крепкой оленьей кожи. Лыжи эти запомнились своей толщиной, потому что были сделаны из многих слоев отборной древесины, прочно склеенных друг с другом. Сверху они были выкрашены прочной белой краской – это ведь лыжи разведчика, и они должны быть под цвет местности. Привезенные с Севера лыжи были очень гибкими, сильно выгнутыми, пружинистыми. На них я еще долго с большим удовольствием катался, пока наконец на крутом спуске в Крылатском одна из лыж не сломалась точно пополам.

Из теперешнего далека жизнь в Горячих Ручьях, как на это наводит уже само название этого места, кажется мне более теплой и светлой, чем в Полярном, где я родился. Там, в Полярном, действительно был полюс – полярная ночь (мы приехали туда осенью), опасная болезнь, поставившая мою только что начавшуюся жизнь в близкое соседство с ее отрицанием, наконец, неожиданно разразившаяся война с ее бомбежками и переживаниями родителей друг за друга и за наши детские судьбы. Нелегкими в Полярном были и предвоенные месяцы: тогда папа был болен и находился в военно-морском госпитале в Ленинграде. Мама осталась в Полярном одна с тремя детьми, я был совсем малышом. Нам, как и всей нашей стране, стало несколько легче с лета 1943 г, когда ход войны после незабываемого Сталинграда окончательно изменила Курская битва. В это время мы уже все вместе живем в Горячих Ручьях.

Но и в Горячих были тревожные события: брат заболел тяжелой формой менингита. Хорошо, что удалось быстро запрячь лошадку Гараньку, уложить Володю в сани и, не медля, отвезти в госпиталь в Полярное. Везли его напрямик через сопки и скалы. К счастью, там оказался хороший врач (это была женщина, и фамилия ее была Меркель, как и нынешнего канцлера ФРГ), и брата смогли поднять на ноги.

В августе 1944 г папа берет с собой Нелу – она у нас самая старшая, ей пошел двенадцатый год – и едет к новому месту службы без нас, оставшихся на Севере. Вся семья вскоре окончательно воссоединится. Мы навсегда покидаем Заполярье, как до того оставили берег Волги, родные Печищи, где жили в эвакуации, и перебираемся поближе к Москве. В саму столицу мы тогда не попадаем, а четыре года кружимся около нее, в ее окрестностях. Сначала живем в закрытой зоне морской разведшколы под Пушкино, затем в Краскове в схожей воинской части. И лишь потом, после как бы прицеливающегося разбега вокруг Москвы, попадаем в сам столичный град и уже стационарно оседаем в нем. Здесь папа оставляет морскую службу и примеряет армейский мундир полковника, который, правда, на нем я видел только на служебной фотокарточке.

По причине своего старшинства и по воле судьбы сестра теснее, чем мы с братом, связана с отцом. Вот и его перелитая кровь неслучайно спасает ее от тяжкой болезни в самом младенчестве. Их совместный вояж в Пушкино и жизнь там без нас – апогей их внутрисемейного тандема. Некоторые черты характера папы перешли, конечно, в какой-то форме ко всем нам. Но у сестры они представлены в особенно ярком проявлении. Художественная одаренность, вкус к дорогим, красивым вещам и к светской беседе (брат недаром называл Нелу в своих целинных письмах «модницей»), любовь к цветам, духам, ароматам, склонность к рисованию, музыке, театру и т. п. – все это сильнее, чем нас с братом, связывает нашу сестру с папой.

Пушкино – это бор и высоченные сумрачные ели, что мягко поскрипывают под ветром, а кое-где – болотистые низины. Местами их, видимо, некогда осушали, и мне запомнилась канава, куда однажды, споткнувшись, мы уронили буханку хлеба. Под ногой черничник, травы, кочки. Это – жизнь в лесу внутри воинской части, отделенной от остального мира внушительным глухим забором. Мы живем в кругу ставших нам близкими людей вместе с собаками, кошками, с друзьями родителей и с их детьми. На территории лесной школы, как все звали место нашего нового поселения, пройдут самые счастливые военные годы нашей семьи. Бомбежки, нелегкие расставания, переживания за близких, ранения папы, трудные годы эвакуации – все это позади. Война идет к победному завершению. Мы все живем вместе, вне опасности, не голодаем и не мерзнем: siamo felice, quando siamo insieme: быть вместе – это и есть счастье, – говорят итальянцы.

Не с пушкинских ли лет у меня такая тяга к хвойным деревьям? Вся моя позднейшая «валдаемания», увлечение нетронутой красотой валдайских озер с берендеевым царством вокруг них ведь отсюда, ее корни здесь – в подмосковных лесах и болотах, окаймленных обильно водохранилищами и украшенных речками, такими как Уча или замечательная Серебрянка, где меня впервые учили плавать. Но ведь само имя этих мест – Пушкино – самое прекрасное на свете. Тогда нам это в голову не приходило. Мы совершенно об этом не задумывались. А теперь, на старости лет, я вижу, что оно неслучайно. Действительно, не в своего ли рода подмосковное Михайловское мы были тогда «сосланы» судьбой? Отца на Северном флоте, как говорила мама, «подсидели». Как бы то ни было, пришли новые времена. Тогдашняя высокая должность папы стала теперь адмиральской. Но он академии не кончал и потому, видимо, не мог ее занимать. А за годы войны подросло новое поколение офицеров, прошедших академию и готовых получить адмиральские погоны и занять соответствующие должности на флоте. Отец дослужился до высшего для его образовательного уровня воинского звания – капитана первого ранга. Как и михайловская ссылка поэта, наша пушкинская «ссылка» тоже оказалась подарком судьбы.

Ведь творческое уединение, покой лесов сосновых и тихость вод здесь почти такие же, как и в псковских угодьях на берегах Сороти. Наши семейные пушкинские друзья – интеллигенты-офицеры, лучшие представители советского «дворянства». Среди них особенно выделялись близостью к нам Свиридовы – военврач, капитан второго ранга Борис Степанович Свиридов, его жена Анна и их дочь Нелли, близкая подруга нашей Нелы, близкая и по имени, и по возрасту.

Вот фотография, снятая 16 октября 1944 г В плетеных креслах спокойно, мирно и удобно сидят папа с Нелой на коленях и Борис Степанович Свиридов. У обоих симметрично в левых руках зажаты папиросы. Нела явно чувствует себя счастливой – на коленях папы, в мягком красивом бархатном жакете со звездочкой пионерки. Папа придерживает правой рукой аккуратно переплетенный том – комплект журнала «Новый мир». У Свиридова на сиденье тоже толстая книга и газета. Сзади кресел стоит Нелли Свиридова со своей мамой. Мирная, дачная картина! Войны в ее прямом, фронтовом, смысле для отца, а значит, и для нас, уже нет. Не надо ходить с десантами в тыл немцев. Нет больше смертоносных бомбежек. А тогда, в Полярном, бомба однажды прямым попаданием накрыла двухэтажное здание штаба, где во время налета находился папа. К счастью, в этот момент он спустился на первый этаж, а оставшийся наверху в папином кабинете командир пятого берегового отряда радиоразведки Трофимов, его сослуживец, погиб. Его жена – Валя Трофимова – стала вдовой. Наши родители с ней потом долго дружили. А здесь, в Пушкине, не слышно разрывов снарядов и свиста бомб. Слышны только трели лесных птиц. Здесь, именно здесь начинается уже, можно сказать, полу-мирная жизнь: ведь война еще вовсю идет, но идет уже на границах и даже за границами нашей страны. И нужно готовить новые кадры для морской разведки.

Этим папа и занят здесь. Но для нас, семьи боевого офицера, счастье быть всем вместе и вне опасности. Нет голода, гнилой картошки, нет, главное, страха за жизнь отца и всех близких.

Пушкино просияло для нас, детей, островом блаженства, уюта, семейного счастья. Темной стороны тогдашней тамошней, еще военной, пусть и тыловой, жизни мы не знали. Не знали и того, например, что где-то неподалеку от нас на арендуемой даче среди таких же, как у нас, сосен и елей жил Михаил Пришвин с Валерией Дмитриевной, для которых Пушкино не было таким раем, как для нас. Его дачу однажды разграбили, когда Пришвины уехали на зиму в Москву. Забор вокруг участка, с такой любовью поставленный писателем, потом частично спилили на дрова. Пушкинский рынок, обслуживавший огромное количество людей в столице и ее окрестностях, нередко становился местом кровавых драк, иногда со смертельным исходом. Еще шла война, и фронтовики порой свободно применяли оружие в потасовках. Жили впроголодь. Люди получали похоронки, и всеми с нетерпением ожидаемый победный конец войны не мог утешить непосильного горя матерей.

Кстати, мама любила Пришвина и читала его мне впервые именно в Пушкине. Потом у нас в семье появится зеленый шеститомник его сочинений, изданный в 50-х гг., но это – взрослые книги и в детстве у нас их не было. Книжки Пришвина, издаваемые для детей, с которыми мы знакомились тогда, – это «Лисичкин хлеб», «Кладовая солнца» и что-то еще из его рассказов. Это читалось, хотя и нельзя сказать, что стало моим самым любимым чтением. Просто мир

Пришвина коснулся нас еще в раннем детстве. Для меня это было обыкновенным первым, но оказавшимся глубоким знакомством. Ведь с тех пор атмосфера пришвинского слова вошла в душу – светлая, добрая и лесная. Чем-то вроде теплого, но не жаркого «пушкинского» солнышка, она, поселившись с тех пор на дне детской памяти, безымянно питала меня всю жизнь.

Помню большую, в переплете, с цветной картинкой на обложке книгу. На ней изображен мальчик, вступающий в прекрасный чудесный мир. Вверху имя автора – В. Смирнов и название: «Открытие мира». Пришвинского склада книга! Автор «Кладовой солнца» назвал ее чудом, а в этом он был знаток. Я ее запомнил навсегда. Никогда больше не читал. И совсем забыл ее содержание. Но осталась перед глазами картинка на обложке и твердое знание-память: наша книга, родителями купленная для нас, и читалась нами тогда, когда мы, по крайней мере я, младший, только-только начинали открывать мир. Благоуханное ощущение открытия мира детской душой – морозносвежее переживание этого чуда сопровождает меня до самой старости. Откуда оно пришло? Я всегда жил с этим ощущением и не помнил о его истоке. А вот теперь вспомнил, когда в дневниках Пришвина, читая о его жизни в Пушкине, встретилось имя ярославского писателя Василия Смирнова.

У нас здесь отдельный дом сельского типа. Тихо и уютно. При лесной морской разведшколе хорошая библиотека. У Нелы много свободного времени – в школу она еще не ходит. Забот у нее почти нет совсем – ведь братики, ее подопечные, остались с мамой в далеком Заполярье. И Нела запоем читает и мечтает, подобно маленькому Пушкину, забиравшемуся с книжкой в вольтеровское кресло отца. Вот ею прочитан Гоголь. «Вий» призраком нависает над ее душой, и от него становится не банально «страшно», а как-то духовно не по себе. Словно в тебя вселяется всамделишная нечистая сила. Особенно это чувствуется, когда темнеет. А темнеет осенью в вековых лесах быстро. И вот уже у Нелы стиснуто дыхание от ужаса – но вдруг сами собой, непонятно откуда являются слова молитвы: «Господи Иисусе, помилуй мя!» Ком в груди не отступает, грозит задушить, но молитва все звучит и звучит и набирает силу в душе ребенка. И это происходит в сталинскую безбожную эпоху. Даже бабушка – коммунистка и атеистка. Что уж говорить об отце, партийном активисте! Но в самый страшный момент откуда-то пришла молитва. Пришла тогда, когда кроме нее, кажется, никаких средств нет, чтобы защититься от наваждения. Откуда же она пришла? Остается одно предположение: поддержка пришла от самих небес, дошедшая до читающего ребенка через их транзитную станцию – русскую литературу. Только так я могу этот опыт сестры объяснить. Через сорок восемь лет после этого случая сестра примет святое крещение, замкнув в дугу единого смысла края своей земной жизни.

Книги читаются Нелой одна за другой. Даже норвежские на языке оригинала и те она пытается прочесть. Вслед за ней, уехавшей вместе с папой, мы сюда сами скоро приедем из нашей Лапландии. И неудивительно, что скандинавские литературы нам станут в конце концов родственными, близкими. Вот и «Дитте – дитя человеческое» читается Нелой с упоением. А затем у нас в доме появятся все десять голубовато-зеленых томов Мартина Андерсена Нексе, датского писателя-коммуниста. Я обойду его стороной, бегло перелистав его пролетарские страницы, обойду, быть может, из-за своей нелюбви к коммунистической идеологии. А Нела читает его не как идеологию, а как обычный реалистический роман. Сестринское вольное чтение тихой осенью 1944 г., чтение «без конца и без края», в «глуши лесов сосновых», ведет мое перо, чуткое к его чуду.

Уважение к книге, любовь к ней у отца были так же сильны, как и у мамы. Страсть к чтению – наша фамильная черта. Интеллигентами, в смысле профессиональной творческой деятельности, наших родителей назвать трудно. Но тяга к знаниям была сильной, постоянной и неподдельной, и по мере возможности они давали ей ход. Книги всегда покупались, доставались и дарились всеми членами семьи всем остальным. Это было семейной традицией. И до сих пор мы с братом дарим друг другу книги, как и нам их дарили родители.

Приведу один пример папиного книгодарения. Только что кончилась война. Мне пять лет. К первомайскому празднику папа дарит младшему сыну книгу «Русские и Япония. Забытые страницы из истории русских путешествий» (автор Юрий Жуков, издательство «Главсерморпути», 1945). Возможно, папе самому эта книга была интересна. Ведь только что подошедшая к концу война с нацистской Германий завершается в качестве мировой войны победой над Японией. Морских разведчиков с Севера перебрасывают на Дальний Восток. Папу не могла не интересовать история русско-японских отношений, походы русских моряков-первопроходцев в Тихом океане. Ведь сам он был моряком-дальневосточником и хорошо помнил свою службу на Амуре. К четырем годам меня уже научили читать. Правда, тогда я этой книгой не увлекся – был слишком мал. Однако интерес к путешествиям, к дальним странам питала и эта книга, за которой вскоре последуют другие. Но папа не просто дарил книги – он вкладывал в это всю душу, проявлял свой артистизм. И на этот раз он, надписывая книгу, подобно князю Мышкину, показал свое искусство письма, когда нажим пера, гармонически сменяясь тонкой волосяной линией, создает каллиграфический сюрприз. Для оформления подарка к майскому празднику папа вполне сознательно выбрал яркую красную тушь. Нашими первыми учителями были мама, папа и бабушка, а у меня, младшего, и сестра с братом. Родители и близкие учили нас учиться. Поэтому к школе мы подошли уже подготовленными.

Родители подвели нас к миру книг и культуры, а мы, имея для того досуг и склонность, стали книжниками, каждый на свой собственный лад и в свою меру, но не в смысле самоценного коллекционерства, а в том понимании этого слова, что жизнь без книги как источника познания и культурного роста для нас стала немыслимой.

Зимой 1945 г. папа посылает сестру с братом в Артек. Крым только что освобожден. В Ялту съезжаются лидеры союзных государств. В пионерский лагерь под Гурзуфом в погожий день приезжает супруга американского президента. Заученной английской фразой Нела ее приветствует. «What is your name?» – спросила приятно удивленная хорошим произношением Рузвельтиха. «My name is Nelli!» – бойко ответила круглолицая умненькая девочка с торчащими в разные стороны косичками с аккуратными бантиками. Через пять лет и меня папа отправит в тот же лагерь под горой Аю-Даг. Он считал, что пионерская лагерная жизнь просто необходима, как сказали бы психологи, для социализации ребенка. Но, увы, я откровенно страдал и в знаменитом Артеке, и еще несравненно больше в пионерлагере под городом Осипенко (сейчас снова Бердянск), куда меня, белокожего северянина и домоседа, отправляли на целых две убийственно жарких смены.

Начала войны я не помню и не мог запомнить – был еще мал. А вот ее окончание помню хорошо. Мы жили в Пушкине, когда пришла весть о победе. Папа в это время катал нас по подмосковной округе на служебной «эмке», а иногда и на американском «харлее» – ленд-лизовском мотоцикле с коляской. Скорость, ветер приводили и папу и меня в восторг. Увидев впереди полуторку, груженную стройматериалами, папа с вызовом кричал: «Обогнать купчишку!» На жаргоне военных моряков торговое судно звалось, с легким презрением к нему, «купцом». И я с замиранием сердца смотрел, как мы, лихие моряки, догоняем тарахтящую полуторку. Догнали, обходим! Ура!

Май и лето 1945 г запомнились поездками в Москву. Ездили мы в гости к Свиридовым, которые недавно получили квартиру в столице. Ездили туда с шофером на папиной «эмке». Едем к Свиридовым по Крымскому мосту мимо Парка культуры. Москву я вижу в первый раз. Мост запомнился своими гигантскими размерами, высоченными опорами, на которых он так искусно подвешен. Папа показывает на набережную в парке – вся она, во всю длину, плотно уставлена трофейным вооружением. я вижу много пушек, танков, другой военной техники землистозеленого цвета. Папа видел ее в боевом состоянии, испытал ее смертоносную силу в годы войны. Я же начинаю свою сознательную жизнь с мирного ее восприятия. Вот капитальная разница между папиным поколением и моим.

Декабрь 2010 – январь 2011 г.

Киев 1932 г. – Казань 1941 г.: воспоминания[23]

Н. П. Дульгеру

Родилась я в Киеве в холодный декабрьский день на исходе 1932 года. Зарегистрировали меня в первый день наступившего нового года, сохранив, однако, реальную дату моего рождения. Мама потом иногда сетовала, что не «подарила» мне год, сделав меня годом моложе. Я же никогда об этом не жалела: мне нравится мой год, мой день в преддверии ожидаемого всегда с нетерпением нового года.

За год до этого Павлуша Визгин и Катюша Федорова оформили свой брак и готовились покинуть родные волжские места. Это были счастливые дни их жизни. После почти пятилетней разлуки они снова вместе и верны своему чувству. Мама была красивой девушкой. «Катя – девушка первый сорт!» – вспоминала в своих рассказах Клавдия Степановна Бирюкова, мамина тетя, что воспринималось как несомненная похвала. Долгие ожидания обычно рождают сомнения, тем более если слышишь вокруг себя «и чего ты его ждешь?», «что он себе другой, что ли, не найдет?», «там, в Ленинграде, такие девушки!».

Папа изредка приезжал на короткую побывку в Печищи. Но мама все время ждала – и дождалась. Печищенская девчонка была для него лучше всех столичных девчат, а белокурый рабочий из Казани победил всех маминых претендентов. Павел Визгин только что окончил Высшее военно-морское училище им. М. В. Фрунзе в Ленинграде, и ему, как отличнику, было предоставлено право выбора места своей будущей службы. Он выбрал Киев и скромную Днепровскую флотилию. Как ни парадоксально, папа, морская душа, влюбленный в море, страдал морской болезнью, не выносил качки. Вот таким образом молодая семья и оказалась в Киеве.

Сборы в столицу Украины были недолгими, приданого не было ни у того, ни у другого. Мама получила от своей матери теплое, из верблюжьей шерсти одеяло с коричневыми разводами, которое верно ей служило всю жизнь, да «девичью», как называла мама, подушку. Сшила себе на заказ высокие, со шнуровкой, ботинки из тонкой кожи, которые красиво облегали ноги. «Мама, у тебя ножки, как у Любови Орловой в Цирке», – много лет спустя говорила я ей. Бабушка подарила ей на память старинную брошь-камею, на безымянном пальце у ней красовалось найденное, на счастье, золотое бирюзовое колечко, а один из ее верных почитателей подарил ей кожаный, на меховой подкладке шлем летчика, который спасал в морозы.

Так и случилось, что мне было суждено родиться в Киеве, нашей древнейшей столице, стоящей у истоков православного христианства и всей Руси. А я, маленькая, не знала, кто я: русская или украинка, да тогда это было и не важно, почти одно и то же.

Помню, когда мы с Димой Дульгеру поженились и я готовилась к переезду в Румынию, папа, успокаивая маму, говорил: «Не грусти, мамуля, скоро в Румынию будем ездить так же легко, как и в Киев». Сейчас его слова оправдались, правда в обратном смысле: в Киев, как и в Румынию, русские теперь едут как за границу.

Папа навсегда полюбил Украину, мягкий говор украинцев. Ему нравилось произносить украинское «г» с придыханием (фрикативное «г»). Полюбил украинские песни, а любимой у него была «Взял бы я бандуру». У нас была и патефонная пластинка с нею: «…визми мое сердце, дай мне свое» (не могу написать по-украински). С нами шутил: «Шо це таке? То ничого, це так» (Что это такое? Да ничего, это так). И нам нравилось слушать его прибаутки и повторять их за ним. «Дывлюсь я на небо…», «Распрягайте, хлопцы, коней» – эти песни он любил, и я их знала.

Полюбил он и чудный Днепр с его «полными водами» «величавой ширины», с его зеленокудрявыми берегами (как сказал Гоголь). Жили мы в центре города, недалеко от памятника Богдану Хмельницкому. Мне очень бы хотелось познакомиться с домом, в котором я провела первые дни и месяцы своей жизни. Но от родителей я знала, что этого дома больше нет: во время Отечественной войны он был разрушен немецкими бомбами, так что от него ничего не осталось. И все-таки меня тянуло к этому месту. Поэтому, когда я работала в Юриздате и мне предоставилась возможность поехать в командировку в Киев, я с радостью согласилась. С волнением я ходила по воскресшему городу, по Крещатику, который в мои дни был проще и скромнее, как говорили мне люди. Побывала у Владимирской горки, где когда-то гуляли мои родители, в Киево-Печерской лавре, посмотрела в театре балет – и везде как бы прикасалась к далекому и невозвратному прошлому. Обошла памятник Богдану Хмельницкому со всех сторон: вот где-то здесь жила молодая семья Визгиных, у них девочка здесь родилась. Но все это уже не мое, даже собственных воспоминаний нет. Ну, кто помнит, как он родился? Я была слишком мала, остались в памяти не картины, а рассказы родителей. Подобное чувство, что-то похожее испытала я тогда, когда в 2000-м году мы с Димой пришли на Кутузовский проспект – очень хотелось увидеть свой московский дом. Дом стоит и теперь, даже окна и балкон хорошо видны. Почти тот же скверик, где мы сидим и смотрим на чужие окна. Только все это не мое, и дом меня не помнит. Это уже не родной родительский дом. Когда я сюда приезжала, даже после того, как не стало папы и мамы, я чувствовала, что дом меня узнает и вещи в доме – тоже. И я как будто молодела. Зеркала хранили мое отражение тех лет, и мне было уютно. Со стены на меня смотрели любящие глаза родителей, в папином кресле спала Аленка, Анечка рисовала Сашке какие-то картинки, Оленька радовала нас своим испанским танцем, а у балконной двери стояла новогодняя елка, и все готовилось к кульминации праздника – к папиному «торжественному маршу»[24]… Теперь я здесь чужая… Но ведь все это нормально, ничто не стоит на месте, «все течет, все изменяется», иначе был бы полный застой. И потом, со мной – воспоминания, они живы во мне, даже если я многого не помню, они где-то во мне надежно запрятаны. И даже Киев, не говоря уже о Москве, помнит меня. У меня к нему особое чувство, он притягивает меня, ведь это мой родной город, здесь я появилась на свет, здесь прошли мои первые младенческие годы.

Слева направо: Юра Бирюков, его мать Клавдия Степановна Бирюкова с Леней, сыном ее племянницы Клавдии Михайловны Федоровой, Сергей Степанович Бирюков (сзади), в центре – прадед Степан Сергеевич Бирюков с Марией Родионовной Бирюковой, крайняя справа – Клавдия Михайловна Федорова (тетя Кава), Печищи, перед началом войны

Мария Родионовна Бирюкова, начало ХХ века, Казань

Мельница Ивана Оконишникова, Печищи, начало ХХ века

Агриппина Степановна Федорова в 19 лет, Казань

Агриппина Степановна Федорова, Михаил Сергеевич Федоров и их дети (слева направо): Сергей, Екатерина, Клавдия, 1915, Казань

И. Галямин, Н. Тимофеев, П. Визгин (в центре стоит), январь 1925 г.

Екатерина Михайловна Федорова с учениками школы, Печищи, июль 1928 г

Павел Визгин – крайний слева в первом ряду, Агриппина Степановна Федорова – вторая справа во втором ряду (стоит), Печищи, конец 20-х годов

Екатерина Федорова и Павел Визгин перед свадьбой, декабрь 1931 г.

На занятиях в ВМУ им. М. В. Фрунзе, Павел Визгин в первом нижнем ряду второй справа, Ленинград, конец 20-х гг.

Учебный судно ВМУ им. М. В. Фрунзе, Балтика, конец 20-х гг.

Экипаж катера морпогранохраны, Сергей Михайлович Федоров – внизу крайний слева, Крым, 1933 г.

Сергей Михайлович Федоров, Севастополь, 1932 г.

Петр Михайлович Федоров, студент юридического ф-та ЛГУ, 1940 г.

Павел Александрович Визгин, Северный флот, 1943 г.

Нинель Визгина, Екатерина Михайловна Визгина, Виктор и Володя Визгины, Печищи, 1942 г.

Нинель Визгина, П. А. Визгин, Б. С. Свиридов (сидят) с женой Анной и дочерью Нелли (стоят сзади), Пушкино, 16 октября 1944 г.

Папа дал мне необычное имя – Нинель, его нет в Святцах. Здесь, в Румынии, никто не мог разгадать его. Считали его немного странным, скорее мужским, недоумевая, почему его носит женщина. Награждая свою дочь этим именем, папа хотел выразить этим свое особое почитание, свою любовь к В. И. Ленину[25]. В 20—30-е годы появилось много новых, революционных имен, в которых отразились эпоха: Октябрина, Ким (от «Коммунистический интернационал молодежи»), Вилен («В. И. ЛЕНин»), Владлен, Сталина (в честь И. В. Сталина) и многие другие. Мое имя – перевертыш: Нинел – Ленин, прочитанный с конца, только мягкий знак добавлен для благозвучия. И воспринималось оно как дериват английского имени: Нелли. Так сначала меня и звали родители, и я соглашалась, тем более что еще не умела говорить. А вот уж когда подросла и научилась отождествлять имя с собственной персоной, этот вариант почему-то мне не понравился, как и «Неля», и я выбрала себе другой его вариант: «Нэла». Он меня вполне устраивал, как и все его разновидности: Нэлла, Нэллочка, Нэлка. И все к нему привыкли, но замечу, что это – домашняя, семейная форма имени, только «свои» меня так называют. А для других я «Нинел(ь)» (в Румынии), Неля или, реже, Нелли. Сейчас, думаю, никто из родителей не даст имени «Нинель» своей новорожденной дочке: оно ушло в историю. И на киевских фотографиях, посылая их бабушке, мама и папа писали: «Дорогой бабушке от внучки Нелли», «Нелли исполнился год» и т. д. И все-таки недаром мне суждено было родиться в Киеве, где князь Владимир более тысячи лет назад крестил Русь. (Я тоже приняла крещение, когда мне исполнилось 60 лет, и к моему неканоническому имени добавилось крещеное (крестное) имя Елена. Я верю, что Господь Бог очень любил меня, если дал свое благословение, святых заступников и ангела-хранителя.)

Маме тогда только что исполнилось 23 года. У молодой хозяйки много забот. Папина летняя форма сверкает белизной, незамысловатый обед сготовлен, дитя накормлено и перепеленуто. Я была довольно спокойным ребенком, но все же иногда вызывала у мамы тревогу. Как-то раз, покормив и убаюкав меня, она вышла ненадолго из комнаты, а вернувшись, обнаружила, что дочки на кровати нет. Куда она могла деться? Была завернута, как кукла, и куда-то исчезла. Оказалось, скатилась с кровати и спокойно спала под нею. Иногда соседки заходили ненадолго в гости друг к другу. Мама была со мной, сидела за столом, беседовала с соседкой, ожидая, пока остынет кофе. И вдруг я потянула чашку с горячим кофе прямо на себя, обварила себе живот. Дикий вопль! Бедная мама, ей навсегда запомнился этот эпизод. Хорошо, что кофе уже чуть поостыл и ожог был не такой сильный.

Я была крупным, здоровым крепышом, мама долго кормила меня грудью, а я никак не хотела от этого удобства отказаться; чтобы отучить меня, мама прибегала к «зверским» методам: подносила к груди горчицу или еще что-нибудь неприятное. Я пищала, но все равно просила: «ди-ди» (т. е. «дай-дай!»). Так у нас в семье и осталось это «ди-ди», отсылающее к маминой благословенной груди.

Однажды я серьезно заболела дизентерией. Это чуть не стоило мне жизни. Родители были в отчаянии, ничто не помогало. Ребенок таял. «Ты разучилась ходить, так ослабла», – вспоминала потом мама. Фотография тех лет запечатлела папу в белом кителе с худенькой девочкой на руках, с тоненькими ножками-ручками. Врач предложил последний выход: сделать переливание крови. Папина группа крови подходила к моей. Так и сделали. Это был решающий момент: я стала наконец оживать, папина кровь спасла меня. Папа навсегда запомнил этот счастливый поворот событий и часто вспоминал о нем. Но девочку надо было кормить, чтобы восстановить силы. А в те трудные 30-е годы это было не так-то просто. Деньги тогда совсем обесценились, достать продукты было большой проблемой. В надежде купить цыпленка мама пошла на крестьянский рынок, но ничего не смогла купить. Она переходила от продавца к продавцу, приценивалась, но никто не хотел брать денежные бумажки, ничего не стоящие. У одной торговки она увидала куренка, но та за деньги не хотела его отдавать. Зато ей приглянулось мамино золотое бирюзовое колечко, и мама тогда предложила его в обмен. Но крестьянка согласилась отдать за него не целую курицу, а только потрошки. Мама была рада и этому. И вот счастливая мама принесла домой потрошки, сварила суп – только для дочки. И с тех пор я стала поправляться. Но у мамы не стало любимого колечка. Думала ли она тогда, когда в дорожной пыли блеснуло колечко, что оно окажется спасительным для ее дочки?

Отсылая своего младшего сына Петю к старшей замужней сестре, бабушка хотела вырвать его из той нездоровой среды, в которой приходилось ему вращаться. В Печищах мальчик зарабатывал, помогая взрослым мужчинам переносить грузы. К сожалению, за работу платили не столько деньгами, сколько водкой. Да и после изнурительной работы мужики «отдыхали», устраивая попойки, участником которых был и Петя. Ну, а в Киеве он, как обычный ребенок-подросток, ходил в школу, учился легко, все схватывая на лету, но любил погулять[26]. И, кажется, в нем был дух авантюризма. Однажды, когда никого не было дома, он потихоньку вытащил из ящика комода папин пистолет, подошел к зеркалу и стал играть с оружием, прикладывая его то к груди, то к голове, прищуриваясь и делая вид, что стреляет. В какой-то момент приложил револьвер к виску и нажал курок. Пистолет щелкнул, не выстрелил, дав осечку, а Петя, любуясь собою в зеркале, направил его на свое изображение и снова нажал курок. Раздался оглушительный выстрел, зеркало разлетелось на куски, а мальчишка оказался в шоке от испуга, почти без сознания. Своей игрой он убил свое зеркальное отражение, тем самым как бы предрекая свою будущую трагическую судьбу[27] [28].

* * *

В Киеве мы прожили недолго. Папа получил новое назначение – на Дальний Восток, на берега Амура. Сначала он выехал один, без семьи. Ему надо было скорее приступить к своим служебным обязанностям и подготовить жилье для семьи. Мама немного задержалась, поскольку я еще не совсем окрепла после дизентерии, а путь от Киева до Хабаровска предстоял долгий. Но мама была храброй и за папой пошла бы хоть на край света, и «за край» тоже. Путешествие прошло без особых приключений. Правда, когда вещи выгрузили на перрон, какой-то ловкий воришка, воспользовавшись суматохой, украл один чемодан. Кстати, тот самый, в который мама в дороге складывала мои запачканные пеленки.

Вот так, вслед за папой, попала я на берег Амура. Кто видел его, не мог не признать его незабываемую красоту. Чехов, проездом на Сахалин, признавался в письмах: «Описывать такие красоты, как амурские берега, я совсем не умею, пасую перед ними. И признаю себя нищим». Чехов не преувеличивал. Писатель знал, что говорил. Для папы перевод на Амурскую краснознаменную флотилию (АКФ), в командный начсостав, был ответственным и почетным повышением, значительным шагом в его профессиональной военно-морской карьере. И вот у «высоких берегов Амура», на Хабаровской базе АКФ, мы тоже стали «часовыми Родины», как пелось в песне. Конечно, это песня про нас и про нашего папу:

На границе тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят.

У высоких берегов Амура

Часовые родины стоят.

Там врагу заслон поставлен прочный,

Там стоит, отважен и силен,

У границ земли дальневосточной

Броневой ударный батальон…

Приехали мы на базу флотилии в 1935 году. Поселились сначала (временно) в небольшом деревянном домишке. Дни стояли солнечные, мама выносила в садик таз, наполняла его водой, и я барахталась, блаженствуя, в чуть согретой воде. Неравнодушна была, как любой ребенок, к качелям. Однажды, сильно раскачавшись, я налетела с размаху на дерево, меня выбило из качелей. Мама испугалась, думая, уж не отбила ли я себе почки. А я, уже повзрослев, хвалилась, что, может быть, у меня одна почка, а не две, как у всех.

Товарищем моих детских игр и шалостей был Борька Денисин, черноволосый худенький смуглый мальчик. Он был постарше меня, у него уже выпал один зуб, чем он очень гордился. Будучи экспертом в этой области, он дал мне такой совет. Ничего трудного или опасного: если зуб качается, надо обвязать его ниткой, а свободный ее конец привязать к дверной ручке. Кто-нибудь дернет ручку – и зуб у тебя в руках. Теперь надо бросить его за печку и сказать: мышка-мышка, вот тебе зуб простой, дай мне золотой. И ждать.

Как-то раз мы с ним поспорили: кто больше снега съест. Я очень старалась. Снег ели прямо с завалинки. Я обеими руками загребала его и быстренько глотала. Было нелегко, но я выиграла спор. Однако у меня началась сильная ангина с высокой температурой. Пришлось признаться во всем маме. Когда я стала поправляться, то забиралась на табуретку и, стоя во весь рост, переговаривалась с Борькой через форточку, если не видела мама. Его не впускали к нам, а мне мама какое-то время не позволяла выходить из дому: обоим в наказание.

У нас было дровяное отопление. Чтобы печка быстрее разгорелась, надо было нарезать лучинок. Они были сухие и хорошо потрескивали в огне. Наверное, были березовые. Мама большим ножом отстругивала лучинку от полена. Но каким-то образом нож скользнул, и кусок отщепленной лучины вошел ей в руку, в мякоть основания большого пальца. Он там остался навсегда. Хирургическую операцию маме не хотелось делать, ей казалось, что нет необходимости. Иногда мы просили, чтобы она показала нам эту вросшую в ладонь лучину. Особенно заметен был ее верхний край. Мы охали, спрашивали: не больно?

А вот у нашей бабушки, рассказывала мама, был случай посерьезнее. Ей в ногу, у щиколотки, с внутренней стороны, проколов кожу ботинка, вошла иголка. И так там и осталась. Никак ее не могли найти и вытащить. Вероятно, она двигалась по кровеносным сосудам. Нигде не покалывало, но бабушка опасалась, что игла может дойти до сердца. И тогда? У бабушки была болезнь сердца, она страдала бронхиальной астмой. И умерла от сердечного приступа. Имела ли иголка какое-то отношение к этому? Никто никогда о том не узнает. Не знаю, описаны ли в медицинской литературе подобные случаи.

Мама стала работать в детском саду воспитательницей. Она закончила совпартшколу, хотя и не была членом партии. Ей хотелось учиться на рабфаке, который являлся подготовительной школой для дальнейшей учебы в институте. На рабфак поступила ее сестра Клава, а мама по распределению попала в советскую партийную школу, то есть в школу, где готовились кадры для органов партийного и советского управления. Меня тогда отдали в детсад и записали в мамину группу. И вот теперь вместе с мамой мы ходим на работу. Я немножко важничала: ведь не у каждого же детсадовского ребенка мама воспитательница! Дети в саду, в основном, были послушные, но иногда возникали сложные проблемы. Однажды два мальчика из маминой группы куда-то исчезли. Их нигде не могли найти. Потом каким-то образом узнали, что они убежали посмотреть Амур. Конечно, их удалось найти, ибо путешественники не смогли уйти далеко. Но переживаний у мамы было немало, и этот случай – хорошо, что со счастливым концом – запомнился ей на всю жизнь. В другой раз на прогулке несколько сорванцов увидели кусты с ягодами. И хотя взрослые предупреждали, чтобы дети не ели никакие подозрительные плоды, они не смогли удержаться и попробовали. Вскоре у них появились симптомы отравления, не представлявшие, к счастью, опасности для жизни. Досталось и любителям «волчьих ягод», и их наставникам.

В помещении детского сада водились крысы. Это обнаружилось, когда во время «мертвого часа» они покусали кого-то из детей. Бог миловал и на этот раз: дети не заболели. Но попало всем руководителям, хотя ребята были не из маминой группы. Со мной в саду не было таких приключений, вероятно, потому, что была еще мала, чтобы отправиться в экспедицию на Амур или экспериментировать на собственном желудке. Зато мне нравились другие, неопасные, эксперименты. В зимнее время вместе с воспитательницей мы наливали в тарелки подкрашенную воду, выставляли на ночь на мороз. А утром в тарелках был разноцветный лед: синеватый, розоватый, фиолетовый. Это было так красиво! Мы по нескольку раз бегали смотреть, не застыла ли вода. Мама водила с нами хороводы, разучивала песенки и стишки, и детки-малолетки с энтузиазмом исполняли: «Ходят воины кругом вот такие (и мы показывали, какие именно), вот такие большие, как дом! Нам не страшны все волны морские, смело в бурное море плывем. Паруса мы натянем вот так, якоря мы поднимем вот так. Веселее, моряк, веселее, моряк, делай так, делай так и вот так!» И детям нравилось показывать, как именно надо делать.

Особенно тщательно готовился детсадовский коллектив к нашим главным праздникам – 7-го Ноября и 1-го Мая. На старой фотографии можно видеть темные юбочки и штанишки, белые блузки с незатейливо вышитым узором, ленты, цветы – весь тогдашний наш декор. «Красный уголок» украшен флагами. Дети с сознанием торжественности момента уселись кто на ступеньке, кто прямо на полу. И нас приветствует сам товарищ Сталин – с огромной картины, висевшей прямо напротив нас, вставала его фигура во весь рост в длиннополой серой шинели, на лице легкая усмешка, он в фуражке, со слегка приподнятой правой рукой. Вождь как бы зовет нас на подвиги: «К борьбе за дело Ленина-Сталина будьте готовы!» – «Всегда готовы!»:

Дорогой товарищ Сталин!

Пусть пройдет немного дней —

Мы защитниками станем

Славной родины своей…

В центре той фотографии среди четырехлеток сижу я, круглолицая, как полная луна, и, как все, серьезная. Мою голову украшают шелковые ленты, а блузка вышита цветочками: мама постаралась.

Помню также, что по поводу какого-то торжественного случая или праздника нас водили знакомиться с кораблем, который стоял на амурском причале. Не помню, было ли это организованное посещение или индивидуальное и спонтанное, по инициативе воспитательницы. Экскурсия оказалась впечатляющей. Корабль, на котором служил папа, был большой-пребольшой. Мы ходили по палубе, поднимались-спускались по каким-то лесенкам, нам открывали двери в разные помещения. А под конец угощали замечательным флотским борщом.

В праздничные дни папа с мамой иногда ходили в Дом флота. Там устраивались торжественные собрания, концерты, развлекательные программы. Мама надевала свое самое красивое платье, прикалывала любимую камею – подарок бабушки. В одно из таких посещений, войдя в зал, она заметила, что брошка с платья исчезла. В зале она ее не нашла. Быстренько побежала в раздевалку, исследовала там каждый сантиметр площади – броши как не бывало. Вероятно, она была плохо застегнута и упала, когда мама наклонилась. А примерно через год, переходя улицу, мама столкнулась с какой-то женщиной, на груди которой была ее камея. Мама была в этом уверена, второй такой не могло быть. Мама впилась в нее глазами, но ничего незнакомке не отважилась сказать, и та ушла, унося навсегда мамино сокровище. «Что же ты, мама, почему промолчала? Надо было взять у нее, это же была твоя брошь!» – сетовала я потом. Но, как говорится, что в воду упало, то пропало. Мама навсегда сохранила о ней память, так что можно сказать, что мысленно она с ней и не расставалась.

Иногда, по воскресным дням (тогда говорили «по выходным»), когда папе не надо было спешить на службу, утречком, пока еще родители не встали, я перебиралась к ним (кто из детей так не поступает?). Мы с папой играли: я совала ему в рот печенье или еще что-нибудь «вкусненькое» и быстро отдергивала руку, чтобы ему не удалось куснуть меня – таковы были правила игры. Но это не всегда мне удавалось. Случалось, что моя реакция не была такая быстрая, и тогда слышался мой рев, а папа утешал меня, дул на пальчики, ругал свои «нехорошие» зубы. Я быстро успокаивалась и заводила какие-нибудь разговоры. «Папа, а где ты родился? – В капусте. – Ну, папа, скажи по правде! – Да так и было. Пошла мама моя на огород посмотреть на грядки капусты, а на одной из них увидела меня». Я канючила, но папин ответ оставался все тот же: «Я в капусте родился!»

Побрившись, папа брызгался тройным одеколоном с довольно резким запахом. Потом подставлял мне лицо, и я проверяла, хорошо ли он выбрит. Это потом уже с тройного он перешел на более тонкие: «Эллада», «Шипр» и другие. Мама подшучивала над ним за его симпатию к одеколонам и духам, сама она редко ими пользовалась. Зато я унаследовала от отца приверженность к парфюмерии. И уже когда была взрослой, он всегда мне дарил любимые духи, да и маме тоже. Он любил дарить подарки, даже дорогие красивые вещи. И не жалел денег на это. «Деньги – дело наживное», – говорил папа.

Мы переехали в новый дом, тоже деревянный, но большой, двухэтажный, с двумя подъездами. От прежней квартиры у меня сохранилось воспоминание: нас там обокрали. Воришки пролезли через форточку кладовки, утащили кастрюлю с супом и мои любимые мамины туфли. Я их называла «утиный нос». Светло-бежевого цвета, на венском каблуке, с удлиненным носом. Я любила в них щеголять, когда мамы не было в поле моего зрения. И вот эти замечательные туфли пропали. В новом доме мы жили на первом этаже. Самое большое впечатление произвел на меня ключ от квартиры, которым запиралось-отпиралось наше жилище. Он был точь-в-точь такой, как золотой ключик, о котором мечтал Буратино: светло-желтого металла, почти золотой, и верхняя часть его была овальной. Как-то раз зимой, вставляя ключ в дверную скважину, я решила «попробовать» его. Поднесла ко рту, лизнула, и язык на какое-то мгновение прилип к металлу. Слегка содрала кожу, язык саднило. И отчего я такая глупая? Но все-таки этот опыт не прошел без пользы: значит, не надо в мороз лизать металлические предметы.

Фасад дома выходил на улицу, а за домом росли деревья. Они были большие-пребольшие, их черные стволы уходили в небо, верхушек не было видно. Наверное, это запомнилось ранней весной, когда на них еще не было зелени. Росли здесь и березки, ребята постарше надрезали их кору и пили сок. Мне тоже давали. Сок был вкусный, слегка сладкий, почти прозрачный. Затем откуда-то появились майские жуки, темно-коричневые, с лакированной спинкой. Они летали от дерева к дереву, что-то искали. Мальчишки играли в ножички, каждый стремился отрезать себе кусочек земли побольше. Малышню, вроде меня, к себе они не подпускали.

А если выйти из дому и повернуть за угол направо, то можно было увидеть женщину, продававшую цветы. У нее были чудесно пахнущие ландыши (с тех пор, видно, я их полюбила) и кукушкины башмачки – необычной формы, бледно-желтые с темными крапинками. Если и не купишь, можно было полюбоваться ими и вдоволь нанюхаться. C этой целью я и вышла однажды из дому. Надела новенькое весеннее пальтишко, сшитое из мягкого оранжевого бархата (наверное, папа купил, это же его любимый цвет). Мама предостерегала: «Подожди, подсохнут лужи». Но уж очень нетерпелось надеть обновку. Я выбежала, повернула за угол, ноги поскользнулись на глине – и я плюхнулась в лужу в своем замечательном пальтишке! Подумалось: как его удастся теперь спасти? Удалось однако, и через несколько лет мама мне перешила из него красивый рыжий жакетик.

Нередко мне приходилось расплачиваться за мое непослушание или упрямство. Вот опять мама говорила: «Если хочешь что-нибудь взять, спроси!» Ну как же тут удержаться, если, открыв ящик тумбочки, видишь там сушеные ягоды! Это же сухая черника или, на худой конец, черемуха! Беру горсточку – и в рот, жую. И слышится мой вопль, мама вбегает в комнату. Я плюю горький черный перец, мама подносит стакан воды, полощу рот, держу язык в воде. Постепенно жжение утихает. «Не бери в рот что попало!» – «А почему они там лежат?»

B новом доме – новые соседи, новые друзья. Борьку Денисина сменил Вадик Малявкин. Мы подружились с ним, играли в «мужа и жену». Это значит, я наряжалась: надевала мамины туфли, брала ее сумочку. Маме не нравилось, когда я надевала ее вещи да еще крутилась перед зеркалом. И я придумала: обертывалась вокруг пояса пеленкой своего новорожденного братика, получалась длинная юбка. Сама себе делала босоножки. Рисовала контур ступни на картонной коробке. Потом вырезала. Вот подошва и готова. Приклеивала ленты или тесьму крест-накрест. Получались босоножки. И только не могла решить, из чего лучше делать каблучки: из кубиков или из катушек. Прибивала их гвоздиками. В общем, занималась сапожным мастерством. Очень горда была своими босоножками, особенно когда они постукивали.

Нарядившись, я брала Вадьку «под ручку», и мы гуляли вокруг дома или «в магазин, за покупками». Или же он уходил «на работу», а я «готовила обед». Или будто мы выходили погулять. «Давай воображать», – говорила я. В моем понимании это означало строить из себя кого-то важного. Я меняла голос и свой смех. Теперь, для важности, он звучал «хо-хо-хо» (вроде как у Эллочки из «12 стульев»). А соседнему мальчишке Витьке со 2-го этажа такая дружба не нравилась. Он уже был школьником (ему было лет 9—10) и чувствовал свое превосходство. Витька дразнил нас:

Тили-тили тесто,

Жених и невеста,

Тесто заглохло,

Невеста сдохла…

Мне было очень обидно. A Вадьку он дразнил «Малявка-козявка», а тот отказывался от своей фамилии: «Я не Малявкин, а Половецкий». Вадька не выговаривал звук «л», и у него получалось «Пововецкий». Наверное, родители сказали ему, как надо защищаться. Но конфликт продолжался, и однажды зимой, когда мы играли в снежки с Вадькой, этот Витька со 2-го этажа подбил мне глаз ледяной лепешкой. Глаз покраснел, распух, мама испугалась, я хлюпала. Папа решительно взял меня за руку и повел на 2-й этаж, чтобы поговорить с родителями озорника-обидчика. Вообще это было не в папином стиле – ходить жаловаться: «Сами играете, сами деретесь, сами миритесь!» Но на этот раз он именно так поступил. Я чувствовала себя под защитой, под папиным «крылом». Мы поднялись по деревянной лестнице и остановились у двери Витькиной квартиры[29]. Дверь открыл его отец, в руках он держал ремень, вероятно, уже знал, в чем дело, и готов был совершить правосудие[30]. Мальчишка хныкал: «Я больше не буду!», а папа просил не применять телесного наказания, а провести с Витенькой «воспитательную» беседу. Конечно, Витьке попало от родителей, и в свое оправдание он заявил, что в меня он попал случайно, метился в Вадьку, а попал в Нелку.

За дружбу с Вадиком мне пришлось расплачиваться еще раз, правда по моей вине. Его мама собиралась пойти с ним в парикмахерскую, а Вадик хотел, чтобы и я пошла с ними. То ли он побаивался парикмахерских ножниц, то ли ему одному было скучно, то ли потому, что вдвоем веселее, но он упросил свою маму взять меня с собой. Я не устояла. И не спросив разрешения у мамы (мама и не догадается, где я была, – так я думала), я легкомысленно пошла вместе с ними. Но радостное чувство самостоятельности быстро исчезло. Вадика постригли как надо. Когда же постригали меня, парикмахерша, подравнивая мне волосы с правой стороны, каким-то образом вместе с лишними волосами прихватила и кусочек уха. Брызнула кровь, все испугались, я заплакала. Главная мысль была: «Что скажет мама? Ведь я ей ничего не сказала». Парикмахерша оправдывалась, что я крутилась. В общем, все чувствовали себя неловко. Подходя к дому, я на самые уши натянула свою вязаную шапочку и решила ее не снимать: «Может быть, мама не заметит!» Но мама заметила. Ей показалось странным, что дочка сидит в доме в теплой шапке. Пришлось снять ее и во всем повиниться. Ну, а маме пришлось провести воспитательную беседу не только со мной, но и с мамой Вадика. Вскоре ухо мое зарубцевалось, но верхний край остался «подстриженным навсегда», с годами становясь незаметнее. Потом я даже хвалилась им своим братикам.

За три дня до моего дня рождения (мне должно было тогда исполниться четыре года) у нас родился первый братик. Значит, мы сможем, решила я, праздновать наши дни рождения или в его день – 19 декабря, или в мой – 22-го, или в обе эти даты, или даже начиная с 19-го и кончая 22-м. А тут и Новый год рядом! Вот здорово! Рождение братика было зарегистрировано в городе Хабаровске, но родился он на базе АКФ.

У мамы родился сыночек! Я его еще не видала, но папа обещал взять меня, когда пойдет к маме в больницу. Мы сейчас с папой одни. У напы хорошее настроение. Он распевает песенку об отважном капитане, которую очень любил, а я ему подпеваю:

Жил отважный капитан,

Он объездил много стран…

Капитан, капитан, улыбнитесь,

Ведь улыбка – это флаг корабля!

Капитан, капитан, подтянитесь —

Только смелым покоряются моря!

Пока мамы не было дома, мы с папой ходили обедать в ресторан, напротив нашего дома. Официантка приносит большие бледные блины. Одну тарелку для меня, другую для папы. Папа разрезает блин на кусочки. Вкусно. Мне еще нравится холодное сливочное масло, куском. Удивительно, но я его съедаю. Пью чай, проливаю его на скатерть. Засыпаю. Папа уносит меня домой.

Иногда я прошу его рассказать сказку. Папа любит сочинять, рассказывает историю: «И вдруг, откуда ни возьмись показалась рысь…» И продолжает выдумывать дальше. Эта прыткая рысь кочевала из одной папиной сказки в другую. Она была вездесущей.

А вот сказка, кажется, не из его придумок. Я ее чуть побаиваюсь. Это про медведя на липовой ноге. Попавшись в капкан, он остался без лапы. Тогда медведь сделал себе деревянную ногу и решил наказать обидчика. И вот каждую ночь приходит он в деревню, ходит от избы к избе, поскрипывая своей липовой ногой. Скырлы-скырлы… Страшновато. Мне более по душе другая:

Сивка-Бурка,

Вещая каурка,

Стань передо мной,

Как лист перед травой!

Папа сдержал свое обещание. Сегодня мы едем навестить маму и посмотреть на братика. Я усаживаюсь на свои замечательные саночки. У них каркас металлический, а спинка и сиденье – как у мягкой мебели, да еще обиты они тесьмой с круглыми бубенчиками. Хоть вечер морозный, но мне тепло. На мне теплая барашковая шапка с длинными ушами. Их можно завязывать или за спиной, или впереди, или оставить так. На ногах валенки, да еще папа укрыл мне ноги одеяльцем. А в руках я держу большую стеклянную банку с маминым любимым черносмородиновым вареньем. «Держи хорошо, смотри не урони». Я очень стараюсь: не уроню! Изо всех сил прижимаю банку к животу и обхватываю обеими руками. Сознаю всю важность своей миссии и очень горжусь. Мы же едем к маме! К моему братику! Снег скрипит под полозьями. Снежинки тают у меня на носу, но мне не до них.

Братика назвали Владимиром. Это очень красивое имя. Старинное. И Ленина так зовут: Владимир Ильич. Папа с мамой еще раньше договаривались: если родится мальчик, назвать его в честь Ленина. И мое имя тоже в честь Ленина, потому что он хороший, за всех рабочих и крестьян, чтобы им хорошо жилось. Ленин любит детей. Пусть Владимир, а мы будем звать братика как хотим: Вова, Володя, Вовик, Вовка, Вовочка. А пока он еще очень маленький и много плачет. В нашем же подъезде живет военврач. Он часто заходит к нам, даже если его не вызываем. Просто хочет навестить Вову. Иногда Вова бывает такой звучноголосистый, горластый, что мама боится, не образовалась бы у него грыжа от напряжения. Доктор сказал, что животик у него наладится, малыш привыкнет к новому питанию, к маминому молоку, и все пройдет. Так и случилось. Только потом он опять стал плакать, громко и так жалобно. Доктор посмотрел его, послушал и сказал, что у него стоматит. Мама стала мазать ему рот какой-то противной зеленкой, от которой он плакал еще сильнее. Чтобы малыш не крутился, мама запеленывала его. Он лежал, запеленутый, на маминой кровати и надрывался от плача. Мне было его так жалко. Маленький, бедненький, ему же так больно! И вообще он не плакса, просто ротик у него очень болит. Я разговаривала с ним, старалась успокоить. Со временем все прошло, и он рос крепким. И даже научился улыбаться и агукать.

Приближалась весна 1937 года. Папа приносил букеты багульника. Нигде потом я не встречала таких цветов. Коричневые длинные ветки усеяны кожистыми темно-зелеными округлыми листиками. Говорят, что они вечнозеленые. А цветы – сиренево-розовые. И у них какой-то особый запах, не тонких духов, не сладкий. Может быть, это запах тайги Приамурья? Иногда папа брал меня туда с собой, потому что перед глазами сохранилась картина зарослей багульника, запечатлевшаяся в памяти.

После рождения брата на свою детсадовскую воспитательную работу мама больше не вернулась. Осталась дома растить и воспитывать своих деток. Ей было трудно одной. Хотя мне и исполнилось четыре года, я была не особенно хорошей помощницей. За мною тоже еще нужен был глаз да глаз. Поэтому родители очень надеялись на приезд бабушки, звали ее, но бабушка не отваживалась, боясь отправиться в такой долгий путь на Дальний Восток. Так что маме приходилось справляться со всеми проблемами в основном самой. Стирала, гладила, шила, готовила, ухаживала за папой и за детьми, гуляла с нами.

Уже пришла весна. Это была первая весна нашего братика. Теперь он уже не был таким крикуном. Это был жизнерадостный малыш, в вечном движении, сиял улыбкой, агукал и «разговаривал» со мной. Мы выходили гулять. Мама надевала ему на голову платочек, затем белый беретик, заворачивала в легкое одеяльце и завязывала белым шелковым трикотажным шарфом, который перешел от меня ему в наследство. Я помогала маме одевать братика. Это была нелегкая процедура. Мы выходили гулять. Я, поиграв с Вовой, убегала по своим делам, а мама оставалась вместе с другими мамами. Они советовались, делились опытом друг с другом. Это был своего рода клуб молодых мам. Пока мама еще не позвала меня, я могла погулять. На солнышке снег таял, образуя тонкую прозрачную корочку льда. Она была как кружевная и сверкала на солнце. У меня в руках лопатка, и из осевшего снега я делаю «торты и пирожные» – прямоугольные, квадратные, большие и поменьше. Кому какие нужны. Я их «продаю»: «Вам пирожное или торт?» Самое трудное, чтоб они не развалились, а то придется заново «печь». Но это очень приятное занятие. А еще мне нравилось (стыдно сказать) ходить по помойкам. Зимой они покрыты снегом, а весной под обнажающим их тающим снегом можно найти что-нибудь интересное: пуговицу, цветное стеклышко, осколок зеркала, кусочек разбитой тарелки или чашки. Особенно ценятся осколки с каким-нибудь узором. Почистишь их, помоешь, и можно поменяться с кем-нибудь. Конечно, если увидит мама такое богатство, сразу поймет, откуда оно. И попадет!

Вот мама нагулялась с Вовой и уже дома. Варит ему манную кашу. Я, разумеется, тут как тут. Братик ест с удовольствием. Неужели все съест? Нет, я-то знаю, что он быстро насытится. Интерес к маминой каше у него начинает пропадать. Отвлекает его песенка, которую поют мамы и бабушки своим малышам: «Ладушки, ладушки, где были? У бабушки. Что ели? Кашку. Что пили? Бражку. Кашка вкусненька (и мама старалась, чтобы открылся ротик и братишка бы незаметно проглотил еще ложечку), бражка сладенька, бабушка добренька. Попили, поели, домой полетели, на головку сели, „Ладушки“ запели…» Мама еще пытается кормить его дальше. Но Вовка – упрямый, сказал «нет», значит, нет. Мама все уговаривает: «Зубки-зубки, нате кашки». Но зубки стиснуты и не раскрываются. Мама повторяет приглашение, но братик крутит головой. И тут наступает моя минута. «Нэла, если хочешь, можешь доесть!» Как же мне не хотеть, кашка такая вкусная, пусть и чуть-чуть пригорелая. Именно настолько, насколько надо. Я беру ковшик зеленый, с длинной ручкой: «Какой же он дурачок, если не хочет такой вкусноты!» Еще мы с ним любим печенье, оно называется «Мария». Простое, несливочное. Конфеты ему нельзя. Нам можно. Мама любит пить чай с конфетами, а я могу обойтись и без чая. Мама укладывает Володьку спать. Поет ему колыбельную. Наверное, ту же самую, которую пела мне, когда я была маленькой и мы жили в Киеве, на Днепре:

Баю-бай, баю-бай, ты, собаченька, не лай.

Белолапа, не скули, ты Володю не буди.

Наш Володя хочет спать, его некому качать.

Приди, котик, ночевать и сыночка покачать.

Я тебе же, котик мой, за работу заплачу —

Дам кусок пирога и горшочек молока.

Или:

Баю-баюшки-баю —

Не ложися на краю.

А ложись в середочку,

В теплую пеленочку.

А мне мама поет теперь другие песенки. Она любит петь потихоньку, негромко, а я повторяю за ней. Это песни про погибших молодых героев революции и Гражданской войны. Любимая ее песня – «Орленок».

Пока сынок спал, мама иногда выходила «на досуге» посидеть с соседками. Она, как и другие молодые мамы, увлекалась вышиванием. Особенно ей нравилось ришелье. На чисто-белом полотне белыми нитками мулине вышиты узоры. А потом лишний материал вырезался и оставалась ажурная салфетка. Очень красиво. И в зимнее время в свободные минуты, пока папа еще не вернулся с работы, она занималась рукоделием. Как-то раз, придя домой, усталый и раздраженный (работа нервная), папа взял мамину вышивку и выбросил через форточку в снег Мама страшно обиделась. Она по натуре была гордой и обижалась, когда папа не советовался с ней, например приглашая гостей или взяв билеты в кино или на спектакль (а папа любил приятные сюрпризы, он действительно был уверен, что делает маме приятное, и в конце концов мама соглашалась с ним). А тут такое пренебрежение к ее труду, такое неуважение! Конечно, папа признал свою вину, и мама потом, со временем, простила его, но запомнила. Ведь простить – это значит понять человека, войти в его душевное состояние, в котором он совершает поступок. И не держать обиды, если и хранить в памяти, то рядом с нейтральными или даже приятными событиями. Просто как эпизод, не вызывающий больше обидных эмоций.

Иногда мама посылала меня проверить, не проснулся ли братик, не мокрый ли, не плачет ли. Давала мне заветный ключ. Я как самостоятельная хозяйка отпирала дверь и входила в дом. Тихо. Вовка посапывает своим носиком, все спокойно. Я одна во всей квартире, как взрослая. Вот сплетенные мною веревочки с лентами: это мои косы. Я держу их за ушами, перекидываю движением головы со спины на грудь и обратно, как делают девочки со своими длинными косами. Я обязательно отращу себе волосы, и у меня тоже будут косы – настоящие. Подхожу к комоду. На нем стоит предмет, всегда привлекавший меня: зеркало. Полюбовалась собой. А почему тут лежит градусник? Беру его в руки, изучаю. Вот цифры, вот тоненькие линии, вот красный номер, а вот кончик, блестящий, «золотой». Наверное, это и есть тот золотой зуб, о котором говорил мне Борька Денисин. В зеркале отражается моя круглая рожица, гримасничает. Нахмурила белобрысые брови, сморщила нос, улыбнулась. А вот внизу нет одного зуба. Очень некрасиво. Держу в руке термометр и подношу ко рту. Вот было бы здорово, если бы на пустом месте был такой сверкающий, как кончик градусника, зуб. Пробую, как бы это было. Он тоненький, его нетрудно откусить. Вот откушу – и у меня будет «золотой» зуб. Уже готова сделать этот шаг. Но тут вдруг открывается дверь, и входит мама. Я, увлеченная своим занятием, не услышила даже, как она приблизилась к двери. Испуганная зрелищем, подбегает ко мне. Шлепнула меня. «Ты понимаешь, что ты делаешь?» Я, умная головушка, кажется, поняла. Отругала как следует. Реву, обливаясь слезами. А тут проснулся братик. И вот уже слышен наш дуэт.

И почему я такая глупая? Вот недавно и от папы попало. Меня позвала соседняя девочка. У нее никого не было дома (детям это нравится, когда родителей нет дома). Сначала мы играли, а потом решили сделать себе маникюр. Флакончик с лаком лежал на тумбочке. Я тоже покрасила себе ногти. Они получились красивыми, очень красивыми. Но все-таки не была уверена, что такого же мнения будут и мои родители. Поэтому, когда пришел папа, старалась не размахивать руками, а прятать их. Но от папиного взгляда моя хитрость не ускользнула. «Покажи руки», – сказал он, и я несмело показала. «Иди и сними лак, чтобы я больше его не видел. Мне не важно, кто красил. Иди и приходи с чистыми ногтями». Я вышла из-за стола, пошла на кухню искать, чем можно было бы снять лак. Я скребла ногти чем могла: и ножом, и зубами, и стеклышком, и какими-то железками, и с большим трудом отчасти их отчистила. Пришла к папе, показала: «Больше не снимается». Папа уже не сердился. Он поступил как надо, и дочка – тоже. Во мне было стремление к кокетству, к «красивому», как я его понимала. Я еще не видела красоту в простоте и естественности. В нашем доме жила женщина-военврач. Обычно она ходила в военной форме, которая была ей очень к лицу. Стройная, подтянутая, уверенная в себе, она быстрым шагом пересекала улицу. «Я тоже, когда вырасту, буду доктором, военным, и буду носить военную форму», – обещала я себе самой. Но я так же восхищалась ею, когда она была в обычной штатской одежде. Выходила из дому в пушистой серой беличьей шубке («и у меня будет такая!»), в белых фетровых, на каблучке, ботинках («я себе тоже куплю такие!»). И мне она казалась прекрасной таинственной незнакомкой. «Я буду военным доктором», – сообщила я маме. Мама мягко улыбалась: «Ты, кажется, хотела быть парикмахером?» Да, это правда. Мне очень нравилось причесывать маму, и у нее хватало терпения выносить мои выдумки. Вот делаю пробор – прямой или косой. Прядью волос закрываю ухо. Нет, ушки надо открыть. Они у мамы такие милые – беленькие, небольшие. У мамы очень красивые ушки. Под моим гребешком она, как кот на солнышке, начинала прикрывать веки (задремывала), да и я еще вроде бы убаюкивала ее своим монотонным бормотанием. А я свободно, смело меняла мамины прически, насколько мне хватало фантазии. Да, пока я еще не решила, кем буду.

Я любила засыпать под папины сказки и мамины песенки. Была у нас одна такая песенка-сказка, которую, наверное, мама принесла из своего детства, – про маленькую храбрую девочку и злую бабку-колдунью. Эта бабка пошла в лес, чтобы набрать земляники, «но ягодки под листики попрятались скорей. Ворчит колдунья, сердится, стучит своей клюкой. Шла маленькая девочка по лесу той порой. В лесу она, как белочка…» Вся песенка мне не запомнилась. Я беспокоилась за девочку, хотя знала, что она прогонит колдунью, ей помогут ягоды и зверюшки – лесные обитатели. Но все-таки было страшновато. Эта сказка пелась на свой мотив. Несложная однообразная мелодия убаюкивает меня, но я стараюсь не заснуть. Вот когда все хорошо кончится, когда Баба-яга будет наказана, тогда можно будет заснуть. Колдунья забирала у девочки все ягоды, уходила, «грозя своей клюкой», но «ягодка по ягодке» выскакивали они из ее корзинки и возвращались к девочке. Ну, а бабка навсегда уходила из этого леса, зверюшки ее прогоняли. Такие сказки рассказывала-пела мама, когда я была еще маленькой, а теперь она поет мне настоящие песни.

Мурлычет мама тихонько братику «Курочку Рябу», «Посадил дед репку». Братик подрос. Теперь и он умеет слушать сказки: «Курочка Ряба», «Посадил дед репку» – это первые наши сказки. Главной героиней в них была маленькая мышка. Брат уже научился ходить, говорить, бегать. И обладал он одной замечательной способностью: мгновенно исчезать. Только сейчас он был рядом с тобой, и вдруг его нет. «Где же он? Я же просила тебя посмотреть за ним», – упрекала меня мама. Куда же он мог деваться? Мы с мамой ищем, ищем его по всей квартире. Вовки и след простыл. Может, он незаметно вышел? Мама выбегает наружу, окидывает взором двор, нет его. Еще раз осматривает каждый уголок. Слава Богу, наконец-то он обнаружен! Сидит втихомолку под столом, в одной руке у него тюбик вазелина, в другой – кусок мыла. И с серьезностью исследователя изучает оба предмета. Сжимает тюбик – вазелин ползет гусеницей. Вовка пробует его. Затем старается откусить кусочек мыла, лижет его. И это уже не в первый раз. «Мама, а Вова опять под столом. Что у него в руках?» – ябедничаю я. Ему надо испытать все самому. В нем, с младенческих лет, проявился дух исследователя.

Мы с Вовой выходим погулять. У нас на улице перед домом горы песка с камнями для какого-то строительства. Братик играет с песком, мы делаем куличи и пирожки. Я ищу камушки определенной формы, покрасивее. Я называю их «кремушки». Девочки часто играют «в камушки». Нужно научиться подбрасывать их и успевать поймать, пока камушек находится в воздухе. Нужны для этого быстрота и ловкость. У меня не получается. И вдруг замечаю, что Вовки нет. Я о нем забыла. Зову, спрашиваю, ищу. Сообщаю маме. Теперь и она побежала его искать. И конечно, нашла. Около нашего гастронома был выкопан большой и глубокий котлован. И в него каким-то образом упала свинья. Рабочие вытаскивали ее, а бедная хавронья визжала, хрюкала и собрала вокруг себя целую толпу. Среди них оказался и мой братик. Он следил, как свинью обвязывали толстыми веревками и ремнями и силились поднять на поверхность. Он был поглощен этим зрелищем. Его любознательность казалась беспредельной. Отыскав беглеца, мама успокаивалась, но ненадолго, до следующей экспедиции. И опять: «Вы нашего Вову не видели? Вам не встречался мой брат?» На счастье, кто-то из ребят видел, как он шел за отрядом краснофлотцев. Такие отряды довольно часто проходили по нашей улице. Дети выскакивали, чтобы проводить их, и пели с ними вместе:

Шли лихие эскадроны

Приамурских партизан…

Бей, винтовка, метко, ловко,

Без пощады по врагу!

Я тебе, моя винтовка,

Острой саблей помогу.

Краснофлотцы в своих форменках маршируют строевым шагом, поют с энтузиазмом, ритмично:

Дальневосточная, даешь отпор!

Краснознаменная, смелее в бой!

Ну как же Вовке устоять, чтобы не примкнуть к ним вместе с малышней? Он тоже маршировал и что-то подпевал.

И мама была неравнодушна к морской форме. Ей нравились морские парады: белые бескозырки, матроски с синим воротником, с косячком полосатым, тельняшки. Ведь все это было связано с папой, с молодостью и было ей дорого. Мне тоже хотелось иметь морскую форму: я же дочка моряка. Мама купила мне платье с матросским воротником. Хоть оно и не было настоящей матроской, но я его носила с удовольствием. Но случилось так, что предала его, опрокинув на него рыбий жир и гоголь-моголь.

Однажды мама не на шутку испугалась. Братика нигде не было. Его долго искали. А потом к дому подъехала «эмка», которую обычно присылали за папой, когда он должен быть идти на работу. И вот из нее выходит шофер, а за ним Вовка. Водитель где-то подобрал его и, зная, чей это сын, взял в машину и благополучно доставил домой. Братик подружился с ним, доверял ему во всем. И повторял: «Мы – мастер, мы – шофер, мы все знаем, мы все можем!» Водитель стал для него непререкаемым авторитетом. Если надо было что-нибудь наладить, говорил, что дядя шофер знает, как сделать. Безмерно почитая своего взрослого друга, брат стремился учиться. Эти его слова («Мы – шофер, мы все знаем!») вошли в нашу семейную хронику.

Меня охватывало чувство беспокойства, когда, придя домой, я находила квартиру закрытой. Мамы нет, Вовки нет. Я догадывалась, что, должно быть, он опять куда-то исчез и мама ищет его. Подождав немного, спрашивала у соседок, не видали ли они мою маму. Я почему-то боялась ее потерять. Через какое-то время мама возвращалась с Вовой – куда же они могли деться? Но я уже была обиженной и надутой: всё за Вовкой смотрит, а про меня забыла. И во мне возникало чувство ревности. Конечно, он – мамин любимчик. Ну, а я буду тогда папиной дочкой. Папа заступается за меня, когда я плачу. «Да она вовсе и не плачет, – говорит папа. – Просто у нее глаза на мокром месте». Я соглашаюсь с ним, и слезы высыхают. По правде сказать, я плакса. Но папа опять утешает: «Что, курносая, опять глаза на мокром месте?» Действительно, чем я виновата, если мои глаза находятся на мокром месте? Я вот уже и не плачу. Место это подсыхает, и глаза тоже.

Перед Новым годом этот «мастер-шофер» привез нам целый ящик мандаринов. Это был подарок Арсения Григорьевича Головко, которого мы звали дядей Сеней. Он был папин начальник и вообще наш друг Арсений Григорьевич любил детей, но своих у него не было. Наверное, с тех пор Новый год пахнет для меня мандаринами. Такие витамины нам с братишкой были по душе. Это не то, что рыбий жир, который мама давала нам чуть ли не ежедневно. Я была счастлива, если она о нем забывала. К сожалению, мама помнила. Тогда он был в большом почете и действительно был полезен. Но я его не выносила. Меня тошнило от него, уж и не знаю, взаправду или понарошке. Мама наливала из бутылочки полную столовую ложку. Мне приходилось раскрывать рот пошире. Маму не трогало мое мяуканье. Надо! И вот однажды я схитрила: сделала вид, что нечаянно его пролила. И куда? На свое любимое платье-матроску, прямо на галстучек. Я упросила маму купить матроску. Я же дочь моряка! И вот из-за этого противного «рыбой-жили» (как говорили мы) я предала свою любимую матроску: она навсегда пропахла рыбьим жиром. «Другой я тебе не куплю! Будешь ходить в этой!» – был мамин приговор. Но почему обязательно пить его? Вот я же с удовольствием ем гоголь-моголь, он такой вкусный, и в нем тоже витамины. Мама растирает желток с сахаром, получается светлый крем, сладкий-пресладкий. Мама делала для нас также молочный кисель, у него был ванильный запах. И еще пекла вкусные поджаристые котлетки из сырого картофеля.

В летние дни, особенно в жаркие, вся детвора с нашей улицы блаженствовала, когда проезжала машина-поливалка. Ребята знали заранее, что едет машина, и бежали встретить ее, чтобы попасть под дождичек. И мы с братишкой были вместе с ними. Повизгивали от холодноватой воды, а ведь Вовке нельзя, он еще маленький, может простудиться. Приходилось жертвовать собой. Конечно, под настоящим дождем тоже приятно побегать, особенно по лужам, и босыми ногами месить грязь. И это тоже было одно из наших развлечений. Мы радовались также, когда всей семьей выходили на прогулку в город, в Хабаровск. Гуляли в городском саду, ели снежное мороженое, вернее лизали: оно было в форме колесика с вафельными стенками с обеих сторон, а в серединке – льдистое мороженое. Фотографировались на скамейке, рядом с бюстом товарища Сталина. Я немножко «воображала», то есть важничала, строила рожицы, картинно выставляя ножку и руки. Вовка, как обычно, был серьезный, что-то видел интересное для себя, показывал пальцем. Сейчас он был в белой панамке, которая прятала его золотистые локоны. Из-за них его часто принимали за девочку. Ему это не нравилось, да и мне тоже. Я считала, что, несмотря на кудри (которыми позавидовала бы любая девочка), у него абсолютно мальчишеское лицо и выражение. Вот я слегка кривляюсь, слегка ломаюсь, а он – нет.

A однажды папа повел нас в цирк. По дороге мы остановились около какого-то магазина. И там, с задней стороны его, стояла большая бочка, доверху наполненная водой. А в ней плавала огромная черепаха. Кто-то сказал, что не надо опускать руку в воду, чтобы ее потрогать: в ней есть электричество, и может ударить током.

По дороге мы проходили мимо небольших домиков с палисадниками. Там росли удивительные цветы, похожие на большие оранжевые колокольчики, середина которых была как бы сбрызнута вишневой краской. Это были, как я позже узнала, лилии. Но у нас их называли саранкалиями. Из-за этих лилий о цирке я ничего не помню, попали мы туда или нет.

Друзей у нас было не так много, в основном это были добрые знакомые, хорошие соседи, папины сослуживцы. Мама быстро сдружилась с соседями, такими же, как она, молодыми мамами, женами военных. Они помогали друг другу советами, их связывали общие интересы. Иногда, пока их не было дома, просили приглядеть за детишками. Самой же любимой маминой подругой, с юных лет, была Клава Чекалина. По счастливой судьбе они оказались недалеко друг от друга, на том же Дальнем Востоке. Она, как и моя тетя, мамина сестра, училась сначала на рабфаке. Потом поступила в Медицинский институт. «А куда же еще? Либо в Пед, либо в Мед», – шутила она. Отлично закончила институт, какое-то время работала в Казани. А потом была назначена в Крайздравотдел всего Хабаровского края на должность заведующей. Это был высокий ответственный пост. Она с ним хорошо справлялась, но это была в основном административная работа. В быту она была удивительно скромным человеком, равнодушным к комфорту. Внешне незаметная, малопривлекательная, она притягивала своей добротой, открытой душой. Помогала всем, кому могла помочь. Черты лица ее довольно правильные, но все оно в оспинках: когда-то в детстве перенесла оспу. Глаза голубенькие, небольшие, взгляд мягкий. Тонкие волосы небрежно заколоты. Скромное платье. Я никогда не видела на ней и следа косметики. Все натурально, и даже выговор свой окающий, волжский сохранила. Была незамужней. В Хабаровске у нее была хорошая квартира. Ее семья была небольшая: старушка мама (пенсионерка) и младшая сестра Шура. Шура была без образования, училась лишь в школе для умственно отсталых детей. Она осознавала свое положение, но ей хотелось работать, чувствовать себя полезной людям. И тетя Клава устроила ее в больницу санитаркой.

Шура работала на совесть, ухаживала за больными, и ее любили. Кроме того, вела все домашнее хозяйство, заботилась и о матери, и о старшей сестре. Она никогда не была замужем. И вот в этой доброй семье появился новый человек: девочка Галя. Тетя Клава взяла ее из одного детского дома и удочерила. Этой девочке посчастливилось попасть в такую дружную семью. Девочка не знала, что она приемыш, ведь ее растили в этой семье с младенческих лет. Для нее все были родные: и мама, и бабушка, и тетя Шура. А потом то там, то здесь поползли нехорошие слухи: что она им не родная, что она детдомовская и т. д. И тетя Клава сделала решительный шаг: отказалась от своего высокого поста и уехала из Хабаровска навсегда. Хотела найти местечко, где никто ничего не знает ни о ней, ни о ее семейных делах. После некоторых скитаний поселилась в Волгограде, работала обычным участковым врачом. Прошли годы, девочка выросла. Вот и счастливый финал этой истории. Галя закончила (не помню какой) институт, получила инженерную специальность. Вышла замуж. Удачно. Двое детей. Тете Клаве посчастливилось стать бабушкой. Конечно, в подходящее время Гале рассказали о ее судьбе. Она навсегда осталась любимой дочкой и любимой мамой.

Помню, как тетя Клава Чекалина приезжала к нам на базу. Под высокую кровать, накрытую белым тюлевым покрывалом, ставили ее чемодан. Он вызывал у меня большое любопытство: что в нем? Может быть, подарки для нас? А если это так, то, значит, можно посмотреть, значит, это наш чемодан. Мама застала меня за этим неприличным занятием. «Пропесочила». Чемодан задвинула на место, а я стала «набираться терпения».

Похожая, в какой-то степени, история случилась и с семьей наших друзей Гуськовых. У них не было детей, и они решили усыновить ребенка-сироту. Их внимание привлек один мальчик, маленький, худенький. Он запал им в душу, и они взяли его. Витя Гуськов был довольно болезненный, и родители очень заботились о нем. Наша мама постоянно поила его соками. Натирала на терке фрукты-овощи, отжимала, и сок готов. Ведь тогда не было соковыжималок, соковарок, миксеров и т. д. Все делалось вручную. Витька Гуськов пил их с удовольствием, пил и рыбий жир, и мне ставили его в пример. Больше всего меня удивляло, как он мог пить свекольный сок: ведь он совсем же невкусный. А мальчишка пил. И стал он круглолицым, розовощеким, просто мальчик-богатырь. Стали готовить его в школу, в первый класс. Какие-то добряки распустили слухи, что он не их родной сын, ни на отца, ни на мать не похож и неизвестно откуда взялся. И Гуськовы тоже бежали. Сначала с базы в Хабаровск, затем уж не знаю куда, след их затерялся. Гуськов, папин сослуживец, просил перевести его в другое место. Мама сожалела, что потеряла добрых друзей.

Однажды папа принес котенка. Он был серый, светленький, а полоски потемнее. И глазки тоже казались серыми. Пушистый, мягонький и очень цепкий. Коготки у него были тонкие, но крепкие. Я брала его на руки, и, когда хотела спать, он не отпускал меня, приходилось отрывать его от себя. Котенок тоненько мяукал. Был большим любителем молока и разбрызгивал его, лакая. Язычок розовый, пятки и ладошки – тоже. Был большой чистюлей, старательно чистил свою шерстку и лапки. Мы его любили, да и он к нам привязался и бегал за нами.

Но однажды случилась с ним беда. Папа случайно придавил ему задние ножки, закрывая дверь. Может быть, сквозняк способствовал этому. С этого время котик заболел. Мы ухаживали за ним, но он больше не мог подниматься, ходил под себя. Мы чистили ему постельку, старались дать что-нибудь вкусненькое. Но ни пить, ни есть он уже не мог и тихо уснул навсегда. Дети устроили ему похороны. За домом, около кустика, выкопали ямку и там его похоронили. Нам было очень жалко его. Это был первый мой котенок. Потом были и другие, ведь недаром в нашей семье меня прозвали Нэлка-кошатница, а в школе – Киса. Это была первая моя встреча со смертью. Нет дыхания, нет движения, а этому предшествует страдание. Печальная история.

Мне довелось быть свидетелем одного поистине трагического случая. Мы, как обычно, были на дворе, играли в какие-то детские игры. Вдруг прибежали ребята из соседнего дома, взволнованные, что-то кричащие, и вся наша орава кинулась за ними посмотреть, что случилось. Я была вместе со всеми, не понимая, куда все бегут. Добежав до маленького домика, остановились – плач, стоны, крики о помощи. Были там и дети, и взрослые. Оказалось, что маленький ребенок, девочка, оставшись без присмотра, погибла в своей кроватке. Кроватка была фигурная, резная, из кованого железа. Ребенок каким-то образом просунул головку между железными прутьями и задохнулся. Я видела эту девочку. Лицо ее посинело, она уже не дышала’.

’

Я не уверена, видела ли эту ужасающую картину лично или мне ее рассказывали. Но она запечатлелась в памяти, и я вижу ее своими глазами.

Эта страшная картина ужасала и нет-нет да вставала перед глазами. Тем более что у нас была такая же кроватка, покрашенная желтой масляной краской. Наверное, она сначала была моей, а потом в ней спал братик. В общем-то она была надежной, малыш не мог вывалиться из нее, а железные прутья в виде овалов и полукругов были крепкими и абсолютно неподатливыми.

Так я знакомилась с жизнью и начинала понимать, что ее очень легко оборвать. В это время в Испании шла гражданская война, о ней мы знали понаслышке. Ребята постарше, пионеры, носили на голове что-то вроде пилоток. Их называли «испанками», с передней стороны у них была кисточка. Однажды нам привезли кинофильм, и мы пошли смотреть его. Это был документальный фильм, он рассказывал об испанских детях. На экране появлялся большой венок из белых ромашек. Это было очень красиво. А потом слышались грохоты снарядов, взрывы, огонь, куда-то бежали люди с детьми. Все заволакивалось дымом. А в конце фильма, во весь экран, опять большие белые ромашки в виде венка, как память о погибших. На меня картина произвела сильное впечатление. Это был фильм-документ. Я только его и помню из всех фильмов своей дошкольной жизни. Не знаю, видела ли я до него или позже какой-нибудь другой кинофильм. Венок я запомнила очень хорошо. Может быть, потому, что мама учила меня плести венки. Из ромашек, из кашки. А этот был особенный: из больших белых ромашек.

У многих жильцов нашего дома на пустыре за домом было свое маленькое хозяйство: несколько грядок с зеленью, куры, цыплята. Мама, по примеру других, тоже обзавелась цыплятами. Посадила наседку, и та выполнила свой долг: у нас появились цыплята, пушистые желтые шарики. Каждый день мы бегали смотреть, вылупились ли они. Их писк казался нам прекрасной музыкой. И еще мы с мамой бегали смотреть, какая курица снесла яйцо, когда раздавалось громкоголосое кудахтанье. У нас были куры как куры, а вот папина Чернушка была особенная: ее яйца были двухжелтковые. Мы помогали маме ухаживать за куриным семейством, цыплят кормили пшеном, следили, чтобы у них была чистая водица.

Помню, вдруг появился хорек. Откуда он взялся, неизвестно. Каждое утро чью-нибудь несушку находили мертвой, хорек душил кур и цыплят. На него устроили охоту. Сарайчики загораживали, закрывали, но он продолжал разбойничать. Но потом исчез куда-то. Зато появилась в доме крыса. Может быть, она «сменила» того хорька. Она нас терроризировала, бегала по всей квартире, что-то грызла. Однажды поздним вечером, когда уже все улеглись, она по одеялу забралась на родительскую кровать. Почувствовав ее, папа с силой откинул одеяло, и она шлепнулась об пол. Но это ее не смутило, она продолжала безобразничать. Ставили капканы, оставляли приманки с отравой. Но ничего не помогало. Крыса обнаглела и никого не боялась. У нас в то время жил маленький цыпленок. Рыженький, с черноватыми перышками. Он был вроде члена семьи. Папа нашел его со сломанной лапкой, принес в дом. Кто ему перебил лапку, мы не знали. Хотя были соседи, которые, оберегая свой огород от вторжения клушки с цыплятами, бросали в них камнями. Так могли поранить и нашего Цыпушку. Маме-клуше приходилось оберегать свое потомство от хорька и от крыс, кошек и людей. Из спичечной коробки папа сделал тоненькие лучинки, наложил их на больную лапку, перевязал. Так цыпленок остался у нас. Прозвали его Цыпушкой, он реагировал на свое имя. Вскоре лапка Цыпушки зажила, сняли лучинки. Но он все-таки слегка прихрамывал. В одну из ночей мы услышали его писк. Зажгли свет. Он носился по квартире, то взлетывая, то прискакивая. А за ним носилась крыса Шушера, вот-вот готовая его схватить. Крысу прогнали, но мы знали, что она вернется. Цыпушку посадили на ручку двери, и с тех пор всегда на ночь он забирался на нее для ночевки.

В буфете водились рыжие тараканы. Я открывала дверцы буфета, звала: «Цыпушка! Цыпушка!» И он со всех ног спешил, помогая себе крылышками. Я его сажала на полку, и он быстренько клевал тараканов. Слышалось: тук-тук-тук. Он был очень дружелюбным существом, никого не дичился. Ему нравилось посидеть у кого-нибудь на плече; наклоняясь к уху, он будто бы что-то шептал по секрету.

Однажды папа выследил крысу. Она устроила себе гнездо в уборной. Через день-два мы сквозь сон услышали выстрел. Папа застрелил ее из пистолета. Он появился в дверях, держа за хвост дохлую Шушеру. Я заметила ее маленькие черные глазки, еще блестящие, слегка навыкате. И мертвая, она на нас наводила страх, а вот папа победно держал ее за хвост. Цыпушка успокоился, но спал по-прежнему на дверной ручке, чувствуя себя там в безопасности. Он уже совсем выздоровел, у него стали появляться перышки. Мы решили вернуть его к цыплятам, но среди своих соплеменников он чувствовал себя неуверенно. Его обижали, и даже мама-клушка прогоняла его. Пришлось забрать его и оставить у нас в доме. Так он и жил с нами, пока мы не собрались уезжать. Мама подарила свое куриное хозяйство знакомым. Пришлось отдать и Цыпушку, хотя нам трудно было с ним расставаться. Наверное, и он скучал без нас. Но что делать? Приходилось подчиняться обстоятельствам.

В 37-м и в последующие годы все чаще стали слышаться такие слова, как «взяли», «посадили», «забрали», «арестовали», «враг народа». Они произносились вполголоса, а то и шепотом. И конечно, нас, детей, родители оберегали. Папа приходил домой хмурый, с потемневшим лицом. «Кольку Сергеева забрали», – шепотом говорил он маме. «Ну, какой же он враг народа?» – недоумевала мама. Коля Сергеев был папиным другом, они вместе работали, как свои пять пальцев знали друг друга. Трудно было понять, что происходит. Через многие годы Николая Сергеева реабилитировали, восстановили во всех правах, в звании, он получил в Москве прекрасную квартиру. Но здоровье было расстроено, семья разбита. И это еще был не самый несчастный случай. Ведь сколько жизней было погублено понапрасну, сколько страданий пережито! Мама с замиранием сердца ожидала папиного прихода с работы. А вдруг и его тоже? Папа верил, что все эти акции – просто ужасная ошибка, что все выяснится. За своих друзей и соратников готов был ручаться головой, старался помочь. Уже после смерти папы в ящике его письменного стола, среди множества открыток, в основном поздравительных, я нашла одну от его старого сослуживца тех лет. Этот человек благодарил папу за его попытку помочь ему и его семье, когда он был несправедливо осужден. Благодарил папу за его гражданское мужество. К сожалению, фамилию его я не запомнила, а открытку, вместе с другими, оставила в столе. Сделикатничала, не взяла, думала: пусть останется у братьев в Москве этот архив, так же как и семейный альбом. Увы, открытка эта не сохранилась.

Многим еще «повезло»: не арестовали, не посадили, а только выслали из Хабаровского края как потенциальных агентов или шпионов. Шофер Вася, кореец, оказался в их числе. Его с семьей выслали в Казахстан. Кажется, он был тем самым шофером, от которого братик научился говорить: «Мы – шофер, мы все знаем, мы все можем». Пришлось покидать родные места, уезжать в дальние, чужие края. Женат он был на русской, были детишки. Переселялись целыми семьями, порой целыми народами – за «нелояльность».

Когда я в 50-х годах начинала свою педагогическую карьеру в Верхне-Чирчикском районе Узбекистана, то познакомилась там со многими корейцами, сосланными в те предвоенные годы. Они здесь прижились и сохранили свои обычаи, традиции. Их совхозы и колхозы были из самых богатых. Занимались они преимущественно выращиванием технических сельхозкультур. В школе, где мы преподавали (Эля, Мила и я), была одна учительница русского языка, кореянка. Она была из таких переселенцев.

Среди наших знакомых была семья Оляндеров (скорее всего, немецкого происхождения). Мама была в хороших отношениях с Кларой Оляндер. Они не то чтобы дружили, но многое их объединяло: забота о мужьях, о детях – они обе были женами военных моряков. Жизнь в таких закрытых зонах сближает людей, делает их отзывчивыми к бедам других, они быстрее находят общий язык друг с другом. А в семью Оляндеров пришла беда: был арестован отец семейства. Папа его хорошо знал, они были сослуживцами. Это был честный, верный воинскому долгу, порядочный человек. С ним случилось несчастье, он был несправедливо обвинен: «враг народа». Клара осталась с двумя малолетними детьми. Целыми днями она хлопотала о судьбе мужа, исходила все инстанции, старалась ему помочь, вытащить из той пропасти, в которую он попал. Она ходила и обивала бесчисленные пороги, а дети оставались одни: другого выхода не было. И наша мамуля пришла ей на помощь. Проводив папу на работу, она с нами выходила из дому и направлялась к Кларе. Братика Вову она несла на руках (ведь тогда не было колясок), он еще не научился ходить, а я цеплялась за полу маминого пальто. Наверное, была осень, так как нам встречались какие-то выжженные кустики. Дорога шла через пустырь и мне казалась необыкновенно длинной. Я хныкала: «Когда же мы придем? Еще долго?» Мама не обращала внимания на мое нытье: «Потерпи, скоро дойдем». Со временем я привыкла, и дорога мне не казалась уж нескончаемой. Вот мы входим в дом, без ключа. Клара, зная, что придет мама, дверь не запирала, и мы свободно переступаем порог. В комнате стоит запах детских писюлек и мокрых пеленок. Младший ребенок, мальчик, был в своей кроватке. Иногда мы находили его спящим, бывало и так, что он надрывался от плача, был голодным или мокрым (ведь тогда же не было памперсов). Мама одевала его в чистое и сухое, меняла постельку. Потом кормила жиденькой манной кашей. Иногда она ее сама и варила, если у Клары не было времени оставить еду для детей. Пока мама со всем этим возилась, я присматривала за Вовой. А если, на счастье, он спал, я играла со старшей девочкой.

Мы были с ней примерно ровесницы, как и братик с сыночком Оляндеров. Играли мы в замечательную игру. Отец их перед тем, как его забрали, построил из фанеры для своих детей дом с крышей, с окнами, со входом. Мы довольно свободно в него вмещались, вползали в этот дом. Если братик не спал, ему тоже разрешалось поиграть с нами «в домик». Моя подружка, хоть и не без ревности, мне разрешала. Она очень гордилась, что ее папа сделал ей такой подарок. Несомненно, она на всю жизнь запомнила его как дорогую реликвию. А потом мы собирались в обратный путь. Иногда дожидались прихода Клары, но бывало и так, что уходили, если она задерживалась. Такие визиты мама с нами делала не раз и не два. Они были довольно регулярными. К сожалению, добиться правды тогда не удалось. Оляндер так и остался под арестом. А Клара с детьми покинула этот край. У нее, кажется, нашлись где-то родственники, и она уехала к ним. Сейчас, когда я вспоминаю этот эпизод из нашей жизни на базе, мамин поступок мне видится как подвиг, хотя и скромный, но подвиг.

Мама пела нам песенки. Часто они заменяли колыбельные «баю-баюшки-баю». Мы засыпали под ее тихий голос. Это были песни о юных героях революции и Гражданской войны, погибших за рабочее дело. Вслед за мамой я, а потом и Вовка, когда подрос, напевали песенку о юном барабанщике: «Однажды ночью на привале он песню веселую пел, // но, пулей вражеской сраженный, пропеть до конца не успел. // С улыбкой юный барабанщик на землю сырую упал, // и смолк наш юный барабанщик, его барабан замолчал». Эти песни были мелодичными, в них звучала революционная романтика. И так жалко было мальчишку-барабанщика! Вот молодой герой, погибая, просит передать последний привет родной матери: «Там вдали у реки засверкали огни…» Обращается к другу-коню: «Ты, конек вороной, передай, дорогой, что я честно погиб за рабочих. // Он упал возле ног вороного коня и закрыл свои карие очи». Любимой маминой песней-балладой был «Орленок»: «Орленок, орленок, товарищ крылатый, ты видишь, что я уцелел. // Лети на станицу, родимой расскажешь, как сына вели на расстрел». В последнюю минуту жизни он думает о своей дорогой маме. Нам нравилось слушать маму. Слова проникновенные, мелодия простая. Из русских народных она мурлыкала нам «Пряху»: «В низенькой светелке огонек горит, // молодая пряха у окна сидит…» или «Степь да степь кругом, путь далек лежит, // В той степи глухой замерзал ямщик». Ямщик просит своего товарища передать последнее его желание матери, отцу, жене. Наверное, маме приходилось многое нам объяснять.

Папа любил «Раскинулось море широко», «По долинам и по взгорьям», а также русские народные – «По диким степям Забайкалья», «Есть на Волге утес», «Из-за острова на стрежень», о народных героях – Ермаке, Степане Разине. Эти песни любила и мама. Папа если и забывал какие-то слова, то не смущался, заменял их своими, а мама подшучивала над ним. Володьке нравились «героические», про войну, про сражения, про победу («Эй, бей, винтовка, метко, ловко, без пощады по врагу, // Я тебе, моя винтовка, острой саблей помогу…»). Вместо «метко, ловко» он вставлял свое – «безголовка». Во многих из этих песен упоминались как раз те места, где мы жили, и события, происходящие совсем близко. Это же почти про нас поется, про наши родные места: «Плавно Амур свои воды несет». Вовка гордился, что родился на Амуре, на Дальнем Востоке, его так и называли: «наш дальневосточник», как меня «киевлянка», а потом, на Севере, родится и наш младший братик – «североморец». Вот наша коронная:

По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед,

Чтобы с бою взять Приморье, белой армии оплот.

Наливалися знамена кумачом последних ран.

Шли лихие эскадроны приамурских партизан…

И останутся, как сказка, как манящие огни

Штурмовые ночи Спасска, волочаевские дни.

Или «Песня о Каховке»:

Каховка, Каховка, родная винтовка,

горячая пуля, лети!

Иркутск и Варшава, Орел и Каховка —

этапы большого пути…

А из мирных, лирических, папиной любимой была украинская «Взял бы я бандуру»: «Визми мое сердце, дай мени свое…» (За те кари очи душу я б виддав). И еще была одна песня, которую он привез с тех давних лет, когда ходил (моряки не говорят «плавали» – только «ходили») в учебное плавание в Англию. Но я ее не помню, только несколько слов разрозненных остались в памяти (о роковой даме): «Опасайся шального поступка // У нее… жакет и дорожная серая юбка…»

Вместе с ним мы все пели: «Крутится-вертится шар голубой, // крутится-вертится над головой, // крутится-вертится, хочет упасть, // кавалер барышню хочет украсть… // Где эта барышня, где этот дом, // где эта барышня вся в голубом?» И конечно, «Жил отважный капитан».

A когда у нас в доме появилось это чудо – патефон с пластинками (папа привез его в одну из командировок в Москву), – репертуар наш значительно расширился. Так мы познакомились с не похожей ни на какие другие песней «Сулико». Говорили, что эта любимая песня Сталина. Красивая мелодия, грустные слова о любви и смерти. Значит, и товарищ Сталин может любить, тосковать и печалиться? Эта песня приближала его к обычным людям:

Я могилу милой искал, сердце мне томила тоска,

Сердцу без любви нелегко. Где же ты, моя Сулико?

Увидал я розу в лесу, что лила, как слезы, росу.

Я спросил, вздохнув глубоко: ты ли здесь, моя Сулико?

Над любимой розой своей прятался в ветвях соловей.

Я спросил, вздохнув глубоко: ты ли здесь, моя Сулико?

К листьям лепестков он прильнул, и, лесов будя тишину,

Прозвенела песнь соловья, будто он сказал: Это я…

Я могилу милой искал, но ее найти нелегко.

Долго я томился и страдал, где же ты, моя Сулико…

Ведь мы привыкли, что о Сталине слагают песни как о сверхчеловеке, о «великом друге и вожде», мудром, родном и любимом, как о божестве.

Мы все время слушали по радио Краснознаменный ансамбль песни и пляски Советской армии им. Александрова. Все песни его звучали торжественно, как гимны вождю.

У каждой эпохи свои песни. Они славят своих героев, известных или безымянных, свой народ, родину. И в сталинскую эпоху, когда вылавливали «врагов народа», слагались песни «о великом друге и вожде»:

На просторах родины чудесной, закаляясь в битвах

и труде,

Мы сложили радостную песню о великом друге и вожде.

Сталин – наша слава боевая, Сталин —

нашей юности полет!

С песнями, борясь и побеждая, наш народ

за Сталиным идет!

Сталин отождествлялся со всемогущим божеством:

От края до края по горным вершинам,

Где вольный орел совершает полет,

О Сталине мудром, родном и любимом

Прекрасную песню слагает народ.

Его имя разносится по всему миру, он – борец за все угнетенное человечество:

Летит эта песня быстрее, чем птица,

И мир угнетателей злобно дрожит,

Ее не удержат посты и границы,

Ее не удержат ничьи рубежи.

Ее не страшат ни нагайки, ни пули,

Звучит эта песня в огне баррикад,

Поет эту песню и рикша, и кули,

Поет эту песню китайский солдат.

А для советского народа, как говорят песни, это знамя всех побед:

Много песен поет наш советский народ

Над полями, лесами густыми,

В каждой песне звучит, в каждой песне живет

Всенародное Сталина имя!

Это имя мы носим повсюду с собой,

С ним открыты все шири, все дали!

Мы на подвиг любой все пойдем за тобой,

Наше знамя победы, наш Сталин!

И вдруг «Сулико»… Значит, этот полубог все-таки человек. Вот смотрите, он на плакатах со своей дочкой Светланой, милой девочкой с темной челочкой. А вот здесь он с узбечкой Мамлакат, девочкой-подростком в тюбетейке и национальном платье. Или с девушкой – первой трактористкой – Пашей Ангелиной. Вождь остается на своем пьедестале и только желает приблизиться к простому народу. На губах его мягкая улыбка заботливого отца:

Краше зорь весеннего рассвета

Юности счастливая пора.

Сталинской улыбкою согрета,

Радуется наша детвора.

И мы, дети тех лет, до поры до времени воспринимали его таким, ничтоже сумняшеся. Нас так учили, он друг детей – внушали нам радио, песни и стихи, наши родители, верили ли они в это или нет. И в детских сердцах рождалась любовь и преданность, Родина отождествлялась с Ним. Пионерское приветствие звучало: «К борьбе за дело Ленина-Сталина будь готов! – Всегда готов!» Сталин и в песнях был продолжателем дела Ленина. А в нашем детсадике, в красном уголке он возвышался во весь рост на огромной картине.

Предвоенный период был ознаменован замечательными успехами нашей страны. И песни славили ее достижения. Было сложено много патриотических песен. Они исполнялись хором, уверенно, с энтузиазмом: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, // преодолеть пространство и простор, // нам разум дал стальные руки крыльев, а вместо сердца – пламенный мотор… // Все выше, и выше, и выше…»

Песнями Гражданской войны мама баюкала нас, напевающим голосом рассказывая о защитниках, отдавших свои жизни в борьбе с врагами. Но «Марш энтузиастов» или «Широка страна моя родная» не могли заменить колыбельные песни. Это были массовые песни, вошедшие в богатый фонд советской песенной культуры. Они полюбились нам навсегда, хотя выполняли и пропагандистскую роль. Это были песни о нашей Родине. В них главную роль исполнял не отдельный человек,

а масса. Человек сменил свое сердце на «пламенный мотор». Деревенские крестьянские лошадки превратились в степных «коней», в трактора: «Мы с чудесным конем все поля обойдем…. Наша поступь тверда, и врагу никогда не гулять по республикам нашим».

Мама любила эти песни – мелодии ее молодости. Занятая какими-то домашними делами, она напевала их тихим голосом… «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону, уходили комсомольцы на Гражданскую войну…» Мы с Вовкой слушали ее мягкий негромкий голос и тоже старались подпевать. Песни эти отражали и пафос тех дней, и чувства героев, которым предстояла разлука: «Ты мне что-нибудь, родная, на прощанье пожелай…» Красиво и печально. Братику больше нравились походные песни, которые можно петь в строю:

По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед,

Чтобы с боем взять Приморье – Белой армии оплот…»

Ну, а если что-либо в словах песен было нам неясно, мы сами придумывали понятное для себя. «Шли лихие» («шли лихие эскадроны приамурских партизан») я воспринимала как одно слово: «шлилихие эскадроны», это, видно, были очень уж лихие эскадроны.

А потом появились песни лирического содержания, их не надо было петь хором, их можно было напевать самой себе:

На газонах центрального парка в каждой грядке

Цветет резеда.

Можно галстук носить очень яркий

И быть в шахте героем труда.

Как же так – резеда и герои труда,

Почему, растолкуйте вы мне?

Потому что у нас каждый молод сейчас

В нашей юной прекрасной стране.

Мы с мамулей мурлычем, а Вовка поет что-то свое:

Лейся, песня, на просторе,

Не грусти, не плачь, жена, —

Штурмовать далеко море

Посылает нас страна…

У нас много пластинок. Я с осторожностью завожу патефон, ставлю пластинку (ведь я уже большая, и мне доверяют родители): «Любимый город может спать спокойно и видеть сны, и зеленеть среди весны».

Наш чудестный патефон радует и нас, и взрослых. Мама ставит новую пластинку:

Ой вы, кони, вы кони стальные, боевые друзья-трактора,

Веселее шумите, родные, нам в поход собираться пора.

Мне не очень понятно, почему это «кони стальные», и мама мне объясняет. А еще мы с папой любим песню о двух друзьях: «Служили два друга в нашем полку, // пой песню, пой! И если один из друзей грустил, // смеялся и пел другой». Вот ведь какие это верные, постоянные друзья.

И по радио мы слышали много песен, которые славят нашу богатую, мирную страну и, конечно, ее вождя. В них поется о наших победах над врагами, потому что мы самые сильные. Маршем идут наши красноармейцы, к которым присоединяются мальчишки и наш Володька, он уже защитник Родины:

Дрянь адмиральская, пан и барон

Шли от шестнадцати разных сторон…

Но от тайги до британских морей

Красная армия всех сильней.

Вот и с япошками разделались: «На Хасане наломали им бока, //Били, били, говорили: ну, пока». И еще Утесов со своей дочкой Эдит насмехается над ними:

И расскажите нам, что такое было

В районе озера Хасан…

Было убито 1200, а в остальном,

Прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо!

Всем полюбилась песня «Три танкиста»: «Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой». Вовка любит петь ее и слушать, как они справились с самураями. Это уже целый рассказ: «На границе тучи ходят хмуро».

На Дальнем Востоке Акула

Охотой была занята —

Злодейка Акула дерзнула

Напась на соседа Кита.

Это же песня про нас, зубастая Акула – это япошки, а мы – сильный Кит, которым Акула подавилась, «как только разинула рот».

Мы живем в окружении песен. Одни слышим по радио, в детсаде, другие поются, когда собираются за столом друзья, – это в основном старые русские песни или военные, о защитниках страны, или морские – ведь мы же, как папа, чувствуем себя моряками. А еще нам с Вовкой нравятся шуточные песни. Например, как наши расправились с япошками.

Но несмотря на наши победы и достижения, «тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой». Вот и сегодня опять из репродукторов звучит: «Граждане, воздушная тревога…» Это подготовка населения к воздушным налетам врага. Надо научиться защищать себя. Мамы быстренько забирают домой играющих на улице детишек. Все куда-то бегут. Потом дают отбой воздушной тревоги, все встает на свои места. Но через какое-то время новое учение: «Химическая тревога». Люди надевают страшные маски-противогазы: «Товарищи, вы отравлены…», кого-то уносят на носилках. Люди прячутся в свои дома. Дают отбой, но ощущение опасности остается. Кто-то готовится к войне против нас:

Враг недаром злится,

На замке граница,

Не отступим никогда…

И мы тоже, значит, готовимся к войне, хотя не хотим воевать:

Чужой земли мы не хотим и пяди,

Но и своей вершка не отдадим…

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет!

Будущая война представлялась, как прошедшая Гражданская: лихие тачанки, кавалерия, те же знаменитые герои-полководцы – Буденный, Ворошилов: «В бой за Родину, в бой за Сталина, боевая честь нам дорога. // Кони сытые, бьют копытами – встретим мы по-сталински врага».

В этих песнях звучало предупреждение:

Нас не трогай – мы не тронем,

А затронешь, спуску не дадим,

И в воде мы не утонем, и в огне мы не сгорим!

Чувствовалось приближение чего-то грозного, и нас успокаивали словами из песни:

На земле, в небесах, и на море

Наш напев и могуч, и суров:

Если завтра война, если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов!

В целом мире нигде нету силы такой,

Чтобы нашу страну сокрушила.

С нами Сталин родной, и железной рукой

Нас к победе ведет Ворошилов…

Мы – самые сильные, наша армия – самая могучая, наш вождь – самый мудрый:

Мы готовы к бою, товарищ Ворошилов!

Мы готовы к бою, Сталин – наш отец!

Мы готовы к бою с армией любого,

Коль придется воевать…

Такие предвоенные песни отражали напряженную атмосферу тех лет.

Бедные наши родители! Вся их жизнь в напряжении. Революция. Гражданская война. Голодные годы. Сталинский террор, аресты. Напряженная предвоенная обстановка. И потом война Отечественная, в которую оказались вовлечены и мы, дети. А пока мы, еще несмышленыши, счастливы. Родители нас оберегают, и мы живем в окружении их заботы и любви.

А рядом с этими «неколыбельными» появились и другие, слегка похожие на мамины «колыбельные». Они пришли «оттуда», с другой стороны. Это были танго, фокстроты, вальсы-бостоны, совсем непохожие на песни 20-х и начала 30-х годов. «Дождь идет» («Дождь стучит по крышам, я его не вижу, я его не слышу, я полна тобой»); «Утомленное солнце» («Утомленное солнце грустно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви»); «Ты помнишь наши берега» («Когда на землю спустится сон и выйдет бледная луна, я выхожу одна на балкон, глубокой нежности полна…»). Для нас эти мелодии были чужими, хотя и звучали красиво. Некоторые из них исполнялись на каком-то непонятном языке, и я заменяла чужие слова немыслимыми, выдуманными и тоже непонятными – своими. И воображала, что пою на каком-то иностранном языке. А еще была смешная шутливая песенка «Борода». Мы с братиком потешались, сколько чего могло поместиться в бороде некоего деда: «А у Деда борода…»

Папа с большим удовольствием пел «песенку об отважном капитане», который «объездилмного стран… и везде… и в бою напевал он всюду песенку свою». Нам с Вовкой тоже нравилась эта песенка, и мы пели ее вместе с папой. Случалось, что папа своевольно несколько менял мелодию, не знаю, намеренно или случайно, как ему больше нравилось. Мама подшучивала над ним, но он не смущался. Он любил петь, хотя одним ухом слышал хуже. Но это ему не мешало. Мы тоже пели с папой, нас трогала песня «Раскинулось море широко» о грустной судьбе матроса-кочегара, которого мать-старушка напрасно ждет домой. Это были настоящие песни, не то что аристократическое «Утомленное солнце». Правда, мое отношение к ним изменится, когда я подрасту.

Да, это был замечательный подарок для всей семьи – патефон, привезенный папой. Он был тяжеленький, и пластинки – тоже. И надо было брать их осторожно, чтобы не разбить и не залапать-запятнать пальцами. Еще меня привлекала пластинка с ариями из оперы Чайковского «Пиковая дама», хотя у меня мурашки начинали ползать по телу, когда я слышала «три карты, три карты, три карты». А потом наш дорогой патефон поедет со мной в Узбекистан услаждать нашу жизнь. Там и останется.

Папа с мамой постепенно готовили меня к школе. Цифры и буквы я освоила. Труднее было в буквах видеть слова, а слова соединять в предложения. И открывать смысл. Это было самое радостное. У мамы хватало терпения учить дочку превращать отдельные буквочки алфавита в осмысленные выражения. Мама читала вместе со мной незатейливые стишки: «Идет бычок, шатается, вздыхает на ходу. // Ой, доска кончается, сейчас я упаду». Братику, наверное, было жалко бычка или зайку, которого «бросила хозяйка, под дождем остался зайка. Со скамейки слезть не смог, весь до ниточки промок». Я же, конечно осуждая нерадивую хозяйку или жалея робкого бычка, сумела понять, что с ними случилось.

Так вот мы и читали вместе с мамой, а иногда подключался к моему обучению и папа, когда находил для этого немного времени. Первая книжка, которую я прочитала самостоятельно, называлась «Белый домик», не помню имени автора. Там шла речь, кажется, о двух мальчиках, спасенных во время наводнения. Мама гордилась: Нела сама прочитала всю книжку! Это была семейная радость. Я мечтала о школе.

Когда моя подруга Галя Тольпина (она годом была старше меня) предложила мне «играть в школу», я с радостью согласилась. Конечно, Галя стала нашей учительницей. У нее были на это все права, так как она уже была ученицей первого класса. Носила школьную форму и ходила в школу с портфелем. Я ей, конечно, завидовала, старалась быть прилежной ученицей. Кроме меня в Галиной группе была еще какая-то малышня. С задней стороны дома, при входе, была организована «школа». «Ученики» сидели на скамейках за столиком. У нас были настоящие тетради, правда маленького размера. Мы сами их сделали. Были ручки, карандаши, чернила. Галя ходила около нас, серьезная, важная, и учила нас писать «палочки» и «крючочки», возиться с числами и читать. Надо сказать, что и мы, ее ученики, были старательными и дисциплинированными. Так вот, кроме домашнего обучения и воспитания я прошла и «предшкольное». И вот тогда-то я и поняла, кем я буду, «когда вырасту большая». Я не хочу быть ни парикмахером, ни военным врачом. Я буду учительницей. И у меня появился первый ученик: Вовка. Но он был для этой роли еще слишком мал, да и непоседа к тому же. Его больше привлекали исследования и испытания, поиски, но мое тщеславие было удовлетворено. (Эта была «взаправдашняя» игра). У нас были уроки чистописания («нажим», «волосяная линия»), арифметики, чтения. Звенел звонок, мы входили в «класс». Осеннее солнышко мягко грело, было спокойно и светло. Не знали мы тогда, что это были одни из самых счастливых моментов нашей жизни, что скоро весь наш мир нарушится, что начнется настолько жестокая война, что наше безмятежное детство будет прервано.

Ну, а пока мы, детвора, живем беззаботной детской жизнью. Нас любят, о нас заботятся, детские слезы наши легки, обиды быстропреходящи. Родители оберегают нас, мы верим, что никакая беда нас не коснется. А самый любимый и заботливый – это Сталин, «наш отец и учитель, наш дорогой вождь», «вождь, учитель, друг».

Папа уехал в дальнюю командировку в Москву за назначением. Папин начальник и друг Арсений Григорьевич Головко получил высокую должность командующего Северным флотом и хотел оставить «при себе» нашего папу, который был у него начальником штаба^1". Нужно было получить согласие Москвы, и папа поехал в столицу. Мама, конечно, была взволнованна, ну, а мы с Вовкой радовались. Мы любили, когда папа уезжал в командировку, нас привлекало ожидание возвращения, встречи с папой, особая атмосфера радости, когда вся семья после недолгой разлуки вновь была вместе. Да еще и подарки – они тоже играли немаловажную роль. Папа, как я говорила, очень любил дарить, и мы, конечно, спрашивали в глубине души: а что привезет он на этот раз? Даже когда он отправлялся в недалекие командировки, всегда по возвращении баловал нас чем-то особенным. Ну, а что привезет папа из Москвы? Уж не просто какие-нибудь обычные дары, вроде машинок или кукол с закрывающимися глазами. Мы с Вовкой старались разрешить этот вопрос, и у нас много времени уходило на его обсуждение. А пока мы были в ожидании. Уже и соскучились по папе, нам не хватало его. И всё спрашивали маму, когда же он приедет, обещали, что будем послушными-препослушными. И вот, нет конца нашей радости: папа приехал! Теперь и нам надо готовиться в дальнюю дорогу, в Заполярье. Там Баренцево море, снега. Там белые медведи, ветры, северное сияние. Это совершенно особый край, ни с чем не сравнимый. Кроме этой замечательной вести, папа привез нам удивительные подарки. Вове матроску, мне платья, которые я буду носить в школу. А маме роскошную красавицу, рыжую-прерыжую лису, с белой грудкой, с черными ушками. Маме никакие полярные ветры будут нестрашны! А еще при– [31] вез ковер ручной работы, он и сейчас висит у меня на стене и вместе со мной вспоминает мои детские годы. Конечно, маме папа привез красивые шерстяные платья, черное и голубое, они так ловко облегают мамину фигуру. И еще черный бархатный жакет, в который, со временем, мы стали заворачивать кастрюльку с гречневой кашей, чтоб она «доспела».

Маму путешествие беспокоило, она ожидала еще одного малыша (которым окажется братик Витька), а путь долгий, как бы чего не случилось в дороге! Десять дней поездом до Москвы, там пересадка – и на Север, на Кольский полуостров. Уже и учебный год начался, я запоздаю. А примут ли меня в школу? Вдруг нет? Теперь мы все готовимся к поездке. Мама заменила свою темно-синюю «толстовку» с черными пуговицами и серебристой сердцевинкой на красивый шерстяной «труанар» цвета какао. Он очень ей к лицу.

Потом, когда я уже буду студенткой, мама его перекрасит в темно-зеленый цвет, и у меня будет новое платье. Маме нелегко расставаться со своим хозяйством: цыплята, куры. И нам тоже: как оставить Цыпушку? Папину Чернушку? Котенка? Мама с щедростью все всем раздала. Здесь у нас уже установились добрые соседские отношения, а там? И самое главное, никто тогда не знал, что из мирной жизни мы едем на войну, прощаемся со своим спокойным детством. А для родителей наших начинаются тяжелые испытания, и вся наша любимая Родина будет вести борьбу смертельную, войну с врагом…

Ну, а сейчас мы складываем свое барахлишко, игрушки, книжки. А это возьмем? А это? Прощаемся со своими друзьями, с которыми были в дружбе или в ссоре. Галя Полынина подарила мне свою фотографию: строгая девочка в школьной форме, с портфелем. Такой она мне и запомнилась навсегда. Провожать нас пришли друзья и знакомые, каждый хотел оставить память о себе. Кто-то принес банку варенья из крыжовника, и кто-то ее разбил. Мама слегка опечалилась: вкусное варенье, кисленькое… Мы покидаем базу, нам нужно доехать до Хабаровска, где нас ожидает поезд. Байкало-Амурская магистраль связывает Дальний Восток со всем Союзом и, конечно, с нашей столицей. Я никогда не ездила поездом, если не считать нашего с мамой путешествия из Киева на Дальний Восток. Вова даже никогда не видел поезда, и ему все интересно! Нас погружают в вагоны. Поезд пыхтит, шумит, лязгает колесами, дает последние гудки: «Граждане пассажиры, поезд отправляется». Это нам говорят, мы с Вовой тоже пассажиры. Провожающие машут нам руками, платочками, мы тоже машем руками тем, кто стоит на перроне. Мы заняли целое купе, прижимаем носы к оконным стеклам: В добрый путь! – Счастливо оставаться!

Прощай, Амур! Прощай, Вовкина родина, Хабаровск, база Амурской флотилии, где мы прожили шесть лет, а теперь едем в незнаемое. Мы уже не там и не здесь, мы где-то посредине, на стыке времен. Поезд делает свое дело. Мама в дороге отдыхает, мысли ее о новом малыше, который вот-вот появится в нашей семье. Мы все должны заботиться о нашей мамушке, оберегать ее, не волновать. Папу ждут новые дела, нелегкие, но он верит, что справится с ними. У него высокое назначение: начальник разведки Северного флота.

* * *

Мы едем, едем, едем… Тут вступает папа: «Трата-та, трата-та, вышла кошка за кота, за Кота Котовича, за Иван Петровича». Не так, папа! А папа любит пошутить, что-то сымпровизировать, иногда добавляет какое-то слово, изменяет мелодию.

Мы с Вовкой живем моментом: не отрываемся от окна, пока равномерный шум не усыпляет нас. Просыпаешься – и опять: тайга, тайга без конца и края. Вот и озеро Байкал, его видно прямо из окна, зеленая гладь. Папа выбегает из вагона, чтобы купить на память сувениры. Мы ждем его с нетерпением. Мама обеспокоенно смотрит в стекло, вот уже проплывают мимо привокзальная площадь, ларьки, люди в железнодорожной форме. Поезд набирает ход, колеса стучат, уже и Байкал остается за нами, а папы нет. Я уже готова реветь. И вот, наконец, появляется папа. Поезд сократил стоянку, и папе удалось прыгнуть в последний вагон и оттуда пробраться к нашему. Слава богу! Мама немного ворчит, но уже успокоенно. Папа показывает нам фигурки зверюшек из уральского камня, как красиво они переливаются. Кажется, тогда он подарил маме браслет из сверкающих квадратиков черного агата. Куда-же он затерялся? У нас в доме пели про Байкал, когда собирались друзья («Славное море, священный Байкал»). Но в этой песне много непонятных слов, и мы с братом переходим на «Мы едем, едем, едем в далекие края». Папа подхватывает песенку.

Папа продолжает выбегать на остановках, покупает какую-нибудь мелочь – горячие пирожки, газировку. Мы с удовольстием все принимаем. Хоть нам и нравится путешествие поездом, но уже хочется встать на твердую землю. Когда же мы приедем в Москву?

Вот уже остались считаные часы… Вова погружен в свои думы, ничто не ускользает от его взгляда, а я тереблю папу: это уже Москва? Не спеши, потерпи, говорит мне папа, помоги мамуле. Наконец-то мы прибыли. но кажется, что еще едем, слышится, как отстукивают колеса. Среди ночи просыпаюсь – поезд стоит. Может быть, это уже Москва, почему мы не едем? «Еще до Москвы далеко, спите спокойно!» Наконец, долгожданное сообщение: «Граждане пассажиры, поезд приближается к столице нашей Родины!» Мы в Москве! После 10-дневнего укачивания трудно сразу прийти в себя. Ноги чувствуют себя странно, они привыкли к движению поезда. Мы останавливаемся в гостинице. Маме надо отдохнуть, ей всех труднее. Здесь у нас будет небольшая остановка, а затем – на Север!

И вот наконец Москва. Я все спрашивала у папы, какая она. А она огромная, «кипучая», «могучая». На все интересно смотреть, ведь я вижу ее впервые: она просто неизмерима! «Вот такой вышины, вот такой ширины!» До сих пор только Хабаровск был первым городом, с которым я слегка познакомилась. С ним лишь могла я сравнивать Москву, если не считать Киева, но я же совсем была маленькой, когда мы там жили. А уж Москва ни с чем не сравнима. Папа обещал меня познакомить с нею: ведь он бывал здесь не раз, хотя и недолго. И мы с папой пошли погулять по Москве, когда пришли немного в себя после столь длительного путешествия. Поехали на ВСХВ – так называлась тогда Выставка достижений народного хозяйства (ВДНХ), а тогда это была Всесоюзная сельскохозяйственная выставка, с удивительной, ставшей всемирно известной скульптурной группой, устремленной ввысь, «Рабочий и колхозница», которой мы все гордились: наш серп и молот, мы – страна победителей!

«Наш герб – серп и молот», – первокласники читают по своему букварю. На память о выставке папа подарил мне хорошенькую сумочку, кожаную, цвета кофе с молоком. И на ней, в овале, оттиснута конская головка. Очень хорошая сумочка, ее можно носить через плечо или в руке. Я радуюсь, размахиваю подарком – и вдруг, о ужас, сумочка вылетает из моих рук и попадает в какой-то полуподвал здания, около которого мы проходили. У меня уже глаза на мокром месте. Папа прилагает все усилия, какими-то палочками, ветками стараясь «выудить» сумку. И ему это удается. Мы возвращаемся в гостиницу, обедаем, и папа угощает нас прекрасной дыней, сочной, душистой, зеленовато-оранжевой. Мама очень любит дыню, а на Севере, в Заполярье, разве найдешь такую!

После небольшой московской передышки мы снова готовы в путь. А мне хотелось бы побывать на Красной площади, увидеть Кремль, мавзолей товарища Ленина. Любой человек об этом мечтает. Но папа очень торопится, его ждет важная работа, да и мне тоже надо торопиться: учебный год уже начался, а я гуляю. И еще малыш должен у нас родиться, мама все время думает об этом. Я ей должна помогать, заботиться о братике Вове, он еще маленький, а я уже первоклассница. В общем, всем надо спешить. Железная дорога опять зовет нас в путь: на Север, на Север. Уехали мы из лета, а приедем в зиму. Через Ленинград наш путь лежит к Мурманску, это большой порт на Баренцевом море на Кольском полуострове. Папа нам про это рассказывал: про морской порт, который никогда не замерзает, даже в самую холодную погоду, про белые ночи и темные, как ночь, дни, про северное сияние, про фиорды, про огромные корабли из разных стран, причаливающие к нам. По пути встречаются непривычные для нашего уха названия, нас это забавляет: Кандалакша… Ваенга…

На коротких остановках папа выбегает из вагона, чтобы принести нам морошки. Это желтоватые, похожие на малину ягоды, слегка сладкие. Но растут они не на больших кустах, а на коротеньких веточках, как бы припадая к земле. Иногда среди них попадается черника, которая красит наши губы в лиловый цвет. Все это нам с Вовой по вкусу. От Мурманска нам нужно добраться «вплавь» до цели нашего путешествия: города Полярного, на самом берегу незамерзающего Кольского залива, согреваемого теплым течением Гольфстрима. Там будет папина морская служба. Мы переправляемся туда на катере. Небо хмурится, ветер как будто сердит на нас и хочет запугать. Но мы не боимся, ведь мы теперь настоящие моряки. И вот наконец Полярное (или Полярный, как пишут на географических картах). Это теперь наш дом, здесь мы будем жить, работать и учиться. Здесь у нас родится наш младший братик. Но какие здесь буйные ветры! Почти всегда шквалистый ветер. Мне так и кажется, что он хочет меня унести прямо в залив. Полярное – городок небольшой, ровненький, аккуратный, будто разлинован линейкой. Он повернут «лицом» к заливу, где на причале стоят большие и малые суда. Конечно, это город моряков, и на бескозырках краснофлотцев блестят слова: «Северный флот».

Дом, где мы живем, называется «циркульный». И правда, он будто начертан циркулем, полукругленький. Стоит на самом берегу залива, который хорошо нам виден прямо из окон нашей квартиры. Перед нами отчаливают и причаливают корабли, мы стоим с братиком у окна и считаем, сколько их. А дом наш действительно на семи ветрах, перед ним нет других зданий, и потому ветры гуляют здесь в свое удовольствие. Они проникают и в нашу квартиру, и унять их невозможно. Мы стараемся закрыть им вход, чтобы они не так уж хозяйничали. Для этого заклеили на окнах щели, но они все равно приникают в дом. Поэтому надо теплее одеваться и когда выходишь из дома, и когда остаешься в доме.

Мы с папой идем в школу. Он крепко держит меня за руку, и мне спокойно: вот сейчас ни один ветер не унесет меня. Я беспокоюсь: в какой класс попаду, ведь школьный год уже начался, а я опоздала. Сейчас утро, но на улице как будто ночь – темень и ветер. В вестибюле горит электрический свет. Я снимаю с себя шарф и пальто, сдаю все это в раздевалку и по лесенке, ведущей вверх, мы направляемся на прием к директору школы. В кабинете полусумрак. Мягкая мебель, обитая синим плюшем. Все торжественно. Директорша такая важная, но, кажется, добрая. Нас приглашают сесть, дают мне газету. Я должна правильно прочитать, как она называется. Старательно читаю по слогам: «Пра-вэ-да» – «Правда». Директриса ободряет меня и направляет в класс, где дети уже немножко умеют читать. Так я попала в класс Галины Александровны. Это первая моя учительница, у которой я кончила первый класс. Иногда, по утрам, когда папе со мной было по пути, он провожал меня, но чаще я ходила в школу сама. Приходила, обычно не опаздывая, садилась на ступеньки лестницы, но пока переодевалась, звонил колокольчик, и я входила в класс последней. Первый раз, войдя в классную комнату, увидела на стене большую черную доску и мел, три ряда парт и окно у последнего ряда. Я заняла место, которое оказалось свободным, в первом ряду за первой партой, рядом с девочкой, которую звали Рая. Она с радостью приняла меня, сидеть одной ей было скучно. А дети, некоторые, избегали ее из-за того, что у нее остались на лице и руках следы от какого-то ожога. Мы с ней сдружились. Это была тихая, тоненькая девочка с тоненькими косичками. Имя ее было необычное: Рая, Раиса. Она ввела меня в курс классных событий.

Возвращаться из школы гурьбой было веселее, даже ветры не казались такими дикими. Часто случалось, что я не сразу приходила домой, а заходила к кому-нибудь из одноклассниц. Как-то раз у одной девочки (мама ее была на работе) мы наряжались в мамины платья, надевали шляпки, а я так сильно накрасила губы, что потом никак не могла стереть помаду. Так и пришла домой. Мама меня встретила строго: «Возьми носовой платок! Плюнь! А теперь вытирай губы! И чтоб этого больше не повторялось! Смотри, папе скажу!» Попало мне поделом. Задерживаясь после школы и остерегаясь маминых замечаний, я крепко натирала щеки снегом, чтобы сделать вид, что я гуляла около дома, а не ходила по подругам. Но маму провести было трудно, она понимала мои хитрости. Иногда во дворе катался на санках братик Вова, и мы вместе приходили домой. Мама давала нам что-нибудь перекусить, пока варился обед. Кусок хлеба с маслом и сахарным песком – все то, что сверху слизывалось, а хлеб и остатки масла засовывались в разные щели – за буфет, за шкаф и т. д. – и так там оставались, пока мама не находила их. Играли в фантики, читали сказки, слушали пластинки с «Мухой-цокотухой» и другие. Любовались северным сиянием, тем более что из нашего окна хорошо было видно, как начинались полыхания и зарницы, как они пересекались друг с другом красками, цветом и сиянием. Забывалось, что от окна дует, хотелось видеть эту необыкновенную красоту.

В один из таких ветреных дней, когда снежинки переносило с места на место и ветер нес из залива брызги разбивающихся волн, папа посадил меня в санки с бахромой бубенчиков и повез знакомиться с нашим новым братиком. Сороковой, счастливый год, последний предвоенный! Младший братик родился 4 ноября 1940 года. Папа радовался: вот какой замечательный подарок сделала нам всем мамуля к 7-му Ноября – празднику Октябрьской революции! Мы идем с папой в роддом, чтобы посмотреть на этот подарок – новорожденного маленького братика. Мне вспоминается, как четыре года назад папа вез меня (кажется, на этих же самых санках) на встречу с братиком Вовой, дальневосточным, как мы его называем. Тоже была холодная, снежная зима, и я думала, как обрадуется мама черносмородиновому варенью, банку которого я крепко держала в руках. А сейчас нас ожидает мама, чтобы познакомить с новым братишкой. Снег забрасывает нас, ветер крепчает, но мне хорошо. Я сижу как королева, с папой не страшно, ветер не унесет меня в залив. Вот когда я, укутанная, в валенках, как шарик, качусь по дороге в школу, в гору, и все ветры обрушиваются на меня, тогда мне страшновато. Тьма вокруг, и не увидишь, куда тебя занесет. А с папой спокойно и хорошо, да еще на санках! Вот мы и доехали. Поднимаемся по ступенькам и ждем у застекленной двери. Мама появляется, бережно держа в руках спеленутого младенца. Она подносит его ближе к двери, за которой стоим мы с папой. Слегка разворачивает свернутого, и я вижу его крохотное тельце, ножки, ручки, которыми он «приветствует» нас, морщится, готов заплакать. Вот он, наш братик-полярник, такое розово-белое существо! Мама удаляется от двери, унося малыша, а мы возвращаемся домой. Через несколько дней мама вернется вместе с братиком, а я, старшая сестра, буду ей помогать, и Вова тоже – будем с ним играть и оберегать его.

Мне понравился наш братишка. Он такой крепенький и не плакса. Приготовился заплакать, но сдержался. Молодец! Меня беспокоит вопрос: как мы его назовем? Надо подобрать какое-нибудь подходящее имя. Папа считает, что очень хорошее имя Виктор, Витя. А мне не очень нравится. Всех Викторов, каких я знала, всегда дразнили ребята: «Витька-Титька-колбаса, тухлая капуста. // Съел мышонка без хвоста, показалось вкусно». И чтобы нашего малыша тоже так дразнили?! Нет, Виктор – хорошее имя, убеждает меня папа. Виктория – победа, а Виктор значит «победитель». Очень подходящее имя. Я тоже начинаю склоняться к этому. Его можно будет называть Витенька, или Витюша, или Витек, Витюшок, Витюлька или… Вообще я придумываю «хорошие» имена, сама себя убеждая. А насчет «дразнилки» – мало ли дураков. Да, пожалуй, «победитель» – Виктор – это очень хорошее имя. Значит, он ничего не будет бояться, будет побеждать: само имя ему поможет. Вот так мы выяснили этот вопрос.

Мы должны заботиться о маме, помогать ей, – говорит папа. Ей будет трудно вести самой хозяйство и заботиться о всех нас. Хорошо было бы, чтобы приехала бабушка, но она живет далеко, на Волге, около Казани. Есть там такая деревня: Печищи…

А в доме у нас холодно. Правду сказать, квартира хорошая: две комнаты, ванная, кухня, даже пол паркетный. Никогда у нас такой роскоши не было. Но дом-то на семи ветрах. Мы-то большие, а каково там малышу будет? Конечно, зимние ночи не будут все время, а только половину года, а другая половина – летняя, с белыми ночами, так что наш младший будет путать день с ночью, поскольку ночь будет белая, как день. А пока вокруг темень и разгул ветра. Но не думайте, что нам здесь не по душе. Нет, мы любим этот край! У нас незамерзающее море и залив, свинцовые волны плещут: плеск-плеск у самого дома, летом будем гребешками собирать ягоду чернику, наш дом – на самом берегу, и в окно мы видим корабли, прямо у нас на глазах, по городу ходят моряки в морской военной форме, о которой мечтает и Вова. А что уж говорить о северном сиянии! Это чудо-красота: на фоне темно-синего неба цвета и их оттенки переливаются, будто это музыка цвета. Розово-желтые блики переходят в голубые, оранжевые вертикальные сполохи, набирают силу, а затем потихоньку изчезают, переходя в фиолетово-розовые, дрожащие, тонкие светящиеся полосы. Где такое увидишь? Красота! Мы с Вовой, прилепив носы к окну, любуемся этой красотой. И школа у нас хорошая: и учительница, и школьники.

Скоро Новый год, у нас будет елка, и мы, ученики, готовим концерт, на который пригласят и наших родителей. У нас почти каждый день репетиции. Я тоже участвую. Мы разучиваем танец матрешек: пятки вместе, носки врозь – и наоборот: носки вместе, пятки врозь. «Матрешки» плавно танцуют и поют незатейливые стишки:

Мы матрешеньки, мы хорошеньки!

Хорошо-хорошо, до чего же хорошо,

просто замечательно!

Мы приехали в Москву

Не во сне, а наяву,

Там народу миллион,

Каждый до смерти умен —

Хорошо-хорошо…

Руки наши тоже танцуют: одна рука держит другую под локоток, а другая подпирает щеку. Всё в движении. На голове платочек, веселый, яркий сарафан, вышитая блузка.

Мы с Вовой в ожидании Нового года, наших дней рождений, подарков. Это наш любимый праздник, он пахнет елкой, мандаринами. А один шарик, которым украшали елку, сохранился до наших взрослых дней! Он белый с синей уточкой и вертится в темноте. Как это нам удалось его сберечь? Мы запомнили навсегда и песенку:

В лесу родилась елочка, в лесу она росла,

Зимой и летом стройная, зеленая была.

Метель ей пела песенку: «Спи, елочка, бай-бай»,

Мороз снежком укутывал: смотри не замерзай…

На Новый год приедет папа, он сейчас в Ленинграде, в военном госпитале на лечении. Может быть, и бабушка к этому времени приедет. Мы ждем ее с нетерпением. Маме очень трудно без помощников. И я хоть и большая, но помощь от меня невелика, а даже наоборот: и со мною, вероятно, есть хлопоты, иначе папа в письмах не спрашивал бы маму, слушаюсь ли я ее. После школы часто прихожу домой к какой-либо из одноклассниц вместо того, чтобы поскорее прийти домой и помочь маме по хозяйству. Хитрю: натираю щеки снегом, пусть мама подумает, что я гуляла во дворе, а не была у кого-нибудь дома. И куски хлеба с маслом не надо бы прятать за шкаф, за буфет, когда мне не хочется их есть. Ведь мама их все равно находит, и мне попадает.

Бабушка прислала нам поздравительную открытку. На ней изображена ягода, которую я никогда не пробовала, – черешня. Наверное, очень вкусная, она из жаркого южного места, где тепло и солнечно. А здесь у нас холода, метели, буйные ветры. Бабушка их плохо переносит, хотя она и не старенькая, ей 52 года. Папа купил ей пуховую шаль, очень теплую, мягкую, пушистую. В ней ей будет тепло и хорошо. Поскорее бы она приехала. За ней в Казань поехал дядя Петя – Петюшка, как ласково называли его мама и папа.

Скоро Новый год, а папы все еще нет. Он в госпитале в Ленинграде. Болезнь протекает в острой форме, и хорошо, что папа вовремя туда поехал, а то могло бы кончиться плохо, как он сам упоминает об этом в письме к маме. Лечащий врач обещает его выписать к Новому году, но дни летят быстро, а его все нет. Все мы ждем, когда же папе станет лучше и он вернется домой. Лежа в больнице, он все время думает о нас, о маме, о новорожденном братике, о том, как мы переносим полярную зиму и холод в нашей «фазенде», как он называет нашу холодную квартиру. Очень надеется на приезд бабушки – маме станет чуть полегче. Но бабушке трудно покинуть свой дом и очутиться в ледяном царстве. В своей поздравительной открытке с черешнями она пишет, что боится холода и просто физически его не переносит. На выручку приходит нам дядя Петя, который учится в Ленинграде. По просьбе папы он едет в Казань и доставляет бабушку Агриппину Степановну к нам, в Полярное. Бабушка привезла нам в подарок удивительные яблоки, беленькие с розоватыми полосками, душистые и сочные. Я таких яблок никогда не пробовала – ни до, ни после. Этот сорт называется «анис», анисовые яблоки. В Печищах много яблоневых садов, может быть, и мы когда-нибудь там побываем и увидим все своими глазами.

Мама и бабушка не виделись, наверное, лет десять, с тех пор как папа увез маму из ее родной деревни Печищи. И с внуками своими бабушка познакомилась только сейчас. Мама ее звала в Хабаровск, когда родился Вова. Но она не отважилась поехать на Дальний Восток, а вот в Заполярье все-таки приехала, чтобы помочь маме. С приездом бабушки стало будто теплее в доме. Каждое утро она кормила меня завтраком, заплетала мои хвостики, которые я называла косичками – по две с каждой стороны, – помогала мне одеться и отпускала в школу. Я радовалась своим косичкам: с ними я выгляжу как настоящия школьница-первоклассница. Агриппине Степановне пришлось проделать большой путь из Казани в Полярное, но она героически его выдержала ради нас. Но ее не покидала мысль о возвращении в свои родные Печищи, где у нее остались родители – Марья Родионовна и Степан Сергеевич Бирюковы, – а также брат Сергей, ее дочь Клава с внуком Лёней.

Папа был очень рад, что его затея с приездом бабушки, с помощью дяди Пети, удалась. В каждом из писем, присланных из госпиталя, он спрашивал, как бабушка себя чувствует, как переносит снежные метели и ветры. Он понимал, какую жертву она принесла ради своей дочери, нашей мамы, и нас, трех птенцов. И никто еще не знал, какие жертвы ожидают ее и всех нас впереди. Ведь наступал 1941 год. А пока она помогала купать и пеленать Витюшку, следить, надел ли Вова галоши и не промочил ли ноги, расчесывать мне волосы на прямой пробор, читать и рассказывать нам сказки[32]. Это она делала с большим удовольствием. Маленькая, уже наполовину седенькая, со своим особым окающим выговором, она подгоняла меня в школу, проверяла мои уроки, помогала учить стихи, вырисовывать буквы: нажим – волосяная линия, нажим – волосяная линия.

Мы с Вовой грызли чудо-яблоки, а бабушка с удовольствием ела превкусную печень трески, она ей пришлась по вкусу. И маме стало легче, и у папы уменьшилось домашних забот. И когда бабушка заводила разговор о том, что собирается летом-весной уехать к себе, папа ей говорил, что пусть и не думает, все равно он ее не отпустит. Но летом нам всем придется бежать из Заполярья, и мы станем беженцами.

Бабушка – невысокого роста, мама выше ее. Волосы пышные, седые более чем наполовину, а брови темные. Глаза добрые, серые, живые. И вся она мягкая, теплая, нешумная, спокойная. Кутается в подаренную мамой шаль и все говорит о своих детях и внуках. В Казани у нее дочь Клава, мамина младшая сестра, у которой сын Лёня. Как они там живут? А вот ее завела судьба в такие дальние края! Она во всем старается помочь маме. И папа теперь спокоен, он часто бывает в отъезде: то командировка, то Ленинградский госпиталь. И он надеется, что бабушка не будет тосковать о своей семье и Волге.

Вот и учебный год подходит к концу. Мы готовимся к праздничному утреннику. Я буду читать стихотворение про девочку, которая провела летние каникулы у своей бабушки:

Я у бабушки в колхозе лето целое жила,

По утру вставала рано и кормила всех цыплят,

Помогала стричь барана, стерегла колхозный сад…

В общем, трудолюбивая девочка, только выдумала какую-ту историю о том, как победила огромного медведя, а потом призналась, что нафантазировала:

Я у бабушки в колхозе лето целое жила,

Но признаюсь, виновата: про медведя наврала! —

хорошо, что честно призналась, так я решила. Ребятам понравилось, было забавно.

К концу учебного года у меня хорошие отметки, все мы радовались, а я даже и гордилась, что теперь я не какая-нибудь первоклашка, а буду учиться во 2-м классе и опять у Галины Александровны. Я ее полюбила, и она меня тоже. Она готовила свой класс к летним пионерским лагерям и уговорила маму и папу, чтобы они отпустили меня в лагерь. Мама сначала вроде бы не решалась, но учительница убедила ее.

Наш пионерский лагерь располагался недалеко от Ленинграда, на станции Сиверская. Замечательное место. Прекрасное, как акварель, много света, тепла, прозрачной зелени. Мне там виделось что-то сказочное. Небольшой пруд с мостками. Мы там сидели, опустив ноги в воду, и наслаждались светом и теплом. И кормили нас особой едой: суп с индюшатиной. Такого не могло и присниться.

А потом, на этих же мостках, кто-то из ребят прочитал в местной газетке о войне, но не верилось никому, будто бомбили Мурманск. Там я впервые услышала о начале войны. До сознания не доходило. А через несколько дней я увидела дядю Петю. Он приехал сюда из Ленинграда, где учился на юридическом факультете, за мной. Не хотел пугать меня: мол, ты увидишь и маму, и папу, и бабушку.

И вот мы оказались на Ленинградском вокзале. Что там было! Поезд был подан. Все люди стремились сесть в вагон, толкая друг друга. Папы, кажется, не было, он не смог приехать проводить нас. Но главное ему удалось: достать билеты на поезд. Дядя Петя старался посадить всех нас. Сначала это не удалось: кто-то из нас остался на перроне, кто-то смог сесть. Поезд тронулся, а я осталась на перроне с бабушкой, а мама с братиками поехала! Такое случилось не только с нами, но и с другими. Поднялся шум, люди были в панике. Поезд остановили, и мы с большим трудом оказались наконец все вместе, слава Богу! Мама с двумя малышами, я с бабушкой, все мы рядом! Все вместе едем, едем в Казань. Это был счастливый случай. Мои школьные друзья из Сиверской, которых не могли забрать родители, и моя учительница Галина Александровна отступали вслед за Красной армией, а немцы шли за ними по пятам. О ней, как и о ребятах, я больше ничего не смогла узнать. Удалось ли им выжить, удалось ли им уйти от врага? И о Галине Александровне у меня не было никаких вестей. Она осталась с детьми, со своим классом! А нас поезд нес к спасению, и главное, мы были все вместе.

Вот таким горьким образом бабушке пришлось уехать из холодного Заполярья на свою родную Волгу, в Казань, в свои Печищи. Вместе с бабушкой и мамой уехали и мои братья: Витя – ему 8 месяцев, Вова – 4,5 года, я – 9 лет, самая старшая. Маме было 32 года, бабушке – 52. Того, что творилось тогда на Ленинградском вокзале, передать я не в силах. Люди бежали от врага, в этом видели путь к спасению, последний шанс: если им это не удастся, другого выхода не будет. Как мне помнится, нас грузили как попало, не было вагонов, а были какие-то платформы, чтобы вошло как можно больше народу. Может быть, это был действительно последний поезд. Никогда я не видела такого ужаса на лицах людей, такой безнадежности, безысходности, которые превращали их во что-то неуправляемое. Погрузившись на поезд, они почувствовали себя защищенными, спасенными. И их можно простить за эту панику. Я-то не страдала от бомбежек, я была в детском летнем лагере, а вот мама и бабушка, когда фашисты начинали бомбить, брали братцев моих и бежали в бомбоубежище, пробитое прямо в скалах. C грудными малышами на руках бежали под защиту скал. С собой они брали из дому вещички на смену, бутылочки с молоком и все необходимое, чтобы переждать воздушную тревогу.

A потом им предстоял нелегкий обратный путь домой. У мамы Витя на руках, а бабушка тянет Вову. И так – до следующего налета. А теперь в набитом людьми поезде, в духоте, в тесноте все чувствуют себя спасенными, и мы счастливы. Без дяди Пети нам бы это не удалось. А он вернулся в Ленинград, на свой факультет и сразу же ушел добровольцем на фронт. Дорога была трудная, но мы добрались до Казани с Божьей помощью. Это главное, хотя тогда мы не понимали, что на всё воля Божия. Теперь мы далеко от фронта, только папа остался бороться с врагами и защищать Заполярье.

Нас приняла к себе в дом мамина младшая сестра Клавдия Михайловна, которую все называли «Кава», потому что она, будучи ребенком, не выговаривала звук «л», вот и получилось «Кава», «Кавика». На какое-то время мы поселились по ее адресу: Казань, ул. Шмидта, дом 8, кв. 1. Теперь письма от папы будут приходить на этот адрес. Мы приехали усталые, измученные и, конечно, страшно голодные. У тети для нас была приготовлена волшебная жареная картошка. Аппетитно подрумяненная, с кусочками свиного сала. Хотя я сала и не любила, на сей раз все было так вкусно. У тети одна комната, она теперь будет разделять ее с нами, т. е. с мамой и тремя детьми. У тети – сын Лёня, немного постарше меня, и муж – Всеволод Строганов. Он был на фронте, получил ранение и теперь находился в Казани на лечении и отдыхе. Он очень гордился орденом и иногда, оставляя записочку жене, подписывался: «Орденоносец Строганов». Он работал директором рынка. Носил гимнастерки, был хвастуном и нам всем был несимпатичен из-за своей грубости. С тетей он обращался непозволительно грубо, рукоприкладствовал. И лицо у него было как бы лошадиное, и зубы прокуренные, серовато-рыжие, и Лёньку эксплуатировал почем зря: это был не его сын, а от первого тетиного брака, который не был зарегистрирован.

Окончено 01.07.2009, Бухарест

Примечания

1

Сообщено его внуком, маминым двоюродным братом Ю. А. Бирюковым.

2

О том, как на Волге в XIX в. работала хлеботорговля, современный читатель может узнать из замечательной книги В. П. Зубова «Хроника Зубовых и Полежаевых». М., 2010.

3

См. ниже, с. 53, 54.

4

Головко А. Г. Вместе с флотом. М., 1960. С. 6.

5

Лурье В. М. Военно-морская разведка СССР (1918-1960-е гг.) СПб., 2009.

6

Лурье В. М. Цит. соч. С. 37. В списке наград, полученных отцом, здесь не указан орден Ленина.

7

Симонов К. Записки молодого человека. Три повести почти о том же. М., 1970.

8

Там же. Ук. соч. С. 19.

9

Лурье В. М. Цит. соч. С. 13.

10

Бабиков М. А. Морские разведчики. Сыктывкар, 1966; Он же. Летом сорок первого. Сыктывкар, 1985; Он же. На Восточном берегу. М., 1985; Он же. Отряд особого назначения. М., 1986; Он же. Их не называли в сводках. М., 1987; Он же. Война в Арктике. М., 1991.

11

Бабиков М. А. Отряд особого назначения. С. 3.

12

Ударение на первом слоге.

13

Приведу один пример. Александра Петровна Боткина (1818–1892) вышла замуж за петербургского купца Никиту Мокиевича Визгина (Егоров Б. Ф. Боткины. СПб., 2004. С. 227, 228).

14

Из стихотворения автора этих заметок.

15

Головко А. Г. Вместе с флотом. С. 23. Полярное, потом Полярный (бывший Александровск-на-Мурмане) – основное место дислокации Северного флота. Здесь мы жили с осени 1940 г. до лета 1941 г.

16

Там же.

17

Симонов К. Записки молодого человека. М., 1970. С. 70.

18

Головко А. Г. Цит. соч. С. 28.

19

Немецкий бомбардировщик «Хе-111» (He-111).

20

Головко А. Г. Цит. соч. С. 46.

21

Головко А. Г. Цит. соч. С. 52.

22

Симонов К. Цит. соч. С. 63–70.

23

Текст воспоминаний сестры выправлен и отредактирован мной по авторской рукописи. – В. В.

24

Аленка и Саша – дочери Нелы; Аня и Ольга – дочери брата. Папа провозглашал «К торжественному маршу!», что означало начало процесса дарения подарков членам нашей семьи. – В. В.

25

Из имени Ленин имя Нинель получается, если имя вождя прочесть справа налево. Член ВКП(б) с 1929 года, верный сын своей Родины, папа был предан идеям коммунизма. – В. В.

26

Родители старались привить ему вкус к учебе, книгам, и это им удалось. Через несколько лет Петро (как называл его папа) поступил в Ленинградский университет на юридический факультет.

27

В начале 70-х годов он покончил с собой. Не последнюю роль в этом сыграла его с детских лет приобретенная привычка к водке.

28

Из книги «Хабаровск».

29

Папа пошел к родителям парня не для того, чтобы жаловаться, требуя для него наказания. Он хотел, чтобы они «полюбовались» моим глазом и «геройством» их сына. Отец Витьки тут же стал грозить сыну ремнем.

30

Увидав ремень, я немного испугалась. Меня-то никогда не били, хотя я однажды познакомилась с папиным ремешком. Я что-то набедокурила: мама говорила, что я поставила родителей в неловкое положение перед гостями. Когда они ушли, папа стегнул меня разок-другой тоненьким кожаным ремешечком, висевшим на стене у двери. Это был один-единственный случай, но я его запомнила

на всю жизнь.

31

Сестра здесь неточна: отец перед отъездом на Север был начальником разведотдела Амурской флотилии. – В. В.

32

Мы с Вовой особенно любили одну сказку «Шижли-выжли», о двух девочках. Одна из них была ленивица, а другая работящая. Трудолюбивая заботилась о каких-то грязных зверюшках, которых она звала, чтобы их искупать: «Шижли-выжли, в баню!» Именно это приглашение нас привлекало, и мы просили бабушку еще и еще раз прочитать эту сказку. Ну, а девочка добрая была вознаграждена за свое усердие, а ленивица наказана, как и следовало ожидать.

Content

Виктор Визгин, Нинель Дульгеру
Визгины и другие

К семейной родословной: биографические заметки

Прадедушка и прабабушка

Дед и бабушка

Мамины братья и сестры

Скептик

Наши родители

Киев 1932 г. – Казань 1941 г.: воспоминания

Примечания