Левыкин Константин Григорьевич

Памятью сердца в минувшее…

Левыкин Константин Григорьевич – уроженец деревни Левыкино Мценского района Орловской области. Родился 25 февраля 1925 года. В 1941 г. окончил 9 классов в школе № 270 Ростокинского района города Москвы. Участник Великой Отечественной войны – доброволец. Оборонял Москву в 1941–1942 гг. В 1942–1943 гг. воевал на Северном Кавказе и на Кубани.

Участник парада Победы 24 июня 1945 года.

В 1949–1954 гг. учился в Московском Государственном университете имени М. В. Ломоносова. В 1957 г. закончил аспирантуру исторического факультета МГУ. Кандидат исторических наук. Профессор МГУ. В 1976–1992 гг. – директор Государственного Исторического музея.

Часть I

Воспоминания о московской жизни в далекие счастливые и тревожные тридцатые годы XX века

Памяти учителей и одноклассников моих посвящаю

С городской жизнью и с Москвой я познакомился еще до того, как стал ее постоянным жителем. Теперь, уже на восьмом десятке лет, мои ностальгические воспоминания о детских деревенских далях вдруг стали перемежаться с неожиданными картинками такой же далекой Москвы моего детства.

Я помню ее с тех пор, когда Триумфальная арка еще стояла на своем старом месте, в конце Тверской, перед Александровским (ныне Белорусским) вокзалом. Через Красную площадь ползали трамваи и, гудя, проскакивали автомобили. На старом месте еще стояла Сухарева башня, а недалеко от нее жил криминальными нэповскими страстями Сухаревский рынок. Около кинотеатра «Форум» зимними вечерами на освещенной эстраде-раковине играл военный духовой оркестр, наверное, из Спасских казарм. А в сквере на Садово-Самотечной улице выступали бродячие цыгане с гитарами и бубнами, с дрессированным, потертым до жалости медведем. На Цветном и Чистопрудном бульварах детей катали на верблюде и на слоне. Наверное, это занятие было их приработком к цирковой программе. А на бульваре Екатерининской площади можно было покататься на красивых пони.

Я помню Москву с извозчиками. Зимой они возили москвичей в санках с меховым фартуком, укрывающим от холода и снега их ноги. А летом и осенью они разъезжали на пролетках с огромными колесами, на рессорах, с мягкими сиденьями, накрытыми в дождливую погоду кожаными козырьками. Особенно красиво смотрелся этот московский транспорт у вокзалов. Пролетки или санки, запряженные сытыми лошадьми, стояли полукольцами перед вокзалами.

На облучках сидели извозчики в подпоясанных кушаками, длинных до пят кафтанах в сборку по талии. Позы у всех были разные – одни восседали гордо в кучерских колпаках набекрень, другие дремали, скособочившись на своих облучках, вот-вот готовые упасть, а третьи – словно думу думали о своем житье-бытье, про овес, про больную жену, а может, еще про какую-нибудь беду или горе. А лошади жевали овес из брезентовых, надетых на их морды торб. Доедая свою норму, они мотали головами, подбрасывая торбы и ловя в них остатки зерна.

Помню я и поражавшие меня тогда, особенно зимними вечерами, освещенные необыкновенным светом московские улицы со спешащими пешеходами в казавшейся мне необыкновенной городской одежде.

Московские молодые женщины носили тогда разноцветные береты. Пальто у многих зимой были с пышными меховыми воротниками, а на ногах были надеты белые фетровые боты. Они надевались на легкие туфли для тепла. Женщины перебирали своими быстроходными ножками в этих, наверное, тяжелых ботах, будто убегая от подгонявшего их вечернего морозца. Скрипел под ботами снежок, а они, укрыв свои носики в пышные меха воротников и спрятав руки в меховые муфты, все бежали и бежали друг за другом по московским тротуарам. А среди них иногда появлялись парочки. Принято было тогда в городе мужчинам водить своих жен и ухажерок под руку. Среди мужской московской публики много еще было таких, которые носили зимой пальто на хоревом меху с воротниками «шалью». А шапки у них были каракулевые, пирожком. На ногах, поверх ботинок, блестели галоши и белели фетровые гетры. Мужчины бережно и в то же время с достоинством вели своих спутниц по тротуарам мимо ярких витрин гастрономических, бакалейных, мясных, кондитерских, булочных, парфюмерных и галантерейных магазинов, мимо окон парикмахерских салонов, различных мастерских, кафе и ресторанов. Само слово «ресторан» мне долго оставалось непонятным. С самого раннего детства помню я улицы Сретенку и Первую Мещанскую. Сейчас они составляют общую магистраль, а тогда посредине перекрестка с Садовой были разделены Сухаревой башней. Путешествуй по магазинам, Мама иногда брала и меня с собой. Много соблазнительного я видел в магазинных витринах и часто мешал ей своими капризными требованиями. Чаще, вместо их удовлетворения, я получал назидательные шлепки. Оттого и помню эти улицы и магазины, и их витрины и прилавки, и даже услужливых продавцов.

По вечерам улицы освещались электрическими фонарями. Но все-таки главный свет на них лился через стекла витрин магазинов. А в переулках было темно. Не во всех были фонари, а в некоторых еще продолжали тускло светить газовые горелки.

По улицам Москвы днем и ночью плыли и плыли в разных направлениях трамваи, звеня сигнальными колоколами, серебристыми трелями звонков и гудя рельсами на крутых поворотах своего маршрута. Этот звон и гудение в зимние вечера казались какой-то завораживающей музыкой. Она как бы украшалась светом сигнальных огней в маршрутных фонарях трамваев. Под музыку рельсов, звон колоколов и звонков их огоньки плавали в ночи, как разноцветные шары: синие, красные, зеленые, белые, фиолетовые, в разных сочетаниях. Поздними морозными зимними вечерами эта трамвайная светомузыка томила нетерпением и подбадривала ожиданием замерзающих на остановках запоздавших горожан, добиравшихся домой из гостей, из театров и кино до своих теплых квартир.

Я помню почти все главные трамвайные маршруты того времени – бульварную «Аннушку», кольцевую-садовую «Букашку», заяузскую «Верочку», межвокзальную «Двойку» и другие номерные и световые знаки и отличия. С родителями мне часто приходилось ездить в разные концы Москвы, чаще по врачам и больницам, а иногда и по гостям. В этих трамваях памяти я и теперь мысленно возвращаюсь в минувшее, в Москву моего детства.

Водителей трамваев тогда называли вагоновожатыми. Они были одеты в специальную униформу, похожую на железнодорожную. Но особенно впечатляюще эти мастера трамвайного вождения выглядели зимой, одетые поверх формы в огромные овчинные тулупы. А на ногах у них были тоже огромные валенки. Вагоновожатые сидели на специальном высоком винтовом стуле. Точнее сказать, они не сидели, а полустояли. Одной рукой в рукавицах они все время поворачивали какую-то медную ручку и, в зависимости от этих поворотов со щелчками, трамвай трогался, набирал скорость, замедлял свой бег и останавливался. А другая рука лежала на большом круглом колесе, похожем на руль. Иногда вагоновожатый быстро вращал это колесо, и трамвай резко тормозил. Одной ногой он попеременно нажимал на два блестящих штыря со шляпками, торчащими из-под пола, и оттуда, из-под пола, словно бы из-под колес раздавался то колокольный звон, то разливчатая трель электрического звонка. В каждом вагоне на специальном сиденье возвышались фигуры кондукторов. Они продавали билеты, объявляли остановки и с помощью веревки, протянутой сверху вдоль вагона, подавали сигнал вагоновожатым к отправлению, а иногда и к экстренной остановке. Трамвайными кондукторами чаще были женщины. Но в ту далекую, вспоминаемую мной пору кондукторами служили еще и мужчины. У них через плечо были надеты специальные кожаные сумки с жесткими медными застежками, в которые они складывали деньги, получаемые за билеты. А билеты различного достоинства – в 10, 15 и 20 копеек – на специальном устройстве рулонами катушек висели на груди кондуктора слева под правую руку или закреплялись на колодке, если они были изготовлены в виде пачек. Кондуктор одновременно раздавал билеты, принимал деньги, давал сдачу, объявлял остановки, дергал за веревочку, давая вагоновожатому сигнал отправления, руководил входом и выходом пассажиров. Иногда это руководство звучало в вежливых, просительных или требовательных интонациях, а иногда оно превращалось в долгую перебранку с пассажирами на выразительном московском городском языке.

В часы пик трамваи были переполнены пассажирами. На подножках они висели гирляндами. В вагонах было тесно. То и дело вспыхивали перебранки между входящими и выходящими. И всей этой трамвайной жизнью руководил кондуктор. И полз московский трамвай по рельсам, причудливо переплетавшимся на перекрестках и поворотах московских улиц. Кондуктор до хрипоты спорил с неподатливой публикой. На каждой остановке ее все прибывало и прибывало. На подножках и справа, и слева висели безбилетники. А на буфере последнего вагона, уютно устроившись, обхватив руками тормозной шланг-колбасу, неизвестно куда и зачем обязательно путешествовал беспризорник.

Были тогда уже в Москве и такси, и автобусные маршруты. Автобусы были заграничного производства, красно-коричневого цвета и с овальными боками. Двери их висели на шарнирных устройствах, а подножки качались из стороны в сторону. Ездить на них часто мне не приходилось. С детских лет мне полюбился трамвай. Я и сейчас считаю этот вид транспорта наиболее удобным. В те далекие времена они, мне кажется, содержались в лучшем виде, чем сейчас. Деревянные сиденья в вагонах были выкрашены под левкас в красный цвет и приветственно радовали глаз пассажиров. И горели в вагонах всегда яркие электрические лампочки.

Проберешься, бывало, с Мамой через переднюю площадку в переполненный вагон и, стоя на одной ноге, терпишь все неудобства, пока тебе не посчастливится занять освободившееся место у заснеженного окошка. Сидишь, мерзнешь и едешь неизвестно куда, так как в окошко ничего не видно. Потом, по примеру соседей, начинаешь усиленно дуть на толстый слой инея. Наконец продуваешь маленькую дырочку, через которую становится виден мир. Ехать становилось веселей. Чтобы дырочка вновь не замерзла, время от времени дуешь в нее снова. Каждый пассажир таким способом делает для себя это смотровое отверстие, чтобы следить за дорогой и не проехать нужную остановку. Наконец приезжаешь или к месту назначения, или к остановке, на которой делается пересадка на другой маршрут. В новом трамвае все начинается сначала. А у Мамы свои беспокойства. Очень она всегда волновалась, успел ли Отец сесть в наш вагон с задней площадки. С передней ему входить было не положено. Взял ли он билеты? А если мы ехали без него, то надо было передать деньги кондуктору, затем получить обратно билеты. А потом Мама, беспокоясь, чтобы не проехать нужной остановки, неоднократно через весь вагон обращалась к кондуктору с вопросом, скоро ли будет наша остановка.

На трамвайные поездки уходило очень много времени. Зато они помогали увидеть и запомнить Москву. Так я и узнавал ее в далеком детстве – через маленькие щелочки в запорошенных зимним инеем трамвайных окнах.

Все эти картинки Москвы возникали передо мной и сохранились в моей памяти еще с конца двадцатых годов – с ежегодных зимних наездов из деревни с Мамой к столичным докторам, чаще всего по причине моих болезней. Но были и другие причины, которые требовали периодического присутствия Мамы в Москве. Здесь складывалась новая жизнь нашей семьи, и мамино присутствие при этом было необходимо. Отец в деревню возвращаться был не намерен, а одного его без присмотра оставлять Маме было опасно. Надо было беречь семью. Но переехать на постоянное жительство всей семьей сразу было невозможно. Первое время Отец обретался по чужим углам, не имея постоянной прописки и места работы. Потом Мама отправила к нему старших братьев для продолжения учебы. Теперь Отцу оказалось возможным снять комнату. Старые дореволюционные друзья помогли ему устроиться на работу по торговой части. Наше будущее все определеннее и настойчивее связывалось со столицей. Но деревня еще прочно удерживала нас в уходящем прошлом. Здесь был хороший дом под железной крышей с прекрасным яблоневым садом, лошадь, корова, амбар и двор под черепичной крышей. Не просто было родителям навсегда расстаться с этим, неизжитым еще из сознания укладом. Но жизнь упрямо толкала на новую дорогу, которую они фактически выбрали еще в далекие предреволюционные годы. Обустроившись после революции в деревне, обзаведясь хозяйством, они не могли забыть цивилизованной городской, столичной жизни в удобной квартире в Гарднеровском переулке. О ней Мама много рассказывала, вспоминая мирное время накануне Первой мировой войны. В этих воспоминаниях она оставалась еще городской женщиной. В Москве жили друзья нашей семьи, здесь были общие компании и интересы, общение по будничным дням и за праздничным застольем. Прошлая жизнь тянула и Отца и Маму в этот сверкающий электричеством мир, тянула не только незабытыми обывательскими привычками, но и новыми интересами к культуре и просвещению. Тогда, в «мирное время», родители мои познакомились с классикой русского кинематографа, с его звездой Верой Холодной, слушали песни Вари Паниной и Надежды Вяльцевой. Им были знакомы имена Шаляпина, Собинова. Хаживали они и в Малый, и в Художественный театры, видели первую постановку «На дне» и «Растеряеву улицу» с участием корифеев русской сцены. Мама по-своему, очень чувствительно воспринимала воссоздаваемую на сцене знакомую ей реальную жизнь. О прошлой городской жизни Маме напоминали старые московские друзья, которые ежегодно летом приезжали к ней в гости на отдых, на деревенское молоко и вкусные пироги и лепешки. Наверное, глядя на них, она не только вспоминала недавнее прошлое, но и скучала по нему.

Отец уехал из деревни в 1925 году, окончательно поняв, что в крестьянской жизни удачи ему не будет. Но нажитое хозяйство он не ликвидировал, а поручил его беречь своей жене. Мало ли что, – думал он, – может случиться в новой, уже неизвестной ему Москве.

Мы, то есть я, моя сестра Антонина и Мама, крестьянствовали до самого начала коллективизации и даже успели стать колхозниками. Но однажды, похоронив свою свекровь, Мама собрала нас в дорогу, заколотила окна и двери дома, оставила на попечение соседей корову Рябку и черную с белым бантиком кошку Мурку, и мы нежданно и непрошено приехали в Москву, как оказалось, навсегда. Так я и стал москвичом. О деревне с тех пор я храню воспоминания и теперь тоскую по ней, а в Москве я прожил всю жизнь, в ней вырос, выучился, ее оборонял в сорок первом, в нее вернулся после войны и устроил свою жизнь так, как смог. В Москве я похоронил своих родителей. Теперь уже можно с уверенностью сказать, что и мне определено завершить здесь свой жизненный путь.

Во времена наших периодических зимних наездов Отец со старшими сыновьями квартировал у хозяев в Безбожном переулке, в доме под номером 24. Он снимал комнату на первом этаже, во флигеле внутри двора. Мне запомнились хозяева квартиры Анциферовы как добрые и гостеприимные люди. Они участливо относились к моим болезням, давали Маме различные советы об известных им врачах-специалистах и о больницах. А меня они одаривали гостинцами. У них я впервые в жизни увидел наряженную старинными елочными игрушками рождественскую елку. Коренные московские обыватели, особенно проживавшие во дворах старинных переулков, не переставали тогда, несмотря на официальное идейное осуждение обрядов, праздновать новогодний и рождественский праздники. Они сохраняли наборы удивительных елочных украшений в виде необыкновенных бумажных цветов, раззолоченных орехов, хлопушек, бонбоньерок с конфетками, всяких зверушек из папье-маше. На ветки вешали настоящие яблоки, мандарины, пряники, печенье и длинные, в красивой обертке, конфеты. Елки сияли блеском мишуры, зимнего дождя и огнем свечей. Несмотря на опасность пожара, люди не отказывали себе в удовольствии зажечь на них свечи в новогоднюю и рождественскую ночи.

Наряженную новогоднюю елку я запомнил с тех далеких приездов в зимнюю Москву. И когда она наконец обрела законный праздничный статус, меня это не удивило. Удивляло лишь, почему так долго людей заставляли отказываться от этого красивого праздника и замечательного удовольствия.

Запомнились с тех далеких моих приездов и некоторые окрестности Безбожного переулка. Помню, как мы с Мамой выходили на Первую Мещанскую улицу встречать возвращающегося с работы Отца. В его карманах я находил всегда недеревенские гостинцы в виде конфет-мишек и совсем еще тогда незнакомых мандаринов. Иногда мы с Мамой заходили в магазины. Из них мне особенно запомнился зеленной магазин с неожиданно, в зиму, летними запахами земли, кореньев, травы и овощей. В деревенскую холодную зиму о таком удовольствии можно было только мечтать. До весенних проталин там живую зелень можно было увидеть только на подоконниках, в горшках с цветами. Мы гуляли с Мамой по Первой Мещанской в одну сторону до Виндавского вокзала и Крестовских башен, а в другую – до Сухаревой башни и большого универсального магазина фирмы «Меллев, Корташев и К°», что находился на углу Сухаревской площади и Сретенки. Иногда мне удавались и самостоятельные вылазки со двора вместе со сверстниками. Мы перелезали через забор заднего двора и оказывались сразу в каком-то ином мире. Здесь росли высокие деревья, а внутри необыкновенных стеклянных домов и вовсе росли необыкновенные растения. Тогда я услышал впервые название «Ботанический сад», но что это значило, я так и не узнал. Не знал я тогда, что это был старинный Аптекарский огород, устроенный в далекие времена при Московском университете. Когда моя Мама узнала, что я лазил в Ботанический сад, мне, конечно, попало.

Бывали случаи, когда, опять же со сверстниками, мы выбегали со двора на тротуар переулка. Тогда я увидел напротив нашего дома двор военных казарм. Много лет спустя я узнал, что в этих казармах когда-то стоял Астраханский полк, принимавший участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, а в 1905 году отличившийся своим сочувственным отношением к революционно настроенным жителям столицы.

А на углу Безбожного и Астраханского переулков была тогда прачечная, в которой работали китайцы. Удивительно мне было то, что белье там стирали мужчины. В то время я считал, что занятие это совсем не мужское. А женщины-китаянки поражали меня необыкновенной обувью на маленьких ножках и еще тем, что они торговали здесь же, около прачечной, невиданными мной до этого времени бумажными игрушками – цветами, шарами, драконами и различными свистульками типа «уйди-уйди».

Был там же, неподалеку от нашего двора, маленький деревянный домик, в окно которого мы спусками пятачок, и чья-то рука выдавала нам за это кулечек с вафлями. Мне так и осталось неведомым, кто же был этим добрым человеком, который за пятак угощал нас вкусными круглыми вафлями. Все это я запомнил, еще не ставши тогда постоянным московским жителем. После длинной побывки и излечения от болезни наступало время, когда Отец сажал нас с Мамой на извозчика и отвозил на Курский вокзал. Архитектуру этого сооружения – его экстерьер, интерьеры, подземные тоннели и перроны я запомнил тоже с тех дней отъезда, вместе с ночной холодной вокзальной тревогой. Перед посадкой в поезд мы с Мамой в волнении сидели на своих деревенских корзинах в огромном зале, а Отец долго бегал по билетным кассам. Потом он прибегал к нам с билетом в руках. Оказывалось, что поезд вот-вот должен уже отойти. Меня хватали за руку, и мы бегом по холодному ночному тоннелю бежали к выходу на перрон. Выбегали из вокзала в холодную ночь, и передо мной сразу возникала таинственная, жутко манящая куда-то, ночная железнодорожная даль с красными и зелеными огнями семафоров. И еще, с тех пор я запомнил странное и непонятное мне слово на одном информационном табло – «Минводы». Мне долго объясняли, что это значило. Но я никак не мог понять, почему какой-то город мог называться таким непонятным и в то же время простым словом. Мы уезжали зимней московской ночью в непонятную даль под названием «Минводы». А утром следующего дня оказывались на своем родном полустанке под знакомым и не вызывающим никаких сомнений не по-русски звучавшим названием «Бастыево».

Но вот мы навсегда приехали в Москву. Отец встретил нас на вокзале и привез на Третью Мещанскую, в дом номер 53. Здесь, в этом доме, семья наша получила первую постоянную московскую прописку. Этот окончательный приезд в Москву отличался от всех предыдущих тем, что на этот раз Мама приехала со своей кроватью, буфетом и дубовым обеденным раскладным столом. Мебель эта была приобретена родителями еще в дореволюционный период их жизни в столице в Гарднеровском переулке. От тогдашнего сборного гарнитура в деревне оставались еще плюшевый диван с высокой спинкой и орехового дерева гардероб с комодом. Привезенную в Москву часть домашнего убранства ставить было негде. Нам всем еще долго предстояло жить по чужим углам, и мы с этой деревенской мебелью несколько раз перекочевывали от одних квартирных хозяев к другим. В доме номер 53 по Третьей Мещанской Отец тогда снимал комнату у тамошних квартиросъемщиков Никифоровых в трехэтажном каменном флигеле. Комнату, в которой мы жили некоторое время, и хозяев квартиры я сейчас представляю смутно. Помню самого хозяина, Никифорова, и двух его дочерей. Одну из них звали Варварой, а другую, младшую, Симой. Она была азартной хоккеисткой и играла в команде соседнего с нашим двором парка-стадиона под названием «Профинтерн». Пожалуй, эта девушка и видом, и азартом своим подала мне первый пример увлечения спортом. На каток и с катка она ходила с хоккейной клюшкой на плече, на которой сзади висел чемодан с коньками и другим снаряжением. На голове ее лихо возвышалась вязаная шапочка. Разговаривала она громко и уверенно и всегда была весела и жизнерадостна.

Вообще-то в нашем дворе не одна Сима Никифорова заражена была спортивным азартом. Значительная часть тогдашней молодежи в нашем Чулковском дворе увлекалась спортом на разных площадках того же стадиона. Но преимущество отдавалось хоккею и футболу. На стадион все мы обычно ходили через забор. Для того чтобы через него можно было перелезать, ребята устроили специальное приспособление – лестницу из металлических клиньев, вбитых в толстый ствол ивы, росшей вплотную к забору. Но у нас на заднем дворе была и своя тренировочная площадка. Летом старшие ребята устанавливали на ней футбольные ворота. Тренировки проходили здесь постоянно. Играли обычно в одни ворота. А зимой площадка заливалась водой и шла игра в хоккей в двое ворот. На нашем дворовом льду, между прочим, вырос знаменитый хоккеист, сподвижник Всеволода Боброва Александр Стриганов. Он уже и тогда был знаменит своей хоккейной кличкой – Стриж. Еще одним занятием знаменит был наш Чулковский двор – на дворе была голубятня братьев Ивановых с приличной партией породистых голубей. К азартному занятию гонять голубей приобщены были почти все ребята. Братья-хозяева позволяли всем участвовать в этой забаве.

С заднего двора и за красным кирпичным флигелем с нами соседствовала парфюмерная фабрика «Красный Май», которая до революции, да и после нее, вплоть до тридцатых годов, в местном обиходе именовалась по имени ее хозяев фабрикой Бодло. Долгое время рядом с нашим домом по Третьей Мещанской, вплоть до ее последней реконструкции накануне Московских Олимпийских игр, стоял четырехэтажный благоустроенный дом, в котором когда-то жили хозяева этой фабрики. Дом был с роскошным подъездом, вестибюлем и лифтом. Мы, ребятишки, проникали иногда в этот роскошный зеркальный вестибюль, и лифтерша за 10 копеек катала нас в шикарном лифте один раз вверх и вниз. Проникали мы, конечно, и на соблазнительный фабричный двор, тоже через забор, а иногда и под забором. Там в ящиках хранилась стеклянная тара для производимых здесь духов – графинчики, флакончики, колбочки и пузыречки. Добытые в результате наших набегов трофеи украшали многие комоды и шкафы в квартирах обитателей Пулковского двора.

Двор нашего дома под номером 53 по Третьей Мещанской улице в обиходе назывался Чулковкой, по имени известного московского домовладельца, которому до революции принадлежали все эти строения. Каменный трехэтажный дом фасадом вдоль улицы делился пополам въездными воротами, как положено, с дворницкой. Ворота на ночь запирались дворником, и запоздавшие обитатели двора звонком будили его, чтобы он впустил их в дом, конечно, за чаевой рублик. Как и повелось, дворником у нас был татарин. Все работы по двору делала вся его семья «от мала до велика». Но изрядную долю этих работ охотно выполняли и мы, то есть дворовая детвора. Особенно нравилось нам зимой скребком очищать затоптанный тротуар и возить убранный с улицы снег на санках с большим ящиком на задний двор.

По вечерам дворницкая подворотня была местом сбора старшей дворовой молодежи. Стояли у ворот наши парни за каким-то разговором, а то и просто молча. А иногда под гитарку напевали «Ох, эти черные глаза», «Девушка из маленькой таверны», «Вернись, я все прощу» и другие душещипательные модные романсы. Прохожие опасливо проходили мимо таких ребячьих стай. Были, наверное, у них основания для такой осторожности. Иногда подобные компании в темных московских переулках были опасными для запоздавших пешеходов. Но ребят с нашего двора упрекнуть было не в чем. Наш двор был вполне добропорядочен. Безнадзорной молодежи у нас не было. У всех были родите ли, все дети здесь вырастали под их строгим присмотром. Исключением, однако, из этой благополучной среды был только Шурик Студенцов. Он на наших глазах вырастал жуликом, вором или, как их тогда называли, уркой. Родители его, между прочим, были вполне порядочные люди, даже очень интеллигентного вида. А красивую сестру Шурика звали Марго. У меня сохранилась фотография всего нашего ребячьего дворового населения. Имена многих моих сверстников я уже забыл. Но Шурика Студенцова и его красивую сестру я на ней узнаю. Большая часть ребят не вернулась с войны, а Шурик не вернулся из лагерей. Мы все боялись нашего дворового уголовного сверстника, особенно после того, как однажды милиционер, средь бела дня, поймал его во дворе и повел в милицию. Мы гурьбой сопровождали арестованного до самой Части. Так называли перекресток Третьей Мещанской и Божедомки.

Там размещалось депо Мещанской пожарной части и 21-е отделение милиции. Родителям Шурика удалось тогда спасти сына от наказания за какой-то проступок. Но после этого за ним и пошла уголовная слава. Кажется, в конце концов она обернулась для него рецидивами длительных сроков заключения и окончательной пропажей. А его сестра Марго выросла красивой женщиной. Несколько раз после войны я встречал ее в старых довоенных окрестностях Чулковского двора.

В начале тридцатых годов наш двор жил спокойной мещанской жизнью. Запомнились мне некоторые фамилии коренных чулковских семей: Манахтины, Ивановы, Гришаевы, Михеевы, Соськовы, Никифоровы. Все обитатели двора жили мирно, в дружеском общении и в будни и в праздники. Уголовная репутация Шурика Студенцова стала тогда единственным исключением из этой общей благополучной картины. Был у нас во дворе свой парикмахер Алексей Иванович, к которому приходили стричься в предпраздничные дни взрослые и дети. До сих пор я помню и нашего дворового слесаря-водопроводчика. Он был высок ростом, тощ. А лицо у него и вовсе было не водопроводческое. Не будь он небритым, неумытым и постоянно выпившим, выглядел бы он вполне интеллигентным человеком. Может быть, он был бы похож на француза типа Шарля де Голя. А иногда, уже по далекой памяти, он казался мне похожим на знаменитого эстрадного куплетиста Илью Набатова. Конечно, как и нынешние слесари-водопроводчики, дядя Володя был алкашом. Но тогда таких, как он, просто называли пьяницами. Он всегда был при деле и поэтому всегда был пьян. В те далекие времена расплата с водопроводчиками за труд производилась «натурой». Идет, бывало, по двору тощий, небритый, долговязый дядя Володя в длинном, до пят, с чужого плеча пальто, со своими нехитрыми инструментами – прокачкой и проволочным тросом, а мы сзади бежим за ним, дергаем его за полы и дразним: «Дядя Володя! Пу-пу». Почему «Пу-пу», – до сих пор не знаю. Умер он от белой горячки. А сметливая наша квартирная хозяйка Дарья Никаноровна сообразила и отбила по этому случаю телеграмму моему старшему брату, проходившему действительную службу в Красной Армии: «Дядя Володя умер, приезжай хоронить», и заверила ее соответствующей печатью. И командир отпустил братца на похороны дяди Володи, который таковым нам не приходился. Невелик был грех. Погулял мой брат на помин Володиной души недельку в нежданном отпуске.

А еще в нашем дворе жила корова. Хозяева ее обитали в заднем одноэтажном деревянном флигеле. А корова жила в сарае, из которого хозяева выводили ее только на время уборки навоза. Очень был я удивлен, увидев это в городском дворе. Мне было очень жалко корову, которая томилась в этом маленьком, темном и вонючем сарае. Я вспоминал нашу деревенскую Рябку и деревенское коровье приволье. Мне сразу несимпатичными стали хозяин и хозяйка этой заточенной в неволе сивой коровы. А обитатели двора и мои родители тоже, тем не менее, охотно покупали у них вкусное молочко.

Иногда двор наш оживал неожиданными затеями. Часто забредали сюда шарманщики с попугаем и таинственными пакетиками с предсказанием судьбы каждому, кто заплатит попугаю рубль. Приходили кукольники с Петрушкой, акробаты с бубнами, которые на расстеленном коврике делали всяческие кульбиты и стойки, звеня при этом бубном.

А рано утром двор вдруг оглашался каким-то таинственным, не сразу понятным коротким пением: «Стреберем, Строберем». Это приходил старьевщик-татарин с пустым мешком на плече. Оказывается, он повторял совсем простое объявление: «Старье берем». Но я, между прочим, не помню, чтобы кто-нибудь, что-нибудь, когда-нибудь отдавал бы ему из своего старья. Так, чаще всего с пустым мешком он и уходил со двора. Долго в Москве в ту пору старьевщиком-татарином родители пугали своих непослушных и неразумных еще детей. Пугали и меня. И я боялся этих угрюмых мужиков, как мне казалось, с недобрым взглядом и с мешком на плече. И еще я тогда не мог понять, зачем ему нужно было «старье».

Приехав с Мамой в Москву, я быстро превратился в старом Чулковском дворе в городского мальчика. В этом мне помогли сверстники-аборигены Третьей Мещанской улицы. Прежде всего, они научили меня правильно, по-городскому, говорить, произносить слова. Я даже и теперь помню, как однажды меня поправил Колька-Слепой, когда вместо слова «милиционер» я сказал – «минцанер». С одного раза и на всю жизнь я запомнил правильное произношение этого слова. А Слепым моего учителя – Кольку – называли потому, что его отец и мать были незрячими. На московском дворе я скучал по деревенским играм, но зато быстро усвоил правила новых игр, например, в казаки-разбойники; быстро научился кататься на коньках, прикрученных на валенки, и на лыжах. Очень быстро увлекся азартом игры в хоккей и футбол на нашем заднем дворе.

Со двора вместе с друзьями мы выбегали за ворота на нашу Третью Мещанскую с булыжной мостовой и по вечерам освещавшуюся еще газовыми фонарями. Я запомнил, как по вечерам, в начинающихся сумерках на улице вдруг появлялся невысокий мужичок с лестницей. Он шел от столба к столбу, подставлял лестницу, взбирался по ней к стеклянному фонарю и зажигал, как мне тогда казалось, белую свечку. А это была газовая горелка. Она с шипением загоралась. А фонарщик, закрыв дверцу фонаря, спускался вниз и исчезал со своей лестницей в темноте еще не освещенной им уличной дали.

Напротив нашего двора-дома находился Корзинкин двор. А налево от нашего двора на углу Самарского переулка стояла Бабухинская (ранее называемая Екатериненской) больница. Сейчас она называется странным именем МОНИКИ – Московский областной научно-исследовательский клинический институт.

За Бабухинской больницей, вдоль Орловского переулка, простирались тогда больничные огороды. На эти огороды, когда я стал школьником, учителя нас водили знакомиться с природой. Там они показывали нам капустных бабочек и гусениц и рассказывали, какой вред они приносят сельскому хозяйству.

За Бабухинской больницей Третья Мещанская выходила на Трифоновскую улицу и к Напрудным переулкам с домами купца Солодовникова. Здесь тогда была криминальная зона, куда с наступлением темноты случайным прохожим ходить было опасно. Там господствовали уголовные авторитеты и, может быть, была своя «малина». Подрастающую уголовную детвору здесь возглавлял свой атаман по кличке Король. Его боялись все мои сверстники. Он был жесток и мог обидеть любого из нас ни за что, если бы мы ему просто встретились на пути. А брат его Вяча был безногий. Катаясь на подножках трамвая, он однажды попал под колеса и остался без обеих ног, отрезанных по самые бедра. Старший брат был к нему трогательно нежен и заботлив. Он возил его зимой на санках, оберегал от всяческих обид и баловал его самыми сладкими кусками от своей воровской добычи. Много лет спустя мне довелось вспомнить об этих двух братьях из криминального Напрудного переулка. Случайно встретился мне старожил из этого места, мой ровесник. Узнав друг в друге земляка, мы разговорились о знакомых и запомнившихся картинках детства. Он мне рассказал, что после того как однажды навсегда исчез из Солодовки главарь тогдашней воровской шпаны Король, его место среди воровской шпаны занял безногий брат его – Вяча. Авторитет его среди жулья был непререкаем. Он продолжал в страхе держать весь криминальный квартал. А себя, безногого, выдавал за инвалида Великой Отечественной войны. Был он красив лицом, широкоплеч. Надевал матросскую тельняшку с орденами и медалями. Его боялись, но ему и сочувствовали те, кто не знал истинной причины потери ног. Поэтому суда ему не устраивали и даже жалели. А он умело и хитро руководил воровским делом. В конце концов он помер. С его смертью тихо умерла и дурная слава Солодовки в Напрудном переулке.

Недалеко от Солодовки, на углу Третьей Мещанской и Банного переулка, в старинном доме с бельэтажем была библиотека имени А. С. Грибоедова. Преодолевая страх перед возможной встречей с Королем, мы все же ходили в эту библиотеку. Тогда-то я и узнал, что такое библиотека, зачем туда ходили люди и кем был человек, именем которого она была названа.

Ну, а в Банном переулке, конечно, были бани – мужские и женские, трех разрядов: третьего – самого дешевого, без сервиса, второго – для обычного сословия и первого – для состоятельных мещан, любителей парилки, банщицких услуг и банного пива. Перворазрядникам банщик за дополнительную плату делал массаж, подавал им простыни, вытирал их распаренные спины, нежно похлопывая при этом вдоль хребта. А женщины в баню ходили со своими эмалированными тазиками. Вместе с собой они брали и мальчиков. Вот и я впервые познакомился с банным заведением в женском отделении. Необычный банный шум, пар, горячая вода и мыло меня страшили, и я воспринимал это как неизбежное наказание. Но вот однажды в баню меня повел крестный – мой двоюродный брат. Он щедро после мытья напоил меня вкусным ситро, от которого Мама меня тщательно оберегала. После этого я с нетерпением стал ожидать, когда брат опять возьмет меня с собой. Сейчас Мещанские бани сохранились. Но они теперь, как и подобает, видимо, рыночному царству, стали местом удовольствий для банных гурманов, богатых людей. На рубль здесь уже не помоешься и не попаришься.

На том, левом от нашего двора, конце Третьей Мещанской, где она упиралась в Трифоновскую, стояла большая Трифоновская церковь. Сейчас она восстановлена только в древних своих формах.

А я помню церковь еще до реставрации, во время которой снесли ее большую часть. Сюда наша квартирная хозяйка Дарья Никаноровна Монахтина водила меня к причастию. А напротив церкви, на задах Виндавского вокзала, были дровяные склады, на которых по ордерам жителям выдавалась зимняя норма дров. Получить эти дрова было не просто. Начинали с того, что нанимали возчика. С ним хозяева квартир ехали на склад. А кладовщик все время норовил сбыть им осину да ольху. Получить березовые или сосновые двухметровые бревна стоило особой «уважки». Добычу привозили во двор к дровяному сараю, потом пилили, кололи и укладывали. Наши дома тогда отапливались только дровами, и у каждой семьи во дворе был свой дровяной сарай. В начале тридцатых годов предприимчивый человек свободную половину этого коллективного кирпичного сарая перестроил под жилье. Москва тогда пополнялась людьми из провинции, уезжающих от грехов и памяти прошлой жизни. Они осваивались в старых московских дворах, приспосабливая под жилье и старые дровяные сараи.

В стороне, противоположной описанному концу Третьей Мещанской улицы, то есть направо, при выходе из ворот Чулковки, стояла школа. В ней я начал свою учебу в 1932 году. В ней же училась моя старшая сестра. За школой стоял уже описанный мной дом дирекции фабрики Бодло с шикарными окнами, вестибюлем, мраморной лестницей и лифтом. А напротив этого дома был забор и два строения психиатрической больницы. Обыватели тогда называли эту больницу Сумасшедшим домом. За забором, в небольшом парке гуляли, по нашим понятиям, сумасшедшие люди, и мы со страхом и любопытством рассматривали их через заборную щелку, а иногда, по неразумению и невоспитанности своей, кричали им пакостные слова. Да простит нас за это Бог!

На нашей стороне, за домом Бодло стоял мало чем приметный одноэтажный дом. Он и сейчас на своем месте, уже которое десятилетие стоит огороженный забором и лесами. С далеких детских времен я запомнил этот дом и фамилию ее знаменитого хозяина – артиста Михаила Семеновича Щепкина. Я умел уже тогда читать и смог самостоятельно прочитать надпись на мемориальной охранной доске. Дом уберегло время. Видимо, доска сыграла свою роль. Неоднократно возникали попытки убрать эту «деревянную рухлядь. Но доска, упоминавшая имя великого русского артиста, берегла дом. Его даже не сломали во время недавней реконструкции всего пространства между Третьей Мещанской, улицей Дурова и Самарским переулком в процессе строительства спортивного Олимпийского комплекса. Но на большее у московских властей не хватило сил и средств. Дом, вернее сгнивший его скелет, еще стоит, окруженный лесами и забором. Но теперь уж мало кто знает, что в нем когда-то жил великий артист, которого здесь посещал великий русский писатель Н. В. Гоголь.

Далее, за историческим Щепкинским домом, между Второй и Третьей Мещанскими улицами, слева высилась Серединская (митрополита Филиппа) церковь, а справа – высокий пятиэтажный многоквартирный жилой дом. Тогда это место называли странным названием – Чернятинка, наверное, тоже по имени хозяина-домовладельца. Сейчас этот дом сохранился. В его нижнем этаже размещены кассы Олимпийского стадиона.

От Чернятинки справа тянулся квартал рядовых домов. В одном из них родился и жил космонавт Комаров, очень скромный и симпатичный человек, с которым мне довелось быть знакомым в пору его предсмертной славы. В нем, во славе его имени, меня особенно порадовали простые и добрые человеческие качества.

Слева на улице и поныне стоит старый особняк в два этажа. В двадцатые-тридцатые годы этот дом охраняли грозные дяди с огромными маузерами в деревянных колодках. Здесь размещалось тогда Польское посольство. Потом, уже после войны, он стал Дворцом бракосочетания. Сейчас в нем расположились какие-то неизвестные простым людям структуры.

Перекресток Третьей Мещанской и Божедомки (ул. Дурова) именовался среди местных жителей простым словом «Часть», С XVIII века это место именовалось Мещанской пожарной частью. Я помню, как в детстве из ее депо выезжали пожарные машины с пожарными в медных касках, со звоном сигнального колокола и пением трубы. Дух захватывало, когда две машины красного цвета с сиянием медных шлемов и оглушающим звоном автоклаксона и медной трубы проскакивали на пожар мимо застывших от испуга прохожих.

На Божедомке мне запомнился еще большой гастрономический магазин в доме, в котором жил добрый мой доктор Гуревич. А напротив этого дома была больница, куда Мама меня водила несколько раз на рентген. Смысл этого посещения мне был непонятен, но связан он был с моими очередными простудами. Мама водила меня туда с понуканиями и обычными материнскими угрозами о наказании, если я еще раз заболею.

Дальше, за пределы Третьей Мещанской, я ходил редко. И этот конец нашей улицы, вплоть до Садово-Самотечной, был мне ничем не памятен.

Все, что я сейчас написал о Третьей Мещанской улице, вспоминается и видится глазами того далекого мальчика, только что приехавшего из деревни. Мне тогда еще снились наш деревенский дом с сиреневым палисадником и садом, корова Рябка и собака Шарик на цепи у амбара. Во сне я кричал на него, когда он пугал наших кур и гусей. Во сне я скликал их и будил всех домашних. А днем я вбирал в себя новые впечатления городской жизни. Теперь Третья Мещанская называется улицей Щепкина, но в ней улицы моего далекого детства я не узнаю. Надо ли было менять ее название? Дом Щепкина уже не одно десятилетие загорожен забором. Прохожие не видят за ним мемориальной доски и никак не связывают ее современное название с именем великого русского артиста.

* * *

Во дворе Пулковского дома по Третьей Мещанской, номер 53, наша семья в составе шести человек проживала на положении временных жильцов без постоянной прописки на жилплощади здешних квартиросъемщиков. От первых хозяев – Никифоровых – мы перебрались в двухэтажный деревянный флигель, на квартиру тоже старожилов двора, Монахтиных. Здесь нам была предоставлена темная (без окон) комната, в которой шести человекам уместиться было невозможно. Старшие братья обычно на ночь устраивались в коридоре или на кухне. Хозяева наши были неплохими людьми, но больших удобств они, однако, предоставить нам не могли. Это не помешало тому, чтобы дружба между нашими семьями продолжалась многие десятилетия до конца жизни и хозяев, и наших родителей. Более того, она была скреплена родственными отношениями. На одной из дочерей главы семьи наших квартирных хозяев – Константина Михайловича Монахтина женился племянник моего Отца Георгий Александрович. Таким образом, линия нашего левыкинского рода получила продолжение в сочетании с московской фамилией Монахтиных из Чулковского дома.

Константин Михайлович Монахтин был высококвалифицированным портным-закройщиком мужского верхнего платья. Как многие мастеровые, он имел слабость к спиртному. Жена его Дарья Никаноровна всякий раз во время обострения этого пристрастия чутко улавливала критический момент и находила радикальные возможности предотвращения последствий. При ее участии дядя Костя быстро приходил в себя. От увлечения спиртным жена его не вылечила, но и не позволила превратиться в безнадежного пьяницу.

У дяди Кости постоянно была приличная клиентура. Работа обеспечивала семье достаток. А Дарья Никаноровна, будучи его второй женой, помогла ему вырастить трех дочерей-сирот – Веру, Елену и Антонину. Младшей из них и суждено было стать Левыкиной. Клиентами дяди Кости со времени стали мои братья, а за ними и я. Пальто для нас родители заказывали ему. Под хмельком он, принимая заказ, приговаривал: «Старик обо всех печалится, обо всех заботится и всем сделает хорошо». Слово свое он сдерживал. Первое мое модное пальто из серого польского драпа он скроил и сшил весной сорок первого. В нем я сразу стал взрослым здоровым парнем с широкими плечами и крепкой мужской фигурой. Глядя на меня в этом пальто, осенью сорок первого ответственный работник Московского обкома комсомола признал меня годным к боевой службе в истребительном мотострелковом полку.

Итак, с семьей Монахтиных у нас завязалась долгая и прочная дружба, но прожили мы у них недолго. В темной комнате жить было невозможно. И мы переехали в квартиру напротив в том же доме, хозяевами которой была семья Ивановых. При нашем бедственном бесквартирном положении нам все-таки везло на добропорядочных квартирных хозяев. И в новой квартире нас встретили приветливо. За небольшую плату они предоставили нам тоже небольшую, в девять квадратных метров, комнату, но уже с окном. В нее вошел наш буфет, стол и родительская кровать с сундуком, привезенные из деревни. На ночь и стол становился спальным местом. Одному из братьев спать приходилось на раскладушке в большой хозяйской проходной комнате.

В 1931 году старшие братья закончили учебу в техникуме и Александр по распределению уехал на Алтай, в Ойротию на строительство автодороги. А другой получил ближнее назначение в город Кашин. Наше квартирное перенаселение, таким образом, ненадолго разрядилось. Мы быстро освоились и подружились с новыми хозяевами.

Их глава – дед Василий Илларионович Иванов – тоже оказался мастеровым. Он был сапожным мастером, мог чинить старую и шить новую обувь. Однако он скрывал свой промысел от фининспектора. Официально он работал ночным сторожем какой-то автобазы в центре Москвы. Вечерами, через сутки, он снаряжался на ночную сторожевую службу, надев военную шинель, подпоясанную широким кожаным ремнем, и сразу превращался в отставного седоусого солдата, бодрого и подтянутого, несмотря на возраст. Дед Василий, однако, не был в семье главным. Фактически главой семьи была его жена. К сожалению, я не помню ни ее имени, ни отчества. В обиходе соседи звали ее, за глаза, бабкой Иванихой. Во внешнем облике ее, да и в поведении было что-то цыганское. Может, она и была цыганкой. Речь ее, убедительная и уговаривающая, не оставляла сомнений в этом и убеждала в беспрекословном выполнении сказанного. Она была не очень ласкова к взрослым сыновьям и всегда больше заботилась о себе. Деда своего она тоже не жаловала, чай обычно пила одна и чайными прикусками предпочитала не делиться. Я ее побаивался, хотя ничего плохого она мне не делала и словом не обижала. С моими родителями за их покладистость она была в ладу. Ладили мои братья и сестра и с детьми наших хозяев. У них было три сына и две дочери. Семья жила обычным мещанским укладом. Все, кроме хозяйки и младшей дочери, еще школьницы Нади, работали. Общественные интересы здесь никого не увлекали. Радио тоже еще не проникло в наш Пулковский двор. Газет хозяева не выписывали. Они их и не интересовали. Комсомольские лозунги до сыновей – братьев тоже не доходили. Один из них – старший, Николай, работал в типографии на Переславке гравером. Но однажды его вдруг арестовали и осудили на большой срок. Оказалось, что осужден он был за участие в изготовлении фальшивых денежных купюр-червонцев. В этом преступном деле пригодилась его профессия гравера. Производство купюр было пресечено буквально на первых нескольких экземплярах, а срок наказания вышел ему немалый – 10 лет. С тех пор ни я, ни родители Николая так и не увидели его живым. Перед арестом он успел жениться на красивой девушке из семьи деревенских беженцев от коллективизации, Кочегаровых, которые тоже успели обосноваться на Пулковском дворе. Но жизни семейной не получилось. Пернобровый, красивый и статный брюнет Николай Иванов навсегда ушел по этапу из памяти родных и соседей по двору. Из заключения он не вернулся. Второй сын наших хозяев, Владимир, вовсе был непородистого вида, невысок ростом, простоват лицом, букву «р» выговаривал по-еврейски. Работал он электромонтером. Был он очень добр, а имея профессию электромонтера и вовсе был полезен всем соседям. Он охотно откликался на просьбы сделать электропроводку, заменить перегоревшие пробки и устранить неполадки в несложном квартирном электрооборудовании. Уже в начале тридцатых годов Володя был женат и имел двоих детей. Жена его Полина родом была с недалекой Селезневской улицы и тоже из московской мещанской семьи. Таких, как она, сейчас по внешности считают сексуальными женщинами. А по старым понятиям она была просто гульливой бабенкой. Володя ревновал ее к бывшим селезневским женихам. Может быть, для этого у него были основания. Наши соседи по дому тоже судачили о поведении Полины. Вспоминая эти пересуды, я сейчас, между прочим, не помню ни одного конкретного случая ее нехорошего поведения. Может быть, Володя для нее был слишком прост и не соответствовал ее девичьим грезам. Может быть, она мечтала о другом счастье. Она часто ходила на Селезневку к своим родителям. Там ее не очень-то привечали. А Володя ревновал. Тем не менее Полина родила ему двоих детей. А хозяйство домашнее она вела с неохотой и очень неряшливо. Жили они с Володей своей семьей, отдельно от родителей. Им была выделена комната. В ней всегда было плохо прибрано. Обед мужу Полина готовила без всякого искусства и фантазии. Детьми она тоже занималась неохотно. Они росли сами по себе и больше ласки и заботы получали от моей Мамы. А Володя, несмотря ни на что, Полину любил и был ей предан. Детей своих, впрочем, он тоже очень любил, особенно сына Кольку. Он потакал его детским шалостям, поощрял его смелые проказы, и Колька рос очень подвижным, способным на непредсказуемые поступки. За это дед прозвал его атаманом. Кличка эта закрепилась за ним на всю жизнь на нашем Чулковском дворе. По возрасту Колька был на год-два моложе меня. Я с ним дружил, как с младшим товарищем. В самом начале войны отец ушел на фронт и тогда же погиб. Успел на войну и его сын, и вернулся с нее Колька-атаман с орденами и медалями, как и его дядя Алексей, третий сын наших хозяев.

Лешка Иванов был ровесником моего брата Александра. Они дружили. Дед Иванов, гораздый на клички, прозвал их «гвоздками». Их имена по двору звучали как Лешка-Гвоздок и Сашка-Гвоздок. По интересам-то они были разными. Мой брат учился в техникуме, а Лешка, как и Володя, тоже «монтерил». Но по двору оба Гвоздка дружили, вместе играли в хоккей, ходили на футбол и на каток в наш сад-стадион «Профинтерн». Но была у Иванова Алексея своя особая страсть – голуби. Он держал большую партию породистых голубей. Были у него и почтовые, и монахи, и чистые, и черночистые, и турманы, и всякие другие масти, которых я теперь не помню. Для голубей на заднем дворе Лешка построил большую голубятню с просторным нагулом. По выходным он с большим азартом гонял свою стаю. А мы ему помогали и свистом, и бегали по крышам сараев, сгоняли с них ленивых голубей, махая руками и шапками. С голубями Лешку подстерегала вечная опасность кражи. На жаргоне голубятников «украсть голубей» значило, коротким словом, их «снять». Я помню, что было несколько случаев, когда из нашей, Лешкиной, голубятни «снимали» самых лучших голубей. И тогда Лешка начинал их искать. Он знал своих соперников-голубятников и у них находил своих питомцев. Однажды мы с Мамой были на работе у Отца в Марьиной Роще. На улице мы неожиданно встретили Лешку. Здесь, в каком-то Марьинском проезде он нашел своих питомцев, сумел их отобрать у вора, и мне посчастливилось помогать ему везти их домой. У меня за пазухой, к моему великому восхищению, грелась пара белых-белых голубей. Они ворковали у меня на груди, а я изо рта кормил их разжеванным печеньем. Иногда Алексей устраивал своим почтовым питомцам испытание: он отбирал несколько птиц, сажал их в садок и увозил куда-нибудь за город. Там он выпускал их на волю и ехал домой. Голуби всегда находили дорогу домой и радовали хозяина своим воркованием, сидя к его приезду на нагуле. А однажды Лешка сделал специальный ящик, обтянутый сеткой, и поселил в нем почти всю стаю. Потом он сдал этот ящик в багаж на адрес нашей деревенской станции Бастыево и тем же почтовым поездом приехал на эту станцию. Мы встречали его, будучи предупреждены заранее письмом и телеграммой. Поезд прибыл утром. Голубей выгрузили. Все они оказались целы и в добром здравии. Хозяин покормил их, напоил и, выпустив из клетки, взогнал их в наше высокое бастыевское небо. Голуби покружили над нами, набрали высоту и удалились в голубую даль на север. Вся партия благополучно долетела до Москвы и нашла свой нагул в голубятне на Чулковском дворе. Об этом хозяину сообщили телеграммой его товарищи. Погостив у нас несколько дней, Алексей поездом уехал в Москву. Страсти своей Лешка не изменял никогда, но у него были и другие побочные увлечения: он собирал пластинки с записями Лещенко, Ляли Черной, Тамары Церетели. Любил он слушать романсы и все слова их и мотивы знал на память и иногда по вечерам в компании друзей, во дворе, напевал под гитару. Была у Лешки мелкокалиберная винтовка. Он сумел украсть ее в тире на стадионе «Профинтерн» и тайно прятал. Говорил, что винтовка нужна ему для охраны голубей. А однажды – я случайно оказался тому свидетелем – Алексей поменял у парня с соседнего Корзинкиного двора свою винтовку на револьвер. Назначение этого оружия я тогда оценить не мог и очень удивлялся этому обмену. Винтовка была много красивее тупорылого револьвера-бульдога. По-моему, это оружие Алексею не понадобилось: вором и бандитом он становиться не собирался. Война позвала его в числе первых, там ему выдали другое оружие. С фронта он пришел старшим лейтенантом. Старики-родители к этому времени еще постарели. В доме старшего брата Володьки оставалась вдова Полина. С ней и сошелся вчерашний фронтовик. Вскоре вдова забеременела и от аборта умерла. А у Лешки нормальная жизнь дальше не пошла: снова стал монтером и потихоньку на калымных, халтурных рублях стал спиваться. Кончилось все белой горячкой и не отпетой смертью. Хозяином же в квартире оставался вернувшийся с войны Колька-атаман. Но и у него и жизнь, и конец ее оказались такими же, как и у дяди. Семья Ивановых, таким образом, исчезла. Старшая из двух сестер – Анна, единственная в нашем дворе партийка и выдвиженка, в годы войны умерла. Ее старший сын, Мишка, встречался мне еще в пятидесятые годы в винном магазине на Ярославской улице, в среде алкашей. Слышал я, что он умер от алкоголизма. А младший – Колька, мой одноклассник, в годы войны был судим и расстрелян за бандитизм. Осталась в живых из семьи Ивановых младшая дочь – Надя. Но она давно исчезла из поля моего зрения, и никто не напомнил мне о ее судьбе.

В квартире Ивановых в Чулковском дворе мы прожили почти три года. В 1933 году Отец получил комнату в фабричном общежитии от чулочной фабрики имени Ногина, где он работал, за недалекой Крестовской заставой. Наша семья наконец обрела свое пристанище в виде одной комнаты в девятнадцать квадратных метров на шесть человек. Мои старшие братья к этому времени вернулись в Москву после отработанного по окончании техникума срока по распределению. Но связь с Чулковкой не была прервана сразу. Там оставались жить наши родственники Монахтины и Левыкины. Целый год каждый день я ездил на Третью Мещанскую в школу номер 15, в первый класс которой я пошел в 1932 году.

* * *

День окончания моего школьного детства я отчетливо помню. А вот день его начала запомнился нервной суетой Мамы и моими переживаниями по поводу записи в школу. В лето 1932 года мы, то есть я, моя сестра и Мама, возвратились из деревни, кажется, 30 или даже 31 августа. Трудно оказалось нам выехать несколькими днями раньше. Что-то плохо было тогда с поездами. Где-то произошло крушение. Поезда пошли с перерывами, не по графику. Они были переполнены возвращающимися с мест отдыха к началу учебного года. Впрочем, ничего нового в этой ситуации не было: так тогда случалось часто, да и теперь происходит что-то похожее. Нам с Мамой следовало бы собраться к отъезду на два-три дня пораньше. Но мы этого не сделали, и 1 сентября 1932 года я в школу не попал.

Вероятно, и тогда, как и сейчас, это событие отмечалось каким-то ритуалом. Во всяком случае, родителям и детям того года этот день запомнился заботами. Наверное, дети-первоклассники шли в школу с новыми сумками-портфелями, в новой чистой одежде. Не уверен, что кто-нибудь из них шел с цветами. По-моему, цветы тогда не приносили, как сейчас. Но уверен, что у входа в школу детей встречали директор и учителя, и ребятишек строили в линейки и разводили по классам. Потом этот порядок я наблюдал каждый год. Но 1 сентября 1932 года я этой торжественной суеты не пережил: в тот день мы с Мамой бегали из школы в школу, и меня нигде не принимали, так как школы были переполнены, и, как лишних, нас отказывались принимать. Несколько дней подряд Мама с утра брала меня за руку и начинались наши хождения по ближним и дальним улицам, из двери в дверь, из кабинета в кабинет. Тогда-то у меня и сложилось представление о строгих директорах, и долгое время после этого я их опасался. Мама просила, упрашивала, объясняла причину опоздания, но все они оставались строго и равнодушно непреклонными; мне казалось, что моя судьба была им безразлична. Школы были переполнены.

Опоздавших некуда было сажать. Наконец, мы пришли в какой-то особый дом, где было много кабинетов, в которые сразу нельзя было заходить. Случалось, мы приоткрывали дверь в один из них, а оттуда раздавался недружелюбный голос. Нас посылали в другую дверь, а от нее к следующей. Но в одной комнате все-таки оказался добрый и внимательный человек, он спокойно, глядя поверх очков на Маму и на меня, выслушал наши объяснения, а потом спросил, где мы живем. Услышав наш адрес, он взял листок, что-то написал и отдал Маме, а мне сказал, чтобы я хорошо учился. Других напутствий я больше ни от кого тогда не услышал. А на следующее утро Мама повела меня в школу, которая находилась рядом с нашей Чулковкой. Выйдешь из ее ворот и сразу же направо. Это была школа № 15 Дзержинского отдела народного образования (в аббревиатуре – ДОНО).

Мы пришли в приемную директора. Тогда им был Георгий Михайлович Орлов – известный в нашей стране педагог. В этом качестве он стал известен много лет спустя, а в то школьное утро мне не пришлось его увидеть. Нас принял другой, тоже известный среди московских учителей человек – заведующий учебной частью Антон Павлович Туш. Он был толстый, лысый, очень подвижный и неожиданно добрый человек. Я тогда удивился его доброму и веселому взгляду и долго потом недоумевал, почему же он сразу не принял меня в школу? Мама подала ему бумажку от доброго дяди из вчерашнего казенного дома. Он прочитал ее, а потом взял меня за руку и повел в класс. Там уже шел урок, и учительница что-то писала мелом на доске. Она мне не понравилась. Вид у нее был странный, я бы сказал, не очень опрятный. Юбка висела на ней наперекосяк. Кофта, несвежего вида, тоже как-то неудобно свисала с ее плеч. Роста она была невысокого. Помню еще ее совсем не городское лицо, простоватое и красное, и беспорядочную прическу из будто бы немытых волос.

Антон Павлович что-то ей сказал. Она кивнула в ответ, взяла меня за руку и посадила третьим за парту, где-то в середине класса. Потом она вернулась к доске и стала опять писать и что-то объяснять. Я ничего не понимал, и долго потом на уроках я никак не мог догнать одноклассников в умении понимать и решать. Читать и писать я научился еще до школы, но тут возникла какая-то оторопь. За партой сидеть было тесно, писать на ней было неудобно. Палочки и крючки, а потом и буквы в моей тетради получались некрасивыми. А когда стали писать чернилами, появились кляксы, которые я пытался стереть пальцем. От неудач в школу мне ходить расхотелось. Наверное, тогда я был обречен стать бесперспективным для учителей удочником, т. е. троечником. Конечно, таких, как я, в классе было еще несколько человек. С тех пор я почувствовал традиционное школьное неравенство. Из общей среды сразу выделилась группа отличников и благополучных и группа незадачливых, отстающих, ленивых и, соответственно, недисциплинированных учеников. Группа эта складывалась по различным причинам и поводам. В ней оказывались отнюдь не только нерадивые и недисциплинированные. Было и так, что в число бесперспективных попадали и ученики, не лишенные способностей и даже таланта. Но их почему-то не замечали учителя, однажды определив их туда по каким-то случайным фактам неудач. Они попадали в этот общий серый разряд. Я замечал эту учительскую несправедливость не только на себе. Мне всегда хотелось быть отмеченным похвалой. Я старался. Но учитель будто бы мне не верил и редко ставил мне оценку выше «уд.».

Много лет спустя, когда уже мой младший сын пошел учиться в ту же школу, в которой окончилось мое детство, я снова столкнулся со знакомой мне профессионально-несправедливой самоуверенностью учителя в оценке способностей и возможностей доверенного ему ребенка. Помню маленькую, симпатичную учительницу с грузинской фамилией – классного руководителя моего Алексея. Ее нельзя было упрекнуть в невнимательности к детям, в незнании своего предмета. Она уже имела опыт педагогической работы. И, к сожалению, уже успела унаследовать профессиональную безапелляционность оценок, свойственную учителям. Как-то однажды на родительском собрании она мне спокойно сказала: «Ваш Алеша очень хороший мальчик. Он очень старается. Но выше тройки он не поднимется». Почему она так уверенно охарактеризовала ребенка, который только-только стал делать самостоятельные шаги в учебе? Она обязана была научить его преодолевать непонятное и выполнять все ее задания. Вместо этого она безоговорочно определила такую серую перспективу «хорошему мальчику Алеше». Я не стал тогда спорить с ней. Но сам сделал все, чтобы получить от сына совсем другой результат. И мне это удалось. Сам же я из разряда непутевых троечников сумел выйти в прилично успевающие с помощью других учителей, которые сумели по-иному оценить мои возможности. Правда, меня никто из учителей не приговаривал так сурово, на всю жизнь. В сентябре 1932 года я пошел учиться в 15-ю школу ДОНО, и все у меня было впереди.

Имя, отчество и фамилию своей первой учительницы я не помню. Мне даже кажется, что я не успел этого узнать потому, что учила она нас недолго. И все же образ ее мне запомнился довольно отчетливо. Какая-то она была неустроенная, неухоженная и растрепанная. Однажды она пришла к нам домой, чтобы познакомиться с моими родителями. Я помню, как Мама угощала ее чаем. Они долго разговаривали, и вдруг выяснилось, что учительнице негде было ночевать. Просто она не имела постоянного места жительства. По тому, как Мама ей сочувствовала, я понял, что ей пришлось покинуть родные места по какой-то несправедливой причине. Многим в те годы пришлось покидать и родные края, и родные очаги, и родителей своих. В тот вечер учительница осталась ночевать в нашей маленькой комнатке в квартире Ивановых на Пулковском дворе. Как сейчас помню, Мама устроила ее спать на полу. И еще мне запомнился серый прорезиненный плащ, в котором ходила учительница и которым тогда она укрылась вместо одеяла. Утром она поспешно собралась и ушла. Где уж тут было заниматься туалетом? Недолго она учила наш класс. Видимо, не нашла она тогда приюта в наших Пулковских окрестностях, и судьба повела ее дальше на его поиски. Мамина женская жалость к ней тогда передалась и мне, и это чувство мне памятно до сих пор. Может быть поэтому я не забыл мою первую учительницу, хотя от ее уроков воспоминаний почти не осталось. Остались в памяти сочувствие и жалость к ней. Какая беда обрекла ее на скитания? Нашла ли она свой приют в тогдашней сложной жизни? Помог ли ей кто-нибудь, как моя Мама?

Мои первые результаты в учебе оценивались тогда на уровне «удочки». Знания в школе в те начальные тридцатые оценивались отметками: «Очень хорошо» (очхор.), «Хорошо» (хор.), «Удовлетворительно» (уд.), «Плохо» (пл.) и «Очень плохо» (очплох.). Иногда я получал и «хоры» – по чтению и арифметике. А по письму выше «уд.» было очень редко. Одолевали не только ошибки, но больше всего – кляксы. Пальцем я, как и другие мои товарищи-мазилы, стирал их до дырок на тетрадном листе. И вид у моих тетрадок тоже был неприличный. Почему-то все время загибались в трубочку уголки обложек. Спустя много лет, глядя на тетрадки моих сыновей, я вспоминал себя. Они тоже, как и я, очень хотели быть примерными и аккуратными. Но их стараний хватало на первые тетрадные странички. А потом начинались те же стирания огрехов пальцем. Клякс у них не было. Чернилами в школе уже не пользовались. Но типичные ошибки оставались. В моих отметках «плохо» и «очплохо» были редкими, их почти не было. Но «удочки» меня донимали. Я очень хотел от них избавиться, но до пятого класса мне это не удавалось. Однажды нашим новым учителем стал Владимир Иванович – строгий, неприступно строгий молодой человек. Однако мы все его сразу очень полюбили. Наверное, тогда он был не только молод, но и холост. Думаю, что профессию он выбрал по призванию, потому что очень много времени уделял нам и на уроке, и после уроков. Он водил нас на огороды Екатерининской больницы на уроки природоведения, а на Екатерининский бульвар водил смотреть верблюда и пони.

В одном из затемненных классов с помощью волшебного фонаря он показывал нам картинки про бедных негров, которые жили в стране со странным и непонятным названием САСШ. С ним мы разучивали к праздникам стихи и песенки:

Мы веселые ребята.

Раз, два!

Наше имя октябрята.

Раз, два!

Или:

Возьмем винтовки новые,

На штык – флажки.

И с песнею веселою

Пойдем в полки.

Стихи я тоже заучивал с трудом. Легче запоминалось:

Белый снег, пушистый,

В воздухе кружится

И на землю тихо

Падает, ложится.

Но однажды было задано такое стихотворение, которое я заучивал с большим напряжением и, заучив, никак не мог понять его содержание. Оно было про Туркестано-Сибирскую железную дорогу. Я заучивал с помощью старшего брата, который требовал, чтобы я читал с «выражением». Очень упорная была эта работа, «выражение» не получалось. Брат требовал бесконечных повторений, часто прибегая совсем не к педагогическим приемам. На всю жизнь я запомнил первую строчку этих индустриально-аграрных, железнодорожных стихов:

В Туркестане хлопок растет,

А в Сибири растет пшеница.

Слово «пшеница» я упорно произносил на нашем, деревенском наречии: «пашаница». Так оно удобнее рифмовалось и «выражалось». Брат нервничал, но все-таки ему удалось довести до моего сознания главную идею стихотворения – значение только что построенной Туркестано-Сибирской железной дороги в укреплении дружбы народов и в создании «единого народно-хозяйственного комплекса». Тут я, конечно, прибегаю к терминологии более позднего времени, так как не помню тех слов и определений, которыми пользовался мой домашний наставник – старший брат. Зато таблицу умножения я выучил очень легко и быстро. Не всем моим братьям по «удочкам» это удавалось сделать с первого захода. А у меня от зубов отскакивало: «Пятью пять – двадцать пять, а семью семь – сорок девять».

По арифметике у меня был «хор.». И по чтению мне было легко. Еще до школы я умел читать не по слогам. Книгу для чтения я одолевал без труда. Но однажды случилась беда. Одну страницу книги я целиком залил чернилами. Много из-за этого пришлось мне пережить. Во-первых, я боялся, что это увидит Владимир Иванович, и я даже не представлял, какое последует наказание. Я старался, чтобы эту страницу не увидела соседка по парте и не наябедничала. Нервы мои были на пределе, когда приходилось раскрывать этот учебник. А когда подошла пора читать текст на измазанной, залитой чернилами странице, то я заранее, по учебнику друга, выучил страничку наизусть и читал ее по вызову учителя громко и бегло, делая вид, что пальцем вожу по тексту. Тайны моей так никто не узнал. В конце учебного года я сдал эту книжку, и никто не заметил огромной чернильной кляксы. Но испытанную тогда тревогу и чувство ответственности я помню и сейчас. Может быть, с тех пор в сознание мое, так же как и в сознание моих сверстников, по другим поводам и причинам навсегда внедрилось чувство общественной ответственности, которое стало неотъемлемым качеством большинства рядовых граждан нашего советского государства. Я помню, что и тогда, в неудачливую пору, я хотел быть хорошим учеником. Мне очень хотелось, чтобы за это меня похвалил Владимир Иванович. Не скажу, что он обделял меня своим вниманием, но «хорошистом» у него я так и не стал. Тогда большую благосклонность я решил завоевать у него другим способом. Правда, это было связано отнюдь не с желанием получить более высокую отметку. Причина была другая. Иногда в школе по классам распределяли ордера на детский ширпотреб, главным образом обувь и одежду. Это были льготные ордера детям из нуждающихся семей. Я не входил в эту категорию. Но мне очень хотелось получить ордер и порадовать им Маму. Но Владимир Иванович раздавал ордера, не принимая меня ни в какой расчет. И тогда! И тогда я решил подарить ему наше деревенское огромное антоновское яблоко, которое Мама давала мне с собой в школу. Реакция Владимира Ивановича на этот мой поступок была в моем понимании жестокой: он очень строго поглядел на меня, и я навсегда расстался с мечтой о персональной благосклонности с его стороны.

В пятнадцатой школе ДОНО на Третьей Мещанской я проучился два года – в первом и втором классах. В 1933 году мы переехали на новое место жительства за Крестовскую заставу, в дальнюю окраину Москвы, которая в то время еще не утратила подмосковного сельского вида. Вблизи нашего дома стояли две маленькие школы, расположенные в деревянных двухэтажных домах. Поступить в них не было никакой возможности, поскольку они были переполнены. И целый год, уже учась во втором классе, я каждый день, во вторую смену, ездил на трамвае в свою пятнадцатую на Третью Мещанскую. Теперь, в нынешние, конца XX века, годы тоже часто можно видеть малолеток с ранцами, кочующих на метро и в троллейбусах с одного конца Москвы на другой. Но теперь это происходит по другой причине. Родители выбирают для детей особые, престижные школы, заботясь об обеспечении им более высокого уровня образования. Я скептически отношусь к этой родительской блажи. Мои дети учились в обычной школе, в той же, где учился и я. Зато она была рядом с домом. Я-то знаю, какими издержками могут закончиться ежедневные путешествия детей по Москве. До сих пор с запоздалым, тяжелым чувством личной опасности я вспоминаю свои поездки на трамвае в школу и, особенно по вечерам, из школы. Ехать-то надо было довольно долго и далеко.

* * *

Квартиру-комнату в деревянном, собранном из дощатых щитов, доме, за недалекой Крестовской заставой родители восприняли как наконец выпавшее нам счастье. А я загоревал. Не хотелось мне уезжать с Чулковского двора, от друзей, от нашего дворового быта, к которому я уже успел привыкнуть. Я загоревал еще больше после того, как в первый раз с Мамой и сестрой побывал на месте нового жительства. Мы долго туда ехали на трамвае. То ли от неохоты туда ехать, то ли от давки в переполненном вагоне, но дорога в тот раз показалась мне очень долгой. Да и трамваи тогда по качающимся рельсам ехали медленно. А за Крестовскими башнями» на узком мосту» встречные трамваи разъезжались по одному пути. И по обеим концам» перед мостом, собирались вереницами в очередь, ожидая, когда пройдут встречные. Этот старый мост сохранился и по сей день. А вот башен Крестовских водонапорных нет с 1939 года. Тогда их взорвали и убрали с проездного пути на новый Крестовский мост-путепровод. Сейчас транспортный поток с бывшей Первой Мещанской после последнего светофора у Рижского вокзала быстро выскакивает на широкую, просторную магистраль, ведущую в район знаменитой Выставки достижений народного хозяйства (ВДНХ). А тогда, в тридцатые годы, конец Первой Мещанской у Крестовской заставы был и концом города. Дальше за железнодорожными путями Октябрьской дороги начиналась совсем непохожая на Москву ее дальняя северная окраина. Трамваи, автомобили, ломовые и легковые извозчики, долго дожидавшиеся своей очереди, пропуская встречный транспорт, медленно и осторожно, чтобы не задеть друг друга, ехали-ползли по узкому, дугообразному мосту мимо Пятницкого кладбища, рядом с ним, выезжая у Дробильного завода на узкое, выложенное булыжником Ярославское шоссе. А трамваи еще более медленно, раскачиваясь на рельсах, как на волнах, двигались справа от шоссе. Быстро им ехать по этим рельсовым качелям было нельзя. Вагоны часто сходили с рельсов. И тогда по всей трамвайной линии, вплоть до Сухаревской площади, вагоны выстраивались в очередь в долгом ожидании, пока аварийная бригада с помощью домкратов и рычагов не ставила вагон на рельсы. В этих случаях пассажирам проще и быстрее было добраться до нужного места пешком. Вот и мне приходилось часто зимними вечерами, после уроков, добираться до дома пешком. Мама, конечно, волновалась. Но я с пути никогда не сбивался.

Ярославское шоссе и Закрестовскую окраину начала тридцатых годов я запомнил с той весенней поездки на Суконную улицу, где был построен для нас и для девушек-работниц фабрики имени Ногина двухэтажный восьмиквартирный щитовой дом без коммунальных услуг.

По правую и левую сторону Ярославского шоссе, от Дробильного завода и до Ростокино, тянулись в ряд деревянные одно– и двухэтажные дома. В некоторых из них, как и на всякой выездной городской окраине, были торговые лавки, кузни, шорные и другие ремонтные мастерские для конно-гужевого транспорта, отправляющегося в далекий и недалекий загородный путь. А за домами тянулись огороды. Сразу за нашей остановкой – «Суконная улица» – слева от шоссе и вовсе простирались поля совхоза имени И. В. Сталина с рядами кочанной и цветной капусты, свеклы и брюквы.

Суконная улица, на которой теперь нам предстояло поселиться, оказалась совсем недлинной. На ней по разные стороны стояли по 5–6 бревенчатых домов, с сиреневыми палисадниками, с заборами-частоколами, с воротами, калитками и огородиками внутри дворов. В некоторых дворах в сараях мычали коровы, а в каждом из них кудахтали куры и орали петухи. Улица была не мощеная, а потому в сырую погоду – непроходимая. В этом я сразу убедился, оставив в вязкой грязи свои новые калоши, когда мы переходили на другую сторону. Тротуары обозначались канавками, по которым вниз по улице стекала черная и вонючая вода со двора фабрики, именем которой наша улица и называлась. Но оказалось, что фабрика эта вовсе была не суконной. Может быть, раньше она и была таковой, но теперь на ней обрабатывались и красились меха – кроличьи, а может быть даже кошачьи и собачьи. Справа, посередине улицы, между домами высились высокие ворота Ярославского колхозного рынка. Совсем недавно, еще до нашего переселения, сюда переехали мелкие торговцы, жулики и воры со знаменитого Сухаревского рынка.

В конце Суконной улицы тогда стояла огромная лужа, невысыхающая даже в жаркое лето. Вода в ней была вонючая и черная от стекающего сюда с фабричного двора ручья. На берегу этой лужи, отражаясь в ней, возвышался отдельно стоящий дом в полтора этажа. Наверное, когда-то этот дом был красивым, с мансардой и башенками. Но теперь он был какой-то ободранный, с заплатами на крыше и облупившейся штукатуркой. Этот дом принадлежал известной здесь семье Власовых, с младшими членами которой я вскоре познакомился. А в день первого приезда сюда я увидел их на плоту посередине грязно-черной лужи. А дальше, за лужей, стояли дома-новостройки и штабеля бревен и досок для тех, которые еще не были построены. Огромный пустырь за лужей осваивался в начале тридцатых годов переселенцами из разных областей, краев и республик России.

Стандартными одно– и двухэтажными домами, преимущественно барачного типа, в это время застраивалось все пространство с концов коротких улиц, спускающихся от Ярославского шоссе к пустырям, до Сокольнического леса. Вдоль его опушки в два ряда, образуя улицу, которая теперь называется именем Павла Корчагина, а тогда – Мазутным проездом, выстроились наиболее благоустроенные, хотя тоже деревянно-щитовые дома городка «Метростроя». В этих домах жили семьи инженерно-технического персонала строителей Московского метро. В городке были предусмотрены особые удобства для этих особых жителей. Специально для них на Ярославской железной дороге была построена платформа, которая сначала называлась «Пятая верста», а потом была переименована в «Маленковскую». Инженеры и техники – метростроевцы и члены их семей – на электричках могли быстро с этой платформы попасть в Москву, прямо к строящейся на вокзальной площади станции метро «Комсомольская» и расположенным рядом с ней станциям «Сокольники», «Красносельская», «Красныеворота», «Кировская».

В метростроевском городке был клуб, различные бытовые мастерские, промтоварный и продуктовый магазины с большим ассортиментом гастрономических, бакалейных, кондитерских, мясных и овощных продуктов. Сначала, во времена продкарточек, он был закрыт для посторонней публики. Но с отменой карточек их магазин могли посещать все.

Метростроевский городок, сохраняя свое название, простоял до начала пятидесятых годов. В эти годы сюда пришла новая цивилизация. Вместо деревянных двухэтажек вдоль Мазутного проезда параллельно железной дороге встали десятиэтажные благоустроенные дома, в которые вселились ответственные работники солидных ответственных государственных и партийных учреждений. Но скоро из-за постоянного шума проходящих железнодорожных составов эта категория населения потихоньку перекочевала в еще более благоустроенные районы.

Наш пустырь от метростроевского городка отделял безымянный ручей, который начинался с заболоченных когда-то концов Старой и Новой Алексеевских улиц и, петляя по овражку, впадал в речушку Копытовка, которая сама была притоком Яузы. Когда-то и ручеек, и речушка были чистыми и не вонючими. Но уже в середине тридцатых их погубили отходы банно-прачечных, мыловаренных и мехообрабатывающих окрестных производств. Со временем они исчезли – строители, преобразователи природы, заключили их в коллектор. Теперь они несут свои мыльные воды невидимыми путями. Не только названия, но и самое их существование жителями окрестных улиц и кварталов давно забыто. Я же до сих пор помню их незатемненные струи и чистые зеленые луговые берега, на которых со своими товарищами мы собирали щавель и другие съедобные стебли, как когда-то на нашем деревенском лугу. По левому берегу безымянного ручейка уже к нашему приезду были выстроены бараки для рабочих-строителей будущего орденоносного «Мосжилстроя». В них жила публика непритязательная из недалеких и далеких сельских мест, занятая на стройках Москвы в непрестижных профессиях землекопов, грабарей, штукатуров, плотников. А совсем близко к нашим домам располагались вместе с конюшнями и парком специального транспорта обозные ассенизаторы треста «Мосочистка». Их еще называли «золотариками». Со стороны этого конно-гужевого парка всегда тянуло соответствующими запахами. Но не только ими отличались от прочих эти дворы. Среди возчиков были парни, которые своей удалью наводили страх на окрестное население. Драку эти молодцы могли учинить без причины, просто после выпивок. Но чаще всего они возникали на почве соперничества вблизи девичьих общежитий. Немало таких удальцов было и среди молодежи городка «Мосжилстрой». У них был свой вождь-предводитель. Кличка у него была сказочная и страшная – Аржак. Можно сказать, что вся территория городка была подчинена его воле и молодецкой силе. Авторитет Аржака передавался и всей подростковой и ребячьей молодежи городка. Его территория была суверенна и неприступна для посторонних. Но и за ее пределами люди старались избегать встреч с шумными ватагами подвыпивших парней. А через некоторое время я увидел этого человека в нашей Мало-Марьинской бане, он работал там парикмахером и выглядел совсем нестрашным, а скорее симпатичным парнем.

Территория жилых барачных городков «Мосжилстроя» и «Мостресточистки» отделялась от территории наших неорганизованных таких же барачных строений естественной границей – валом-насыпью по трассе старого Мытищинского водопровода. На этом валу летними вечерами собиралась на гулянье молодежь. Случались и драки.

Всю окрестную территорию места нашего будущего проживания я, конечно, изучил после того, как мы переехали сюда с Третьей Мещанской. А в первый день приезда знакомство состоялось только с Суконной улицей, когда мы благополучно обошли огромную черную лужу и подошли к нашему новому дому. У него уже был номер 26. Около дома стояли штабеля лесо– и пиломатериалов. Тут я увидел своих будущих друзей – Павлика и Мишу Кутковых. Они качались на доске, положенной поперек бревен. На меня они не обратили внимания. Познакомился я с ними позже. Мы торопились в свою комнату. Дом наш был только что построен, но уже полностью заселен. Пустовала только наша комната в квартире номер семь во втором подъезде, на втором этаже. Дверь нам открыла наша соседка Клавдия Петровна Матросова, в замужестве Казарцева. Встретила она нас дружелюбно. Мне и Маме Клавдя, как она себя назвала, понравилась. Совсем недавняя деревенская девушка, из деревни Мышенское Михневского района, она уже была ударницей в мотальном цеху на чулочной фабрике имени Ногина. Рыжеволосая, с короткой прической, с живыми и смелыми серо-голубыми глазами, с крупноватым, не портившим в молодости ее симпатичного лица, носом, с располагающей к дружбе улыбкой, она возникла перед нами в открытой двери и громко и уверенно приветливо заговорила с нами, приглашая войти в кухню. В квартире было чисто. А в комнате ее царил девичий уют. Железная койка была заправлена чистым тканевым одеялом, из-под которого свисал кружевной подзор. А в изголовье возвышались две взбитые подушки в чистых наволочках.

После осмотра своей комнаты мы были приглашены Клавдией к чаю. Меня она угостила песочным пирожным, а Маму чаем с деревенским вареньем и дружелюбным разговором. Так началось наше совместное проживание в одной квартире со знатной ударницей, а потом стахановкой Клавдией Петровной Казарцевой. Мы прожили с ней, а затем и с ее семьей вместе почти до самой войны без конфликтов и ссор, с одной стороны, благодаря мудрости моей Мамы, а с другой – открытости, честности, отходчивости и добропорядочности характера нашей соседки.

После первого знакомства с новым жилищем мы стали ездить за Крестовскую заставу почти каждый день. Началась работа по переоборудованию комнаты по нашему вкусу. Врезались замки, приводились в порядок окна, обклеивались обоями стены. Электричества в нашем доме и в других тогда не было. Пришлось покупать уже почти забытую после деревни керосиновую лампу. Вся эта работа завершилась мытьем полов. И вдруг во время этого занятия в дверях нашей комнаты появился незнакомый мужчина. Это был наш сосед снизу, Анатолий Михайлович Сахаров. Не сказал бы, что он чем-то возмущался, но на лице его все-таки было выражение досады и раздражения. Оказывается, от маминого мытья полов у него промок потолок. Такова была конструкция нашего дома. Она не предусматривала никакой гидроизоляции. Случившееся могло бы стать причиной конфликта и в этот, и в другие разы при мытье полов. Но на этот раз извинения Анатолием Михайловичем были приняты. А Мама обязалась впредь быть осторожней. С тех пор и с семьей Сахаровых установились у нас нормальные, мирные и дружественные отношения. Должен еще раз отметить, что на соседей нам всегда везло. Часть жизни нашей семьи в Москве прошла в общих квартирах с хозяевами, и за это время не случилось ни одного конфликта. Не помню я конфликтов и с соседями по дому на новом месте жительства, и с соседями по загородному нашему дому в поселке «Дружба» под Москвой, куда семья переехала в 1939 году. Везло нам на соседей везде. Всегда они были хорошими. Но только теперь я понимаю, что главной причиной мирного и дружелюбного соседства была добропорядочность моих родителей. Это нейтрализовало возникающие, бывало, соседские экстремизм и амбиции и давало добрый пример взаимного уважения и мудрой уступчивости даже тем, кто на первых порах обнаруживал какую-то агрессивность характера. Этому также способствовали и стали примером мир и взаимопонимание в нашей семье. Родители мои, однако, достоинства своего никогда не теряли и поступали сообразно собственным взглядам и принципам, независимо от всяческих пересудов.

Итак, весной 1933 года семья наша оказалась в полном сборе. Возвратились из Тверской области и из Ойротии старший и средний братья, где они отработали практику на строительстве дорог после окончания Автодорожного техникума. Все мы были очень рады щедрому подарку руководства фабрики имени Ногина. Здесь, на этом еще необжитом и неблагоустроенном месте, нам предстояло прожить немало лет до того, как возникли новые возможности в улучшении наших жилищных условий. Все эти годы рядом с нами жили и наши соседи – семейные и незамужние, еще молодые и веселые работницы с чулочной фабрики. Через год фабрика построила еще два дома. Но они оказались на некотором отдалении от первых двух, можно сказать, на другой улице – Маломосковской. Отличались новые постройки только тем, что и внутри и снаружи они были отштукатурены и более приспособлены к зимним холодам. Туда нас и переселили, чтобы сделать то же с первыми двумя домами. А адрес наш все же сохранился по Суконной улице, только номер стал 26/4.

Все четыре наших фабричных общежитейских дома, как и все другие вокруг нас, простояли до начала шестидесятых годов, хотя рассчитаны они были на десять лет максимум. В них не было водопровода и канализации. В некоторых до самого последнего дня туалеты были общими и находились на улице. Наши же отличались тем, что в каждой квартире имелись туалетные чуланы. Зато под окнами постоянно «благовонили» выгребные ямы. Отопление было печное. А электричество в наши дома провели только в 1935 году.

Хорошо помню, как сначала построили каменную трансформаторную будку, как в траншее укладывали толстый кабель, как против наших домов, в их створе установили столб, и электромонтер с помощью «кошек» поднимался на него к ввинченным на его вершине фарфоровым изоляторам и натягивал блестящие медные провода. Скоро в наших домах засветились электрические лампочки. На нашем столе появилась настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром, под потолком повисла люстра из разноцветных стеклянных трубочек. Эти атрибуты довоенной электрификации сохранялись в нашей комнате многие годы до самого последнего дня, пока цел был сам дом. Вместе с электричеством в наши окраинные стандартные дома за Крестовской заставой пришла новая цивилизация. Вчерашние деревенские жители, поселившиеся в этих домах, в качестве сезонных рабочих выходили на светлую, залитую огнями электричества городскую московскую улицу жизни.

Я собственными глазами видел это превращение и сам испытывал на себе эту перемену вместе с моими родителями, братьями и сестрой. То же самое происходило и в жизни наших соседей.

Помимо девушек-работниц в этих фабричных домах, кроме нашей, проживали еще четыре семьи. С главою одной из них мы познакомились в тот день, когда Мама занялась мытьем полов. Я уже называл его имя. Это был Анатолий Михайлович Сахаров. На фабрике Ногина он работал помощником мастера. В его внешности в день знакомства меня удивила какая-то немужская манерность в голосе и мимике лица. Он как-то жеманно высказывал тогда свое возмущение по поводу случившейся непреднамеренной оплошности моей Мамы. В раздражении речь свою он сопровождал картинными жестами рук с тонкими длинными и бледными пальцами. Он заламывал их, а они хрустели. Дядя Толя мне тогда не понравился. Он показался мне человеком несимпатичным. А с дочерьми его, Тамарой и Галей, у нас с самых первых дней знакомства установилась дружба, которая никогда не прерывалась, если не считать коротких, на день-два, размолвок по пустякам. Мы дружили во дворе, учились в одной школе, жили и вырастали в коллективной среде нашего тогдашнего общежития. А мать этих девочек и жена Анатолия Михайловича – тетя Шура (Александра Васильевна) была женщиной спокойного нрава, симпатичной внешности и дружелюбной по отношению ко всем соседям. В условиях женского общежития она никогда не участвовала в каких-либо сговорах, сплетнях и тем более конфликтах. Работала она секретарем-машинисткой на Меховой фабрике, а затем на Меховом комбинате, построенном вместо этой маленькой примитивной фабрики на окраине Москвы, в Ростокине. Видимо, должность машинистки при начальстве обязывала ее уделять внимание своей внешности. Тетя Шура всегда была аккуратно причесана, небогато, но всегда прилично одета. Хозяйством дома она не занималась. Оно было на попечении Анатолия Михайловича. Не случайно, наверное, наше первое знакомство состоялось по поводу обычной коммунальной неурядицы, на почве которых обычно сталкиваются женщины-хозяйки. Не случайно, наверное, и то, что Анатолий Михайлович удивил нас не совсем мужским поведением. Все хозяйкины заботы в семье лежали на нем – и посещение магазинов, и приготовление обеда, и забота о девочках, и даже стирка с мытьем полов. Эти занятия его не унижали. Семья жила дружно. В Москве они поселились, как и мы, недавно. До этого Сахаровы жили у себя на родине, в подмосковном промышленном селе неподалеку от станции Конобеево Рязанской железной дороги. Дядя Толя и там работал помощником мастера на ткацкой фабрике. Его и тети Шурины родственники – подмосковные крестьяне-ткачи – по праздникам приезжали в гости. В эти дни в комнате под нами было шумно и весело. В 1942 году летом, когда я со своим полком в эшелоне уезжал из Москвы по Рязанской железной дороге на фронт, через открытую дверь вагона вдруг увидел промелькнувшее на быстром ходу название станции «Конобеево» и вспомнил рассказы моих подруг, сестер Сахаровых, об их деревне, о родственниках, приезжавших к ним в гости с ягодами черники и гонобобеля и другими деревенскими гостинцами. От них и мне перепадало полакомиться. Вспомнились мне картины нашего детства, наш дружный немногочисленный ребячий двор. Мальчиков в нем было четверо, а девочек – две. С искренним сожалением и грустью я вспомнил и то, что нет уже прежней дружной семьи Сахаровых. Неожиданно для всех обитателей нашего дома, года за два до войны, вдруг ни с того ни с сего дядя Толя и тетя Шура развелись. Оказалось, что и у того, и у другой давно уже возникли новые увлечения, которые, в конечном итоге, привели к тихому и безвозвратному разводу. Анатолий Михайлович оставил семью первым. А Александра Васильевна вскоре после этого получила комнату от Мехового комбината в новом благоустроенном доме, в городе Бабушкине. Некоторое время около нее обретался какой-то мужчина. Но новой семьи у нее не получилось. Осталась она одна, с двумя дочерьми. А Анатолий Михайлович, рассказывали, кого-то успел родить.

Очень нас всех удивил этот, как нам казалось, нелепый развод взрослых людей, со взрослыми уже дочерьми и разрушение, как нам тоже казалось, прочно сложившейся семьи. Осудить этот поступок было невозможно. Все сожалели, сочувствовали и не верили, что это надолго. Однако судьба лишь на короткое время соединила эту семью.

В первые дни войны Анатолий Михайлович Сахаров записался добровольцем в Народное ополчение и был отправлен на фронт в район Смоленска. Там осенью сорок первого их часть попала в окружение. Но плена дяде Толе удалось избежать. Он вышел из окружения и нежданно-негаданно, на короткое время, объявился в своей старой семье к великой радости дочерей. В один из дней той погожей осени сорок первого я увидел его в кругу вновь обретенной семьи, услышал его рассказ об окружении. Он уже не казался мне тогда кухонным мужчиной, каким представлялся в первую встречу. Это был уже настоящий артиллерист-зенитчик. Вскоре он снова ушел на фронт. И там же, под Смоленском, опять попал в плен. Из плена он бежал и, до освобождения Красной Армией, прижился у вдовы-крестьянки в одной из деревень. В свою семью он больше не вернулся, а прислал всего два письма. В последнем он писал, что снова уже воюет. Обо всем этом я вспомнил, увидев мелькнувшее перед моими глазами название станции Конобеево, на которой мне в жизни больше никогда не пришлось останавливаться.

С тех пор фронтовые и жизненные дороги уж никогда не сводили меня вместе с моими школьными и дворовыми подругами. После войны было несколько редких и непродолжительных встреч и телефонных звонков. Жизнь развела нас в разные стороны, и в суете повседневной потух огонек нашей детской дружбы. А жаль!

* * *

Рядом с нашей квартирой на нашем же этаже жила другая семья. Знакомство с одним из ее членов тоже произошло в день смотрин нового жилища. На крылечке нашего подъезда, в санках (а снега уже не было, хотя и было прохладно) сидела, закутанная в какие-то старые одежды, девочка двух-трех лет. Лицо у нее было прозрачно-бледное и грустное. Наверное, она давно уже сидела в одиночестве, и это ей, по-видимому, было привычно. Может быть, девочка просто замерзла. Нам показалось, что она вот-вот заплачет. Но вдруг, увидев нас, она улыбнулась милой и грустной улыбкой. Маме моей стало ее жалко. Она нагнулась к ней и спросила, как ее зовут. «Мара» – прошелестели ее тонкие, посиневшие от холода губки. Это была Мара Френкель, дочь наших соседей из восьмой квартиры. Встревожившись, как бы девочка не простудилась, Мама постучала в дверь соседей. Открыла дверь большая, деревенского вида, уже немолодая женщина. Потом мы узнали, что ее зовут просто Еленой. Она была домработницей у наших соседей, и девочка Мара была на ее попечении. Тревоги моей Мамы она не разделила, сказав, что так велели родители, что, мол, девочка уже привыкла каждый день таким образом гулять на улице. И все-таки маминому совету она вняла и спустилась вниз, чтобы, наконец, забрать девочку домой. Помнится мне, что на следующий день Мара заболела, а ее мама, Ида Сауловна Френкель, моя будущая учительница в новой школе, обратилась к нам с просьбой одолжить молока для заболевшего ребенка. Так мы и познакомились.

Соседи из восьмой квартиры жили в нашем доме пять лет. Ида Сауловна была моей учительницей в третьем классе. Она быстро подружилась с моей Мамой и общалась с ней запросто. А для Мары Мама стала бабушкой. Она так и называла ее. Бестолковая, но очень добрая домработница Елена беспрекословно выполняла все рекомендации и указания Мамы, касающиеся ухода за девочкой. Да и Ида Сауловна очень часто нуждалась в ее мудрых житейских советах. Сама она была хозяйкой неопытной, кулинарным искусством не владела. Но очень часто рассказывала о своих родителях и особенно о своей маме, о вкусных блюдах, которые она готовила на еврейскую Пасху. Жили ее родители в незнакомом мне городе Борисове в Белоруссии. Она вспоминала об этом, когда моя Мама угощала ее русским куличом, пасхой и пирогами. Когда нянька Елена вдруг по какой-то причине отказалась служить у Френкелей, некоторое время родители Мары оставляли ее на попечение нашей Маме.

А вот с главой семьи Френкелей мы за все годы соседства так и остались незнакомы. Знали мы, что имя его было Роман. Ида Сауловна называла его Ромкой. Он был человеком необщительным, ходил в полувоенной одежде, в суконной гимнастерке под ремень, в брюках галифе и в сапогах. Вид у него был строгий. Волосы на голове носил «политзачесом» и производил впечатление человека, очень занятого и будто бы озабоченного важным и ответственным делом. Когда его не было дома, я приходил к Иде Сауловне, чтобы поиграть с Марой. У них было очень много книг. Сочинения классиков рядами стояли в специальных книжных шкафах. Но брать их в руки не разрешалось. Таково было указание хозяина. А мне было интересно. Однажды я все-таки взял одну книгу. Это был «Князь Серебряный». Нечаянно я надорвал суперобложку и этим напугал Иду Сауловну. Тогда я узнал, что и сама она боится своего Ромку. А потом мне стало казаться, что она его не любила. Какая судьба свела этих двух людей? На этот вопрос, возникавший не только у меня, так и не нашлось ответа. Книжку с надорванной суперобложкой она тщательно спрятала в шкаф. Хозяин ущерба не заметил, может быть, потому, что книжку эту он сам так ни разу и не взял в руки. Я не видел, чтобы он когда-либо читал книги.

В 1938 году Френкели получили квартиру в доме, построенном для ударников легкой промышленности на Октябрьской улице. Какое отношение Роман Френкель имел к ударникам-стахановцам, для нас тоже осталось неизвестным. Но мы радовались за соседей без зависти. Некоторое время наша дружба с Идой Сауловной и Марой продолжалась. Несколько раз я бывал у них с Мамой. И тогда мне хозяин показался даже приветливым и разговорчивым. После войны мне захотелось навестить мою учительницу и посмотреть на ее дочку Мару. Какой она стала, став взрослой девушкой? Я помнил их квартиру. Однажды, проходя случайно по Октябрьской улице, я увидел знакомый дом. Зашел. Поднялся на нужный этаж. Долго нажимал кнопку. Звонок звонил, но дверь никто не открывал. Открылась соседняя, и соседка спросила, кто мне нужен. Я сказал. Она же, пожав плечами, поведала, что Ида Сауловна и ее муж давно умерли, а Мара на работе.

Скоро я стал студентом Московского университета. На нашем курсе училась девушка по фамилии Френкель. А звали ее Мариной. Знакомство с ней дало мне повод вспомнить еще раз своих добрых соседей.

* * *

На первом этаже в первом подъезде нашего дома в маленькой девятиметровой комнате раньше нас поселилась семья Кутковых. Двух младших Кутковых, братьев Павлика и Мишу, я заприметил еще в первый день знакомства с новым местом жительства. Они качались на доске, положенной поперек деревянных брусьев. Подкидывали друг друга они довольно высоко, и я позавидовал их удовольствию, выражаемому громким визгом. Особенно пронзительно взвизгивал младший – Мишка. А старший, Павлик, показался мне похожим на одного нашего деревенского мальчишку по кличке Таратуха. Очень мне было удивительно это неожиданное сходство.

Познакомились мы очень просто и быстро. И сразу подружились. Ребята эти тоже совсем недавно приехали с родителями в Москву и оказались сродни мне по деревенскому духу. Оказалось даже, что мы были земляками из Центральной черноземной области. Правда, потом это землячество оказалось не таким близким. Они приехали откуда-то из-под Белгорода, а мы – из-под Мценска. Да и фамилия у них была, вроде бы, украинская, хотя новые наши соседи таковыми себя не считали, а писались русскими. В речи же их, однако, достаточно выразительно звучали малороссийские слова и интонации. Да если бы они и были украинцами, то это никак не предопределило каких-либо особенностей в наших взаимоотношениях. Это в нынешнее время люди начали так активно и усердно разгораживаться по национальной принадлежности, и в свидетельствах о рождении, и в паспортах, и границами новоявленных государств, раскроившими великое, веками складывавшееся единое Российское государство. А усердие получилось не по разуму. И простаиваем мы теперь у шлагбаумов, на таможнях, в ОВИРах, в посольствах и консульствах, чтобы увидеться с родными и близкими, оказать друг другу помощь, наладить деловые связи, предотвратить последствия разгула природной стихии и дикого рынка и непредсказуемых глупостей навязчивых идей националистических и экстремистских политиков. Стоят теперь простые люди-труженики, всю жизнь прожившие вместе, перед воздвигнутыми пограничными заграждениями, чешут затылки, потылицы и иные места и понять не могут, для чего все это сделано. Однажды я спросил горемыку-украинца, правдами и неправдами пробравшегося со своими скудным ассортиментом скоропортящихся продуктов на Московский привокзальный грязный базар через пограничные кордоны и таможни: «А скажить, дядько, будь ласка, як же це все зробилось?» А он мне в ответ: «Та хиба я можу знаты? У нас ничого не спыталы, нам ничого не сказали». А я вспомнил украинскую пословицу: «Бачилы очи, що купувалы. Тепер иште, хочь повылазьте!»

А что бы сказал, глядя на нашу теперешнюю «дружбу русского и украинского народов», дядя Сеня Кутковой, отец моих друзей из далеких советских тридцатых годов?

Родители моих тогдашних друзей – Семен Федорович и Дарья Семеновна Кутковые – были людьми бедными, как и большинство обитателей нашего фабричного общежития. Но они имели больше оснований ждать от советской власти лучшей доли, чем другие. Дело в том, что бывший красноармеец, крестьянин-бедняк Семен Федорович Кутковой участвовал в Гражданской войне, штурмовал Перекоп и был в польском походе. Заслугами, однако, он не был отмечен. Зато отмечен был шальной белогвардейской пулей в плечо, навылет. По окончании войны был демобилизован с сохранением годности к воинской службе. По возрасту дядя Сеня был ровесником моей Маме, оба с 1893 года. А в начале тридцатых годов, будучи уже за сорок, он часто воспоминал романтику суровых военных лет. Под кроватью в его маленькой комнате хранился до последних дней жизни его красноармейский сундучок, с которым он прошагал в пехоте почти до Варшавы.

Однажды в 1934 году дядю Сеню призвали на краткосрочную военную переподготовку. И он извлек тот сундучок из-под кровати, уложил в него указанные в воинском предписании смену белья, бритву, старый солдатский ремень, полотенце, две пары портянок и снова отправился с ним из дома в военкомат, а потом в воинскую часть. Я вместе с его сыновьями провожал резервиста до трамвая. А потом мы узнали, что воинская часть, в которую попал наш герой, стоит лагерем в Сокольниках. И мы пошли туда, ведь это было совсем недалеко от нашего дома. Дядя Сеня очень обрадовался, увидев нас. Мы что-то принесли ему от тети Даши. А он завел нас в большую красноармейскую палатку. Я впервые увидел тогда армейский порядок, выстроенные в два ряда койки, заправленные серыми суконными одеялами, с белыми подголовниками-простынями и на них искусно взбитые, в белых наволочках, подушки с сеном. Рядом с палаткой стояла пирамида с настоящими винтовками. И тут же, на специальной подставке, стоял станковый пулемет системы «Максим». Тогда же я впервые услышал солдатскую походную песню, которую через несколько лет и сам пел, помогая ногам своим шагать по солдатской дороге. А тогда с занятий подходила соседняя рота. Красноармейцы пели:

Я пулеметчиком родился,

В команде с «Максимом» возрос.

Дядя Сеня покорил меня тогда своим бравым, подтянутым видом и веселым настроением. Мне показалось, что он с удовольствием возвратился в армейский распорядок жизни. Наверное, это было так. Потому что она хоть на короткое время освободила его от повседневных забот, от повседневных задач и трудных семейных будней. Ни о чем не надо было думать. Тут тебя и накормят, и напоят по установленной норме, и на сон, и на подъем команду дадут, и жизнью твоей распорядятся. В гражданской жизни Семен Федорович был сапожником. Он был хорошим сапожником и мог шить щегольские хромовые сапоги. Но почему-то работал этот хороший мастер в обычной сапожной мастерской под общей вывеской «Москоопремонт». С его сыновьями я бывал в этой мастерской на Ново-Останкинской улице. Но дядя Сеня работал и на дому. Для нашей семьи во все годы соседства с ним не было лучшего мастера, чем он. Но в прозе повседневной сапожной жизни этот человек, оказывается, способен был мечтать о большем. Однажды я узнал, что дядя Сеня пишет стихи.

Как-то летним днем в поисках моих друзей я заглянул в открытое окно комнаты Кутковых. Ребят там не было, а дядя Сеня сидел за столом с каким-то старичком-евреем и что-то читал ему из тетрадки, которую я видел в его солдатском сундучке. На меня собеседники не обратили внимания, и я услышал, что наш сапожник читает стихи про две розы. Конечно, теперь я не помню рифмы и размеров этого стихотворения, но помню их содержание. Одна роза, скромная и грустная, росла под открытым небом, а другая – в прекрасном питомнике. Одна обдувалась жестокими ветрами, поливалась ливнями или, наоборот, страдала от жажды. А другая холилась руками садовника, укрытая от жестокой непогоды, и была необычайно красива. Но первой, тяжелой доле ее и сиротской красоте, дядя Сеня, поэт, отдавал все свои лучшие человеческие чувства сострадания и восхищения. Красоту же второй, изнеженной, надменной и недоступной простому чувству, он, однако, не хулил, но, по доброму сердцу своему, выражал свое сочувствие, как созданной только для забавы, для короткого удовольствия бесчувственных и недобрых людей. Автор читал проникновенно, с чувством. Сейчас я и сам не могу представить, почему мне запомнился этот эпизод. Но я его не мог выдумать. Я помню даже, что в стихотворении все время повторялись слова: «Две розы росли…» Было чему удивиться! Много времени спустя я понял, что своей поэтической аллегорией дядя Сеня изливал собеседнику свою душу, свою сокровенную тайну красивой любви. Но это, к сожалению, я понял потом. А тогда я только удивился и ничего не понял. Старичок что-то ему говорил, а потом взял у него тетрадку и что-то ему пообещал. Сумел я, правда, тогда понять, что дядя Сеня был не Пушкин. А вот того, что он был не простой сапожник, я оценить не смог. Мне не под силу и не по разуму было соединить его серую прозу жизни с тонкими поэтическими аллегориями, с переживаниями чувства красивой любви.

А жена Семена Федоровича – Дарья Семеновна, никак не вписывалась в лирические образы его аллегорий, никак им не соответствовала. Глядя на нее, трудно было представить и понять, что соединило этих двух разных людей – красивого, стройного, да еще с поэтической душой, красноармейца с некрасивой и с лица, и по фигуре, да еще, честно говоря, глуповатой женщиной. Она была коротконога, вислозада, с заметно удлиненным туловищем. А лицо у нее было большое и круглое, и как будто вдавленное вовнутрь. В речи ее всегда наблюдался недостаток слов. Тетя Даша была больше украинкой, чем дядя Сеня. Поэтому, может быть, и не хватало ей нужных русских слов. Выйдет, бывало, в обеденный час на крыльцо и громко начинает звать своих сыновей: «Миша, Павлик, идите шамать!» Книг и газет, конечно, Дарья Семеновна не читала. Они ей были не нужны, так как грамоте она не обучалась. Работала она на фабрике и работницей была примерной. Поэтому-то и одарила ее дирекция комнатой в девять квадратных метров на четверых. Кроме кровати, стола и сундука, на котором спали сыновья, другого имущества у Кутковых не было. Зато над кроватью висел прекрасный гобелен – образец ремесленного художественного творчества, приобретенный на развале Ярославского колхозного рынка. На нем были изображены озеро с лебедем, по берегам – диковинные пальмы, а на необыкновенном ложе, в беседке, возлежала пышнотелая, дебелая брюнетка.

В целом, как принято у нас заключать в отчетных характеристиках, семья Кутковых была дружной и прочной. Хлеб насущный добывался честным и тяжелым трудом. Излишков не было ни в еде, ни в одежде. Дороже ливерной колбасы на столе у них ничего не было. Сейчас ведь никто не поверит, что сей продукт был определен для бедных людей. Бывало, что на второе здесь ели арбуз с черным хлебом. Арбузы тогда тоже были к осени дешевыми. Не отказывали себе наши соседи в картофеле и капусте и во всяческих мясных субпродуктах. В наше, теперешнее время эта пища вдруг превратилась в деликатесы богатеев-бизнесменов, а тогда она была показателем бедности. Семен Федорович и Дарья Семеновна прожили всю жизнь в мире и согласии и претензий друг к другу никогда не предъявляли. Жили и работали, как могли, но всегда честно. В самом начале войны после простуды заболел туберкулезом их старший сын и мой товарищ Павлик. Катался он однажды, в начале апреля 1941 года, на льдине в одной из больших луж в старых песчаных карьерах и упал в воду. День был холодный, а вода ледяная. Павлик простудился. Простуда быстро развилась в воспаление легких. Чахотка оказалась скоротечной. К осени того же сорок первого он умер. А старики с младшим сыном Мишей пережили войну. Второму сыну на войне быть не пришлось. Он тоже был болен туберкулезом. Но его болезнь врачам удалось остановить. После войны я застал всю семью в живых. Мне довелось соседствовать со старыми друзьями до начала шестидесятых годов, до тех пор пока дом наш по Суконной улице, 26/4 продолжал стоять на своем месте.

В конце пятидесятых Семен Федорович скоропостижно скончался. И пришлось мне после этого ходить в сапожную мастерскую к незнакомым мастерам-алкоголикам. Я был на похоронах дяди Сени на Пятницком кладбище. Там тогда еще сохранялась могила его старшего сына Павлика. В ней они и встретились.

Миша в это время уже с родителями не жил. На похоронах мы повидались, а потом потеряли друг друга из вида.

А тетя Даша вдруг оказалась способной на неожиданное. После смерти мужа, уже будучи в преклонном возрасте, она вдруг явилась в нашем дворе в образе вульгарно модной, старой, но молодящейся женщины. Наверное, это было не от ума. Жалко и обидно было на нее смотреть. А она не могла понять, что это смешно. Помочь ей было невозможно. При расселении нашего дома перед сносом она выбрала себе квартиру где-то в районе улицы Якиманки. Как-то однажды вдруг я увидел ее на троллейбусной остановке в Охотном ряду. Она была в необыкновенной соломенной шляпе с лентой, с бантом на шее и с очень неразумным выражением во взгляде. Мы столкнулись с ней лицом к лицу. Она меня не узнала или сделала вид, что не узнала.

Как мне известно, семейная жизнь младшего Куткового – Михаила Семеновича, не дала продолжения его роду. На том он и кончился. И память героического прошлого участника штурма Перекопа, его высокого искусства сапожного мастера, его поэтических мечтаний, его трудолюбие и дружелюбное отношение к людям унаследовать и сохранить оказалось некому.

* * *

По мере заселения наших фабричных домов-новостроек складывался наш дворовый детский коллектив (и не только детский) и происходили новые знакомства. Очень скоро на штабелях стройматериалов, на самодельных качелях из досок нас уже стало шестеро – две сестры Сахаровы, два брата Кутковых, я и новый чернявый мальчик – Федя Тимофеев, наш ровесник. Он с родителями вселился во второй дом, который стоял напротив нашего. Его отец и мать тоже работали на фабрике. Главой семьи была Александра Васильевна Тимофеева. А муж ее – Иван Федорович – в семье занимал заметно подчиненное место.

И с этой семьей судьба свела нас на долгие годы соседства, пока не развела окончательно новая застройка нашего барачного жилого массива. Однако теперь, вспоминая ее, я вдруг обнаружил, что многое из жизни этой семьи мне осталось неизвестным, неясным и даже загадочным. Во-первых, и я и мои товарищи так и не узнали, откуда приехал в Москву наш новый друг. Мы, конечно, не спрашивали его об этом. Но и он сам никогда не хвалился, в отличие от нас, своими рассказами о родных местах и бывших друзьях. Мать Федьки Тимофеева, тетя Шура (Александра Васильевна) производила впечатление женщины бывалой. На руке ее мы сразу заметили наколку – татуировку из двух букв, обозначавших ее имя и фамилию. Было ей за тридцать, наверное, даже около сорока. Она курила. В те времена в нашей жизни курящие женщины встречались не так часто, как сейчас. И папироса в зубах, как правило, свидетельствовала либо об их принадлежности к кругу эмансипированных интеллигенток или аристократок бывшего дореволюционного общества, либо наводила на мысль о причастности к бывалым людям. Но скажу прямо, на эмансипированную интеллигентку, а тем более на аристократку тетя Шура не походила. С другой стороны, у меня не было никаких поводов для каких-либо криминальных подозрений. Но курила она свою папиросу совсем не по-женски, без всякого жеманства, по-мужски загоняя ее залихватски в угол рта. Разговаривала хриплым, прокуренным голосом, тяжело откашливаясь. А речь ее интонацией и лексикой намекала на возможную причастность к южнороссийскому базару. Внешностью она была похожа то ли на армянку, то ли на еврейку, а то просто на цыганку. Скорее всего, она была все-таки русской женщиной, откуда-нибудь из-под Ростова, а может быть, Донбасса, из-под Херсона или даже из Одессы. На фабрике она недолго проработала у станка. Ее бывалость и боевитость были замечены дирекцией или профкомом. И скоро она стала комендантом нашего общежития. А все мы, проживающие в нем, оказались в некоторой зависимости от ее воли. Не скажу, что тетя Шура злоупотребляла своим положением. Обязанность блюсти порядок в молодежном, девичьем общежитии заставляла ее предъявлять всем общеустановленные требования, которые, однако, никого не тяготили. В руках у коменданта был и другой символ власти – Домовая книга и процедура прописки. Но и этим она не злоупотребляла, как это, например, позволяет себе наш нынешний начальник РЭУ, бывший депутат районного Совета Бабаев. Тогда и Домовая книга, и процедура прописки составляли одну из мелких функций государства диктатуры пролетариата. О сдаче в аренду сараев, чердаков и подвалов никто не помышлял. Теперь же все это стало составной частью рыночных отношений и нашему Бабаю приносит большой куш. Он не стесняется сдавать в частную аренду государственные подвалы и ездить на двух автомобилях. Тетя Шура, наш комендант, в годы сталинских пятилеток и подумать даже не могла о том, что Домовая книга помогла бы ей поднять уровень ее материального благосостояния. И все же ее возвышение на комендантский пьедестал давало ей какие-то преимущества в виде первоочередности получения месткомовских и директорских льгот, за которые ей поручалось доглядывать за квартирантами и информировать по соответствующей линии.

Наверное, моя Мама это чувствовала и в откровенные беседы с тетей Шурой не вступала, на дружбу не рассчитывала и никаких поводов к конфликтам старалась не подавать. Муж тети Шуры Иван Федорович был из бывших австро-венгерских военнопленных Первой мировой войны. О нем я, кажется, знаю все, кроме двух обстоятельств: был ли он Федькиным отцом и какая его была фамилия до брака с женой? Эти вопросы для меня остались без ответа. С сыном своим он был не похож, и отцовских чувств ему никогда не выказывал. Да и сам наш дружок Федя к отцу никогда не ластился и гостинцев от него не получал. Однако первый называл другого сыном, а тот его – отцом. Может быть, я зря строю всякие догадки? Ведь не обязаны все отцы быть похожими на моего! В остальном Иван Федорович был, что называется, проще хлеба. Не хотел бы его обижать, но мне всегда, и в детстве, и во время послевоенных встреч с ним он казался человеком примитивным, ни о каких идеалах не мечтал и претензий на какое-то достоинство никогда не заявлял. Родом он был из какого-то закарпатского села. Молодым крестьянином был призван в солдаты в начале Первой мировой и сразу, как только оказался на русском фронте, сдался в плен. Сделал он это исходя не из каких-либо побуждений славянского братства или идей пацифизма. Он сам говорил, что поступил так, чтобы сохранить себе жизнь. Для этого он вынес все тяготы плена. В свою закарпатскую деревню Яблоневку бывший солдат уже не вернулся. Ему, с его невысокими потребностями в жизни, было все равно, где добывать себе самое малое и необходимое. Физически бывший крестьянин и солдат был здоров, необыкновенно силен и мог делать любую непрестижную работу. Как и многие военнопленные, он всю войну работал батраком в русских крестьянских хозяйствах. Как он в конце концов оказался в городе, где его свела судьба с тетей Шурой и что их связало вместе, я не знаю. Не замечал я никогда какой-либо лирики и тонких чувств в их взаимоотношениях. Но и не помню, чтобы они когда-нибудь были недовольны друг другом. В еде и одежде Иван Федорович был неприхотлив и обижаться на жену у него не было никаких поводов. На фабрике имени Ногина он работал разнорабочим и до войны, и после нее. С соседями дружбы не водил, но от партии в домино не отказывался. В этой игре он был гроссмейстером и мог лучше всех стучать костяшками по столу. Иногда мне приходилось играть с ним в паре (когда не хватало взрослого партнера), и дядя Ваня суровыми словами квалифицировал мои неверные ходы. Шутить он не умел, и если кто-нибудь позволял себе какую-либо шутку, он без всякой жалости отвешивал крепкого подзатыльника, а то и пинка. Общественной пользы от дяди Вани было немного. Солидарности он не проявлял ни к кому, но и вреда никому тоже не делал.

Когда началась война, Иван Федорович сразу же добровольцем вступил в Народное ополчение. Но в этом поступке, как оказалось много лет спустя, никаких благородных и патриотических побуждений не было. Очень скоро его ополченскую дивизию направили на фронт, откуда тетя Шура не получила ни одного письма. Иван Федорович просто после первого боя пропал без вести. Так ей сообщили в военкомате. Все-таки тревожилось сердце у нее! Но и слез опять же не было, как и при расставании.

А мой одногодок, сын Тимофеевых Федька, тоже ушел на фронт и также добровольцем. С ним случилось то же, что и с отцом. Он пропал без вести. А после войны, кажется в 1946 году, домой явились друг за другом и сын и отец. Иван Федорович таиться не стал. Он простодушно рассказал, что сразу, в первом бою, где-то под Вязьмой он сдался в плен. А я, помня историю его плена в 1915 году, сразу понял, что дядя Ваня повторил проверенный ход. Все четыре года он был в плену у фашистов и опять остался живым. Но из второго плена он пришел уже нездоровым. На этот раз не только лиха оказалось больше. Он рассказывал о нечеловеческих условиях не только в лагере, но и в хлеву, у богатого немецкого крестьянина, куда он был определен в качестве раба. Еду ему и всем военнопленным-бедолагам богатый хозяин варил в том же котле, из которого она подавалась свиньям. Это от него я услышал рассказ о том, что люди в таких условиях сами превращались в скотов и таковыми сами себя ощущали. Дядя Ваня, как он сам вспоминал свою рабскую жизнь, однажды не узнал себя в зеркале не только потому, что был очень худ, а потому, что на лице его вырос вместо жесткой вороненой мужской щетины какой-то пух. Когда он про это рассказывал, я впервые увидел в нем человека, наконец осознавшего жестокое надругательство над его человеческим достоинством. Если в начале войны мой герой отправился на фронт отнюдь не из намерения воевать, бороться с фашизмом, то после плена, пережив жестокое, бессердечное отношение обыкновенных офашизированных немцев-крестьян, он стал убежденным антифашистом. Глаза его горели ненавистью. Но, увы, освободил он себя от скотства не сам. И отомстить за обиду уже не мог. Войны-то уже не было. Сил и здоровья уже тоже не стало. Повторить все сначала было нельзя. Оставалось тихо доживать, довольствуясь маленькой пенсией от советского государства.

А сын его Федя после войны тоже явился домой нежданным. Сколько я ни пытался пооткровенничать с ним о его военных дорогах, разговор все как-то не получался. Друг детства уклонялся от прямых вопросов, да и меня ни о чем не спрашивал. Поперек лба его обозначился глубокий шрам, но и об этом у него не было охоты рассказывать. Так и осталась для меня загадкой Федина военная история. Своими предположениями, а их могло бы быть много, обижать его не буду. Бог ему судья. Мы сохранили с ним добрые воспоминания о детстве и постарались, пока еще жили вместе по старому довоенному адресу, сохранить добрые отношения соседей. Федя стал рабочим-печатником на полиграфическом комбинате «Госзнак» имени Молотова. Печатал там тома Большой и Малой Советских Энциклопедий и других уникальных изданий. Он стал даже ударником коммунистического труда и гордился этим. Потом мы разъехались, и все загадки стали забываться, также как и годы нашего детства. Однажды я вдруг увидел его в метро. Он ехал туда, а я обратно. Оба спешили. Он узнал, что я похоронил своих родителей, и что, как и он, тоже выполнил свой долг. Сообщили друг другу, что пока здоровы, работаем, и разошлись, не оставив друг другу новых своих адресов.

* * *

Осталось рассказать еще об одной семье, поселившейся в девичьем фабричном общежитии с первых дней его заселения. Она жила в доме напротив нашего, в комнате на втором этаже, буквально окно в окно с нашей. Для знакомства с этой семьей у меня тогда не было никаких поводов. В ее составе моих сверстников не было, но и со взрослыми обитателями нашего общежития члены этой семьи знакомиться не торопились – они были староверами. Я впервые услышал это слово «староверы», но что оно обозначало, конечно, не знал. Кто-то, как мне показалось, просто обозвал так старика и старуху Трофимовых, родителей трех взрослых детей – сына Виктора и дочерей Дуси и Тони.

Скоро я по-своему понял, почему так «обозвали» стариков. Однажды одна из девушек-работниц фабрики, жившая со своими двумя подругами в маленькой комнате маленькой трофимовской квартиры, пригласила меня к себе, чтобы угостить конфеткой. Чем-то я ей тогда понравился. Я вошел с ней на кухню. В это время дверь в комнату Трофимовых была приоткрыта. И пока моя новая знакомая доставала ключ от своей двери, я успел разглядеть часть комнаты ее соседей. В левом углу над изголовьем кровати стариков, на высокой подставке стояла большая икона. А может это был даже комнатный иконостас. Перед иконой светилась лампада. Помню еще, что на полу под окном стоял в большом горшке огромный фикус. Вот тогда я и решил, что старые люди, муж и жена Трофимовы, еще верят в Бога, и поэтому их назвали староверами.

Имена и отчества этих необыкновенных людей я просто не помню: не знал я их тогда, не удалось узнать и потом. Они как-то не располагали к знакомству не только нас ребятишек, но и взрослых людей. Все называли их стариками Трофимовыми, хотя, как мне кажется теперь, они вовсе еще не были стариками. Таковыми их сделал суровый и упрямый закон старого обряда. Глава семьи был бородат. Кроме бороды и сурового взгляда на лице Трофимова-отца я ничего не запомнил. Я и мои друзья побаивались его укоряющего взгляда, когда он молчаливо проходил мимо нас. Вниманием своим он никого не удостаивал и в разговор, без крайней надобности, ни с кем не вступал. Под стать старику была и старуха. Лицом рябоватая и необыкновенно строгая. С ней иногда приходилось вступать в конфликты. Она сурово выговаривала нам за наши шалости. Мы не любили ее и боялись. А бородатого и сурового старика мы, кстати сказать, не боялись – он нам был любопытен. А старуху боялись, и зря, так как и муж ее, и она ни нам – детям, ни взрослым обитателям ничего плохого не делали, кроме справедливых замечаний, которые мы были неспособны понять. Сами они жили строгой и честной жизнью по старой своей вере. В ней старики удерживали и своих детей. Внешне они, конечно, не обнаруживали своей приверженности к вере и не отличались от современной молодежи. Пожалуй, только старшая из них, Евдокия становилась понемногу очень похожей на свою мать строгостью лица своего и пристальным взглядом таких же, как у родительницы, глаз. Но если та уже никогда не улыбалась, Дуська не отказывала себе в удовольствии быть веселой и улыбчивой. На девичьих вечеринках она не отличалась от подруг.

Вторым из детей Трофимовых был сын Виктор. Он в те годы учился в каком-то техникуме. Мне он запомнился в клетчатой ковбойке на велосипеде с гоночным рулем. Кроме этого, он хорошо играл в волейбол и вообще имел вид спортсмена. Ни у кого из нас велосипеда тогда еще не было, и мы с завистью смотрели на завораживающий гоночный руль и любовались ловкой фигурой велосипедиста в ковбойке. Нам очень хотелось подружиться с Виктором. Когда он чистил или чинил свой велосипед, мы помогали ему. Но, увы, благодарности и внимания в награду не получали. Кумиром нашим поэтому Виктор не стал.

Младшей в семье Трофимовых была Тоня. В ней староверческого уже ничего нельзя было заметить. Она была общительна с подругами, соревновалась с ними в модном покрое платьев и юбок, соперничала в увлечениях ухажерами. Мне удивительно было спустя много лет увидеть ее похожей на свою мать, неразговорчивой и угрюмой женщиной. Может быть, это явилось результатом несчастливой доли вдовы с двумя сыновьями.

Вся семья Трофимовых была связана с фабрикой имени Ногина. Работали на ней родители. Туда же пошли работать и дочери. Только Виктору представилась возможность учиться в техникуме. Впрочем, и Тоне удалось, спустя некоторое время, закончить курсы медсестер.

Родители Трофимовы умерли, когда шла война. Их сын на фронт не попал. Рассказывали, что он вдруг заболел. Болел долго и безнадежно и уже после войны умер, не оставив наследников. А сестрам война уготовила долю вдов. Насколько я знаю, ни Дуськины, ни Тонькины (пусть не обидятся на меня мои бывшие соседки за старое общежитейское звучание их имен) сыновья не только не унаследовали и не сохранили законов и традиций старой веры, но так и не сумели узнать, что это такое. Они выросли в обычных дворовых хулиганов, а потом закономерно превратились в безнадежных алкашей. Деньги на пьяные развлечения они не всегда добывали «трудом своим». Говорили, что с Тонькиным Славкой опасно было встретиться темной ночью даже обитателям наших домов. Про Дуськиного сына я теперь ничего не знаю. А Тонькиным Бог не дал долгой жизни: так обычно говорят православные люди в подобных случаях. Но настоящая причина такого обрыва человеческого рода не в Божьей немилости, а в тяжести вдовьей доли матерей и сиротской обездоленности их детей в суровое лихолетье войны и в такие же полуголодные первые послевоенные годы. Оба сына Антонины Трофимовой даже вырасти в настоящих мужчин не смогли. Не познавши добра, они сами доброго совершить не сумели.

* * *

Чуть не забыл я еще одну очень тихую и незаметную семью в нашем доме, поселившуюся в общежитии одновременно с нами. Она состояла из двух человек – мужа и жены Добрицыных. Главу семьи, кажется, звали Ароном Яковлевичем. А имя его жены теперь никак не вспомню. Кажется, звали ее Галиной. Муж работал тоже помощником мастера на нашей фабрике, а супруга – в каком-то учреждении то ли бухгалтером, то ли канцеляристкой, то ли машинисткой. Очень скромная была пара. Жили они от нас через стенку. Были тогда, в начале тридцатых, еще молодоженами. Ходили всегда парой, под ручку. Жили молодожены тихой скромной жизнью и очень были внимательны друг к другу.

В 1932 году у них родился сынок. Тогда еще поблизости от нас родильного дома не было. Не было и телефонов-автоматов. А роды, как ни ожидал, как ни готовился к ним Арон Яковлевич, начались внезапно. Моя Мама к этому времени среди общежитейского населения имела популярность повивальной бабки. Ночью Арон Добрицын постучался к нам в дверь. Был он растерян и испуган. Мама все поняла без слов и отправилась принимать роды. На ее руках издал свои первые звуки еврейский мальчик Феликс.

После войны я увидел Феликса уже взрослым студентом Финансового института. А родители его, как мне показалось, так и не изменились с тех пор. Арон Яковлевич молодым, по-моему, никогда не был. Он запомнился мне в каком-то постоянном средневозрастном состоянии. И Галя долго не старела. По-прежнему они ходили парой, под ручку. И по-прежнему все силы своей родительской души и скромные результаты труда своего отдавали сыну. А он вырос у них румянощеким, хорошо вскормленным эгоистом. Может быть, я несправедлив к нему, но не нравился мне этот молодой человек, потому что не видел я в его поведении достойного уважения к родителям. Мне казалось, что он стеснялся их бедности. Меня он узнавал или делал вид, что узнает. А отец его, Арон Яковлевич, очень искренне обрадовался, увидев меня, вернувшегося с войны, живым, и каждый раз при встрече приветствовал дружеской улыбкой. Он очень искренне уважал моих родителей. Поэтому и я не забыл о нем и о его тихой и скромной жизни.

* * *

Основную часть населения нашего общежития составляли молодые незамужние девушки, недавно приехавшие в Москву из разных мест, в большинстве из деревень. Всех их звали «моталками». Общее это прозвище было связано с назначением машины, на которой они работали. Профессию чулочниц они все начинали с простой операции на мотальной машине, перематывающей нить на бабины. Поэтому за ними и закрепилась такая, не очень благозвучная коллективная кличка.

По разным причинам уезжали в конце двадцатых – начале тридцатых годов из крестьянских хат, изб и домов эти девушки от родительского тепла и ласки и поселялись на неласковых железных койках, в наскоро собранных бараках на далеких и необжитых окраинах Москвы. Большинство из них уходили из деревень от нужды в многодетных семьях за лучшей долей с надеждой найти свою судьбу. Не все они сразу устраивались на фабрики, заводы или на стройку. Многие по протекции своих односельчан или родственников, ранее освоившихся в городах, устраивались в качестве прислуги в городские семьи. Нужда в них тогда была большая. Они нанимались не только в зажиточные семьи. Чаще их нанимали в семьи отнюдь не обеспеченных горожан по причине того, что молодым родителям не на кого было оставить малолетних детей. Все члены таких семей были заняты на работе. В няньках особенно нуждались молодые семьи, в бюджетах которых едва-едва сводились концы с концами. Молодые инженеры, работники различных учреждений, а порою и просто рабочие и работницы фабрик и заводов, только что начавшие самостоятельную семейную жизнь, вынуждены были из своей тощей заработной платы тратить деньги на няньку, как только у них появлялись дети. Я видел такие семьи. Их было много в наших окрестностях, в наших деревянных фабричных и заводских новостройках. Убегая от нужды, а порой просто от голодной жизни, деревенские девушки, оказавшиеся няньками в таких семьях, испытывали вместе со своими хозяевами не меньшую нужду и лишения. Зарплату они получали мизерную. А иногда работали только за еду на одном с хозяевами скудном столе, да за их обещания устроить бедолагу по прошествии некоторого времени на свой завод, фабрику или в учреждение, в уборщицы, с условием, что она будет продолжать ухаживать за их ребенком в так называемое нерабочее время. По этой дорожке в городскую жизнь пришли наши левыкинские Парани, Нюшки, Соньки и Маньки. Такой же дорогой приходили на московские фабрики и заводы девушки из других деревень в годы героических трудовых пятилеток строительства социализма.

Но были среди этих ударниц-чулочниц и такие, которые совсем недавно жили в достатке и в довольствии, под зажиточным родительским кровом в тех же селах и деревнях и не думали, что вдруг все резко переменится и судьба заставит их приспосабливаться к неожиданным переменам. Это были девушки из раскулаченных и репрессированных семей. Как правило, они не рассказывали о своем прошлом. Но их можно было угадать по некоторым признакам недавнего достатка – по более высокой образованности, по нет-нет да проявляющейся амбициозности поведения, а иногда и наоборот – по тихому, скромному поведению пришибленных трагической судьбой сирот, лишившихся своих родителей. А у некоторых сохранялись еще кое-какие предметы недавней «роскоши» в одежде и украшениях, которые им удалось чудом сохранить от конфискации. И все же только спустя много лет некоторые их этих экспроприированных сирот, уже в преклонном возрасте, своими уже не таящимися воспоминаниями подтвердили то, что так долго скрывалось от подруг, соседок по койкам. Только совсем недавно, например, я услышал рассказ одной нашей бывшей любвеобильной красавицы и стахановки Вали Богатыревой. Оказалось, что ее богатые родители были купеческого сословия. Она вспоминала свое детство и безмятежную юность. В доме ее родителей была прислуга, собственный тарантас и прекрасная пара лошадей. Гордая независимость этой девушки, уменье всегда выглядеть опрятной и даже модной и, конечно, красивой обнаруживали в ней непростую породу. А с другой стороны, удивляла ее житейская сметливость, трудолюбие и уменье правильно распорядиться результатами своего труда. В числе первых Валя Богатырева стала ударницей и стахановкой. Плохо работать она не умела. Нрава она была веселого. Я говорю была, а она-то еще и сейчас жива, хотя и не очень здорова. Иногда, когда я бываю на старом месте жительства, у младшего сына, на месте некогда стоявших там наших общежитейских домов, я вижу бывшую красавицу на балконе ее комнаты на пятом этаже, в которой она живет с такой же, как и она, престарелой фабричной подругой. С пятого этажа Валя уже несколько лет вниз не спускается – ноги не позволяют. А улыбка еще не стерлась с ее лица. Она всегда узнает меня. Ведь мы знакомы с ней с самых моих малых лет. Родных у Вали нет. Живет она, как и всегда, на свои скромные пенсионные рубли. В молодости она была веселой и любвеобильной девушкой. Ухажеров у нее было много. Но замуж красавицу никто не взял. В войну свела ее жизнь с женатым тыловым майором, которого она взяла на свое полное обеспечение. Майор свое денежное содержание перечислял своей семье, а жил на Валькиных харчах. Сначала жена его боролась с соперницей. Случались откровенные, прилюдные сцены. Но Валя своей единственной отрады не уступала. А когда вдруг сердцееда и ловеласа отставного майора Гошку свалил инфаркт, а затем и инсульт, законная жена оставила все свои претензии. Однажды летом в начале шестидесятых Гошка умер. Так он и остался в моей памяти Гошкой, потому что ни отчества, ни фамилии его никто не знал. А Валя осталась одна. Судьба подарила ей долгую жизнь и одиночество в самое неуютное, дикое время. Но свет не без добрых людей, соседи носят ей из магазина необходимые продукты, которых ей много теперь и не надо.

* * *

Различия в происхождении девичьего населения нашего фабричного общежития никоим образом не отражались на взаимоотношениях между людьми. Никакой классовой борьбы на протяжении многих лет в наших бараках не возникало. Была между девушками единственная причина соперничества – за женихов и ухажеров. В остальном девушки жили в обстановке социального равенства в примитивных условиях фабрично-заводского общежития. В двухкомнатных квартирах поселялось по девять девушек: в большой девятнадцатиметровой комнате стояло шесть железных коек, а в маленьких, девятиметровых, по три. Кроме койки, каждой девушке полагалась еще и тумбочка, и на всех в комнатах было по одному обеденному столу. В квартире была еще и кухня с плитой. Печь-голландка обогревала обе комнаты. Дрова на всех хранились в дровяном сарае, где на каждую квартиру выделялся отсек. Водопровода и канализации в домах не было до самого их сноса в 1960 году.

В комнатах у девушек под кроватями стояли чемоданы, сундучки с бельем и другими женскими принадлежностями. А верхняя одежда – платья, пальто, плащи – висела над кроватями на плечиках, обернутая простынями, а иногда газетами. В этих примитивных условиях девушки жили, в основном, мирно и даже дружно. Не было случаев краж и каких-либо претензий, касающихся их личной собственности. Ссоры возникали из-за ухажеров и иногда на кухне. Соперничество из-за женихов иногда затягивалось надолго, а кухонные разногласия были мимолетными. Работали девушки в три разные смены. Поэтому перенаселенность в квартирах все время разряжалась. Третья часть населения комнат всегда была на работе. Одна смена всегда отдыхала. А бодрствующая, готовясь к своей рабочей вахте, старалась не мешать отдыхающим подругам. Но летом этот режим, конечно, нарушался общими гуляньями на улице, порой до рассвета. Жизнь в наших домах была веселая и молодая. Фабричное руководство и местком регулярно организовывали для девушек массовые культурно-просветительные мероприятия, художественную самодеятельность и спортивные соревнования. Около наших домов была устроена волейбольная площадка. По вечерам девушки со своими ухажерами играли в волейбол, а с наступлением темноты заводились танцы. Иногда с этих танцев плясуньи отправлялись прямо на фабрику в ночную смену. По выходным дням под окнами наших домов играл самодеятельный духовой оркестр, который более чем наполовину состоял тоже из девушек. Мужчины играли только на тяжелых басовых трубах да на большом барабане и тарелках. Одну музыкантшу я запомнил. Она играла на альте и жила в доме напротив нашего в квартире, где проживала в малой комнате семья нашей комендантши. Звали альтистку, кажется, Шурой, а фамилия ее была Данилина. Альтовая труба ее висела на стене, над кроватью. Хозяйка позволяла нам поиграть на ней. Мы дули в трубу всласть, извлекая совсем не мелодичные звуки, будили ими отдыхающую смену и в конце концов изгонялись из комнаты. Но и в другой раз Шура продолжала баловать нас. Бообще она любила с нами, ребятишками, возиться. Мы уважали ее за это, а она была для нас большим авторитетом, так как ее искусство музыканта оставалось для нас недосягаемым. Может быть, она научила бы нас выдувать сносные звуки, но вышла замуж и уехала. Так мы музыкантами и не стали.

А на медных тарелках в оркестре брякал Ваня Фомин – муж Нюры Фоминой, нашей, между прочим, землячки из деревни Каменка, недалеко от нашего Левыкино. Нюра до поступления на фабрику жила и работала в прислугах у своего деревенского соседа-выдвиженца Якова Кондратьевича Митина. Он-то, будучи в то время председателем месткома, и устроил ее на фабрику и в общежитие. По протекции земляка – месткомовского начальника Нюру поселили, в отличие от других, в маленькой комнате на двоих. А потом, с согласия соседки, у нее появился то ли мужем, то ли простым сожителем странный мужичок – Ваня. У него, наверное, была своя фамилия, но ее никто не знал, и стал он поэтому Фоминым. Сложно было его называть мужем Нюры. Сама она была уже далеко не в возрасте невесты и, очевидно, другого выбора у нее не было, поэтому и приютила около себя этого Ваню, доброго и, по всеобщему признанию, чуть-чуть дурковатого. На фабрике он работал уборщиком по цеху и играл на тарелках в оркестре. Нас же, немногочисленных детей, он привлекал тем, что играл с нами в лото и брал по праздникам на демонстрацию. Наши родители отпускали нас с ним. В праздничные дни – на Первое мая или Седьмое ноября – мы отправлялись с Ваней в Марьину рощу на фабрику и оттуда, вслед за оркестром, ребячьей шеренгой шли в фабричной колонне до самой Красной площади. А оттуда Ваня Фомин приводил нас домой.

По выходным дням, летом, с утра и до вечера фабричный оркестр играл около наших домов танцевальную музыку, песни и марши, привлекая на массовые гулянья население и наших, и других окрестных домов. А фабричная столовая тут же разворачивала буфет с бутербродами, пирожными, пирожками, пивом и ситро. Кругом было весело. Молодежь играла в волейбол, в городки. Вспоминались здесь и различные деревенские игры – горелки, ручеек, лапта, стенки. Девушки наши знакомились с парнями из мужских барачных городков. С этих знакомств начиналась любовь, которая приводила к разным результатам. Иногда девушки соперничали между собой из-за женихов. Но чаще было наоборот – соперничали женихи и очень часто в драках. Драки, обычно по вечерам, а то и темной ночью, были шумными, иногда пьяными с мордобоем до крови, но, как говорится, без тяжких последствий. Больше всех свое право на наших девушек заявляли здоровые парни с соседнего конного двора – молодые извозчики. От них здорово доставалось парням из коренного населения Алексеевских улиц. Синяков им, бывало, припечатывалось предостаточно. За этими драками как-то не замечалась тихая любовь. Появлялись семьи, а в них дети. Девичьи комнаты стали перегораживаться занавесками из простыней, ширмами, а потом перегородками. А иногда любовь кончалась обычной драмой – расставанием, после которого оставались дети без отцов, а их матери без мужей. Однажды у нас забеременела девушка по имени Граня, жившая в большой угловой комнате на первом этаже первого подъезда нашего дома. Разудалой головой была эта девушка. У нее было мало шансов построить свое счастье. Была она очень некрасива, коротконога, с мужским сильным торсом, на котором торчала большая голова яйцом. У нее был необыкновенно большой нос, неровное лицо с большими глазами навыкате. Но при всем при этом она была молода, здорова, весела и очень жизнелюбива. Своей некрасоты она не замечала и доступностью своей успешно завлекала соседей, ломовых извозчиков. И наконец Гранька забеременела. У нее очень быстро вырос огромный живот, от которого фигура ее стала еще более непропорциональной. Скоро она родила тройню. Событие это оказалось нерядовым не только в нашем общежитии, на нашей фабрике и в наших жениховских окрестностях, но и в масштабе города: оно было описано в хронике московских газет. Молодая работница-стахановка с Чулочной фабрики Ногина Граня родила тройню! Тут же ей выделили квартиру в новом благоустроенном доме на Октябрьской улице. Медицинские сестры и врачи наблюдали за близнецами, такими же носатенькими, как и их мама. Для них на месткомовские деньги была нанята прислуга. Мы все были очень рады за нашу Граньку, гордились ею. А некоторые ее подруги-сверстницы даже завидовали ей. Мне очень не хочется продолжать свой рассказ об этой истории, ибо до сих пор я с сожалением вспоминаю о разочаровавшем нас ее завершении. Близнецы тогда очень скоро, один за другим, умерли. А Гранька осталась при квартире и, говорили, недолго плакала по своим деткам. Всякое про ту историю тогда говорили. Больше Граньке Бог деток не дал.

* * *

Когда после войны я возвратился в наш фабричный дом на Суконной улице, состав его населения был уже иным. Просто девичьих комнат уже не было. Они были заселены семьями. Некоторые из них были мне незнакомы. Но среди них оставались еще семьи Кутковых, Трофимовых, Тимофеевых, Добрицыных. Без мужей, не вернувшихся с войны, воспитывали детей бывшие наши девушки-стахановки: Леля и Настя Иванцовы, Нюра Кириллова (Есаулова). Они еще продолжали работать на фабрике. А к счастливой Кате Антоновой с войны, хотя и без руки, но с орденом Красной Звезды, возвратился буянистый драчун, ее муж Филя. Она уже успела родить от него сына Володю. По причине инвалидности Филя не работал, но пить продолжал еще больше, чем в довоенную пору. В подпитии по-прежнему часто буянил. Но Кате он теперь с одной рукой был не страшен. Она быстро приводила его в порядок. Видимо, чувствовала Катя, что жить ее израненному Филе осталось недолго и потому не лишала его привычного и единственно доступного удовольствия – выпить и опохмелиться. В годы войны она работала уборщицей в магазине и не только выжила сама, но и вырастила дочь, да и еще сумела деньжонок заработать немало. Рассказывали, что всю войну бывшая чулочница приторговывала водкой и другим дефицитным товаром. Эту коммерческую деятельность Катя продолжала и после войны и была известна в наших окрестных домах всем, страждущим в тяжелом похмелье. Она отпускала зелье в разбавленном и приправленным табачком виде (для крепости) за деньги и в залог. Случалось, что ее клиенты уходили от нее без часов, без пальто, а иногда и приносили кое-что из дома. Ставшая известной ее подозрительная репутация нисколько не смущала Катю. Она продолжала свой промысел на чужой беде и не заметила, как подросший ее сын Володя превратился в пьяницу и хулигана. Дважды он отбывал срок, а из последнего домой так и не вернулся. Прибили его где-то за Уралом дружки-собутыльники. Сама Катя умерла, так и не узнав места, где кто-то закопал в землю ее сына. В день похорон я пришел проводить ее в последний путь. Она много лет была нашей соседкой, и ни у меня, ни у моих покойных родителей не было оснований упрекнуть Катю в недобрых намерениях. А она всегда с добрыми чувствами вспоминала мою Маму, которая в ее сиротской фабричной молодости не отказывала ей в участии и совете. Жизнь свою Катя прожила, как могла. Других вариантов, чтобы выжить, у нее не было. Память о ней хранят дочь и две внучки. Говорят, что теперь появились и правнучки.

* * *

А у Нюры Есауловой ее Ваня с войны не пришел. Он даже не успел с фронта прислать ей ни одного письма. И где он погиб, где его могила, Нюра так и не знает. И все же эта неграмотная, одинокая женщина не дала умереть от голода и холода двум своим малолетним детям, которых они с Ваней произвели на свет Божий накануне войны. Люба родилась раньше на год, а Валерка – когда отец его уже ушел на фронт. Для этой незащищенной семьи тяжелые испытания начались сразу, как началась война. Детей Нюра отвезла в деревню, к сестре, в Тульскую область. А в сорок втором, после освобождения деревни от немцев, она привезла их оттуда полуживых. Как ей хватило сил это сделать и как удалось вернуть детей к жизни, она сама рассказать не могла. Слов для этого она не знала. «Просто, – рассказывала она, – поехала и привезла». А дома, в Москве, не было ни дров, ни пищи. Спекулировать было нечем. Работала на фабрике всю войну. Тем и выжила. А как выжила – рассказать тоже не могла. Просто работала. Получала карточку. А потом война кончилась. И опять работала. А дети, наконец, выросли сами, как могли устроились в жизни. Теперь у Нюры пятеро внуков. Ей уже скоро, наверное, будет девяносто. На улицу она уже не выходит. Иногда я вижу ее, как и Валю Богатыреву, на балконе. И зрение, и память ей тоже пока не изменяют. Мы с ней всю жизнь были добрыми соседями.

* * *

А в нашей квартире в маленькой комнате всю войну жили две фабричные подруги – Мария Васильевна Шакулевская и Анна Самойловна Закурская. О них у меня особые воспоминания.

Мария Васильевна (все ее звали просто Марусей) тогда, в начале тридцатых, была старше своих соседок по общежитию. У ней была другая судьба. Много трудного и трагического ей уже пришлось пережить до того, как она поступила на фабрику и получила койку в общежитии. Когда она родилась, ей самой точно было неизвестно. В паспорте год ее рождения был записан 1898-м. Она говорила, что один или два года ей пришлось прибавить к своему возрасту, чтобы быть принятой на работу. Родилась Мария Васильевна в Польше, в предместье Варшавы Праге. И была она полькой. И по-польски она была вовсе не Васильевной, а Валеевной и фамилия ее была изначально не Шакулевская. Однажды, находясь в командировке в Варшаве, я решил поискать ее родственников или хотя бы однофамильцев. В огромной книге телефонных абонентов я не нашел ни одного с такой фамилией. Встречалось много Сакульских, но не нашлось ни одного Шакулевского. Я рассказал об этом Марии Васильевне по возвращении в Москву, и она согласилась с моим предположением, что, возможно, ее фамилия и была Сакульская. Видимо, когда она, волею судьбы, оказалась в России, какому-то писарю оказалось удобнее записать ее Шакулевской. А ей тогда было все равно – «хоть горшком назови». Первая мировая война безжалостно вырвала ее из дома, лишила родных и близких, обрекла на суровые испытания. Начались скитания в потоке беженцев в 1915 году в связи с большим немецким наступлением и оккупацией Польши. Случилось так, что четырнадцатилетняя девочка сразу и навсегда потеряла свой дом, своих родителей и всех родственников. Теперь приходится гадать, как ей удалось выжить, преодолеть отчаяние и лишения, которым с тех пор не было конца. Мария Васильевна рассказывала о том, как ее вместе с другими беженцами заставляли рыть окопы для обороняющихся русских войск, о скудном пайке, который она получала за тяжелую работу, об опухших своих ногах в осеннюю слякоть и холод, о холодных сараях-бараках, в которых люди не жили, а ночевали, о болезнях и смертях и все-таки о добрых людях, не жалевших куска хлеба, тепла и своего сочувствия несчастным мученикам войны. Случалось, что на следующий день они сами оказывались в этом потоке горя и лишений, но сегодня они делились, чем могли. Рассказывала Мария Васильевна и о том, как однажды она должна была умереть, заболев тяжелой простудой. Но, где-то под местечком Негорелое, ее приютила крестьянская семья и отогрела, спасла от смерти, выходила девочку к следующей военной весне. И здесь произошло чудо! Тут же, около Негорелого, случайно она встретила свою родную тетку – сестру отца, которая жила в этих местах еще с довоенных времен. Она прожила у тетки до тех пор, пока новые вихри судьбы не закружили ее в новом страшном водовороте революции и Гражданской войны. В семнадцать лет судьба свела ее с таким же молодым парнем, как и она. Может быть, на год-два он был постарше ее. Был он сильным, здоровым и добрым рабочим человеком и влюбился в сироту. Да недолго грело их счастье. Парень-то был еще и революционером. Призвала его революция на борьбу за счастье трудового народа. Рассказывала Мария Васильевна, что мужа ее назначили комиссаром. Память ее не сохранила подробностей скитаний по фронтам. Она ушла на Гражданскую войну вместе с мужем и была определена швеей в походную швейную мастерскую. В железнодорожных вагонах она и отступала, впереди мужа, под натиском белых и наступала вслед за ним на деникинском и врангелевском фронтах в 1919–1920 годах. В ее рассказах упоминались стоянки на железнодорожных колесах под Харьковом, на станциях Лозовая и Синельниково, в Екатеринославе и Мелитополе. А когда, бывало, она слушала песню про Каховку, то заливалась горькими слезами. Здесь оборвалось ее счастье. Муж ее, комиссар Красной Армии, в этих местах попал в плен и был расстрелян белогвардейцами. А уже после гибели мужа родила она сына. Вместе с младенцем довоевывала она в походной швейной мастерской Гражданскую, а после снова вернулась к родной тетке в Негорелое, да не одна, а с сыном.

Теперь надо было думать не только о себе. Жизнь вдовы расстрелянного комиссара была теперь подчинена заботам о сыне: как накормить его, одеть, обуть и вырастить человеком. На первых порах помогла тетка, она дала обоим приют и тепло своего небогатого дома. Да и потом добрая женщина не обидела племянницу. Она взяла на себя заботы по уходу за ребенком, а Мария искала и находила себе всякую мелкую работу. Пригодился опыт, приобретенный в воинской швейной мастерской. Ходила по домам, шила, перешивала, ремонтировала. Заработанного только-только хватало на еду. И решили они с теткой, наконец, что надо Марии уходить в большой город и там искать работу. Мальчика тетка оставила у себя.

Какое-то время перебивалась молодая женщина у знакомых своей тетки, земляков из Польши в Минске. Но удачи в этом городе не было, и с их рекомендацией отправилась Мария в Москву. Здесь, на Брестской улице, она нашла еврейскую семью, которая приняла ее к себе в домработницы за ночлег, еду и одежду из своих обносков. По рассказам Марии Васильевны, ее хозяева, сами недавно обосновавшиеся в Москве, жили до Первой мировой где-то в белорусско-польском местечке и занимались мелкой торговлей. В нэповской Москве они тоже сумели организовать мелкое торговое дело и выглядели достаточно обеспеченной семьей. Землячку свою они приняли по-доброму и по прошествии некоторого времени даже устроили на работу в какую-то кондитерскую фабрику. За ночлег и стол Мария Васильевна выполняла всю домашнюю работу у хозяев, а на остальное, главным образом на помощь сыну, она зарабатывала на фабрике. Мария Васильевна долго помнила доброту и участливое отношение к себе своих еврейских земляков-хозяев. Она даже говорила, что чувствовала себя в их квартире, на кухне членом общей семьи. Кто-то из сыновей хозяев даже пытался ухаживать за молодой и симпатичной Марией. На деникинском и врангелевском фронтах Гражданской войны жена комиссара-болыпевика Мария Шакулевская в походной швейной мастерской научилась нехитрому мастерству латать и штопать израненное и изорванное красноармейское обмундирование. А в нэповской Москве, в еврейской семье, вдова расстрелянного белогвардейцами комиссара научилась отстирывать до иссиня-белой чистоты постельное белье и скатерти, крахмалить их до упругого, прохладного хруста. И еще в это время она познала все тонкости и секреты еврейско-польской кухни. Это прачечно-кулинарное искусство она через много лет передала в наследство моей жене. Я вспоминаю об этом всегда в дни больших стирок и по праздникам, накануне которых моя жена печет, варит, жарит и особенно готовит фаршированную рыбу.

Жизненная школа Марии Васильевны в Москве получила продолжение на Московской чулочной фабрике имени Ногина, которая и поныне светит окнами своих цехов на Большую Сущевскую улицу в Марьиной роще.

С добрыми своими хозяевами она в конце концов рассталась. С окончанием нэпа они оказались не в состоянии содержать прислугу. А гордой польке уж очень навязчивыми стали казаться ухаживания хозяйского сынка. Теперь Мария Васильевна поселилась у других добрых людей, живших в собственном доме в Останкино. Теперь комиссарскую вдову судьба свела с семьей бывших русских крестьян» ушедших из своей Рязанской деревни от коллективизации. Успела эта семья вовремя принять правильное для себя решение в предчувствии великих деревенских перемен. Глава семьи был мудрым человеком. Он успел ликвидировать свое небедное хозяйство в родной деревне и приобрести дом на некогда привилегированной интеллигентной дачной московской окраине в Останкино недалеко от графского шереметевского дворца. Здесь, на этой почти сельской окраине, бывшим крестьянам много лет удавалось сохранять привычный деревенский уклад жизни. При доме был большой огород. У хозяина была лошадь. Две дочери были с мужьями. В этот останкинский семейный «колхоз» и определилась квартиранткой все еще молодая и одинокая теперь уже пролетарка с чулочной фабрики Ногина. Ей было удобно отсюда ходить пешком, по прямой Шереметевской улице, на фабрику. Всего каких-нибудь три километра молодые ноги пробегали быстро. А хозяевам тоже было удобно. Хоть плата за койку была невелика, зато расторопная квартирантка оказалась хорошей помощницей в хозяйстве, как говорится, свет не без добрых людей. Снова комиссарская вдова попала в хороший хозяйский дом. А сил у нее хватало и на работу у фабричного станка, и на хозяйском огороде, и в доме. Ведь она к этому времени многому научилась. Словом, хозяева приняли сироту в свой дом как родного человека. Всяко было в этом доме. Но до конца дней своих Мария Васильевна только добром вспоминала приютивших ее останкинских хозяев. Дружба с ними, то есть с дочерьми и мужьями умерших хозяев, продолжалась многие годы. Она помогла одинокой женщине пережить суровые годы войны. Подруги поддерживали ее и сочувствием, и картошкой со своего останкинского огорода, ведь никогда никаких пенсий и льгот вдова расстрелянного комиссара не получала. Да она их и не просила. Просто не знала, что могла бы иметь на них право. А из списков личного состава Красной Армии сама она была исключена уже давно. И, видимо, оставшимся в живых боевым соратникам было недосуг за собственными и государственными заботами вспомнить о расстрелянном комиссаре. А вдова его, гордая полячка, просить не умела. Она научилась работать и жить своим трудом. Каждое лето в отпуск она ездила в Негорелое к своей тетке и сыну, для которого она жила и работала.

Жить бы да жить Марии Васильевне у своих друзей-хозяев на останкинской даче. Но случилось такое, что заставило ее принять новое решение. В нее влюбился муж хозяйской дочери и ее подруги Илюшка. А она не могла принять его признания. Не могла она разбить семью и счастье своей подруги, Илюшке она сказала: «Нет!», а из приютившего ее дома ушла в наше фабричное общежитие. Так судьба свела нас с ней в наш закрестовский период жизни. Ей тогда было уже за тридцать. А жить ей пришлось с девушками, которые лет на десять были ее моложе и звались они Нюрами, Верами, Дусями. Вот и ее тогда звали, как и их, Марусей. Но она, конечно, отличалась от них и поведением и прежде всего заботами. У нее их было значительно больше. Побольше было и жизненного опыта, уменья жить экономно, рассчитывая только на свой заработок. А чтобы он был выше, она старалась свой план выработки перевыполнять и очень скоро стала ударницей. Ее фотокарточка бессменно присутствовала на фабричной Доске почета. Во многом в ее поведении сказывалась гордая шляхтенская порода. Она хранила в своих воспоминаниях о детстве иную картину жизни.

Отец ее был служащим банка и, видимо, его заработок обеспечивал в семье достаток. А строгий его характер был основой семейного порядка, прежде всего, в воспитании детей. Наверное, с тех детских пор Мария и усвоила основные правила жизни – честность, трудолюбие и независимую гордость, которая проявлялась во внимательном отношении к себе, к своему внешнему виду, в уменье выглядеть всегда опрятной, небогато, но прилично одетой. По дороге на фабрику в стайке своих молодых подруг Маруся ничем не отличалась от них. А в праздничные или выходные дни она выходила на улицу в модном платье, в красивой обуви, в добротном драповом пальто и в головном уборе в тон ему. Не любила Маруся выглядеть бедной сиротой. Никогда никому не жаловалась, ни у кого не одалживала. Но в помощи подругам не отказывала. Вокруг ее имени никогда не было сплетен. Девушки уважали и побаивались своей старшей товарки. И еще одна мелочь – любила Маруся угощать своих подруг по праздникам разными вкусностями, которые она умела и любила готовить. Ее пирожки с маком и изюмом узнал в ту пору и я.

Однажды перед праздником 1 Мая я пришел из школы и увидел в нашей комнате довольно странную картину: Маруся сидела на полу, между колен у нее был зажат маленький чугунок, в котором она энергично двумя руками скалкой что-то растирала или толкла. Оказалось, что она готовила мак для начинки пирожного рулета. Пожалуй, с этого дня я и запомнил Марию Васильевну как подругу моей Мамы. Они дружили потом до конца своих дней. А мне, как и моим братьям и сестре, передалось глубокое и преданное к ней уважение за ее бескорыстную доброту. В моей послевоенной жизни и в жизни моих детей ей предстояло занять особое место второй матери и бабушки. Но об этом будет другая повесть. А у Марии Васильевны к началу войны вырос сын, как она рассказывала, красивый и добрый парень. Она виделась с ним только в дни коротких отпусков, но все время, пока он рос и воспитывался у тетки, она жила и трудилась только для него, о нем думала, за него молилась и им гордилась. Накануне войны сын поступил в офицерское артиллерийское училище в Минске. Прислал маме фотографию в военной курсантской форме. Теперь мать стала ждать времени, когда соединит свою жизнь с сыном, будущим командиром Красной Армии. Но началась война, фашисты очень скоро захватили Минск. И Мария Васильевна даже не успела получить от сыночка последнее письмо. Началась новая страшная полоса ее сиротской жизни.

* * *

Наше новое жилище в фабричном общежитии было более чем скромно, прямо сказать, не Бог весть какое. Но все мы были ему очень рады. Особенно довольна и рада была этому подарку от дирекции фабрики имени Ногина наша Мама. В наших скитаниях по чужим углам больше всего и физических, и моральных неудобств приходилось испытывать и переживать ей. Хозяйский эгоизм и особенно амбиции хозяек даже при благополучно складывающихся отношениях в повседневной жизни, во всех кухонных и прочих мелочах, ежедневно и ежечасно беспокоили, если не сказать большего, ее самолюбие и достоинство. Хозяевам было несвойственно замечать за собой намеренную и тем более непреднамеренную бестактность. А Мама должна была их терпеть. Конечно, ее терпения хватало настолько, чтобы сохранить с ними добрые отношения. Но расставались мы с добрыми хозяевами, приютившими нас в своих семьях, не только с благодарностью, но и с радостью, что этому теперь пришел конец.

Далеко не бог весть какое хорошее было наше новое жилище. В девятнадцатиметровой комнате нас было шестеро, и размещались мы по-прежнему. По двум противоположным стенам в комнате встали две полутораспальные кровати. На одной, старой, еще дореволюционного происхождения, металлической кровати спали наши родители. А на второй, новой, тоже металлической, с никелированными спинками, спал я с братом Александром. Около печки уместился наш, тоже деревенский и тоже дореволюционный, окованный жестью сундук. На нем спала сестра Антонина. Вдоль стены, между окнами, аккуратно встал купленный для новой квартиры небольших габаритов диван. На нем спал старший брат Николай. А между Тониным сундуком и Колиным диваном, посередине комнаты, поставили стол. Он был раскладной, с двумя опускающимися полками и в сложенном положении занимал мало места. В правом углу, между окном и родительской кроватью, уместился резной, еще дореволюционный буфет с горкой для чайной посуды, с витражными стеклами. Словом, почти вся мебель, нажитая родителями еще до революции, уместилась в нашем новом жилище. Но передвигаться в нем можно было только боком, особенно тогда, когда семейство начинало укладываться спать.

После скитаний по чужим углам мы в нашей комнате этих неудобств не замечали. Более того, через некоторое время в комнате уместился еще и орехового дерева комод, который Мама вывезла из деревни, несмотря на наши протесты. В нем разместилось наше белье. А верхняя одежда, так же, как и в девичьих общежитейских комнатах, висела на плечиках, завернутая в простыни, над кроватями. Расхожая одежда висела на общей вешалке в кухне. В тесноте пришлось жить, да не в обиде. За обеденным столом умещалась не только вся семья, по праздникам Мама умудрялась усаживать многочисленных гостей – и родственников, и друзей. Жили в радости и день ото дня растущем благополучии. Отец наш тогда работал заведующим магазином фабричного отдела рабочего снабжения. Тогда же на работу пошли инженерами старшие братья. Старший брат Николай теперь работал прорабом на стройке. А Александр – инженером в Московском областном бюро технической инвентаризации. Иждивенцев в нашей семье оставалось теперь только трое – Мама, да я с сестрой Антониной. Сестра тогда уже училась в седьмом, а я во втором классе. С ней вместе целый год я продолжал учиться в школе № 15 на Третьей Мещанской улице, по старому месту жительства. В 1934 новом учебном году в третий класс я пошел в новую школу № 48, которая была построена к тому времени на большом пустыре слева от Ярославского шоссе, если ехать от центра. Школа эта называлась «Образцовой», и этому соответствовали техническое обеспечение учебного и воспитательного процесса и состав учителей. К сожалению, я проучился в ней всего два учебных года, но с тех пор я не видел больше в своей жизни таких школ. В пять этажей она растянулась по пустырю длинным фасадом, окнами своих просторных классов на восток. А окна широких коридоров выходили во двор с распланированными зелеными газонами и огромными клумбами цветов. За этим цветным двором был построен большой школьный стадион с футбольным полем, местом для толкания ядра, теннисными кортами, волейбольной и баскетбольной площадками. Оборудование школы соответствовало задачам гармоничного обучения и воспитания учеников всех возрастов. Здесь имелись киноклассы, специально оборудованные кабинеты по химии, физике, биологии, географии, токарные и слесарные мастерские для настоящих занятий по труду. Впервые в жизни я узнал в этой школе, что означало название «Актовый зал». Он был двусветный, с большой сценой, партером и балконом, с кинобудкой, с гримерными помещениями для самодеятельных и профессиональных артистов, выступавших на школьных утренниках и концертах. Первый раз в жизни я увидел и настоящий, огромный физкультурный зал со всеми спортивными снарядами. Рядом со спортзалом находился медико-санитарный кабинет. Профилактические осмотры и различные прививки проводились здесь регулярно со строгим соблюдением правил санитарии и стерильности. Дисциплинирующий порядок в школе начинался с гардероба, который располагался в просторном вестибюле. Каждый класс имел свои секции, которые обслуживались дежурными учениками. У каждого был свой номер. Раздевание и одевание проходило под наблюдением дежурных педагогов. Как непохожи современные школьные раздевалки на те, что запомнились мне с детства. Мне иногда приходится провожать и встречать из школы свою внучку. В тесном коридоре раздевалки в часы пик нет никаких гарантий безопасности из-за столкновений с врывающимися сюда с разных концов коридора, с лестниц и из входных дверей школьниками всех возрастов. Этот дикий набег не поддается никакому порядку. Да за ним в это время никто не следит. Иногда с лестниц просто сваливается визжащий ком сцепившихся голов, рук, ног, портфелей. Справа и слева, навстречу друг другу и вперегонки проносятся с визгом разъяренные непонятным азартом мальчишки и девчонки. Словно пушечными выстрелами грохочет входная дверь, через которую в гардероб по ногам врывается холодный, в зимнюю и осенне-весеннюю пору, воздух.

Конечно, дети всегда и везде одинаковы. И мы в свое время не были паиньками. Но в нашей Образцовой сорок восьмой было достаточно простора, на котором также неудержимо и неуправляемо взрывалась наша такая же необузданная энергия. Но в гардеробе с раннего утра и по окончании занятий у нас царил строгий порядок. Однако не гардероб, конечно, определял условия нашего школьного порядка. Его олицетворяла внушительная, уважаемая и строгая фигура нашего директора, которым был Георгий Михайлович Орлов. Мне он был знаком еще по пятнадцатой школе на 3-й Мещанской. А теперь я снова встретился с ним в новой школе. Не знаю, знакомы ли современные школьники со своими директорами? Мы же своего директора знали, и каждый день нас встречал и сопровождал в школе его строгий и заботливый взгляд. Он видел нас с высоты своего огромного роста. Не случайно, видимо, я запомнил его стройную, высокую фигуру в ладно сидящем на нем костюме и его строгое мужественное лицо с крупным носом и внимательными глазами. Я, как и все, боялся его. А однажды, вихрем вылетая из актового зала после урока пения, я вдруг оказался рядом с его ногами. Очень я испугался, когда понял, что это ноги директора, и приготовился к строгому наказанию. А Георгий Михайлович просто что-то ласково сказал, глядя на мое испуганное лицо, и также ласково погладил меня по стриженой голове, а потом выпустил из своих рук, словно пойманную птичку, на волю. Помню, как несказанно удивленный лаской этого большого доброго человека, я стремглав выскочил из-под его ног и без оглядки припустился по широкому и длинному коридору. Только много лет спустя я понял, что судьба свела меня в самом начале жизни не только с добрым человеком, но и с выдающимся педагогом, известным во всей стране. Много лет Георгий Михайлович Орлов работал заведующим Отделом образования Москвы, а затем, вплоть до конца послевоенных сороковых, – заместителем Министра народного образования РСФСР.

Очень важной персоной в нашей сорок восьмой школе был заместитель директора по учебной части – завуч Антон Павлович Туш. Он тоже перед тем как прийти в новую школу работал в той же должности в знакомой мне пятнадцатой. И он тоже был известной личностью среди московских учителей. В отличие от директора, Антон Павлович был среднего роста, толст и лыс, но также как и Георгий Михайлович Орлов был добр к детям. Но если доброту первого нельзя было угадать за его строгим видом, то у другого доброта светилась и на круглом, с толстыми щеками, лице, и на лысой, формы глобуса, голове, и исходила от всей его толстой, с огромным животом, фигуры. Полнота завуча не мешала ему быстро и ловко двигаться среди необузданных потоков и ватаг учеников, врывающихся по утрам в гардероб и в коридоры школы. Добродушный вид Антона Павловича часто подводил нас. В своем коридорном буйстве мы не замечали другого его педагогического качества – справедливой строгости. Он быстро обнаруживал наиболее неукротимых «злоумышленников» и усмирял их или на месте, или отводил в класс к учителю, или вовсе в свой кабинет – на строгую беседу. Замеченные им проказы и тем более злонамеренные поступки не оставались без замечаний и наказаний, но в пределах традиционных мер школьной педагогики. Самой строгой мерой было исключение особо провинившихся из Образцовой школы. Но мне помнится, что случаев таких у нас не было.

Образцовой наша школа была совсем не потому, что в ней были собраны только особо талантливые дети. В школе тогда училось около трех тысяч человек и большинство из них проживали в непривилегированных Закрестовских, Останкинских, Ростокинских и Алексеевских окрестностях. Не ошибусь, сказав, что большинство из них происходило из барачных поселков строителей Москвы, раскинувшихся по пустырям вдоль берегов тогда еще не очень грязной и тухлой реки Копытовки. Я до сих пор удивляюсь тому, как и почему нашу Образцовую сорок восьмую школу московские городские власти сумели построить в небогатое время второй пятилетки. Тем более удивительно и трогательно вспоминается оказанное детям внимание со стороны тогдашних органов Советской власти в сравнении с положением, в котором оказались школы в эпоху строительства «рыночных отношений» или, проще говоря, в эпоху реставрации капитализма. Сейчас в российской школе под этой новой идеей творится дикий эксперимент вовлечения детей в спекулятивное предпринимательство. Самой безобидной его формой является появление детской профессии мойщиков автомобилей. Этот детский промысел я каждый день наблюдаю из окон своей квартиры, выходящих на древнюю московскую реку Яузу. Он начался лет уже семь тому назад в самом примитивном виде. Мальчишки с ведром и тряпкой предлагали свои услуги проезжающим автолюбителям. Плата за услугу была тогда копеечная. А теперь я наблюдаю заметную организацию этого русского автосервиса, подобного которому я не видел ни в одной стране. Мойщики уже вооружены бытовой химией, щетками на каждый вид моечной операции. Но самое главное, мойщики объединились в группы, которые по берегу Яузы застолбили свои стоянки и оберегают их от конкурентов. Клиентами их стали не просто автолюбители, а те самые «новые русские» нерусской, кавказской национальности, проезжающие по набережным в роскошных «Вольво», «Мерседесах» и «Пежо». Плату с них мойщики берут в «баксах». А недавно я видел и другую, совсем новую фигуру на мойщицкой набережной – сборщика дани или, как их теперь называют, рэкетиров. Словом, начался на детском рыночном промысле процесс конкуренции, социальной дифференциации, эксплуатации и разборок, похожих на классовую борьбу. На нашей набережной каждый день слышатся выстрелы, иногда разрывы гранат. А однажды наш Президент похвалился, что его внук тоже зарабатывает на мойке машин, наверное, он занимается этим промыслом не на нашей Яузе, и негативные социальные последствия и рэкетиры ему не угрожают.

В трудное время начала первой сталинской пятилетки по решению московских властей в столице было построено несколько новых зданий школ с высоким техническим оснащением, которые были названы Образцовыми. В них были хорошие учителя и учились обыкновенные дети. Мне повезло. Я два учебных года проучился в такой школе и до сих пор помню нашего образцового директора, его заместителя по учебной работе, учителя физкультуры Николая Павловича и нашего классного руководителя в третьем и четвертом классе «Д» Иду Сауловну Френкель. И еще я забыл сказать, что у нашей Образцовой школы был образцовый шеф – завод «Калибр». Он тоже был первенцем социалистической индустрии. Наша школа была построена недалеко от этого завода, и она ощущала постоянное внимание и участие его руководства во всех нуждах и потребностях. Дирекция и заводская профсоюзная организация оказывали школе материальную помощь в приобретении учебного оборудования, в организации питания, в проведении различных культурных мероприятий. У нас в школе была отличная столовая. В большую перемену нас всех водили туда обедать.

Значительную часть расходов за наши обеды оплачивал завод, а с родителей наших за это приходилось около трех рублей в месяц. Время-то тогда было еще карточное, а обеды, однако, были не только сытные, но и вкусные. До сих пор помню чистые, длинные столы, покрытые клеенкой. На них в тарелках наложенные горкой ароматные пирожки, только что испеченные на нашей кухне. Помню и добрых официанток, разносивших на подносах вкусный гороховый суп.

Директор завода «Калибр» часто бывал в нашей школе на всех официальных актах и праздничных мероприятиях. Поэтому всем нам он был знаком так же, как и наш директор. В школе учились дети рабочих и служащих с этого завода, и связь с ними была органической. Рабочая молодежь приходила к нам в качестве пионервожатых и комсомольских наставников. Я помню нашего вожатого Борю и последнюю экскурсию с ним в парк Сокольники после окончания четвертого класса. Он целый день угощал нас лимонадом и пирожными на деньги, выданные ему для этого на заводе.

Вообще во вспоминаемые мной годы шефство над школами заводов, фабрик, колхозов и совхозов было не только широко распространено, но и не было формальным. Ведь, наверное, я не случайно запомнил это шефство благодаря не только вкусным пирожкам и громкой музыке заводского духового оркестра, звучавшего с балкона нашего актового зала. Нет, не случайно я запомнил на всю жизнь название нашего завода-шефа! Мы, дети, гордились им, и в последующие годы мне приятно было читать в газетах и слушать по радио рассказы о передовиках, героях труда этого завода и о его успехах во Всесоюзном социалистическом соревновании. Как-то он теперь выживает в условиях беспредела демократического «рыночного соревнования»?

* * *

Все мы, которым посчастливилось учиться в сорок восьмой Образцовой школе, любили ее. А про себя скажу, что я не испытывал чувства неохоты ходить в школу. Тревога по поводу предстоящего диктанта или несовершенства спортивной одежды иногда была, но желания «прогулять» занятия у меня никогда не возникало. Мне в школе было интересно. Успехи мои в учебе тогда были не очень высокие, но итоговые контрольные работы по русскому и арифметике я писал на твердые четверки и закончил свое начальное образование круглым хорошистом с пятеркой по поведению, несмотря на то что во всяческих проказах был не последним человеком. А годовое сочинение мы писали о новогодней Елке. В тот год по инициативе Павла Петровича Постышева, Секретаря ЦК ВЛКСМ, ее вместе с Дедом Морозом, Снегурочкой и Прекрасной Лесной Сказкой восстановили в утраченных правах главной детской новогодней радости. Главную елку с тех пор стали устраивать в Колонном зале Дома Союзов. Но на ней мне в детстве так и не довелось побывать. А свой первый Новогодний праздник под нашей школьной елкой я помню: она была устроена в большом актовом зале с помощью наших шефов с завода «Калибр» с увлекательными затеями и подарками от Деда Мороза. Под сохранившимся впечатлениям о подаренной нам радости все мы и написали очень похожие по содержанию сочинения. А о Елке в Колонном зале оставалось только мечтать. Правда, после войны, уже будучи студентом МГУ, мне удалось попасть на этот, за многие годы отработанный и отштампованный, спектакль. Пригласила нас туда с друзьями наша однокурсница, которая была дочерью очень влиятельной особы из Центрального Совета профсоюзов и, конечно, бывала здесь в новогодний вечер каждый год. А тогда, в 1953 году, мы уже учились на пятом курсе, мне было двадцать девять лет. Вспоминая эту новогоднюю Елку в Колонном зале, я написал бы совсем другое сочинение. Спектакль на этой элитарной Елке оказался не по возрасту не только для меня, но и для большинства присутствующих на нем недорослей из высокопоставленных семей наших рабоче-крестьянских руководителей. Мне остается радоваться тому, что разочарование от этой великолепной забавы не перебило моих воспоминаний о нашей первой новогодней Елке в нашей Образцовой сорок восьмой школе. Школа была, по-современному выражаясь, элитарной, а учились в ней совсем не элитарные дети. Обычно по утрам в первую смену, а в полдень – во вторую ребята шли ватагами из села Алексеевского и с Церковной Горки, с Маломариинской улицы и от поселка близ завода «Калибр», со Старой и Новой Алексеевских улиц и с наших, расположенных около Ярославского рынка, Суконной и Маломосковской. Шли они мимо раскинувшихся вокруг школы полей совхоза имени Сталина. К осени здесь вырастала капуста цветная, белокочанная и красная, морковь, свекла, брюква, турнепс. А потом на переменках, да и на уроках доставая их из-под парты, мы громко хрустели кочерыжками, морковкой или репой. Невелик был этот наш грех. Я не помню, чтобы сторожа совхозного огорода прибегали бы к жестоким мерам в борьбе с нашими нашествиями, а витаминная прибавка к школьному обеду нам не вредила.

Наша ватажка из Маломосковских и Суконной улиц до совхозных огородов не могла пройти мимо Ярославского колхозного рынка. Нас привлекал туда клоунадный аттракцион при устроенном там зверинце. Через каждый час-два клоун с высокой эстрады зазывал рыночную публику посетить сеанс звериного театра, где главным солистом был «слон-жонглер, балансер и танцор». В зверинец мы ходить не любили. Уж больно жалкий вид был у невольников-артистов в тесном и вонючем сарае. А вот клоунов – рыжего Вильямса и абсолютно партикулярного Иванова – мы слушали до конца их недлинной программы. Перед эстрадой собиралась на каждые полчаса довольно плотная толпа любопытных зевак. А рыночные воры, пользуясь дармовым спектаклем, обшаривали их карманы. Иногда кому-нибудь удавалось схватить их за руку, но чаще слышались вопли уже обворованных ротозеев.

Были на рынке и другие аттракционы. На одном из них можно было измерить свою силу с помощью ручного динамометра или ударом кувалдой по какому-то стержню. От богатырского удара по размеченной доске вверх подскакивала металлическая стрелка, которая замирала на отметке, соответствующей силе богатыря. А на другом силачу предлагалось сжать широко расставленные металлические рукоятки. Нашей ребячьей силе жесткие пружины этих устройств не поддавались. Но тем не менее интересно было понаблюдать за стихийным соревнованием приезжих колхозных богатырей и местных спекулянтов-охмурял. Для нас это было бесплатное удовольствие, а богатырям тоже не в раэзор – по пятьдесят копеек за удар или отжим. Находились такие, после удара или натужного жима которых стрелка подпрыгивала до самого верха и раздавался громкий звонок. За этими пределами сила была уже неизмерима. Победители получали подарок – керосинку, примус, сапожную щетку или что-нибудь еще негожее, но неожиданное и потому удивительное, чем победители были всегда очень довольны. А в другом балаганчике рыночной публике тоже за пятьдесят копеек предлагали испытать свою ловкость и глазомер. Здесь надо было с расстояния трех-четырех метров суметь накинуть маленькое колечко на рукояти воткнутых в стенку ножей. Пятьдесят копеек стоили надутые в кипящем масле тощие китайские пирожки. За ловкими действиями китайских пирожников мы наблюдали с таким же интересом, как и за силачами на аттракционах. Слушали их рекламные, почти не на русском языке, речитативы. Понятно было только одно: «Люб ля пара, люб ля пара». Но мы пирожков не покупали, а покупали в конце экскурсии по рынку, по коробочке на двоих, мятные драже под названием «Пектус» и успевали их съесть по дороге до школы.

Из дому мы выходили всегда загодя, и времени у нас хватало походить по рынку, не пройти мимо огородов и успеть поиграть перед уроками на школьном дворе в салочки, чехарду. А девчонкам хватало времени напрыгаться через веревочку. Тут наши региональные ватаги сразу распадались, и на вид неорганизованное бушующее ребячье сообщество разбиралось по классам. Наконец, мы становились в линейку и поочередно заходили в школу. В этот-то момент и возникала снова тревога за предстоящий диктант или вызов к доске.

* * *

У меня сохранилась фотография нашего четвертого «Д». Классным руководителем у нас тогда стала Анна Ивановна, фамилии которой я, к сожалению, не запомнил. Была она очень толстой и строгой женщиной, мне кажется, что строгое выражение ее круглого лица в очках, запечатленное на фотографии, никогда не менялось. Неестественно грузное ее тело не давало ей возможности быстро передвигаться. По этой причине она не могла контролировать наше поведение на внешкольных и внеклассных занятиях и развлечениях. Но в классе, на занятиях она была строгой хозяйкой и учительницей. Наверное, благодаря ей я в конце своего четвертого года обучения вышел твердым хорошистом по всем предметам. После перевода в другую школу я больше никогда не встречался с Анной Ивановной и не имел возможности поблагодарить ее. Но память о ней сохранил до сих пор.

Жизнь развела меня со всеми моими однокашниками по сорок восьмой школе с той поры, как ее прекрасное здание передали военному ведомству. Изредка после этого мы еще встречались на улице. Иногда, встречая бывших соучениц уже красавицами, статными девушками, подходить к ним я не решался, не напоминал о себе по причине робости, но вместо истинного чувства симпатии вдруг громко издалека выкрикивал вслед им бестактные грубости. За них потом было стыдно. А им было невдомек мое так глупо скрываемое восхищение. Не знаю теперь, где я могу их встретить и смогу ли когда-нибудь попросить прощения.

А вот на войне в свои еще семнадцать лет я вспоминал их всех и мечтал о встрече после Победы. Но иных уже к тому времени не стало, а другие разъехались по разным концам нашей Москвы, а может быть и дальше. Класс наш был большим. На сохранившейся у меня фотографии я насчитал сорок два человека – двадцать две девочки и двадцать мальчиков. И всех своих одноклассников, к сожалению, я не смог запомнить по именам и фамилиям. Но некоторых все-таки помню. В первом ряду вместе со стоящими на коленях пятью девочками пригнулся Коля Шахматов. С ним я дружил, был у него дома, в селе Алексеевском. А в победном сорок пятом, когда я пошел искать по окрестностям оставшихся в живых друзей, узнал, что Коля с войны не вернулся.

Во втором ряду на фотографии собрались одни мальчики, их я помню почти всех если не по именам, то по фамилиям. Крайним справа стою я сам, стриженный «под нулевку», в рубашке с грудным карманчиком и с красным галстуком.

Мне помнится, что она была синего, пионерского, цвета. В четвертом классе меня приняли в пионеры. Мои одноклассники ими стали раньше меня. Я помню, что их принимали в пионеры большой группой в актовом зале под звуки горна и бой барабанов. Меня в этой группе тогда не было. В школу я пошел учиться в семь лет и в классе оказался в числе младших, не достигших еще пионерского возраста. Очень – до слез – я переживал, что не был тогда принят в пионеры, и пожаловался дома Маме и Иде Сауловне, бывшей классной руководительнице и соседке. Но через несколько месяцев меня и других недолеток в том же актовом зале, на той же сцене и тоже с горном и барабаном, при пионерском знамени приняли в наш школьный пионерский отряд. Помню, как накануне я заучивал текст пионерского Торжественного обещания, начинавшегося со слов: «Я, юный пионер СССР…»

Теперь нет СССР. Хулители нашего советского прошлого уже успели вместе с его былым величием измазать и нашу детскую искреннюю идею товарищества, изобразив пионерское движение в виде рядов истуканов, марширующих под барабанный бой тоталитарной системы. А я помню совсем другое. Мне тогда искренне хотелось быть вместе со всеми на сборах у костра, в походах. Я очень хотел поехать в пионерский лагерь. Но Мама, волнуясь за мое хилое здоровье, так и не решилась пустить меня туда. Лагерную пионерскую жизнь я с большой завистью наблюдал из-за забора в подмосковской деревне Анискино, на берегу Клязьмы, бывая там в гостях у родственников. Эту зависть, как несостоявшуюся мечту, я ощущаю до сих пор. Там за забором каждое утро начиналась увлекательная игра. Был, конечно, строй, были горны и бой барабанов, был подъем и спуск флагов, рапорты. Но все это делали не истуканы, а увлеченные игрой дети под руководством своих пионервожатых – молодых и энергичных комсомольцев. В лагере все были вместе. Там возникало чувство дружбы и товарищества, и мне кажется, что для всех общим желанием было стать первыми в честном соревновании ловкости и энтузиазма. Нет! Совсем не на истуканов были похожи мальчики и девочки в белых рубашках с красными галстуками. У своего костра они пели не истуканские «Буги-Вуги», а «Взвейтесь кострами, синие ночи…». Разве могут подняться до такого тонкого настроения юной романтики ошалелые от неистовых звуков современной электронной музыки и от алкогольного кайфа, обворовавших их детство, внуки и правнуки членов былых пионерских дружин? Истуканство, к сожалению, в конце концов, действительно пришло в пионерскую жизнь. А привели его сюда усердные молодые унтер-пришибеевы, вредная поросль не только пионерского, но и комсомольского движения. Она, особенно в послевоенное время, заглушила все живое в молодежном движении.

В шестидесятых годах главным пионерским вожатым стал Ю. Н. Афанасьев. В пятидесятых я был знаком с ним по совместной учебе на истфаке МГУ. Теперь официально он именовался Председателем Всесоюзной пионерской организации имени В. И. Ленина. Его молодежный офис находился неподалеку от обоих ЦК – КПСС и ВЛКСМ. Очень тогда серьезным и преданным ленинским идеям выглядел этот делающий успешную карьеру молодой партийно-комсомольский функционер-бюрократ, обрядившийся в пионерский галстук. Умел он составлять доклады и произносить речи, ловок был в организации всяческих всесоюзных пионерских линеек и сборов в «Артеке», превращенном в школу истуканов. А мне, в моем детстве, этот крымский пионерлагерь запомнился той искренней завистью, какую испытывали мы к тем, кому выпало счастье в нем побывать. Я помню тогдашний фильм про «Артек»: в нем была показана удивительная история мальчика-беспризорника, случайно попавшего в этот дивный палаточный город у самого Черного моря. В нашем кинотеатре «Диск» я смотрел этот фильм несколько раз и впервые увидел тогда Крымские горы, море, кипарисы, пионерские палатки, спортивные площадки, соревнования, и с волнением следил за приключениями его героев. Я помню с тех пор и мотив задорной краснофлотской песни, которую пели артековцы:

Налетает вал на вал,

Ветер морем прям и скор.

Много волн в морях разволновал

Краснофлотский линкор.

И еще я помню поезда с пионерами, едущими в «Артек», они с грохотом пролетали мимо нашей деревенской станции, и дети в белых панамах махали нам руками из окон. Мне очень хотелось поехать с ними. Но увы! Не пришлось испытать этой детской радости. «Артек» я увидел лишь взрослым человеком в 1962 году, когда впервые в жизни приехал с женой отдыхать в Гурзуф. Он открылся мне из-за Медведь-горы. Море и кипарисы были на месте. Но палаток не было. На строго распланированном склоне террасами к морю спускались ряды коттеджей, которые образовывали целую систему лагерей. Их было, кажется, более двух десятков. Сквозь эти ряды круглый год, как по эскалатору, пропускались потоки пионеров, организованных в своеобразные батальоны. Жизнь этих батальонов была настолько зарежимлена дядями и тетями в пионерских галстуках, что порой она становилась похожей на отбывание срока, в течение которого каждый отдыхающий пионер должен был выполнить свою роль в придуманном спектакле о пионерской дружбе. Каждый день в лагере они должны были делать то, что было согласовано и утверждено Главным пионервожатым в виде «Распорядка дня». Дети уезжали из лагеря, даже вдоволь не накупавшись в синем и теплом Черном море.

Однажды к нам, на территорию пансионата, пришла группа артековцев с дядькой в галстуке. Они шли строем и были абсолютно одинаковы. Перед открытой галереей нашей столовой строй остановился, четко повернулся в нашу сторону и по команде дядьки охрипшими от лагерных песен голосами приветствовал нас своим артековским пионерским: «Здравст-вуй-те!» В то время у меня пионерами были два сына. Насмотревшись на этих солдатиков, я решил, что ни за что не пущу их в эту кузницу истуканов. Им полезнее оказалось проводить лето у бабушки, в Перловке. Пионерские рассказы и песни они узнали от меня. А плавать их я научил на неорганизованном пляже в поселке Морское, на восточном берегу Крыма.

Пионерской организации теперь у нас в России нет. А один из ее главных пионервожатых Ю. Н. Афанасьев быстро переквалифицировался сначала в Прораба перестройки, а потом в одного из активных проповедников и теоретиков разрушения нашей великой страны и ее истории.

* * *

Старая фотография нашего четвертого «Д» с надорванным левым углом лежит передо мной. А я смотрю на нее и пытаюсь вспомнить: как же их всех звали? Слева от меня стоит Ванька Барабанов. В классе, да и во всей школе, он имел репутацию возмутителя спокойствия: был отчаянным драчуном и проказником. Такую же известность он имел и на Церковной Горке, где жил, пользуясь покровительством старших вожаков улицы. «Церковка» в то время пользовалась недоброй славой. По вечерам обывателям там было небезопасно. Ванька похвалялся знакомством со «своими ребятами», а иногда даже намекал своим обидчикам на возможные последствия. Поэтому мы побаивались его. Но было в Ваньке и другое – вечная веселость и доброта. Наверное, эти качества были сильнее и важнее для его последующей жизни. Он со своей забавной, веселой, веснушчатой физиономией, рыжеватенький, на всю жизнь запомнился как устроитель «кучи-малы» в школьных коридорах, как устроитель веселых шкод на уроках пения или на ледяной горке зимой, в своей лохматой шапке, старых подшитых валенках и пальтишке с братова плеча, очень поношенном. Достаток у его родителей был явно невелик. А учился он неплохо. Был сообразителен, но не очень усерден в выполнении уроков. Оценки «плохо» и «хорошо», а иногда и «очень хорошо», особенно по труду и физкультуре, чередовались с записями о его поведении в классном журнале. Поскольку побаловаться на переменке имел слабость и я, то мы с Ванькой чаще оказывались в одной компании. Мне сейчас показалось, что мы и внешне были похожи. Может быть, поэтому сохранилась во мне память о нем, как о верном товарище. Как сложилась его жизнь, я не знаю. Но однажды я увидел Ваньку Барабанова в нашей Зубаревской бане. Узнал я его не сразу. Он был с сыном, мальчиком лет семи-восьми. Пара привлекла мое внимание тем, что отец очень заботливо и ласково обращался с забавным и шаловливым сыном. Глядя на этого затейливого рыжеватого и веснушчатого мальчика, я вдруг сразу узнал в нем моего товарища по четвертому «Д» Ваньку Барабанова. А отец его – теперь я уже не сомневался в своей догадке – был с виду моего возраста. Тело его украшал большой шрам на спине и заросшие пулевые дырки на руке, в предплечье. В предбаннике старший Барабанов предстал моему взору солидным, добропорядочным, серьезным и прилично одетым мужчиной. А сынок еще больше оказался похожим на моего одноклассника Ваньку.

Меня Ванька Барабанов не узнал. Он даже не обратил на меня внимания, несмотря на то что мы сидели на лавках напротив друг друга. Может быть, если бы я взял в тот раз с собой моего сына Диму или Лешу, и ему бы что-нибудь вспомнилось. Тогда я подошел к этому солидному и серьезному человеку и вежливо обратился к нему: «Простите, Вы, случайно, не учились ли в сорок восьмой школе?» Мужчина удивленно посмотрел на меня и сказал: «Да». «А Вы – не Ваня ли Барабанов?» – спросил я. А он, еще больше удивившись, ответил: «Да, именно, это я», – и продолжал удивленно смотреть на меня. Я понял, что меня Барабанов не узнает. Когда я назвался его одноклассником и напомнил свои имя и фамилию, бывший Ванька еще больше удивился и сделал вид, что узнал, вспомнил меня. Но я-то понял, что он не узнал. Разговор наш не клеился. Мне показалось, что он не очень-то помнит наш четвертый «Д», не как я. Но я был не в претензии, ведь нас с тех пор разделяли два десятка лет. Я называл ему оставшиеся в моей памяти имена, а он вроде бы тоже вспоминал их. Поговорили о том о сем. Оказалось, что он все еще живет в селе Алексеевском. Надо же! Жили рядом, а встретились за эти двадцать лет в самой, что ни на есть, затрапезной бане. Поговорили и разошлись, выразив надежду встретиться. Скоро нашу Зубаревскую баню закрыли, а на месте села Алексеевского по одну сторону соорудили памятный архитектурный комплекс Героев-космонавтов, а по другую – большой, многосекционный жилой дом. Больше мы с Ванькой Барабановым не встречались. Но тогда, при банной встрече, я был очень рад, увидев живым и здоровым своего одногодку, одноклассника и друга детства. Ведь не многим такие встречи удались! Дай Бог здоровья Ваньке, если он жив, его сыну и внукам, наверное, они у него есть. Человеком он мне показался добрым и порядочным, несмотря на то что меня так и не припомнил.

* * *

Дальше, по фоторяду налево, на меня смотрит паренек с оттопыренными ушами, которого я тоже помню. Он был в классе, пожалуй, большим авторитетом, чем Ванька. Фамилия его Данилин, а имя, кажется, Вовка. Но мы звали его Данилой. Авторитет Данилы основывался на том, что он умел ловко танцевать матросский танец «Яблочко» и был непременным участником утренников и, значит, общешкольной знаменитостью. В общении с нами он всегда имел непререкаемый авторитет и друзей себе выбирал сам. Жил Данила недалеко от школы, прямо на Ярославском шоссе, в деревянном, сельского вида домике с сиреневым палисадником и сарайными пристройками во дворе. Дом стоял на пути в школу. Сейчас на этом месте угол огромного жилого дома, построенного в пятидесятые годы для работников ГИПРОМЕЗА – Института проектирования металлургических заводов. Он-то, вместе с рядом стоящим вдоль Проспекта Мира зданием Института, и загородил собой сохранившееся до сих пор здание нашей Образцовой школы. А тогда в одно и то же время перед началом смены наши пути сходились у Данилова дома, и получалось так, что он оказывался во главе образовавшейся сборной ватаги. Он становился ее командиром. По его указанию мы выбирали наиболее, по его вкусу, подходящий овощ на совхозном огороде. Огород-то этот был прямо сбоку его дома, там, где сейчас стоят здания большого полиграфического комбината. Дальше наша дорожка проходила прямо через огород. Мы ее протоптали сами. На огороде Данил вел себя смело, по-хозяйски, так как его родители работали на этом овощном поле. С ним и мы чувствовали себя в безопасности. С реконструкцией Ярославского шоссе во второй половине тридцатых годов, как раз после того, как мы закончили свое начальное образование, дом нашего вожака был снесен. И с тех пор Данил исчез с нашей окраины, но не из памяти.

Завидовал я тогда его умению лихо отплясывать матросское «Яблочко». Может быть, поэтому сам я научился в солдатской самодеятельности не только бить матросскую чечетку, но и крутить что-нибудь посложней. Не зря теперь хожу, приволакивая правую ногу.

Рядом с Данилом стоит на фотографии его дружок Моторин. Не совсем уверен, что звали его Сергей, но то, что и его звали у нас коротко Мотором, – помню точно. Он у Данила был ведомым. Сам-то по себе он был тихим пареньком, но дружок специально создавал ему репутацию задиры, намекая своим оппонентам на таинственную его силу. Мотор носил на руке кожаный напульсник. Этот кожаный ремешок на левом запястье в то время был символом, намеком приблатненных парней на якобы их силу или знание приемов боя. Такая тогда среди уличной ребятни была мода. Мы верили ей и тоже шили себе напульсники или просто надевали ремешки от часов. Но у Мотора был настоящий напульсник и жил он где-то в Маломаринских переулках, куда мы и днем опасались ходить. Но дело, конечно, было не в этом, а в умении Данила создать себе и другу, как сейчас говорят, имидж превосходства. Педагогом был этот ушастый невысокого роста блондин. Мы его уважали и подчинялись ему.

Дальше, между Мотором и огромной нашей Анной Ивановной стоит маленький еврейский мальчик и держит в руках трафарет, на котором обозначен номер нашего класса – 4«Д». Фамилия этого мальчика Пейсахович. Больше ничего о нем не помню.

Слева от классной руководительницы сгруппировалась троица. Помню только две фамилии. А кому из троих они принадлежат, не уверен. Кажется, что справа – веселый шустрик Грачев, а левый – мямлик Горшков. А о среднем, увы, ничего сказать не могу. Помню, что и Горшков, и Грачев были неутомимыми игрунами, хотя и с разным темпераментом.

В Грачеве можно было сразу угадать веселого озорника. А озорство Горшкова скрывалось под личиной Мямлика. В отличие от друга он был неожиданным проказником. На переменках оба были похожи на двух котят, один из которых вроде бы был ленивым, сонным, а другой – неугомонно крутящимся вокруг своего хвоста. Но вдруг оба взрывались в яростной братской игре.

Куда пошли по жизни эти милые мальчики, не знаю. Хотелось бы надеяться, что судьба сохранила их живыми в грозную годину. А вот про Сашу Резникова точно знаю, что он старшим лейтенантом погиб в конце войны где-то в Германии.

На фотографии Саша стоит крайним слева в моем ряду. Оторванный уголок ее сохранил на карточке только его лицо и левое плечо. По лицу и сейчас можно угадать, что это был умный мальчик, отличник. В нашем 4 «Д» он был новеньким. Я познакомился с ним, когда уже в конце первой четверти пришел в класс после долгой болезни (у меня была дизентерия), конечно, отставая сильно от школьной программы. Саша вызвался мне помочь. Наверное, он мог бы стать ученым, если бы судьба уберегла его от фашистской пули или бомбы.

О гибели Саши Резникова на войне я узнал случайно. В марте 1975 года я ехал в поезде «Москва – Берлин» в Варшаву читать лекции в университете. Буквально перед самым отходом в мое купе вошли трое мужчин моего возраста, командировочного вида. Оказалось потом, что они были инженерами какого-то важного института и ехали на обсуждение проектов с польскими партнерами. Мы поздоровались, но знакомиться не спешили. В пути общение возникает естественно, само по себе. Поезд отошел от вокзального перрона и медленно стал выбираться из переплетения рельсов к окраинам Москвы. Один из спутников, глядя в окно, вдруг оживился и проговорил что-то насчет того, что жизнь одинаково повторяется в поведении и забавах детей. Я тоже посмотрел в окно и увидел, как мальчишки и девчонки на санках, на дощечках, на тазах, на картонках с визгом скатывались по заледенелому спуску в овраг, сваливаясь на его дне в невообразимую кучу с шевелящимися головами, ногами, руками, валенками и шапками. А сосед снова произнес: «Совсем так же, как это было и у нас». Я спросил, чтобы поддержать начавшийся разговор:

– Простите, – сказал я, – где это у вас?

– A y нас на горке, – по-ребячьи весело сказал попутчик, – на реке Копытовке.

Но тут уже оживился и я. Спрашиваю:

– А где же вы там, у речки Копытовки, жили?

– Я и сейчас там живу, – отвечает, – за кинотеатром «Космос».

Спутник был примерно моего возраста, и я опять пристал к нему с вопросом:

– А в какой школе вы учились?

А он мне в ответ:

– В сорок восьмой и я, и мой старший брат учились.

– Простите, – говорю я, – а какая у вас фамилия?

– Резников, – отвечает попутчик.

Наступила и моя очередь удивить его:

– С Сашей Резниковым, – говорю, – я учился в этой же школе, в 4 «Д».

– Это, – говорит сосед, оторвавшись от окна, – был мой брат.

– Почему был?

– Потому, что старший лейтенант Александр Резников погиб в сорок пятом в боях под Берлином.

Так состоялось мое знакомство с младшим братом моего одноклассника. Он был на два года моложе и воевать ему не пришлось. Кончилось дело длинным разговором, воспоминаниями о нашем соседском детстве под бутылку коньяка. В Варшаве мы все вместе вышли из вагона и разошлись по своим делам.

Мне много раз потом приходилось бывать в городах ГДР и ФРГ. И всякий раз, посещая места захоронения наших воинов, я искал на стенах имя и фамилию моего одноклассника. Но, видимо, не все могилы я обошел. И теперь уже не обойду. А кто же теперь, как мы когда-то солдатами пели, «в Германии, в Германии, в проклятой стороне» найдет его могилу и помянет благодарным словом? Родители его давно умерли, а своих детей он завести не успел.

* * *

В следующем ряду, выше нас, стоят девочки. Правда, слева ряд начинается с маленькой физиономии Эдика Браслевского. Собираясь с него продолжить поиск забытых имен, я вдруг обнаружил, что на фотографии нет Семки Кантора, с которым я целый год сидел за одной партой. Может быть, он остался на оторвавшемся и потерянном уголке фото? А может в тот день, когда нас снимал фотограф, он был болен? Это наиболее вероятно. Был Семка худ, бледен, с маленьким и жалким личиком. Говорил он плаксивым голосом с унаследованным от родителей местечковым акцентом. В учебе сосед был прилежен, а в поведении робок. Он все время втягивал голову в плечи, будто ожидал подзатыльника. В наши неистовые игры в коридорах не играл. Однажды он пришел в школу в новеньком костюмчике из хлопчатобумажной ткани – в штанишках с застежкой под коленкой и курточке с карманчиками. Костюмчик был светло-коричневого цвета в крапинку. Такие продавались в палатках промкооперации на нашем Ярославском колхозном рынке. В тот день мы решали контрольные задачки по арифметике. А чернильница была не в порядке. Кто-то туда набросал кусочки от промокашки. Один из них повис на моем пере, и я машинально попытался стряхнуть его. Сделал это чуть сильнее, чем надо было, и нечаянно обрызгал Семкины новенькие штанишки жирными фиолетовыми чернильными кляксами. Почувствовав свою вину, я попытался стереть кляксы промокашкой. От этого они превратились в большие пятна. Семка тихо и безутешно заплакал – не только от того, что ему жалко было своей обновы, но и от страха наказания дома. Он тихо всхлипывал, приговаривая обреченно, что отец обязательно сегодня его выпорет. Наверное, тот, кто когда-нибудь прочтет эту маленькую новеллу из детских воспоминаний, не поверит мне, но я до сих пор чувствую свою вину за нечаянно содеянное. Я так и не смог искупить ее. На следующий день Семка не пришел в школу. А когда пришел, то на выстиранных и потерявших вид новых штанишках пятна от чернил так и не отмылись. Хорошие тогда были чернила. Я, чувствуя свою вину, заискивал перед Семкой, защищал его от агрессивных наскоков одноклассников. Кажется, он мне простил, но сам долго оставался в печали. Много ли радости было у Семки Кантора в последующие годы? Не знаю. После окончания четвертого класса мы разошлись по разным школам и больше никогда не встречались. Не чувствуй я и ныне своею невольную вину перед ним, не стал бы, наверное, искать его на старой оборванной фотографии.

* * *

Я уже заметил, что предпоследний, девичий ряд нашего класса слева начинается маленькой физиономией Эдика Браславского. О нем могу сказать только, что этот маленький человечек, с неожиданно басовитым голосом, был необыкновенно подвижен, непоседлив и непредсказуем. Он тоже был неутомимым и веселым проказником. После войны я несколько раз встречал его в селе Алексеевском и с трудом узнавал в нем когда-то забавного шалуна. Вырос он немного, не дотянулся даже до «ниже среднего». Зато дефицит роста он успешно компенсировал весом и не столько толщиной фигуры, сколько своей откормленностью. Он был одет в добротный и модный костюм, и вид его свидетельствовал о том, что этот человек преуспевал и жил в достатке.

Знакомства с ним я возобновлять не стал, так как у меня, вернувшегося с войны, вдруг возникло какое-то предубеждение, связанное, вероятно, с его уж слишком благополучным видом. Оно подкрепилось тем, что однажды мы столкнулись с ним лицом к лицу и Эдик не узнал меня. Я уже готов был напомнить ему наше общее озорное детство, но Эдик, равнодушно скользнув взглядом по моему лицу, прошел мимо. Мне показалось тогда, что он и не ждал, и не желал этих напоминаний.

Однако знакомство наше с Эдиком Браславским чуть было не возобновилось в начале восьмидесятых. Перед этим судьба свела меня с другим аборигеном еврейского поселения в русском селе Алексеевском, знакомым мне по общей детской компании из другой школы, – Умкой. Теперь это был солидный человек Наум Ильич Голобородко – начальник Управления технического снабжения Московской телефонной сети. Случайно встретившись и узнав друг друга, мы несколько лет поддерживали дружеские отношения. Однажды я посетовал, что никак не подберу себе приличного костюма. А мне тогда предстояла зарубежная поездка.

Наум вызвался мне помочь и сразу же взялся за телефон. Он быстро нашел нужного и способного мне помочь человека, им оказался Эдик Браславский – директор магазина готовой мужской одежды, который находился недалеко от несуществующего уже теперь села Алексеевского, на углу проспекта Мира и улицы Галушкина. Оказалось, что Эдик помнил меня, и мы договорились встретиться. Но на следующий день я купил себе костюм в ГУМе и к своему однокласснику не пошел. Однажды я позвонил по сохранившемуся номеру, Эдик был в отпуске. Потом номер телефона исчез из записной книжки и из памяти. А все-таки жаль! Надо было бы повидаться. Другого случая встретиться с детством, наверное, уже не будет.

* * *

Надя Неустроева не случайно оказалась на фотографии рядом с Эдиком. Она была его соучастницей в проказах на переменах, жила недалеко от него, на Церковной Горке, но отличалась более чем скромной одеждой. Бедненькая и худенькая она была, но зато всегда озорно улыбалась. Такой она смотрит на меня и с фотографии, такой же я встретил ее летом в сорок пятом, когда после парада Победы пришел в район, где прошло мое детство, искать оставшихся в живых друзей. Остановился я около дома Бумки Сапожникова и через заборчик переговариваюсь с сестрой приятеля. Назвал свою фамилию. И вдруг слышу тоненький и радостный голосочек. Из домика-сарайчика появилась маленькая, худенькая и все такая же бедненькая Надя Неустроева. Она-то и сообщила мне о том, что на войне погиб Коля Шахматов, с имени которого я и начал здесь свой рассказ о нашем 4 «Д» из сорок восьмой Образцовой школы. Лиха этой девочке, видимо, досталось много. Она рассказала мне о погибшем на фронте отце. Всплакнула. Но потом глаза ее опять засветились от радости видеть меня живым и невредимым.

А сосед ее, Бумка Сапожников, которого я искал, между прочим, в это время работал заведующим комиссионным магазином.

Рядом с Надей Неустроевой, положив ей руку на плечо, с фотографии на меня смотрит пионерка Лиля Иванова. Ее после войны я тоже встретил там же, в селе Алексеевском. Она спускалась навстречу мне от церкви к мостику через речку Копытовку. Тогда эта речка новым поколением здешних жителей уже именовалась «Тухлянкой». А Лилю было почти невозможно узнать в образе «дамы, прекрасной во всех отношениях». Кажется мне, что мы друг друга узнали одновременно и одновременно же решили не обнаруживать этого. Спокойно разминулись. И все-таки, разойдясь, одновременно она и я оглянулись. И опять сделали тот же вид. Я тогда все еще оставался старшим сержантом, а она была красивой дамой. Потом я много раз видел Лилю издалека. Она продолжала жить в селе Алексеевском, но не в том старом деревенском доме, в котором до войны она соседствовала с Колей Шахматовым. Этого дома уже не существовало, и я предположил, что моя прекрасная одноклассница сделала удачную партию в нашем еврейско-православном Алексеевском селе. Однажды, уже в каком-то шестидесятом году, я узнал ее в окошке киоска с театральными билетами на станции метро «Щербаковская». Теперь она была уже дамой уважаемого возраста, за пятьдесят. А потом еще раз я видел ее, торгующую билетами на футбольные матчи в Лужниках. Всякий раз при этих встречах, да и теперь я всегда вспоминаю Лилю как девочку моей мечты из нашего 4 «Д». Свое неравнодушие к ней я проявлял в бестактных и дерзких поступках по отношению к ней. Иона, конечно, так и не поняла моих истинных чувств. Только однажды на нашей последней пионерской прогулке в Сокольниках с нашим пионервожатым Борей, по ее просьбе, я пообещал покатать ее на лошадке, когда вырасту и стану кавалеристом. Мы тогда мечтали о будущем. Мои друзья хотели стать летчиками, танкистами, а я мечтал о коне. Кавалеристом-то я на некоторое время на войне стал. Но обещания своего не выполнил. Потерял я под станицей Абинской на Кубани своего коня и до конца войны прошагал в пешем строю.

Дальше в ряду за Лилей стоит Лиза Первушина. Она сидела за партой перед нами с Семкой Кантором. Я дергал ее за рыжие косы. А еще помню, как она на уроке физкультуры ловко становилась «на мостик» и, лежа на животе, легко доставала носками ног до своего затылка. Больше ничего об этой девочке не помню и никогда ее не встречал.

Также я больше не встречал девочку по фамилии Гинзбург. Помню, что она была очень тихая и скромная. Один глаз ее немного косил. Она была отличницей.

За двумя совсем уже неузнаваемыми мною теперь девочками в центре ряда на фото стоит в обнимку с соседками наша староста, отличница и признанная пионерская командирша Юля Петрова. Она была у нас не только общешкольной, но и районной, да и, пожалуй, общемосковской знаменитостью. Я до сих пор удивляюсь тому, как могла она научиться громко и отчетливо произносить пионерские речи на наших школьных сборах, как у нее хватало смелости выходить на трибуну на районных и городских слетах, как она могла так уверенно заставлять нас слушать себя. В момент таких выступлений Юля, задорная, звонкоголосая, курносая, русоголовая, с косичками вразлет и с концами пионерского галстука также вразлет, смотрела на нас, как с плаката. Мы, мальчишки, завидовали ей, но такими же, как она, стать никак не могли. Такие, как Юля, во время войны становились разведчицами, партизанками, радистками или, на худой конец, героинями-станочницами, кующими победу в трудовом тылу. Стала ли наша Юля такой, не знаю!

Еще три девочки запомнились мне из предпоследнего ряда на фотографии. В нашем классе учились две сестры Кочегаровы, жившие в частном доме около Ярославского рынка на Суконной улице. Я, кажется, уже упоминал эту фамилию в связи с описанием Чулковского двора по Третьей Мещанской. Семья Кочегаровых, как и наша, несколько лет проживала в том же дворе на положении временных квартиросъемщиков и почти одновременно с нами переселилась в приобретенный на Суконной улице дом. Семья была большая. Может быть, это даже были две семьи. Скорее всего, дом приобрели два брата, и у каждого из них была своя семья. Мои одноклассницы Кочегаровы были двоюродными сестрами. Одну из них звали Надя, а имени другой я не помню. Были у них старшие сестры и братья. С ними были знакомы мои братья и, кажется, даже ухаживали за красивыми девушками-сестрами. Одну из них я запомнил по любительской фотографии, сделанной во время проводов на действительную службу в Красную Армию моего старшего брата Николая в 1934 году. А с Борисом Кочегаровым, одним из братьев моих одноклассниц, я был знаком сам. Он был постарше меня года на два-три, но иногда мы в одной команде играли в футбол и часто встречались на представлениях нашей рыночной клоунады.

Между прочим, дом Кочегаровых и остатки его обитателей исчезли из поля моей памяти сравнительно недавно. Дом простоял до начала шестидесятых годов, до тех пор, когда на его месте был построен многоэтажный дом и исчезла сама Суконная улица. С ней вместе исчезли и последние ее обитатели. Но до недавнего времени знакомые кочегаровские лица нет-нет да и возникали перед моими глазами на рынке, в магазине, в трамвае или просто на проспекте Мира, именовавшимся в памятные тридцатые годы просто Ярославским шоссе. Бориса Кочегарова, например, я признал однажды в образе добропорядочного пожилого человека, отдыхающего на скамеечке по утрам и в полдень на 4-й Лучевой просеке, в Сокольниках. Я пробегал мимо него по утрам во время физзарядки. Решил однажды я с ним поговорить. Присел рядом. Он посторонился, но особого внимания на меня не обратил. А я ему сказал: «Здравствуйте!» Стал завязывать вроде бы развязавшийся шнурок кроссовок. И, нагнувшись, как бы между прочим, говорю: «А я ведь вас знаю. Вы – Кочегаров». Он пристально посмотрел на меня, но узнать не смог. Тогда я стал рассказывать ему его биографию тридцатых годов, и даже про Третью Мещанскую, и Чулков дом. Мой случайный собеседник был очень удивлен, как мне показалось, даже до испуга. И тогда я раскрылся. Дальше мы стали вспоминать вместе и его сестер, и братьев, и моих братьев, и наших родителей. От Бориса я узнал, что и его родословная начиналась где-то в российском крестьянском Черноземье и что по знакомой причине родители оставили свою деревню в конце двадцатых. Все наше прошлое показалось нам сродни. Вспомнили мы и нашу школу, и Ярославский рынок, и огромную грязную лужу в конце Суконной, и наши бараки, и про то, как началась война, и про тех, кто на нее ушли и не вернулись.

Спросил я у Бориса и про моих одноклассниц – Надю и ее сестру, имени которой я не запомнил. Он сказал мне, что Надя жива, здорова и красива, несмотря на годы. Он подтвердил мое предположение, что ее я мог встретить в детской поликлинике, когда однажды был там со своим маленьким Димой. Только он уточнил, что Надя-то тогда была уже бабушкой. А я запоздало пожалел, что, встретив ее, не нашел предлога для возобновления знакомства. С Борисом с тех пор мы встречались часто до тех пор, пока я бегал на зарядку. Я-то тогда еще бегал, а он уже жаловался на сердце. С тех пор много лет я его не встречаю, хотя мимо дома, в котором он жил, прохожу еще довольно часто. На зарядку в Сокольники я уже, конечно, не бегаю. Не спросил я у Бориса адреса Нади. Ну а если бы даже и спросил, вряд ли бы им воспользовался.

Теперь всякий раз, когда я снова беру в руки старую школьную фотографию, я гляжу на сестер Кочегаровых и, к сожалению, не могу вспомнить которая из них Надя. Вот и все про Кочегаровых. А род-то их, я уверен, не оборвался!

* * *

Я продолжаю вглядываться в лица своих одноклассников и никак не могу понять, как получилось, что имена и фамилии некоторых из них мне запомнились, а другие позабылись напрочь. Лица-то все смотрят на меня с фотографии знакомые. Мне кажется, что всех их я узнал бы при встрече, но по имени уже, увы, не назвал бы. Так это произошло однажды в парикмахерской на проспекте Мира, лет десять тому назад. В дамском зале я обратил внимание на показавшееся мне знакомым лицо мастера. Сидя в ожидании своей очереди, разумеется, к мужскому мастеру, я наблюдал за работой этой пожилой женщины и силился вспомнить, когда и где мы с ней вместе учились. То, что это было так, я не сомневался. Но ответ на возникший вопрос в моей памяти так и не нашелся. Подошла моя очередь к моему мастеру. А когда я выходил из парикмахерской, то заинтересовавшего меня лица я уже на рабочем месте не увидел.

После этого я раза два специально заходил в салон, чтобы разгадать эту загадку памяти. Но, видимо, каждый раз попадал не в ту смену. Не заставал я свою одноклассницу на работе. А потом любопытство мое прошло. Но вот теперь я вспомнил про парикмахерскую, обратив внимание на девочку-пионерку в первом ряду фотографии нашего 4 «Д». Конечно, это была она. В лице ее сохранились запомнившиеся мне черты. Но имени ее и фамилии я так и не помню, так же, впрочем, как и многих других имен. Зато запомнил фамилию другой девочки-пионерки, стоявшей в предпоследнем ряду рядом с Кочегаровой. Имени ее я не помню, но по фамилии она была Гречко. Я не могу себе объяснить, почему мне запомнилась фамилия этой девочки. Мы с ней не дружили, в общих играх рядом не были, не ссорились, да и, можно сказать, друг друга не интересовали. Казалось бы, не могло остаться никаких оснований, чтобы я мог узнать ее через тридцать лет. Но однажды, в середине уже шестидесятых годов, я узнал эту свою одноклассницу совсем в ином образе. Она выглядела шикарной дамой, в очень дорогом, во все времена, черном каракулевом манто. На руках ее, на всех пальцах, я успел разглядеть перстни и кольца с камнями, наверное, неподдельными. Словом, рядом со мной на троллейбусной остановке напротив Дома обуви стояла полнотелая, благополучная дама, наверное, уже бабушка. Меня она не только не узнала, но и просто обошла взглядом. А я сразу определил – это была бывшая моя одноклассница Гречко. Вот и все. После этого еще несколько раз встречал ее то на Ярославском рынке, то около магазинов на проспекте Мира. Всякий раз она обращала мое внимание на признаки ее высокого материального благополучия и всякий раз у меня не возникало никакого желания возобновить знакомство. Мне почему-то казалось, что не нашли бы мы с ней предмета для разговора.

Вслед за Гречко, в том же ряду, на фотографии я узнал Олю Романовскую. После окончания четвертого класса мне не пришлось ни разу с ней встретиться. Дом, в котором она жила на Церковной Горке, был сломан еще до начала генеральной реконструкции этой территории. И с тех пор Оля никогда не появлялась в наших окрестностях. Но я уверен, встреться она мне на перепутье, я узнал бы ее непременно и не прошел бы мимо, и обязательно заставил бы ее узнать себя, и мы бы вспомнили наше детство. Она запомнилась мне очень доброй и ласковой девочкой. Мы ее никогда не обижали своими бестактными шутками, а она никогда не раздражала нас какими-либо признаками надменности, свойственными прилежным девочкам-активисткам. Она была среди нас своей. Жаль, но не пришлось мне с тех пор встретиться с Олей Романовской.

Справа от Оли Романовской, в ее ряду, остались не узнанными две очень знакомые мне девочки. Тут память не сохранила мне ни одного факта нашего общения.

* * *

В последнем, верхнем ряду на фотографии стоят наиболее крупные и по росту, и по возрасту мои одноклассники и одноклассницы. Здесь собрались все переростки нашего класса. И в нашем, и в других классах нашей школы, да и в других школах в те годы среди учеников часто можно было встретить подростков на два-три года (а то и более) старше основного возрастного контингента. Их облик намекал на уже более разностороннее познание жизни. А в учебе они, увы, как правило, были отстающими. Физически они были сильнее нас. Но это, однако, не давало им оснований быть лидерами в классе, и преимущественным авторитетом среди нас они не пользовались даже в тех случаях, когда пытались осуществить свой силовой диктат. На протяжении всех лет обучения в средней школе мне приходилось встречаться с такими одноклассниками и лишь с немногими у меня и у мне подобных отношения были равноправными, дружескими. Но, однако, могу сказать, что одно преимущество перед нами они в конце концов получили. Их раньше моих сверстников принимали на заводы, в аэроклубы. И они раньше нас ушли на войну в самое страшное время. Большинство из них оттуда не вернулись.

Мои великовозрастные или просто самые рослые одноклассники расположились на фотографии в верхнем ряду. С правого края первым там стоял Иван Жучков. Глядя на него, можно сразу определить, что он старше меня был года на два-три. В классе он сидел вместе со стоящим рядом с ним парнем на последней парте в левом ряду, около окна. Ход урока обоих не очень увлекал. Чаще они занимались другим – охотой на мышей. В классе у нас иногда бывало так, что к доске вдруг, откуда ни возьмись, выбегала мышь, вызывая переполох, особенно среди девочек. Да и наша большегрузная и строгая Анна Ивановна не выдерживала этого неожиданного стресса – не столько от появления мышки, сколько от нашего визга. Мышь появлялась каждый день в одно и то же время и давала нам повод для необычного развлечения. Она осторожно показывалась из норки под батареей, рядом с которой была парта Ивана Жучкова. Потом она, осмотрев местность, выбегала на середину класса. Туда же, в маленькую дырочку, она убегала, потешив нас своим появлением у доски. Девочки визжали не столько от страха, сколько от удовольствия. А Анна Ивановна была в полуобмороке. Но вот в борьбу с нарушительницей спокойствия вступил Иван Жучков. Он быстро придумал способ и орудие охоты. На занятия Ванька приходил с большим запасом съестного. У него в сумке было с полбатона, а то и целый батон хлеба, кусок колбасы. Он был добрым малым и часто угощал нас. Но теперь он нашел другое применение продовольственным избыткам. Горбушка от батона использовалась как приманка. А главным орудием охоты стал циркуль «козья ножка». Он разгибал его так, что насаженный на карандаш циркуль превращался в пику. Горбушку Иван клал на мышиное отверстие и нацелившись на нее своей пикой – «козьей ножкой» замирал в долгом ожидании. Замирал с ним вместе и весь класс. Охота захватывала и нас. Наконец горбушка начинала шевелиться и Иван вонзал в нее свою пику. Класс громко вздыхал, Анна Ивановна оказывалась в полушоке, а охотник – верзила Иван – поднимал свою жертву, насаженную на конец «козьей ножки», над головой. Урок срывался. Ваньку учительница выгоняла из класса. Но свою охоту он не бросал, занимаясь ею на переменках. Мышь больше к доске не выбегала. После окончания четвертого класса с Иваном Жучковым я никогда не встречался и, кроме его страсти к охоте на мышей, ничего другого вспомнить не могу. Ничего я не могу сказать о его соседе по парте. На фотографии этот ушастый и конопатый недоросль стоит справа от Ивана. А за ним, в пионерском галстуке, стоит тоже уже великовозрастный Шульмейстер. В нашем классе он тогда был новичком и очень удивил нас всех странной разболтанной походкой и трясущейся, как у болванчика, головой. Глаза у него были умные. Умной, очевидно, была и его лобастая и болтающаяся над плечами голова. На его долю досталась какая-то болезнь. Движения рук и ног его были раскоординированы. Тогда нам неведомо было слово «полиомиелит». Но теперь, вспоминая Шулю, так мы его звали, мне кажется, что именно этой болезнью он успел переболеть. По этой причине он и оказался переростком. А учился он хорошо. Быстрее его задачки у нас никто не решал. После войны я несколько раз встречал его на улице в районе проспекта Мира. Болезнь спасла Шулю от войны. Внешне он мало изменился. Так же тряслась его голова и заволакивались ноги. Узнать его было нетрудно.

Еще из стоявших в последнем ряду ребят я помню Громова, Краснова и Голдина. О первом ничего сказать не могу, кроме того, что он тоже в классе был новичком и жил в городке «Метростроя», возле Сокольников.

А следующий за ним Краснов в классе был личностью общественной и выборной. Переростком он не был. Просто быстрее нас успел вырасти. Он был старостой класса и отличником учебы. Жил Краснов в Заморенском переулке, недалеко от школы, в деревянном сельского вида домике, таком же, как и у Данилы, и тоже с палисадником, калиткой и двором с огородом. Мне почему-то запомнилось, что отец Краснова был то ли чекистом, то ли политическим работником и принимал участие в партийных чистках. Об этом таинственно нам рассказывал сам наш одноклассник. И это создавало ему особый ореол причастности к чему-то важному. Мы его даже побаивались. Домой к себе Краснов не приглашал. Иногда мы провожали его, но доходили только до калитки. Но потом вдруг он исчез из нашего класса и из школы. Кто-то сказал, что его семья переехала на новую квартиру. А может быть папа его, политический комиссар или чекист, сам попал под чистку? Краснова больше я никогда не встречал.

С Голдиным мы жили рядом. Была когда-то в наших окрестностях улица Большая Московская. Она напоминала подмосковную деревеньку в два ряда домов. В одном из этих домов и жил Голдин. Из школы по вечерам мы с ним шли вместе, и иногда он приглашал меня к себе поиграть. Я тогда даже познакомился с его отцом. Он был бухгалтером какой-то торговой организации. Помню, как он однажды с удивившей пристрастностью расспрашивал меня о моих родителях. Этот допрос мне не понравился и я перестал заходить к Голдину, несмотря на то, что он продолжал меня приглашать. Не понравился мне его отец.

Улица Большая Московская вместе с домами и огородами исчезла в середине тридцатых годов. Вместе с ними эти места покинули их обитатели, а я их продолжаю помнить. Странная эта вещь – память. Вот ведь у меня некоторые имена и фамилии застряли в ней в связи с совсем малозначащими фактами, а о других я просто ничего не могу сказать, хотя и сразу угадаю их, ставших взрослыми людьми, в толпе идущих навстречу, как давних одноклассников. Вслед за Голдиным в последнем ряду стоит, пожалуй, тогда уже не девочка, а настоящая девушка, с завитыми волосами, года на три старше нас, но ничего сказать о ней не могу, кроме одного – она жила в еврейском селе Алексеевском. За ней, зажатый между двумя девушками, торчит ушастый Сорокин. Видимо, тоже из очень бедной семьи был этот мальчик. Ходил в стареньком, не со своего плеча, пальтишке и в стоптанных валенках. А учился хорошо и был очень резок в поведении. Не терпел обиды, но физически был слаб и не только не мог наказать своего обидчика, а чаще получал добавочный подзатыльник. За Сорокиным стоит высокая симпатичная девушка. И ее имени и фамилии я не помню. Зато трех последних пионерок я запомнил. Та, которая стоит слева, – Белопольская, а та, которая справа, – Краснопольская. Между ними стоит веселая девочка с простой фамилией Бондарева. Все они были дружны между собой и вместе на фотографии оказались не случайно. Продолжили ли они свою детскую дружбу в жизни, мне осталось неизвестным.

* * *

Итак, состав нашего класса был типичен для окраинных московских школ и адекватен социальному составу населения. В нем собрались дети рабочих и инженеров из домов завода «Калибра» – первенца социалистической индустрии и дети недавних раскулаченных или просто ушедших из деревень крестьян – строителей будущих орденоносных Московского метрополитена и «Мосжилстроя», живущих теперь в бараках-общежитиях, и дети владельцев красивых Останкинских дач с бельведерами, приобретенных их отцами или дедами еще в далекие дореволюционные годы, и дети не вытесненных еще из советской жизни мелких лавочников-нэпманов, расселившихся в когда-то православном, а теперь уже еврейском селе Алексеевском, и дети из обывательских и ремесленных домиков, с огородами и палисадниками, растянувшихся по обе стороны Ярославского шоссе от Крестовской Заставы до древнего села Ростокино. Все мы были разными по своему происхождению, по воспитанию, по уровню материальной обеспеченности. Но всех нас сдружила наша Образцовая сорок восьмая московская школа. В ней вырастало новое поколение советских граждан.

При поступлении в эту школу нам не устраивали каких-либо экзаменов-собеседований, как это делают сейчас предприимчивые директора расплодившихся элитарных колледжей, лицеев, гимназий и прочих школ с придуманными «специальными» уклонами. Нашим родителям не было тогда забот искать такие особые школы и добиваться приема туда своих чад. А нас, детей, не унижали, не разделяли на элитные и неэлитные категории, не делили на талантливых, бесталанных, способных и неспособных детей. Конечно, мы были разными, но никто не лишал нас права учиться в одной из самых лучших московских школ, и этому никто не мешал, не привносил в наш мир надуманные и разделяющие людей критерии оценки способностей. Наша сорок восьмая была Образцовой всего лишь по образцовым условиям обеспечения учебного процесса и по составу учителей. Кроме того, у нас была прекрасная библиотека: ее книжное собрание насчитывало двенадцать тысяч томов. Оно было специально подобрано в интересах учебного процесса и в общих целях культурного воспитания школьников всех возрастов. Конечно, библиотека была одинаково доступна для всех. И я тоже тогда, впервые в жизни, получил абонемент и с тех пор приобщился к чтению. Специалисты-библиотекари учили нас бережному отношению к книгам и своевременному их возврату. Они всегда находили время побеседовать с читателями о прочитанной книге и порекомендовать Другую. Я прочитал в нашей библиотеке все пушкинские поэмы-сказки и толстовского «Хаджи Мурата», «Кавказского пленника», и про удивительные приключения Рики-Тики-Тави и Маугли. С этого времени я запомнил автора «Песни о Гайавате» Лонгфелло и увлекся фантастикой Жюля Верна, историческими романами Вальтера Скотта и Дюма. У меня и у многих моих друзей даже появилась тогда вредящая учебе страсть к чтению. Мы ухитрялись читать захватывающую книгу на уроке, из-под парты или через щелку откидывающейся крышки. Учителям и родителям даже приходилось принимать срочные и строгие меры, чтобы умерить эту страсть.

В библиотеку мы ходили после уроков, терпеливо стояли в очереди, рассказывая друг другу содержание прочитанной книги, возбуждая взаимный интерес. Так между нами возникало, само собой, интеллектуальное общение, расширялся взаимно круг интересов, рождалось понимание подвига, благородства, долга, преданности, равно как и справедливое осуждение подлости, лицемерия, предательства, обмана, клеветы и других людских качеств, хотя и в простейших оценках «хорошо» или «плохо». Понимание этого пришло ко мне вместе с книгами из нашей школьной библиотеки. Под влиянием прочитанного мы начинали мечтать о своем собственном будущем, искать примеры для подражания.

Было еще в нашей школе многое другое, что увлекало нас в зависимости от наших личных способностей и интересов. Кто-то столярничал или слесарил под руководством доброго дяди – мастера-наставника в очках, кто-то занимался в спортивном зале. А мой друг по двору из параллельного класса, Левка Боков, стал учиться играть на скрипке. Одноклассник Вовка Данилин плясал в кружке самодеятельности.

Краснов научился строить простейшие авиамодели. Наши девочки пели в школьном хоре, которым руководил очень опытный педагог, я даже запомнил его имя и отчество, Георгий Тимофеевич. Он был известен в Москве как выдающийся хормейстер. Лично я в ту пору не чувствовал в себе какого-либо призвания. Мне хотелось что-нибудь уметь, но у меня ничего не получалось. В спортивную секцию я не записался по причине частых всяческих болезней. Левка Боков звал меня учиться играть на скрипке, но после операции на ухе я считал себя непригодным к этому занятию, хотя музыкальный слух у меня сохранился, и в другой школе я все-таки был принят в школьный хор к тому самому Георгию Тимофеевичу и даже принимал участие в концертах.

Нашу сорок восьмую школу посещали многие знаменитые люди. Я видел там живого Максима Горького, Народного комиссара образования Бубнова, Секретаря ЦК ВЛКСМ Косарева. А однажды к нам на пионерский костер приехала Надежда Константиновна Крупская. Ко всем этим личностям современным поколениям детей внушается иное отношение. Все внимание в их характеристике сосредотачивается на негативной стороне их деятельности. А мы видели этих людей живыми и непосредственно общались с ними на наших пионерских кострах. Эти встречи тогда производили на нас большое впечатление. Они приобщали нас к высоким идеям коллективизма, товарищества, к примерам преданности добрым идеям. Мы тогда поверили их призывам, наставлениям и советам, и это помогло нам честно прожить жизнь.

К нам в гости в школу приезжали многочисленные делегации рабочих из разных капиталистических стран. Скажу откровенно, меня удивлял тогда их благополучный внешний вид. Нас тогда уже приучили думать об английских, немецких, бельгийских и прочих иностранных рабочих, как о жестоко эксплуатируемых, бедных и замученных. А они были хорошо одеты, выглядели сытыми людьми. Меня это удивляло. Ответа этому я долго не находил, пока сам не побывал в разных зарубежных странах.

Интересно было нам учиться в нашей сорок восьмой, и ни за что я не променял бы ее на любую другую, если бы вдруг дяди из Наркомпроса не закрыли ее. Причины этого, конечно, были не наркомпросовские. Здание нашей школы понадобилось военному ведомству, а Наркомпрос не смог, а, может быть, и не сумел этому воспрепятствовать. Школу расформировали не сразу. Половина состава учащихся была осенью 1936 года переведена в школу-новостройку. А осенью 1937 года другая половина – в другую новостройку. И уже в следующем, 1938 году, в нашей бывшей Образцовой разместилось военное артиллерийское училище.

Первый раз в жизни я троекратно пережил чувство неожиданной несправедливости, безвозвратной потери и распада товарищества. Я и мои друзья-одноклассники восприняли свое отлучение от полюбившейся школы как несправедливое наказание, как жестокий намек или даже приговор за несоответствие или неспособность учиться в Образцовой школе. Такое чувство поразило наше ребячье самолюбие. Наверное, это чувство обиды возникло потому, что сначала в другую школу перевели только первую половину, а другую половину оставили, и мы не знали, что на следующий год и ее переведут, а нашу сорок восьмую полностью расформируют. Мы завидовали оставшимся там ребятам и каждый день ходили к своей старой школе, к ее дверям. Но нас не пускали даже в вестибюль, а мы дожидались окончания занятий и от обиды кулачным боем наказывали, тех, кто еще оставался в этой школе, мы считали их «счастливчиками» и «подлизами-отличниками». Но через год, когда вторую половину тоже перевели в новую школу, мы успокоились. Всем нам пришлось начинать новую школьную жизнь. Меня перевели в 279-ю школу, которая в тот год была построена в селе Алексеевском, на Церковной Горке.

С середины тридцатых годов в Москве было развернуто широкое строительство типовых стандартных четырехэтажных школ. В них не было спортивных и актовых залов, при них не было организованных территорий со спортивными площадками и цветниками, в них беднее были оборудованы учебные кабинеты по физике и химии (других, как правило, не было). Строить такие школы, как бывшая наша сорок восьмая, государству нашему в предвоенные годы оказалось не под силу. А нужда в школьных учебных местах росла в разрастающейся Москве, да и в других городах, необыкновенно быстро. Даже в нашей огромной Образцовой школе на 3 тысячи учебных мест в каждом классе было более сорока человек. Широкое строительство стандартных школ должно было решить возникшую насущную проблему московского народного образования.

Начиная с 1935 и до 1940 года на территории нашего Ростокинского района, от Крестовской Заставы до Окружной железной дороги, по обе стороны Ярославского шоссе было построено двенадцать школ-четырехэтажек. Так решение проблемы получения всеобщего среднего образования на данной территории было обеспечено материальной базой. Школы были построены в густозаселенных городках «Мосжилстроя» и строителей Московского метрополитена, рядом с заводскими и фабричными общежитиями.

Моя новая 279-я школа к началу занятий в сентябре 1936 года оказалась не готовой. Поэтому всех переведенных туда временно разместили в других школах. И пришлось мне пока ходить на Новую Алексеевскую, в школу № 273. Походил туда я недели две, и тут ко мне пришло первое в жизни самостоятельное решение: я решил перейти в школу № 270, которая была построена еще в 1935 году буквально перед окнами моего дома, на Маломосковской улице. Ребята из соседних домов, мои друзья, уже давно в ней учились. А я, пока цела была наша Образцовая, даже и не думал менять ее на эту типовую четырехэтажку. Но теперь все изменилось, и я решил, что нет мне никакого смысла ходить на Церковку, когда рядом уже есть такая же. Тем более, что в ней учились мои друзья из соседних дворов. Так я и Сделал с одобрения Мамы. Теперь я стал учеником 5 «Г» класса обычной школы № 270 Ростокинского района. Но вместе с этим произошло неожиданное изменение в моей ученической и пионерской репутации. С первых же дней занятий здесь на уроках я стал получать высокие оценки и оказался в ряду хорошо успевающих учеников. Наверное, сказалось то, что я пришел из Образцовой школы. Но для себя тогда причину своего чудесного превращения из рядового тройко-четверочника почти в отличника я объяснил случайностью. Я пришел в новую школу, уже пройдя несколько тем раньше, чем к ним подошли мои новые одноклассники. Я оказался уже подготовленным к ответу по этим темам и на первом же уроке по географии я получил оценку «отлично». Потом это произошло на уроках литературы и математики. Три оценки «отлично» создали мне в глазах одноклассников и учителей репутацию прилежного и успевающего ученика. Да я и сам вдруг почувствовал в себе какое-то новое качество. Я наконец поверил в себя и с тех пор очень старался не потерять неожиданно приобретенную репутацию. Круглым отличником в 270-й я не стал. Этому мешали долго непреодолимые огрехи в грамматике. Но во все последующие годы учебы, вплоть до последнего экзамена за девятый класс в июне 1941 года, я прочно сохранил за собой и в оценках учителей, и в глазах товарищей репутацию способного и успевающего ученика. С этой новой школой теперь были связаны мои планы и мечты о будущем. Здесь же, однако, раньше времени суждено было кончиться моему детству. Из детства и из 270-й школы я и мои товарищи в июне сорок первого сразу шагнули в суровое военное лихолетье.

* * *

Новая моя школа была обыкновенной, как и все другие новостройки Москвы, той же внешней архитектуры и с одинаковым внутренним расположением учебных классов и их оснащением. Не была выдающимся или, по крайней мере, известным в Москве педагогом директор, разве что от других коллег ее могли отличать крупные габариты фигуры при высоком росте и не очень женственном лице. Помню, что на ее крупном носу торчало пенсне со свисающей зацепленной за ухо цепочкой. Ребята называли ее «бульдогом». Она действительно была на него похожа и вид имела свирепый. Мы ее побаивались. Вообще в наше детское время школьники побаивались своих директоров. Вызов к директору всегда означал для нас что-то серьезное, был связан с каким-либо неординарным проступком и мог иметь самые печальные последствия в судьбе проштрафившегося ученика. Даже отпетые школьные авторитеты-баламуты старались не попадаться директору на глаза, а тем более избегали встреч в строгом директорском кабинете. Личность директора, его внешний вид, строгий взгляд, особая манера разговора определяли порядок в школе. Помню, что само появление директора в коридорах школы мгновенно гипнотически успокаивало неистовствующую толпу во время перемены.

Фамилии, имени и отчества нашей огромной директрисы с пенсне на просторном носу широкого круглого лица я не помню. Да я ее просто не мог запомнить, так как лично мне познакомиться с ней не пришлось, хотя повод к тому был. В кабинет директора меня не вызывали, но моей соседкой по парте была племянница директрисы, Нюрка Ярыгина. Как-то однажды она пригласила меня к себе домой. А жила она с теткой-директрисой в школе. Их квартира, в одну комнату с прихожей-кухней, размещалась в правом углу школьного здания, на первом этаже и имела отдельный вход с улицы. Нюрка позвала меня, чтобы дать мне какой-то учебник, которого у меня не было. Мы вошли в прихожую и через открытую дверь я увидел сидящую в комнате на диване нашу грозную директрису. Этой встречи я не ожидал, остановился в смущении, даже не прикрыв двери с улицы. И вдруг я услышал ласковый голос и ласковые слова доброй, пожилой и уставшей женщины, которая из строгой школьной начальницы сделалась очень похожей на мою Маму. Она позвала меня в комнату, спросила, как меня зовут. Я не мог преодолеть смущения, но меня выручила Нюра: она назвала мое имя, сказала, что я в классе новенький и что сижу с ней за одной партой. Директриса вдруг погладила меня по стриженной голове и попросила, чтобы я не обижал Нюру и дружил бы с ней. А на следующий день, в коридоре на нашем этаже я снова увидел суровую и строгую директрису. Она медленно двигалась среди нашей бушующей кучи-малы. Коридор мгновенно стихал. Самые проворные проказники разбегались по классам, а запоздавшие выстраивались по стенкам. Так без окрика и жестов, одним своим директорским видом эта женщина в пенсне наводила порядок.

В недалекие еще прошлые времена, когда в той же двести семидесятой учились мои сыновья, мне, как родителю, приходилось наблюдать иные примеры и картины. В том же коридоре я однажды увидел сцену перебранки тогдашней директрисы с непослушными учениками, пяти– или шестиклассниками. У нее был странный вид: щека была подвязана платком, видимо, болели зубы. На ребятишек она глядела злыми глазами. А те ее совсем не боялись. Нервная, взвинченная женщина с больными зубами была почти в исступлении, а неподдающиеся увещеваниям нарушители порядка корчили ей рожи. Стороны были явно взаимно недружелюбны. Я потом несколько раз наблюдал за общением этой директрисы с детьми. Она была уже без повязки на щеке и зубы у нее не болели, но глаза ее всегда оставались недобрыми. Мне приходилось лично общаться с ней по вопросам увековечения памяти учеников школы, погибших на войне. И в этих случаях она и на меня смотрела недобрыми глазами. Сказать, что эта женщина была недобрым человеком, не могу. Может быть, она придумала для себя маску руководящего ответственного лица. А получилась-то маска злого человека, которому также зло отвечали ученики.

Я не искал для своих сыновей особую школу. Более того, я с волнением ожидал того дня, когда я поведу их в свою двести семидесятую, в запомнившиеся мне на всю жизнь коридоры и классы. Но потом, после традиционной двухчасовой церемонии первого звонка у порога школы, после длинной речи директрисы, после первых посещений родительских собраний, я стал волноваться по другим поводам. Школа моих детей оказалась совсем не похожей на мою обыкновенную школу довоенных лет. Я разочаровался не только в директрисе, но и в учителях. После знакомства с ними я понял, что если сам не займусь со своими детьми русским языком, литературой, историей, если не пожалею денег на репетиторов по математике, физике, иностранному языку, то не видать им будет Московского университета. Впрочем, сыновьям моим в этой школе выпала пора учиться тогда, когда руководящими органами образования перед учителями задача подготовки детей к поступлению в ВУЗы, как главная цель обучения, не ставилась. Свою миссию они видели в выдаче свидетельств об окончании средней школы – аттестатов зрелости. Но не только это заметил я в школе, где учились мои сыновья. Я убедился, что мои учителя в моей обыкновенной, довоенной двести семидесятой были интереснее в своих человеческих качествах и обстоятельнее в своей профессиональной подготовке. Не все, конечно, они были в этом смысле одинаковы. Но считаю, что и мне, и моим одноклассникам с учителями повезло больше, чем моим детям.

* * *

Итак, в конце сентября 1936 года я стал учеником 5 «Г» класса школы № 270 Ростокинского района. Первыми учительницами, оказавшими мне кредит доверия, были преподавательницы географии и русского языка. Вряд ли они тогда, поставив мне оценку «отлично» за ответы с места по основным сторонам света и частям земного шара, а также за знание основных форм русского фольклора, могли знать, что этим произвели переворот в моем внутреннем состоянии, так как еще совсем недавно я считался учеником с успеваемостью ниже среднего уровня. А я то помню, с какой радостью пережил это событие. Две отметки «отлично» в дневнике за один первый день учебы в новой школе! Я радовался, удивлялся, не верил, что так могло случиться. Честно скажу, я и объяснял для себя этот успех случайностью. Мои одноклассники в этот день не выучили урока. Учебный-то год только начинался. На улице еще держалась хорошая погода, и в процесс учебы ребята еще не втянулись. А я оказался готовым к ответу, так как успел запомнить правильные ответы на уроках в школе № 273, в которой больше мне теперь бывать не приходилось. Вот так все просто я себе объяснил. Уверенность же в способности и в возможность учиться на «хорошо» и «отлично» пришла ко мне окончательно после того, как в следующие дни я получил отличные оценки по математике, истории и снова по литературе. Назад уже возвратиться я не мог. Появилось новое чувство уверенности в свои способности. А мои новые учителя поддержали меня в этом новом состоянии доверием, педагогической щедростью на похвалу. С этого времени я стал более усерден и аккуратен в выполнении домашних заданий. Это усердие вновь было замечено и оценено: так в глазах учителей я встал в ряд благополучных учеников. Много лет спустя, когда в школу пошли мои сыновья, я понял, как важно детям оказаться в начале учебы в такой благополучной нише школьных педагогических типов. Если они в начале учебы оказываются вне ее, то в последующие годы все труднее в нее попасть, а то и вовсе невозможно. Распределяя методом профессиональной интуиции своих учеников в ряды способных и неспособных, учителя очень редко преодолевают свой педагогический консерватизм. Троечник зачастую остается до конца учебы в школе в своем ряду, несмотря на предпринимаемые им попытки стать хорошистом. И наоборот, учитель по привычке часто прощает явное нерадение тем, кого он привык считать отличниками. Опасность этого практического консерватизма учителя я пережил на примере своего младшего сына, которому учительница начальной школы определила, при самых добрых его детских качествах, судьбу троечника. Приговор был окончательным. Хорошо, что я услышал его вовремя и сумел восполнить недостаток внимания к моему сыну со стороны самоуверенной молодой учительницы своим участием в его учебных делах. Все-таки он не остался в троечниках. Но это была уже не ее заслуга. Наверное, поэтому мой Алексей не помнит имени и фамилии своей первой учительницы. И наоборот, я на всю жизнь запомнил свою классную руководительницу учительницу русского языка и литературы в пятом классе «Г» моей 270-й школы Полину Дмитриевну. Она не только заметила мои способности, но и вовремя поддержала мои детские амбиции, помогла мне обрести репутацию вполне успевающего ученика. Она вела наш класс три года и не позволила мне своим постоянным вниманием, требовательностью и справедливыми педагогическими поощрениями утратить порыв соревнования с самим собой, заставив преодолеть недоверие к своим возможностям. Не могу сказать, что Полина Дмитриевна удивляла нас каким-либо одухотворением в подаче учебного материала, какими-то особыми знаниями предмета. Внешне она выглядела очень провинциально, одета была просто, на работу приходила с хозяйственной сумкой и была похожа на обычную домашнюю хозяйку. Но зато эта женщина была очень внимательна к нам, и в классе ее любили не только отличницы и хорошистки, но и даже разудалые троечники и возмутители спокойствия. А в классе были мальчики и того похлеще. Благодаря Полине Дмитриевне и они старались преодолеть уже накопленные пороки. Весь наш класс без потерь завершил под ее руководством свое неполное среднее образование и значительная его часть продолжила учебу на новой ступени. А те, кто ушел в ФЗУ и в техникумы, за исключением двух парней, тоже не потерялись в жизни.

К сожалению, имени и отчества учительницы географии, моей первой кредиторши в оценке моих способностей, я теперь не помню. Всего год она вела у нас свой предмет, потом перешла в другую школу. А жила она все время в наших окрестностях. Я уже после того, как она ушла от нас, часто встречал ее и всегда здоровался. Несмотря на то, что уже в то время она была немолодой, в живых она оставалась и в послевоенные годы. Я встречал ее во дворе «серого дома». Так до сих пор называется этот большой дом на проспекте Мира напротив полиграфического комбината, между Маломосковской улицей и селом Алексеевским. Однажды я даже остановил ее, назвался и с большим запозданием поблагодарил за то, что когда-то, в далеком детстве, она помогла мне в обретении уверенности в своих силах. Хотя имени и отчества этой доброй женщины я не помню, но не забыл ее школьной клички: ребята почему-то прозвали ее «Коровушкой». Я думаю, что кличка эта родилась у нас от ее доброты и спокойствия. Ни на кого она не кричала, никого не обидела чрезмерной строгостью, но двойки нерадеющим ставила.

Учителем математики с пятого по седьмой классы был у нас Владимир Андреевич Кладковой. До сих пор помню строгое и скупое на эмоции лицо этого человека, не щедрого на улыбку. Он никогда не приходил в класс небритым, с уставшим или невыспавшимся видом. Роста он был выше среднего, худощавый, но физически крепок, бодр и строен. Костюм его всегда был отутюжен и ладно сидел на его фигуре. Все в нем было расчерчено правильными линиями, как бы соответствуя точным логическим принципам и категориям науки, которую он преподавал. В класс он входил всегда сразу после звонка. Его безупречный и строгий деловой вид сразу приводил нас в состояние полного подчинения установленному им порядку. Не помню ни одного случая, чтобы этот порядок кто-нибудь, когда-нибудь посмел нарушить. У Владимира Андреевича не было ребячьих кличек, так как не за что было зацепиться нашему озорному воображению ни во внешнем виде, ни в поведении этого человека. Мы все его боялись и уважали. Боялись не наказания. Боялись строгого, чаще всего молчаливого упрека в неспособности понять его точные и доходчивые объяснения урока. Все ученики были для него равны. Он не ставил высоких оценок, по инерции, отличникам, но и не был скуп на них тем из троечников, которые вдруг обнаруживали способности на большее. И бывало так, что вдруг, на глазах у всего класса, менялась репутация ученика, которого мы все привыкли считать отстающим. Владимир Андреевич, видимо, умел уловить момент, когда в ком-то из нас вдруг просыпалась естественная способность понять простое в сложном порядке логических доказательств и от простого прийти к пониманию всей геометрической теоремы или алгебраической формулы. За это прозрение, достигнутое трудом, он щедро ставил «отлично» даже самому привычно неблагополучному по поведению ученику. А с этого у того начинала меняться и его неблагополучная репутация. Так, неожиданно для некоторых других учителей, раскрылись математические способности к предмету Владимира Андреевича у Шурки Тарамыкина и Мишки Золотова, у Витьки Турецкого и Лешки Романова, на поведение и успех в учебе которых в школе падала тень криминогенной среды Маломосковской улицы, Церковной Горки и разухабистых бараков городка «Мосжилстроя». У нашего учителя математики не было любимчиков. По отношению ко всем он был одинаково строг и справедлив. Не обошел он своей справедливостью и меня. Ведь это у него я получил свои первые отличные отметки по геометрии. Учитель и мне открыл кредит доверия, а потом, поощряя мои успехи, строго взыскивал за рецидивы лени. Этим простым методом Владимир Андреевич пробудил у многих из нас желание хорошо учиться. В нашем классе не было неуспевающих по математике. И мы все успешно сдали экзамен за седьмой класс.

В восьмом-девятом классах к нам пришел другой учитель. Мы очень завидовали нашим соседям из восьмого «А», в котором Владимир Андреевич продолжал преподавать свой предмет и был их классным руководителем. Кроме того, он теперь стал заведующим учебной частью в старших классах. Все ждали и надеялись встретиться с ним снова в десятом классе. В школе уже установилась традиция – Владимир Андреевич вел математику в выпускном классе. Но нашим ожиданиям не суждено было сбыться: в сорок первом он сразу ушел на фронт. И уже в конце лета его жена, наша учительница немецкого языка Соколова Клавдия Александровна, получила похоронку. Погиб наш Владимир Андреевич Кладковой под древним русским городом Медынью.

Такая же судьба вышла и нашему учителю истории Петру Федосеевичу Радченкову. Первые уроки по только что восстановленному в советской школе предмету – истории – мы в двести семидесятой школе получали от него. Наш историк своим появлением в классе произвел на нас необычно веселое впечатление. Он был молод, курчав, курнос и говорил зычным баритоном. В сравнении с Владимиром Андреевичем он был далеко не строг в одежде. Может быть, просто хорошего костюма он еще не мог купить, так как только что начал свою педагогическую службу и зарплата у него была ниже средней. Откуда он пришел в эту профессию, никто не знал. Я предполагаю, что до того, как стать учителем, он был пионервожатым и, может быть, прошел через рабфак. В нем прорывалась натура пионерского и комсомольского лидера. В движениях он был энергичен и быстр, в речи решителен и призывен, в суждениях категоричен. Предмет свой он преподавал не столько знаниями, сколько убеждениями. Его убеждения звучали для нас приказом. Но знание истории в нем заметно прибавлялось. Он тогда продолжал заочно учебу в пединституте. Мы, конечно, все сразу полюбили Петра Федосеевича, признали в нем своего вожака и имя и отчество его произносили скороговоркой «Пер-Федосеич». Наверное, не так уж намного он был старше своих учеников и с молодым азартом своим расставаться не спешил. В летние месяцы, в пору школьных каникул, он любил ходить в походы и подобрал себе интересную компанию. С ним вместе ходили в путешествия учитель физики Сергей Алексеевич Иванов и второй учитель математики Николай Алексеевич Ратников. Этим персонажам будет уделено свое место в моих воспоминаниях. Туристические увлечения были не единственной их особенностью. Слово «туризм» в то время у нас было малоупотребимо. Он не был так широко распространен и организован. Тогда просто или ходили в походы, или путешествовали. Наши путешественники любили бродить в летние месяцы по Кавказским или Крымским горам и черноморским берегам. Специальных маршрутов они не разрабатывали, специальной экипировки и снаряжения не имели. Все они были тогда холостяками. В начале лета брали билет до какого-нибудь города и от него пешком передвигались к другому городу, или за Кавказский хребет, или из-за Кавказского хребта, от героического Перекопа до героического Севастополя, а там по берегу до Феодосии или обратно. Возраст и характер у троих путешественников были разными, но их объединяла общая охота к перемене мест. В конце лета они возвращались в Москву. Однажды кому-то из наших ребят случилось их встретить на Курском вокзале. С поезда они сошли без багажа, в тюбетейках, в потерявших цвет белых брюках и изорванных тапочках.

За два-три года до войны холостяцкие пристрастия друзей сменились совсем другими заботами. Они вдруг почти одновременно женились и перешли на оседло-семейный быт с повседневными обязанностями отцовства. У более молодых – Петра Федосеевича и Николая Алексеевича – родились свои дети, а Сергей Алексеевич стал отцом приемного сына – ученика нашей школы. Но особенно заметно приосанился и по-мужски остепенился Петр Федосеевич. Он закончил учебу в пединституте, в школе стал завучем начальных классов и выглядел теперь более солидно. Однако для всех он оставался общим Пер-Федосеевичем. А для нас, ставших накануне войны старшеклассниками, он стал старшим товарищем. С нами, как с равными, он теперь здоровался за руку. Он всегда был в курсе наших учебных дел, давал советы, обсуждал, как со взрослыми, школьные проблемы и тревожные события предвоенной жизни страны. В первый понедельник начавшейся войны почти все старшеклассники, только что сдавшие последние экзамены, с утра пришли в школу. Этот день оказался последним днем встречи с Петром Федосеевичем. Мы увидели его стоящим на ступеньках лестницы в директорском вестибюле, и впервые за время нашего школьного знакомства Пер-Федосеич удивил нас своим необычным растерянным видом. Мы ожидали от него уверенных напутствий, а услышали печальные слова прощания. Не скрою, нас это разочаровало. Но где нам было понять состояние отца перед вечной разлукой с только-только начинающим жизнь сыном. На следующий день Петр Федосеевич Радченков ушел на призывной пункт войны, с которой он не вернулся.

В те же первые дни войны на фронт ушел и Николай Алексеевич Ратников, учитель математики, преподававший этот предмет во время нашей учебы в восьмом и девятом классах после Владимира Андреевича Кладкового. Но в моей памяти он оставил несколько иные следы. Я уже отмечал, что смену преподавателя по математике мы переживали с нескрываемой обидой. Мы действительно не скрывали этого чувства. С самого начала знакомства нам очень не понравился внешний вид нового учителя не только потому, что он был некрасив и неопрятен, а больше потому, что очень мало в его облике было мужских качеств. Шел он какой-то вихляющейся походкой, склонив голову набок и не по-мужски виляя задом. Челюсти у него были с неправильным прикусом. Когда он говорил, обнажались крупные желтые зубы, за которыми не умещался язык, и казалось, что рот его был полон горячей каши. А когда он молчал, то челюсти его все время двигались, словно жевали жвачку. Нам трудно было не заметить этих дефектов во внешности особенно тогда, когда он очень немужским голосом объяснял нам урок. Это мешало нам вникать в суть этих объяснений. Однако со временем мы привыкли к новому учителю. И, справедливости ради, скажу, у Николая Алексеевича я научился решать задачи по геометрии, уменью применять к решениям знание теорем, аксиом, функциональных и алгебраических зависимостей и отношений. И несмотря на это, антипатия к учителю так и не была преодолена в нашем классе. Мы устраивали ему всякие каверзы, уходили с уроков. Однажды в ожидании учителя, запаздывающего после звонка, кто-то из нас выглянул за дверь и увидел, что Николай Алексеевич шел медленно по коридору, ведя рукой по стене. Он был пьян. Потом еще несколько раз он приходил в класс под порядочной «мухой». В такие дни он ставил всем пятерки.

А однажды мы узнали, что Николай Алексеевич женился на бывшей нашей классной руководительнице, Полине Дмитриевне. Нам было опять обидно, ибо мы не могли понять, почему она выбрала себе такого мужа. Не дано нам было тогда понимать это, когда у женщины, может быть, и выбора-то не было. А она тогда уже была в возрасте, за невестиными пределами, судьба уже больше ничего не могла ей пообещать. Все равно мы были в обиде за нее на нашего математика. А Полина Дмитриевна была счастлива. И в Николае Алексеевиче мы скоро заметили перемены. Он стал ходить в чистых рубашках, в отглаженном костюме. За год до войны у него тоже родился ребенок. Не помню только, кто это был – мальчик или девочка.

На второй день всеобщей мобилизации Николай Алексеевич ушел на фронт, но ему повезло: в 1945 году он вернулся с войны. Однажды в 1947 году я встретил его около нашей школы вместе с учителем физики и его товарищем по кавказским путешествиям Сергеем Алексеевичем Ивановым.

Среди всех учителей двести семидесятой школы на особое место я ставлю учителя физики Сергея Алексеевича Иванова. Кое-что я уже успел о нем рассказать, но все это было не главное. Неглавной в этом человеке была его специальность учителя физики. Он не делал культа из своего предмета, не увлекал нас в занимательные тайны его законов и экспериментов, хотя и преподавал его профессионально, на достаточно высоком уровне собственных знаний. В молодости он учился в реальном училище и до начала Первой мировой войны едва не успел закончить Московское высшее техническое училище. Полученных знаний ему оказалось достаточно, чтобы после окончания той войны, в которой он участвовал с начала и до конца, стать школьным учителем по физике и математике. Но в школе он стал не только преподавателем этих предметов. Он был первым человеком, который приобщил нас к миру искусства, научил нас не только ходить в театр, но и познакомил с тайнами театрального действия, перевоплощения в образы русских героев, чем способствовал более глубокому пониманию русской литературной классики, да и событий русской истории. Все это мы получали от него параллельно со знанием физических законов в учебном классе физики во время его коротких, ярких и увлекательных отступлений от предмета в свои собственные воспоминания об увиденном в жизни и в театре, о прочитанном и пережитом. Сергей Алексеевич был удивительно привлекательным, интересным, очень общительным со своими учениками, очень культурным и воспитанным человеком. Но в самом начале нашего знакомства учитель удивил нас своим необычным, очень занятным видом. Он был весьма подвижным мужчиной средних лет и чуть ниже среднего роста, круглым и упругим, как футбольный мяч. Фигура его состояла из огромной и круглой, как арбуз или глобус, головы на круглом, как бы накачанном воздухом, туловище. Его круглое туловище с короткими руками, одетое в кургузенький, не сходящийся на животе пиджачок, стремительно двигалось на одетых в коротковатые брючки ногах. Сергей Алексеевич зимой и летом ходил в холодных полуботинках, которые в пятках были стоптаны на разные стороны. Таких же удивительно подвижных и круглых человечков я тогда, в детские годы, увидел на иллюстрациях к «Посмертным запискам Пиквикского клуба» Диккенса и до сих пор сохранил уверенность в том, что Сергей Алексеевич вписался бы в этот замечательный человеческий ансамбль не только своим внешним видом.

Большая и круглая голова Сергея Алексеевича всегда была открыта всем ветрам, солнцу и морозу, Она блестела ровной безволосой поверхностью. Хозяин никогда не надевал на нее шапку, за исключением необыкновенно морозных месяцев зимы 1939–1940 годов, когда морозы были до 40° по Цельсию. Шапку тогда он одевал какую-то лохматую, и голова его становилась от этого еще больше. Лицо тоже было с большим и круглым носом. Симпатию этому лицу придавала очень живая, веселая, остроумная речь с такой же веселой и добродушной улыбкой. Строгости на этом лице почти никогда не было, но она могла вдруг появиться как суровый укор виновнику непростительного проступка. Я однажды испытал это на себе и до сих пор помню, как это было.

Однажды на уроке он задал нам лабораторную работу по формуле теплового баланса. Я выполнял ее в паре с Мишкой Золотовым. Весь класс увлекся экспериментом с таяньем льда в кружках над спиртовками, измерением разности температур и затраченной тепловой энергии. А Сергей Алексеевич, видимо, после сытного обеда подремывал за своим столом. В этот день он не был расположен к общению с нами. А мне вдруг пришла мысль бросить за воротник сидящим впереди нас соседям кусочки льда. Поднялся шум. Кто-то от неожиданности уронил кружку с водой. Сергей Алексеевич был очень рассержен моим поведением. Но я заметил, что лицо его строго посуровело, когда я, испугавшись гнева учителя, вдруг стал жалко оправдываться, сваливая вину на Мишку Золотова. Под его необыкновенно суровым взглядом я почувствовал себя подлецом. И никакое другое наказание не подействовало бы на меня так жестоко. От Мишки же мне попало после урока. После этого я долго не мог получить прощения у того и другого за свою подлость. Помню это до сих пор. Может быть, испытав раз гадкое чувство предательства, я больше никогда никого не предавал.

Своего предмета Сергей Алексеевич нам не навязывал. В требованиях к знаниям был умерен. Главным для него было добиться понимания законов. Для этого он максимально использовал не очень богатый набор действующих учебных приборов и всего лабораторного оборудования. Используя их, он большую часть учебного времени проводил в лабораторных занятиях с самостоятельным решением задач на заданные условия взаимодействия физических качеств вещества и энергии, демонстрирующих действие того или иного закона. К организации лабораторных занятий и проведению опытов он привлекал наиболее успевающих, а главное, наиболее умелых, рукодельных учеников. Для них дверь в физический кабинет всегда была открыта. Им учитель доверял ключи и позволял самостоятельно экспериментировать в свободное время. В составе его лабораторной команды были представители из всех классов, в которых он вел свой предмет. В ней была группа авторитетных лидеров, как правило, из учеников старших классов. Им не только было больше доверия, они делали много практически полезной работы для школы и поэтому пользовались покровительством директора. В школе, например, не было электрика-монтера. Все работы по электропроводкам, устранению каких-либо повреждений, замене предохранителей, иллюминированному оформлению школы во время праздников – все эти работы выполнялись школьными умельцами. Руководил этой группой особо доверенных при учителе-физике учеников Витька Осипов. Сам он закончил школу в 1940 году и в тот же год был призван в Красную Армию. А его лидерство перешло к нам. Хозяевами в физическом кабинете стали мои одноклассники Борис Нед умов, Левка Боков, Женька Балакирев. С ними в компании был и я, и тоже кое-чему научился для ближайшей будущей жизни. В начале войны, до ухода в армию, я работал вместе со своими двоюродными братьями Борисом и Леонидом электромонтером в Научно-исследовательском дезинфекционном институте. Тогда мне пригодилась небольшая практика и знание законов электричества, приобретенные у Сергея Алексеевича. Про него я однажды вспомнил во время войны в Кавказских горах. Летом 1944 года мне пришлось там походить в составе боевых отрядов в поисках фашистских диверсионных групп, которые немецкое командование регулярно забрасывало сюда в целях дестабилизации нашего тыла. Эти группы искали и находили контакты с местными национальными бандитскими формированиями, снабжали их оружием и инструктировали по тактике подрывной деятельности.

Однажды, выполнив свою боевую задачу, мы целый день догоняли свою основную группу, поднимаясь все выше к скалистым горам Главного Кавказского хребта. Нас было десятеро автоматчиков. К вечеру мы поднялись по тропе под самые снежные вершины и засветло стали устраиваться на ночевку. Нашли маленькую горизонтальную площадку на скате, за камнями. Развели костер, поужинали тушенкой с сухарями, а на утро решили сварить фасоль. У кого-то из нас она оказалась в мешке. Охрану ночью несли все десять человек попеременно, будя смену через каждые 30–40 минут. Кроме внимательного вглядывания и вслушивания в абсолютную ночную темноту Кавказа, часовой должен был следить за костром и варившейся в двух котелках фасолью. Надо было по мере выкипания подливать в котелки воду. Мы знали, что фасоль будет вариться долго. На этот случай мы приберегли воду во фляжках.

Утром мы встали с рассветом. Костер горел, а вода в котелках все кипела. Попробовали мы фасоль, а она все еще оставалась сырой. Все стали удивляться, почему фасоль не сварилась. И тут я вспомнил закон состояния жидкости в зависимости от давления и температуры. Я вспомнил формулу то ли Гей Люсака, то ли Бойля-Мариотта, то ли Шарля и быстро высчитал, что на нашей высоте вода кипела примерно при 80° по Цельсию, и объяснил всем, почему наша фасоль только размокла в теплой воде, но не сварилась. А еще на этой высоте я вспомнил (но уже про себя) Сергея Алексеевича и с превосходством подумал, что ему, любителю путешествий по горам, приходилось проходить лишь по Военно-Грузинской дороге, а я в то утро на высоте трех тысяч метров над уровнем моря ножом царапал на скале свою фамилию и дату. Время, наверное, стерло эти мои неглубокие следы на камне.

А фасоль тогда мы все-таки съели. Она доварилась в наших животах, и мы это ощущали целый день до следующего вечера, пока не догнали своих. Не знаю, зависел ли этот пищеварительный процесс в наших животах от атмосферного давления.

Мне запомнилось до сих пор еще кое-что, относящееся и не относящееся к физике, на уроках Сергея Алексеевича. Так, разъясняя нам явление теплопроводности, он объяснил, почему туркмены в летний зной песчаных пустынь ходят в огромным бараньих шапках. А однажды он объяснил нам, что наши русские валенки в городских условиях негигиеничны, поскольку они собирают с улиц и в помещениях различный бактериозный материал, грязь и пыль. Сам Сергей Алексеевич никогда в валенках не ходил. Очень много рассказывал он о Первой мировой войне, в которой сам участвовал вольноопределяющимся рядовым солдатом. Еще до рассказа учителя истории мы узнали от него подробности сражения за город-крепость Осовец. Однако главным увлечением Сергея Алексеевича, его болезнью, которой он заразил и нас, был театр и самодеятельное театральное творчество. Он был человеком с живым творческим воображением. В нем, более чем учитель физики, жил режиссер, умеющий заставить людей понять жизнь и характер драматургических персонажей и заговорить их языком, интонациями, жестами и движением. Я это знаю по собственному опыту. Он и во мне пытался зажечь дар Божий. Но сначала он это сделал со старшеклассниками, поставив в школе полный спектакль «Борис Годунов». Тогда я еще учился в шестом классе, и как это им все делалось, я не знал, но зрителем на представлении этого спектакля я был. Он был поставлен на маленькой сцене, построенной в очень небольшом спортзале, но с декорациями и в настоящих театральных костюмах. Представление спектакля готовилось к столетию со дня гибели А. С. Пушкина. Вся школа жила этим спектаклем. Когда шли репетиции, мы подглядывали в полуоткрытую дверь кабинета физики, а если она была закрыта, то через замочную скважину. Тогда вся эта театральная суета оказалась полезной для всей школы. Она вовлекла нас в большое общее дело, даже если и не всем доставалось какое-либо поручение режиссера. Она оказалась полезнее литературных уроков. Мне теперь кажется, что с того времени я впервые научился вслушиваться в звуки пушкинской поэзии. На нашем классном пушкинском утреннике я «с выражением» читал:

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна.

На печальные поляны

Льет печальный свет она…

С тех пор и меня стали привлекать к нашей школьной самодеятельности. А когда мы доросли до занятий в физическом кабинете, на меня обратил внимание и наш школьный режиссер. Вообще мне казалось, что Сергей Алексеевич мне симпатизировал особо. Ему нравились подвижные веселые ребята-проказники, особенно если они были сообразительны и не ленивы в учебе. А я такую репутацию имел. Однажды он разнял нас в коридорной потасовке на перемене, а я тогда настолько распалился в ярости, что учитель с трудом удерживал меня в своих руках. И тут же он дал мне прозвище. Все ребята тогда звали меня Котом. Это было мое домашнее имя, производное от Кости. А Сергей Алексеевич, услышав это имя, сказал тогда: «Ты не Кот. Ты – Рысь!» – и с тех пор так и стал меня называть на уроках, вызывая к доске. Он любил добавлять к нашим именам или фамилиям необидные добавки. Так, Тольку Хмелевского и Володьку Милевского он называл «панами». И вот, когда я уже учился в восьмом классе, Сергей Алексеевич задумал поставить спектакль «Ревизор», и среди приглашенных к участию в нем в качестве артистов оказался и я. Вспоминая этот эпизод из моей школьной жизни, я и теперь удивляюсь, как внимателен был к нам наш учитель физики, как хорошо он улавливал черты наших характеров, наши возможности понимать и переживать в себе чужие чувства, чувства и интересы своих друзей, своего класса и уж, конечно, судьбы своих героев из прочитанных книг. Типажи всех действующих в спектакле самодеятельных актеров были определены режиссером без ошибок. Ошибся Сергей Алексеевич только во мне. Очень удачным оказался выбор на роль Городничего – Абрама Гринькота. Он был учеником девятого класса. Состав актеров был подобран смешанный из восьмых и девятых классов. Абрам был старше нас всех и даже старше своих одноклассников. Тогда он уже ходил учиться в аэроклуб. Фигурой он был солиден, физически крепок и говорил уже довольно густым баритоном. И вообще мне кажется, что Абрам успел уже тогда познать в жизни кое-что, до чего мы еще не доросли. Он очень точно вжился в образ Городничего – Антона Антоновича Сквозник-Дмухановского. Я помню его обхождение со своими сценическими женой и дочерью Анной Андреевной и Марьей Антоновной и с городским обществом. Но особенно на меня произвела впечатление последняя сцена и его монолог. Мне кажется, что с тех пор я и понял трагикомическую суть гоголевского героя. Именно тогда я испытал, вместе с уже воспринятой из учебника характеристикой этого персонажа как типичного представителя чиновничьей, царской бюрократии, чувство жалости к нему как к человеку. Здорово тогда Абрам произнес этот монолог. До сих пор помню его восклицание обиженного, обманутого и осмеянного теми, кто был и глупее и ниже его: «Эх, вы!»

Хорошо сыграла роль Паша из девятого класса. Фамилию ее я, к сожалению, забыл. Она тоже была заметно постарше нас и на сцене она была не новичок. Тогда она вместе с будущей Народной артисткой России Ларисой Авдеевой занималась вокалом в районной музыкальной школе. С ней вместе они на школьных подмостках пели дуэт Вани и Антониды. Она уже умела держаться на сцене в роли сановной супруги личности уездного масштаба и мамаши первой уездной невесты. Марию Антоновну играла Неля Нагурская – самая красивая девушка в нашей школе. Она была тоже из девятого класса и все мы, недоросли, тайно были в нее влюблены. Сама-то Неля нас, конечно, не замечала, но готова была уже воспринимать ухаживания настоящих женихов.

Хорош был и смотритель богоугодных заведений Земляника. Жаль, я не помню фамилии этого парня из параллельного восьмого класса. Уж больно он удивил меня и всех своей игрой: никто бы не мог подумать, что этот губошлепый толстячок сумеет так изобразить прохиндея из девятнадцатого века. Слугу Хлестакова, Осипа, играл Васька Сафонов из девятого класса. По типажу он очень походил на сермяжного деревенского хитреца и фразу «давай сюда и веревочку…» произносил со знанием дела.

Добчинского с Бобчинским играли братья-близнецы. Наверное, это была счастливая находка режиссера изобразить эти персонажи как двойников. Мне Сергей Алексеевич поручил роль Хлестакова. Он объяснил нам всем, что я очень подхожу на эту роль по своей «вихлявости». Может быть, он и не ошибся. Вспоминая про наш спектакль после того, как он был поставлен, и через много лет я считал, что Хлестакова бы я сыграть сумел. Но не тогда! Тогда я просто не мог еще набраться смелости объясниться в любви девочке, которую считал своей мечтой. Я еще не дорос тогда до такой роли и на сцене и в жизни. Долго бился со мной Сергей Алексеевич, угадав мой характер, но как только дело доходило до сцены объяснения в любви с Марией Антоновной и ее мамой Анной Андреевной, возникала полная непроходимость. Я хотел обнять Нелю, но не мог этого сделать. В конце концов мне была найдена удачная замена. Хлестакова в спектакле блестяще сыграл Наум Штивельман из девятого класса. Он был не только вихляв, но и еще знал уже толк в ухаживаниях. Такого Хлестакова, каким его сыграл Наум, я вспомнил, когда увидел его в исполнении Андрея Миронова. Конечно, великий артист сыграл эту роль несоизмеримо выше в профессиональном отношении, но Наум, на мой взгляд, все-таки был первым в понимании необыкновенной «легкости мыслей» этого героя, доходящей, казалось бы, до бессмысленной, комедиантской эксцентричности его придуривания. Наум, также как Андрей Миронов, просто был непредсказуем в своих движениях. Он очень легко и непринужденно, незаученно и свободно дурачился на сцене. А как он ловко и без смущения, совсем натурально обнимал Нелю, по которой он, между прочим, тоже вздыхал. Он использовал представившейся ему на сцене случай выразить нашей школьной красавице свое неравнодушие. После Наума я понял, как надо было играть эту роль. А много лет спустя, вспоминая школу, наш спектакль и Нелю, я с сожалением думал о том, как я бы тоже мог сыграть эту роль. Но тогда мне все-таки в спектакле достались аж три роли. Две из них были вихлявые, но третья – монументальной. В первом действии я сыграл полового в трактире, во втором – рыжего Мишку в доме Городничего. А в третьем – жандарма, возвестившего о приезде в город чиновника по особым поручениям. После моих громко и решительно сказанных слов наступала немая сцена, а над ней я стоял, как монумент.

Спектаклем мы жили весь тот год. К репетициям приступили еще в первой четверти. Они проходили в кабинете физики. Потом всю нашу труппу Сергей Алексеевич водил в Малый театр. Тогда в спектакле «Ревизор» в роли Хлестакова выступал Игорь Владимирович Ильинский. Мы не просто смотрели этот спектакль, под руководством Сергея Алексеевича мы старались вникнуть в содержание всех мизансцен, в тексты и подтексты реплик и во все авторские ремарки. В работу над подготовкой спектакля включалась большая группа ребят, которым поручались всякие хозяйственные заботы, строительство сцены, изготовление декораций. Были мобилизованы художественные таланты школы. Главным же художником-оформителем спектакля был мой одноклассник Виктор Синельников. А Борька Недумов придумал устройство поднимающегося занавеса из плотных бумажных штор, которые в ту морозную зиму советско-финской войны школа получила для затемнения окон на случай налетов вражеской авиации на Москву. К счастью, такого тогда не произошло и мы использовали шторы по-своему. Получилось хорошо. Борька каким-то образом сумел соединить две шторины, и их хватило на ширину и высоту сцены. С помощью шнуров бумажные шторы поднимались вверх, сворачиваясь в трубку. Все получалось, как в настоящем театре. По мере приближения генеральной репетиции и дня представления волнение, заботы, азарт охватывали нас все больше. Репетиции перешли теперь на сцену. В зале, куда посторонним вход был воспрещен, стучали молотки. Любопытные старались подсмотреть, что у нас происходит, но каждый раз получали щелчки от дежурных, поставленных у дверей. Наконец был объявлен день представления спектакля. Это было 1 января 1940 года, в Новогодний вечер. Был аншлаг – все желающие не смогли уместиться в зале. А мы, артисты, оказались зажатыми в небольшом пространстве между задником, тоже изготовленным из тех же штор, и стенкой зала всего менее полуметра шириной за неглубокими кулисами. Режиссер в тот вечер уже был бессилен руководить спектаклем, но мы были к нему хорошо подготовлены и не нарушили заученного порядка действий в мизансценах. Нам не понадобился даже суфлер, да его и некуда было бы посадить. Мы действовали, как во сне, не слыша, как реагирует на наши движения и слова зал. А когда в конце, после абсолютной тишины «немой сцены» зал взорвался аплодисментами, мы не могли поверить, что они адресовались нам. Кланяться зрителям мы не научились и поэтому просто не знали, куда себя деть. Героями вечера мы почувствовали себя позже, когда несколько раз повторили спектакль, чтобы его посмотрела вся школа. А потом были даже гастроли в соседних школах и показ фрагмента спектакля на конкурсе школьной самодеятельности Ростокинского района. Но тут нас поджидала обида: жюри не пропустило нас на следующий, городской, тур. Слава нам уже вскружила голову, и мы не могли понять, почему так скупо было оценено здесь наше искусство. Но сами-то мы цену себе уже знали и сочли ниже своего достоинства о чем-то просить жюри. Наш спектакль состоялся, и я его помню до сих пор как первое преодоление себя. Я не смог тогда сыграть Хлестакова, но не выпал из ансамбля, из общего движения коллектива и с ним вместе прожил интересную жизнь в образах до этого непонятных мне героев. Тогда я впервые начал понимать театральное действо и, наверное, в будущем мог бы стать артистом. Но жизнь дальше сложилась иначе. Скоро, без надежды встретиться, мы расстались со своим режиссером и очень уважаемым учителем. 19 июня 1941 года я сдал ему экзамен по физике за девятый класс. Добрый Сергей Алексеевич во время экзамена делал вид, что не замечает моих хитростей. Тогда я всем девочкам, сидящим рядом со мной, решил все задачки. С того дня мы расстались на семь лет.

Воевать Сергею Алексеевичу в новую войну не пришлось. Он был уже в далеко непризывном возрасте. А вот его ученикам-артистам лиха хватило много. Наш Хлестаков – Наум Штивельман – погиб сразу после призыва в начале 1942 года под Москвой. Городничий – Абрам Гринькот, накануне войны успевший закончить аэроклуб, стал военным летчиком, воевал отважно и уже в начале войны был отмечен боевыми наградами. Но однажды в перерыве между полетами во время дружеской выпивки поспорил и поссорился со своим боевым товарищем. Завязалась драка со стрельбой. Товарищ был убит, а Абрам осужден военным трибуналом. Наши уцелевшие в войне школьные друзья из села Алексеевского рассказывали, что в лагере его убили уголовники за то, что он посмел заступиться за обиженного. Я-то знал, что Абрам никогда не терпел обидчиков. Помню, как он однажды защитил нас от хулиганистых хозяев в переулке имени Стопани около городского Дворца пионеров. Они пристали к нам без всякой причины, чтобы продемонстрировать свое превосходство на их территории. Их было много, а нас всего трое. В это время из Дворца вышел Абрам, он тоже был тогда с нами. Его одного хватило для того, чтобы вмиг разогнать наших обидчиков. А за него в лагере не заступился никто. Стоила ли его вина на фронте такого сурового наказания, я не знаю, но в добрые качества человека-патриота я верил всегда и настоял, чтобы имя его было написано на мемориальной доске, которую спустя сорок лет после войны мы закрепили на фасадной стене нашей двести семидесятой совсем обыкновенной школы. Только нет теперь этой доски. Не дожила, не довисела она на том месте до пятидесятилетнего юбилея нашей великой Победы. Сняли ее на время ремонта, да и потеряли со всеми славными именами товарищей, отдавших свою жизнь за Родину.

А Паша – сценическая жена Абрама Гринькота-Городничего – умерла в голодном и холодном сорок третьем от туберкулеза.

Больше всех повезло нашей прекрасной Нели Нагурской, исполнительнице роли Марии Антоновны. Она стала генеральшей, женой боевого летчика, счастливо отвоевавшего войну. Я увидел ее спустя много лет после войны на одной из встреч в школе и не сразу узнал. Оказалось, что зовут ее не Неля, а Елена Борисовна. Выглядела она обыкновенной благоустроенной дамой. О других участниках спектакля ничего не знаю. Однако спустя много лет после окончания войны объявился вдруг Васька Сафонов – мой партнер по сцене в первом действии «Ревизора» (Осип, слуга Хлестакова). Все считали, что он тоже не вернулся с войны. А оказалось, что все эти годы он жил в Рязани. Войну он закончил старшим лейтенантом, а дальнейшую жизнь связал почему-то с Рязанью.

В 1947 году, оставаясь еще солдатом, во время краткосрочного отпуска я встретил в наших довоенных окрестностях Сергея Алексеевича вместе с Николаем Алексеевичем Ратниковым. Оба учителя узнали меня. Конечно, я узнал их первым, и эта встреча очень много для меня значила. Она произошла неподалеку от старенькой двухэтажной бревенчатой школы рабочей молодежи № 17. В ней Сергей Алексеевич преподавал физику. В ту осень я выпросил разрешение у командира полка и поступил в эту школу в девятый класс по совету моего учителя. До моей демобилизации тогда было еще более двух лет.

* * *

На войне я вспоминал всех своих учителей. Мечтал о встрече с ними, но увидеть их всех в своей старой двести семидесятой уже не пришлось. Осталось лишь повстречаться с ними в воспоминаниях.

С восьмого класса нашим классным руководителем стала Раиса Ивановна Малявина. К ней мы долго не могли привыкнуть. Наши симпатии по-прежнему оставались с Полиной Дмитриевной. Новая наша воспитательница была из другого времени и образа жизни. Она была более образованна и интеллигентна. А мы, вырастающие в новой идеологической системе воспитания, к сожалению, не всегда были способны оценить эти качества. Раиса Ивановна училась в гимназии. А для нас, после «Кондуита и Швамбрании» Кассиля, после ТЮЗовского спектакля «Белое и Розовое» слово «гимназия» ассоциировалось с отрицательными или карикатурными образами «классных дам», «Тараканиусов», преподавателей Закона Божия, русской словесности и гимназистов, развращенных богатством отцов-эксплуататоров. Вспоминались нам и некоторые чеховские лица гимназистов и гимназисточек. Мы и в Раисе Ивановне поначалу искали нечто похожее на знакомых чеховских литературных персонажей. Даже пытались строить ей заимствованные из литературы гимназические каверзы. Но как-то незаметно возникшее поначалу неприятие прошло. А началось это с того, что мы увидели однажды с какой добротой и нежностью недавние выпускники нашей школы встретили свою классную наставницу, нашу Раисушку, на своем вечере встречи. Скоро и мы почувствовали доброту этой интеллигентной и образованной женщины.

Раиса Ивановна научила нас грамотно писать и говорить по-русски. Моим сыновьям не повезло, их учителя оказались не способными это сделать. А наша учительница упорно добивалась от нас самостоятельного и осмысленного чтения русской классики, ее свободного и самостоятельного изложения в письменной и устной форме. Практическими навыками грамматики и синтаксиса помогала нам овладевать сестра Раисы Ивановны – Вера Ивановна, маленькая, горбатенькая старушка. За небольшую плату она вела у нас дополнительные занятия, на которых мы писали диктанты и разбирали сделанные ошибки. Тексты для диктантов выбирались из сочинений русских писателей. Учила нас Вера Ивановна и бытовому письму. Я очень быстро почувствовал, что эти занятия научили меня правильно писать, не думая о грамматических правилах. Я как бы ощущал текст и глазами, и своей правой рукой. Видимо, умела Вера Ивановна добиваться от нас такого результата. С тех пор я пишу без ошибок. Бывают описки от поспешности, которые я сам обнаруживаю при прочтении написанного. Пусть не обидятся на меня учителя моих детей и внуков. Они не научили и не умели так учить детей родному русскому языку.

Раиса Ивановна и ее сестра Вера Ивановна составляли в нашем восприятии единое целое. В школу они приходили и уходили вместе, одинаково вникали в дела нашего класса, а мы одинаково выполняли все их задания, поручения и просьбы. Общей заботой сестер был и единственный сын Веры Ивановны Олег. Нас удивляло, что именно она, маленькая, горбатенькая женщина, а не Раиса Ивановна была матерью большого, физически крепкого парня. Нас удивляло и то, что Раиса Ивановна не была замужем. Но и у Веры Ивановны тоже не было мужа. А сын у сестер был как бы один на двоих, и они в нем души не чаяли. По поведению Олега тоже нельзя было понять, кто ему был дороже. И судьба, немилостивая по отношению к сестрам, одинаково жестоко обошлась с ними: Олег не вернулся с войны. Как пережили сестры эту трагическую потерю, не знаю. Когда я пришел с войны, Веры Ивановны уже не было в живых. А Раиса Ивановна еще работала в школе в нашем же районе, но уже в двести семьдесят девятой, на Церковной Горке. Я поторопился увидеть мою старую учительницу. В один из дней отпуска я пришел в школу. Был конец первой смены. В учительской мне сказали, что Раиса Ивановна ведет с учениками дополнительные занятия. Она, как и прежде, учила детей грамотно писать. В коридоре я услышал ее диктующий голос. А когда заглянул в открытую дверь, то своей учительницы не узнал. Да и она меня узнала не сразу, а узнав, расплакалась и от неожиданной встречи со своим учеником, и от незабытого горя своего, о котором сквозь слезы она поведала мне. Она трогала меня за сержантские погоны, гладила по голове и все плакала. А неблагодарная школьная стая озорников из-за двери корчила ей рожи. Увидев меня – солдата с войны – эти вихрастые бестии вмиг присмирели. А узнав от учительницы, кто я есть, еще больше виновато смутились. Мне показалось тогда, что в сиротстве своем Раиса Ивановна осталась беззащитной не только от эгоизма неблагодарных учеников, но и от безразличия и равнодушия своих молодых коллег. Они тоже были удивлены и смущены моим появлением в школе и, наверное, так и не могли понять, что привело меня к этой старой учительнице. К ним их воспитанники еще не возвращались.

В те же дни я встретил свою одноклассницу Тамару Сахарову, тоже вернувшуюся с войны, и рассказал о встрече с Раисой Ивановной. После этого Тамара не оставила ее своими заботами до конца ее жизни. Она вовремя успела своей дочерней лаской и уходом успокоить ее сиротскую и обиженную старость.

* * *

В той же двести семьдесят девятой школе после войны работала наша учительница химии – Елена Захаровна Боржакова. Я встретил ее однажды первым послевоенным летом на улице. Узнав меня, Елена Захаровна обняла меня, как родного сына, говорила мне сквозь слезы какие-то слова, и я их в смущении не понимал, и гладила, гладила рукой мои солдатские награды. Я совсем не ожидал такой признательности, так как все еще помнил свою химичку строгой и скупой на оценки учительницей. Да и наград-то у меня было не очень много. Мне как-то даже неудобно стало не по заслугам принимать такое внимание. Только после встречи со своими одноклассниками я узнал, что на долю этой женщины выпало страшное испытание фашистской оккупацией на Украине, то ли в Полтавской, то ли в Харьковской области, где она оказалась по роковой случайности. Меня удивила эта история. Дело в том, что вместе с Еленой Захаровной мне и нескольким одноклассникам пришлось начинать свою военную историю на трудовом фронте осенью 1941 года. В сентябре – октябре наш класс вместе с ребятами из других школ был направлен в Высокинический район Московской области на уборку картофеля. Елена Захаровна от школы была направлена с нами как классная руководительница. В Москву с трудового фронта мы вернулись накануне тревожного дня 16 октября, и больше до конца войны я свою учительницу не встречал. Для меня было удивительно и непонятно, как она после этого оказалась на оккупированной территории Украины, ведь немцы-то уже были там значительно раньше. Не могла же она попасть туда через фронт. Но как бы там ни было, а Елене Захаровне пришлось у себя на родине до освобождения Харьковщины и Полтавщины Красной Армией в 1943 году испытать жестокую участь немецкого рабства, жестокого человеческого унижения. Может быть, поэтому она так нежно гладила мои солдатские медали. А мне все равно было неловко. Не я же был ее освободителем. Больше мне видеться с Еленой Захаровной не пришлось. Но я до сих пор помню, что на экзамене по химии в июне 1941 года я отвечал на вопрос о схеме промышленной технологии производства серной кислоты. Елена Захаровна тогда поставила мне «отлично».

* * *

О кончине одного из своих учителей я узнал в 1960 году из скупой информации в траурной рамочке в московской «Вечерке». А встреча с этим необыкновенным человеком состоялась за два года до войны, и была она настолько необыкновенна, что на всю жизнь осталась в моей памяти.

Не знаю, как сейчас, а в годы моей учебы в школе в учебных планах значились предметы, которые почти не преподавались. В школах-четырехэтажках не было тогда спортивных залов, и поэтому преподавание физкультуры только обозначалось упрощенными занятиями и упражнениями в тесных учебных классах. Не были обеспечены и условия преподавания музыки и пения. Уроки по этому интересному предмету проводились неквалифицированно, у расстроенных роялей, людьми, лишенными педагогических навыков, и приводили скорее к обратному, отрицательному результату восприятия музыкальной культуры. То же было и с рисованием. У нас в школе оно, можно сказать, вовсе не преподавалось. Только очень на короткое время появилась у нас учительница, имени которой я не успел запомнить, но которая успела завлечь нас интересными рассказами об искусстве и даже обещала научить правилам рисунка. Но увы, она почему-то быстро исчезла из школы. В таком же состоянии было и преподавание черчения. В восьмом классе с начала учебного года весь сентябрь вместо этого предмета с нами занимались другие учителя. Но однажды к нам в класс вошел незнакомый человек. Он сначала удивил нас своей наголо бритой головой и каким-то скучным лицом, будто бы он пришел к нам не по своей воле. Сел за стол и тоже скучным голосом сказал: «Ну, давайте знакомиться. Только вы не удивляйтесь моей смешной фамилии. Меня зовут Александр Николаевич, а фамилия моя – Кикин. Я буду преподавать вам черчение». Мы не засмеялись. Александр Николаевич словно заворожил нас своим скучным лицом. Мы тоже сразу заскучали, так как с его появлением лишились свободного урока. Черчение не представлялось нам интересным занятием. Но тут началось дальнейшее завораживание, которое с последующих уроков полностью подчинило нас воле нового учителя. Скоро урок черчения превратился в самое занимательное занятие. Учитель начал преподавать свой предмет с определения и пояснения, казалось бы, уже давно известных нам геометрических понятий – точки и линии. На первом уроке мы услышали от него имя великого французского математика Монжа, который якобы когда-то сказал: «Кто не мыслит точки, тот вообще ничего не понимает в математике!» Но очень скоро учитель убедил нас в том, что именно от нее, от точки, и начинается все воображаемое нами пространство. Сначала Александр Николаевич доказал нам, что самое главное в чертеже состоит в правильном нанесении точки как условной части пространства, не имеющей измерения. Оказалось, что для этого надо правильно затачивать карандаш. Он показал нам, как это надо делать и какие карандаши для этого годятся. На следующий день мы кинулись в магазины искать карандаши «Конструктор» Н-1, Н-2, Н-3 и мелкую наждачную бумагу. Целую неделю до следующего занятия по черчению мы точили карандаши, добиваясь при этом правильной формы конуса-наконечника, плавно заканчивающегося тонким жалом графитового сердечника. Доводка заточки производилась с помощью наждачной бумаги до такого состояния, чтобы жало, поставленное на обратную сторону ладони, кололо руку подобно иголке, а точка, поставленная на лист ватмана, была бы почти невидима. В дальнейшем простые и ясные, как день, упражнения почему-то все больше и больше увлекали нас, словно в азартную игру. Учитель стал учить нас заготавливать форматки с абсолютно точным соблюдением стандартов и формы штампа. На этих форматках мы упорно чертили едва видимые линии и пунктиры необыкновенно тонко заточенными карандашами. Потом на расчерченных строчками форматках мы стали учиться писать шрифты. Азарт занятий не пропадал, он поддерживался учителем, его заинтересованным неформальным контролем. Преуспевающих он умело поощрял высокими оценками и похвалой мастера, а нерасторопных и неловких в этом тонком деле поддерживал снисходительным и добрым терпением и лично помогал в исполнении заданной технологии. Потом мы вычерчивали сопряжения линий, скругление углов и все это – пока в карандаше. Наконец дело дошло до использования готовален, угольников и рейсшин. Сначала учитель научил нас бережному отношению к этим чертежным инструментам, их, если можно так сказать, тонкой настройке. Подобно тонкой заточке карандашей, мы приводили в порядок рейсфедеры, циркули, иглы размерителей таким образом, чтобы ими можно было вычерчивать линии заданной ширины от долей миллиметра до линии метра, а опорные иголки циркулей и размерителей – чтобы не прокалывали ватман. Чертили мы только на ватмане. Целый год, не утрачивая азарта к занятиям, мы выполняли простейшие задания, накапливали опыт, набивали руку, добивались филигранного мастерства вычерчивания линий сначала карандашом, а потом тушью. А в девятом классе началось серьезное дело конструкторского черчения. Мы проектировали линии и геометрические фигуры на плоскости, делали развертки, решали чертежные задачки, по заданным положениям точек на двух плоскостях искали их расположение на третьей. Это уже были элементы начертательной геометрии. Теперь для нас не было предмета важнее черчения. Мы перешли к вычерчиванию геометрических фигур, их сочетаний и сложных конструкций, проецировали их на плоскости и, наоборот, по заданным точкам и линиям на плоскостях конструировали эти тела в полных объемных видах и в сложных усечениях и сопряжениях. На уроках мы чертили мало. Вся работа по черчению велась дома. На урок учитель приходил с шарами, конусами, кубами, составлял их в сложные сочетания. Мы вычерчивали их на тетрадных листах в клетку или на миллиметровке, а дома – в проекциях и заданных усечениях. Успели мы познакомиться в девятом классе с вычерчиванием геометрических орнаментов, их акварельным тонированием. Учитель учил нас делу, которое должно было нам пригодиться и в дальнейшей учебе, и в практической работе. Он показывал нам пример не только добросовестного отношения к своему делу, но и уменья вовлечь в него нашу неорганизованную еще энергию и любознательность. Кроме лаконичных определений геометрических линий и фигур, кроме оды точке как основы математического познания пространства, кроме патетических слов о великом французском математике Монже, Александр Николаевич не произносил перед нами поучительных назиданий о пользе своего предмета. Он изо дня в день увлекал нас своими заданиями, от простых к сложным, и всячески поощрял наши даже незначительные успехи в их выполнении. Мы старались. Нам было интересно. Мы получали признание старого учителя и платили ему своим уважением. Мы никогда не смеялись по поводу якобы смешной его фамилии и необыкновенно лысой головы. Проучись мы у него до конца школы – некоторые из нас продолжили бы подаренное нам нашим учителем увлечение. Война помешала этому. Уходя на фронт, я попросил Маму сохранить мою готовальню. Но к предмету черчения я так и не возвратился. Не встречал я с тех пор так нас удивившего учителя. Но однажды в 1960 году в самолете, по пути из Москвы во Фрунзе, мне случайно попала в руки газета «Вечерняя Москва». Я попросил ее у соседа. Дорога была дальняя и я прочитал газету всю до самого последнего объявления на последней странице. Оно было в черной рамочке и извещало от имени ректората, Ученого совета и от всех общественных организаций Московского строительного института имени В. В. Куйбышева о безвременной кончине заведующего кафедрой начертательной геометрии, доктора технических наук, заслуженного деятеля науки и техники РСФСР, лауреата Государственной премии, профессора Александра Николаевича Кикина.

* * *

С последним предвоенным директором нашей двести семидесятой школы Николаем Александровичем Колчиным ее выпускники, десятиклассники, на войну ушли одновременно. Он преподавал в старших классах историю, и мне посчастливилось два года слушать его интересные лекции по новой и новейшей истории европейских стран и Америки. Учебника по этому важному для школьного восприятия курсу тогда еще не было, и задача его преподавания учителем, как и усвоения учениками, была непростой. Материал учитель излагал нам в непривычной форме лекций. Надо было сразу научиться слушать и понимать преподавателя и успевать записывать лекцию, выбирая из нее самое главное. Предмет был труден еще и потому, что он был наполнен новой политической проблематикой. Если раньше мы привыкли к необходимости запоминания хронологической последовательности событий и их описательному изложению, то теперь требовалось понимание их причин, исторической и политической обусловленности, правильной оценки характера, движущих сил исторического процесса, политики государств и классов, различных партий и их программ. В предмет познания вводились новые исторические категории, понятия и терминология. На уроках Николая Александровича мы становились взрослее. Он не просто преподносил нам незнакомый материал, но и помогал осознавать его каждому, лично оценивать совсем недавно прошедшие времена и факты вчерашней и сегодняшней жизни, в которой нам самим вот-вот предстояло принять участие. Учитель помогал нам обрести свое личное историческое сознание. Он разговаривал с нами уже не как с маленькими детьми, а как со взрослыми собеседниками. Он здоровался с нами, как с товарищами. Необычно поначалу было воспринимать это, но отношение как к равным нас быстро подружило. Мы очень скоро прониклись уважением и доверием к учителю, свободно с ним общались и не испытывали перед ним страха, как перед директором. Я долго хранил толстые общие тетради с записями лекций Николая Александровича. Может быть, поэтому до сих пор я и храню те новые впечатления в моем историческом мировоззрении, которые были связаны с именем нашего последнего предвоенного учителя истории. Вместе с десятиклассниками он ушел на войну. А весной 1942 года, перед отправкой на Северо-Кавказский фронт, я встретил нашего директора в парке Останкино. Наш полк тогда был временно расквартирован на территории Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. С нее мы часто проникали в парк, с которым у меня были связаны воспоминания недавнего предвоенного детства. А у Николая Александровича тоже, наверное, были свои причины в тот день прийти в старинный московский парк. К этому времени он уже имел ранение и после госпиталя находился в не долгом отпуске. На его петличках была одна шпала, а на рукаве гимнастерки – звездочка. Я подошел к учителю и попросил разрешения обратиться к нему, как к «товарищу старшему политруку». Он узнал меня и, также как и я, был рад встрече. Теперь мы встретились как товарищи по оружию. Учителю было приятно узнать, что его ученик оказался в одном с ним боевом строю. На фронте встретиться с ним не пришлось, а после войны увиделись мы впервые в день сорокалетия ее начала летом 1981 года в нашей двести семидесятой школе. Кто-то разыскал нашего старого учителя. Мне почему-то казалось, что его уже не было в живых, а он пришел на встречу в своих боевых наградах и снова был рад нашему ветеранскому единству.

Наше общее с ним дело было правое, и победу в нем мы одержали вместе – учитель с учениками.

* * *

В двести семидесятой московской школе я проучился пять лет. Не удалось мне завершить здесь свое полное среднее образование – война прервала учебу на последнем экзамене за девятый класс. Она разлучила нас, одноклассников, на долгие фронтовые годы. С одними удалось встретиться после нее, других случайно встречал и продолжаю еще встречать на трамвайных и троллейбусных остановках, в метро, в магазинах. Иногда мы узнаем друг друга, а иногда догадка мелькает лишь тогда, когда встреченное знакомое лицо пропадает в потоке спешащих людей.

Однажды, года два назад, на Николо-Архангельском кладбище я неожиданно встретил Виктора Синельникова, своего одноклассника, соседа и даже друга. Он шел мне навстречу с женщиной, ведя с ней какой-то нелицеприятный разговор. По мне лишь скользнул взглядом и прошел мимо. Я его окликнул. Он взглянул на меня через плечо и, не узнавая, удивился. Я повторил его имя. Тогда я напомнил ему, как мы учились с ним в нашей школе. Он слушал, соглашался, радостно кивая головой, но по-прежнему меня не узнавал. Лицо-то мое, в конце концов, он начал припоминать, но фамилию и имя мои вспомнить не смог. Пришлось назваться, и, наконец, Витька узнал меня и представил своей жене, почему-то сказав при этом, что в школе я был «интеллигентным мальчиком». Разговор наш дальше некоторых восклицаний и общих взаимных сведениях о житье-бытье не пошел, прошлое наше он вспомнил как-то неохотно. В школе после войны он не бывал и даже не знал, что на школьной мемориальной доске написано имя его младшего брата Николая Синельникова. Так, поговорив о том о сем, мы разошлись в разные стороны. Он пошел к своим могилам, а я к своим. Разочаровал меня равнодушием Витька Синельников. Я его помнил до сих пор совсем другим.

Оба брата Синельниковы были старше большинства ребят в классе. Виктор был 1922-го года рождения, а Николай – 1923-го. Учились они оба без интереса и без особых успехов, но в классе оба брата были личностями авторитетными. Витька прилично рисовал и карандашом, и углем, и акварелью, и маслом. У него был этюдник. Он писал пейзажи, имел навыки в графике, мог нарисовать каждого из нас в шарже, часто бывал в Третьяковке, а иногда с уроков уводил туда и нас. А Николай отличался мощной физической силой и стройностью своей атлетической фигуры. Мы всегда боялись с ним здороваться за руку, поскольку в его огромной руке наши оказывались, как в клещах. И еще Колька был необыкновенно красив. Братья к тому же были настоящими спортсменами-конькобежцами и очень красиво и мощно бегали на длинных «норвежках». Особенно красиво это делал Виктор, но более быстроходен был Николай.

Таким образом, у братьев Синельниковых были явные преимущества перед нами, и мы, гадкие еще утята, стремились попасть под их снисходительное покровительство, за честь считали ходить с ними на каток. Там они были нашей защитой от всех местных неприятелей. Для этого у братьев всегда в руках были крепкие кожаные чехлы от норвежек. А перед катком мы точили у них дома коньки. Я потом долго пользовался увиденным у них приспособлением для точки. Они клали на бок табуретку, а коньки закрепляли на ее перекладинах. На ботинки клалась деревянная планка для выравнивания нужного положения коньков, которая придавливалась к подметкам с помощью натянутой и туго закрученной между ней и перекладиной веревкой. Точили коньки большим наждачным камнем. Оба брата были мастеровитыми парнями и в быту умели делать многое, в том числе чинить обувь и одежду. Видимо, эта мастеровитость была у них от отца. Мне так казалось, хотя отца их я не знал. Я видел его со стороны – такого же красивого, кряжистого, физически сильного и делового. У сыновей в разговоре прослушивался приятный южнорусский говорок. И однажды я узнал, что родом братья были из-под Краснодара, а происхождением из кубанских казаков. А теперь жили в городке «Мосжилстроя» в двухэтажном бараке на втором этаже, под крышей. Теперь-то я, наверное, правильно догадываюсь, что под эту барачную крышу привела их общая судьба расказачивания.

В комсомоле братья не состояли, вступать в него не собирались, но первыми из нашего класса поступили в аэроклуб имени Чкалова. А за ними туда же записались, по их примеру, и другие ребята из нашего класса, которым это позволял возраст и физическое здоровье. Сначала они состояли в кружке парашютистов, учились в школе складывать парашют. Потом стали ездить на аэродром. Приезжали оттуда возбужденными от впечатления первых прыжков и с загорелыми на мартовском солнце физиономиями. А потом вдруг мы узнали, что ребята наши стали летать. К сожалению, теперь не всех их могу назвать. Но некоторых помню. Я все время завидовал Витьке Турецкому. Он был мал ростом и нисколько не сильнее меня. Но его приняли в кружок, а меня нет. Он испытал радость полета, а я был обречен всю жизнь быть пешеходом, летчиками стали Лева Боков, Васька Абрамов, братья Бобровы. Перед войной все они из девятого класса ушли в авиационные училища и уже в самом ее начале ускоренным выпуском стали боевыми летчиками-истребителями, бомбардировщиками и штурмовиками. Первым из них погиб красавец летчик-истребитель, сын расказаченного отца Николай Синельников. Его имя было написано на нашей школьной мемориальной доске. На этой доске было имя моего близкого друга Левы Бокова. Он погиб в сорок четвертом под Берлином. Были на доске имена и других моих одноклассников. О них я постараюсь тоже рассказать, что помню.

О гибели Николая Синельникова в одном из первых воздушных боев за Москву стало известно тогда же. Не все мы к этому времени успели дорасти до боя.

А Виктор Синельников не давал о себе знать. Правда, случилось мне узнать через кого-то, что летчиком он не стал, но окончил училище по специальности военного метеоролога и всю войну делал погоду для летчиков. После войны он некоторое время служил в армии и потом в звании майора демобилизовался. Об этой подробности я узнал от него самого в той случайной встрече на Николо-Архангельском кладбище. Могилу брата своего он не искал и почему-то не обнаружил эмоций, когда я сказал ему о школьной мемориальной доске. Правда, пообещал у нее побывать. Больше мы с ним не встречались, может быть, потому, что не так часто бываем на своих родных могилах.

* * *

Братья Синельниковы, несомненно, были лидерами в нашем классе, но лидерами не всего класса, а только той его части, которая не стремилась демонстрировать особое рвение к учебе, к высоким оценкам и формальной школьной гегемонии. Формальные лидеры – старосты, члены школьного ученического комитета, председатели Совета пионерского отряда, звеньевые, как правило, организованно избирались из круга наиболее успевающих и общественно-активных, «примерных» мальчиков и девочек. Начиная с пятого класса у нас таким лидером была Тамара Сахарова, моя соседка по дому и по подъезду. В течение всех лет учебы до наступившего летом 1941 года большого военного перерыва мы постоянно избирали ее попеременно во все руководящие инстанции. Репутация лидера, общественного руководителя в классе и в школе сохранялась за ней постоянно. Мы привыкли к ее верховенству, несмотря на то что многие из нас в науках в старших классах стали обгонять традиционную отличницу если не по оценкам, то по умению решать сложные задачи и осмысленно применять к этому знание законов, теорем и аксиом. Но у Тамары Сахаровой было одно явное преимущество перед всеми нами – это высокое чувство ответственности за наши общие дела, за честь и достоинство нашего класса. Она была непримирима к лодырям, нарушителям дисциплины, к одноклассникам, поступки которых порочили наш коллектив. Надо отдать ей должное, Томуська, так мы звали ее в нашем обиходе, умела организовать вокруг таких несознательных общественное мнение, собрать звено, Совет отряда или учком и вынести разгильдяю общественное порицание. Мы все подчинялись авторитету нашего ответственного лидера еще и потому, что она никогда никого не подставляла, ни на кого не ябедничала, никого не выдавала. Она была справедлива и непримирима только к фактам явного, сознательного разгильдяйства, но всегда была готова выручить товарища. Вообще-то мы с Томуськой дружили. Жили мы в одном подъезде, и между нашими родителями были хорошие соседские отношения. А я ей был даже обязан тем, что на первых порах после моего перехода из образцовой сорок восьмой школы она помогла мне занять место в классе, войти в его коллектив. Она как бы представила меня своим товарищам и поручительски рекомендовала как «своего парня».

Вообще-то в нашем классе, да и, пожалуй, во всей школе, так же, как и в той, из которой я пришел, основная масса учеников была однородна по своему социальному происхождению. Все мы были детьми рабочих, служащих, скромных интеллигентов и инженерно-технических работников. У многих родители были вчерашними крестьянами, теперь ставшими строителями Москвы, Московского метрополитена, московских театров, рабочими фабрик и заводов. Ни о какой элитарности в нашей среде и речи быть не могло. Да и само слово «элита» нам было незнакомо. Никто в школе не мог рассчитывать на какое-либо особое преимущество или снисхождение. Учителя к нам были и одинаково требовательны, и оделяли нас одинаковой мерой внимания, заботы и снисхождения. Некоторой привилегией, пожалуй, пользовались Нюрка Ярыгина – племянница директрисы и Ида Сергеева – дочь завуча и преподавателя зоологии Ангелины Григорьевны Королевой. Вообще-то и тут никаких преимуществ у этих девочек не было. Нюрка училась средне и выше заслуженных оценок не получала. А Ида Сергеева просто сама была прилежна и получала преимущественно заслуженные пятерки. Но мы сами уступали им иногда инициативу и выбирали их на какую-нибудь руководящую должность. Никто нас к этому не неволил. А обе девочки тоже сами не набивались в авторитеты. Вообще у нас всегда держалась нормальная обстановка. Мы росли и учились в дружбе, никто не кичился своими способностями, успехами. А если возникала взаимная необходимость, то и помогали друг другу, и не только в учебе, но и в куске хлеба. Были среди нас ребята, которые в этом нуждались. Появился у нас однажды посреди года необычный мальчик – Кузин. Не помню его имени. Голова у него была большая, лобастая, умная. Учиться мог хорошо. Но мешала нескрываемая нужда: он всегда был голоден. Мы приносили ему из дома еду. А классный руководитель попросил наших родителей оказать посильную помощь, чтобы купить Кузе зимнее пальто.

Хулиганистых ребят у нас не было. Нецензурных слов в нашей среде тоже не было слышно. Однако драчуны и озорники были. Ссоры тоже возникали и между ребятами. Они решались традиционно, по честным правилам – «до крови не бить». Мы иногда, при свидетелях с той и другой стороны, решали спор фехтованием на кулаках. Очень остро воспринимались у нас всякие отклонения от норм честного товарищеского поведения, особенно обман. На этой почве чаще всего и возникали поединки на заднем дворе школы. Но иногда конфликты возникали просто из несходства характеров. Появился у нас в классе другой странный паренек, он был мал ростом, худ, с носом, как у Буратино. И рот у него был широкий, со вставными зубами. Бедный был этот паренек. Но почему-то не сразу мы приняли его в свою семью. Фамилия у него была какая-то непривычная – Годгарсон. Несмотря на бедность свою он был, однако, насмешлив и горд. Никому ни в чем не уступал, да и еще изволил посмеиваться над нашими ошибками и тугодумством в учебе, сам-то учился легко, успевая, особенно в математике. Решено было его проучить. Повод был найден пустяковый, и «стыкаться» с Год гарсоном пришлось мне. Мой противник удивил меня своей отважной непримиримостью. Я был сильнее его. Но он не сдавался и не плакал даже, когда я бил особенно больно. Я был очень рад тому, что наша драка скоро кончилась. Годгарсон задел меня по носу. Но это не обидело меня. Я бы мог тоже ударить его по тому же месту, но нас разняли. Бой кончился миром, и мы подружились. Наш новичок оказался удивительно интересным человеком. Он был очень начитан, покорял нас рассказами об интересных книгах, а на контрольных помогал решать задачки. Мать Годгарсона была учительницей и вела у нас в школе уроки рисования. Как и сын, она выглядела бедным и измученным человеком. А своим пониманием искусства она делилась с учениками щедро, особенно с теми, кто к этому имел интерес и способности. Так, ее поклонником и помощником в ИЗО-кружке стал наш Витька Синельников. Он стал старостой кружка, и мы потянулись за ним туда же. Ходил и я, но у меня в изо-упражнениях никак не получался кувшин правильной формы. Как я ни старался, но симметрия мне не удавалась. Скоро в кружке остались только способные воспринимать и выражать правильные пропорции, уменье обозначать свет и тени карандашами, а затем красками. Кроме Синельникова, хорошо получалось у Витьки Турецкого и у Васьки Горбатова. Они могли в будущем стать художниками. Но Витька Синельников стал военным метеорологом, Витька Турецкий – военным летчиком, а Васька Горбатов – телефонистом в пехоте. Как-то незаметно пропали из моей памяти наш новичок Годгарсон и его мама – учительница рисования. Откуда они появились у нас в школе, такие бедные и неприкаянные, сын и мать с разными фамилиями? Почему у сына, говорящего с украинским акцентом, была такая необычная – и не русская, и не украинская – фамилия? Почему они были так бедны и непримиримо горды? И куда они делись? Наверное, наш новичок-одноклассник и его мама нуждались в нашем сочувствии, а мы этого не поняли.

* * *

Трудно мне дальше вести свой рассказ об одноклассниках. Никак не найду правильный и удобный порядок, как это было с моим 4 «Д» из сорок восьмой Образцовой. Там меня вела сохранившаяся фотография. От двести семидесятой же у меня не осталось ни одной карточки. А они были. И в пятом, и в шестом, и в седьмом «Г», и в восьмом, и в девятом «Б» мы фотографировались вместе со своими учителями. И фотографии сохранялись у меня до тех пор, пока мои сыновья не пошли в ту же школу, а я не объявился в ней, как родитель и как ветеран школы. Однажды ко мне в дверь постучали Димины, то есть старшего моего сына одноклассницы и вежливо попросили мои фотографии для школьного музея. Я поверил благородным намерениям пионерок и отдал свои школьные реликвии. Теперь их у меня нет. Нет их и на стендах так называемого музея истории боевой и трудовой славы учителей и учеников. Как же мне теперь вспомнить всех и обо всех рассказать? Вроде бы вижу в памяти всех, но куда и когда они ушли – не знаю. После седьмого класса многие мои одноклассники покинули школу, ушли учениками на заводы и фабрики, в ФЗУ, начали самостоятельную трудовую жизнь. А я тогда стал учиться в восьмом «Б». В школе осталось только два старших класса. Ушли из школы в ФЗУ Шурка Тарамыкин, Мишка Золотов, Васька Потапов и Колька Варганов. Первый с войны не пришел. Второй стал белорусским партизаном в отряде «Красное знамя» в Витебской области. После соединения с частями Красной Армии Михаил Золотов стал начальником политотдела МТС в Минской области. Но потом снова ушел на фронт и опять добровольцем. Войну кончил в Берлине. А после войны шоферил на крупнотоннажных междугородних перевозках. Иногда мы перезваниваемся с ним по телефону. Но вот уже года три, как телефон не отвечает. А Васька Потапов и Колька Варганов, увы, за бандитизм были по приговору суда расстреляны. Как это с ними случилось, не знаю. Парни-то были когда-то хорошие, ничем не хуже нас. Не веря, я пытался что-нибудь узнать про Ваську, никто ничего не мог сказать. А про Колькину бесславную смерть мне рассказал его брат Мишка Варганов, которого я случайно встретил в ватаге алкоголиков около нашего магазина на Ярославской улице. Узнал я и о том, что вся их семья распалась после того, как ее покинула их мать. Может быть, это и была главная причина Колькиной гибели?

* * *

В седьмом классе в середине учебного года, сразу после зимних каникул, у нас появился новый лидер – Фридик Штоль, так звали нашего нового товарища. По национальности он был немцем – настоящим, чистокровным, но нашим, советским немцем. Германию он знал так же, как и мы. Он никогда там не был ни до, ни после войны. А нам, русским, побывать в Германии довелось. Зато Фридик свободно владел своим родным языком. До прихода в нашу школу он с первого класса учился в единственной в Москве немецкой школе. Кажется, эта школа находилась где-то на 4-й Мещанской улице. А жил он рядом с нашей школой в таком же стандартном двухэтажном доме, как и все другие дома, в которых жили и мы. Правда, дом нашего товарища состоял из трехкомнатных квартир и был предназначен для инженерно-технического персонала московского треста «Газоочистка», В этом же доме жили и другие ребята из нашей школы, такие, как мой сосед по парте Шурка Шишов, родители которых трудились в этом тресте. Отец нашего немца был, вероятно, важным специалистом и работником. Он был недоступен простому общению с соседями. Мать Фридика, строгая немка, тоже не общалась с соседками. Добрее и доступнее была только седая и с виду тоже строгая бабушка. Мне лишь один раз пришлось побывать в квартире нового товарища, когда он пригласил нас на свой день рождения. Кроме перечисленных членов семьи, в квартире еще была маленькая и очень злая собачка породы шпиц. Она всегда очень громко и со злым остервенением лаяла из-за двери и с таким же остервенением бросалась под ноги посторонним людям, оказавшимся на пороге ее квартиры. Хозяева в собачке души не чаяли. А нас в тот день она удивила послушностью хозяевам и особенно тем, что очень ловко по приказу бабушки доставала из ее кармана спички, очки и другие предметы.

В квартире Штолей царил строгий порядок. В комнатах стояла дорогая дубовая мебель, а в гостиной, то есть в большой комнате, было еще и старинное пианино с бронзовыми подсвечниками над клавиатурой. В обычные дни, если нам случалось приходить по школьным делам к Фридику, мы дальше прихожей не проходили. Это, однако, не означало какого-либо недружелюбия к нам или недоверия, просто таков был строгий порядок в этой семье. С отцом Фридика мне пришлось разговориться на равных только один раз в жизни – это было летом 1941 года. Мне показалось тогда, что этот взрослый человек искал у меня совета, как ему поступить в сложившейся ситуации. А что я ему мог посоветовать? Но об этом разговоре я расскажу чуть позже. Я его почему-то запомнил и часто о нем думал после того, как Штоли исчезли из Москвы. А когда Фридик (Альфред) Штоль появился у нас в классе, мы встретили его с чувством искренней интернациональной солидарности. В то время на советских киноэкранах прошли антифашистские фильмы «Профессор Мамлок», «Болотные солдаты». Помню еще детский фильм «Рваные башмаки» про бедных немецких детей. Все наше сочувствие героям этих фильмов само собой передалось нашему новому товарищу. А он спокойно принял его, будто бы действительно он сам пришел к нам с гранитной брусчатки берлинских улиц. Фридик был типичным голубоглазым немцем. Высокая плотная фигура его была словно налита вскормленным здоровьем и физической силой, короткие брюки «гольф» плотно облегали его округлые упругие бедра. Он был широкогруд, с крепкими руками. Очень впечатляли его большие кулаки. Когда он вскидывал их над собой, то становился похожим на немецкого бойскаута из Рот-фронта. Голова правильной формы на короткой мощной шее, крупные черты лица с большим носом и умными голубыми глазами придавали ему вид правильного, уверенного в себе человека. А абсолютно седые волосы, ранняя отцовская наследственность, создавали какой-то неожиданный ореол героических переживаний. Словом, перед нами явился живой немецкий антифашист с пионерским галстуком на шее. Так у нас появился лидер в образе героя, от которого мы сразу стали добиваться дружеского расположения и интернациональной солидарности. Фридик хорошо учился, наверное, не потому что был просто талантлив, а потому, что всегда был добросовестен, трудолюбив и честен. Я не помню случая, чтобы он не выполнил домашние задания, чтобы сам не решил самые трудные задачи. С нами это случалось. Нам иногда не хватало настойчивого усердия. А Фридик никогда не расслаблялся. У него совсем не было хороших оценок. Он был абсолютным отличником, но никогда не выглядел зубрилой. Он всегда добивался ясного и глубокого понимания изучаемых предметов. В истории, литературе и в географии он был одинаково силен, как и в математике, химии и физике. Он был удивительно рациональным и правильным не только в учебе, но и во всем остальном. Время на праздное провождение не тратил. Не тратил он сил и на лишние эмоции. И речи на Совете отряда, а затем и на комсомольских собраниях всегда говорил правильные и короткие. Однако в дружбе и помощи никому не отказывал. Не был скуп, но и щедростью не злоупотреблял. Можно сказать, что наш новый лидер был безупречен, и мы сразу выбрали его в председатели учкома. А дочка нашего завуча Ида Сергеева проявила к нему свою девичью благосклонность. Фридик это заметил и сразу же отнесся правильно и серьезно к знакам девичьего внимания. Он все делал правильно, честно, рассчитывая на свои силы. В девятом классе его ухаживания за Идой Сергеевой уже воспринимались нами как «серьезные намерения». Вообще мы были уверены в том, что его правильное будущее уже предопределено. До такого же собственного самосознания мы с Шуркой Шишовым еще не доросли, может быть, и потому, что возрастом были моложе Фридика почти на два года. Но тут вдруг началась война, и она резко разделила наши судьбы. Только теперь мы вспомнили, что товарищ наш был немцем. Мы, конечно, не сомневались в его преданности нашей Родине. Но не сразу до нас дошло понимание проблем, сразу возникших в семье нашего друга. Не сразу мы поняли решений, которые в этой семье были приняты. Мы с Шуркой стали искать свою дорогу на фронт, а Фридик с родителями стали собираться в эвакуацию. Тогда мы с Шуркой еще боялись, что не успеем повоевать, что немцев вот-вот разобьет наша Красная Армия. Мы ждали победы, но Красная Армия отступала, а фашисты все ближе и ближе двигались к Москве. Однажды в июле или начале августа мы втроем – я, Шурка и Фридик – под окнами его квартиры делились своими догадками о причинах наших неудач. Вот тогда-то и пригласил нас к себе в дом отец Фридика, которого мы до сих пор побаивались. Но в этот раз он пригласил нас сам. По радио в это время передавали сообщение Совинформбюро. Диктор говорил о боях в районе Новосокольников и о наметившемся Ржевском направлении. Название первого города я услышал впервые, и где он находился, я не знал. Меня только удивило само название, и я решил, что оно связано с московскими Сокольниками.

Мне от этой ассоциации впервые стало страшно. Я и все мои друзья-ровесники тогда, в начале войны, все время верили, что вот-вот наши доблестные войска начнут громить зарвавшихся фашистов, а тут все шло наоборот, и в сводке боевых действий прозвучало название города, возвестившее о начале угрозы Москве и каждому из нас лично. Упоминание города Ржева ассоциировалось тут же с названием одного из Московских вокзалов и нашей Закрестовской окраиной. Я полагал тогда, что все мы вместе с отцом Фридика были озабочены одной и той же опасностью.

Я даже не мог подумать, что и моего друга, и его родителей могли заботить какие-либо иные мысли. Я называл фашистов немцами, совсем не думая о том, что разговариваю с немцами. А отец Фридика стал искать на карте нашего ученического атласа город Новосокольники и Ржев, прикидывая расстояние между этими географическими названиями и Москвой. Только спустя много времени, вспоминая эту взрослую уже беседу с отцом нашего школьного товарища-немца, я сообразил, что, наверное, он думал о том количестве дней, через которое фашисты могли оказаться в Москве. Возможно, что его заботили последствия предстоящей встречи со своими соплеменниками, а может быть, и положение, в котором его семья оказалась бы во взаимоотношениях со своими советскими согражданами в условиях фронтовой фашистской угрозы. Не мог я тогда охватить складывающуюся ситуацию умом и глазами школьного моего товарища, как и его отца – ведущего советского специалиста и главы семейства. Отец Фридика был печален и расстроен. Расстроенными и растерянными выглядели также женщины в его семье – жена и мать. Он спрашивал у меня совета. Для меня это было неожиданностью. Что я, мальчишка, мог ему посоветовать, я мог только выразить надежду на то, что немцы будут разбиты. Но тут я неожиданно почувствовал неловкость от того, что говорю это немцам. С чувством возникшей неловкости я и распрощался в тот день навсегда с семьей моего друга. Через несколько дней Шурка Шишов уехал на трудовой фронт под Вязьму – рыть окопы и противотанковые рвы на подступах к Москве. Я устроился электромонтером в полувоенный медико-санитарный НИИ, А семья Штолей неожиданно, бросив квартиру и все имущество, выехала в Ростов-на-Дону. Шуркины родители сказали мне, что они уехали к родственникам, тоже немцам, жившим где-то под Ростовом. Оказалось, что и сами Штоли были уроженцами тех мест. Я понял этот поступок как правильное решение родителей моего друга – объединиться со своими родственниками в тяжелую годину. Я считал, что так они и должны были поступить. Не ждать же им было рвавшихся к Москве немцев. Но случилось так, что выйдя из огня, они попали в полымя. Ростов оказался в огне жестоких боев, а затем и в фашистской оккупации. Ничего не зная о судьбе своего одноклассника, я и мои друзья решили, что он и его семья оказались у немцев. Возникли даже нехорошие подозрения. Но скоро эти подозрения рассеялись. Родители Шурки Шишова получили письмо от Штолей с далекого Алтая. Оказалось, что они эвакуировались туда из-под Ростова еще осенью 1941 года. Я воспользовался полученным адресом и сразу же написал моему другу Фридику письмо о себе и о всех наших одноклассниках. Ответ с Алтая я получил после того, как сам ушел на войну. Письмо пришло домой, его привезла мне в батальон на Селезневскую улицу сестра в январе 1942 года. Письмо было не от Фридика, а от его мамы. Оно удивило меня очень печальным тоном. Мама Фридика сообщала, что их бабушка умерла, что ее муж и Фридик уехали куда-то на работу, а она осталась одна. Я быстро написал ответ на это печальное письмо, уверяя одинокую женщину в том, что скоро мы победим врага, и все вновь устроиться. Не мог я знать тогда истинной судьбы семьи моего друга. Не мог я знать, что не местом обычной эвакуации оказался для них Алтай осенью 1941 года. Когда я, следуя эшелоном на Кавказ в объезд через Саратов и Заволжье, через Астрахань и по Каспию, проезжал по территории республики немцев Поволжья, то узнал о выселении ее жителей в Сибирь и Казахстан. Тогда-то я, наконец, понял ту ситуацию, в которой оказалась семья моего одноклассника. Она надолго, как и все другие немцы, оказалась под жестоким подозрением и недоверием властей воюющего советского государства и народа. Но в моем друге я никогда не сомневался.

В конце пятидесятых мы все же встретились с ним, после того как бывшие подозрения та же власть и отменила. Фридик приехал в Москву со своей русской женой, сибирячкой Марией, и очень быстро собрал почти всех уцелевших одноклассников на встречу около своего довоенного дома. Мы собрались там небольшой кучкой под окнами нашей одноклассницы Иры Мосоловой, так же как в далекие предвоенные годы мы собирались под этими же окнами, чтобы потанцевать под патефонные пластинки, помечтать о будущем. В этот день мы на короткий миг пережили обманчивое чувство возвращения юности. А Фридик через день или два должен был уезжать в свою деревню, которая находилась где-то под Барнаулом. Кончались летние каникулы, и ему надо было ехать к началу учебного года в школу, где он преподавал математику. У жены его ДОарии, тоже учительницы, было хозяйство – огород, корова, куры. Оказалось, что овдовев в начале войны, она приютила у себя в доме всю семью Штолей, что после того как отец и сын были отправлены на лесоповал, она заботилась о будущей своей свекрови и, как могла, редкими посылками спасала от голода и цинги своих будущего мужа и свекра. Это она помогла Фридику после войны получить высшее образование в Барнаульском пединституте. А Фридик стал отцом ее дочери. Родила Мария ему еще одну дочь. Стал наш Фридик в конце концов сибиряком, сибиряком-учителем, сибиряком-крестьянином. Дети его выросли и в Faterland не уехали. Нет у них другого отечества, кроме Сибири. Жив и по сей день мой друг. Жива и жена его Мария. А недавно я узнал, что Фридик стал пенсионером и выращивает на алтайской земле устойчивый сорт сибирского винограда. Правильным и устойчивым на всю жизнь оказался наш одноклассник, наш школьный лидер, мальчик, показавшийся нам похожим на пионера из Рот-фронта, Фридик, он же – Альфред Владимирович Штоль.

* * *

Был у меня еще один дружок детства, о котором теперь вряд ли кто, кроме меня, вспомнит. Звали его Левой Боковым. А дружили мы с ним с момента одновременного поселения наших семей в стандартных домах за Ярославским колхозным рынком. Дома эти в основном заселялись холостой молодежью, одинокими рабочими. Семейной публики в ближайшем окружении было мало. Поэтому и детей в нашей округе было немного. В наших двух домах нас было шестеро. Но компания наша скоро увеличилась за счет ребят из близлежащих соседних домов. Рядом с нашим фабричным Ногинским общежитием скоро построили два дома улучшенного качества из деревянных брусьев (наше общежитие было построено из сборных деревянных блоков), с улучшенной планировкой квартир. В этих домах селились семьями инженеры-специалисты из какого-то московского геодезического треста. Всех детей из этих двух домов под № 21 по Суконной улице я тоже помню. Среди них и был Лева Боков. Так с лучилось, что мы стали с ним самыми близкими друзьями на все недолгие годы нашего предвоенного детства. Но были и другие ребята. Их я тоже назову. С отцом и матерью жил в этом доме Гена Чернышев. Не знаю почему, но он нам всем остальным как-то не нравился. Наверное, потому, что он был из другой среды, более интеллигентной, чем наша, крестьянско-пролетарская. Был он и слабее нас физически. Но зато выделялся некоторой надменной гордостью интеллигентного воспитанного мальчика. Мы этих качеств, конечно, положительно оценить не могли и порой обижали Гену просто так, без причины. А он не сдавался. Так и не сошлись мы с ним близко, не приняли в свой круг, хотя ходили в одну и ту же школу. Скоро отец его исчез. Много лет позже, уже после войны, мы узнали от самого Гены Чернышева, безнадежно больного и одинокого человека, что отец его был болгарином и служил офицером. За это его по навету одного из соседей по дому, отца красивой девочки Лиды Клименко, арестовали. Из лагерей Генкин отец не вернулся. А его собственная жизнь оказалась несчастной. Законченного образования он не получил: помешала болезнь легких. Очень рано он стал инвалидом и жил с мамой на маленькую ее пенсию. После войны умер. Даже не ведаю, кто его хоронил.

А Лидкин отец, наветчик, как-то однажды был насмерть придавлен в дровяном сарае обвалившейся подгнившей крышей. Такая вот кара постигла этого, кстати сказать, очень нам несимпатичного и недоброго украинца. А Лида, его дочь, выросла красивой девушкой. Но и ей красота не принесла счастья. Может быть, оно и было, но очень скоро оборвалось. Ухаживал за ней югославский офицер, учившийся в конце войны в какой-то военной академии в Москве. Рассказывали, что любовь их была пылкой, но законным браком не была оформлена. Уехал югослав к себе на родину. Обещал забрать с собой красавицу Лиду, но тут произошла у нас с этой страной распря. Так и осталась наша Лида незамужней, да еще с подозрительной обывательской репутацией любовницы титовского офицера. Однажды я встретил Лиду на улице. Она все еще была хороша. Может быть, все-таки ее краса помогла ей найти достойную партию в жизни?

В одной квартире с Лидой в маленькой комнатке жила семья Женьки Балкирева: он и отец его с матерью. Мы были одноклассниками, но близкими друзьями себя не считали. Отец его умер перед войной. Жизнь Женьки тоже оказалась нелегкой. Мать его работала в нашей школе учительницей начальных классов. А друзьями мы с ним не стали потому, что невзлюбил его за что-то мой друг Левка Боков. Из солидарности с ним не оказывал Женьке своей милости и я. Но тем не менее знакомство и общение с ним продолжалось гораздо дольше, чем с Левой. На войну Женька ушел раньше меня. Он был старше меня почти на два года. В первых же боях под Москвой он был ранен, и долго ходили слухи, что он умер. Но вдруг, в конце войны, он пришел домой, демобилизованный по инвалидности. Оказалось, что после ранения у него было сильное обморожение, а затем болезнь легких. И все-таки этому не очень сильному физически человеку удалось выкарабкаться из почти безнадежного недуга. А общение с ним мы продолжили в первые послевоенные годы в вечерней школе рабочей молодежи № 17. Вместе в 1949 году закончили десятый класс. Какой потом институт он закончил, я не знаю. Знаю только, что учился он на вечернем отделении и работал в закрытом НИИ, который и сейчас находится на своем месте, на территории бывшего старого дробильного завода, неподалеку от Пятницкого кладбища, у Крестовского моста.

Еще в Левкином доме жил очень странный мальчик – Олег Кутузов. Мы считали его дурачком. А он был просто чрезмерно, не по годам начитанным фантазером. Начитавшись Вальтера Скотта, он очень часто являлся к нам в образах Робин Гуда или героических английских рыцарей. А мы еще тогда Вальтера Скотта не читали, не было у нас своей библиотеки. А у Олежика – была. Отец его был известным актером немого кино. Однажды, в одной из телепередач Кинопанорамы я узнал, что Кутузов-отец был выдающимся актером советского кино, классиком Великого Немого. А я смотрел передачу и вспоминал его живым человеком. Мы знали тогда, что отец Олега снимался в картине «Крест и Маузер» и в эпизодах «Праздника Святого Иоргена». И знали мы еще, что жена его, маленькая и некрасивая женщина, была Олежику мачехой и не очень-то внимательно и заботливо относилась к пасынку. А по-настоящему любила и воспитывала Олежика полуслепая бабушка. Она тоже была немного чудачкой и помогала внуку в его героических похождениях на нашем дворе в образах рыцарей. Рыцарем Олежик, конечно, не стал, но постранствовать ему пришлось. Он закончил нефтяной институт и исколесил страну в поисках нефти в послевоенные годы. Он даже стал лауреатом Сталинской премии за открытие и технико-экономическое обоснование промышленных разработок нефти в Сибири. У него был автомобиль «Победа». Но в конце концов он, как и отец, стал, к сожалению, алкоголиком.

Из всех сохранившихся в моей памяти членов нашей междворовой детской команды моим самым близким и верным другом был Лева Боков, единственный сын своих родителей, родом из города Калуги. Может быть, от Левки я впервые и услышал название этого старинного русского города. И уж точно от него я услышал и запомнил фамилию К. Э. Циолковского. Он рассказывал мне об этом человеке что-то непонятное. Я, однако, запомнил только эту необычную фамилию. А потом мы с Левкой смотрели научно-фантастический фильм «Космический рейс». Среди его героев был старичок-профессор, в образе которого я и представлял себе этого ученого-фантазера. Отец Левы был, наверное, каким-нибудь комсомольским или партийным функционером калужского масштаба. Звали его Александр, а отчества я так и не узнал. Маму Левы звали тетей Граней. Оба его родителя были значительно моложе моих, работали где-то в одном учреждении, но недосуг мне было узнать, в каком. Однажды, в день Первого мая они взяли нас с Левкой на демонстрацию. Я помню, как на Покровке мы присоединились к колонне демонстрантов, в которой шли товарищи по работе Левиных родителей. Помню, как на подходе к Ильинским воротам в каком-то переулке мы ждали начала прохождения через Красную площадь. Мы сидели на тротуаре со старшими товарищами Левиного отца, а в это время вдали послышался гром. Нам показалось, что началась гроза, но пожилой дяденька со знанием дела определил, что это стреляли салютные пушки в Кремле. Дяденька, видимо, был участником Гражданской войны и со знанием дела сказал, что теперь, после оружейных залпов, обязательно будет дождь. Дождь действительно нас застал, когда мы возвращались пешком с Красной площади. На следующий день я заболел от прохладного первомайского дождя. Так я приобрел первый военный урок. Я теперь знал, что на войне после артиллерийских атак и подготовок в результате мощных боевых разрядов обязательно к концу дня начнется гроза. Все это нам успел рассказать тот самый дяденька с работы Левиного папы, которого я с того дня еще больше зауважал, как будто он сам тоже был участником Гражданской войны. А потом на собственной войне после артподготовок в начинающемся дожде я вспоминал нашу Первомайскую демонстрацию и гул недалекого артиллерийского салюта на Красной площади, и часто примета того дяденьки с Гражданской войны насчет грозы сбывалась.

Учились мы с Левой в сорок восьмой и двести семидесятой школах в параллельных классах. Каждый день в школу мы ходили вместе и вместе возвращались домой. Но однажды у моего друга появилось новое занятие, и в школу он стал ходить на час раньше. Дело в том, что на уроке пения учительница обнаружила у него абсолютный слух и рекомендовала родителям записать его в кружок игры на скрипке. Лева позвал и меня в этот кружок, но я не посмел пойти на проверку слуха, так как знал, что ее не пройду. Ведь у меня уже была операция на правом ухе, и я был обречен на потерю слуха. Я завидовал своему другу» особенно тогда, когда родители купили ему скрипку. И дома у окна он, отбивая ногой такты, смычком выводил ноты. Его учительница водила своих учеников на музыкальные концерты. Однажды и мне удалось побывать с Левой впервые в жизни на концерте в Большом зале Московской консерватории. Я и теперь помню, что было это в морозный январский день, в каникулы, когда мы учились в четвертом классе. Концерт мне понравился. Но я, как всегда, очень беспокоился, чтобы мне не потерять номерок от пальто. А Леву такое трагическое предчувствие не беспокоило. Музыка увлекала его больше, чем меня. Увлечение музыкой, однако, у моего друга прошло быстро. Скрипка отрывала у него много времени и мешала играм во дворе. Она долго еще висела у него дома на стене, а Лева так и не научился на ней играть.

Мой друг был на год старше меня, да и к тому же он почему-то очень быстро вырастал и в физическом, и в половом отношении. В четвертом классе, еще в сорок восьмой школе, Лева уже влюбился в девочку из своего скрипичного кружка. Он посвятил меня в эту свою тайну, и я должен был сопровождать друга на свидание с его возлюбленной. Девочку звали Кетой Победоносцевой. Я, правда, не мог понять выбора друга: девочка была совсем некрасивой. Но ведь любовь не всегда выбирает красоту! Я выполнял поручения друга, передавая его записки. А однажды зимним вечером Левка попросил меня вызвать Кетку из дома. Жила она, как и мы, в таком же двухэтажном доме в Останкинском студгородке. В дверь я стучать побоялся, но попытался вызвать ее к окну и стал кидать в окно снежками. Кетка к окну не подходила, а из подъезда выскочил ее взрослый брат и погнался за мной. Убежать от него я не смог. Он начал меня бить прямо на Копытовском мосту. Я скатился под мост, и он тоже прыгнул туда же. Хорошо, что брат нашей возлюбленной был в валенках, а я – в толстом зимнем пальто. Наказание было злым, яростным, но не больным. Роман Левки с Кеткой скоро закончился, так как мы с ним перешли в новую школу, Для меня мой друг, конечно, был интересен не столько своими ранними любовными историями, сколько своими увлечениями в занимательной технике. У него был простенький фотоаппарат, детекторный приемник, металлический конструктор, множество всяких железок, батареек, проводов и прочей мелочи. Я любил ходить к нему домой после школы, когда родители его были еще на работе. Мы фотографировали, проявляли и печатали фотоснимки, настраивали детекторный радиоприемник, который он собрал сам, и слушали звуки и шорохи эфира, строили всякие конструкции. Однажды Левка предложил построить на дворе шалаш.

Скоро мы соорудили нечто, похожее на собачник, перенесли туда радиоприемник, от батареек в нем загорались маленькие лампочки. Потом мы решили под шалашом вырыть подземелье и там, внизу, продолжали колдовать над различными растворами, высаживали в кристаллический осадок соль, научились даже разлагать воду и сжигать выделяющийся водород.

Во дворе Левиного дома были устроены самодельные гимнастические снаряды, гигантские шаги, турник, кольца. В ловкости моего друга нельзя было превзойти. Он умел подтягиваться на перекладине, делать переднюю и заднюю всклопку. Умел Лева делать воздушных змеев и запускать их высоко в небо на бечевке, посылая по ней вверх письма. Ну и, конечно же, он был главным заводилой в играх в двенадцать палочек, в прятки и в казаки-разбойники. Однажды мы с ним поссорились: кто-то из нас обидел другого. Левка был гордым и ни за что не хотел мириться. А я быстро затосковал. Друг же мой нарочно во дворе затевал шумные и веселые игры, в которых я не мог участвовать. Я тоже был горд и обиду спокойно выдержать не мог. Как-то вечером я с досады кинул через крышу сарая камешек и вдруг услышал истошный крик. Камушек упал прямо Левке на голову. На следующий день ребята из нашего дома выдали меня, и наш конфликт приобрел еще более суровый характер. Я понял, что потерял друга надолго. Однажды на улице я попался на глаза тете Гране, и она повела со мной очень суровый разговор. Мне было стыдно и страшно. Левка ходил с завязанной головой. Я ничего не мог сказать в свое оправдание, кроме традиционного мальчишеского: «Я не хотел!

Я нечаянно! Я больше не буду!» Но Левина мама, кажется, не простила меня. Я решил, что друга потерял навсегда. Но прошло несколько дней, повязка с головы у Левы исчезла, царапина заросла, и мы с ним встретились нос к носу. Драки между нами не произошло. Дружба все-таки не умерла навсегда. Как-то очень просто, без выяснения отношений, мы заговорили, а потом чем-то вместе занялись, и конфликт был исчерпан сам собой. Дружба с тех пор стала еще крепче. Наши занятия в Левкиной лаборатории продолжались, и однажды мы в ящике его отца обнаружили настоящий «Браунинг», который остался у него после участия в каких-то мероприятиях против уголовников в Калуге. Пистолет был настоящий, с патронами. Но на наше счастье, в нем была небольшая поломка, и стрелять из него было нельзя. Не будь этой поломки, мы бы не удержались от соблазна. Но кое-что мы себе все-таки позволили: целый день носили пистолет в кармане или за поясом. В конце концов пришли к выводу, что очень неудобно в кармане штанов носить такую тяжелую штуку. Она била нас по ногам. А из-за пояса пистолет, не удерживаясь на тощем животе, проскальзывал в штаны. Мы отнесли браунинг на место, в отцовский ящик, и больше его не трогали.

Но стрелять мы с Левкой все-таки научились. В школе в это время был создан стрелковый кружок, и мы в него записались. Руководил кружком начальник тира Ростокинского мехового комбината, который шефствовал над нашей школой. Организация кружка была одной из форм этого шефства. Мы изучали в тире устройство тульской малокалиберной винтовки (ТОЗ-8) и скоро научились метко стрелять, стали участвовать в соревнованиях и даже вышли на общегородские соревнования по оборонной школьной программе. Но здесь мы не преодолели волнений. Соревнования проходили в каком-то заводском тире за Семеновской заставой, в глухих, непривычных условиях, и мы показали позорно низкий результат. И все-таки как-никак стрелять-то мы научились, и правила стрельбы, и изготовка для нее, и весь комплекс обращения с оружием нам стали знакомы. Уже скоро предстояло иметь дело с боевым оружием. И мы к этому были готовы.

Мой друг взрослел быстрее меня. А разницу между ним и собой я обнаружил особенно резко летом 1939 года. Готовилась к открытию Всесоюзная сельскохозяйственная выставка, и на все летние каникулы родители устроили своего сына на работу в экскурсионное бюро. Его обязанности состояли в том, что он встречал на Казанском вокзале экскурсантов и экспонентов из республик Средней Азии, сопровождая их до мест проживания, и по истечении срока отвозил их обратно на Казанский вокзал. Как экскурсоводу, ему был выдан коричневый коверкотовый костюм, туфли, рубашка и галстук. Когда Левка нарядился во все это, он превратился в настоящего франта, выглядел уже взрослым юношей, и мне, недорослю, около него стоять было уже неловко. За свою работу он к тому же получал зарплату и мог самостоятельно ею распорядиться. И еще он беспрепятственно по служебному пропуску мог ходить на выставку. Попасть туда, в то первое лето открытия ВСХВ, было непросто. За билетами ребята ездили на ночь к кассам в очередь на станции Северянин. А Лева меня проводил без билета. Сначала он проходил на территорию выставки сам, а потом незаметно передавал через ограду свое удостоверение мне, и мы вдоволь шатались с ним по территории и павильонам. Друг угощал меня на свои заработки мороженым, отчего я все больше и больше превращался в его меньшого подопечного брата.

Осенью 1939 года Лева вместе с родителями вдруг уехал из Москвы в Калугу. Все это произошло неожиданно не только для меня, но и для него самого. Позже я узнал, что тогда резко изменились обстоятельства в его семье. У отца возникли неприятности на работе. Будучи начальником летнего пионерлагеря, он допустил перерасход средств. Не было никаких оснований подозревать его в умышленной растрате, поэтому судить его не стали, но перерасходованную сумму он должен был возместить. Для этого пришлось продать квартиру. Как ему это удалось, не знаю, но в сентябре 1939 года Лева Боков на занятия в нашу школу не пришел. Мы с ним даже не попрощались. И все же не ужились Боковы в Калуге, и зимой сорокового, после окончания финской войны, они вновь оказались в Москве. Где они теперь стали жить, я не знаю. Наверное, перебивались по углам, потому что Лева иногда оставался ночевать у нас. Места в нашей комнате было немного и для нас шестерых, но Мама моя в ночлеге ему никогда не отказывала. Она очень ценила нашу с ним дружбу. Учиться он перешел в вечернюю школу, где-то работал и продолжал ездить в аэроклуб, который окончил весной 1941 года, и тогда же, в мае месяце, получил назначение в военное авиационное училище, в незнакомый ни мне, ни моему другу город Цнорис-Цхали в Грузии. Мы провожали его на Курском вокзале с Тамарой Сахаровой. Помню, как мы стояли около старого плацкартного вагона. Не было ни цветов, ни припасов на дорогу. У Левы был маленький чемоданчик. Одет он был, как и принято допризывникам, в почти негодное б/у. Наш друг постригся наголо и не выглядел уже старше меня. Разговор между нами шел какой-то неестественный. Жалко было все-таки расставаться. Мы знали, что расставание будет долгим, но совсем не знали, что оно будет навсегда. У Левы с Тамарой отношения были уже не простыми. За год до этого он вдруг по-серьезному стал ухаживать за ней, да так, что я очень удивился этому. Дело в том, что наша сознательная и ответственная комсомолка Сахарова уж больно часто критиковала Левку за его невысокую сознательность. Он не поддавался, поручений не выполнял и тем еще больше распалял нашу комсомольскую опекуншу. Можно сказать, что они питали непримиримость друг к другу, и уже совершенно невозможно было подумать, чтобы они просто стали друзьями. Но вдруг случилось невероятное: начались свидания и переписка. Я выполнял роль поверенного и связного, знал их тайну и удивлялся, как мог Левка так изменить себе, своей независимости от диктата нашей комсомольской лидерши. Правда, запомнился мне один любопытный эпизод незадолго до этого вспыхнувшей любви. Сестры Сахаровы вернулись из деревни перед началом учебного года. Мы сидели с другом на лавочке, а Томуська вышла с тазом отстиранного белья и стала развешивать его на веревке. Она была одета в легонькое короткое платье, из которого за лето успела заметно вырасти. Платьице поднялось и оголило ее ноги выше колен. Я заметил, что Лева смотрел на нее, не отрывая взгляда. Смотрел необычными глазами. Повесив белье, Тамара подошла к нам. Мы сидели, а она сверху смотрела на нас. Не оставил Лева без внимания ее груди, которых раньше у Тамары будто бы и не было. Чуть-чуть поговорили, потом она с тазом пошла в дом. Лева посмотрел ей вслед, вздохнул и тоном знатока заключил, что наша руководительница стала настоящей девушкой. Я бы этого не заметил. А Левка после этого стал посылать Томуське записки. Наверное, пришла неведомая мне еще любовь. Любовь была пылкой, школьной. На свиданиях почти всегда я присутствовал свидетелем. Поцелуев, однако, не было, объятий тоже. Но были долгие стояния на мостике через речку Копытовку. Там встречались почти все наши влюбленные. Мостик был вдали от родительских окон. Там же встречалась и Ида Сергеева с Фридиком, и Женька Балакирев с Иркой Мосоловой.

Я в ту пору до любви не дорос, но все обозначенные пары сопровождал.

Школьная любовь протекала с частыми размолвками. Были они и у Левки с Томуськой. Но однажды в такой размолвке между влюбленными встал Борька Недумов. Мы с другом повели с ним решительную борьбу и однажды даже в трамвае чуть-чуть помяли ему бока. Но он не сдавался. Мне казалось, что его шансы стали предпочтительнее. И тут Лева уехал в Калугу. Потом произошло то, о чем я уже написал: Лева уезжал в военное училище, и Тамара Сахарова пошла со мной его провожать. Загудел паровоз. Мы попрощались по-комсомольски, крепким рукопожатием с обещанием «непременно писать». Поезд тронулся. Пошел прохладный майский дождь. Мы еще не ведали тогда той приметы, что «дождь в дорогу – к удаче». А если бы знали, то обманулись бы в этой надежде. До войны я успел получить два письма. А когда через неполных два месяца началась война, я написал Леве очень патриотическое письмо с пожеланием скорее научиться летать, чтобы успеть принять в ней участие. Нам всем казалось, что очень скоро Красная Армия разгромит врага. Лева довольно быстро прислал ответ не менее патриотического содержания и посетовал только на то, что учиться ему еще предстоит долго и может статься, что и «пороху понюхать не придется». А дальше случилось то, чего заранее тоже предвидеть было нельзя. Я ушел на войну в конце сорок первого, а Тамара Сахарова – в начале сорок второго. В бой мы вступили раньше Левы, он еще учился на летчика-бомбардировщика. Письма от него теперь приходили редко.

Однажды, уже летом 1942 года, перед отправкой нашего полка на Северо-Кавказский фронт, меня направили в штаб бригады в Загорск на курсы шифровальщиков. Ехал я туда с двумя товарищами на электричке. И вдруг в почти пустой вагон вошел старший лейтенант в форме войск НКВД. В нем я сразу узнал отца моего друга. Я обратился к нему как положено по Уставу, представился. Он меня не узнал. А потом, когда до него дошло, что стоящий перед ним солдат – Костя Левыкин, друг его Левы, радостно заулыбался. Мы проехали с ним всего две остановки. Не доезжая до Загорска, старший лейтенант Боков сошел с поезда. Он успел мне рассказать, что Лева все еще учится все там же, в грузинском городе Цнорис-Цхали, что сам он служит в каком-то специальном подразделении, что жена его, мать Левы, живет и работает в Москве. Об этой встрече я написал другу в письме, но ответа не получил, так как очень скоро вместе со своим полком я отправился оборонять Кавказские перевалы. Переписка с другом прервалась. Но уже на новом месте службы я получил письмо из дома. В нем был адрес Левы с номером полевой почты, и я понял, что летчик уже воюет. Конечно, я быстро написал ему и очень скоро получил ответ. Это меня удивило. По содержанию письма я понял, что мы воюем рядом. Друг писал, что из училища его выпустили в звании старшего сержанта. Тогда был введен такой порядок: офицерские звания летчикам по окончании училищ не присваивались. Это звание другу предстояло получить за боевые успехи. Скоро переписка наша снова оборвалась и больше с тех пор не возобновлялась. О судьбе Левы Бокова я ничего не знал до самого конца войны. В 1945 году я встретил свою одноклассницу. Разговорились. Оказалось, что она работает в Управлении кадров Военно-воздушных сил. Без особой надежды я попросил ее справиться о летчике-бомбардировщике Льве Бокове. И очень скоро, на следующую встречу, она принесла мне короткую справку, что летчик-бомбардировщик старший лейтенант Боков был сбит и погиб в бою в 1944 году. Вот и вся история про моего друга детства и одноклассника Леву Бокова. Но через некоторое время о нем мне стали напоминать печальные встречи с его родителями. Однажды, проезжая мимо станции Лось, я увидел их из окна электрички. А потом встречал их почти каждый день по утрам в поезде по дороге из Перловки в Москву на занятия в университет. Оказалось, что официального уведомления о гибели Левы они так и не получили. И мне пришлось рассказать им, что я случайно успел узнать. Было очень неловко. После войны всегда, встречаясь с родителями моих погибших друзей, я переживал чувство вины перед ними за то, что я жив, а им уже не увидеть своих сыновей.

Тетя Граня, Левина мама, все еще ждала его и не верила в его гибель. Муж-то ее, видимо, знал правду, однако не мешал ей надеяться. Много раз я видел их идущих под руку по дороге к станции или от нее к дому. Жили они в одноэтажном бараке поселка метростроевцев. Скоро бараки сломали и осиротевших стариков я уже больше никогда не встречал.

* * *

Такое же чувство вины пережил я, встретившись после войны с родителями Шурика Шишова. Ему тоже не суждено было дожить до победы. А в последние два предвоенных года он среди моих школьных товарищей занял место уехавшего в Калугу Левы Бокова. В тесной и искренней дружбе с Шуркой Шишовым завершилась самая безмятежная пора моей жизни, наше школьное детство. В двести семидесятой школе он появился в седьмом классе. С восьмого класса, два года мы просидели с ним за одной партой. Жил тоже недалеко от меня. Его дом был виден из кухонного окна нашей квартиры. У нас были общие интересы и общий пустырь, где мы поставили футбольные ворота и целыми днями гоняли мяч, выигрывая или проигрывая соседям со счетом 25 на 24. В то время дом № 12 по Маломосковской улице, в котором жил Шурка, все больше привлекал меня, так как там же жили и другие наши одноклассники, ребята из других классов нашей школы и еще потому, что энергичным организатором многих интересных затей там была Ира Мосолова.

Она училась в параллельном классе. Здесь сходились не только наши учебные интересы и консультации по сложным домашним заданиям по математике, физике, химии и черчению. В наших делах все сходились на признанном авторитете Фридика, на его бесспорном преимуществе. Но и Шурка Шишов тоже был не без способностей, особенно в решении геометрических задач и в черчении. Если у меня возникали непреодолимые трудности, я сразу, еще с утра отправлялся к нему, и мы вместе находили правильные решения. Если же у нас что-то не выходило, то мы спускались этажом ниже к Фридику и у него в прихожей получали необходимые объяснения по уже решенным им задачам. Мои сверстники в нашем дворе намного отставали от нас в учебе. И даже отличница Тамара Сахарова в математике оказывалась недостаточно сообразительной. В трудных случаях она ожидала моего возвращения от Шурки, чтобы списать готовые решения. Но не только учебные заботы собирали нас в доме № 12 – там вокруг Ирки Мосоловой закручивались наши первые наивные амурные коллизии. И не только она сама была их виновницей. Притягательным центром в этом смысле была вся ее семья, состоящая из трех сестер и брата и очень общительных родителей. В этой семье всегда было весело, особенно в весенние и летние месяцы. К старшим сестрам и брату приходили друзья. По вечерам из окон их квартиры звучал патефон и гитара. Иркин брат Виктор хорошо на ней играл и пел. Когда компании становилось тесно, она выходила на улицу. Под окнами начинались танцы. В этой компании часто бывали мои братья. И, мне кажется, за одной из сестер, Алей, серьезно ухаживал наш Александр. Компания была веселая, интересная и трезвая. Здесь никогда не случалось каких-либо пьяных, неприличных сцен. Все это послужило хорошим примером и нам, подрастающим и входящим в иную жизнь, в иные отношения со своими вчерашними соседками по дому и в классе, по пионерскому отряду и всяким прочим детским и школьным делам.

Под окнами Иркиной квартиры под звуки патефона и гитары на смену уходящим на действительную службу в армию нашим братьям и выходящим замуж сестрам стали теперь собираться стайкой мы. А Ирка, унаследовав от сестер школу завлекательства и кокетства, умело руководила этой стайкой. В ней обозначились уже первые пары влюбленных. Фридик танцевал все время с Идой Сергеевой. Она заметно отдалилась от своей подруги Тамары Сахаровой и все больше становилась органической частью мосоловской компании. Сама Ирка выбрала своим ухажером Женьку Балакирева. А мой друг, рыжий Шурка Шишов, вдруг закрутил любовь с Зинкой Евстигнеевой. Но очень скоро его увлекла Нинка Сычева. Я в этой компании по-прежнему оставался лишь свидетелем, доверенным лицом. Подрастающие невесты не принимали меня всерьез. Но танцевать все-таки я умел лучше всех женихов. Я часто приглашал их невест на танго или на вальс. Но всегда по окончании гуляний они расходились парами, а я беззаботно отправлялся домой. Переживаний не было, но зато я был в курсе всех сокровенных тайн моих друзей. Я и сейчас их помню и храню, как свои, и сожалею лишь о том, что они остались только в прекрасной романтике воспоминаний, звучащих и по сию пору под звуки патефонных танго. Никого из моих друзей из нашей компании под мосоловскими окнами жизнь так и не соединила «в дальний путь, на долгие года».

С Шуркой Шишовым мы никогда не ссорились. Нас развела только война. В классе мы всегда сидели с ним за одной партой, отличниками мы не были, но в своих способностях хорошо учиться уступали, пожалуй, только Фридику. Не хватало нам его целеустремленного упрямства и усидчивости. Зато с большими излишками мы владели искусством озорства. На каток мы с ним ходили на пару, вместе катались на лыжах, и не было такого трамплина на наших горках в Сокольниках, с которых мы побоялись бы прыгнуть. Мы испытали, казалось бы, все искушения. Но однажды, увидев фильм про войну с белофиннами, решили попробовать прыжки на лыжах с отвесного обрыва. Но таковых в нашей местности не было, и тогда мы прыгнули с крыши нашего сарая. Ох, как нам пригодились – мне-то, по крайней мере, уж точно пригодились – эти лыжные выкрутасы зимой в сорок первом и сорок втором. А весной, когда еще снег не успевал растаять, мы садились на велосипеды и гоняли по всем проходимым и непроходимым дебрям Сокольников. Катались и задом, и передом, и стоя на седле, и еще по-всякому, как только могла подсказать наша фантазия. Совершали мы велосипедные рейсы и за пределы Москвы по забитому автомобильным транспортом узкому Ярославскому шоссе.

Наши родители, особенно мамы, были довольны нашей дружбой и всячески ее поддерживали. Несмотря на стесненные жилищные условия, они очень приветливо встречали нас дома, позволяли не только вместе делать уроки, но и что-либо придумывать, мастерить и пробовать. Шуркину маму звали Мария Ивановна. Она никогда не работала вне дома, и главным ее занятием, как и моей Мамы, было воспитание сыновей. Она умела хорошо шить, и все костюмы ее сыновей были сшиты ею. Она была доброй женщиной и иногда бесплатно шила нашим девочкам-одноклассницам красивые платья. А отец Шурки дома бывал редко. Работа была у него разъездная, по командировкам. Он был инженером по газоочистительным системам в том же тресте, в котором работали отцы Фридика и Ирки Мосоловой. Звали его Александром Ивановичем. Мне он казался моложе своей жены, и это меня удивляло. Общаться с ним приходилось редко, и ближе с ним я смог познакомиться, когда уже началась война. Его главные объекты по газоочистке были на Украине, и командировки туда прекратились.

Еще в семье Шурки Шишова был его брат, Юрка. Ему в детстве не повезло: он попал под колесо автомобиля, было много переломов, от которых он, правда, оправился. Но тогда же случилось что-то непоправимое с его психикой, поэтому вырос Юрка в странного мужика с явными признаками дебильности. Однако болезнь сохранила ему жизнь на долгие годы – здоровому Шурке она отмерила не больше девятнадцати.

В июне сорок первого мы, как всегда за одной партой, вместе с ним сдали на «отлично» все экзамены за девятый класс, а в последний день экзаменов – совершили первый свой грех, в первый раз в жизни явившись в школу хмельными. Встретившийся нам Сергей Алексеевич прогнал нас. Мы пошли искать своих друзей и нашли их на ВСХВ, там еще выпили по кружке пива, чтобы окончательно убедить своих девчонок, что все можем. После этого я отправился домой. Через три дня началась война, и мы встретились в школе уже в другой жизни. У наших учителей были свои переживания, и никто не высказал нам никаких пожеланий и наставлений. Потоптавшись в растерянности перед такими же растерянными Петром Федосеевичем, Сергеем Алексеевичем и Николаем Алексеевичем, мы разошлись и больше уже в полном составе в нашей двести семидесятой школе не встречались, как-то сразу потеряв друг друга из виду.

Но с Шуркой мы встречались каждый день. Я приезжал в Москву из Перловки и приходил к нему в дом № 12 на Маломосковской улице. А в августе я не застал там почти никого. Ирка Мосолова уже работала в госпитале. Фридик уехал с семьей в неизвестном направлении. А Шурка уехал на трудовой фронт под Вязьму копать окопы. В сентябре он вернулся оттуда. Мы встретились, пошли опять в школу и там прочли объявление, что занятия начнутся с 17 сентября в школе № 273. В ней были собраны ученики девятых и десятых классов из всех школ района. Проучились мы всего три дня. Успели освоить понятие теории соединений и вывели формулу бинома Ньютона. Иосиф Савельевич, наш новый математик, успел пообещать нам, что у него мы будем знать таблицу логарифмов, как таблицу умножения. Но на третий день нам объявили, что всех нас мобилизуют на трудовой фронт и что нам надлежит собраться около районного отдела народного образования, имея при себе запас еды, соответствующую одежду и обувь. Почти все мы выполнили приказ и явились в указанное место неподалеку от Колхозной площади. Из двести семидесятой нас оказалось там не больше десяти человек. Среди них были наши девочки – Тамара Сахарова, Ира Мосолова, других я не помню, а мы с Шуркой Шишовым там оказались всенепременно. Пришедшие погрузились в автобусы и отправились через Красную площадь по Якиманке и Люсиновке на Симферопольское шоссе и выехали из Москвы. Я никогда так далеко на автобусах не ездил. Во второй половине дня проехали Серпухов и уже в сумерках остановились в большом селе Высокиничи, что над Протвой. С нами было трое учителей – Иосиф Савельевич, Елена Захаровна, учительница химии, и преподавательница иностранного языка, имя и фамилия которой не запомнились, но помню, что она была красивая и молодая, так что за ней сразу стал ухаживать такой же красивый и молодой заместитель председателя Высокини-чиского райисполкома, который на следующий день сам повел нас пешком в деревню Дурово. Деревня отстояла от райцентра на 16 километров, и мы двигались туда по размокшей от дождя проселочной дороге, пришли туда уже к вечеру и сразу стали там хозяевами.

Совсем недавно, до нашего прихода, в этой и в двух соседних деревнях жили колхозники – немцы. Их предки поселились здесь еще в XVIII веке. Теперь их по соображениям безопасности, предполагая их пособничество фашистским оккупантам, выселили в Сибирь, как и нашего Фридика.

Нам предстояло здесь выкопать урожай картошки, но на нашем попечении оказались и конюшня с лошадьми, и колхозное стадо коров, и даже бесхозные куры. Все дома были пусты. Наши учителя поселили нас, мальчиков и девочек, порознь, да еще и на разных концах деревни, чтобы предотвратить возможный соблазн. Ведь нам уже всем было за шестнадцать. На следующий день мы взялись за лопаты. Всю картошку предстояло выкопать лопатой. Урожай зерновых выселенные хозяева успели убрать сами. Но хлеб стоял в скирдах не молоченный.

Мы с Шуркой все время были вместе, днем со всеми копали картошку, а в обед ездили верхом на лошадях на почту. Почему-то лошади оказали предпочтение нам. Другие ребята не решались на них сесть. А ночью, после того как все ребята и девчонки, натанцевавшись в клубе, расходились по своим общежитиям, мы, вооружившись охотничьими дробовиками, бдительно охраняли деревню, ее хозяйство, необмолоченный урожай, дома и сон наших товарищей. Нам двоим было доверено оружие – двустволка шестнадцатого калибра с пороховым и дробовым зарядом, по два патрона. Такая ответственная задача нам выпала потому, что мы уже в школе с Шуркой научились обращаться с оружием. Свою сторожевую службу мы несли исправно, не смыкая глаз. Нас предупредили, что в окрестностях стали появляться немецкие парашютисты-диверсанты. А что мы могли бы сделать с ними нашими бекасиными дробовыми зарядами, если бы вдруг враги проникли к нам в деревню? Мы, однако, были уверены, что встретим их полными двумя зарядами. Страха не было, да откуда ему было быть? Бесстрашию нас научили довоенные фильмы о Гражданской войне. Настоящей войны мы еще не попробовали. Но, к счастью, опасных встреч со злоумышленниками и врагами тогда не произошло.

Работу на картофельном поле мы выполнили недели за три. Потом картофель просушили и убрали в бурты на зимнее хранение по всем правилам крестьянского искусства. Делать в деревне более было нечего, и мы снова пешком пошли в Высокиничи. По дороге теперь мы встречали солдат, которые рыли окопы, готовились к обороне уже на приокских рубежах. Фронт подходил к Москве. 10 октября мы благополучно вернулись домой. А16 октября в Москве было объявлено особое положение. Впервые в эти дни в нашем мальчишеском сознании поселился страх за нашу жизнь, за судьбу нашего города и страны. До сих пор мы были уверены в скором повороте событий в нашу пользу. Теперь же стали понимать, что это произойдет нескоро.

В те дни связь с другими одноклассниками у меня оборвалась. Казалось, что мы с Шуркой одни остались в Москве. К нему я каждый день приезжал из Перловки, а кто-то уехал в эвакуацию, кто-то уже ушел в армию, кто-то работал и находился на казарменном положении. Немцы уже были под Москвой. Шурка опять был мобилизован на трудовой фронт, теперь уже – рыть окопы на окраине Москвы. А я скоро стал бойцом истребительного мотострелкового полка.

Долго я не встречался со своим другом. Однажды, шагая в строю своей роты на занятия в Останкинский парк, я увидел его с лыжами. Ротный разрешил мне выйти из строя. Я догнал Шурку. Говорили мы недолго. Это было в феврале. Наша рота готовилась к боевой операции в фашистском тылу. А Шурка ходил на всеобуч, готовился к призыву на войну. Последний раз я виделся с ним у него дома летом 42-го года перед моим отъездом на Северо-Кавказский фронт. Шурка и его отец тогда еще оставались дома. Мы пили чай с мелко накрошенным шоколадом, полученным по карточкам взамен сахара. Александр Иванович спросил меня, почему я раньше, чем мне было положено, ушел в армию. А я сказал, что в этом году война должна закончиться. Так об этом заявил в первомайском приказе Главнокомандующий И. В. Сталин. Война кончится, сказал я, и к этому времени, если, конечно, останусь жив, уже отслужу положенный мне законом срок и вернусь домой.

Этот мой ответ был воспринят с сомнением, но отец Шурки даже одобрил мой наивный расчет. Не знали мы тогда, что война кончится лишь в сорок пятом, а домой я вернусь только в марте 1950 года. Недолго в тот день я посидел у друга, надо было возвращаться в свой батальон. Скоро военная дорога увела меня на Кавказ. Шурку призвали на войну в конце 1942 года, а уже весной 1943-го он погиб на Украине, где-то под Кировоградом, во время жестоких боев на реке Миус. Там произошел его первый и последний бой.

После войны я много лет ходил мимо его дома. И Мосоловы, и Шишовы жили в нем. Но под Иркиными окнами наша компания уже никогда не собиралась – ее давно там не было. Сама Ира вышла замуж в 1942 году за раненого офицера, за которым ухаживала в госпитале. Теперь у нее была фамилия Туз. Ее первая любовь – Женька Балакирев – считался тогда пропавшим без вести. Фридик Штоль оказался в Сибири и там стал сибиряком. Его юная дама сердца Ида Сергеева вышла замуж за подающего надежды адъюнкта военной академии. Нинка Сычева – Шуркино первое и последнее увлечение – уже в 1943 году вышла замуж за офицера КГБ, состоявшего в охране особняка Берии на Садовой-Кудринской. Жизнь оставшихся в живых вошла в свою колею, и о Шурке остались только воспоминания. Много раз он снился мне после войны. Почему-то всегда в моих снах он был одет в черную телогрейку. Я узнавал его, радовался встрече, обнимал и звал каждый раз к ребятам, своим школьным товарищам, кучкой толпящимся под Иркиными окнами. А он не радовался. Он всегда снился мне больным, печальным и молчаливым. Я всячески пытался развеселить его своей радостью, а он не реагировал, не узнавал меня. Наконец из подсознания пробуждалась горькая память, и я просыпался с чувством глубокой жалости к судьбе моего друга, которому так и не суждено было испытать обычных человеческих чувств любви, отцовства, семейного благополучия, удовлетворения от успехов, разочарований от неудач, тоски по потерям и ностальгии по прошлому. В свои восемнадцать неполных лет он так и не успел нажить себе прошлого. А прожитое им и всеми нами в ту пору еще не имело своей настоящей цены. Все мы тогда ждали и надеялись на свое будущее. Я его прожил, а Шурке не довелось.

Мать Шуры, Шишова Мария Ивановна, умерла в конце шестидесятых годов. Я так и не смог избавиться от чувства вины перед ней за то, что мне суждено было жить, а сыну ее достался иной, печальный удел. Но она-то моей вины в том не видела.

Отец Шурика, говорят, тоже скоро ушел за ней. А чудаковатого Юрку Шишова я однажды случайно увидел поздно вечером на перроне Курского вокзала. Тогда я спешил на поезд в Орел, и некогда было остановиться и поговорить с ним. А он меня не узнал.

Нет теперь того дома № 12 по Маломосковской улице, и там, где он собирал нас весенними и летними вечерами, никто из новых поселенцев наших старых окрестностей не помнит и не знает, что здесь когда-то начиналась и оборвалась наша романтическая юность. Да и к чему им это знать.

* * *

Итак, в июне сорок первого, за три дня до конца своего школьного детства я и мои сверстники стали десятиклассниками. Новый учебный год должен был стать для нас годом исполнения первых надежд и новых намерений в жизни. Я готовил себя к поступлению в строительный институт. Но новый учебный год для нас тогда так и не начался.

В первые дни начала войны, а затем и в первые недели мы каждый день, не сговариваясь, приходили в школу. Но однажды у входа на школьный двор появился часовой с винтовкой, и нас перестали туда пускать. Потом мы увидели, как военные люди выносили на задний двор наши парты и складывали их в высокие пирамиды вдоль школьной стены, на которой еще в день большого предвоенного весеннего футбола кто-то вывел известкой крупными буквами: «Спартак-Динамо». Сооружение из парт до конца войны загораживало эту футбольную надпись. А в школе расположился призывной пункт, скоро здесь стала формироваться дивизия народного ополчения Ростокинского района. Мы тогда с Шуркой попробовали записаться добровольцами, но нас прогнали. Не вышли мы еще годами для этого, не вышли. А некоторые наши ребята, которые были на год-два постарше, начали свою военную биографию в этой дивизии. Так за нашими летчиками-аэроклубовцами пошло пополнение и в пехоту, и в артиллерию, и в партизанскую разведку.

Первым ополченцем из нашего класса стал Борис Недумов, он был 1923-го года рождения, и он умел ездить на мотоцикле. Его записали в мотоциклетный батальон. Только лихая его служба так и не началась тогда. В день выступления на фронт в августе или сентябре он отпросился у своего командира на часок съездить домой, попрощаться с отцом. Мать его умерла в предвоенном году. Батальон свой Борис должен был догнать в назначенном ему месте. Надо было спешить. Из дома он на большой скорости с бешеным мотоциклетным треском выскочил в Зубарев переулок, а оттуда, на еще большей скорости, – на Ярославское шоссе. Тут его на повороте сбил военный грузовик. Вместо фронта Борька на два месяца угодил в Институт Склифосовского. После излечения он уже не мог догнать ни свой батальон, ни свою дивизию. Мотоцикл был разбит на нынешнем проспекте Мира, а батальон с дивизией оказались под Вязьмой в окружении. Выходит так, что, может быть, грузовик, сбивший Борьку около его дома, спас ему жизнь. Вместо армейца Борис стал токарем на авиамоторном заводе и с ним эвакуировался в Саратов. Он имел заводскую бронь, но тем не менее в сорок втором снова записался в добровольцы. Войну закончил старшим лейтенантом. После демобилизации работал на авиамоторном заводе знаменитого моторостроителя Люльки, на берегу нашей Яузы. Потом закончил техникум при заводе и стал инженером-испытателем. Мы с ним дружили и после войны, пока не разъехались на новые места жительства. С Тамарой Сахаровой, с которой он по-настоящему дружил перед войной, судьба его не свела. В 1944 году она вернулась с фронта из-под Сандомира с сыночком, а мужа себе нашла уже после войны. Борька тоже женился на другой – на девушке из нашей школы, которая была моложе его, звали ее Лелей. До выхода на пенсию он все время работал инженером-испытателем на стенде все у того же моторостроителя Люльки. Там, между прочим, работали и другие наши одноклассники – Мишка Власов, Толя Хмелевский, Андрей Суярков. Все они тоже прошли фронт от звонка до звонка.

Толя Хмелевский, закончивший перед войной аэроклуб, летал на военных планерах за линию фронта с грузами для партизан. Прилетят они, бывало, на пределе возможности в партизанский район на Брянщину, Смоленщину, в Белоруссию, сдадут груз, фанерные планеры сожгут и потом месяц-другой воюют с фашистами, пока их не заберут обратно на Большую землю. А потом все начиналось сначала. На моторный самолет ему удалось пересесть только в конце войны. Дослужился всего лишь до старшего лейтенанта и в пятидесятые годы попал под хрущевское сокращение. В конце концов и он оказался на заводе Люльки и там же кончал техникум, и тоже работал на стенде с Мишкой Власовым и Андреем Суярковым. Все они дожили до пенсии, имели детей и стали дедами. А вот Юре Суяркову, брату Андрея и моему однокласснику, не повезло. Он погиб где-то в середине войны, на Украине или в Белоруссии. Могилу его никто не искал. Андрею было некогда, он жизнь свою начинал после войны сначала. Родители Юры умерли сразу после войны. Некому было искать его могилу и некому печалиться о нем.

Но память о нем и других наших товарищах-одноклассниках все же удалось сохранить на мемориальной доске, прикрепленной на стене нашей двести семидесятой школы в день сорокалетия с начала Великой Отечественной войны. Тогда у школы на улице был митинг. Пришли туда те, кто уцелел и был оповещен. Молодая смена стояла перед доской и клялась, что будет помнить и не забудет. А в прошлом году школу ремонтировали, красили фасад и доску сняли. Сняли, снова не повесили и даже забыли, куда поставили. А потом нашли осколки. Список погибших учеников нашей школы теперь уж невозможно будет восстановить. В год 50-летия Великой Победы Доска Памяти исчезла, а с нею из памяти потомков стерлись имена и фамилии моих товарищей. Но все-таки я, пожалуй, попробую еще раз восстановить ее. Нельзя, чтобы люди забыли нас. Нельзя, чтобы они, взглянув на их имена, хоть мимоходом, хоть чуть-чуточку не подумали о них, хоть чуть-чуточку не представили их себе подобными.

Теперь уже, когда исчезла наша доска, ничто не напомнит, что в нашей школе училась Зина Шмелькова. Восемнадцатилетней ушла она в партизанский отряд осенью сорок первого. Перед войной она была комсоргом нашей школы. Ушла и не вернулась. Где-то в Подмосковье ее схватили фашисты. Все случилось так же, как с Зоей Космодемьянской. Только Зина с петлей на шее была еще беременной. Рассказал мне об этом после войны наш первый школьный комсорг Николай Павлович Кондратенков. Ему каким-то образом удалось об этом узнать. Кажется, он тоже был в партизанах. А страна так и не узнала о ней ничего, ведь в фашистский тыл боевые группы партизан-разведчиков уходили без имен. Что-то случайно удалось узнать нашему первому комсоргу, но и это оказалось не подтверждено документами. Не оказалось на месте казни Зины военкора, как это случилось у Зои. Не был написан по этому поводу очерк о героине и в списке настоящих героев имени Зины Шмельковой не оказалось. Мы написали его на нашей школьной доске.

На той же доске были написаны и имена Сережи Кремлева, и Володи Милевского. Оба они погибли в сорок втором. Первый был командиром расчета «Катюши». А второй – командиром расчета противотанкового сорокапятимиллиметрового орудия, которое фронтовики-артиллеристы называли ласковым именем – «Прощай, Родина».

Володя Милевский в сорок первом пошел учиться в артиллерийскую спецшколу, и в сорок втором его расчет и пушка были раздавлены фашистским танком. И об этом мне довелось узнать случайно, по неподтвержденным данным после войны. И его имя мы написали на доске. Всех записали, кого помнили и о ком хоть что-то знали: Колю Синельникова, Леву Бокова, Женю Душечкина, Юру Суяркова, Сергея Дроздова, Шурку Шишова, Шурку Тарамыкина, Наума Штивельмана, Абрама Гринькота, Владимира Андреевича Кладкового и Петра Федосеевича Радченкова. Хотел бы я теперь видеть человека, который бросил и расколол нашу Памятную доску! Наверное, он был похож на тех, кто теперь часто выступает по радио и телевидению с новым прочтением наших, кровью написанных, страниц истории Великой Народной Войны.

Учительнице, бывшей до войны старшей пионервожатой, а теперь являющейся заместителем директора по воспитательной работе, было даже не стыдно спокойно рассказывать мне о том, как потерялась и разбилась наша Памятная доска. Прошли уже пышно организованные праздничные мероприятия, посвященные пятидесятилетию нашей Победы. Отзвучали фанфары, забылись пылкие речи и клятвенные обещания Президента, и наша Доска уже теперь никому не нужна.

Теперь я в нашу школу не хожу. Да там нас и не ждут. Только номер школы еще хранит беззвучную память о том, что 54 года назад закончилось здесь мое и моих товарищей школьное детство, из которого мы ушли не просто в суровую жизнь, но и в Историю.

1995 год – ноябрь 2000 года

Москва

Часть II

Восемь лет жизни в солдатских сапогах

Памяти друзей-однополчан и отцов-командиров – посвящаю

Из десятого класса добровольцем в истребительный мотострелковый полк

Поколения, с которыми меня связывает и моя память, и моя собственная жизнь, всегда жили в предчувствии неизбежной войны. И не было у нас никогда никакой надежды на мир, и не уповали мы на возможность предотвращения войны, хотя правительство наше предпринимало активные шаги к этому. Время у поколений разнилось только степенью предчувствия ее непосредственной опасности. Каждую осень в наших деревнях и городских окраинах голосили матери, провожая своих наголо стриженных сыновей в Красную Армию. Ревели надрывно гармошки, лихо и обреченно пели и плясали хмельные парни, покидая отчий дом. Ватага подростков провожала их на сборные пункты, предчувствуя скорую и свою разлуку, и свой «последний нонешний денечек». Песню эту провожальную я запомнил с детских лет:

Последний нонешний денечек

Гуляю с вами я, друзья,

А завтра рано, чем светочек,

Заплачет вся моя семья.

Под нее провожали обоих моих братьев. В 1935 на действительную ушел Николай. А в 1937, не дождавшись его возвращения, в тот же Белорусский Краснознаменный военный округ отправился служить и Александр. И оба раза, как и все матери, голосила моя Мама, предчувствуя самые невероятные неожиданности. Все тридцатые годы были наполнены мрачным ожиданием неизбежной войны. И все мы, и родители, и дети знали точно, что воевать нам придется и с фашистской Германией и с вероломной самурайской Японией.

Но все же братьям удалось отслужить свой срок действительной службы до того, как началась наша страдная и Великая война. Они вернулись домой офицерами запаса и еще успели вместе с Отцом построить дом в поселке Дружба близ города Мытищи, на краю сказочной подмосковной Лосиноостровской тайги. Теперь вся наша немалая, в шесть человек, семья наконец получила возможность по-человечески благоустроить свою жизнь в просторных и светлых собственных хоромах. Правда, на их постройку были истрачены все накопленные сбережения. Пришлось родителям влезть в долги. Дом был построен в 1939 году. Но предстояло еще вложить немало средств и труда, чтобы обеспечить в нем необходимый минимум удобств. У всех у нас была уверенность в том, что потихоньку, по мере возможности, все это будет сделано. Материально жизнь в ту предгрозовую пору у людей стала налаживаться к лучшему. После долгих лихолетий нужды в страну стал приходить достаток. Люди обретали уверенность в завтрашнем дне и надеялись на лучшее будущее для своих детей. Я это чувствовал по настроению своих родителей и по своим собственным ощущениям перемен к лучшему, и по настроению своих товарищей. Мы уже начинали строить свои планы наступающего будущего.

В нашем доме по доброму взаимному согласию поселилась и семья нашего дяди, брата моего Отца – Федота Ивановича. С 1939 года все мы зажили в нем одной семьей. Не буду утверждать, что жизнь эта была абсолютно бесконфликтной между моей Мамой и женой дяди Федота – Анной Васильевной. Но у меня в ту пору сложился тесный и не только братский, но и дружеский союз с моим двоюродным братом Борисом. Тут-то уж я могу твердо сказать – дружба наша была искренней и верной. Мы были почти ровесниками, учились в одинаковых классах, хотя и в разных школах, и интересы наши были близки, и забавы одинаковы. В нашем распоряжении был таежный подмосковный лес, грибы, лыжи, коньки, велосипед, футбол и хоккей. Еще Борис был скор на всякие придумки и мастеровит на многие нехитрые изобретения и увлекал в них меня. Однако окончательно наша семья всем составом в 1939 году из Москвы в построенный дом в Подмосковье еще не выехала.

Дом все еще не был приспособлен к зимним условиям. Летом этого же года женился старший брат, и в нашей девятнадцатиметровой комнате появился седьмой член семьи, его жена Полина. Это заставило родителей поторопиться с переездом из московской квартиры в еще недостроенный дом. И зимой с 1940 на 1941 год они уже окончательно поселились в своем доме. Там же стали жить и наши молодожены. В 1940 году у них родилась дочь. Мы же, младшие члены семьи, – брат Александр, сестра Антонина и я продолжали оставаться на старом месте жительства, сохраняя за собой право на владение им и московскую прописку. Фактически же жизнь нашей семьи перед войной переместилась в ближнее Подмосковье. Предвоенные перемены, однако, в нашей семье этим не ограничились. В начале 1941 года по партийному назначению наш старший брат Николай уехал в длительную командировку в город Комсомольск-на-Амуре. Там он стал работать на строительстве большого завода оборонного назначения. Проводы его в дальнюю дорогу были невеселые, с каким-то тревожным предчувствием. У Отца тогда возникли осложнения на работе и ему пришлось оставить свой невеликий руководящий пост в торговой точке на Красной Пресне. Его партнеры, в том числе и его родной племянник Георгий Александрович, оказались под судом за растрату. Отцу пришлось перейти на другую работу ближе к дому. Тревожно стало как-то в нашем доме. Мама очень плакала, провожая надолго старшего сына на Дальний Восток. Переживали мы все тогда и печальную судьбу нашего двоюродного брата Георгия и его семьи. Впервые я тогда ощутил незнакомое до того чувство тревожной растерянности и какой-то надвигающейся беды. Семья наша в то время оказалась в довольно стесненном материальном положении. Строительство дома истощило все наши скромные накопления. Практически в то время семья наша жила за счет заработка брата Александра. Он был тогда холост, работал инженером-строителем в системе Главвоенстроя и зарплату получал скромную. В моих планах стали появляться мысли о завершении учебы и устройстве на работу. Сестра наша в это время была студенткой Московского городского педагогического института имени В. В. Потемкина, училась на факультете русского языка и литературы.

Сложившиеся материальные обстоятельства заставили родителей на лето сдать наш недостроенный дом в аренду под детский сад. Так мечтам о благоустроенных жилищных условиях не суждено было сбыться. Пришлось тогда уже двум семьям в летние месяцы ютиться в маленьком домике-времянке. И тем не менее жили мы тогда, как говорится, в тесноте, но не в обиде. К тому же очень скоро жизнь по другим причинам разрядила создавшееся переуплотнение в нашей большой семье. 20 июня 1941 года мы проводили на Дальний Восток нашу невестку Полину с годовалой дочкой Лидой к их мужу и отцу – нашему старшему брату Николаю. А ранним утром 22 дня того же месяца началась война, и очень скоро в нашем новом доме стало еще свободней.

* * *

В то воскресное утро, нагулявшись накануне до рассветных петухов с девушками, нянями из детского сада, я со своими двоюродными братьями Борисом и Леонидом крепко спал на чердаке нашего маленького домика-времянки. Разбудил нас истошный крик моей Мамы, вернувшейся с рынка. Только слово «война» в нем можно было разобрать. А за ней враз заголосили и запричитали все женщины в нашем и соседних домах, все матери, жены, сестры и дети, чьи сыновья, мужья, отцы и братья должны были в тот же день стать солдатами войны, а их самих ждала теперь вдовья и сиротская участь.

У наших соседей Ивановых двое сыновей уже служили в Красной Армии и уже в это утро приняли на себя первый удар фашистов. На западной границе служил Михаил Иванов, от которого с фронта так и не пришло ни одного письма. А на южной границе, в Молдавии, служил их второй сын Николай. Осенью сорок первого он на несколько дней сумел забежать домой. Сюда, в Подмосковье, этот пограничник отступал через всю страну все лето. Он показал нам тогда несколько пробитых осколком снаряда патронов из своего патронташа. Они спасли ему жизнь. Через два дня его проводили под Тулу. Домой Николай больше не вернулся. Погиб он в сорок третьем на Кубани. В сорок втором осенью на фронт ушел третий Иванов, мой одногодок Лешка. Ему удалось вернуться домой из Берлина после Победы. Но потом он не дожил и до сорока лет.

Через три месяца после начала войны проводила своего мужа Василия Сергеевича Варенова его жена Мария Павловна. В свой последний день хозяин успел привезти на грузовике своей будущей вдове и сиротам несколько мешков картошки и капусты. На этом же грузовике он и уехал на войну.

Я хорошо помню этот эпизод. Торопясь, Василий Сергеевич бегом носил мешки. Потом, разгрузив машину, он вспрыгнул в кузов, стукнул по кабине кулаком. Машина прыгнула с места и понеслась по нашей неровной Второй Парковой. А у калитки долго стояла Мария Павловна с совсем недавно родившейся младшей дочкой Аллой. А у ее ног к юбке прижались старшие Люся и Гена. Василий Сергеевич стоял в кузове и все махал им прощально рукой, пока грузовик не исчез за поворотом. Писем от него тоже не пришло. Не знаю, хватило ли на первую зиму его семье картошки и капусты, но знаю, что Мария Павловна вырастила своих детей, дала им образование и дождалась внуков. А дети с того прощального дня так и не могут вспомнить лица своего отца.

Мужики с нашей Второй Парковой все уходили и уходили. В октябре мы проводили Кольку Корзелева, нашего друга по футболу. Он был постарше нас с Борисом, и его со слезами провожала возлюбленная, симпатичная девушка Аня. Не суждено ей было стать его женой. С войны-то он вернулся, но спустя несколько лет после нее. Видно, за какие-то грехи, а может быть за плен, пришлось ему задержаться за колючей проволокой. Пришел Николай нелюдимым, молчаливым, совсем неразговорчивым человеком. Его Аня давно уже была замужем, а со мной он встреч избегал. Исчез он потом куда-то вместе со своими родителями. А дом Корзелевых до сих пор стоит через два от нас. Только я и мои братья до сих пор называем этот старый дом именами довоенных владельцев.

* * *

Из нашей семьи первым ушел на войну мой брат Александр. Он был офицером в запасе, и за несколько месяцев до начала войны военкомат выдал ему предписание в случае объявления всеобщей мобилизации в трехдневный срок явиться по указанному адресу для прохождения службы. В последнюю предвоенную субботу брат с друзьями где-то гулял на вечеринке. Домой он возвращался под утро и по пути услышал сообщение о начавшейся уже войне. А Мама уже собирала его в дорогу. Меня на велосипеде послали на станцию Перловская в магазин купить для него рюкзак. В понедельник, 23 июня, мы поехали его провожать в Москву по указанному в мобпредписании адресу. Помню, что нам следовало в районе Таганки на Большой Коммунистической улице найти автобазу, которая в условиях войны должна была развернуться в отдельный автобатальон. Улицу мы нашли быстро, но пройдя ее два раза из конца в конец, автобазы так и не нашли. Встретился нам небольшой гараж, но его заведующий и сторож полномочий на формирование автобатальона не имели. Так мы вернулись назад. По дороге домой заехали в Мытищинский горвоенкомат. Там у брата забрали военный билет с мобпредписанием и приказали оставаться дома до особого распоряжения. Оно пришло 4 июля уже после выступления И. В. Сталина по радио с обращением к народу. А война уже катила свои колеса по Белоруссии и Украине, и фашистские самолеты ежедневно налетали на Москву.

Второй раз мы с Отцом поехали провожать нашего Сашу 6 июля. Ему назначено было явиться в распоряжение командования какой-то части в городе Волоколамске. Мы могли проводить его до Рижского вокзала. Наше прощание состоялось в кафе «Рига» около вокзала на Первой Мещанской улице. Мы сидели за столиком. Брат и Отец выпили по разгонной. Мы говорили друг другу какие-то слова. Мне очень хотелось сказать брату что-то особенное, я не сомневался тогда в скором победоносном исходе войны. И думал, что мне в ней участвовать не придется, поэтому мне очень хотелось, чтобы брат обязательно отличился в бою и получил бы награду.

Об этом я и старался сказать ему. А Отец наш печально молчал. Он-то, наверное, думал о другом. За окном кафе вдруг заиграл оркестр. По улице нестройно шли батальоны московского ополчения. Их не геройский вид удручал. Шли ополченцы нестройными рядами, обмундированы они были плохо. Мне даже один из бойцов помнится до сих пор. Взгляд мой тогда выхватил его из рядов. Он был худ и высок. На стриженой голове неуклюже на ушах висела пилотка, а на носу – очки в толстой роговой оправе. А на длинных и тощих ногах были неумело намотаны обмотки. Все пели за оркестром:

Эх, бей, винтовка,

Метко, ловко…

А мой ополченец не пел и винтовку образца 1891/1934 года с длинным штыком он нес на ремне неумело. Подсумок на поясном ремне и патронташ через плечо были пусты. Тощий вещевой мешок за спиной тоже был небогат припасами. Батальоны, видимо, шли на погрузку. Их провожали женщины и дети.

Подходило время к отходу нашего поезда на Волоколамск, и мы тоже невесело вслед за ушедшими батальонами пошли на вокзал. У вагона брат встретил каких-то знакомых, и мы попрощались, чтобы не мешать знакомиться однополчанам. Поезд ушел в Волоколамск по расписанию. А недели через две Александр прислал нам с оказией записку, что он со своей частью находится совсем недалеко от дома, где-то в районе города Щелково. Товарищ, принесший нам записку, рассказал, как их можно найти, и мы на другой день с Борисом отправились без промедления с мамиными гостинцами искать брата. Оказалось, что он попал служить в авиационную часть, охраняющую небо Москвы. Итак, в автобатальон брат не попал, но зато был назначен командиром автовзвода в батальоне аэродромного обслуживания в части истребительной авиации МПВО. В этом чине мы увидели его, разыскав полевой аэродром за рекой Клязьмой около деревни Хомутово Щелковского района. В июле и августе я каждую неделю ездил к нему с мамиными гостинцами. Ближе к осени авиадивизия, в которой служил брат, перебазировалась в район Егорьевска. Встречи с братом теперь стеши реже. Начиналась оборона Москвы. Немецкие пушки уже были слышны в ее пригородах. А брат в это время был переведен на должность адъютанта (т. е. начштаба) эскадрильи истребителей. Всю войну затем он прослужил на разных штабных и офицерских должностях в авиационном полку и дивизии Московской противовоздушной обороны.

* * *

Брат Александр всегда был мной особо уважаем. Его мнение и пример в жизни для меня были очень важны. Поэтому, оказавшись в необычной обстановке первых месяцев войны, я ездил к нему не только для того, чтобы отвезти мамины гостинцы, но и чтобы посоветоваться, как мне поступить, какую дорогу выбрать. Я хотел пойти на фронт. Но брат твердо посоветовал мне продолжать учебу. Я его послушал, но учиться в сентябре было негде. Московские школы тогда учебный год не начали. Два месяца мы с двоюродными братьями Борисом и Леонидом работали электромонтерами в научно-исследовательском дезинфекционном институте, в который нас устроила работавшая в нем их мать. А в сентябре, собравшись, наконец, в школу, в десятый класс, мы с Шуркой Шишовым и другими одноклассниками оказались на трудовом фронте за Серпуховом, в Высокиничском районе. С трудфронта мы вернулись 10 октября. Теперь уже школы в Москве опять наглухо закрылись, а в пригороде они работали. Следуя совету брата, я перешел в Мытищинскую школу № 5, находящуюся около станции Перловская. Теперь с новыми товарищами я по утрам бегал туда. А Мытищи и его окрестности стали тогда уже прифронтовой зоной. Уже слышался здесь гул недалекой канонады. Шел ноябрь месяц. Мой брат Борис уже вызывался в военкомат и ждал повестки. Однако до того, как уйти в армию, он вслед за отступившими немецкими войсками успел побывать в городе Истра на очистке окрестных полей от трупов и остатков оружейного металла. А я в это время ходил на занятия в школу. Но однажды всем ребятам-комсомольцам из нашего класса объявили приказ явиться в Мытищинский городской комитет комсомола. Мы пошли туда втроем – я, Наум Бондарев и Николай Куракин. Дело было уже под вечер. Мы пришли в приемную к первому секретарю Давыдову. Там уже сидели ребята из Лосинки. Сидим мы в приемной и ни о чем не ведаем. Зачем позвали? Тут выходит из кабинета секретаря паренек из Лосиноостровской школы. Мы потом с ним вместе отслужили все наши восемь с половиной лет. Звали его Донатом Кокуриным. Спрашиваем: «Зачем позвали?» А он, улыбаясь, говорит: «Предлагают добровольцем записаться на фронт». «Ну а ты что ответил?» – спрашиваем мы у нашего нового знакомого. А он, опять улыбаясь, говорит: «Ну и вы, я думаю, тоже не откажетесь». Тут нас и позвали в кабинет. Но вошли в него мы только вдвоем с Наумом Бондаревым. А Коля Куракин незаметно от нас отстал. После войны, уже будучи студентом третьего курса исторического факультета МГУ, я вдруг встретил его в коридоре ректората. Он тогда уже заканчивал аспирантуру нашего экономического факультета. А до этого успел закончить институт внешней торговли. Мы же с Наумом с того вечера в Мытищинском горкоме комсомола восемь с половиной лет не снимали солдатских сапог. Вошли мы тогда к секретарю, товарищу Давыдову, и встали перед ним во весь рост. Нам тогда еще не было полных семнадцати. Но и секретарю Мытищинского комсомола тогда, наверное, было не больше двадцати. А разговор он уже научился вести назидательно, по-учительски. Спросил нас, как мы учимся, что собираемся делать. А мы ответили, что вот, пока учимся, а как кончим десятый класс, то придет время идти на войну. И тогда он вдруг сказал, а как мы смотрим на то, чтобы теперь добровольцами вступить в формируемый Московским комитетом комсомола комсомольский танковый полк.

К такому вопросы мы были готовы. Как только началась война, я и мои друзья стали ходить по призывным пунктам. Но нас оттуда прогоняли, как недорослей, и мы постепенно привыкли осознавать, что наше время к тому еще не пришло. Однако в этот вечер в горкоме мы так поставленного вопроса не ожидали. Оторопев от неожиданности, мы растерянно в один голос спросили: «А когда надо идти?»

А товарищ Давыдов коротко ответил: «Завтра». Мне и теперь помнится, что и я и мой новый друг Наум Бондарев испугались этого слова. Но, услышав слово «завтра», мы не посмели сказать «нет». Вместо него сказали, что, если товарищ секретарь считает нас пригодными по нашему возрасту, то мы готовы стать добровольцами. Товарищ Давыдов встал из-за стола, подошел к нам, похлопал нас дружески по плечу и сказал фразу, которую я запомнил: «Молодцы! Ведь если не мы, то кто же тогда защитит страну?» В заключение беседы он сказал, что завтра нам следует прийти сюда, в горком, а отсюда вся группа мытищинских добровольцев поедет в МК и МГК ВЛКСМ. Мы вышли из кабинета секретаря, и больше я его никогда в жизни не видел. Лишь после войны я случайно узнал, что сам товарищ Давыдов на войну не попал, что был он назначен на руководящую работу в Константиновский район, работал секретарем РК ВЛКСМ или председателем райисполкома, а потом до выхода на пенсию – директором Константиновского совхоза. Нас же он напутствовал в другую дорогу на целых восемь с лишним лет.

Вышли мы с Наумом из горкома и из Мытищ пошли пешком в нашу Перловку. По дороге Наум вспомнил, что утром девчонки из нашего класса приглашали его, кажется, на день рождения к Тоне Сурковой. Она жила в нашем поселке «Дружба». Он предложил и мне пойти с ним. Я тогда еще не успел хорошо познакомиться с моими Перловскими одноклассниками и не сразу принял его предложение. Но Наум сказал вдруг, что ведь, может быть, это будет наш последний вечер с друзьями. И я согласился. Мы шли открытым полем напрямик к нашему дачному поселку. Ветер со снегом дул нам навстречу. Шли молча, впервые осознав, что возврата уже к прошлому нет, а что нас ждет завтра – мы не знали.

Дом Тони Сурковой стоял на краю поселка, в Стахановском переулке. В окнах было темно из-за светомаскировки. А на пороге террасы через дверь мы услышали голоса и звуки патефонной музыки. Из открытых дверей мы увидели танцующие под эту музыку пары. В большой комнате с красным шелковым низко повешенным абажуром стоял сизый табачный дым. Вокруг абажура колыхались танцующие пары. Все девчата и ребята были из школы. Но не всех я еще успел узнать. Здесь, кроме хозяйки Тони, были Ира Рогачева, Валя Коншина, Валя Маликова, Вера Абрамова. А из ребят я знал только соседа Тони по улице Ефима. Силюсь вспомнить его фамилию и никак не вспомню. Был здесь и Семен Минкович, наш школьный комсорг, который на следующий день из Мытищинского горкома должен был везти нас в Москву. И еще был здесь Вадим Дейнеко, высокий красивый парень. Тут же выяснилось, что и он был в горкоме и тоже дал согласие добровольно пойти в танкисты. Нас с Наумом встретили дружными приветственными возгласами, а когда узнали наши новости и откуда мы пришли, то девчата, как мне показалось, окружили нас особым прощальным вниманием. Мне было неловко в этой незнакомой, но вдруг так сочувственно встретившей меня компании. Пожалуй, до этого случайного прощального вечера я никогда не испытывал к себе такого необычного девичьего отношения со стороны даже более знакомых мне московских одноклассниц. Со мной прощались, меня жалели, ко мне ласково прижимались в ритме танго девочки, которых я считал взрослее себя, и мне было неловко от их неожиданной девичьей теплоты и доверчивости. Мне приятно было ощущать впервые в жизни эту девичью ласку, но вдруг я почему-то заторопился домой и скоро ушел, кое-как попрощавшись с девочками. С Наумом мы договорились, что завтра с ним встретимся в горкоме. Я ушел от своих одноклассниц в тот вечер навсегда. Когда кончилась война, они все уже были женами других незнакомых мне мужчин. Они уже как-то были устроены в жизни, успели окончить институты. А мне предстояло новую жизнь начинать сначала, и дороги наши уже нигде не перекрещивались, кроме мимолетной романтической истории с Ирой Рогачевой, подарившей мне в тот прощальный вечер свою фотографию с надписью: «Если дорог оригинал, то не теряй копию». Эту карточку с банальной девичьей надписью я хранил в своей гимнастерке. После победы, точнее в день после Парада Победы я встретил Иру в доме у той же Тони Сурковой случайно. Она тогда была уже мужней женой и выглядела весьма привлекательной женщиной. Оказалось, что муж ее в это время оказался осужденным за какой-то проступок, и Ира считала себя свободной от обязательств к нему. Потом я провожал ее домой. После этого мы некоторое время продолжали встречаться, но романа не вышло. Я еще оставался солдатом и никак не подходил под определившиеся критерии уже опытной молодой женщины. Через некоторое время она вышла замуж за нашего одноклассника Лбова, который стал тогда одним из первых наших физиков-атомщиков. Ира нашла себе более интересную партию. Но меня это нисколько не задело. Свое послевоенное знакомство с ней я не связывал ни с какими намерениями. Но фотографию ее я все еще хранил. И однажды встретившись случайно в электричке с памятью об оригинале я возвратил «копию», расстрогав мою бывшую одноклассницу своей неожиданной для нее мальчишеской верностью. С тех пор с женой атомщика Лбова, как и с ним самим, я никогда не встречался.

* * *

В тот прощальный зимний вечер в конце декабря 1941 года от своих школьных друзей я с впервые осознанной настоящей тревогой шел к своему дому и никак не мог придумать себе первой фразы, которую я скажу моей Маме и Отцу о принятом мною решении. Все наши в тот вечер были дома. Мама встретила меня с упреком. Время было уже за десять. Спросила, где я так долго шлялся. Я сказал, что был в Мытищах, в горкоме комсомола, что шел оттуда пешком и что мне завтра снова туда надо идти, и что завтра я ухожу в Красную Армию. Мама не поняла моей последней фразы и отреагировала на нее без тревоги: «Молчи, дурак!» – сказала она мне сердито. А я ей опять говорю, что мне завтра надо быть рано в Мытищах, в горкоме, и чтобы она меня пораньше разбудила. Так тогда и никто не воспринял серьезно моих слов об уходе на войну. Тогда я позвал к себе Бориса. Мы вышли с ним на улицу, и я рассказал ему все. А потом предложил ему пойти вместе со мной. Но он тогда имел на руках предписание из райвоенкомата о призыве по особому распоряжению. Он со дня на день ждал своего призыва.

Мы потоптались еще на улице немного и вернулись в дом. Все укладывались спать. Я опять попросил Маму разбудить меня пораньше. Но она утром этого не сделала. Я проснулся в 8 часов. А в Мытищах мне надо было быть в 10. Наскоро умывшись и совсем не собираясь в долгий и далекий путь, я на ходу выпил стакан чаю и не прощаясь побежал пешком по вчерашнему полю в Мытищи. Это было в декабре 1941 года. Точная дата начала моей военной службы зафиксирована в приказе по истребительному мотострелковому полку, бойцом которого я стал в тот же день, когда ушел из дома. А обратно я вернулся домой через восемь с половиной лет.

В горкоме комсомола в то первое утро моей солдатской жизни нас собралось десять или двенадцать человек. Виталий Дейнеко не пришел. После войны он появился в Перловке в форме флотского офицера. Был он неотразимо красив, с кортиком. Но на войну он так и не попал. Слишком долго и упорно он учился в каком-то высшем военно-морском училище, и войны ему не хватило. Наверное, поэтому он скоро демобилизовался. Знакомства с ним я не возобновлял.

Нашу группу из Мытищ повез в Москву Семен Минкович – комсорг нашей школы. Он выполнял тогда последнее поручение горкома, так как сам после этого тоже должен был уходить на войну. С ним после этого встретиться не пришлось. Кто-то рассказывал, что наш Семен дослужился до высокого полковничьего чина. Ну а мы с Наумом Бондаревым и нашими мытищинскими и лосиноостровскими земляками предстали в тот день перед заведующим военным отделом МК и МГК ВЛКСМ Сизовым Николаем Трофимовичем.

Я впервые тогда увидел красивый особняк в Колпачном переулке, в котором находился Московский городской и областной комитет комсомола. Секретарем его тогда был Николай Прокофьевич Красавченко. Но встречи с ним мы не были удостоены. Мне тогда его фамилия была неизвестна. Встретиться с ним мне все же пришлось, правда, уже спустя много лет после войны. Он тогда был аспирантом исторического факультета МГУ после того, как его за какие-то грехи уволили с руководящего комсомольского поста и исключили из партии.

В комсомольские вожаки этого человека выдвинули после разгона и репрессий, которые были учинены над Косаревским составом ЦК ВЛКСМ. Недавнего студента института философии, литературы и истории назначили одним из руководителей молодежи Москвы и области. Рассказывали, что выдвиженец круто повел дело и был замечен главными руководителями Москвы – секретарями горкома партии А. С. Щербаковым и Г. М. Поповым. А сам Николай Прокофьевич рассказывал, что пять раз был удостоен встреч и бесед с самим И. В. Сталиным. На войне вожак, однако, не отличился. В сорок первом он возглавил отряд комсомольцев на работах по возведению оборонительной линии на Смоленском направлении, под Вязьмой. Чуть-чуть было не попал он тогда в немецкий плен. Убегая от немцев, где-то закопал партбилет. Но в Москве ему выдали новый билет, лишь слегка упрекнув в постигшей его незадаче. В 1942 году он возглавил делегацию молодежи в Америку. Вместе с ним туда ездила героиня обороны Севастополя Людмила Павлюченко. До войны и после нее его дважды избирали депутатом Верховного Совета СССР. Так же дважды он был награжден орденом В. И. Ленина. В большом почете и доверии несколько лет руководил Николай Прокофьевич московским комсомолом. Но в 1950 году вдруг сразу был лишен и того и другого. Я познакомился с ним на истфаке. Вид у него был не геройский. Однажды я рассказал ему, что в 1946 году я голосовал за него, как кандидата в депутаты Верховного Совета СССР по Электростальскому округу. Прокофьевич, так он позволил мне себя называть, расчувствовался и сказал: «Эх, Костя! Жалко, что тогда не встретил я тебя. Сделал бы я из тебя человека!» А я съязвил тогда ему, сказав, что у него была возможность напутствовать меня и моих друзей на солдатский подвиг в декабре 1941 года, когда мы пришли в горком по его призыву. Не нашлось тогда у нашего комсомольского вожака времени с нами встретиться. Нас принял тогда заведующий военным отделом Н. Т. Сизов. Перед его кабинетом собрались тогда болшевские, мытищинские, пушкинские и ивантеевские ребята. У входа в кабинет комсомольского военного начальника штабелем стояли пачки с галетами. Нас потом после встречи с ним угостили этим солдатским походным печеньем.

Николай Трифонович Сизов встретил нас с суровым и озабоченным выражением на лице. Он был в полувоенной форме – в гимнастерке под ремень, в синих галифе и в сапогах. На поясе у него был маленький «Вальтер», на стене висел немецкий автомат, а на шкафу стоял ручной пулемет неизвестной нам тогда системы.

Коротко поприветствовав нас и спросив, откуда мы, этот молодой и незнакомый нам человек решительным голосом спросил, знаем ли мы, куда идем. Мы ответили, что не знаем, и тогда он сказал, что мы направляемся вовсе не в танковый полк, а в первый батальон истребительного мотострелкового полка НКВД Москвы на пополнение после того, как он потерял половину своего состава в боевой операции, в тылу у фашистов, в районе Волоколамска. И еще добавил, что полк этот предназначен для партизанских боевых действий. Мы притихли, а он опять не менее сурово спросил нас: «Кто боится?» И добавил: «Скажите сразу, еще не поздно!» Мне, да и, по-моему, всем стало страшновато. Не ожидали мы такого поворота судьбы. Но никто страха своего не обнаружил. Мы молчали. Тогда товарищ Сизов вышел из-за своего стола и подошел ко мне, попросил встать. На мне тогда было одето накануне войны сшитое пальто из польского серого драпа с широкими плечами. Спросив, сколько мне лет и услышав в ответ «семнадцать», он хлопнул меня дружески по плечу, сказал: «Молодец!» Потом то же самое он повторил с другими. Вот и вся была беседа. Он подытожил ее тем, что поручил нашему провожатому Семену Минковичу отвести нас в полк, квартировавший неподалеку от горкома в Малом Ивановском переулке.

Тут мы загалдели: «А как же так сразу, и почему? Мы не простились с родителями. Нас будут искать». И еще что-то мы пытались спросить. Но Сизов нас успокоил. Он сказал, что на все это нам дадут время после того, как мы пройдем в полку медицинскую комиссию. На дорогу он угостил нас солдатскими галетами. Больше мы с товарищем Сизовым не виделись. Но второй раз его я встретил также в университете после войны. Он присутствовал у нас на комсомольском собрании как секретарь МГК ВЛКСМ, пришедший на смену Н. П. Красавченко. На фронт он тоже не попал, а все время руководил московским комсомолом. Карьера его оборвалась в 1950 году в связи с так называемым делом на автозаводе имени Сталина. Его тоже исключили из партии. Но потом он сумел добиться реабилитации и продолжил свою руководящую карьеру – был заместителем председателя Таганского райисполкома„даже секретарем горкома КПСС. Потом был назначен начальником милиции Москвы, потом – директором киностудии «Мосфильм» и даже стал писателем, написал повесть о жизни на таинственной даче И. В. Сталина в Кунцево. Однажды мне попала в руки его книжица, я начал ее читать, но не вытерпел фальши и не дочитал. Потом мне встретилось название сборника его рассказов о московской милиции. Их я тоже читать не стал. Я был уверен, что этот мастер детектива живых рецидивистов мог видеть только на Петровке, 38. Но в феврале 1942 года и пистолет на его поясе, и немецкий автомат на стене кабинета, и пулемет неизвестной системы на шкафу нам показались трофеями, добытыми им в бою. Мы приняли его напутствие и направились в полк.

* * *

Мы вышли из прекрасного комсомольского особняка в Колпачном переулке, дожевывая галеты, и нестройной кучкой вместе с болшевскими, пушкинскими и ивантеевскими ребятами под общим руководством нашего Семена Минковича направились в необычный наш полк, грозно именуемый истребительным мотострелковым. Идти пришлось недолго, до Малого Ивановского переулка. Он и сейчас сохранил свое название, полученное от сооруженного здесь в XVII веке на месте когда-то посаженных старых садов Ивановского монастыря с храмом Иоанна Предтечи. Оказалось, что именно в нем в октябре – ноябре 1941 года и формировался наш полк, и отсюда первые его боевые группы тогда же уходили в немецко-фашистский тыл. В воспоминаниях маршала Василевского о боях за Москву на главном западном направлении я прочитал рассказ о его короткой встрече с группой бойцов, вышедших в районе Можайска из немецкого тыла. Группу вел майор-пограничник Маханьков. Он доложил тогда командарму, что впереди перед наступающим противником организованных войск Красной Армии не осталось. Он и оказался нашим первым командиром полка. Одну из первых боевых групп он тогда сам водил в немецкий тыл с целью разведки расположения вражеских войск. Мы пришли в полк уже тогда, когда вполне определилась его боевая задача – ведение разведки и выполнение специальных заданий диверсионного характера. Но об этом нам еще предстояло узнать. В тот первый день мы подошли к зеленым железным воротам монастыря. Они открылись перед нами, и мы вошли во внутренний двор. Теперь уже много лет после войны каждый день 9 мая мы приходим через такие же железные зеленые ворота, на тот же двор, в правой части которого нам удалось соорудить памятник нашим боевым товарищам, погибшим под Москвой в сорок первом, на Северном Кавказе и на Кубани в 1942 и 1943 годах и на всех других фронтах после того, как судьба разбросала нас потом по другим полкам и дивизиям.

До войны на территории монастыря размещалось какое-то подразделение НКВД. Только после войны нам стало известно, что за его стенами содержались лица, осужденные страшным энкавэдешным трибуналом, что в подклетах храма Иоанна эти приговоры приводились в исполнение. Но нам знать это тогда было не положено. Но зато узнали мы тогда здесь, что в одной из келий Ивановского монастыря была заточена известная своим изуверством в отношении крепостных крестьян помещица Салтычиха.

Всех нас по прибытии на территорию полка повели на медицинский осмотр. Эта процедура меня встревожила. Ведь я все время помнил слова моего детского доктора Гуревича: «Тебе, сынок, в солдатах не служить», – говорил он, складывая свою деревянную трубочку после прослушивания моих воспаленных легких и сердца «с шумком». Я боялся, что меня на этой комиссии забракуют на виду у моих новых товарищей. Я боялся, что доктора отошлют меня обратно домой за негодностью к солдатской службе, я боялся насмешливых взглядов моих одноклассниц. Но ничего этого не произошло. Женщина-доктор, военный врач с двумя шпалами в петлицах, очень похожая на киноактрису Раневскую, сердито приказала нам раздеться до пояса. Потом мы по очереди подходили к ней. Она стучала по нашим небогатырским грудям костяшками пальцев, мяла наши животы и строго спрашивала: «На что жалуешься?» «Ни на что», – отвечали мы. А она опять: «Грыжа есть?». А мы в ответ: «Нет». «Проходи», – говорила военврач и что-то записывала в журнал. Комиссию мы прошли быстро. Забракованными оказались двое парней из Костино. У одного оказались не в порядке легкие, а другой просто выглядел дистрофиком. Оба они с виноватыми лицами оделись и, не попрощавшись с нами, вышли за ворота. А нас повели на другой этаж. Из длинного коридора нас привели в большой кабинет, в котором в торце длинного стола сидел угрюмый офицер в очках со шпалой на петлицах. Он встал перед нами и представился: «Я капитан Цнемер, заместитель начальника штаба полка. А вы с сегодняшнего дня зачисляетесь бойцами истребительного мотострелкового полка». В этот момент в кабинет вошел другой офицер с тремя кубиками в петлицах. Капитан Цнемер взглянул на него и продолжал: «А это ваш командир роты сержант госбезопасности Артамонов. Сейчас он отведет вас в расположение первого батальона и там расскажет о ваших обязанностях и распорядке службы». И в заключение замначштаба спросил всех нас: «Какие будут вопросы?» И все сразу загалдели: «Почему нас не предупредили? Мы не попрощались со своими родителями. Они не знают, куда мы пошли. Нам обещали, что сегодня мы вернемся домой». Капитан выслушал наш галдеж и строго сказал: «Все эти вопросы решит командир батальона». Первый разговор с командованием полка был закончен. Сержант госбезопасности Артамонов приказал нам выходить во двор. А там нас ожидал рыжий и долговязый старшина, который подал нам команду: «В колонну по четыре становись!» К удивлению рыжего старшины, мы построились, хотя и не по ранжиру, но, соблюдая наше порайонное и школьное землячество.

После следующей команды: «Смирно, равнение на середину!» старшина доложил подошедшему сержанту Артамонову, что рота по его приказанию построена. Ротный, выслушав доклад старшины, зычно проговорил: «Рота, слушай мою команду! Прямо, шагом марш!» Перед нами открылись зеленые ворота, и мы нестройно с места двинулись к месту нашей службы, на улицу Селезневку. Там, в здании средней школы № 193 и размещался наш первый батальон, который после первых боевых потерь под Волоколамском ожидал новое пополнение. На выходе из ворот ротный приказал: «Запевай!» Неожиданно для себя я вдруг запел:

Дан приказ: ему на Запад,

Ей – в другую сторону,

а мои однополчане подхватили:

Уходили комсомольцы

На Гражданскую войну…

Так удачно началась моя военная карьера. Я стал ротным запевалой. Моя служба по приказу комполка началась первого или второго января, а 25 дня февраля месяца мне исполнилось семнадцать лет.

* * *

Вот уже не один год прошел с того момента, как я написал первую строчку своих воспоминаний. Исписано уже немало бумаги и еще понадобится, Бог знает, сколько. А рассказано всего лишь до семнадцати лет жизни. Теперь уже начинаю сомневаться, а допишу ли, пройду ли снова по бумаге всю свою жизнь? А надо ли так подробно о житейских пустяках, и обо всех родственниках, и обо всех друзьях, и о просто встреченных людях? Да и кому это все будет интересно? А главное, хватит ли времени? Пораньше бы все это надо было начать. А теперь, экономя время, придется и сократить. Но первый день своей военной службы я все-таки опишу во всех подробностях. Благо, что все о нем хорошо сохранилось в памяти.

С полдороги, как мы вышли из ворот Ивановского монастыря, то есть со двора или плаца нашего теперь истребительного мотострелкового полка, мы громко и нестройно пели. На другую половину пути не хватило песен, да и подустали немного. Просим рыжего старшину подъехать на трамвае. Но он был суров. «Теперь привыкать надо ходить пешком, – отрезал он и добавил: Шире шаг! А то к обеду не успеем». Наконец по Краснопролетарской улице мы вышли к Подвязкам, в просторечии Подвизкам (так старые москвичи называют маленький скверик на Селезневской улице, против Сущевской пожарной части с каланчей). Пересекли Селезневку и правее каланчи вошли во двор сзади нее стоявшей 193-й школы, такой же, как и моя двести семидесятая. Табличка с номером и названием школы оставалась тогда на месте. Но с недавних пор в ней разместился наш первый батальон. У входа в школьный двор стоял часовой с винтовкой незнакомого мне образца. Одет часовой был в черную стеганую телогрейку, с черной невоенной шапкой на голове, а на ногах огромные валенки. Не был похож этот часовой на красноармейца. А рядом с ним стояла старая полуторка, из которой какие-то странные люди выгружали лыжи, мешки и ящики. Сами они тоже были в невоенной одежде, поверх которой на некоторых были еще надеты белые маскхалаты. Собственно, халаты-то белыми уже не были. Они были черно-грязными, рваными и кое-где обгорелыми.

Через день-два мы узнали, что встретившиеся на пороге нашей службы в первом батальоне люди были только что вернувшейся из фашистского тыла боевой группой в семь человек под командой не имеющего военного звания командира по фамилии Акулин. Нам рассказали историю похода этой группы в Смоленские леса со специальным заданием командарма Лелюшенко – найти окруженную часть Красной Армии и доставить ее командованию приказ на совместные действия при прорыве кольца окружения. С нею вместе группа Акулина должна была вернуться обратно через линию фронта с разведанными сведениями о расположении фашистских войск в их ближнем тылу. С этой истории и началось наше боевое воспитание на примере действий старших товарищей. Вся группа была награждена за успешное выполнение этого задания орденами и медалями. Командир получил орден Красного Знамени. А наш ровесник Витька Князев, с ним мы потом много лет служили вместе и были друзьями, – получил медаль «За отвагу». Подвиг «Семерки», так называли группу Акулина, был описан в газете «Вечерняя Москва» в одном из январских номеров. Теперь нам было с кого брать пример, кем гордиться и кому завидовать.

Но тогда, в первый день прихода в батальон, мы не задержались у боевой полуторки. Часовой открыл перед нами широкую калитку, через которую совсем недавно по утрам со звонком входили ватаги наших однолеток с книжками и тетрадками. Мы вошли в школьный вестибюль. Здесь нас ожидал лейтенант по фамилии Московец и забавного вида красноармеец. Этот красноармеец был необыкновенно высок ростом, в длинной, до пят, кавалерийской шинели. Она еще больше подчеркивала рост этого худого, долговязого человека с лицом, похожим на лицо какого-то популярного киноперсонажа. Лейтенант с интендантскими знаками оказался начальником штаба батальона, а худой и долговязый длиннополый двойник Эраста Гарина – штабным писарем батальона Г. В. Дарковым. Не знаю, в каком интендантском ведомстве служил до войны лейтенант Московец, но про Даркова мы узнали скоро, что он был крупным служащим – специалистом Министерства финансов СССР. После войны в этом министерстве он руководил одним из управлений.

Начальник штаба и писарь разделили всех прибывших по признаку землячества и разбили по взводам: мытищинские и болшевские попали в первый взвод. Пушкинские и ивантеевские – во второй, а перовские и люберецкие – в третий. Тут же к нам вниз спустились еще три командира. У всех у них было по одному кубику на петлицах, их нам представили как командиров взводов. В нашем взводе им стал бывший пожарный Миронов, во втором – пограничник М. Котенко, а в третьем – московский рабочий В. Логинов. Все они уже имели опыт боевых действий во вражеском тылу, но были очень разными по характеру, интеллекту и по простым человеческим качествам. Младший лейтенант Котенко был кадровым офицером-пограничником, и он строго определил нужную дистанцию между собой и подчиненными. Его взвод быстрее других оформился в сколоченную команду. Командир третьего взвода Володя Логинов был простым, своим рабочим парнем, и ребята его быстро полюбили, а он их – тоже. Они за ним ходили хороводом. А наш Миронов был пожарным. Взаимной симпатии у нас с ним сразу не получилось. И уж больно придирчивым был к мелочам наш младший лейтенант Миронов. Мы быстро наградили его кличкой «игде моя куфайка». Так он произносил слово «фуфайка».

Лейтенанты М. Котенко и В. Логинов погибли в один день в мае под станицей Небержаевской на Кубани, где-то на склонах безымянной высоты 141,7. А нашего лейтенанта Миронова я встретил однажды после войны около знаменитого дома № 2 на Лубянке. Наверное, он там служил опять по пожарной части.

После того как ротный разбил нас по взводам, а командиры взводов – по отделениям, писарь батальона быстро красивым почерком составил список роты, и нас повзводно повели на второй этаж. Там на каждый взвод пришлось по две классных комнаты. На их дверях еще целыми оставались трафареты – «1 кл. А», «1 кл. Б». Уже словно в далекое время, всего-то через каких-то полгода, отошли в прошлое дни, когда в этих классах сидели первоклассники и прилежно постигали грамоту, а на переменках в коридорах стоял невообразимый гвалт и шевелилась, двигаясь в непредсказуемом направлении, рыжеголовая ребячья «куча-мала». А в день нашего прихода в батальон в коридоре мы увидели пирамиды с винтовками опять неизвестного нам образца и около них дневального с длинным ножевым штыком на поясе. Этот дневальный с грозным штыком произвел на нас совсем не грозное впечатление. Был он уже в возрасте за тридцать, и нам показался совсем пожилым человеком. Был он худ и бледен. Голова его на длинной и тонкой шее словно вырастала из широкого воротника не по его плечу гимнастерки. Он глядел на нас молчаливо и сочувственно, может быть, даже с сожалением. Не знаю, как другие, но я это сожаление почувствовал, но причины его не понял. Но как бы то ни было, дневальный предстал перед нами как пример и олицетворение воинской дисциплины. Стоял он по стойке «смирно». И когда в коридоре вместе с нами появились ротный и начальник штаба батальона, он представился старшему по должности командиру дневальным по первой роте рядовым бойцом Полянским и доложил, что помещение готово к приему пополнения. Позже мы узнали, что боец Полянский был тоже назначенным в нашу роту писарем, что и он до войны был ответственным банковским служащим, что и он добровольцем еще в ноябре сорок первого пришел в наш батальон. Он оставался у нас в той же должности до отправки на Северо-Кавказский фронт. Тогда он был переведен старшим писарем в штаб батальона. В том же мае 1943 года он погиб вместе с только что тогда назначенным новым командиром батальона капитаном Роговым. На его КП упала с Юнкерса-87 250-килограммовая бомба. Капитан был убит сразу, а сержант Полянский умер через час после тяжелого ранения. Ему оторвало обе ноги.

Моему третьему отделению нашего 1-го взвода достался бывший 1-й класс «Б». Мы вошли в нашу с четвертым отделением общую теперь спальню-казарму и удивились виду аккуратно расставленных и заправленных суконными одеялами железных коек. Их изголовья белели чистыми простынями и ровными рядами поставленных на них тощих, но гордо взбитых подушек тоже в белых чистых наволочках. Нам потом долго пришлось учиться также аккуратно заправлять койки. Занятие это было несложное, но оно требовало большого терпения, а нам его не хватало. И даже спустя много времени приходилось много раз исправлять по приказу сержантов-командиров эту солдатскую нерадивость. С первого утреннего подъема следующего дня тогда и началась бесконечная, монотонная, однообразная в упражнениях и распорядке наша учеба.

Не успели мы присесть на доставшиеся нам койки, раздалась команда: «Первая рота! Выходи строиться на обед!» Обедать нас повели в столовую, которая находилась в подвале большого серого здания на Тихвинской улице. Проходя мимо этого здания, мы успели прочитать на фронтоне подъезда название учреждения, которое в нем находилось. Это было издательство и типография ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Столовая оказалась обычным издательским общепитом, и еще по-старому, по-довоенному посетителей здесь обслуживали официантки. Нам это очень понравилось, и мы стали проявлять к ним свой уже теперь солдатский интерес. Но девушки не реагировали на наши знаки и намеки, наверное, потому, что были мы значительно их моложе и в ухажеры еще не годились.

Многие из нас, вероятно, первый раз в жизни попали на обед в общепит. Обед был совсем не похож на домашний мамин обед. Поэтому, несмотря на то, что с утра все успели проголодаться, официанткам пришлось уносить недоеденные тарелки с жидким гороховым супом и макаронами по-флотски. Но очень скоро этот домашний детский предрассудок был преодолен. Очень скоро официанткам не оставалось нужды мыть наши тарелки.

После обеда старшина Бурдучкин выдал нам обмундирование и за каждым по списку определил оружие. Мне достался ручной пулемет системы «Шкода» с двадцатизарядной кассетой. Вообще вооружение наше оказалось не русским и не советским. Оно было трофейным еще времен Первой мировой войны – немецким и австро-венгерским. Незнакомые нам винтовки оказались знаменитой системы «Маузер». К закрепленному за нами оружию старшина выдал положенный боекомплект – боевые гранаты и патроны. Мы сразу поняли, что нам предстоит серьезное дело.

Обмундирование наше тоже оказалось бывшим в употреблении. И переодевшись в него, мы не обрели бравого вида. Шинели оказались совсем старыми. Одним они были коротки, другим длинноваты. Рукава были потерты и засалены. Получили мы также засаленные старые телогрейки («куфайки» на диалекте комвзвода Миронова) с ватными стегаными брюками. Хлопчатобумажные гимнастерки и брюки тоже были поношенными. Мне досталась бывшая старшинская гимнастерка со следами четырех треугольников на петлицах и сохранившимися на них же знаками пехоты. Петлицы были ярко-красного цвета и делали мою старую гимнастерку щеголеватой. Сапог нам в этот раз не дали. Вместо них дали обычные ботинки на резиновой подошве и обмотки. Шапки тоже выдали старые, потерявшие форму. Оделись мы во все это бывшее в употреблении добро и затосковали по своим костюмам, пальто, свитерам, шарфам, которые старшина приказал связать в узлы и сдать в каптерку. Через несколько дней нам разрешили все это отвезти домой.

Выдал нам тогда еще старшина на каждое отделение по куску белой ткани от простыней на подворотнички к гимнастеркам и приказал их тут же подшить. Иголок с нитками на всех не хватило. И долго мы возились с этой задачей. Она не получалась. Потом-то я научился это делать почти не глядя, но в первый раз ничего не получалось. На следующий день в нашем батальонном военторге все мы приобрели подворотнички из целлулоида, которые тоже, однако, не менее сложно оказалось пришить. Да и к тому же они острыми краями здорово натирали шею. Вспомнились мне тогда переживания бравого солдата Швейка, понявшего очень скоро после призыва в «доблестную императорскую армию», что служба в ней «не есть мед».

Переобмундированных нас на следующее утро под нулевку обстриг батальонный парикмахер дядя Саша Смирнов – тоже великовозрастный солдат-доброволец. Парикмахером в батальоне он был по совместительству. Но до войны он работал дамским мастером в салоне на углу Петровки, против Столешникова переулка. Там я его и встретил уже в 1950 году, будучи студентом университета.

После дяди Сашиной обработки мы все сразу превратились в гадких утят. И когда через несколько дней нас стали посещать наши одноклассницы, мы стеснялись им показываться в таком виде. Наверное, только боевая винтовка с настоящими боевыми патронами могла внушить нам сознание обретенного солдатского достоинства. Этому помогли и рассказы командиров и бойцов-старожилов батальона, уже успевших побывать в бою.

Через несколько дней с Малого Ивановского переулка к нам в батальон прибыла еще одна рота таких же, как и мы, комсомольцев-добровольцев. Это были ребята из школ более дальнего Подмосковья, из Талдомского, Загорского, Раменского, Зарайского районов. После того как и с ними произошло превращение в гадких утят, к нам пришло знакомиться командование батальона. Мы собрались в школьном актовом зале на четвертом этаже. На сцене за столом сидел командир батальона, тогда еще капитан (с одной шпалой) Петр Ильич Полушкин – маленький, толстенький, очень подвижный человек с веселым круглым, озорным лицом и звонким командирским голосом. Он был офицером-пограничником и в наш полк пришел из Высшей пограничной школы. До этого он много лет служил на южных границах страны, на Украине и в Молдавии. На груди у него уже были ордена Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Совсем недавно он с боевой группой вернулся из вражеского тыла и одну из наград получил за успешные действия в этой операции. По дороге из тыла он вдруг заболел. Бойцы опасались страшной болезни тифа, но командира не бросили. Несколько дней его буквально на своих плечах нес его ординарец, великан, боец Третьяков. За это он был тоже награжден орденом Красной Звезды.

Первая встреча с нашим комбатом стала началом наших взаимных симпатий. Сначала мы влюбились в его боевые ордена, потом за веселый боевой и озорной нрав, за уменье разговаривать с солдатами, но главное, за уменье уважать всех нас вместе и каждого в отдельности.

Во всех видах приходилось потом сталкиваться с ним. Видели мы его и сердитого, и злого и слышали, как он мог ругаться по-русски, откровенно, громко. Но при этом всегда видели, что комбат принимал решения, брал ответственность на себя и, наказывая нерадивых, неисполнительных, недисциплинированных, всегда был справедлив. Он принял нас у себя в батальоне, как детей, и все время старался, как детей, нас учить и беречь. Он не спешил, не научив нас, посылать в бой. Мне казалось, что всех нас он знал по именам. В 1947 году летом я случайно встретил его во Львове. Он, подполковник-пограничник, такой же маленький, толстенький и живой шел прямо на меня. Я остановился, принял стойку «смирно» и громко проговорил ему с положенной по уставу дистанции: «Здравия желаю, товарищ подполковник» и спросил с надеждой: «Не узнаете ли Вы меня?» Подполковник остановился, поднял на меня глаза. С тех давних пор нашей совместной службы я, наверное, подрос. «Погодите, погодите, сержант! – сказал он мне, – Погодите!» Потом широко, всем круглым своим и озорным лицом улыбнулся и сказал: «Вы – Костя Левыкин».

К сожалению, встреча тогда оказалась короткой. Подполковник в тот день куда-то срочно уезжал. Да и я на следующий день уехал из города на боевую операцию. Наши встречи возобновились только после 1965 года, когда в День Победы он впервые приехал на встречу однополчан из Одессы, которые потом продолжались ежегодно до самой смерти нашего командира. Он приезжал каждую весну на День Победы до ее сорокалетия. Мы встречались у нашего памятника на Малом Ивановском. Вот уже более десяти лет прошло, как мы, живущие еще его солдаты, поминаем его светлую память.

Тогда на Селезневке в школе, пятьдесят три года назад, наш первый комбат капитан Полушкин очень живо и интересно рассказал нам о боевом пути батальона, о действиях боевых групп в тылу противника, о бойцах, отличившихся в этих действиях, о наших командирах.

После комбата разговор с нами повел его заместитель по политчасти, комиссар батальона старший политрук (тоже с одной шпалой) Александр Иванович Арясов. Он был красивым мужчиной. Да и не только красивым. Он показался нам человеком безупречной мужской чести. Мы в этом не ошиблись. Внешний вид его всегда был безукоризнен. Его речь всегда была логична, грамотна и очень понятна всем. Чувствовалась в нем начитанность, широта интеллектуального кругозора. Говорил он всегда негромко, но очень убедительно, политическими фразами не злоупотреблял, но политкомиссар в нем сразу угадывался. Рядом с ним Петр Ильич Полушкин смотрелся в некотором виде солдафоном, конечно, в хорошем смысле этого слова. Он мог быть и прямолинейным и резким в суждениях и поступках и даже по-солдатски грубоватым, а по-офицерски самонадеянным. Без этих качеств офицер – не командир.

А вот Арясов около него всегда был комиссаром. И никем более. Как Фурманов при Чапаеве. На встрече политрук очень высоко оценил наш поступок добровольцев, а затем очень откровенно объяснил нам наши задачи в овладении боевым оружием и откровенно предупредил, что жизнь нас ожидает нелегкая и опасная. Все это он объяснял на примерах нашего же батальона, на примерах поведения бойцов и командиров не только положительных, но и отрицательных. Пожалуй, для нас всех это был первый разговор как с людьми взрослыми и ответственными за судьбу страны. Потом комиссар поинтересовался, из каких мы районов, из каких школ, как мы учились, как отнеслись наши родители к добровольному уходу на войну. Тут мы все загалдели о том, что родители наши до сих пор ничего не знают о нас, так как мы ушли из дому, не спросив их согласия и не предупредив. Комиссар был очень озабочен этим известием и обещал нам, что предоставят нам скоро возможность побывать дома. Не для красного словца скажу, что никто из политработников, с которыми мне пришлось встречаться в течение более чем восьми лет службы, никто из них, по моему мнению, не мог сравняться с нашим первым комиссаром А. И. Арясовым. Да и кто мог с ним сравняться? Ведь он был очень образованным жизнью человеком. Перед войной его, молодого руководителя производства, из цехов типографии «Красный пролетарий» направили на учебу в знаменитую Промакадемию. Там в то время учились знаменитые ударники трудстахановцы. Несколько человек из них вместе с нашим комиссаром пришли осенью сорок первого в наш полк. Наш комиссар был из честной гвардии российских революционных рабочих. Я горжусь тем, что он дал мне рекомендацию для вступления в ВКП(б) во время боев за Кавказ в 1942 году. После войны я нашел своего комиссара в той же типографии «Красный пролетарий». Вернувшись с войны, он стал здесь секретарем парткома.

Потом нам представили начальника штаба батальона лейтенанта интендантской службы Московца. В этом человеке нас удивило несоответствие его бравого офицерского вида с интендантскими знаками различия. В нем угадывался облик классического дореволюционного русского офицера. Роста он был чуть ниже среднего. Походка у него была легкая, пружинистая. Физически он был крепок и ловок. Чувствовалось, что он очень уважал свой лейтенантский костюм. Он умел его носить. Ремни на нем скрипели, а ноги его, обутые в до блеска начищенные сапоги, были по-кавалерийски развернуты шенкелями внутрь. Маленькие усики на суровом лице подчеркивали его кавалерийскую лихость и бесстрашие. Мы долго гадали, почему этот бравый офицер вдруг оказался на интендантской службе. Загадку эту мы так и не разгадали. Но в нашем полку лейтенант Московец так в интендантскую службу и не попал. На Северном Кавказе он стал командиром батальона. А погиб он смертью храброго офицера в атакующей цепи батальона тоже на Кубани летом 1943 года на высотах, с которых уже был виден Новороссийск.

Могу сказать, что нам, несмышленым еще, но горячим и безрассудным на поступки, с первых дней службы повезло на хороших командиров. Они тогда заменили нам родителей, были и строги, и справедливы, и добры, и человечны. Во время нашей первой беседы, помню, мы почти все кашляли. На первых утренних зарядках и на занятиях в морозные дни и от пения песен многие успели простудиться. Кто-то научил нас кашлять в шапку, чтобы не мешать слушающим и говорящим. Но комиссар Арясов сразу заметил нашу первую беду и не только посочувствовал нам и дал советы, как можно уберечься от простуды, но и попросил присутствовавшего на нашей встрече замкомбата по тылу старшего лейтенанта Мельникова проверить, все ли у нас в порядке с нашим обмундированием, выданы ли нам теплые рубахи и портянки. Этот замкомбата тоже погиб в сорок третьем.

В последующие дни, недели и месяцы службы между нами и комиссаром установились очень добрые взаимоотношения. Он никогда не отказывал нам в общении, у себя ли в кабинете или при мимолетных встречах.

Присяжные антикоммунисты – идеологи и историки «Новой России» – постарались исказить в своих трудах, на экранах кино, телевидения, в статьях и по радио образ политических комиссаров нашей Красной и Советской Армии. Перед современными поколениями молодежи они предстают карикатурными людьми, ограниченными злой политической идеей, бездушными и недобрыми проводниками ее в сознание солдатских масс. Реформу в Российской Армии начали с упразднения института замполитов, заменив его бессмысленным определением заместителей командиров по работе с личным составом, будто бы сами командиры не были обязаны выполнять эту задачу. А когда в стране запахло пороховой гарью, когда возникла необходимость поднимать солдат в атаку, на смерть, среди них не оказалось людей, способных объяснить, во имя чего они должны идти в бой и погибать. Конечно, дело не только в том, что не оказалось таких людей, не оказалось и нужных идей и необходимых слов. Не случайно, наверное, недавно один из новых военных руководителей под впечатлением, очевидно, позорных неудач нашей российской армии на Чеченском фронте и под видом «объективной памяти о Великой Отечественной войне» вдруг прилюдно заговорил, что пришла пора вспомнить о подвигах комиссаров и политруков.

Я и мои друзья-однополчане до сих пор доброй памятью вспоминаем нашего первого комиссара Александра Ивановича Арясова. Другой профессии на Великой войне у него не могло быть.

* * *

На нашем первом солдатском собрании комбат капитан Полушкин представил нам командиров наших рот и их политруков. Оказалось, что наш первый ротный был временно назначен на эту должность. Теперь и в нашу первую и во вторую роты были назначены командиры из только что возвратившейся с боевого задания третьей роты. Несколько слов стоит сказать об этой необычной боевой единице.

Командиром третьей роты был лейтенант Кондрашов. Об успешных действиях его роты в тылу врага и его фамилию мы узнали за несколько дней перед их возвращением в Москву. Совинформбюро в сводках о положении на фронте в один из дней начала февраля 1942 года лаконично сообщило, что группа под командованием лейтенанта Кондрашова, успешно действовавшая в тылу фашистских войск в районе калужского города Кирова, пустила под откос немецкий эшелон с боевой техникой и солдатами, разгромила полевой штаб, немецкий аэродром, и еще что-то о количестве убитых немецких солдат и офицеров. Сводку эту и теперь можно прочитать, полистав подшивки «Правды» или «Известий» за февраль 1942 года. Я, наверное, неточно изложил ее содержание. Но помню, что мы с большим интересом ожидали возвращения третьей роты. И вот она, наконец, приехала и пришла на Селезневку, к воротам во двор нашей школы, и мы увидели людей совсем не геройского вида. Одеты они были не по форме, кто в коротких, крытых полушубках, кто в телогрейках и ватных брюках. Шапки у них были тоже невоенные. Все они были с лыжами, но на лыжников никто из них не был похож. Тем не менее весь месячный свой поход по тылам рота прошла на лыжах. Да и вообще я должен сказать, что зимой 1941–1942 годов наш истребительный полк был больше лыжно-стрелковым, чем мотострелковым. На лыжах мы передвигались по глубоким снегам, на лыжах мы спали на снегу, лыжи спасали нам жизнь. Последняя наша боевая группа, уходившая в немецкий тыл в конце февраля, закопала свои лыжи где-то в смоленских лесах после того, как растаял той весной последний снег. Если кто-либо из следопытов уже нашел или найдет эти лыжи в лесной смоленской земле, пусть знает, что они принадлежали нашему лыжно-стрелковому отряду. Но главное, чем удивила нас третья рота, было то, что она в большинстве своем состояла из людей пожилого возраста – около тридцати и даже далеко за тридцать лет. Я, конечно, не назову их стариками, но в сравнении с нами самими они казались нам нашими отцами. Да и к тому же все они были небриты, а некоторые – просто бородаты. Не сумею я точно определить состав этой роты, но помню, что ее бойцами были и рабочие из типографии «Красный пролетарий» и сотрудники издательства «Молодая гвардия», а также рабочие и служащие с других заводов и учреждений Коминтерновского, Краснопресненского и Дзержинского районов. Наряду с рабочими были и инженеры, банковские служащие, слушатели Промакадемии. А рядовой Немчинский и вовсе был воздушным гимнастом из Московского цирка. Его довоенная фамилия была Немец. Война заставила ее изменить, чтобы, как он сам шутил, свои не признали его чужим. Впоследствии он стал физруком нашего батальона. А на Северном Кавказе его назначили командиром взвода полковой разведки. В этой должности и в звании младшего лейтенанта он там же и погиб. А жена его, известная воздушная гимнастка Немчинская, еще много лет выступала под куполом Московского цирка и имела звание Заслуженной артистки РСФСР.

В третьей роте были и женщины – сандружинницы, да и просто бойцы-автоматчицы. С одной из них, Наташей Мироновой, мы до сих пор встречаемся 9 мая в Малом Ивановском. В той операции она после ранения потеряла один глаз, но после госпиталя вернулась в батальон и потом отвоевала всю войну. Был в третьей роте еще один необыкновенный человек – старшина-пограничник Бурмистров. Он пристал к роте из блуждающих по лесам и деревням окруженцев. В тылу он тоже был ранен и тоже потерял глаз. Он остался без двух пальцев на левой руке. Но правая стреляла исправно и правый глаз хорошо видел. Старшина Бурмистров продолжал воевать. На Северном Кавказе ему оторвало руку, но и после этого он опять продолжал воевать. Оторвало-то ту, на которой уже не было двух пальцев, левую, а правая продолжала стрелять исправно. Однажды, уже после войны, я встретил старшину-пограничника Бурмистрова около Ярославского вокзала. После демобилизации он ехал домой.

Из нашей боевой и не геройской на вид третьей роты наш умный комбат назначил командирами офицеров, сержантов и даже рядовых в наши еще не смышленые желторотые первую и вторую роты. Командиром нашей роты стал младший лейтенант Федор Андреевич Свинин, а политруком – военинженер третьего ранга (с одной шпалой) Алексей Данилович Букштынов. Был он еще и кандидатом биологических наук.

* * *

Своего нового командира роты мы узнали до того, как он им стал. Среди возвратившихся с задания бойцов и командиров третьей роты он обратил на себя наше внимание своим бравым видом и уверенным поведением. Был он мал ростом и, чтобы выглядеть повыше, всегда ходил с высоко поднятой головой и всю свою фигуру он как бы вытягивал вверх. Шапка его на голове, казалось, вот-вот могла упасть. Она лихо, на честном слове, держалась на макушке, но, однако, никогда не падала с нее и добавляла младшему лейтенанту недостающие сантиметры. Все это придавало ему задиристый вид. Физически он был крепок. Военная форма сидела на его складной фигуре аккуратно, казалось, что на его гимнастерке не было ни одной лишней складки. Но больше всего нас завораживал его револьвер в кожаной кобуре, со свисающей с рукоятки необычной цепочкой из блестящих цилиндриков. Другим концом цепочка была закреплена за хомутик на поясном ремне. Таким способом, только с помощью кожаного ремешка, военные люди закрепляли свое оружие, чтобы не потерять, не выронить его при какой-либо случайности. Но цепочка у младшего лейтенанта была с каким-то необычным шиком, дугой свисала от ремня к рукоятке «нагана». А цепочка эта оказалась просто обычным немецким шомполом к винтовке системы «маузер». Младший лейтенант сразу заворожил нас своим отважным лихим видом. Даже обыкновенные солдатские валенки на его ногах сидели так же ладно, как и все остальное его снаряжение. Их голенища были аккуратно подвернуты вниз, и они создавали иллюзию скроенных по ноге сапог. И, конечно же, голос, крепкий и громкий баритон, которым он подавал команду своей боевой группе, ставил его вне конкуренции среди всего комсостава роты. Даже легендарный лейтенант Кондрашов – командир роты – не мог подать так команды, как это делал младший лейтенант Свинин. Никто не мог, как он, лихо развернувшись через левое плечо и взяв под козырек, смело направиться навстречу вышестоящему командиру и доложить ему о готовности его группы к выполнению задания. Мы все любовались Федей Свининым, завидовали ему, хотели с ним познакомиться, хотели с ним подружиться. Ведь он не на много лет был старше нас. Так нам тогда казалось. Мы не знали, что несколько лет назад он уже отслужил действительную службу. А он казался нам сверстником. И вот вдруг комбат Полушкин представил нам нашего кумира новым командиром роты. Мы с радостью восприняли это известие. Но и Федор Андреевич был не менее нашего доволен этим назначением. Это было видно по его гордому лицу. А рядом с ним тогда из-за стола поднялась совсем невоенная фигура нашего ротного политрука. Этот ныне здравствующий в свои 95 лет человек сыграл в жизни многих из моих однополчан очень важную роль. В самый трудный период выживания в суровых условиях воинского распорядка он по-отечески защитил наши юные души от естественного неизбежного профессионального солдафонства командиров, от их порой непреднамеренной суровости, от бездумного применения дисциплинарной практики. В этом смысле наш политрук, человек невоенный, интеллигентный и добрый, оказался, на наше счастье, рядом с неукротимым в азарте и уставном служебном рвении ротным.

Имея звание военного инженера третьего ранга, он был по званию выше ротного. Это и преимущество в возрасте давали ему право вовремя остановить Федю (так мы, любя, называли между собой нашего командира) от командирских увлечений. Мы ведь тоже бывали упрямыми и непреклонными по причине молодости. Между нами возникало немало ситуаций, когда коса находила на камень. И в этих случаях политрук умелым словом разряжал обстановку.

Алексею Даниловичу Букштынову в начале войны было уже за сорок. Он был кандидатом биологических наук по специальности «биология леса». Работал в Институте лесоводства Академии сельскохозяйственных наук СССР. Наверное, и в годы войны он мог бы с этой специальностью быть более полезен на гражданской научной службе. Однако сам он решил по-другому и добровольно записался в истребительный батальон Тимирязевского района. Рядовым бойцом он участвовал в самых первых боевых операциях под Клином и Волоколамском в ноябре 1941 года. Шпала в петлицах нисколько не мешала ему выполнять обязанности рядового бойца отряда. Ротным политруком он был назначен только, когда в батальон пришли мы – желторотые пацаны. Его семья, очевидно, была в то время эвакуирована из Москвы.

А ротный был холостяк. Поэтому оба они жили в одной комнате на том же втором этаже, где располагалась вся рота. На дверях их комнаты еще сохранялась табличка со словом «Учительская». Они и были теперь нашими главными учителями. Федя гонял нас на марш-броски, водил на занятия по лесной партизанской тактике в густой еще тогда Останкинский лес. Учил нас ходить по азимуту и днем, и ночью. Учил минировать железную дорогу, учил ставить противопехотные мины. Учил кричать «Ура!» и бросаться в атаку. Единственное, чему нас не надо было учить, так это ходьбе на лыжах. В этом мы превосходили самого ротного.

Когда у нас не получалось, он входил в раж, начинал нас гонять, иногда за счет времени отдыха. А политрук в таких случаях успокаивал ротного и не давал его азарту превращаться в несправедливую обиду.

Запомнились мне с той поры нашего первого постижения науки солдатской службы два случая несхождения наших характеров. Однажды наша рота с неудачными результатами выполнила учебные боевые стрельбы на динамовском стрельбище в Мытищах. Очень наш ротный был недоволен этим и в наказание решил прогнать нас марш-броском в пешем строю от Мытищ до Москвы, и очень обидела нас тогда его командирская строгость. Мы и без того здорово устали, когда по пути на стрельбище своими вводными учебными задачами он обстоятельно уже погонял нас по лесу. Может быть, поэтому, уставши, мы и стреляли плохо. А когда мы услышали его команду на марш-бросок, то побежали совсем не так дружно и резво, как это делали всегда. Ротный стал на нас кричать, а мы, совсем не прибавляя шагу, растянулись длинной нестройной колонной по Ярославскому шоссе. Помниться мне, что делали мы это не только из упрямства, но и от того, что очень мы успели тогда устать. Просто на форсированный бросок у нас не хватало сил. А ротный продолжал на нас кричать. Когда он все-таки вынужден был остановить роту и привести ее в надлежащий порядок, мы заметили, что наш политрук очень настойчиво стал в чем-то убеждать младшего лейтенанта. А когда мы двинулись дальше, то, к нашему удовлетворению, ротный где-то на подходе к Мытищам дал команду: «Левое плечо вперед», мы свернули с Ярославского шоссе и скоро вышли к платформам железнодорожной станции. И оттуда, умиротворенные, и мы, и наш Федя, и наш политрук поехали на электричке.

А другой случай нашего столкновения характерами произошел совсем незадолго до нашей отправки на фронт, кажется, в июне 1942 года. Мы продолжали тогда располагаться полком на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке и боевой подготовкой занимались в ее окрестностях. Помню, как ко времени обеда мы вышли из останкинского леса. (Был тогда такой лес, настоящий густой русский лес, который в те времена оставался нехоженным и даже, в некоторых местах по пойме Яузы, болотцем непроходимым. На месте этого леса сейчас расположился Ботанический сад Академии наук.) А тогда из этого леса, тоже здорово подуставших, наш ротный вывел нас к парковым останкинским прудам. Рота пошла по асфальтовой дорожке вдоль пруда в направлении полковой столовой, располагавшейся в бывшем ресторане «Золотой колос». И вдруг раздалась команда нашего удалого командира: «Запевай!» Ротный был в хорошем настроении от успешного выполнения его учебных задач. А нам сразу всем почему-то петь не захотелось. Ротный еще раз зычно крикнул: «Запевай!» А мы опять молчим и, более того, не сговариваясь, начинаем бить левой ногой об асфальт сильнее и плотнее, чем правой. Началось наше молодецкое соревнование в упрямстве. Ротный тогда сменил команду на другую: «Бегом, марш!» Мы дружно побежали. Ротный снова командует: «Шагом марш!» Мы выполняем. Опять команда: «Запевай!» А мы опять молчим. Так повторилось несколько раз. К этому времени мы поравнялись с нижним, более глубоким прудом. И вдруг ротный командует: «Левое плечо вперед! Прямо!» Мы с удовольствием уступаем его упрямству. День был жаркий, и мы смело стройными рядами с берега шагнули в воду, один взвод за другим и за третьим. И рота поплыла, не теряя строя, в полном боевом снаряжении. Наконец, с берега дается команда: «Правое плечо вперед!» И рота, как строй сказочных «рыцарей прекрасных», выходит на берег, разворачиваясь опять по команде левым плечом в направлении столовой. Но теперь сами, очень довольные от полученного купания и почувствовав свой выигрыш в соревновании с нашим Федей, вдруг дружно запеваем:

Броня крепка и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны.

Мы как раз успевали к обеду. За нашим соревнованием, за нашим спором, пожалуй, еще неизжитого детского баловства, с удовольствием наблюдал наш политрук, по званию еще остававшийся военным инженером третьего ранга. Но нам показалось, что и ротному нечаянно затеянная игра тоже понравилась, потому что все его другие боевые команды, кроме «Запевай!», мы выполняли с четкостью и уменьем.

Через недолгое время рота наша стала похожей на настоящее воинское подразделение. Это помогли сделать наши взводные командиры, но и не только они. Командирами отделений у нас были бойцы из той же славной третьей роты наших старичков. К сожалению, не могу их всех вспомнить. Но своего первого отделенного помню, хотя он недолго командовал нами. Ему трудно было бегать за нами и в конце концов он попросился обратно в свою третью. Но и за короткое время он научил нас в холодную стужу жить в лесу, укрываться в глубоком снегу от ветра, разводить костер, когда не было спичек, спать у костра, варить кашу, экономить продукты и не злоупотреблять спиртом. По его совету, чтобы не опьянеть, мы принимали спирт, как микстуру, с ложки, и никогда не более одной. Этого хватало, чтобы согреться!

Фамилия нашего отделенного была Артюхов. А лет ему было за сорок. Лицо его все было в морщинах и выглядело еще более старым, чем на самом деле. Голос у него был стариковским, надтреснутым. Он никогда не кричал на нас, называл нас сынками и вместо команды приговаривал: «Сынки, делайте, как я». А еще у отделенного был необыкновенный костюм, в котором он любил щеголять, – кожаная куртка, кожаные брюки-галифе и картуз. Этот костюм ему подарил нарком Серго Орджоникидзе как первому стахановцу на Московском станкостроительном заводе имени Орджоникидзе. Наш Артюхов был одним из зачинателей стахановского движения на московских заводах. Он рассказывал нам о своих встречах с наркомом, о знакомстве с ним, о том, что по его настоянию и рекомендации наш командир был послан учиться на рабфак. А перед войной он стал слушателем Промакадемии. Но на командира производства ему выучиться не удалось. Зато он стал командиром отделения третьей роты и успел передать нам накопленный опыт лесной войны с фашистами. Нам не пришлось, однако, под его командой идти в бой. Он вернулся к своим старичкам, а к нам пришли другие командиры.

* * *

С первых же дней службы в первом батальоне моя карьера складывалась на удивление успешно, вопреки предсказаниям доктора Гуревича. Вслед за выдвижением меня в запевалы – собственно, тут я сам проявил инициативу – я был назначен заместителем командира нашего третьего отделения. Назначение это произошло потому, что при раздаче оружия мне достался ручной пулемет. По уставному положению в строю отделения я должен был стоять за командиром. Это и определило мое полукомандирское положение. Так я стал помощником у нашего старичка-стахановца и партизана. По правде говоря, и другие мои товарищи были удостоены такой же чести. Помощником четвертого отделения у нас во взводе был назначен Толя Лапшин. Также было и в других отделениях и взводах. Типичным оказалось при этом то, что новая наша жизнь выдвинула вперед школьных авторитетов. Нисколько не преувеличиваю я здесь своих достоинств. Но в коллективе школьных друзей и я, и выдвинувшиеся на полукомандирское положение новые мои товарищи всегда были заметны какими-то свойственными нам качествами. Я, например, был заводилой, а Толя Лапшин спортсменом-гимнастом и лыжником. Другие были комсомольскими вожаками. Олег Дмитриев из Новогиреево был избран комсоргом батальона. Меня тоже через некоторое время избрали комсоргом роты. Однако каких-либо преимуществ наши карьерные успехи не давали. Может быть, мы просто не умели их использовать, точнее, не могли, даже если бы их нам предоставили. Мы оставались наравне с нашими школьными товарищами. У нас все было общее – и почет, и трудности, и спали мы на одинаковых койках, и бегали по утрам на зарядку, и окапывались в снегу, и ползали по-пластунски, и ели в столовой – все это было без каких-либо скидок и тем более надбавок. И гостинцами из дома, которые нам стали приносить родители, мы тоже делились друг с другом. Наша дружная комсомольская школьная жизнь подготовила нас к дружбе солдатской. Нас объединяло еще и землячество. Им определился состав наших ротных взводов. Земляческий состав был и в основе наших отделений. Мое третье отделение состояло из мытищинцев, а отделение Лапшина – из костинцев и болшевцев. В моем отделении оказались еще, кроме меня (я считал себя москвичом), трое москвичей. Вот его состав: К. Левыкин, Ф. Парфенов, Борис Баранов, Наум Бондарев, Маштаков, Мишурин, (имена их я, к сожалению, уже забыл), Донат Кокурин и москвичи – Николай Геворгиз, Леша Алексеев и Николай Макаров. Последний появился среди нас тремя днями позже, чем все мы, пришедшие на Селезневку.

Помню, как на утреннем построении я занял свое место на правом фланге своего отделения. И вдруг, чувствую, что кто-то выталкивает меня, как из очереди. Я возмутился, увидев, что это делает незнакомый высокий парень в гражданской одежде. Это и был Коля Макаров. Мы начали знакомство ссорой за место в строю. Коля был выше меня ростом и решил, что и место ему быть впереди всех. Не знал он, что меня-то уже назначили помощником отделенного командира, поэтому и места своего я ему уступить не мог. А новичок, еще невоенный человек, не принимал никаких объяснений. Он упрямо стоял на своем. А когда наш командир Артюхов, наконец, заставил его стать левее меня, он долго еще недобро высказывался в мой адрес. Был он самолюбив, уверен в себе и моего верховенства признавать не хотел. Но очень скоро мы тем не менее стали друзьями. А еще через некоторое время мы стали очень близкими друзьями. Какое-то возникло между нами родство душ, взаимная симпатия и взаимовыручка. Мы, как говорится, ели из одного котелка, спали на одной шинели, а укрывались другой, делили хлеб и соль и помогали друг другу, когда было одному тяжелее другого. Но в то первое утро знакомства готовы были подраться. Артюхов нас успокоил. После утреннего осмотра мы направились в столовую на завтрак и там снова оказались вместе за одним столом. Был он парнем красивым. Его еще не постригли, на нем был приличный костюм, и в гадкого утенка он еще не превратился. И тут он продемонстрировал нам свое преимущество в умении обратить на себя внимание молоденьких официанток. И на завтраке, и в обед, и в ужин он атаковал их сходу, и я должен сказать, что девушкам наш Коля очень нравился.

Они не отвергали его инициативы и принимали кокетливую игру. Нам это не удавалось. Мы с интересом наблюдали и учились у этого ловеласа. Но на другой день он огорошил нас совсем неожиданным вопросом. Он вдруг спросил нас, соседей по столу, не знает ли кто какого-либо средства от беременности. Мы этим вопросом были сражены. Мы тогда еще не доросли до такого возраста, чтобы так свободно об этом спрашивать или что-либо отвечать. Мы почувствовали себя полными ничтожествами перед этим человеком, озабоченным такой необычной проблемой. Словом, челюсти наши отвисли. А Коля, как ни в чем не бывало, стал рассказывать о своем приключении, которое и привело его в конце концов в наш батальон.

Оказалось, что дома он с некоторых пор жил один. Мать его уехала от бомбежек в деревню, в Рязанскую область, старший брат был на фронте. А отец лишь изредка приходил домой с работы, будучи на казарменном положении. Сам наш новый товарищ работал на авиационном заводе медником и имел квалификацию по пятому разряду. Он был рабочим человеком и уже умел трудом своим зарабатывать приличные деньги, чтобы, например, приобрести такой модный костюм, в котором он и пришел к нам в роту. Помню, что это был хорошо сшитый темно-синий бостоновый костюм. Я в таком костюме еще не ходил. Но убил нас Колька рассказом о том, что от него забеременела его соседка, баба, как он говорил, красивая и бывалая. И решила она охомутать парня. Грозила ему, что обязательно родит и принесет ребенка его матери. И стал наш герой думать, как же ему выкрутиться из положения. А она не принимала никаких уговоров. Стояла на своем. И тогда, не состоявший в комсомоле рабочий-медник 5 разряда, имевший военную бронь, пошел в райком комсомола и попросил отправить его на фронт. А райком послал его в наш партизанский мотострелковый. В тот день Коля домой не вернулся. В своем шикарном бостоновом костюме он оказался со мной радом на утреннем построении.

Я рассказал Колину историю почти так, как услышал ее тогда от него самого. И долго ее помнил и рассказывал своим знакомым, вспоминая войну и своего самого лучшего друга. История эта все время возникала в моей памяти и как сюжет для рассказа. Но спустя много лет я стал эту историю рассказывать ему самому. Он слушал и улыбался. А потом простодушно заключил: «Это я все выдумал. Ничего такого не было. Никакой не было красивой беременной соседки». Тут у меня опять отвисла челюсть. А он, видя мое недоумение, сказал: «Не мог же я тогда, выпендриваясь перед вами, не мог же я сказать правду. Ведь вы могли мне не поверить, что я хотел уйти на фронт, я хотел воевать с врагом. Но я не мог это сказать просто так. Вот и выдумал то, чего не было». С Колей мы вместе на войне были до лета 1943 года. Из первого батальона на Кавказе нас перевели в противотанковую батарею. А потом он ушел в полковую разведку. А потом и вовсе судьба развела нас по разным полкам и дивизиям.

Встретились мы после войны. Я стал студентом МГУ. А Коля пошел работать на киностудию научных фильмов. Вообще-то он всегда был романтиком. Отвоевав, он стал искать себе приключений в кино. Сначала он выступал в ролях помощников режиссера, оператора. А потом стал директором картины и участвовал в этой должности в съемках фильма «Дерсу Узала». Никакого специального образования он не имел. Но в конце концов стал известным сценаристом и режиссером научно-популярных фильмов. В последние годы жизни он снял несколько фильмов о космических полетах. Он знал всех космонавтов. А они знали его как разведчика Великой Отечественной войны. Когда я однажды беседовал с начальником Центра подготовки космонавтов Береговым по интересующим меня музейным проблемам, у нас зашел разговор о кинохрониках космических полетов. Я спросил его, а не знает ли он моего друга Николая Макарова. Береговой очень оживился, услышав эту фамилию. «Ну как же, – сказал он, – как же не знать этого разведчика?» Он сказал это очень искренне и очень точно в передаче образа моего друга. Он нашел свое место на войне во взводе разведки. В разведке он был и в космическом кино.

Всего несколько лет назад Коля умер. Я не был на его похоронах. Меня тогда вообще не было в Москве. Я летал в Австралию. По возвращении я позвонил другу. Он жил один. Но мне ответила женщина. Я спросил Николая Владимировича. А она сказала, что его нет. «А где он?» – спросил я. Она ответила: «Он умер». Вот и вся истории про моего фронтового друга Николая Владимировича Макарова, солдата войны и заслуженного деятеля искусств. Может быть кто-нибудь, когда-нибудь прочитает мой незамысловатый рассказ об этом человеке и попытается представить его образ. Он был человеком честным, настоящим гражданином, патриотом, русским и еще он был одержимым романтиком.

* * *

Нашему быстрому вхождению в житейский распорядок военной жизни помогала наша молодость, наш юношеский азарт соревнования за признание друг перед другом своей силы, ловкости, меткости, уменья преодолеть преграду и трудности, холод и болезнь. А командиры поощряли наше рвение и азарт благодарностями. Помню, как я и мои друзья считали эти благодарности и рассказывали о них родителям и школьным товарищам, приходившим к нам время от времени в батальон на Селезневку.

А младший командный состав в нашей роте пополнялся новыми сержантами и старшинами, имевшими опыт недавней службы в Красной Армии и демобилизовавшимися из нее накануне войны. Это были еще молодые парни, не забывшие азбуку казарменной жизни. Приходили они к нам преимущественно из московской милиции. Встречи с ними поначалу не были простыми. Однажды на утреннем построении до завтрака перед нашим строем появились самые настоящие милиционеры. Мы их встретили громким возгласом: «У-у!» Но тут наш ротный громким и властным голосом прервал эту звуковую демонстрацию и стал представлять нам новых помкомвзводов и командиров отделений. Сначала был представлен новый старшина роты. Им стал теперь у нас вместо рыжего Бурдучкина старшина по званию (с четырьмя треугольниками на петлицах) Иван Иванович Мерзляков.

Недавно отслуживший действительную, этот старшина не забыл свою старшинскую службу и оказался под стать нашему ротному. Роста он был тоже невысокого, но сбит плотно и физически силен, широкогруд. Он запросто управлялся обеими руками с двухпудовой гирей. По утрам он лихо вскидывал ее от пола над головой, а потом попеременно обеими руками выжимал ее с плеча. Неутомим был Иван Иванович в солдатском беге, и нам здорово доставалось от него, когда ему поручалось вести роту на занятия в Останкинский лес. И туда и обратно мы проделывали путь бегом. Сам старшина бежал с нами – то увлекал за собой передних, то подгонял задних и помогал выдохшимся, забирая себе их оружие. Старшина не был злым. Никаких команд со зла не подавал и старшинскими правами не злоупотреблял. Но так же, как и ротный, он был молод и азартен и во всем мог показать личный пример. А команды он подавал классически, по-старшински громко, визгливо, проглатывая или, наоборот, растягивая отдельные слога в словах-сигналах: «Рота-аа! Сми-и-и-рно! Равнение напра-а-ву-у!» Потом он резко поворачивался в сторону приближающегося ротного и на коротких и сильных ножках, взяв под козырек, шел к нему, не качаясь, навстречу. А ротный, не уступая ему ни в чем, подтянувшись и став чуть повыше, также серьезно и неукротимо приближался к нему, шел вдоль ротного строя. Посредине они, наконец, останавливались. Старшина докладывал, что рота построена для следования на занятия. Ротный, не отрывая руки от козырька, громким, не по росту густым баритоном, здоровался с нами: «Здравствуйте, товарищи бойцы!» Мы коротко, дружно, стараясь из всей мочи, отвечали ему: «Здрасть!» Потом звучала команда: «На-а пра-а-а-вву! С места, с песней, шагом а-а-рш!» И мы двигались со школьного двора единой колонной. Чаще всего начинали со своей комсомольской «Дан приказ ему на Запад». По московским улицам ротный любил водить роту сам. Он шел сбоку нее и громко задавал нам в начале марша ритм: «Р-р-раз, р-р-раз, левой, левой!». А потом переходил на ритмичные вскрикивания: «Ас, дво-о, ас, дво-о». Ему было приятно ощущать себя командиром. Он знал, что проходившие навстречу люди любовались и им, и нашей ротой.

А когда роту вел старшина, то все выглядело так же. Команды были те же, и мы так же уважали старшину и выполняли его звонкие команды. Только у него они по мере налаживающегося ритма движения превращались в подгоняющие, не дающие успокоиться и потерять ритм, вскрикивания на высокой ноте: «Р-р-раз, во-о!» и дальше через интервал под правую: «Во-о…во-о…во-о!» А у ротного этот же звук слышался мерным вздохом: «Го… го… го…».

Став через некоторое время командиром отделения, я, да и другие, удачливые в службе ребята, точь-в-точь повторяли командирскую манеру и ротного, и старшины.

Однажды командование батальона устроило соревнование между взводами по проведению форсированного марш-броска с преодолением всяких преград и боевой стрельбой на финише. Мы готовились к боевым походам. Не помню, какой взвод тогда в нашей роте победил. Но я с другими товарищами был замечен как быстрый в ходьбе и меткий в стрельбе боец и включен в ротную команду для соревнования между ротами. Командиром этой унитарной команды был назначен наш старшина Иван Иванович Мерзляков. Он проявил тогда жесткую неукротимость в тренировках. С утра, встав на ноги, мы делали все бегом до самого до отбоя. На батальонных, а затем и полковых соревнованиях наша ротная команда была первой, и нас послали на соревнование между унитарными командами спортивного общества «Динамо», на которых нам вместе с нашим старшиной досталось третье место. Перед отправкой нас на Северо-Кавказский фронт летом 1942 года нашего старшину откомандировали в Саратов для поступления в военно-политическое пограничное училище. Через несколько месяцев мы случайно встретились с ним под Орджоникидзе. Он в составе курсантской, точнее, офицерской роты принимал участие в обороне этого города. Это была наша последняя с ним встреча у знаменитых Эльхотовских ворот. С тех пор в составе наших ветеранских остатков от полка Иван Иванович Мерзляков не объявлялся.

* * *

Прибывших в феврале 1942 года в наш батальон старшин и сержантов-милиционеров распределили по взводам. Нашим командиром стал старшина Филипп Кириллович Рябинин. Он был 1918-го года рождения. В 1940 году осенью он демобилизовался из Красной Армии и остался в Москве, поступив на службу в Отдел регулирования уличного движения московской милиции (ОРУД). Так называли тогда нынешнее ГАИ. Позже я узнал, что наш новый командир – мой земляк. Родом он был из Залегощского района Орловской области, который граничил с нашим Мценским районом. Одна из моих теток, жена моего дяди Федота Ивановича, была из тех же мест. Узнав о нашем землячестве, мы очень близко подружились. Но это произошло не сразу. Поначалу мы устраивали нашему милиционеру различные обструкции и каверзы. Он показался нам с первых дней уж больно типичным милиционером, которых принято было воспринимать по одному слову: «Пройдемтя!» Парень он был деревенский и казался нам уж очень серым и примитивным. Это предубеждение мы, однако, преодолели. Правда, на это ушло некоторое время. А на следующее утро после его появления в нашем взводе мы устроили ему первую обструкцию.

После подъема и непривычных нашему слуху команд новый отделенный вывел нас на физзарядку на улицу в нижних рубашках. Нам это показалось более чем непривычно. И как только новый командир отделения подал команду: «Отделение, бегом марш!», мы рванули от него со всех ног и быстро скрылись за углом нашей школы-казармы. Отделенный что-то нам кричал вслед. Мы не слушали. Мы делали вид, что усердно выполняем приказ. Оторвавшись от преследования, мы сделали пробежкой небольшой круг по переулкам около школы и с другой стороны незаметно юркнули в свою теплую казарму и прямо направились в курилку-туалет. Там нас и нашел наш отделенный. Конечно, он построил нас в коридоре и начал воспитывать. А мы преданно смотрели ему в глаза и нахально клялись в том, что хотели только добросовестно выполнить его команду. Воспитывая нас, Филипп Кириллович, между прочим, воспитывался и сам. Он понял, с кем имеет дело, но не сразу. Однажды мы предприняли пеший марш-бросок на стрельбище в Вешняки. Всю дорогу мы прошли бегом с короткими переходами на быстрый шаг. А когда пришли на стрельбище, разгоряченные и потные, стали быстро мерзнуть. К тому же линия огня была занята, и нам пришлось ждать своей очереди в холодном дощатом сарае. Грелись, как могли, и игрой в жучка, и устраивали потасовку или просто курили могучие самокрутки. Мерз с нами и наш отделенный. И тут вдруг веселый шутник боец Мишурин и говорит Филиппу Кирилловичу: «Товарищ старшина, а вот вы не сможете двадцать раз сделать вот так!» – и показал ему простое движение руками, выбрасывая их резко перед собой на уровне плеч. Филипп Кириллович впал в недоумение: «Чего проще?» А Мишурин настаивает на своем: «Не сможете, товарищ командир!» Филипп Кириллович продолжал недоумевать. Но потом он осторожно вскинул руки вперед и с остервенением стал повторять нехитрое движение – вперед-назад, вперед-назад. А мы все громко считали: «Раз, два, три… девять, десять». И тут Мишурин кричит: «Хватит, товарищ старшина! Хватит! Вы годитесь в зоопарк слону яйца качать». От хохота мы сразу согрелись. А Филипп Кириллович не на шутку обиделся. От его обиды нас спасла благодарность ротного за хорошую стрельбу. Благодарность получил и наш отделенный. В конце концов и к нему пришло чувство юмора. Он долго помнил нашу шутку, но без зла. Он искренне смеялся над своим простодушием, обещая как-нибудь отплатить и нам. Но ничего похожего на наши выдумки он так и не мог придумать. Зато мы как-то стали привыкать к его простодушию и ценить доброту. Он спал вместе с нами, ложился после нас, а вставал раньше. Ел и пил вместе с нами, за одним столом. Был он холост, родственников в Москве не имел, а к нам быстро привык, как к младшим братьям.

Он терпеливо учил нас привыкать к прозе солдатской жизни: как правильно подмотать портянки, как высушить их за ночь своим собственным теплом под матрацем, как не съедать в один присест суточную пайку хлеба и растянуть на весь долгий день небогатый набор сухого пайка, как завернуть самокрутку, как подшить подворотничок к гимнастерке, чтобы он не морщился, не торчал, а радовал глаз командира своей белизной на положенной ширине аккуратной бязевой полоски. Он убедил нас в том, что в чистой портянке ноге теплее, чем в грязной. И мы не ленились стирать их. Но самое главное, чего сумел от нас добиться отделенный, было появившееся среди нас чувство солдатской солидарности, равноправия и взаимной поддержки. Мы тогда не только не знали, мы просто не могли придумать ничего похожего на то, что вошло в солдатскую жизнь в послевоенные годы под страшным и позорным названием «дедовщина». Вообще-то в годы войны его невозможно было придумать во всей нашей Красной Армии. Мы тогда все были равны перед смертью, хотя и характеры, и физические и психологические возможности у нас были разные. Сильные в нашем отделении помогали слабым. А пример в этом подавал нам наш отделенный. На марш-броске он мог взять у обессилившего его винтовку, а иногда брал ее у двоих. Он мог приказать сделать это любому другому, у кого оказывалось больше сил. Он никому не позволял смеяться над слабым. Он не преследовал нас обычным командирским апломбом или придирчивостью, когда у кого-нибудь случались неудачи в выполнении солдатской службы. Он всем мог показать, как все надо выполнить правильно. Сам он всегда был подтянут, чист, выбрит, умел метко, по заказу, стрелять, действовать штыком, скатывать шинель в скатку, преодолевать забор, не спать в карауле. Он во всем был больше солдат, чем мы все, вместе взятые. С его солдатской натурой не мог сравниться даже наш пожарник-взводный. Филипп Кириллович всегда непреклонно и бесстрашно защищал нас от его самодурства. А мы вместе с ним тоже не боялись окриков неграмотного «хухвайки».

Единственно, чего не мог, в чем уступал нам наш отделенный, – это ходить на лыжах. На этих немудреных спортивных досках он не просто утрачивал свое мужское достоинство. При дальних переходах он полностью обессиливал в борьбе с креплениями, с палками, не умея просто шагать на лыжах, не говоря уже о попытках скольжения. Лыжи для него могли стать погибелью. Но тут мы приходили на помощь командиру. В лыжном строю мы попеременно шли впереди, задавали нужный темп. Командира мы ставили замыкающим, но никогда не оставляли одного. Сзади него всегда шел самый сильный из нас, который в любую минуту мог взять командира на себя. Помню, как это было в первом ночном походе на дальнее подмосковное стрельбище в деревню Лукино, которое и сейчас стоит уже в непосредственной близости к восточному краю Москвы вдоль Щелковского шоссе. Обычно походы туда предпринимались как учебно-боевые репетиции перед уходом наших подразделений в фашистский тыл. В них проверялась физическая готовность, уменье ориентироваться на незнакомой местности ночью и двигаться строго по заданному азимуту с выходом к установленной цели, уменье организовать нехитрое жизнеобеспечение в холодном зимнем лесу и растянуть на эти дни небольшой кусочек вкусно пахнущей копченой колбасы, выданной в сухом пайке вместо мяса. А в ходе боевых стрельб проверялось и пристреливалось наше трофейное оружие.

Из места своего расположения на Селезневке в этот поход мы выступали после обеда и в пешем строю дошли до Черкизова. Там в ту пору кончалась Москва. Уже в сумерках мы у деревни Гольяново, за свинарниками вставали на лыжи. Каждое отделение получало от командира взвода свое задание и назначенный азимут движения. По снежному полю мы двигались целиною к темнеющему лесу. Впереди нам предстояло незаметно для «противника» пересечь мнимую линию фронта. «Противника» обозначали наши старички из третьей роты. Своего незадачливого лыжника отделенного мы поручили Феде Парфенову. Он буксировал его по проложенной нами лыжне. Мы пробивали ее по целинному снегу попеременно. Полем выходили к деревне Калошино, стоящей на краю леса. Теперь этой деревни, как и Гольяново, нет. Вместо них на краю древнего Лосиного острова выросли кварталы многоэтажных домов. А тогда, в сорок втором, там под лесом стояли колхозные деревни Абрамцево и Калошино. Где-то за Калошино и проходила мнимая линия фронта, которую мы, наше отделение, должны были разведать и через нее провести всю роту.

Свою задачу мы выполнили успешно. Мнимый противник нас не обнаружил. Но не обнаружили его и мы. Может быть, наши мудрые старички в тот вечер грелись в теплых колошинских колхозных домах на одном краю, а мы заскочили в дом с другого ее края и успели тоже погреться кипяточком у добрых хозяев. Между прочим, такие совпадения случались и в настоящем тылу. Погревшись, мы снова взяли на буксир нашего Филиппа Кирилловича и через лес двинулись к Щелковскому шоссе, которое нам также по легенде, предполагаемой боевой операцией, предстояло пересечь в районе деревни Лукино и углубиться в густой ельник. Там мы должны были стать на бивак и провести всю ночь и день. Все это мы проделали успешно. Не останавливаясь в длинной, вдоль шоссе растянувшейся деревне, мы проскользнули мимо уже спящих домов на лыжах с буксируемым командиром отделения и вошли в новый лес по правую сторону Щелковского шоссе. Много раз, проезжая по этой дороге мимо деревни Лукино на автобусе в совсем недавние времена, я, вспоминая наш ночной поход, так и не увидел в тех местах ни открытого поля слева, на котором и было стрельбище, ни густого ельника по правой стороне напротив бывшего стрельбища.

А в ту далекую холодную февральскую ночь 1942 года мы в точно назначенном месте пересекли шоссе и нашли свой густой темный лес, развели там костры и устроились на ночлег до утра. Все тогда происходило в условиях, приближенных к боевой обстановке. У костра теперь хозяйничал наш командир отделения. По его команде мы развели огонь, по его команде наломали еловых веток и улеглись на них спать вокруг костра, спинами к огню, по его команде утром мы в котелках растапливали снег, варили гороховый суп и рисовую кашу из концентратов, по его команде мы выходили на огневой рубеж стрельбища и выполняли назначенные упражнения. Мнимый лесной бой продолжался весь день. И вторую ночь мы провели у костра, а на рассвете снова на лыжах, снова на буксире везли отделенного. Уже за деревней Шитниково мы опять пересекли мнимую линию фронта и мимо шитниковского гидроузла московского водопровода вошли в лес Измайловского парка.

Где-то в районе прожекторного завода на шоссе Энтузиастов мы вышли на конечную остановку трамвайного маршрута. Кажется, это была двойка. На ней мы и почти доехали до нашей Селезневки. Был уже вечер. Ужин в тот день нам не полагался, так как он был получен и уже съеден в сухом пайке. Но наш командир был предусмотрителен и по сухарику он все же убедил нас сэкономить на вечер. Этим сухариком с кипяточком мы тогда и поужинали. Дальше уже сил не хватало и, не раздеваясь, мы заснули на неразобранных койках. Заснули как убитые. Только во сне вдруг перед глазами каждого поочередно стало возникать ласковое материнское лицо. Склонившись над нами мама что-то говорила, уговаривала, о чем-то просила. А в действительности это была наша сандружиныица Ирина Константиновна Зеленецкая. Она вместе с нами ходила в Лукино и обратно, и у нее еще остались силы, чтобы по-матерински позаботиться о нас, укрывая солдатскими одеялами и поправляя под нашими головами тощие подушки.

* * *

Наверное, нашей взводной сандружиннице Ирине Константиновне Зеленецкой в феврале 1942 года еще не было тридцати лет. Она пришла в наш батальон раньше нас, после того как с боевого задания из немецкого тыла не вернулся ее муж. Судьба его так и осталась неизвестной. Никто не знал, погиб ли он или попал в плен. Но никто не сомневался в том, что все это могло произойти в жестоком бою. Место пропавшего без вести мужа заняла в нашем батальоне его жена, очень красивая молодая стройная женщина. Ее лицо было не просто красивым, оно было лицом благородной русской аристократки. А ее поведение, манеры, очень чистая русская речь подтверждали это благородство. Спустя много лет уже после войны я узнал, что наша Ирина Константиновна происходила из потомственного дворянского рода. А сквозь тот непробудный сон она возникла в моем воображении в образе моей Мамы в пору ее замужней молодости. Потом, глядя на нее наяву, я убеждался все больше, что она действительно была на нее похожа. Может быть, это сходство подкреплялось ее материнским вниманием лично ко мне. Почему-то среди всех нас она больше внимания и женской ласки уделяла мне. Но нашей общей мамой мы считали ее все.

Муж Ирины Константиновны не вернулся из первой боевой операции батальона. А она ушла вместе с капитаном Полушкиным во вторую. Ушла она тогда даже не сан дружинницей, а наравне со всеми – бойцом отряда. Медицинского образования она не имела и с медициной познакомилась без специальной подготовки. Просто однажды ей дали санитарную сумку вдобавок к немецкому трофейному автомату. И она освоила и то, и другое.

Умела она и стрелять, и перевязывать раненых. С нами она была всегда вместе и в пеших переходах, и на зимних ночевках в лесу, и в разных боевых переделках. И как бы тяжело и неуютно было нам всем, Ирина Константиновна никогда не теряла своего женского обаяния, никогда не видел я ее растерянной и безучастной к нам, желторотым юнцам. Она всегда была нам заботливой матерью. А для меня в ее санитарной сумке всегда находился сухарик. Она выдавала его мне всегда, будто бы чувствуя, что без него я не сделаю следующего шага. Я помню, как однажды на переходе от Грозного к Моздоку на вторые сутки форсированного марша, на коротком привале я упал от усталости на мокрую землю и не хотел больше вставать, несмотря на громкую команду «Подъем!» Я очень тогда устал и был голоден. Мои товарищи прошли бы мимо меня. Но тут случайно оказалась наша мама. Она подняла меня с земли и повела вперед, в голову нашей колонны. Сунула мне в руку сухарик и сказала: «Держись! Старайся быть впереди! Здесь тебе будет легче идти». И я пошел, и в тот день не отстал от товарищей. А после этого всегда уводил с собой вперед всех, кого бессилие бросало на землю. На войне ведь не всегда погибали от пули. Там надо было научиться преодолевать не только раны и страх быть убитым, там надо было научиться преодолевать простую физическую слабость. Этой наукой я обязан был Ирине Константиновне.

Из нашей роты Ирину Константиновну перевели в санчасть полка и даже присвоили ей офицерское звание лейтенанта. В 1943 году во время боевых действий на Кубани она стала инструктором политчасти полка. Говорят, что в нее влюбился наш полковой комиссар Беляев. Он перевел ее к себе в штаб. Любовь эта была обычная, фронтовая. Но мы не судили нашу общую маму. Она была неподсудна. А любовь ее к комиссару была бескорыстна. Да и он был человеком приличным, настоящим комиссаром. Мы не ревновали его к Ирине Константиновне.

Меня он знал лично как комсорга артиллерийской батареи и, наверное, по характеристике Ирины Константиновны еще по партизанскому батальону. И однажды вместе с майором Полушкиным спас меня от жестокого наказания за невольно допущенную ошибку в бою. Я расскажу об этом позже.

С Ириной Константиновной мы расстались в том же сорок третьем. После реорганизации и переформирования нашей дивизии мы оказались в разных полках и до конца войны так и не встретились. А я все время надеялся, что когда-нибудь встречу ее. Произошло это уже после войны. Я еще продолжал служить в дивизии имени Дзержинского. Однажды перед праздником 1 мая мы ехали на грузовиках с тренировки к параду с Центрального аэродрома. И вдруг на Садовом кольце, на перекрестке с Орликовым переулком, я увидел нашу Ирину Константиновну. Она стояла на тротуаре, ожидая зеленого огонька светофора, очень задумчивая и озабоченная. Она была еще молодая и стройная, в офицерской шинели, но без погон, в сапогах. А на плече ее висела на ремешке офицерская планшетка. Когда я сообразил, что это она, мы уже проехали перекресток, а наша сандружинница затерялась в толпе. Встреча же наша состоялась только в 1954 году. Тогда я был аспирантом МГУ. Однажды, работая в архиве Министерства сельского хозяйства, я встретил там нашего политрука роты Алексея Даниловича Букштынова. Он работал тогда начальником какого-то управления. Я нашел по указателям его кабинет и заявился незваным в его приемную. Политрук, конечно, узнал меня. Он мне и рассказал, что Ирина Константиновна работает инспектором отдела кадров Всесоюзного заочного политехнического института. Конечно, на следующий день я пошел в этот институт на улицу Павла Корчагина. Но оказалось, что я пришел рано. Пришлось ждать. Решил выйти на улицу. В дверях я встретил женщину, в которой никак не ожидал узнать запомнившуюся мне красивую и молодую Ирину Константиновну. Но и она, впрочем, равнодушно скользнула по мне взглядом. Мы разминулись, но вдруг одновременно оглянулись. Я назвал ее по имени и не ошибся. Свое имя мне пришлось назвать самому. Встреча состоялась, и наше знакомство и дружба возобновились до конца ее жизни. У меня тогда было только одно желание: встретить и отблагодарить женщину, заменившую мне на войне мать. А она опять, узнав о моих заботах только-только состоявшегося отца семейства, как когда-то на войне доставала из сумки последний сухарик, предложила мне свое участие. По ее рекомендации я был принят преподавателем-почасовиком на институтскую кафедру истории КПСС. Несколько лет я выполнял там работу рецензента студенческих курсовых работ и зарабатывал скромные деньги, так, кстати, пригодившиеся моим маленьким сыновьям. Потом Ирина Константиновна стала начальником отдела кадров института и была в нем очень уважаема. А я стал кандидатом исторических наук, преподавателем МГУ и регулярно с нею вместе встречался с однополчанами. Но вдруг скоропостижно наша военная мама умерла. Болезни у нее, конечно, были, но умерла она не от них. Жизнь ее укоротила обида. Запереживала заслуженный ветеран Великой Отечественной войны, пожилая уже и одинокая женщина, когда не оказалась ее в списках сотрудников института, представленных к награде – Ленинской юбилейной медали. Запереживала до приступов сердечной недостаточности и тихо скончалась. Похороны ее были более чем скромными. Имя этой доброй женщины, российской потомственной дворянки, коммунистки, советской патриотки, кануло в Лету. Помнят ее только доживающие свой век однополчане.

* * *

Наш батальон и полк в целом был необыкновенной боевой единицей. Возникнув в конце октября 1941 года и начав свои боевые операции в тылу врага с ноября того же года без предварительной специальной подготовки, он не входил в состав регулярных частей Красной Армии и не имел своего Боевого Знамени. Название его было условно – истребительный мотострелковый полк УНКВД Москвы и Московской области. За первые три-четыре месяца боевых действий на счету полка уже было много боевых операций, проведенных по заданию штаба Западного фронта в ближних и дальних подмосковных районах – под Клином, Волоколамском, в районе Рузы, Можайска, Боровска. А в 1942 году отряды полка действовали в Калужской, Смоленской и Брянской областях, совершали рейды, базируясь в зонах действий местных партизанских соединений. В это время наши группы, в частности, выполняли задачу вывода из окружения частей и подразделений конницы генерала Белова. И многие вышедшие из окружения кавалеристы стали должниками наших бойцов, благодаря которым они тогда остались в живых. Не смею утверждать и воздержусь от обобщений, но мне кажется, задолго до того, как в обиход партизанской жизни вошла тактика рельсовой войны, наши боевые группы в районе калужских городов Киров – Людиново такую тактику успешно опробовали. В феврале – марте 1942 года здесь усилиями групп лейтенантов Муратикова и Кондрашова участок железной дороги был надолго и прочно заблокирован. Взрывались и пускались под откос эшелоны, громились станции и системы сигнализации, разрушались рельсовые пути. О действиях этих групп сообщалось в сводках Совинформбюро.

Были, конечно, и неудачи. В самом начале их причиной был недостаток опыта. А к лету 1942 года наших командиров стала подводить излишняя самоуверенность. Не заметили они, что немецкое командование тоже к этому времени научилось жестоко расправляться с разрозненными, хотя и дерзкими и отважными нашими группами. Так, жестокому разгрому в Смоленских лесах в конце весны – начале лета 1942 года подверглась сводная группа нашего полка в количестве четырехсот человек под командованием заместителя командира полка майора-пограничника Быкова. В составе этой группы была вторая рота нашего батальона. Только третья ее часть вместе с командиром Королькевичем смогла в июле месяце уйти от преследования фашистских карателей и перейти линию фронта.

В последние годы нам, ветеранам полка, удалось собрать и издать воспоминания участников отважных рейдов боевых групп во вражеский тыл. В своих бесхитростных рассказах они без претензий на какие-либо особые почести и заслуги рассказывают, как и почему добровольно уходили на войну, как уходили во вражеский тыл, не ведая опасности, как нарывались на вражеские засады, как учились переживать невзгоды, потери, а, главное, как учились уничтожать врага.

И все-таки до сих пор мало кто знает о том, что такой полк был, что он внес свой вклад в дело разгрома фашистов под Москвой, что он полностью состоял из необученных добровольцев – рабочих московской типографии «Красный пролетарий», служащих отделений банков и сберкасс Коминтерновского, Дзержинского, Красногвардейского районов Москвы, рабочих московских заводов «Борец» и имени Орджоникидзе, служащих московской милиции, рабочих подмосковных городов Подольск, Балашиха, Раменское и, наконец, из школьников, желторотых недорослей московских, мытищинских, пушкинских, ивантеевских, балашихинских, перовских, люберецких, талдомских, загорских и дмитровских школ. И только сами эти участники могли бы объяснить причины высокой боеспособности этой нерегулярной, не прошедшей специальной подготовки и не оснащенной необходимым вооружением части.

Мы были все настоящими добровольцами. Нас никто не принуждал, кроме собственного сознания, взять в руки любое оружие и вступить в бой с врагом. Нас не останавливали при этом ни возраст, ни физические ограничения по здоровью, ни возможность получить бронь.

В составе полка были люди уже очень взрослые и мальчишки, еще не успевшие стать мужчинами, были спортсмены – студенты Института физкультуры, рекордсмены и чемпионы страны, такие как гиревики-штангисты Израил Механик, Николай Кузнецов, альпинист Ушацкий, воздушный гимнаст Немчинский, боксер Виктор Князев. А рядом с этими богатырями в строю стояли очкастые, узкогрудые бухгалтера, совслужащие наркоматов и мы, вчерашние школьники.

Силу нам всем давало сознание необходимости участия в общем бою. Говорю это без всяких претензий на признание. Знаю, что не только мои однополчане были одержимы этой самоотверженной идеей. Жалко, что настало сейчас такое время, когда новое поколение оказалось не в состоянии это понять и оценить. Оценить не для нас. Оценить это для себя, чтобы представить себя в подобных обстоятельствах. Наверное, только мы сами можем объяснить и себе и другим причину, по которой мы быстро научились владеть оружием, применять его в бою и действовать организованно, сообразно обстановке. Дело в том, что на все командные должности в полк с самого начала пришли командиры-пограничники, проходившие накануне войны учебу в Высшей пограничной школе. Это были не просто пограничники. Все они имели опыт охраны границы и боевых действий с диверсантами.

Пограничником был наш первый командир полка полковник Махоньков, его заместитель майор Быков, начальник штаба майор Казначеев, командиры батальонов и рот капитаны и лейтенанты Полушкан, Колесников, Ананко, Нетесов, Гладков и другие, имена которых уж теперь не вспомнить. Я назвал только тех, кого лично знал. А познакомились с ними я и мои новые товарищи на первом комсомольском собрании полка в феврале 1942 года там же, за стенами Ивановского монастыря в Малом Ивановском переулке.

Совсем недавно руководство юридического института МВД, который располагается на территории нашего бывшего полка, пригласило меня с моим однополчанином и сверстником А. И. Лапшиным на встречу со студентами. Встреча эта состоялась в том же зале, в котором 53 года назад прошло наше первое полковое комсомольское собрание. Я узнал этот зал только потому, что помнил с тех пор, на каком этаже он был. Но убранство его теперь выглядит иначе. Стены отделаны под дуб. На окнах шторы. На потолке и стенах – современные светильники. Рядами поставлены кресла. А в креслах сидели такие же молодые, как когда-то мы, студенты-первокурсники. Но, увы, они были на нас непохожи. И, как мне показалось, слушали наши воспоминания только из уважения, но без доверчивого интереса. Уверен, что будь мы такие тогда, вряд ли мы способны были бы на то, на что шли.

Тогда под вечер в феврале 1942 года на собрание в полк мы шли с Селезневки двумя ротами под руководством комбата Полушкина, комиссара Арясова и своих ротных и взводных командиров. Шли по улицам Новослободской, Пушкинской, через центр, мимо Колонного зала Дома Союзов и Большого театра, через площадь Дзержинского, вниз к площади Ногина, а от нее вверх в Мало-Ивановский. Шли с песней «Дан приказ: ему на запад…». Обе роты по прибытии в полк поднялись на четвертый этаж в большой зал, заставленный скамейками, с сооруженной из досок сценой. Расселись по скамейкам и беспрерывно начали кашлять. Но теперь мы уже научились делать это не так шумно. Командиры научили нас кашлять в шапку.

Скоро на сцену поднялось командование полка. Совсем недавно из вражеского тыла вернулись несколько групп. Их действия были успешными, в связи с этим состоялось награждение отличившихся орденами и медалями. У командира полка вместе с полученным орденом Красного Знамени были и другие награды, заслуженные им еще в мирное время на границе. Несколько наград было и у начальника штаба и комиссара нашего полка – старшего батальонного комиссара Кузнецова. Он и повел наше собрание, представив всех присутствующих офицеров штаба полка.

Сам комиссар Кузнецов был личностью необычной. Очень жаль, но его через некоторое время перевели на другую службу и в наших воспоминаниях остались о нем лишь некоторые сведения. Был он из потомственных ивановских ткачей и в молодости, т. е. до ухода в Красную Армию, играл в футбол за знаменитую ивановскую команду «Основа». Но было это давно, еще в самом начале тридцатых годов. С тех пор он уже не был похож на футболиста, хотя однажды, увидев нас, сражающихся в футбол на спортплощадке (было это летом 1942 года), не вытерпел, подхватил отскочивший к нему мяч и мастерски, с разворотом, сильно пробил по моим воротам. Я среагировал совершенно неожиданно и в прыжке поймал мяч. Вот тогда он и рассказал о своей ивановской команде «Основа». А на комсомольском собрании он рассказал нам про боевые дела нашего полка, познакомил с только что награжденными орденами и медалями героями, среди которых наиболее отличилась своей дерзкой операцией разведгруппа младшего лейтенанта-пограничника Гладкова, разгромившая белым днем в калужской деревне Малые Желтухи полицейскую комендатуру, разогнав весь ее гарнизон. А когда к деревне подоспели полицаи из соседней деревни, навстречу ей на санях выскочили бойцы с пулеметом и, как с легендарной тачанки, встретили предателей длинной пулеметной очередью. А другие бойцы-гладковцы в это время выкатили случайно обнаруженную немецкую пушку без прицела и, целясь через ствол, ударили по ним немецкими снарядами. Младший лейтенант Гладков с этого знакомства стал нашим кумиром.

Ну а нам батальонный комиссар поставил задачу учиться боевому мастерству и боевой дерзости у своих командиров и старших товарищей. Он же представил нам комсорга нашего полка младшего лейтенанта Толорайя, тоже на днях награжденного орденом Красного Знамени. С собрания мы тем же путем, с той же песней, но уже темной, не освещенной фонарями московской ночью прошли до нашей Селезневки. Очень скоро обе наши роты были отправлены в специальную школу для овладения методами диверсионной борьбы с врагом.

* * *

Школа эта была создана недалеко от владимирского города Покров, в лесу, на берегу озера Введенское. До того как она там обосновалась, на ее территории находилась колония для осужденных женщин. Однажды, спустя много лет, возвращаясь из Владимира с конференции музейных работников России (было это в конце 70-х годов), зимой, проехав Покров, я стал внимательно следить за дорогой. В этих местах я не бывал с той поры, когда в окрестных лесах в конце зимы 1942 года мы постигали науку партизанской войны. Тогда это была большая репетиция перед отправкой в настоящий партизанский лес. А теперь я гадал, увижу ли тот поворот с Горьковского шоссе в густую чащу елового леса. Ведь всего два раза туда и обратно почти сорок лет назад я пересек в том месте шоссе лыжным маршем от станции Петушки. А обратно возвращались уже с лыжами на плечах, так как тогда уже начиналась весенняя оттепель. Ехал и гадал. Попросил шофера не спешить. И, наконец, вовремя увидел я тот поворот и попросил шофера свернуть в него. Мои спутники удивились. Пока мы ехали после поворота лесной дорогой, я коротко объяснил им причину моей просьбы. Конечно, они заинтересовались. Наш автомобиль вдруг подъехал и уперся в мрачные железные ворота, от которых вправо и влево тянулась глухая высокая стена. Никаких вывесок на воротах не было. Стучать в них я не стал. Мне и так было ясно, что территория вновь оказалась занятой по довоенной принадлежности. Это подтвердила мне потом директор Владимирского Музея-заповедника А. И. Аксенова. Она рассказала, что здесь уже давно находится колония для молодых осужденных женщин. Я рассказал ей свою историю этих мест. А она, кстати, сообщила, что там же, где-то за озером Введенским, произошла в небе трагическая катастрофа и гибель Юрия Гагарина. Моя история ее тоже заинтересовала, и она даже задумала как-нибудь обозначить это место. Ведь там в лесном зимнем лагере проходили подготовку и 88-я и 99-я специальные части, созданные в Москве для действий в тылу врага, и боевые группы нашего полка.

Потом я еще несколько раз по той же дороге проезжал знакомый поворот и сворачивал в него, и подъезжал к глухим железным воротам. Но никаких знаков на них и на стенах не видел. Забыла, видимо, Алиса Ивановна мой рассказ, не вписался он в ее планы музеефикации Владимирского края.

Ранним морозным февральским утром наши роты вывалились из вагонов поезда на станции Петушки. По команде встали на лыжи. Комбат приказал нам двигаться поротно с разведкой и боевым охранением. Наша учеба началась прямо здесь. Разведка пошла по азимуту открытым всем ветрам полем. За ней вышли в боевое охранение отделения нашего взвода. А за нами заскользили обе роты. Идти оказалось недалеко – три, а может, пять километров до Горьковского шоссе. По всем правилам, с боевыми предосторожностями пересекли шоссе и углубились в лес. И тут увидели шлагбаум с будкой у входа на территорию, огороженную колючей проволокой. Железные ворота и стена появились, очевидно, после войны.

Вся территория, огороженная проволокой, была застроена двухэтажными деревянными домами. В них и разместились наши комсомольские роты.

День в школе начался с завтрака. А потом состоялась в клубе встреча с начальником школы, майором госбезопасности Зуевым (с одним ромбом в петлице) и начальником штаба школы полковником (четыре шпалы в петлице) Никулочкиным. Тогда же мы познакомились и со старшим лейтенантом-пограничником Нетесовым. Он был в школе старшим инструктором по тактике партизанских действий.

Учеба пошла с того дня и днем, и ночью. На классных занятиях нас познакомили со всеми применявшимися тогда моделями противопехотных мин, в том числе немецких. Показали образцы самодельных устройств, изготовлявшихся в партизанских лесах. Потом стали учить методам минирования со скрытыми подходами к объектам, шоссейным и железным дорогам. На территории школы для этого были устроены полигоны. А в лесу на лыжах в белых маскхалатах мы с азартом друг против друга устраивали засады, нападали, отступали, стреляли холостыми патронами, бросали взрывпакеты, снимали часовых, по ночам подкрадывались к окрестным деревням и оглашали их боевыми криками атаки. Особенно доставалось маленькой лесной деревушке с веселым и добрым русским названием Масляные Горочки. Почему-то старшина школы Коньков и старший инструктор Нетесов чаще всего ночные наши вылазки и атаки организовывали именно около этой деревни. Но мы очень скоро разгадали причину. Старшина Коньков выдавал нам для учебного боя холостой боезапас. Но однажды холостых патронов у него не оказалось и он выдал нам боевые с тем, чтобы мы их сами разрядили, то есть вытащили пули, заткнув гильзы бумажными пыжами. Мы решили этого не делать, договорившись, что во время «боя» стрелять будем вверх. И вот, однажды ночью, из леса против деревни Масляные Горочки захлопали тугие, не похожие на холостые винтовочные залпы. Над крышами домов засвистели настоящие пули. А кто-то из ребят ухитрился бросить несколько немецких яичек-гранат. Раздалось удалое «Ура!» и мы кинулись на штурм деревни. И вдруг услышали визгливый крик старшины Конькова: «Прекратить стрельбу», а при этом и еще кое-что. Тут же оказался и старший лейтенант Нетесов. Они со старшиной, оказывается, во время наших ночных штурмов этой деревни проводили приятные вечера с деревенскими невестами и одновременно были посредниками в проведении учебы. Они тоже были тогда молоды и на выдумки были тоже горазды. Однако после этого случая старшина Коньков самолично проверял наши подсумки, но опасная игра с огнем все же продолжалась. Нас учили делать взрывные заряды и подрывать их. Выдавали для этого толовые шашки и в порошке аммонал, аммотол и что-то еще. Мы сами делали взрывные и зажигательные смеси и с их помощью взрывали мнимые мосты, рельсы. Но учебных занятий нам, казалось, было мало. И мы у того же Конькова набирали этого добра про запас. В наших мешках тогда было много кое-чего. И на досуге друг перед другом мы устраивали соревнования по подрыву самодельных зарядов и добивались совершенства. Считалось шиком зажечь короткий бикфордов шнур от цигарки и, подержав шашку в руке, бросить ее так, чтобы она взорвалась сразу в момент падения. В другом случае, зажигая от той же цигарки шнур, считалось таким же профессиональным шиком спокойно повернуться спиной к зашипевшей змейке шнура и пройти несколько шагов, а потом упасть на землю, прежде чем раздастся взрыв. Несчастных случаев у нас тогда не было, но в других подразделениях от такой удали бывали печальные последствия.

Словом, очень азартно и с большим интересом проходила наша учеба в лесу, в окрестных деревнях города Покров, по берегам озера Введенское. А азарта и увлечения добавляли нам еще и прибывшие к нам в качестве инструкторов настоящие партизаны-диверсанты из соединения легендарного Ковпака. После излечения от ран в Москве и получения наград в Кремле их на несколько дней откомандировали в нашу школу для передачи опыта. Нашей учебной группе достался красивый молодой партизан, назвавшийся нам Платоном Воронько. Встретились мы с этим человеком всего один раз в жизни, а запомнили на всю жизнь. Под его руководством мое отделение для выпускного экзамена и показных занятий (вслед за нами в школу должна была прибыть другая часть) целую неделю закладывало фугас. Началось с того, что наш инструктор рассказал нам про этот заряд, про то, как ему приходилось уже это делать по-настоящему на дорогах в окрестностях древнего Путивля. Рассказывал он нам и про Артема Сидоровича Ковпака, про партизанскую жизнь в глубоком тылу врага. Потом он рассказал про необычные взрывные свойства минного пороха. Мы получили его у старшины Конькова целых 25 килограмм. После этого сами по инструкции нашего наставника приготовили специальную зажигательную смесь из сахарной пудры и древесного угля. Впервые в жизни пришлось употребить сахар не по привычному назначению. Несколько раз мы эту смесь опробовали. Горело безотказно. Дело в том, что минный порох от обычного пламени не загорался. Ему для этого нужна была более высокая температура. А сама смесь тоже загоралась от специального патрона, который нужно было привести в действие подрывной машиной. Потом мы на обрывистом берегу долбили промерзшую землю и выкопали глубокую галерею, в которую заложили упакованный в пакет порох вместе с зажигательной смесью и взрывным патроном, от которого протянули провод к взрывной машине в укрытии. Галерею набили кусками льда и плотно забутили землей. Наш инструктор при этом объяснял, что в настоящий боевой фугас обычно закладывают обломки металла для осколочного действия, что чем плотнее будет забито отверстие галереи, тем сильнее будет взрывная волна. Он рассказал, что на его глазах такой фугас килограммов на двести пороха опрокидывал немецкие автомашины и бронетранспортеры. Наконец, мы все сделали, как научил нас партизан-ковпаковец Платон Воронько, и спрятались в укрытии с взрывной машиной. А на другом берегу озера выстроилась уже шеренга вновь прибывших курсантов. По команде я крутанул ручку. Все мы еще плотнее прижались к земле в ожидании взрыва, а его не было. В сознании мелькнула мысль о какой-нибудь ошибке, о неправильном соединении концов провода с взрывным патроном. Я даже высунулся из-за укрытия и вдруг увидел, как из-под обрыва под нами выплеснулась огненная масса, а взрыв получился глухой и мягкий, под нами колыхнулась земля. А лед и куски дерева, которыми мы начинили наш фугас, через все озеро долетели до шеренги зрителей. Они падали у их ног.

К вечеру после сдачи фугасного экзамена я заболел. Температура у меня поднялась до 39°. А на следующий день нам предстояло уезжать в Москву. Ирина Константиновна дала мне каких-то таблеток. Ребята все ушли на прощальный вечер с командованием школы, я метался в жару и все думал о том, как завтра дойду до станции Петушки. Однако утром пришлось вставать и тем же открытым полем идти пять километров. Дул сильный ветер, я еле успевал за своими товарищами. На станции еще пришлось ожидать поезда. Наконец, он подошел, но вагоны были холодные, без отопления. Однако в нашем отсеке собралась очень теплая компания. С нами в Москву ехал наш партизан-инструктор. Он узнал, что я болен и полечил меня из своей фляжки спиртом, а потом мы почти всю ночь слушали рассказы бывалого партизана-подрывника. И вдруг он начал нам читать стихи. Это были его стихи о войне, о любви, о верности, о родине, об Украине. А потом Платон стал нам петь украинские и русские песни. Пел он прекрасным бархатным баритоном. Очень понравилась нам тогда всем казачья песня «Любо, братцы, любо!». Совсем недавно мы все ее услышали, как махновскую песню в кинофильме «Александр Пархоменко». А у Платона Воронько она прозвучала как задушевная, удалая песня русского казака: «Нам бы только волюшку во зеленом полюшке». С тех пор я и запомнил ее и ее исполнителя Платона Воронько, с которым больше никогда не пришлось встретиться.

Но в 1947 году, читая «Правду» с опубликованным постановлением Правительства о присуждении Сталинских премий писателям, художникам и артистам, я вдруг нашел в списке знакомую фамилию поэта П. Воронько, а потом увидел и его портрет. Это был наш партизанский инструктор-подрывник, ковпаковец Платон Воронько. Мы распрощались с ним тогда, в начале марта 1942 года. Он должен был снова улетать к своему командиру. А мы тоже вскорости должны были уходить за линию фронта. Мы распрощались как друзья, надеясь встретиться, но не довелось. Дороги оказались разными. Однако известие о высоком признании поэтического таланта нашего инструктора породило во мне такое чувство, будто бы и меня отметили вместе с ним. Я был горд за этого человека, и за себя, за то, что когда-то оказался вместе с ним, рядом с ним, в одном великом деле. Но встретиться с известным советским украинским и русским поэтом так и не пришлось. Знакомые мне люди с Украины, знавшие Платона Воронько рассказывали, что будто бы он ослеп. Я передавал ему через них приветы от случайного спутника по дороге на войну. Но мало ли у него было таких спутников! Я надеялся, что все-таки, может быть, когда-нибудь случай снова нас сведет в дороге. Ведь дороги-то у нас оставались общими. Но не довелось. Жив ли он сейчас, не знаю. Если нет, то, слава Богу, не увидел он нашего нынешнего позора. А если еще и жив, то, уверен, он остался верен нашему общему делу, нашему славянскому братству и от стихов своих во славу его не отрекся.

* * *

По возвращении в Москву наши роты стали собираться на боевое задание. Наступала весна, и всем нам сделали прививки, как говорили медики, от шести болезней. Под лопатку впрыснули по три кубика вакцины под названием то ли «Ниси», то ли «Несен». Три дня мы все по-настоящему болели. Всем был установлен постельный режим. В те дни из казармы мы выходили только в столовую. А полк наш к тому времени из Ивановского монастыря передислоцировался на Сущевский вал, в помещения Московского института инженеров транспорта. Сборы к выходу на боевое задание уже заканчивались, как вдруг нам объявили, что первой в тыл пойдет не наша, а вторая рота, которой командовал лейтенант Королькевич. Ее ввели в состав сводного батальона в 400 человек, командиром которого был назначен майор Быков. Нам объявили, что мы пойдем вслед за ними. Но через некоторое время после ухода нашей второй роты обстановка в полку резко изменилась.

Поход нашей группы с самого начала начал складываться неудачно. Не удалось скрытно и без потерь перейти линию фронта. Долго и с потерями отряд пробивался в партизанский край. Из тыла рота вернулась в июне. А потом этот край в Дятьковском районе подвергся непрерывным атакам карателей.

Неудачи заставили наше командование изменить планы. Другие роты тогда в немецкий тыл не пошли. А потом и вовсе было признано нецелесообразным проведение таких разрозненных операций, тем более что в оккупированных областях уже организовалось и планомерно разворачивалось партизанское движение. Были созданы крупные соединения, способные действовать самостоятельно, и помощь им нужна была уже другая, не посылки мелких групп, а организация регулярного снабжения вооружением и взаимной развединформацией. Перед нашим же полком были поставлены уже другие задачи. Однако обучение действием в составе небольших групп не пропало даром. Оно пригодилось нам в Северо-Кавказских горах в 42—43-х годах. С мая полк был реорганизован в обычную боевую часть внутренних войск НКВД и стал именоваться 308-м стрелковым полком. Полк получил боевое знамя. А мы, его солдаты, впервые тогда под этим знаменем приняли военную присягу. До этого важного акта все мы, бойцы бывшего истребительного мотострелкового полка, юридически не считались красноармейцами. У всех у нас сохранялись обычные паспорта. И практически любой из нас мог вернуться домой, не опасаясь быть объявленным дезертиром. Нам, конечно, это и в голову не приходило. Никто и не собирался этого делать. А паспорта свои мы сдали на хранение в штаб батальона. Мы были добровольцами. И нас не беспокоили никакие формальности, ни признание каких-либо льгот или прав. Но после войны этот мой патриотический порыв чуть не вышел мне, как говорится, боком.

После войны по молодости лет мне пришлось еще служить четыре года. А по моему месту жительства в те годы оставалась только моя сестра. Родители окончательно переселились в построенный до войны дом в Мытищинском районе. Старший брат с семьей оставался в далеком Комсомольске-на-Амуре. А второй брат тоже еще служил в Военно-воздушных силах. В нашей квартире в доме 26/4 по Суконной улице оставалась прописанной только сестра.

А дом-то был ведомственным, фабричным. Вот и решила дирекция фабрики имени Ногина отобрать вроде бы не по праву занимаемую комнату у сестры. А про меня-то дирекция и не подумала. Узнал я об этом от родителей и, конечно, поехал в Москву по разрешению командира жаловаться в военкомат на незаконные действия администрации, лишающие меня права на жилплощадь, с которой я уходил на войну. А военком со мной и разговаривать не захотел: «Не знаем, – говорит, – мы тебя. На приписке ты у нас не состоял. И мы тебя не призывали и защитить твое право поэтому не можем». «Как же так, – говорю ему, – я ведь с самого сорок второго, с самого его начала был на войне и все еще до сих пор, уже более восьми лет, служу в Советской Армии, а меня лишают права на жилье». «Ничего не знаю, – говорит мне военком, – не знаю, где ты служил или не служил. А, может быть, ты все эти восемь лет сидел в тюрьме?» Тут я обиделся и рассердился, и наговорил военкому всяких слов. Пошел, конечно, после этого к своему начальнику штаба полка и попросил у него официальную справку о прохождении мной воинской службы. Тот эту справку мне тотчас выдал, выругался и послал меня немедленно к тому военкому, да еще и пригрозил, что если он не примет справки, то посетит его сам. Но военком мою справку принял. Правда, не извинился. Но жилплощадь тогда за мной была сохранена, а я еще года два продолжал служить до своей демобилизации в марте 1950 года. Начиная же свою службу, мы, добровольцы, не задумывались о том, что может быть в будущем. В смерть мы не верили, хотя она ходила нам навстречу и вокруг нас. Ну а в том, где мы будем жить, тоже не сомневались: конечно же, дома.

В мае 1942 года весь наш полк в полном составе стал лагерем на территории Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, за главным ее прудом, посреди которого и теперь бьет фонтан «Золотой колос». Наш первый батальон разместился в бывшем павильоне «Главликерводка». А спецрота полка (она у нас была самой удачливой и самой грозной в боевых действиях в тылу врага) разместилась в павильоне «Мороженое». Второй батальон стоял в лагерных палатках. Нам, то есть первому батальону, повезло больше всех.

Убирая сохранившуюся в экспозиции бутафорию, мы нашли среди пустых бутылок несколько полных. Это оказалась отличная «Охотничья» водка. В тот день мы удивили нашего ротного своим необычным веселым видом. Он так и не догадался, отчего мы выглядели счастливыми и пьяными.

На ВСХВ мы и приняли свою боевую присягу. Впрочем, двое из нас этого делать не стали. Одного из них фамилия была Арефьев, а другого Монахов. Они обратились к начальнику штаба полка, чтобы им вернули паспорта. Монахову паспорт отдали сразу, так как он был 1926 года рождения, и в 1942 году ему не было еще шестнадцати. А Арефьев мог бы и продолжить службу, он был с 1924 года, но солдатом быть не хотел и вид на себя напустил странный, болезненный. Представив справку о своей болезни, он стал просить отпустить его домой и отдать ему паспорт. Так и ушел от нас этот временный однополчанин, ни с кем не попрощавшись. И больше мы с ним не встречались. А вот с Монаховым судьба нас свела через несколько месяцев. Когда наш полк осенью 1942 года вошел в освобожденный Моздок, то там вдруг нам и встретился наш бывший боец Монахов. Уйдя из полка в мае 1942 года, он вскоре с родителями уехал в этот город вроде как бы в эвакуацию. А туда вскоре пришел враг. Оказался наш бывший боец в фашистской оккупации, а мы его освободили из фашистской неволи. Но в свой полк больше не позвали.

* * *

Получив в мае 1942 года боевое знамя и номер регулярного стрелкового полка, мы вошли в состав 23 бригады войск НКВД. Штаб бригады находился в Загорске, а наш полк продолжал оставаться на ВСХВ, на берегу прекрасного пруда с фонтаном «Золотой колос». Однако наша лагерная жизнь здесь продолжалась недолго. В июле наш полк отправился на Северо-Кавказский фронт, на оборону Кавказских предгорий и перевалов.

Перед отправкой на Северный Кавказ к нам был назначен новый командир батальона. Наш любимый комбат Петр Ильич Полушкин, теперь уже майор, был переведен на должность заместителя командира полка по строевой службе.

А к нам прибыл капитан Рогов. Он был новичком в нашем полку. С тактикой действий в тылу противника он не был знаком и не собирался теперь ее продолжать. Батальон надо было готовить к другим задачам. Видимо, для этого новый комбат имел достаточный опыт. Он воевал в 1939 на Финской войне и был тогда награжден орденом Ленина. Когда перед строем батальона наш первый комбат, отдав команду: «Смирно! Равнение на середину!» и глядя на нас грустными глазами, произнес фразу: «Приказом командования батальон сдал», – нам тоже стало грустно. От нас, хоть и недалеко, уходил человек, к которому мы привыкли и как к справедливому командиру, и как к заботливому отцу. Иного слова не скажешь. Он любил нас, мы это чувствовали. Он берег нас, мы это знали. Он был строг к нам, но мы на это не обижались. Мне больше никогда не встречались командиры, которые при встрече с простым солдатом умудрялись первыми приветствовать его. Мы знали эту хитрость нашего комбата. Мы соревновались с ним в этом приеме строевой подготовки. Но он почти всегда успевал первым поднести руку под козырек, хитро при этом улыбаясь. На этот раз наш комбат был печален, хотя и шел на повышение по службе. Он сделал шаг в сторону, уступив место новому комбату. Капитан Рогов, взяв под козырек, угрюмым баском сказал: «Батальон принял. Капитан Рогов» и подал команду: «Вольно!» Новый командир через несколько дней и принял у нас боевую присягу. Но служить мне при нем пришлось недолго. В полку началось переформирование по установленному штату. И очень скоро мы оказались в других подразделениях, а некоторые – даже в новых полках. Меня, например, вместе с моими товарищами из второго взвода вскоре послали в штаб 23-й бригады в Загорск, на курсы шифровальщиков. Мои попутчики Галочкин и Грунин были из подмосковного поселка Ивантеевка. Вместе с ними в один и тот же день я пришел в полк.

В штабе бригады из всех трех ее полков нас собралось человек десять. Но только мы трое имели почти среднее образование. Это и предопределило наш успех в освоении такого кропотливого дела, как шифровка и расшифровка текстов. Учились мы недолго и очень скоро освоили правила и технику этого дела. Руководил нашими занятиями заместитель начальника штаба бригады старший лейтенант Кузнецов. Он был кадровым офицером и хорошо знал секретное делопроизводство. Человеком он был бывалым и в довоенное еще время получил награду – медаль «20 лет РККА». За время наших занятий он успел внушить нам, в какое ответственное дело мы входим и что из этой ответственности могло вытекать. Нам теперь доверялась, как никому другому, военная тайна, особо секретная военная тайна. Мы занимались тогда в секретном шифровальном кабинете. Старший лейтенант сумел в короткое время вовлечь нас в особую обстановку секретности, и это дело нас увлекло. Мы старались. Успехи нашей мытищинско-ивантеевской тройки были замечены. Учитель стал давать нам в работу не только учебные тексты, но и боевые настоящие документы. Однажды утром мне было доверено расшифровать приказ, который с того же дня изменил жизнь мою и моих товарищей-однополчан. В приказе говорилось о переподчинении трех полков бригады командованию Воронежского и Северо-Кавказского фронтов. Позднее стало известно, что 306-й и 307-й полки отправятся на Воронежский фронт, а наш – на Северный Кавказ в состав Грозненской (восьмой) дивизии войск НКВД.

Нам с Галочкиным было приказано остаться для использования по приобретенной специальности в штабе бригады, а Грунину – возвратиться в полк с таким же назначением, для работы в штабе полка. Но тут произошло то, что и должно было произойти. Галочкин и Грунин были оба из Ивантеевки, учились вместе в одной школе, в одном классе, жили рядом и дружили все свое памятное детство. Теперь им предстояло расставание. Но они обратились ко мне с просьбой, чтобы в полк поехал я, а они вместе остались бы в бригаде.

Ну что же я им мог ответить? «Ладно, – сказал я им, – оставайтесь. Ведь у меня в полку тоже друзья. Куда же я от них? Я и сам хотел попроситься в полк».

Так и договорились мы по-товарищески. Старший лейтенант не стал возражать. На следующий день я расстался с нашим учителем шифровального дела и больше с ним никогда не встречался. А сам шифровальщиком так и не стал. Но запомнил я нашего учителя надолго, потому, что он оказался интересным человеком и дело свое секретное знал, видимо, основательно. От него задолго до университетских представлений о математической лингвистике мы узнали тогда, что в словарном буквосочетании человеческой речи и письма существуют естественные закономерности, которые могут быть выражены математическими зависимостями и формулами. Мы узнали тогда, что, пользуясь этими формулами, можно расшифровать любые коды. Он показал нам это на примере ритма употребляемости в русской речи буквы «А». Оказывается, обнаружив эту букву среди кодовых знаков, можно было продолжить поиски и других букв и расшифровать в конце концов весь код. Заронил в нашу память старший лейтенант очень интересную, занимательную и познавательную идею. Но углубить о ней свои представления, освоить ее, заняться ею нам, кандидатам в шифровальщики, не пришлось. С тех пор мы расстались не только с учителем, но и друг с другом.

На следующий день все трое – Галочкин, Грунин и я отправились в Москву, в полк на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. У моих друзей было предписание начальнику штаба полка откомандировать их обратно в бригаду, выдав соответствующие документы. А мне предписано было явиться в распоряжение начштаба полка для прохождения дальнейшей службы в его секретной части.

По дороге мы заехали ко мне домой, в Перловку, к моим родителям. Невеселым им показалось известие о предстоящей отправке на фронт. Но особенно мне запомнилось растерянное лицо моего Отца. Мама просто плакала. А Отец, прощаясь со мной, вдруг проговорил: «Ну все! Может быть, не увидимся!» А я уверял обоих, что все будет в порядке, что непременно и скоро вернусь. Ведь мы тогда верили сказанным нашим вождем словам: «Скоро и на нашей улице будет праздник», а сорок второй год станет годом разгрома врага. Наш юный возраст не научил нас тогда в этом сомневаться. Мы верили, что все равно победим. А о смерти не думали. Не потому, что ее не боялись, а потому, что просто надеялись, что пройдет она мимо нас.

В полк мы приехали в тот же день, к вечеру. Было это в середине июля. Точно день не помню. Там уже полным ходом шла подготовка к отправке. Спешно менялось трофейное немецкое оружие на наше, советское. Некоторые подразделения переформировывались по новому штатному и боевому расчету. Командиры рот и старшины проверяли наличие и состояние всего снаряжения. Тыловые службы руководили погрузкой полкового имущества. Все были заняты делом. Мы сразу же направились в штаб и доложили начальнику штаба подполковнику Казначееву о наших предписаниях. Ему было некогда. Он передал наши документы своему заместителю капитану Рыбалко и поручил все оформить. Заместителю тоже было некогда. Он поручил писарю штаба оформить и выдать проходные документы на Галочкина и Грунина с тем, чтобы они завтра же вернулись в Загорск. А мне сказал, чтобы я шел в свой батальон и что он меня потом вызовет. Но потом он меня так и не вызвал, забыл, видно, в спешке. А я напоминать о себе не стал. Честно говоря, мне не хотелось уходить из батальона от своих товарищей. Так я и не стал секретчиком-шифровальщиком. А Галочкин с Груниным на следующее утро отбыли в распоряжение начальника штаба 23-й бригады. Но и они не стали шифровальщиками. Об этом я узнал через четыре года, встретившись случайно с одним из них на станции Красна (Красное) под городом Броды Львовской области. Тогда в ноябре 1946 года я возвращался из отпуска в свой полк, который стоял в городе Трембовля (Теребовля по-украински) Тернопольской области. Здесь, в Красна, мне предстояла пересадка на поезд, идущий из Львова через Тернополь. Ждать этот поезд пришлось несколько часов. День был тогда базарный. Нас, отпускников, было трое, и мы вместе коротали время, бродя по базару или играя в карты в зале ожидания станции. На проходном пути вдруг прошумел и остановился какой-то состав. Я вышел посмотреть. Оказалось, остановился какой-то воинский товарный состав с охраной и служебными собаками. Вдруг в одном из охранников, спрыгнувших на перрон, я узнал Галочкина. Товарный поезд простоял несколько минут. За это время бывший наш однополчанин успел рассказать мне, что ни он, ни Грунин тоже не стали шифровальщиками, а попали на фронт под Воронеж обычными стрелками. Там Грунин погиб, а Галочкину повезло. Из-под Воронежа он вышел живым и с тех пор так и оставался в 23-й бригаде, и теперь вместе со своим четвероногим другом сопровождает воинские грузы мимо бандеровских сел, деревень, станций и лесов. Постояли, поговорили, и скоро поезд тронулся. Галочкин со своей овчаркой вскочил на тормозную площадку и уехал. С тех пор я его не встречал. У нас на Малом Ивановском он не появлялся, в Ивантеевку тоже не вернулся и никто из ивантеевских ветеранов-однополчан ничего о нем не знает. Остается предполагать, что если он жив, то устроил свою жизнь где-нибудь в другом городе. Но могло случиться и иное. А может быть, его где-нибудь на Львовщине или Тернопольщине настигла бандеровская пуля?

* * *

В один из дней подготовки к отправке на фронт нас вдруг построили побатальонно и зачитали приказ Верховного Главнокомандующего за номером 227. Этот приказ сразу же получил среди солдат, офицеров и генералов короткое и суровое название – «Ни шагу назад!».

Сейчас современное поколение журналистской братии, публицисты, политические обозреватели, историки критического направления в исследовании истории нашего советского прошлого, да и кое-кто из современных военачальников этот приказ оценивают как жестокое насилие диктатора Сталина над жизнями и судьбой солдат и офицеров, да и всего советского народа. А я помню тот день, когда глухим и суровым голосом его читал нам комбат Рогов. Помню я всю суровую правду о ходе войны в ту весну и лето 42 года, помню и то ощущение смертельной опасности, в которой вдруг снова оказалась наша страна после яркой вспышки надежды скорой победы над врагом, скорого праздника «на нашей улице», которая так обворожила нас тогда, после победоносного сражения под Москвой. Мне не надо сейчас снова читать тот приказ. Я его помню. В нем говорилось, что враг оказался еще силен, что ему удалось снова перехватить боевую инициативу, развить успех на южных фронтах, что страна снова оказалась в наитяжелейшем военном и экономическом положении. Фашистские войска подошли к Волге у Сталинграда, захватили Ростов-на-Дону и прорвались на Кавказ. Враг, таким образом, овладел основными продовольственными районами, основными промышленными, энергетическими и сырьевыми районами, поставив страну перед опасностью катастрофы. А Красная Армия, увы, снова оказалась неспособной организовать сопротивление и противостоять натиску фашистской армии. Не способны оказались генералы и офицеры руководить войсками.

Читал наш комбат Рогов эти страшные слова, а у нас под гимнастерками холодело от страха тело. Отступать дальше было некуда, говорилось в приказе. Команда всем давалась одна: «Ни шагу назад!» А тот, кто не выполнит этого смертельного приказа, должен быть немедленно предан суду военного трибунала. Из осужденных солдат и офицеров приказано было формировать штрафные роты и батальоны, которые направлялись на самые опасные участки фронта. Проявившим слабость духа, трусость или неумение руководить боем предоставлялась последняя возможность кровью и жизнью своей смыть это пятно позора. Сзади штрафных рот приказано было выставлять заградительные отряды, которым также приказывалось открывать огонь по отступающим, если они снова не найдут в себе силы стоять насмерть. Верховный Главнокомандующий ставил советским солдатам, офицерам и генералам в пример вражеских солдат, офицеров и генералов, их уменье воевать, уменье выполнять приказ, в том числе и уменье заставить их жестокими мерами преодолевать страх и опасность гибели.

В приказе № 227 уже не было обещаний скорой победы. Было только одно: «Ни шагу назад! Иначе смерть!» Впервые тогда от этих слов нам всем стало страшно. Впервые тогда все мы отрешились от мысли, что все решится само собой, что сам собой наступит такой момент, когда все мы победным маршем пойдем вперед, когда и враг наш осознает свою неправоту, а немецкие солдаты, рабочие и крестьяне поймут наконец, что они воюют против своих братьев рабочих и крестьян. Теперь не оставалось никаких надежд ни на какую пролетарскую солидарность. Надеяться можно было только на себя. Все это я вспоминаю сейчас так, как это было. И никакие коррективы современных публицистов-демократов на меня повлиять не могут. Не могут они изменить того, что я прочувствовал тогда сам. А вывод у всех был один. Отступать больше было некуда. На фронте нашей батарее приходилось занимать позиции на участках, обороняемых штрафниками. И получалось так, что и сзади нашего орудийного противотанкового расчета стояли заградотряды. И это не вызывало у меня и моих товарищей ощущения несправедливости. Случалось иногда слышать, как на открытом заседании военный трибунал выносил суровый приговор с заменой его исполнения отбыванием в штрафной роте знакомым-однополчанам и даже товарищам. Так, например, случилось с Юрой Календаревым, когда его осудили за то, что он заснул на посту в боевой обстановке. Он совершил проступок, который и другие из нас невольно могли допустить. Его даже после приговора не содержали под стражей. Негде этого было сделать. Он погиб под Молгабеком в штрафной роте, тогда же, когда и мы отбивали у врага этот город, оставленный без боя азербайджанской 34-й стрелковой дивизией. Юра погиб там несколькими днями раньше, а может быть, и в тот же день вместе со своими бывшими, тоже погибшими, однополчанами. Разница состояла в том, что штрафник шел впереди. На братской могиле в этом городе, на памятной доске значится и его имя, солдата, отдавшего свою жизнь за Родину.

Я вспоминаю и другой случай, когда судили при нас двух солдат за самострел. Однажды, когда их рота пошла в атаку под Новороссийском, они задержались в траншее, и сначала один, а потом другой прострелили друг другу руку и потом пошли в санбат. Из госпиталя они вернулись в свой полк, когда его после больших потерь отвели в Краснодар на переформирование. Каким-то образом командиру стало известно, что было на самом деле с этими друзьями в день жестокой атаки. Он отдал их под суд. Обоих за трусость приговорили к восьми годам с заменой на штрафную роту. Там же, на Голубой линии, вместе со всеми они смывали своей кровью свой добровольный позор. Они были старше нас. У них были семьи, жены и дети. Жаль было этих мужиков, но мы знали, что трусость не может быть безнаказанна, что любой из нас, кто не смог бы в себе этого чувства преодолеть, мог быть также осужден. Современные демократы-публицисты утверждают, что человек на войне должен иметь право сдаться в плен. А мы о таком праве не помышляли.

Однажды на направлении нашего наступления, в районе станицы Небержаевская, против нас на господствующей высоте держал оборону немецкий штрафной батальон. Нам говорили, что этот батальон в 1942 году штурмовал наш Севастополь. А мы тогда в районе высоты 141,7 на себе ощутили силу отваги противника в обреченном на смерть отчаянии. Но я еще помню, что задолго до приказа № 227 наш командир полка учил нас брать пример дисциплины и исполнения приказа у немецких солдат. В декабре 1941 года где-то в районе Волоколамска нашими ребятами был взят в плен немец-автоматчик. Он упорно отстреливался, устроившись «кукушкой» в лесу, на сосне. Патронов у него было достаточно. Кассеты висели у него на поясе, и он все стрелял. Ему кричали: «Сдавайся!» А он стрелял. Наконец, его ранили и сбили с сосны. Привели на допрос к командиру группы. Тот стал его допрашивать, спросил: «Почему ты не сдавался? Ты же был окружен!» А он ему ответил: «Мне ефрейтор приказал». Наш командир привел нам этот случай как пример солдатской дисциплины и выполнения приказа не какого-нибудь высокого начальника, а всего лишь ефрейтора.

Вспоминая все, что в моей памяти связано с приказом Верховного Главнокомандующего № 227, я и теперь считаю, что он был тогда необходим. Потому что он исходил не из злой воли диктатора, а из суровой, жесткой необходимости. Дальше уже действительно отступать было смерти подобно. На войне надо было воевать. Так для себя я и мои товарищи восприняли в июле 1942 года суровую правду позора и неизбежность суровой меры наказания.

Из Москвы на оборону Кавказских предгорий и перевалов

19 июля 1942 года от фонтана «Золотой колос» наш полк прошел последний раз по безлюдной территории Всесоюзной сельскохозяйственной выставки и вышел к Северным воротам. Там нас ожидала вереница троллейбусов, на которых мы и доехали до товарной станции Московско-Казанской железной дороги. В тот день все мы, солдаты, да и командиры, не знали, куда едем. Погрузка на товарной станции прошла быстро. За ней наблюдал сам начальник войск генерал Аполлонов. Мне пришлось его увидеть при очень неожиданных обстоятельствах. Мы с ребятами из моего отделения решили на прощание с Москвой выпить бутылку водки, которая оказалась кстати у Коли Макарова. Солдаты для этого дела мы еще были неопытные. Расположились около какого-то пакгауза. Поставили на пол бутылку с закуской. Успели выпить неумело, «из горла». И вдруг из-за вагона прямо на нас вышла группа необычных военных. Среди них был наш командир полка подполковник Сазонов. Во главе группы шел генерал-лейтенант Аполлонов. Но мне кажется, там был и некто постарше. По звездам в генеральских петлицах я установил, что это был армейский комиссар первого ранга. Вспоминая эту сцену, я все время думаю, а не Мехлис ли был этим армейским комиссаром? Совсем не готовы мы были к встрече с таким высоким начальством. Но у нас хватило все-таки солдатской смекалки спрятать пустую бутылку, сделав вид, что собрались мы здесь по малой нужде и быстро исчезнуть под вагоном.

До Саратова наш эшелон двигался быстро. Ему был придан самый высокий проходной литер «А». На коротких остановках для смены паровозных бригад не хватало времени получить обед. Только мы встанем в очередь с котелками у вагона с кухней, как уже раздается сигнал: «По вагонам!» Позавтракать и пообедать успели только в Саратове. И то, и другое было выдано в один котелок. Тут же, в Саратове, нашему полку дали пополнение – роту курсантов Петергофского пограничного училища, офицеров политсостава. С некоторыми курсантами пришлось вскорости познакомиться как со своими командирами. По ходу движения эшелона командование продолжало доукомплектовывать и реорганизовывать подразделения. А за продвижением эшелона лично следил начальник войск генерал Аполлонов. В Саратове на перроне мы снова увидели его могучую фигуру. Мы недолго стояли здесь на проходном пути.

Кроме курсантов-пограничников к нашему эшелону в Саратове подцепили платформы с противотанковыми пушками. И сразу же возникло новое боевое подразделение полка – истребительная противотанковая батарея сорокопятимиллиметровых пушек «Прощай, Родина». Командиром батареи был назначен старший лейтенант Муратиков, недавний командир легендарной спецроты. Это он был зачинателем войны на рельсах между городами Калужской области Калуга – Киров – Людиново в феврале 1942 года. До войны он работал бухгалтером в московской сберкассе, а еще раньше проходил действительную службу в конно-артиллерийском полку. Теперь его и назначили с учетом этой специальности. В батарею он в основном отобрал своих бывших партизан из спецроты. Не думал я тогда, в Саратове, что тоже попаду под его команду и стану даже его коневодом. Некоторые мои товарищи тоже оказались в артиллеристах. Поступило необычное пополнение и в нашу роту, и в наш взвод, и даже в мое отделение. Это были сержанты, откомандированные в полк из каких-то других частей. Ко мне, под мое начало, попал старший сержант Панченко. Человеком он оказался подловатым и сразу же начал против меня вести нехитрые интриги. Я это видел. Он по любому поводу подвергал критике мои командирские поступки и докладывал о них взводному Миронову. Доносы, как говорится, падали на унавоженную почву. В интригах я был не силен. Был простодушен, откровенен и по-мальчишески не сдержан, особенно в случаях несправедливости вышестоящего взводного. Все это сломало мою «карьеру». Где-то уже около Астрахани я был освобожден от должности, и командиром отделения стал старший сержант Панченко. Но я не намерен был ему подчиняться. Дело могло плохо кончиться. А пока из Саратова мы переехали Волгу и уже заметно медленнее поехали вниз по старой однопутной Рязано-Уральской дороге к Астрахани. Но и теперь мы еще не знали, куда мы едем. Думали, что под Сталинград. Очень скоро на разъездах мы стали встречаться с санитарными поездами, битком набитыми ранеными красноармейцами. Из вагонов доносились стоны и просьбы о помощи. Просили пить, просили позвать доктора или сестру, просили поправить бинты или вовсе непонятное – поправить мучившую дикой болью уже потерянную ногу или руку. Медперсонала в этих стонущих от боли и жажды эшелонах было мало. Сестры не успевали откликаться на просьбы раненых. А мы выскакивали из своих вагонов, бегали вдоль встречного состава и делали что и как могли.

Раненые были из-под Сталинграда. В конце июля и начале августа лето здесь было обжигающе знойным. Мы, здоровые и молодые, сами мучились от жажды. А каково же было раненым? Из вагонов, кроме стонов, тянуло незнакомым нам смертным запахом. Я был поражен, увидев в одном из вагонов раненых, как бы распятых в специальных станках с раздробленными руками, ногами и искореженными позвоночниками. Они ничего не могли сделать, они ничем не могли помочь себе сами, они только тяжело стонали. А мы не знали, чем им помочь. Стояли и смотрели и впервые стали понимать, что скоро наступит и наш черед. Некоторые раненые спрашивали, куда их везут и скоро ли кончится эта страшная знойная дорога. Мы говорили им, что скоро, очень скоро они приедут в Саратов и там им будет легче. Наш паровоз давал гудок к отправлению. Звучала команда: «По вагонам!» Мы медленно проплывали мимо раскрытых дверей немилосердных вагонов с красными крестами. А на следующей станции снова встречались с такими же. Однажды я прочитал знакомое со школьного детства название станции – «Эльтон». Вспомнились уроки по экономической географии и, как строчка из веселенькой детской скороговорки, словосочетание: «Эльтон, Баскунчак – два соленых озера». Тогда, в детстве, они представлялись мне котлованами с окаменевшей белой солью. Но теперь на станции Эльтон я не увидел ничего похожего. Против нашего вагона, загораживая вид на застанционную заволжскую пустыню, снова стоял знакомый нам состав с красными крестами, и снова слышался стон. И снова из-под водяной трубы мы с котелками бегали вдоль стонущих вагонов, утоляя жажду раненых солдат. Приходилось делиться и сухарями. А потом, вернувшись в свои вагоны, мы, как по команде, вдруг все вместе нараспев стали повторять: «Эльтон, Баскунчак – два соленых озера». Всем оказалось знакомым это словосочетание, помогшее нам когда-то в школе запомнить природную, естественную и экономическую особенность заволжского края. А теперь он открылся нам диким и голым, с пожухлой от жары колючей растительностью, над которой маревом колыхался раскаленный воздух. Никаких селений ни справа, ни слева, ни по ходу движения не было видно. Удивление вызывали лишь верблюды, невесть откуда пришедшие к железной дороге и удивленно провожавшие нас своими умными печальными глазами.

Лишь только в самом начале нашего движения за Волгой, сразу за городом Энгельс, нас удивили необычные для этих бедных мест благоустроенные озелененные поселки колонистов автономной республики немцев Поволжья. Дома их с чистыми белыми стенами, под розовыми черепичными крышами, обсаженные фруктовыми деревьями, с цветниками перед окнами, огороженными выкрашенным в разные цвета штакетником, производили впечатление праздничного порядка и благополучной обустроенной жизни в этом диком и знойном и летом и зимой краю. Но в те дни людей в домах, садах и палисадниках не было видно. Да их и вовсе не было там. Незадолго до нашего проезда их выселили в такие же пустынные, дикие и труднодоступные казахстанские и алтайские степи. Власть наша опасалась тогда возможных враждебных действий со стороны наших российских немцев в связи с приближением к Волге фашистских войск.

В истории начавшейся Второй мировой войны уже имелись примеры использования немецким командованием так называемых «фольксдойче» – компактно проживавших на территориях оккупируемых стран немцев. Из них формировались так называемые пятые колонны, которые помогали гитлеровцам в покорении Европы. На этих примерах нашим политрукам нетрудно было разъяснить нам и убедить нас в правомерности принятия нашей властью такой жестокой меры.

Но я до сих пор помню безжизненные, пустые, красивые, обихоженные человеческим трудом поселки-оазисы в знойной заволжской степи. Вспоминая эти картины, потом я спрашивал себя, а кому же они достались тогда, эти чистенькие домики с розовыми черепичными крышами? Но ответ на этот вопрос я нашел лишь много лет спустя.

В 1956 году, будучи аспирантом исторического факультета МГУ, я приехал в Саратов, чтобы поработать в Государственном архиве Средневолжского края. Я собирал тогда материал для своей диссертации о развитии и жизни колхозной деревни в предвоенном десятилетии. Тогда мне в руки и попал интересный документ о судьбе тех красивых немецких поселков с розовыми черепичными крышами, беленькими, с крылечками и заборчиками, домами. Об этом рассказывал в своем политдонесении в Обком ВКП(б) партийный работник, может быть, секретарь райкома одного из районов бывшей Республики немцев Поволжья. Он писал, что в бывшие немецкие поселки были поселены пожелавшие туда переехать жители из соседних волжских автономных республик: чуваши, мордва, татары. А жизнь свою в них они начали с того, что сменили черепичные крыши домов на привычные им соломенные, а аккуратные изгороди из штакетника употребили вместо дров.

Сообщалось также, что под топор пошли и фруктовые деревья. Вид поселков был приведен к привычной новым поселенцам картине и быту в местах их происхождения. Так отсталая бытовая цивилизация наложилась на рациональную немецкую культуру, казалось бы, навеки вписавшуюся в русское Заволжье еще с Екатерининских времен. Вслед за крышами и изгородями новые жители разрушили и сложившийся агрокомплекс и возделанную двухвековым трудом дикую природу. Я вспомнил, читая архивный документ, и нечто похожее на то, что увидел еще осенью 1941 года в немецких деревнях Высокиничского района дальнего приокского Подмосковья.

Но в ту жестокую военную пору думать и оценивать принятые властью меры нам, солдатам, было некогда. Шла война. А встречные эшелоны с ранеными красноармейцами загораживали нам не только раскаленные заволжские степи. За этими вагонами в раскаленном мареве проплыли и исчезли из виду немецкие оазисы заволжской культуры. Не нам было думать о них. Мы ехали на фронт. И каждый теперь «думал о своем».

Наконец, мы проехали «два соленых озера», так и не увидев их, и поняли, что дорога наша не повернула к Сталинграду, впереди могла быть теперь только Астрахань. А куда же дальше? Географию-то мы знали, но замысел командования был нам пока неизвестен. Я хотя и знал, что приказ нам был дан идти на Северный Кавказ, но чтобы туда можно было ехать через Астрахань, предположить не мог. Дело-то оказалось проще. Прямой дороги на Кавказ уже не было. Туда теперь добирались кружным путем, не только через Астрахань, но и через Красноводск.

За Эльтоном наш эшелон облетели два «Мессершмидта», но не атаковали. Мы ждали после этого налета, но все обошлось. Поезд медленно продвигался на юг. Он шел иногда так медленно, что мы успевали спрыгивать из вагонов, чтобы поживиться арбузами на придорожных бахчах. Спрыгнем, схватим один-другой арбуз, бросим его в руки товарищей и бегом на тормозную площадку. А с нее еще раз спрыгнем, теперь уже для себя. Никто нас за это не ругал. Нам даже показалось, что машинист специально замедлял ход, чтобы дать нам возможность арбузами утолить жажду. Эшелонов с ранеными до Астрахани нам уже не встречалось. На станции Ахтуба, перед Астраханью, Миронов, наш комвзвода, построил нас около вагона и объявил о назначении на должность командира нашего отделения старшего сержанта Панченко. Мы поняли, что перестали устраивать нашего взводного, да и наш ротный Федя Свинин не заступился за нас. Мы были упрямы и подчиняться Панченко не собирались. Наметившаяся конфронтация с новыми сержантами разрядилась уже в Грозном. Но в пути я и мои товарищи во взводе и в роте почувствовали к себе изменившееся отношение со стороны строевых офицеров. Оказалось, что уже в пути сержантский состав в нашей роте заменен был полностью пришедшими к нам в полк из тыловых частей хотя еще и необстрелянными, но вышколенными казарменной службой сержантами. Пришел конец нашему панибратству, нашей непосредственности во взаимоотношениях с младшими, средними и даже старшими командирами. Пришел конец нашей романтической партизанщине. Это было неизбежно, но понять перемену в человеческих отношениях нам оказалось непросто, и мы сопротивлялись непослушанием и поэтому были уверены, что наш Панченко просто нехороший человек.

В Астрахань наш эшелон прибыл днем. Было это 22 или 23 июля. День был жаркий и сухой. От станции мы прошли через город к пристани. Кажется, эта пристань была под номером 17. Нам теперь предстояла погрузка на водный транспорт, чтобы плыть на Кавказ по Каспию. Теперь наш дальнейший путь стал нам известен. Но транспорта для нас еще не было. Трое суток мы ждали его на семнадцатой пристани. Города Астрахани я тогда и не увидел. Запомнилась только гостиница «Астрахань», мимо которой мы проходили с вокзала. Это было здание дореволюционной постройки, каменное, двухэтажное. Запомнилась мне и семнадцатая пристань огромной горой плетеных корзин, наполненных астраханской воблой. Гора эта была накрыта брезентом и охранялась сторожем с берданкой. Вобла в ту военную и уже голодную пору, однако, не была деликатесом только для избранных. Селедку и воблу у нас на кухнях даже не нормировали. Ешь, сколько хочешь, прямо из бочки. Но разве соленой селедкой или воблой наешься? Съешь, бывало, кусочек, а больше нельзя – боишься неминуемой жажды. А с собой про запас или на обмен с местным населением брать мы еще не умели. Склонности к рыночным отношениям у нас не было. Мы готовы были голодному отдать свое. Но здесь около вобловой горы под брезентом в ожидании транспорта побаловаться вяленой воблочкой захотелось. Попробовали попросить у грозного сторожа с берданкой. Но тот был неумолим. Тогда мы пошли на хитрость. Незаметно для этого стража мы залезали под брезент и там, в тени, шелушили воблочку. Там мы больше коротали время и спасались от дневной жары. Под брезентом мы устраивались и на ночь. Думаю, что большого урона вобловым запасам мы тогда не нанесли.

Наконец, нам под погрузку подали корабль. Это был небольшой двухпалубный волжский рейдовый пароходик под названием «Красноармеец». Нам он даже показался похожим на знаменитую «Севрюгу» из кинофильма «Волга-Волга». Мы веселились по этому поводу. Откуда нам было знать, что пароходик этот в мирное время с Волги в море не выходил? Откуда нам было знать, что нам предстоит вскорости пережить на знакомом только по урокам географии Каспийском море-озере. На палубах и в трюме «Красноармейца» разместился весь наш первый батальон. А на корме были поставлены еще и кони нашего кавалерийского взвода разведки. Грузились на пароход в конце дня, а к вечеру уже плыли по спокойному волжскому форватеру. Пароходик хлопал своими колесными, как у «Севрюги», плицами по воде, мерно стучал двигатель, а мимо нас проплывали камыши и низкие берега. На все это я смотрел из окон шикарного салона на нижней палубе, который был отведен под санчасть. Дело в том, что вдруг неожиданно, еще на пристани, я заболел какой-то странной болезнью. У меня поднялась температура до 39°, меня лихорадило и батальонный фельдшер уже на пароходе определил меня в эту санчасть. Мне повезло, я плыл в комфортном салоне с большими светлыми окнами. Стены салона были отделаны каким-то дорогим, покрытым лаком деревом. Вдоль стен были встроены диваны с кожаными сиденьями и спинками. У одной стены стояло пианино, на крышке которого золотыми буквами было написано название, наверное, знаменитой фирмы. Когда-то, еще до революции, на этом пароходе, может быть, тогда он действительно назывался «Севрюгою», севрюжьи короли, богатые астраханские купцы, отцы города гуляли в шикарном салоне по Волге-матушке. Вполне это могло быть. Пароходик наш был стареньким, колесным, но остатки былой роскоши он еще сохранял.

Пол в салоне был покрыт линолеумом, был чист, и я с удовольствием на нем устроился, предпочитая его прохладу мягким диванам. В сумерках нам принесли ужин – целое ведро пшенной каши на настоящем топленом масле. Нас, больных, в салоне набралось человек пять. У меня аппетита не было. Кажется, я до сих пор помню вкусный запах той каши, заправленной топленым маслом, но съел я ее тогда совсем немного. Высокая температура мешала, зато мое вынужденное воздержание спасло меня в наступившей ночи от совершенно неожиданных и мучительных переживаний. А все ведро каши съели двое пожилых и незнакомых мне солдат из третьей роты.

Скоро наступила темнота. Плицы мерно продолжали шлепать по воде, двигатель стучал, и наш неяркий сигнальный огонек над капитанским мостиком не быстро, но неуклонно двигался по фарватеру среди камышей. А с носа парохода доносился какой-то странный мерный покрик: «Маячит, не маячит. Маячит, не маячит». Может быть, это были не те слова. Может быть, мне только показалось. Я был почти в бреду от высокой температуры. Потом мне объяснили, что на носу парохода один матрос то ли шестом, то ли тросом с грузом промерял глубину проходимого фарватера и вел пароход к выходу в открытое Каспийское море. Вскоре пароход наш стало покачивать. Начиналась морская дорога с небольшой волной. На небе взошла луна. Было по-прежнему тихо. Только к шуму плиц стали добавляться шлепки от тихой морской волны. Я заснул, но вдруг среди ночи я проснулся от криков, раздававшихся в нашем салоне. Пароход наш сильно качало. А кричали оба пожилых солдата, наевшихся пшенной каши. Они скорее, не кричали, а мычали и корчились от боли. Каша не пошла им впрок. Может быть, повар не доварил ее, как следует, и она доваривалась у них в кишках, распирая их. Проснувшийся фельдшер стал поить их теплой водой, и скоро каша пошла обратно. От этого они так громко и жалобно мычали. А с носа корабля уже не слышалось никаких криков. Корабль наш речной, волжский, переваливался с боку на бок, с носа на корму. Начиналась большая морская волна. Наступало утро. Оно уже не было солнечным. Небо заволокли тучи. Пошел дождь, а пароходик наш стало качать так, что пианино гуляло по салону. Пришли матросы – два молодых парня, лет по семнадцати, привязали его к столбу, который стоял посредине салона в качестве опоры под верхней палубой. Несчастные любители пшенной каши все еще мычали. А каша, не успев довариться в их желудках, расплескалась по полу. В салоне стоял нехороший дух, и я решил выбраться на палубу. Тут я увидел то, что не видел никогда и представить себе не мог. Вокруг было серое, неласковое, бушующее море. Пароходик наш то поднимала, то опускала огромная волна. Когда он оказывался на ее гребне, колеса его с плицами начинали вращаться быстрее, не задевая воды, будто бы пытаясь это сделать за счет судорожных усилий. Они вращались с каким-то грохотом и, как мне показалось, даже с искрами. На палубе было много солдат. Они тоже вылезли из трюма, так как там тоже невозможно было находиться. Началась массовая морская болезнь. И там вся съеденная вчера каша тоже выплеснулась из желудков обратно. Однако рвотные конвульсии продолжались. В трюме, душном и вонючем, нечем было дышать. А меня почему-то морская болезнь не тронула. Даже и позывов не возникало. Может быть, я оказался натренированным к морской качке. В недалеком детстве я любил качаться на качелях в Останкинском парке. Мы ходили туда с ребятами на детские аттракционы, и я «прокачивал» на качелях все копейки. Может быть, тогда я и натренировал свой вестибулярный аппарат?

Но, кроме меня, были и другие, кого морская болезнь не свалила. Они в это время выполняли какую-то странную работу. Ими командовал капитан нашего «Красноармейца», который стоял на мостике и громко, в зависимости от крена парохода, кричал: «На правый борт! На левый борт!» И ходячие солдаты по этой команде бегали с борта на борт для того, чтобы ограничить опасный крен и, может быть, предотвратить опрокидывание корабля. Капитан меня тогда вдохновил своим отважным видом. Он держался за штурвал – рулевое колесо. Был он в форменке, а на ней были два ордена: один – Боевого Красного Знамени, а другой – Трудового Красного Знамени. Я догадался тогда сразу, что наш капитан был героем Гражданской войны. По его команде я тоже стал бегать по палубе, и мне было даже весело.

На капитанском мостике, под ногами капитана, на полу сидели, свесив босые ноги, три наших офицера – старший лейтенант Кузнецов, старший лейтенант Андреев и старший лейтенант Механик. Все они были известными спортсменами-гиревиками. Накануне войны Израил Механик, известный в стране штангист, побил мировой рекорд то ли в рывке, то ли в толчке, то ли в жиме, то ли в общей сумме. Мы все его знали и уважали. Но более всего уважали его за боевые дела в лесах Подмосковья. С нами на пароходе он плыл в должности командира третьей роты. Кузнецов был тоже штангист, мастер спорта. В том же виде спорта выступал и Андреев. И тот и другой были из тех немногих наших гиревиков, которые умели выжимать и держать крест двухпудовыми. А в полку они были штабными офицерами. Они были друзьями и всегда ходили парой. Один был высок и широкоплеч, а другой тоже широкоплеч, но вдвое меньше ростом. Потешная и веселая всегда была эта пара. Оба они погибли в 1943 году на Кубани. А Израил Механик получил пулю в ногу от чеченского бандита, когда стоял на обороне перевала в горах Большой Чечни, где-то в Аргунском ущелье, вскоре после нашего прибытия на Кавказ. Пуля угодила ему в пятку и оборвала его спортивную карьеру. Но ротой после излечения хромающий рекордсмен мира продолжал командовать.

А в тот страшный штормовой день в сером, безбрежном Каспийском море-озере эта веселая спортивная троица сидела, свесив босые ноги, на полу капитанского мостика и веселила нас своими шутками. Они попеременно как бы вели спортивный комментарий с капитанского мостика, замечая все наши неуклюжие движения в беге с борта на борт. Пока меня не развеселили шутки старлеев, я находился в оцепенении сковавшего меня страха. Я ждал, что вот-вот волна или накроет нас, или опрокинет нас в пучину морскую. После первой же волны, прокатившейся по палубе, я промок до костей и в отчаянии искал хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Но зацепился только за поручни невысокого палубного ограждения и оказался на краю бушующей морской неукротимой и страшной стихии. Все бегали, а я стоял, не в силах оторваться от трубы ограждения. Но потом все-таки оторвался и стал, спотыкаясь, бегать со всеми. Так произошло преодоление себя и страха. Старлеи шутили над нами, а мы, как могли, шутили над ними.

На корме нашего «Красноармейца» находились поваленные морской волной кони кавалерийского взвода разведки и недоуменно смотрели на нас своими большими и виноватыми глазами. Они-то уже точно не понимали, что происходит. И все силились встать. И когда это им почти удавалось, пароход вдруг обрушивался вниз. Накатывалась волна, и кони снова падали, обессиленные и беспомощные.

Им не помогали шутки наших старших лейтенантов, а их хозяева корчились рядом от морской болезни. Кони жалобно вздыхали, но никто не спешил к ним на помощь. Пробегая мимо трапа, спускающегося вниз, в трюм, я вдруг увидел ползущего оттуда Володьку Шленского. Он вместе с нами пришел в полк, но уже в нем был знаменитостью. Таким его сделал мировой рекордсмен-штангист старший лейтенант И. Механик. В нашей полковой самодеятельности он выбрал Володьку себе в акробатического партнера. Уж больно здорово у них получался выход в стойку в руках. Выступали они как профессиональные заправские акробаты. Володька крутил сальто, делал кульбиты. А рекордсмен-штангист легко вскидывал его над головой и в руках, и на одной руке, и ногами на руках. Физически Володька был крепок и ловок. А вот тут, на «Красноармейце», морская волна так его укачала, что и узнать его сразу было невозможно. Я помог ему преодолеть последние ступеньки трапа. А приятель настолько ослаб, что и говорить ничего не мог. Поэтому я предложил ему пойти со мной в с ал он-санчасть. Там я уложил его на наш линолеумный пол, да и сам тоже прилег рядом. И вдруг произошло такое, что враз вылечило и меня, и Володьку. На нас под ударом волны обрушилась лакированная под дуб или под орех великолепная стенка салона. Нас окатило морской водой. Очнувшись от дремоты и ничего не понимая, я только увидел, как мой котелок, поднятый мощным потоком воды, понесся как кораблик по салону прямо в коридор и через открытую дверь на палубу. А оттуда с той же водой он исчез за бортом. Так я надолго остался без котелка. А на кожаном диванчике вдоль стенки салона сидели на корточках двое вчерашних солдат-кашееедов и, бормоча молитву, крестились. Это удивило меня, пожалуй, не меньше, чем то, что наделала морская стихия. Сейчас креститься стали все, даже бывшие секретари обкомов и члены Политбюро. А в нашу комсомольскую, советскую юность такое увидеть можно было только в церкви. А уж осеняющего себя крестным знамением солдата увидеть было невозможно. Позже я не раз встречал таких солдат с крестами и ладанками, с молитвою. Я их не осуждал. Это, как правило, были уже немолодые солдаты из глубокого деревенского запаса. Но тех двух кашеедов я помню и сейчас.

Мы с Володькой, как по команде, вскочили на ноги. И сделали это вовремя, так как на нас, сорвавшись с привязи на обратной волне, скользило черное пианино. Мы успели отскочить в сторону, а пианино стремительно понеслось к той стенке, у которой на диване на корточках крестились кашееды. От пианино отлетали черные лакированные крышки. Оно гудело. Жаль, что мы не знали с Володькой нотной грамоты и не смогли записать издаваемые звуки в нотах. Может быть, они могли бы стать сигналом – вступлением к какой-нибудь героической или трагической увертюре. Володька схватил меня за руку и, когда пианино в очередной раз пронеслось мимо нас, с криком «Пойдем отсюда» увлек меня через коридорчик на палубу.

А там все еще продолжались гонки от борта на борт. Кругом бушевала морская стихия. Мы с Володькой были мокры. Морская купель и окрестила, и вылечила нас. Наступал вечер. На горизонте вдруг вспыхнул маяк. А нам показалось, что это прожектор. Его свет никак не подбодрил нас, не обнадежил. Наоборот, он подчеркнул огромное расстояние, отделяющее нас от берега. Не верилось, что «Красноармеец» когда-нибудь подгребет к нему своими колесными плицами. Это сомнение усилилось, когда на мой вопрос, обращенный к матросу: «Часто ли случались с ним такие штормы?», он откровенно и с таким же страхом перед стихией ответил, что в такой шторм он попал сам впервые в жизни и что «Красноармеец» никогда до этого не выходил в открытый Каспий. Он всего лишь был волжским прогулочным пароходом. А матрос-то возрастом не отличался от нас. До сих пор не могу объяснить, как нашему капитану-волгарю все-таки удалось довести свою речную посудину через Каспий до Махачкалы. Одно мне ясно и памятно: на груди его были два ордена Красного Знамени – Боевого и Трудового. Видимо, отвага, самообладание и уменье держать корабль на волне, и спасли нас тогда. Мы и не заметили, что уж близко подошли к маяку.

Была уже ночь. В порт к причалу нас не пустили. Волна и тут была опасна. На рейде мы встали на якорь. Я вернулся в салон и там дождался утра. На рассвете нас подвели к причалу. Началась выгрузка на берег. Мы прибыли в Махачкалу.

* * *

Когда с качающейся палубы парохода мы сошли на земную твердь, всем нам показалось, что и она колышется под нами. Мы все пошли, широко расставляя свои пехотинские солдатские ноги. Вот тогда и я, и мои товарищи поняли, почему у моряков такая особая походка, в раскачку, широко расставленными ногами. Из порта мы поднялись на немощеную площадь. Она оказалась центром города. Нам показалось, что это просто пустырь. Помню, что на ней стояли два одноэтажных здания, не похожие ни на жилые дома, ни на официальные учреждения. Все кругом было серым-серо. Шторм на море еще продолжал бушевать. Небо было в рваных тучах. А нам в лицо дул сильный ветер. Он нес на нас облако пыли, в которой попадались и довольно крупные камешки. Пришлось пилотками загораживаться от них, попадавших в нас, как из рогатки. Больше ничего про Махачкалу рассказать не могу. Второй раз побывать в ней не пришлось. Лишь однажды, в 1953 году, ночью я проехал мимо этого города поездом Москва – Баку. Из окна вагона я увидел все ту же пыльную площадь, а штормовой ветер так же пылил серым песком.

Тогда, в июле 1942 года, здесь нам предстояла перегрузка снова в железнодорожный эшелон. Его тоже пришлось ждать двое или трое суток. Все это время – и дни и ночи мы провели на пляже неподалеку от железнодорожной станции, на рельсах которой в течение этих дней железнодорожники собирали нам состав вагонов и платформ.

Батальон, сошедший с Богом спасенного прогулочного транспорта, со всем своим снаряжением и имуществом расположился походным, бивуачным порядком вблизи железнодорожной станции. Там же неподалеку был и городской пляж. Хороший был этот пляж, мелководный. Можно было, не боясь штормящего моря, спокойно барахтаться в воде даже тем, кто не умел плавать. Одно было плохо – уж очень грязно было на пляже. И вообще весь город Махачкала запомнился мне грязью, неопрятностью и мухами.

Уже на второй день среди нас появились заболевшие расстройством желудка солдаты. Теперь эта дорожная болезнь будет сопровождать нас до самого фронта. Там она сама по себе исчезнет.

Первым делом приказано было всем почистить оружие и привести в порядок обмундирование и снаряжение. Все оно было не просто мокрым, но пропитанным морской солью. Оружие успело заржаветь и отчистить эту гидролизную, соленую ржавчину было непросто. Стволы у винтовок прочищали пулей. Стихийно на пляже началась стрельба, и командиры долго ее не могли прекратить. Может быть, они и не хотели этого делать? Они ведь по своему опыту знакомы были с таким методом чистки заросших ржавчиной стволов. А мне пришлось долго возиться со своей самозарядной винтовкой Токарева (СВТ). Пулей прочистить ствол оказалось невозможно, так как проржавевшие детали нежного и сложного затвора не производили выстрела, затвор просто не доходил до ударного состояния.

Этот случай убедил меня, что с такой нежной, хотя и красивой винтовкой у меня могут быть многие неудобства. Поэтому, когда в боевой обстановке представилась возможность, я подобрал себе короткий кавалерийский карабин, а красивую СВТ оставил под кустом. С карабином было и удобнее, и надежнее. Но все это произошло много времени спустя после нашего прибытия в Махачкалу. А там после чистки оружия мы занялись стиркой и сушкой обмундирования. Развесив и расстелив все носимое, мы, чтобы не смущать махачкалинских горянок своим естественным видом, скрывали свои телеса в море. Купаться было приятно. Вода была теплая. А волны нежно качали нас, словно извиняясь за жестокость шторма. Пережитый кошмар все еще стоял в наших глазах. Здесь, в Махачкале, мы узнали, что наш второй батальон, плывший на барже за буксиром, оторвало от него, и баржа два дня погибала в бушующих волнах. Но, слава Богу, не погибла, ее только унесло с курса. Выловили и привели ее в Баку военные моряки. А когда мы сами бедовали и не надеялись ни на что хорошее, нам навстречу попадались битком набитые гражданскими людьми небольшие суденышки. Люди кричали нам что-то, размахивали руками, видимо, прося помощи. Но мы не могли им ее оказать. В то время в связи с вторжением фашистов на Кавказ шла массовая и плохо организованная эвакуация промышленных предприятий и мирного населения. И не всем тогда удалось доплыть до противоположного далекого берега.

Так, 53 года назад, наш полк прибыл на Кавказ для того, чтобы защитить народы братских республик, автономных и советских, от нашествия черной фашистской чумы. Мы усердно приводили в порядок себя и свое оружие. Впереди были тяжелые бои. Подвижного состава на станции Махачкала не хватало. Дня два-три мы жили на пляже в ожидании вагонов. Отдыхали от страшных морских переживаний. А на второй день на пляже стали появляться веселенькие и пьяненькие солдатики. Скоро среди нас распространился слух, что на путях один любопытствующий красноармеец обнаружил пустую цистерну из-под спирта. При более пристальном знакомстве с пустой железнодорожной емкостью красноармеец, имени его не сохранила история, обнаружил, что она не совсем пустая, что на ее дне еще оставалась жидкость со знакомым запахом. Красноармеец был не только любопытным, но и находчивым. Он нашел проволоку, нацепил на нее свой чистый носовой платок и макнул его в ту таинственную жидкость. Это было оно самое! Дегустация дала положительный результат. Красноармеец побежал за котелком и на ходу мысленно усовершенствовал добывающий аппарат. Вместо носового платка в ход пошли чистые портянки и вафельные полотенца. Они цеплялись к той же проволоке, обмакивались в жидкость и выжимались потом простым выкручиванием, как после полоскания белья. Дело пошло. У цистерны скоро выстроилась очередь с котелками. Командирам была пущена отвлекающая легенда, что, дескать, в цистерне была пресная вода. Но скоро кто-то из красноармейцев не сдержался и угостил своего любимого отца-командира. Солдатский секрет был рассекречен. Но и командиры некоторое время не спешили разоблачать такую версию о пресной воде. Многие из нас и из командиров успели тогда не только продегустировать крепкий напиток, но и впрок залить им свои походные емкости. Спирт, как дезинфицирующее средство, уберег тогда нас от начавшихся расстройств желудков и кишечников.

Наконец, к исходу третьих суток эшелон был сформирован, и мы снова оказались на колесах. Ехать нам долго не пришлось. На следующее утро мы разгрузились в городе Грозном.

* * *

Город Грозный встретил нас теплым июльским солнечным утром, умытыми дворниками мостовыми на зеленых центральных проспектах. С железнодорожной станции наш батальон прошел по этим мостовым и остановился в сквере, на берегу Сунжи, против здания Верховного Совета Чечено-Ингушской автономной республики. Полк своими подразделениями прибывал в город не в один день. Второму батальону пришлось ехать сюда из Баку, куда прибил его баржу каспийский шторм. Вышло так, что наш батальон оказался здесь первым. Было еще рано. Город просыпался, и его жители, спеша на базар или на работу, смотрели на нас с удивлением и как бы спрашивая, откуда мы тут взялись. А мы уже к тому времени успели привести себя в порядок, расположившись в сквере под акациями. Мы тоже осматривались по сторонам. Слева от нас был мост, через который город получил свое продолжение на противоположном берегу Сунжи. Если мне не изменяет память, от моста протянулась прямая и широкая Партизанская улица. Название ее, как мы догадывались, увековечивало память горских партизан, боровшихся в Гражданскую за установление Советской власти на Северном Кавказе и, в частности, в Чечено-Ингушетии. По дороге со станции в центр города мы видели лозунги, призывавшие чеченцев и ингушей к борьбе с фашистскими захватчиками, призывавшие их вступать в Красную Армию, строить оборонительные сооружения на подступах к городу и жертвовать свои сбережения на строительство бронепоезда имени героя Гражданской войны Асланбека Шерипова. Был среди лозунгов и призыв объявить Гитлеру газават. Но в то утро нам довелось увидеть и другое, прямо противоположное патриотическим призывам: на улице против нашего сквера появилась странная процессия. Вооруженные военные конвоиры вели группу молодых мужчин. Мы спросили у них, кого и куда они ведут. А те коротко ответили: «Бандитов, дезертиров в Старые Атаги». Там был тогда лагерь для осужденных. Конвой повернул на мост. И в этот момент один из конвоируемых выскочил из строя, вскочил на чугунную ограду моста и прыгнул вниз в Сунжу. Все произошло на наших глазах неожиданно, быстро и жестоко. Конвоир спокойно с моста расстрелял беглеца. А конвой пошел дальше. Так началось наше знакомство с городом, который наш полк прибыл защищать от врага. Очень скоро оказалось, что воевать нам придется на два фронта. В те дни немцы овладели Моздоком. Солнечное утро вдруг превратилось в пасмурный день. Пошел дождь, и мы тихо мокли под ним, пока наши командиры уточняли задачу.

После обеда, розданного нам из походной кухни, раздалась команда: «Строиться!» Нас куда-то повели. Вскоре мы оказались за воротами небольшого городского сада-парка, тоже на берегу Сунжи и тоже неподалеку от центра города. Сад этот был подобен нашему московскому Эрмитажу, был невелик по площади и назывался Треком. Потом мы узнали, что когда-то здесь был велотрек. От этого и осталось такое странно звучавшее для парка-сада название «Трек». Здесь был летний открытый кинотеатр, концертная эстрада, площадка для танцев. Прямо на берегу стоял большой дощатый павильон. Не всем нам удалось укрыться в нем от моросящего плотного дождя. Мы успели промокнуть и стали мерзнуть. Предстояло ночь провести под дождем. Устраивались на эстраде и под полом танцплощадки.

Прожили мы в Треке несколько дней, прежде чем нам был определен участок городской обороны. В один из дней, вернее в одну из ночей, нас использовали в общегородской облаве на дезертиров. Их оказалось здесь достаточно много. Но значительная их часть была дезертирами поневоле. После прорыва немцами фронта под Ростовом и на Кубани дезорганизованные части Красной Армии разрозненными группами уходили от противника, теряя свой личный состав, разбегающийся по городам, станицам и аулам. Нашему командованию было приказано собрать всех оставивших свои части солдат и сформировать из них маршевые роты. Запомнился мне из той облавной ночи один эпизод.

Дезертиры нашей группе из трех человек не попадались всю ночь. Мы ходили по домам на северной окраине города, прямо против аэродрома. Уже наступило утро, и в одном из дворов мы застали мужиков, свежующих только что зарезанную свинью. Это был казачий двор. Свежевал свинью мужчина постарше всех, плотного сложения и невысокого роста. Мы попросили предъявить документы. А он прямо и откровенно сказал, что является тем, каких мы ищем, что два дня назад пришел домой, а до этого несколько дней в драпмарше отступал от Ростова. Сказал он нам это честно, заявив, что и сам уже собирался явиться в комендатуру. Да вот решил кое-что сделать по дому для семьи. Попросил он нас только об одном: попрощаться с семьей и отведать на дорогу свежей свининки. Старший нашей группы от предложения принять участие в прощальной трапезе отказался, но разрешил забредшему домой солдату отведать свежатинки и оставил меня с ним, чтобы солдат не обманул нас. Мои товарищи ушли, а я остался. При мне была моя омытая морскими водами СВТ. Скоро во двор к моему солдату-казаку сошлись родственники и соседи. Началось застолье. Пригласили и меня за стол. Я не отказался. Но сел за стол со своей СВТ между ног. Рядом со мной посадили шикарную казачку, молодую, веселую и очень охочую. Меня вроде как бы испытывали на прочность. Но я самогону не пил, на откровенные намеки соседки-соблазнительницы не реагировал. Сказать по правде, вообще-то реагировал и преодолевал себя с трудом. Начались песни. Мой дезертир не спешил. Вдруг он встал из-за стола и вышел на улицу. Я, конечно, последовал, за ним. На ходу передернул затвор и поставил крючок на предохранитель. А дезертир, оказалось, шел по нужде. Я, как дурак, стоял столбом около нехитрого сооружения. Чувство стыда не покидает меня до сих пор, когда я вспоминаю эту глупую сцену. Мой дезертир, наверное, и сам бы пришел в конце концов в комендатуру. До сих пор мне стыдно перед самим собой. Но в ту ночь имели место и случаи, когда приходилось стрелять в настоящих дезертиров. Но мой подопечный слово сдержал. Он как следует погулял, попел, попил, распрощался с женой и детьми. А потом сказал: «Ну, солдат, веди меня теперь». Мне опять стало стыдно. Мы пошли с ним рядом. Нас обоих провожала на войну его родня. А свежей свиной печенки я тогда так и не попробовал. Не попробовал я тогда и той казачки, которую помню до сих пор. Себя я обделил удовольствием, а ее обидел. В комендатуре мы распрощались, как братья. Обнялись на прощанье. А я даже прощенья у солдата не попросил. Может быть, он тогда и дома-то побывал в последний раз.

В Трек я вернулся уже к вечеру, голодный. Обед мой съели мои товарищи. Через несколько дней из Трека мы спешным порядком отправились в район назначенной нам обороны. Но в том городском саду-парке память о себе мы оставили навечно. Там мы похоронили в одной братской могиле четырех Николаев. Двое из них были солдатами нашего батальона и двое – летчиками с подбитого немцами самолета. Всех их убили чеченские бандиты. Наших Николаев они убили в горах, а летчиков добили в совершившем вынужденную посадку самолете. Я сам со своими товарищами копал тогда в Треке могилу. На деревянном обелиске тогда была прикреплена табличка с именами и фамилиями всех четырех Николаев и надпись о том, что они погибли от рук бан дитов-национал истов.

Среди студентов нашего университета (МГУ) мне встречались ребята из Грозного. Среди них был и Руслан Хасбулатов. Я всякий раз спрашивал их, а не видели ли они в Треке той могилы четырех Николаев. Они удивлялись моему вопросу и отвечали сразу же: «Да, такая могила там есть. Она содержится в порядке. К ней ходят по праздникам в День Победы дети и дают клятву верности Родине. Ведь в ней похоронены солдаты, погибшие в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Вот так, за счет фашистов спрятали в Грозном правду гибели наших товарищей. Теперь уж не знаю, уцелела ли наша могила? Она ведь снова оказалась в центре жестокого боя.

* * *

Оборону нашей роте приказали занимать на южной окраине города в районе Новых Промыслов» на горе Велика» недалеко от только что построенного Дома культуры нефтяников. Из Трека мы пошли туда спешным порядком. По дороге у меня приключился конфликт с нашим взводным Мироновым. Он приказал мне нести его скатку. Я отказался. Дело шло к суровому концу, но я был упрям. До сих пор удивляюсь тому, что судьба уберегла меня от подлости этого человека. А Юру Календарева – не уберегла. Когда мы проходили мимо Дома нефтяников, то нас удивил его странный, необитаемый, без окон, вид. В пустых его залах гулял ветер. Нам сказали потом, что в нем недавно формировалась из чеченцев воинская часть. Однако все призванные сюда юноши, получив оружие, ушли в горы. А уходя, повыбивали в прекрасном доме все окна и двери.

Недалеко от Дома культуры нефтяников на обратном склоне горы нам предстояло окопаться, занять оборону. Дело это оказалось непростым. Земля на склоне горы поддалась нам только на один штык лопаты. А дальше пошла странная порода, будто бы сложенная из пластин твердого шифера. Ячейку требовалось отрыть в полный рост, а потом соединить ее ходом для сообщения с левым и правым соседями. Копали малыми лопатами, долго и упорно отковыривая пластинки породы по сантиметру. Копали целый день без остановки. А ночью выставляли боевое охранение. Вот тут-то и случилась трагедия с Юрой Календаревым. Он заснул ночью на посту. Наш Миронов застал его спящим, а ротный передал дело в трибунал. Суд был короткий и простой. Я уже об этом рассказывал. Тогда, пожалуй, и закончилась наша партизанская дружба с нашим ротным Федей Свининым. Мы продолжали конфликтовать с сержантами и взводным Мироновым. А он стал понемногу откомандировывать нас в другие подразделения. Вскоре меня вместе с Колей Макаровым и Костей Бычковым отправили в распоряжение командира противотанковой артиллерийской батареи старшего лейтенанта Муратикова – недавнего героя партизанской войны на рельсах в феврале – марте 1942 года в Калужской области.

Может быть, этим откомандированием бывший ротный спас нас от нашего взводного.

Наша полковая батарея занимала тогда оборону на северной окраине Грозного в районе аэродрома, между Старыми Промыслами и поселком Катаяма. Тогда, в 1942 году, жители-грозненцы называли этот отстоящий от города километров на 5–6 поселок нефтяников непонятным мне словом Сенкатаяма. Я не знал тогда, что это название было именем организатора и руководителя японской коммунистической партии, похороненного в Москве у Кремлевской стены. Знали ли тогда это имя грозненцы? Не уверен, что живущие теперь в Грозном люди смогут объяснить происхождение названия одного из районов своего города – Катаяма.

В 1942 году от станции Грознефтяная к Сенкатаяме тянулась узкоколейка. Маленький паровозик таскал по ней маленькие вагончики со взрослыми, большими людьми – рабочими-нефтяниками. На выезде из Грозного, на полпути между его окраиной и Сенкатаямой, в августе строилась линия непосредственной обороны города. Приближение фашистов к нему ожидалось после взятия ими Моздока по долине, лежащей между двумя грядами высот, тянувшихся на север километров на 150. По ней танки генерал-фельдмаршала Кейтеля могли появиться перед Грозным в любое время. Мы это расстояние, когда началось осенью наступление, прошли за трое суток. На пути своем до самого Моздока мы тогда не увидели никаких оборонительных рубежей. Путь на Грозный летом 1942 года был практически открыт противнику. Командование нашего полка по прибытии в Грозный организовало на этом направлении разведку, пользуясь знакомым нам опытом партизанской тактики. Боевая группа полка столкнулась тогда с подобной группой противника. В ее составе действовал наш расчет противотанкового орудия. Нам удалось тогда поразить немецкий броневик. Однако ни та, ни другая успеха друг перед другом не имели. Немцы, наткнувшись на наши засады в лесопосадках и приняв их за организованную оборону, быстро отошли назад. А мы их преследовать не стали. Было нас немного для этого, а от своих основных сил мы были довольно далеко. Но раненые и убитые в этой первой стычке с противником уже были. Был ранен здесь командир взвода нашей разведки, бывший воздушный гимнаст Московского цирка Немчинский. Немецкая пуля, видимо, на излете угодила ему в металлическую пуговицу и вмяла ее в грудь. Силы у этой пули тогда не хватило, чтобы убить циркового богатыря. Для этого в 43-м на Кубани понадобился большой осколок от авиабомбы. А тогда, придя в себя от такой неожиданности, взводный выковырянную пальцем пуговицу с пулей, как сувенир, спрятал в кармане гимнастерки на память о счастливом дне, сберегшем ему жизнь.

В те же августовские дни потери нес и наш третий батальон, высланный в горы для прочески тыла от чеченских банд, которые тогда пыталось усилить и объединить своими десантами фашистское командование. Не смею утверждать, что это так и было, но наши политработники и командиры в беседах рассказывали нам, как некий Израил Хасанов, якобы бывший прокурор республики, возглавил одну из банд. Немецкое командование по приказу Гитлера присвоило ему чин полковника и Железный Крест за успехи в борьбе с Советской властью. Хасанов же на этот знак доверия ответил дорогим подарком самому фюреру – Адольфу Гитлеру – конем с золотой сбруей.

Целый месяц тогда наш третий батальон ходил по горам, сталкиваясь с десантниками-фашистами и разрозненными бандами, ведя с ними бои иногда по нескольку часов с минометной и пулеметной подготовкой. Тогда-то и был ранен в ногу наш мировой рекордсмен-штангист, тоже Израил, но Механик – старший лейтенант, командир девятой роты. Тогда же погибли там четыре Николая, обозначенные на обелиске уже после войны, как погибшие от рук фашистских захватчиков. Там же погиб и бывший боец нашего взвода (в Москве) Иванников. Такое вот было наше положение по прибытии на оборону Кавказа. Один батальон был в авангарде, на подступах к Грозному, другой – в горных тылах. А основное ядро полка заняло довольно широкий рубеж обороны между двумя грядами высот Сунженского и Терского хребтов, от линии узкоколейки на левом фланге до консервного завода – на правом. Это было танкоопасное направление. На нем и были поставлены орудия полковых 76-миллиметровых и наших сорокапяток.

Мы, несколько человек из пехоты, прибыли тогда в расположение старшего лейтенанта Муратикова для укомплектования боевых расчетов недавно полученных дополнительно противотанковых пушек. Всем нам предстояло быстро освоить новую профессию.

* * *

Фашистские войска после взятия Моздока дальше, в направлении Грозного, почему-то своего успеха не развили. Захваченный ими было Молгобек был нами отбит, и фронт здесь был стабилизирован. Тем не менее весь Грозный был мобилизован на строительство оборонительного противотанкового рубежа. Пока мы его строили, наши девушки-летчицы из полка Марины Расковой налетели однажды белым днем на командный пункт 4-й танковой армии фашистов, забросали его со своих «кукурузников» гранатами и минами и убили самого командующего этой армией генерал-фельдмаршала фон Клейста. Об этом мы узнали из фронтовой сводки, напечатанной в газете «Грозненский рабочий». Много лет спустя об этом будничном эпизоде войны мне рассказала одна из участниц того дерзкого налета фанерных бомбардировщиков-кукурузников на фельдмаршальский КП Герой Советского Союза штурман-бомбардир Полина Гельман. Отважные девушки-летчицы тогда не предполагали, что им выпадет такая боевая удача, да и особых наград они тогда за нее не получили. Но для нас этот эпизод имел большое значение. Потеряв своего командующего, фашистские танковые колонны не отважились тогда, в августе 1942 года, двинуться дальше по открытому коридору между двумя фактически неукрепленными линиями высот на Грозный. Мы получили тогда время, чтобы укрепить свои оборонительные позиции. Наш орудийный расчет в те дни, получив задачу, тоже спешно закапывался в землю.

Командиром нам назначили одного из курсантов приданной полку еще в Саратове офицерской роты училища погранвойск – старшину Андрея Белого. А второй курсант, тоже старшина Андрей Сухов, стал наводчиком. Помощником наводчика стал Володька Курымов. А мне досталась должность второго номера – заряжающего. Третьим и четвертым номерами оказались мои друзья Коля Макаров и Костя Бычков. Подносчиком снарядов был определен недавно прибывший в наш полк из бакинских новобранцев Курбан Алиев.

Конную тягу в расчете обеспечивали ездовой Алексей Артемов и повозочный Чумичев. Почти все мы в приведенном составе расчета встретились впервые. Маленький коллектив наш еще не сложился, но работа, которую мы начали по оборудованию позиции, уже нас соединила. Никто из нас артиллерийского дела не знал. А научить нас должны были старшины – пограничники, курсанты Политического училища.

Командир наш Андрей Белый по гражданской профессии был музыкантом. До призыва в армию в 1939 году он учился в Москве в музыкальном техникуме игре на флейте. Фамилия-то у нашего командира была известная, большая. А сам-то он был человеком маленького роста, с маленькими несильными руками. Симпатий к себе он не вызвал. И голос у него был немужественный. Вскоре мы почувствовали его ехидный и злой характер. А он столкнулся с нашим неукротимым юношеским, еще детским, упрямством, замешанном уже на партизанской вольнице нашего добровольческого истребительного полка. Старшина Белый пытался нас учить верности Родине. А мы это уже успели доказать делом раньше него. Он пытался донять нас строгостью в службе. А мы это уже знали тоже до него. Он требовал к себе уважения, а мы не искали для этого ответных поводов. Уж больно ехиден и надменен был этот несостоявшийся музыкант по отношению к нам. Его преимущество перед нами состояло в четырех старшинских треугольниках. Артиллерийское дело он знал так же, как и мы. Но и постигали мы его гораздо успешнее, так как таскать пушку, чистить ее, следить за всеми ее частями и их боеготовностью приходилось нам. Наш старшина Белый был еще и белоручкой.

Совсем другим человеком был другой старшина и другой Андрей, наш первый номер, наводчик Сухов. Он был старше и обстоятельнее Белого. Рождения он был 1918 года.

Призывался на действительную в 1938 году и в 1941 году должен был уже демобилизоваться. Война бессрочно отложила его возвращение в Сибирь, на Алтай, откуда он был родом. До офицерского училища он служил в конвойных войсках и много успел увидеть такого, чего не все могли знать. Рябой и некрасивый, он вызывал к себе наше уважение и любопытство умением рассказывать, умением слушать нас, товарищеским вниманием к нам и еще умением петь песни. От него я унаследовал тогда большой запас украинских песен, да таких, каких встречавшиеся мне потом самые «щирые хохлы» и сами-то не знали. Вообще-то Андрей Сухов был вовсе не старшиной по званию, а замполитрука. Была такая должность и звание в ротах. Так вот Сухов, несмотря на то что он не кончал никаких школ политграмоты, несмотря на то что он был деревенским парнем из далекого алтайского села, политически был подкован, был в курсе основных современных проблем, умел доходчивым языком разъяснять их нам, десятиклассникам. А главное, он имел большой опыт многолетней службы в армии. Способнее всех он оказался и в постижении артиллерийского дела. Пройдя инструктаж у самого старшего лейтенанта Муратикова, Андрей Сухов очень быстро усвоил механизм взаимодействия всех частей орудия. Научился разбирать и собирать его ударную часть, освоил прицельное устройство. И всему этому он учил и нас. Мы быстро привязались к нему, как к доброму дядьке. Он разрешал нам просто называть себя Андреем. В нем мы почувствовали и свою защиту от злого прохиндейства Белого. Сухов не скрывал своего к нему более чем критического отношения. Мыто все считали, что командиром орудия должен был бы быть назначен он, Сухов. Да и сам он не обнаруживал желания подчиняться флейтисту. Он ценил себя гораздо выше. Между двумя старшинами установились неприязненные отношения. Случались и столкновения. Но Сухов был более сдержанным. А Белый накапливал подлые замыслы и против нас, и против своего однокашника. Нам всем повезло. Не пришлось нам под командой Белого встречать танки противника. Осенью 1942 года всех курсантов-саратовцев вернули в училище доучиваться. Мы легко распрощались с Белым. А с Андреем Суховым сумели на память сфотографироваться. Фотография у меня цела до сих пор. Мне на ней не было еще восемнадцати, а Сухову шел еще только двадцать пятый год. Его я больше никогда не встречал. А Белого встретил однажды после войны на стадионе «Динамо». По его роскошному костюму было видно, что в жизни он устроился. А по надменной и ехидной улыбке и взгляду на меня, студента, я понял, что подлых черт своего характера он не утратил. Он был в окружении офицеров КГБ. Видимо, и сам он принадлежал к той же службе. А в бою на фронте он так и не побывал.

Как бы ни было, а расчет наш орудийный боевой единицей стал. Мы очень быстро на указанном месте откопали поворотный круг для орудия, вырыли капонир для него, ровик-укрытие для себя и для снарядов. И после этого все больше и больше совершенствовали свою позицию. Скоро мы превратили ее в долговременное земляное укрепление (ДЗОТ). Затем вырыли для себя землянку, соорудили в ней печку, откопали погреб для снарядов. Все эти части позиции были соединены ходами сообщения. Начавшееся осеннее ненастье не застало нас врасплох. Пока мы строились сами, впереди нас грозненские женщины и девушки копали глубокий противотанковый ров. Работа была трудная, тяжелая. Земля здесь была непростая и не поддавалась простой лопате. Вообще здесь, в батарее, я понял цену лопате. Она спасала нам жизнь. И мы ухаживали за ней не меньше, чем за пушкой. Копать потом приходилось много и часто при сменах позиций. И каждый раз все приходилось делать сначала и в полном объеме. А под Грозным просто лопатой землю взять было нельзя. Свободно снимался слой на один штык. А дальше шла спрессованная галька. Ее можно было бы, наверное, пройти отбойным молотком. Мы же действовали киркой с насаженной на один ее конец лопатой. А после гальки начиналась какая-то серая твердая земля, похожая на цемент. Каждый день мы или копали, или учились боевой службе у орудия. Наш орудийный расчет входил в систему батальонного опорного пункта, организованного справа и слева от шоссейной и узкоколейной железной дороги из Грозного на Катаяму.

Но мы успевали еще и на свидания к девушкам, работавшим на противотанковом рву. Завели мы там себе подруг. Удачливее всех в этом деле был наш Андрей Сухов. Мы-то все еще оставались несмышлеными телятами, а Андрей нашел себе сразу подходящую пару и ей доставил удовольствие и себе дополнительный приварок. Перепадало от их любви и нам, но за это приходилось нам служить в качестве его охраны и связных. Однажды мне с Костей Бычковым пришлось выполнять его поручение, которое обернулось и смешной и несмешной совсем историей. Было это в начале ноября, может быть, даже 6 ноября. Работы на рву уже закончились, и несколько дней между Андреем и его любезной не было встреч. И тут выдалась оказия. Командир расчета поручил нам с моим другом Костей Бычковым съездить в тыл нашего батальона и получить там все, что нам полагалось из обмундирования, по зимнему плану. Ехать было не близко, на правый фланг обороны, а совсем точнее, на консервный завод. Ехать мы собрались верхом на лошадях. День тогда начинался предпраздничный. Служба по обороне требовала особой бдительности, так как враг имел обыкновение в такие наши праздничные дни портить нам настроение. Лошадей, конечно, хороших нам ездовые не дали. И поехали мы на двух старых меринах. Ехать-то приходилось по казачьим окраинам Грозного и нам очень хотелось поприличнее выглядеть перед казачками. А мерины наши совсем об этом не думали. Они шлепали по размокшей от дождя черной дороге своими старыми копытами, низко опустив совсем не гордые свои конские головы. Я, однако, все время старался держать повод накоротке и все время поддерживал его, понукая старичка взбодриться. Иногда даже удавалось перевести его с шага на рысь. А мой друг Костя Бычков коня не трогал. Он у него шел сам по себе, тихим шагом. А седок задумчиво торчал на его спине. Сзади у него, как радиомачта, возвышалась длинная наша драгунка образца 1891–1894 года.

Костя был у нас поэт и, может быть, сидя на коне, сочинял какие-нибудь стихи. Вид у нас был необычный, не казачий. И все-таки казачки обратили на нас внимание. Одна из них даже воскликнула: «Гляньте, бабы! Какие лихие казаки к нам приехали!» Я-то понял, что это была насмешка. И все же старался хоть кое-как, но проехать мимо насмешницы на рысях. А Костя от меня все отставал. А молодые казачки продолжали от улицы до улицы комментировать нашу «казачью посадку». Наконец, мы доехали до консервного завода. Но тут оказалось, что батальонное тыловое начальство зимнее обмундирование не получило со складов полка. И нам, не солоно хлебавши, пришлось поворачивать назад. Но я совсем, было, забыл сказать о самом главном в этой истории. Андрей Сухов, в тайне от командира, попросил меня заехать к его любезной и отвезти ей письмецо. Адрес был на нем указан. Но, оказавшись у консервного завода, я понял, что улица, на которой жила дама сердца нашего наводчика, улица Партизанская, совсем нам не по пути. Чтобы на нее попасть, надо было с завода ехать совсем в другую сторону, Но что было делать? Посоветовавшись с Костей, решили просьбу доброго Андрея Сухова все-таки выполнить. Вообще-то мы с моим попутчиком надеялись, что за доставленную весточку с передовой обороны будем по-праздничному чем-нибудь вознаграждены.

Поехали дальше. И опять по казачьим окраинам и опять с соответствующим комментарием со стороны молодых казачек. А я все старался держать своего мерина на рыси. И когда выехал на Партизанскую улицу, Костю сзади уже не было видно. Он отстал от меня. К дому нашей невесты я подъезжал один. Увидев его крыльцо, я решил хоть как-нибудь произвести впечатление своим молодецким видом. Тем более, мне показалось, что из окна на меня кто-то посмотрел. Я дернул еще раз повод, да еще прижал каблуками тощие бока мерина и на рыси въехал во двор, намереваясь лихо подскакать к крыльцу и ловко соскочить с коня. Но тут произошла катастрофа. Мой мерин вдруг, даже не споткнувшись, прямо перед окнами на виду у хозяев дома неожиданно рухнул на бок. Я успел, правда, вовремя выдернуть правую ногу из стремени и все-таки благополучно соскочить с повалившегося мерина. А он упал и, как мне показалось, захрапел. Меня охватил ужас. Я решил, что мерин подыхает. И в сознании моем сразу возникла жестокая картина неотвратимого наказания за загубленного коня и за отклонение с указанного командиром задания и маршрута. Конь мой, всхрапывая, жалобно глядел на меня. А я уже, совсем не думая ни о чем, кроме обрушившейся на меня беды, стоял посреди двора растерянный и жалкий. Кости по-прежнему не было видно. Помощи ждать было неоткуда.

И вдруг на невестинском крыльце появился здоровый мужик, тоже солдат и тоже, наверное, оказавшийся в этом доме по сходной причине. Солдат имел вид бывалый. И был он намного старше меня. Но не старше, конечно, нашего Андрея Сухова. Мне стало как-то не по себе. Я не ожидал от него ничего хорошего. Но солдат оказался участливым и добрым человеком. Он спустился с крыльца, подошел к храпящему мерину, посмотрел на него и на меня, а потом сказал спокойным голосом: «Ну что, солдат, давай поднимать! Ты бери его за хвост, а я за повод». Не веря, что это можно сделать, я схватил мерина за хвост и изо всей силы потянул его на себя. И случилось чудо. Мерин встал. Он пошатывался и как-то, словно отряхиваясь, зябко подергивал своей тощей, старой шкурой. Я смотрел на него и думал, что он снова вот-вот упадет. Мне подумалось, что это я своим понуканием и рысью загнал его, беднягу, до полного бессилия. От тяжких раздумий о неминуемой каре меня отвлек мой добрый и незнакомый солдат. Может быть, он и был настоящим казаком? Может быть, он не случайно оказался в этом казацком доме? Может быть, он и вовсе не был случайным, залетным дружком у знакомой нашей солдатки?

Походил мой спаситель вокруг моего мерина, похлопал по его бокам, погладил по холке, заглянул в его конскую пасть и спрашивает меня: «А чем ты его, брат, сегодня кормил?» А я его и вовсе не кормил. Я получил мерина от своих ездовых и, конечно, не знал, чем они его сегодня с утра кормили. «Не знаю, – говорю, – мне коня дали ездовые, а сам я, всего-навсего, заряжающий в орудийном расчете». А солдат – хозяин дома (так я в конце концов решил) говорит: «Наверное, ездовые твои обкормили твоего мерина, да и не напоили. Давай мы его облегчим, погоняем на корде». Он отстегнул один конец повода от уздечки, и мы на длинном поводу стали гонять перед крыльцом моего незадачливого Росинанта. Незадачлив был и его ездок. Я с палкой гонял мерина по кругу, сам путаясь в полах своей длинной шинели. А тут еще и хозяйка вышла на крыльцо. Наверное, она меня не узнала, постояла и ушла в дом. Бегал я за мерином минут 15–20. Потом солдат говорит мне: «Теперь садись и не давай ему останавливаться. Скачи рысью. Если остановится, то может снова упасть!»

Позабыв про письмо, про поручение я вскочил на коня и вдоль улицы Партизанской рысью помчался. Я стегал своего мерина и совсем не думал о том, как все видится со стороны молодыми казачками. Может быть, как раз в этот момент я и был похож на казака, скачущего от беды. И тут через два-три квартала я увидел Костю Бычкова. Он почему-то шел пешком и вел своего мерина в поводу. Он шел впереди него так же понуро, как и старый конь. Наверное, сочинял свои стихи. Я проскакал мимо, обдав его ошметками грязи из-под копыт моего скакуна. Костя встрепенулся и стал мне что-то кричать. Но я остановить коня не мог. Я гнал его, боясь, что он остановится сам и снова упадет. Что мне кричал мой друг, я так и не разобрал. Партизанская улица через Сунженский мост вывела меня в центр города. Проехав его, я должен был повернуть направо, в сторону Грознефтяной. Но этого сделать мне не удалось. Мой мерин направо поворачивать не хотел. Он даже загарцевал на тротуаре своими старыми ногами, загородив дорогу пешеходам и никак не хотел поворачивать направо. Дело в том, что правый глаз его был сорочьим, то есть с бельмом, незрячим. Направо он уже вообще давно не поворачивал. Делать было нечего. Я снова поскакал прямо. И мне пришлось сделать большой крюк, чтобы выехать в свой район обороны далеко за станцией Грознефтяная. Наконец, я добрался до нашей конюшни и сдал моего мерина ездовым. Он, слава Богу, стоял на своих четырех ногах. Осторожно я спросил у нашего Чумичева, чем он кормил коня. А он мне в ответ: «Да ничем. Не успел. Сейчас покормлю». Ничего ему я рассказывать не стал. Пришел на позицию. Костя еще не возвратился. Пришел он только к вечеру. Оказалось, что он по дороге упал с коня. Подпруги его седла были плохо подтянуты. И он, как-то качнувшись, вместе с седлом сполз с конской спины на повороте. Но после этого снова сесть на коня не смог. Ему мешала это сделать длинная шинель и длинная драгунка за спиной. Когда он пытался вскочить на коня, драгунка цеплялась за ветки акаций, а шинель каким-то образом подворачивалась и мешала ему перекинуть через седло ногу. В конце концов он решил идти пешком. Командиру мы долго пытались объяснить наши приключения. Сказали, что долго ждали на консервном заводе тыловое начальство, а на обратном пути сбились с дороги. Сказали, что не заметили, как разминулись на обратном пути. Командир, кажется, поверил и в конце концов был доволен тем, что мы возвратились целыми и невредимыми. Лишь только Андрею Сухову я рассказал все о своем страшном приключении и о том, что не смог я его возлюбленной передать письмо. Рассказал я и о ее госте – добром солдате, помогшем мне совладать с незадачливым мерином. Андрей смеялся над этой историей. А о своей возлюбленной больше не вспоминал. Скоро он нашел себе новую утеху на казачьей окраине. История-то оказалась смешная, а я тем не менее помню, что мне на той Партизанской улице у храпящего в повале мерина было совсем не смешно. Я запомнил всю эту историю и сейчас не прибавил к ней ни единого лишнего слова.

* * *

А с Костей Бычковым мне и всему нашему орудийному расчету пришлось пережить еще одну страшную историю, которая, к счастью, завершилась тоже смешным концом.

Служить в нашем полку с ним мы начали почти одновременно, но в разных ротах. Я был в первой, он – во второй. Костя оказался одним из немногих, кому удалось летом 1942 года выйти из вражеского тыла с боевого задания. Уже в Москве заболел желтухой. После излечения он оказался в нашей противотанковой батарее, в одном со мной расчете. До этого мы не были с ним знакомы, а в расчете стали друзьями.

Мой новый друг родом был из поселка Фабричное в Раменском. К началу войны он, как и я, окончил 9 классов. Отец его в начале войны ушел на фронт и тогда же погиб.

Кроме Кости, у его мамы были две сестры, младше его. Жили и до войны и во время нее бедно. Вспоминая свой дом, Костя больше всего говорил о постоянном переживании чувства настоящего голода и теперь все время беспокоился о том, как живут без него мать и сестры. Самого его от голодной жизни избавил уход в армию. Уходил он из дома, как и все мы, вместе со своими товарищами-одноклассниками, добровольно, так же как и все по гражданскому долгу и комсомольской ответственности. Физически он был не силен, но в бою оказался смелым и надежным. Ему можно было довериться. С ним можно было пойти в разведку. Однако внешне все эти качества у него были не видны. Их можно было обнаружить только в деле. А на досуге, в обычном общении он казался человеком, не выросшим до взрослого состояния, наивным и непосредственным в выражениях и поступках. Он мог из детского упрямства не подчиниться командиру и прямо сказать ему о том, что о нем думает. Он мог непосредственно и откровенно, по детской наивности, высказать сомнение по поводу событий на фронтах, по поводу тех или иных политических решений. У него еще не выработалось чувство естественного страха и ответственности за слово, сказанное не по смелости мысли, а по наивности, непосредственности восприятия того или иного факта. Командиры всегда за это выговаривали ему, предупреждали об ответственности и даже намекали на еще более суровые последствия. Но перед нашим командиром расчета Андреем Белым у Кости было бесспорное преимущество. Командир врага еще не видел в лицо, а Костя тогда уже имел свой боевой счет. Вообще-то все то, что я рассказываю о своем друге, было нашим общим качеством. Все мы, пришедшие в шестнадцать лет в истребительный мотострелковый полк, были одинаково наивны, непосредственны и упрямы. Но Костя даже и нам казался моложе и еще больше неподдающимся командирской воле. Но и перед нами у Кости было преимущество. Он умел сочинять стихи. К сожалению, я ничего не записал и не запомнил из его творений. Да он и сам их не писал, а вдруг начинал их нам читать неожиданно, удивляя не только рифмой, но и чувством. Он был романтиком, придумывал всякие небылицы, рассказывая необыкновенные сны, и по утрам не хотел умываться холодной водой. Она, по его словам, охлаждала его прекрасные сны. Он рассказывал их нам, не спеша умываться, и часто на весь день оставался чумазым. Мы все любили Костю, как младшего брата. А в стихах своих он становился сразу старше нас всех уменьем в рифме осмыслить жизнь. Он читал нам балладу о лесных скитаниях во вражеском тылу, стихи о матери и сестрах, о подвиге бойца, Бориса Червякова, оставшегося перед немцами с пулеметом, чтобы прикрыть отход своих товарищей в спасительный брянский лес. Иногда он на ходу сочинял что-то про нас и особенно про Курбана Алиева, про его усы и рассказы об азербайджанской халве. Мы все любили Костю и прощали ему его непредсказуемые детские выходки. А он служил, как и все мы, солдаты войны.

Однажды ночью он стоял на посту у орудия, а мы все спали в землянке. Печка у нас потухла, было это уже осенью, в конце ноября. Стояла холодная, сырая, дождливая со снегом погода. И решил Костя нас погреть. Он спустился в землянку и стал разжигать печку. Но дрова у него никак не загорались. Тогда он решил, как это делали и все остальные, плеснуть на тлеющие чурбаки жидкости из бутылки с зажигательной противотанковой смесью. Плеснул. И сразу загорелась струя, выплеснутая из горла. В руках у незадачливого истопника оказался факел. Костя кинулся с ним из землянки. Ведь рядом с ней находился весь наш артиллерийский погреб с сорока ящиками снарядов. Пробегая по узкому ходу сообщения, он споткнулся и упал против ниши с четырьмя ящиками снарядов, бутылка с горящей смесью выскочила у него из рук. Брызги горящей жидкости обожгли огнем эти ящики. А мы в это время спали. И вдруг через звуковую трубу с поста услышали Костин тревожный голос: «Расчет, в ружье!» Мы все повскакали, мешая друг ДРУГУ» кинулись к орудию. Но вперед всех туда проскочил Коля Макаров. И когда мы выскочили в ход сообщения, услышали ругливые, но спокойные его слова. Он уже успел сбить землей пламя со снарядных ящиков. Лопата для такого случая была рядом. Коля незлобиво, но сурово обругивал поэта. А тот и не оправдывался. Мы даже не успели осмыслить происшедшее. Всем стало очень смешно и весело. Ведь могло быть хуже. Мы вернулись в землянку. Затопили печь и до утра уже не спали. Вдруг все подумали, что в эту ночь могли бы и не проснуться.

Скоро Костя позабавил нас необычным зрелищем. Он принес в землянку кота. Настоящего большого кота. Дело в том, что мы тогда подверглись нашествию мышей. Они сошлись в нашей землянке, словно со всей степи. На случай блокады нам был выдан месячный неприкосновенный запас продовольствия – сухари, крупа, макароны, сахар, консервы. Все это было размещено в специальных, сделанных нами, ларях. Вот в этих ларях и собирались степные грызуны. Мы соблюдали запас в неприкосновенности. Если даже и позволяли себе иногда выковырнуть по кусочку сухарика, все равно убыли запаса было не видно. Но мыши точили запас с необыкновенной быстротой. Средств борьбы с ними у нас не было. Ловили по одной мыши. Но разве так их переловишь? И вот наш романтик придумал. Он пошел в станицу и выпросил, а может быть, просто поймал большого серого кота. Мы встретили гостя с удовольствием и решили тотчас пустить его на охоту. Открыли ларь. Там в это время поднялась мышиная карусель. В нее мы и бросили серого. Он как лев поражал мышей ударами лап. Скоро от них в ларе стало тихо. Поверженные валялись бездыханными, а наиболее ловкие исчезли. Дня два наш кот наслаждался охотой. А потом вдруг потерял к мышам интерес. А они снова принялись за наш НЗ. Бывало, можно было увидеть удивительную картину. Кот наш подремывает на крышке ларя. А под крышкой во всю идет сухариная грызня с веселым мышиным писком. Кот кормился теперь из наших котелков. Одним едоком в нашем расчете стало больше. Помнится, Костя Бычков сочинил тогда балладу о коте.

Жаль, не записывал я Костиных стихов и не могу сейчас вспомнить ни одной строчки. Но помню, был и поэт, были и стихи. Помню его рассказы о блужданиях по смоленским лесам весной 1942 года, о гибели на его глазах нашего временного командира роты Артамонова, про то, как много дней их группа шла на восток, питаясь только тем, что успело в ту весну вырасти в смоленских и калужских лесах.

Мы с Костей Бычковым долго служили вместе, до самого конца войны и два года после. Мой друг не дождался демобилизации и поступил на службу в Комитет госбезопасности. Однажды в 1950 году я встретил его в центре Москвы около гостиницы «Националь». Он меня не узнал, а может быть, не захотел узнавать, но я окликнул его. Он остановился, но почему-то встреча со мной его не удивила. А я был рад ей. Говорили, однако, недолго. Он мне сказал, что служит, что имеет звание лейтенанта, что еще не женился и сестер своих тоже замуж еще не выдал, что мать его пока жива, но болеет. А потом, когда мы прощались, он по-дружески, доверительно дал мне совет, никогда на улице ни с кем не здороваться. Я удивился. Спрашиваю: «Почему?» А он пояснил, что я могу случайно поздороваться с человеком, за которым ведется оперативная слежка. И тогда тот, кто эту слежку ведет, переключает свое внимание на встречного человека и начинает следить за ним. Костя дал понять мне, что именно этой работой он и занимается. Совет его я помню до сих пор, но никогда им не воспользовался и бывшего друга своего никогда не встречал. Может быть, и сам он попал под колпак? Но все в конце концов оказалось проще. Недавно один из наших однополчан сообщил нам, что Костя Бычков уже лет десять тому назад умер от самой страшной болезни. Может быть, она началась от той желтухи, которая поразила его в немецком тылу в 1942 году.

* * *

До сих пор я так и не могу ответить себе на вопрос, почему немецкое командование, овладев в конце августа 1942 года Моздоком, не развило свой успех в направлении на Грозный. Нефтеносная столица Северного Кавказа была открыта для них. В это время, правда, фашистские войска завязли в упорных боях на подступах к Владикавказу, взяв который, возможно, немецкое командование рассчитывало прорваться в Закавказье. Но не мне об этом было судить.

Мое солдатское дело состояло в том, чтобы подготовиться к бою на указанном нам рубеже. Нам было дано время, чтобы выполнить поставленную задачу. И в короткий срок мы с ней справились. Позицию свою оборудовали в расчете на долговременную оборону. Материальную часть пушки изучили. Катать пушку научились. И даже провели занятия с боевой стрельбой по намеченным ориентирам. Мы ждали врага и готовы были к встрече с ним. Командиры наши организовывали боевую учебу применительно к требованиям боевой обстановки.

Однажды на нашем участке обороны появился командир полка подполковник Сазонов с начальником штаба и другими офицерами. Был среди них и наш комбат старший лейтенант Муратиков. Скоро эта группа приблизилась к нашей орудийной позиции. Наш командир расчета подал нам команду «Смирно!» и четко доложил комполка о том, что расчет занимается по программе боевой подготовки. А комполка тут же подает ему вводную задачу: «Прямо по фронту танки противника». А наш командир в ответ залился громким голосом нараспев: «Орудие к бою!» Мы быстро выкатили орудие из капонира на боевой круг, привели его в боевую готовность. А командир поет дальше: «Ориентир 2, справа 200, танки. Дистанция 1000 метров по головному, целиться в гусеницу, бронебойным заряжай!» Наш наводчик Андрей Сухов через прицел развернул ствол пушки в указанном направлении, дернул рычаг затвора и открыл ствол для приема снаряда, а потом нажал пальцами на лапки экстрактора без снаряда, вернул затворный клин в боевое состояние и доложил командиру: «Готово!» Последовала команда. Наводчик дернул спусковой рычаг, ударное устройство клацнуло в пустое жерло пушки. Мы имитировали выполнение команды быстро, четко и ожидали от комполка поощрения. А он стоит сзади нас и ехидно улыбаясь, говорит нам: «А где же ваш снаряд? А танки-то уже подошли к вашей позиции и сейчас вас раздавят». Так, ожидая похвалы, мы напоролись на замечание в том, что расчет оказался не готов к ведению боя, так как к орудию мы не поднесли снаряда.

Командир полка лично следил за строительством обороны и за нашей боевой учебой. Через несколько дней он снова оказался у нашей позиции. И все повторилось. Только в этот раз мы не подкачали. Когда Андрей Сухов открыл затвор пушки, подносчики уже открыли ящик с боевыми снарядами, а я уже вытащил один из них по команде «Бронебойный!» и успел вытереть с него смазку. По команде «Заряжай!» я бросил снаряд в открытое жерло пушки, затвор автоматически скользнул вверх, в боевое состояние. Но тут комполка истошно закричал: «Отставить!» И еще несколько раз повторил: «Отставить! Отставить!» И даже с укоризной добавил: «Что вы делаете? Разве можно заряжать боевым снарядом?» А мы ему, не скрывая своего ехидства, отвечаем: «Мы действуем так, как вы нас сами учили. Танки-то уже вот-вот нас раздавят». Нас комполка тогда похвалил, а командиру орудия сделал выговор за то, что в расчете не оказалось холостого снаряда для учебных занятий.

Но пушка-то наша так или иначе оказалась заряженной боевым снарядом. По боевому наставлению разрядить ее было можно только выстрелом. В этот раз комполка был вынужден разрешить произвести выстрел. Снаряд наш тогда упал на указанной дистанции и в районе указанного ориентира. За удачный выстрел в конце концов расчету была объявлена благодарность. Итак, к бою мы были уже готовы, но сражение под Грозным не состоялось. Наткнувшись на наш авангард еще в конце августа в районе Малгобека, противник на нашем направлении активной инициативы не проявил. А в конце сентября, видимо, ощутив потерю своей инициативы, он предпринял массированный авиационный налет на промысловые и обрабатывающие районы Грозного. До этого у него, видимо, была надежда взять город окружением, без боя, сохранив весь нефтедобыващий и обрабатывающий промышленный комплекс. Потеряв такую надежду, он двинул на город армаду бомбардировщиков. Произошло это 29 или 30 сентября 1942 года. День тогда был жаркий и солнечный. Часов в 11–12 мы увидели наплывающую на нас из-за горизонта волну черных бомбардировщиков. Они пролетели над нами и где-то сзади нас, на противоположной окраине, в Андреевской долине грохнули первые взрывы, а тут уже налетела и вторая волна, а за нею – третья, четвертая. Бомбежка продолжалась до вечера. Город загорелся. Точнее, загорелись вокруг центра города все промысловые участки, резервуары с нефтью и перерабатывающие заводы. Кругом города поднимались черные тучи.

Очень скоро они заволокли все небо, и солнечный, сентябрьский, еще летний день превратился в серый, осенний. Это были не тучи, то была копоть. К вечеру от нее стало трудно дышать. А ночь наступила такая темная, что двое разговаривающих, лицом к лицу, друг друга-то не видели. Волны налетов фашистских бомбардировщиков прекратились, а взрывы на промыслах продолжались. Это рвались емкости с нефтью, бензином и мазутом. Копоть над городом стояла несколько дней. А необычная ночная темень очень осложнила нашу службу на обороне. В любое время можно было ожидать от противника самое невероятное. В первый вечер начавшегося городского пожара командир послал меня в штаб узла обороны за получением пароля на сутки. Пройти надо было не более полутора километров. А я потратил на это не менее трех часов, так как в темноте надо было не только угадать направление, но и еще опасаться упасть в траншею. Все наше оборонительное поле было перекопано ходами сообщения в полный рост. Сначала я шел, как слепой, вытянув вперед руки, и несколько раз проваливался в траншею. Падал неожиданно и все же как-то умудрялся упасть удачно. Ничего не поломал – ни рук, ни ног, ни ребер. Потом все-таки, чтобы больше не испытывать судьбу, я пополз. Вот так, ползком, добрался до дороги, недалеко от которой стоял недостроенный каменный дом, превращенный в опорный пункт обороны. Я стал покашливать, чтобы обратить на себя внимание сторожевых постов, и поступил правильно. Скоро меня окликнули, и я опять ползком пошел на этот окрик. Оказалось, что я точно вышел на цель, да и еще пришел за пропуском-паролем первым. На обратном пути я еще пару раз падал в ход сообщения, пока не добрался до своей позиции. До сих пор удивляюсь, как я тогда в кромешной темноте не прополз мимо нее. Темнота была абсолютная, а я полз и опять покашливал. На этот мой сигнал меня окликнул знакомый голос Кости Бычкова.

На следующий день опять прилетели фашистские бомбардировщики. Видимо, потеряв надежду захватить нефтяные промыслы Грозного, они решили их разрушить. И кажется, им это удалось. Пожар тогда тушили несколько недель. Было очень много жертв со стороны пожарных. Сам пожар и борьба с ним оказались зафиксированными не только в истории обороны Грозного, не только в истории обороны Кавказа, но и в истории Великой Отечественной войны. Проходя офицерскую переподготовку в послевоенные годы, а потом специальную учебу в системе гражданской обороны, мне приходилось всякий раз слушать рассказ об этом пожаре из уст специалистов. Они оценивали его как один из самых крупных пожаров в истории Великой Отечественной войны.

Бомбардировка города, пожар и многонедельная борьба с ним в истории обороны Грозного стали рубежным событием. Собственно, на этом оборона и завершилась. Вскоре после этого, вслед за Сталинградом, успешно началось наше наступление под Моздоком и Владикавказом, северная группа войск Кавказского фронта начала свое движение к Черному морю.

* * *

В ноябре 1942 года мы наконец услышали ободряющие слова, вселявшие в нас надежду и еще большую уверенность в неизбежной Победе. В дни годовщины Октябрьской революции Совинформбюро сообщило о начавшемся разгроме немецко-фашистских войск под Сталинградом. Тогда же пришел праздник и на нашу улицу. Началось наше наступление под Моздоком и Владикавказом. Кончалось наше стояние в обороне под Грозным. Наш и другие полки Грозненской дивизии войск НКВД были переподчинены командованию Орджоникидзевской дивизии, которая приняла участие в дальнейшем наступлении северной группы войск и в освобождении Северного Кавказа, Кубани и Новороссийска.

В конце декабря 1942 года наш 308-й стрелковый полк своими подразделениями с разных участков обороны двинулся в направлении на Моздок. Расстояние в 150 километров по разбитым грунтовым дорогам мы прошли тогда за трое суток. Мы шли самостоятельно, батареей на конной тяге, с запасом корма. Более того, в пути мы отрабатывали выполнение вводных учебно-боевых команд на развертывание батареи и подготовку к отражению танковых атак. Марш организовали так, чтобы основную часть пути перехода проходить по подмороженному грунту, примерно с полуночи и до полудня. А днем отдыхали в небольших поселках – отделениях Зерносовхоза. Переходы от дневки до дневки мы совершали в высоком темпе форсированного марша, на пределе сил. При очень скудном суточном пайке у меня иногда появлялось ощущение полного бессилия, полной потери сил, а иногда и невозможности подняться с земли после короткого отдыха.

Суточный паек тогда нам выдали очень пахучими, раздражающими аппетит мясными консервами. Каждому дали по пятисотграммовой стеклянной банке с этикеткой Буйнакского консервного завода. Вес банки был рассчитан на три дня – по 150 граммов тушеного, с лавровым листом, говяжьего мяса. А как его можно было разделить, когда оно было необыкновенно вкусно и всего на какие-нибудь три ложки? А как его можно было сохранить в банке, если бы удалось преодолеть искушение все три ложки проглотить сразу? Признаюсь, я и мои товарищи тогда, в первый обед в пути, съели банку в один присест и сытыми не стали. Остальные дни мы питались сухарями и водой. Никакого подножного корма в пути не попадалось. На второй день мы остановились на большой привал. В сенях крайнего дома поселка мы сразу вповалку улеглись спать и проснулись поздно вечером. Хозяева ужинали, а у нас ничего не осталось, кроме сухаря. А в домах пахло жареной на сале картошкой. А еще днем мы заметили, что на чердаке у хозяев висели свиные окорока. И вообще дом нашего хозяина был с достатком: сам он был мужик здоровый, нестарый и не очень приветливый. Нашим присутствием в доме он явно тяготился. Мы не стали испытывать своего терпения. Запах жареной на сале картошки выгнал нас из дома. Мы не сказали «До свидания», а хозяева не пожелали нам доброго пути. Среди казачков оставались тогда, в ту военную пору, и такие, которые не желали добра ни Советской власти, ни ее солдатам. Мы ушли из хутора в ночь. На рассвете был у нас короткий, на один час, привал, чтобы покормить и попоить коней. Для них у нас корм был, а попоили коней мы из придорожного колодца. Вскоре раздалась команда: «Шагом марш!», а я никак не мог встать на ноги. Не было не только сил, но и желания. Никогда в жизни я не чувствовал в себе такого физического бессилия и безволия. Я лежал на белой полоске нестаявшего снега, а мимо меня проходила батарея. Необычное мое состояние заметил Мишка Курочкин, заряжающий из третьего орудийного расчета и наша медсестра Ирина Константиновна Зеленецкая. Они помогли мне встать и буквально погнали меня впереди себя. Накормить меня они не могли, но сумели заставить идти. Являясь моим ровесником, Мишка во всем выглядел гораздо старше прочих, рассудительнее и обстоятельнее в поступках. Под Москвой он в составе спецроты партизанил под командой нашего комбата Муратикова. Старший лейтенант как-то совсем по-особому относился к этому солдату. Он подчас на равных, по-дружески беседовал с ним и совсем не мешал ему иметь свое мнение и даже возражать. А Михаил в иные моменты, когда чувствовал себя правым, мог и врезать комбату самое непотребное словечко. Особенно от него доставалось долговязому и нерасторопному замкомбата лейтенанту Осипову. Мишка прозвал его странной кличкой – «ургой с навалом». Только совсем недавно я узнал, что слово «урга» монгольское и означает оно в переводе что-то вроде длинного шеста в степи или оглобли. Откуда Мишке было знать значение этого слова? Да и мы не могли представить, что оно значит. Но кличка к лейтенанту прилипла прочно. Она была словно для него специально предназначена. Лейтенант действительно имел вид если не оглобли, то здоровой неотесанной орясины. Он был груб с нами, а Мишки боялся. Побаивались Мишки и мы. Побаивались потому, что он всегда был прав и всегда мог сделать то, чего мы или не умели, или на что не хватало сил. И еще Мишка всегда был справедлив и в беде никогда товарищей не бросал. Дружбу с ним, однако, не просто было заслужить. Мне в конце концов это удалось, и мы дружим с ним до сих пор. Несмотря на то, что я стал профессором, а он – железнодорожным служащим, я и теперь преклоняюсь перед его авторитетом мудрого, рассудительного, справедливого и честного человека.

В раннее утро одного из последних дней декабря 1942 года мы с Мишкой первыми подошли к крайнему дому большой казачьей станицы Вознесеновской. Было еще утро. В домах топились печи, жители готовились к завтраку. Возле крайнего дома мы остановились и попросили у хозяйки воды. Она вынесла нам ведро с кружкой, а потом вдруг спросила, а не хотим ли мы поесть. Нам было неудобно признаться, что мы не только хотим поесть, но что мы просто голодны. Хозяйка, пожилая женщина, пригласила нас в дом и накормила нас картошкой с кислым молоком. А Мишка спросил у нее, сколько мы ей за это должны заплатить. При этом он даже сделал движение, будто бы пытаясь из кармана достать деньги. А хозяйка, молча смотревшая на нас во время нашей торопливой трапезы, вдруг запричитала, заголосила. Солдаткой она оказалась. И муж, и сын ее были на фронте. Назвала нас сыночками дорогими, сказав, что, может быть, чья-нибудь мать или жена не откажет в куске хлеба и ее мужикам – солдатам. Накормила нас солдатка, чем могла, да еще и по краюхе хлеба в дорогу дала. В это время батарея наша подошла к станице. Мы остановились на большой привал. До Моздока оставалось 20 километров пути по ровной грейдерной дороге. А казачки из других хат понесли нам чугунки с картошкой и кринки с молоком и кормили нас, как своих сыновей и мужей. Помню все это до сих пор, даже в лицах. Не забыл я и те окорока на чердаке в доме угрюмого и неприветливого хуторского казака и жалею, что не срубили мы тогда клинком те окорока.

* * *

Последние 20 километров от станицы Вознесеновской до Моздока мы прошли на рысях. Кони перед этим были хорошо накормлены и напоены, да и мы сами – бойцы-батарейцы – подкормились у казачьих вдов и матерей. По прибытии в этот дотоле неизвестный нам город наш полк стал уже частью Орджоникидзевской дивизии. В течение двухтрех дней сюда подошли и подъехали остальные подразделения полка. А еще через несколько дней мы погрузились в вагоны и по только что исправленному пути поехали догонять фронт. Догнали мы его на границе Ставропольского и Краснодарского краев. После освобождения Краснодара дивизия наша стала называться просто Первой отдельной дивизией войск НКВД. Она вошла в состав 56-й армии, которой командовал генерал А. А. Гречко. Но об этом я узнал только спустя более двадцати лет. В 1965 году, в предъюбилейный месяц Дня победы к нам в гости на торжественное собрание в Московский государственный университет приехали генералы и маршалы Великой Отечественной войны. Собрание проходило в нашем актовом зале, и вел его я. В тот год я был избран в состав парткома МГУ и был первым заместителем секретаря университетской парторганизации. Среди знаменитых наших генералов и маршалов на этом собрании присутствовал и генерал армии, тогдашний заместитель Министра обороны Андрей Антонович Гречко. В президиуме собрания он сидел рядом со мной. Тогда я с ним и познакомился. Из зала в президиум поступали записки от присутствовавших на собрании ветеранов. Я читал их и передавал соответствующим адресатам. Кроме А. А. Гречко за столом президиума сидели маршалы Соколовский, Катуков, Казаков и другие. И вдруг в одной из записок, адресованной генералу Гречко, я успел прочитать личное обращение к нему нашей университетской преподавательницы немецкого языка. Она напоминала ему о себе, офицере разведотдела армии, и о боях на Кубани. Я не удержался и задал генералу армии наивный вопрос: «Товарищ генерал, – спрашиваю, – а вы, значит, воевали на Кубани?» А он мне важно отвечает: «Да». А я ему опять наивно, по-простецки, говорю: «А я тоже там воевал в 1943 году». «А в какой армии вы тогда находились?» – спрашивает меня опять важно генерал армии. Мне стало неудобно. Я не знал, в составе какой армии была наша дивизия. Помявшись, я виновато сказал: «Я, к сожалению, тогда об этом не знал, а знаю только свою дивизию». Я назвал нашу Первую отдельную дивизию войск НКВД. Генерал великодушно простил мою солдатскую неосведомленность и также великодушно восполнил мое незнание: «Так ведь эта дивизия была в составе моей 56-й армии». И тут же добавил: «Не повезло ей тогда. Она попала под удары немецкой авиации и понесла большие потери». Больше ничего мне генерал А. А. Гречко, оказавшийся моим командующим, о нашей дивизии не сказал. А я уж было стал надеяться, что он добавит что-нибудь к этому о нас, солдатах этой дивизии, о том, как мы вгрызались тогда вместе с нашей соседкой, дивизией генерала Провалова, в оборонительный вал фашистской «Голубой линии», как освобождали кубанские станицы Северскую, Ахтырскую, Абинскую, Небержаевскую, Крымскую и закрымские хутора Горшиный, Арнаутский, совхоз «Табак», как форсировали узенькие речушки, берега которых были усеяны трупами наших товарищей. Всего в несколько метров шириной были эти речушки, а нам за их преодоление пришлось платить дорогой ценой. Авиация врага действительно нещадно бомбила нас. Но не только она была нашей бедой. В феврале – марте на нас обрушился холодный, снежный и дождливый ветер «норд-ост». Дороги, поля, склоны невысоких таманских гор превратились в жидкое, непроходимое месиво, маленькие ручейки – в бурные потоки. В этой грязи кони отказывались тянуть наши пушки. Мы тащили их на себе. Помню особенно одну ночь. Вечером мы свернули с размокшей дороги прямо в поле и завязли в жирной, плодородной каштановой кубанской грязи. Целую ночь мы брели, тащили на лямках орудия и вытаскивали из грязи выбившихся из сил лошадей. Вытащив орудие, мы возвращались за повозкой со снарядами. Перед утром остановились. Потом узнали, что пришли мы тогда в Гусеву балку. Там мы должны были стоять в резерве. Смысл этого стояния в резерве так нам и остался неизвестным. Наверное, это ведомо было только главным командирам. Может быть, об этом знал наш командующий 56-й армией генерал Гречко. А мы не знали. Мы мокли и голодали. Главной нашей заботой было накормить лошадей. Только на вторые сутки стояния в Гусевой балке мы сообразили устроить что-нибудь для себя – стали строить палатки из трофейных немецких косяков. Несколькими днями раньше, чем мы пришли в эту мокрую Гусеву балку, я из орудийного расчета был переведен в отделение разведки вместо выбывшего из строя по ранению Саши Героева. От старшины Лукина я получил героевского коня со скромным именем Неважный, клинок и перископ разведчика с ракетницей. Вместе с конем и боевым снаряжением артиллерийского разведчика я еще получил в наследство от Саши Героева его обязанности коновода у начальника артиллерии полка. Им теперь был наш комбат старший лейтенант Муратиков. А командиром батареи стал его бывший заместитель лейтенант Осипов.

Теперь моя жизнь принадлежала моему начальнику и всем его заботам, двум моим коням, моему и коню начальника. До Гусевой балки я имел бравый вид кавалериста. Через одно плечо за спиной у меня был кавалерийский карабин, а через другое – на ремне слева у пояса висел клинок. Теперь я всегда ездил со своим начальником на три метра позади него и должен был всегда поймать повод его коня, если всадник слезал с него. Я не таил тогда своей мальчишеской радости и очень жалел, что не видят меня мои одноклассницы.

Вслед за старшим лейтенантом Муратиковым я гордо рысил на своем Неважном и окрикивал своих друзей, если они попадались мне по дороге: «Эй, пехота, не пыли!» Не было у меня только шпор. Но я собирался их раздобыть. Эйфория гордой радости, однако, скоро поугасла. Происходило это по мере того, как приходило понимание и физические ощущения усиливавшейся нагрузки по новой службе. Да и кавалерийская езда требовала уменья. А пока оно не пришло, от нее оказалось много неудобств, особенно для того места, на котором человеку приходится сидеть. А в Гусевой балке и вовсе положение мое оказалось отчаянным. Полк наш прятался в мокрой, поросшей непроходимым, стелющимся, корявым и жестким дубом балке, как в засаде, для внезапного удара по врагу. Мой начальник, старший лейтенант Муратиков, целыми днями мотался по рекогносцировкам. Мотался за ним и я. На батарею возвращались до нитки мокрыми. Ребята устроили в это время партизанский костер. Нажгли огромное количество жара, а на него положили толстое бревно, которое, разогревшись, источало много тепла, а с ним вместе и едкого дыма. Тепло было всем доступно. Все жались к нему, а дым ел глаза так, что они начинали слезиться. Казалось, что от этих слез мы теряли зрение. Слезы заволакивали глаза так, что все виделось в тумане.

Однажды, воротясь на батарею, я увидел, что ребята наконец соорудили палатку, предварительно выкопав на два-три штыка углубление. Под крышей палатки стало сухо и тепло. Сделали ребята в стенке выкопанной ямки и маленькую печурку и даже вывели из нее дымоход. Разожгли в ней костерок. Получилось что-то вроде камина. Я вполз в палатку. Мне уступили место у камина. Удовольствию не было предела. Я стал согреваться и млеть. А в печурке, в котелке, на всю разведку варилась рисовая каша. Разомлев, я облокотился на печурку, а она под моим локтем рухнула, и котелок накрылся слоем земли. Случилась катастрофа. Разведка осталась без каши.

Сейчас этот эпизод вспоминается если не смешным, то, во всяком случае, забавным. А тогда мои товарищи готовы были съесть меня вместо каши. Я схватил котелок и побежал к бушующей речке. Наверное, тогда я был похож на золотоискателя, когда, наклонившись над ручьем, стал мыть рис. Что-то у меня получилось, какую-то часть земли мне удалось смыть. Мы эту кашу в конце концов доварили и съели вместе с землей. Все-таки заснули мы в своей палатке в ту ночь сытыми. Мать сыра земля нас накормила. А утром была подана команда сворачивать лагерь.

Тогда за несколько дней стояния под дождем и снегом в Гусевой балке все мы ощутили не сознанием, а мокрыми и холодными, да и не сытыми желудками, что значит находиться в резерве. Мы не знали и не видали, чьей воле были подчинены, какое значение имело это стояние во всей обстановке на нашем фронте и что нас ждет впереди. Мы лишь предполагали и ждали, что вот-вот прозвучит команда «Вперед!». И она прозвучала на следующее утро после моей катастрофы с кашей. Но идти нам пришлось не вперед, а назад. Потом мы узнали, что противник опередил намерения нашего командования и где-то обошел какой-то наш фланг. Нам была команда отходить назад за реку Абинку. Предстоял путь недалекого, километров на пятнадцать-двадцать, отхода на наши старые позиции, но он закончился для меня другой катастрофой, гораздо более серьезной, чем все, что со мной происходило до этого.

* * *

По команде мы свернули наш лагерь и тронулись из неласковой Гусевой балки. К сожалению, в погожий день в ней побывать не пришлось. Наверное, она порадовала бы своей красотой. По ее склонам рос настоящий буковый лес, а выше него кудрявился колючий и непроходимый стелющийся дуб. Внизу по дну балки в те дни ревел водяной поток разбушевавшегося ручейка. В погожий день он, наверное, порадовал бы нас своим журчанием и холодной, чистой водой. Но всего этого не дано в те дни нам было увидеть и услышать. Мы уходили из балки мокрые, голодные и почти слепые от едкого дыма костров. Все еще сеял дождь, но ветер уже стих. Наше отделение разведки шло впереди батареи. Мы вели коней в поводу. Наш хозяйственный старшина приказал нам навьючить на них мешки с овсом, чтобы не перегружать повозки со снарядами. На грейдерную дорогу через вязкое, мокрое поле мы вышли, когда уже стемнело. Сзади нас все еще преодолевали плодородную грязь наши орудийные расчеты. Дождь к этому времени кончился, и наконец мы увидели на небе звезды. Стало даже подмораживать. Идти стало легче. Нам, разведчикам, приказано было идти самостоятельно до переправы через реку в станице Абинской. Там мы должны были встретить пост-маяк, который указал бы нам дальнейшее направление движения. Ускорив ход по затвердевающей от морозца дороге, мы скоро догнали идущую перед нами 9-ю стрелковую роту нашего полка. С нею мы и вошли в станицу Абинскую, подошли к мосту через речку Абинку. Она тоже продолжала еще бушевать, и несколько опор деревянного моста оказались разрушенными водой. Перед мостом собралась уже колонна автомашин, повозок и пехоты. Саперы ремонтировали разрушенный настил моста. В это время немцы начали обстреливать район переправы. Стоять на месте стало опасно. Но вдруг мы увидели, что наша стрелковая рота, обойдя колонну автомашин и повозок, пошла вперед по только что настланным доскам. Мы попробовали сделать то же самое. Командир послал меня за пехотой. Я взошел на настил и дал знак свистом моим товарищам, что идти можно. Мост я прошел удачно, но, уже сойдя с него на берег, я услышал и почувствовал сильный взрыв слева от меня. Неподалеку разорвался снаряд. Меня кинуло на коня, зашлепали осколки. Вот-вот должен был упасть другой снаряд.

Мне надо было ложиться, но под ногами была грязь. Я уже к этому моменту было подсох и окунаться снова в грязную жижу не хотелось. Я не лег, а только присел. Последовал второй разрыв. Опять зашлепали осколки, но все мимо меня. Взрывов больше пока не было. Я встал и быстро отбежал от моста. Мои товарищи, наверное, оставались еще на той стороне. Но во время второго взрыва я услышал крик шедшего за мной Юры Щекина, тоже разведчика нашего отделения. Он звал своего друга Ивана Елшанова. Я остановился и стал их ожидать. Но никто за мной не шел. Вместо них вдруг со мной поравнялась лошадь. Я разглядел ее. Это была серая кобыла Юры Щекина. Она, наверное, во время обстрела вырвалась из рук хозяина. Подумав так, я успел поймать ее за повод и стал недалеко от моста ждать с двумя лошадьми своих товарищей. А их все нет. Не оказалось у моста и обещанного поста-маяка, который должен был указать направление дальнейшего движения нашей батарее. Шедшая впереди меня 9-я рота уже давно растворилась в темноте, а сзади меня в ней образовалась беззвучная пустота. Я вернулся к мосту, по-прежнему там никого из наших не было. Саперы продолжали стучать топорами. Я прошел вправо от моста и влево от него. Но ни там, ни там ничего и никого не нашел. Покричал. Никто не отзывался. Тогда я принял решение догнать 9-ю роту и двигаться с ней. Примерно через час уже за станицей мне удалось ее догнать. В колонне я нашел командира роты и доложил ему о себе и о том, что случилось. Он разрешил мне идти вместе с ротой. Так, с двумя лошадьми я и пошел в хвосте ротной колонны. А рота скоро свернула с дороги, пошла неровным полем, а потом начался подъем по невидимому склону высоты. И тут я почувствовал сильную боль в ногах. Болели стертые в кровь пятки. Незадолго до этого вместо изношенных сапог старшина выдал мне американские ботинки. Я был рад им. Они были новые, добротные, о толстыми подошвами. Я не обратил сразу внимания на то, что уж больно жесткой и узкой была у этих ботинок колодка. В ту роковую ночь эти ботиночки устроили мне тяжкое испытание.

Стараясь не отстать от быстро идущей роты, я с двумя лошадьми в поводу преодолевал невидимые канавы, спотыкался на буграх, натыкался на колючие кустарники. А ноги жгло нестерпимой болью. Наконец рота остановилась. Оказалось, что мы поднялись на высоту, с которой несколько дней назад ушли в сторону Гусевой балки. Здесь, на этой высоте, стоял тогда штаб нашего полка. А до нас там находился командный пункт румынской армии, против которой мы вели наступление. Вот сюда мы снова и вернулись после стояния в резерве в Гусевой балке. Командир 9-й роты сказал мне, что рота пойдет дальше, а я могу остаться здесь и дождаться утра, чтобы узнать о местонахождении батареи. Я рад был этому. Ноги уже не шли. Рота исчезла в темноте, а я двинулся на мерцающий огонек костра. Оказалось, что его развели штабные писари нашего полка. Они вычерпывали воду из бывших румынских землянок, готовили их для своих начальников, которые сюда еще не прибыли. Я подошел к ним, оставив своих лошадей. Мой мерин по кличке Неважный всегда спокойно ожидал меня, когда я давал ему свободу. Я даже и подумать не мог, что сейчас он поступит иначе. Но рядом с ним в этот раз оказалась серая кобыла Юры Щекина. Пока я выяснял у писарей, когда прибудет наш штаб, серая вдруг повернулась и пошла от землянки. Сначала я не подумал, что кобыла вознамерилась на что-то серьезное. Но она уходила в темноту. Тут я кинулся за ней. А она прибавила шагу. Спотыкаясь и превозмогая боль, я почти ее догнал и тут же увидел, что и мой Неважный стронулся за ней со своего места. Я все еще не понимал происходящего. Но мой мерин уже поравнялся с серой щекинской кобылой. Тогда я схватил его за хвост, пытаясь остановить. Потом, улучив момент, я попытался поймать и повод, выскочил сбоку и почти достиг цели, но вдруг споткнулся и упал. Пока я поднимался с земли, моя пара, побрякивая стременами, уходила в темноту. До самого гребня высоты я бежал за ними. Я уже не чувствовал боли. Пока лошади шли по гребню, я еще их видел на фоне лунного неба, но потом они скрылись за гребнем и совсем пропали из виду. Всю ночь я искал коней, но так их и не нашел. На рассвете возвратился к штабным землянкам. Они уже заселялись прибывшими сюда офицерами штаба. Теперь я понял, что коней я потерял, что меня ждет за это суровое наказание. Я потерял двух боевых коней с седлами, а в моих переметных сумах были еще перископ разведчика и ракетница. Вот так неожиданно и очень просто закончилась моя служба в конной артиллерийской разведке.

Так случилось, что у штабных землянок я встретился сразу с парторгом полка, бывшим нашим политруком первой роты, теперь уже майором Алексеем Даниловичем Букштыновым, который совсем недавно дал мне партийную рекомендацию для вступления в члены ВКП(б). А теперь, ранним утром, я неожиданно предстал перед ним растерянный и подавленный случившейся бедой. Я стал рассказывать свою ночную историю. Услышав совершенно неправдоподобный рассказ о неправдоподобной истории, иначе ее не назовешь, настолько она была нелепа и непредсказуема, мой бывший ротный политрук мне поверил и сказал совершенно неожиданные слова: «Костя, – сказал он мне, – иди в мою землянку и поспи». Я так и сделал. В землянке я сразу заснул и проспал часов до десяти. Проснулся и все сразу вспомнил. И снова все рассказал моей покровительнице Ирине Константиновне Зеленецкой. Она тогда уже служила в штабе инструктором политчасти полка. Выслушав меня, она поделилась со мной завтраком, а потом попросила сходить к ручью за водой. Я взял котелки, вышел из землянки и тут увидел подъезжавших к штабу полка начальника полковой артиллерии старшего лейтенанта Муратикова и командира нашей батареи лейтенанта Осипова. Они очень удивились, увидев меня здесь. Я доложил о своем необыкновенном приключении. Они хмуро выслушали. Комбат после этого приказал мне идти в станицу Абинскую, рассказав, где найти батарею. Теперь меня ждал не только суд, но и позор в глазах моих товарищей. Ведь я был тогда комсоргом батареи, кандидатом в члены ВКП(б).

От неминуемого суда меня спасли мои старые командиры, мой бывший комбат Петр Ильич Полушкин и бывший политрук Алексей Данилович Букштынов. Первый был теперь заместителем командира полка по строевой части, а второй – парторгом полка. Они поверили мне, пожалели меня по-отцовски и защитили. Потом я узнал, что вопрос обо мне обсуждался в штабе. Мне рассказали после, что майор Полушкин поручился за мою честность и мои боевые качества. Тоже сделал и майор Букштынов. Суду Военного трибунала меня не предали. А основания для этого были, ведь я потерял боевое снаряжение и двух коней. На такой случай тогда действовал суровый приказ Главнокомандующего за номером 0169, именуемый по-солдатски его же словами: «Государство – не бездонная бочка». Не миновать мне тогда было штрафной роты, не будь у меня таких защитников. Вечная память моему отцу – комбату, полковнику Полушкину, – он тогда взял на себя мой проступок и позор. Дай Бог здоровья и жизни моему первому отцу – комиссару Алексею Даниловичу Букштынову, ему теперь, когда я пишу эти невеселые и негероические воспоминания, перевалило за 95.

От суда меня спасли мои командиры. А от позора в глазах моих батарейцев я должен был спасаться сам. Но как я мог объяснить им нелепую случайность моей слабости? Как я мог снова заслужить их доверие? Об этом я думал, ковыляя на своих сбитых ногах по дороге от штаба полка в станицу Абинскую. Иду и вдруг слышу сзади недобрый ехидный голос: «Солдат, далеко идешь?» Я обернулся. Сзади меня ехал на сером коне командир нашего полка подполковник Сазонов. Был он на этом коне очень похож на Наполеона Бонапарта: сидел он на нем маленький и злой. Мой вид не развеселил его и не вызвал сочувствия. Я уверен, если бы не Петр Ильич Полушкин, упек бы он меня под трибунал. Я обернулся и сделал вид, что ранен, что иду в санчасть. Подполковник проскакал мимо меня в сторону станицы, а я наконец тоже доковылял до ее окраины и скоро нашел свою батарею. Там меня ждало самое страшное – здесь после возвращения командира батареи уже сложилась иная версия случившейся со мной беды.

Дело в том, что в ту злополучную ночь на переправе был ранен Юра Щекин. Поэтому-то и оказалась без хозяина его лошадь. Когда я в темноте ночи искал пост-маяк, мои товарищи оказывали ему помощь, а потом вспомнили про меня. Но меня около моста не оказалось. Сначала они подумали, что я оказался под первым разрывом снаряда, и считали, что меня уже нет в живых. Но когда от комбата они узнали о моих приключениях с двумя конями, то сразу решили, будто бы я от испуга под обстрелом убежал, не оказав помощи Юре Щекину. Все это они и высказали мне, как только я появился на батарее. Это уже звучало приговором. Мне было отказано и в доверии, и в сочувствии. Мой рассказ о том, как все происходило, они за правду не приняли. Особенно суров в обвинении меня в трусости был наш новый командир взвода младший лейтенант Коробка. Он прибыл в нашу батарею в Краснодаре, а до этого ускоренным курсом окончил офицерское училище. По гражданской профессии он был фотографом и перед войной работал фотокорреспондентом в журнале «Огонек». В боевых действиях до прибытия к нам он не участвовал, и когда ему пришлось командовать взводом, необходимого боевого опыта он еще совсем не имел, и сразу обнаружилась между нами большая разница. Его подчиненные знали и умели то, что он не знал и не умел. Неважный взводный из него получался. Он то пасовал перед ними, стараясь сойти за своего парня, то вдруг начинал демонстрировать свое офицерское преимущество, придираться по мелочам. У солдат его взвода непререкаемыми авторитетами были командиры орудий. Они и без него понимали свои задачи. Незадачливость взводного Коробки была замечена и всеми другими офицерами батареи и даже самим командиром нашей дивизии, генерал-майором Пияшевым, когда он принимал наш полк в Краснодаре в состав своей дивизии. Полк был построен в каре на большом плацу располагавшегося здесь еще в мирное время военного училища. Генерал, обходя строй, знакомился с офицерами и личным составом. Когда очередь дошла до нашей батареи, вслед за ее командирами представился ему и наш взводный: «Командир второго огневого, – проговорил бывший фотокорреспондент, – младший лейтенант Коробка», – и неумело козырнул. Генерал удивленно поднял на него глаза и переспросил:

– Коробка?

– Так точно, – извиняясь, произнес младший лейтенант.

– А что, Коробка, – продолжал генерал, пристально глядя на взводного, – а на фронте вы были?

– Никак нет, – прозвучал вежливый ответ.

– И, значит, пороху еще не нюхали? – допытывался бывший герой обороны Тулы.

– Нет, не нюхал, – опять виновато ответствовал наш взводный.

– Ну ничего, понюхаешь, – успокоил генерал.

А в это время, как по заказу, в небе показались фашистские самолеты. Раздалась команда: «Воздух!» Строй полка рассыпался по траншеям, а на середине плаца осталось наше третье орудие и около него генерал Пияшев и растерявшийся Коробка. Дело в том, что наш ездовой Леша Артемов так резко рванул коней вправо, что сломался штырь, соединяющий орудие с передком. Ситуация создалась смешная и драматическая. Генерал стал кричать на Коробку, а тот никак не мог сообразить, что надо делать. Леша мчался на своих с одним передком по плацу, а около орудия звучал смачный генеральский мат – умел наш генерал это делать.

Выручил Мишка Курочкин: он что-то нам крикнул, мы схватились за станины и бегом покатили орудие в укрытие.

После этого случая комбат, подавая команды на батарее, специально предусматривал особые отступления и разъяснения для младшего лейтенанта Коробки, в подчинении которого после моего бесславного окончания службы в конной разведке я оказался. Теперь ему представился случай показать на мне свое офицерское рвение. Это он жестоко обвинил меня в трусости. Слава Богу, ребята, мои товарищи, не разделили с ним этой оценки. Но тем не менее они долго не могли понять, как я мог потерять двух лошадей, как мог я тогда так быстро пропасть в ночной темноте? Они слушали мой рассказ и не верили. Не верил себе и я сам. Я никак не мог понять, как это все могло так глупо получиться. А я ведь еще оставался комсоргом батареи. Мой поступок, мою беду обсуждали на комсомольском собрании. Я ожидал исключения из рядов. Однако товарищи не только не исключили меня, но и оставили в комсоргах за старые заслуги. А выговор вынесли с приговором – искупить его иными достойными примерами. Я рад был такому исходу, но понимал, что долго еще буду доказывать ребятам, что я действительно не трус и уж вовсе не подлец.

А младший лейтенант Коробка однажды неожиданно заболел расстройством желудка и отбыл с батареи в санчасть. Оттуда он к нам так и не вернулся. Не буду возводить на него подозрений, но в госпиталь-то он ушел в самый разгар боев на «Голубой линии».

История с потерянными лошадьми все-таки получила продолжение через несколько дней. Я уже стал привыкать к их безвозвратной потере и даже начал успокаиваться, но однажды, после того как я залечил сбитые и потертые пятки, вызвал меня в свою землянку старший лейтенант Муратиков, начальник артиллерии полка. Там же находился и комбат Осипов. Я вошел, доложил по всей форме, а он меня по-свойски спрашивает: «Ну что…, ты думаешь лошадей искать? Я что ли буду за них платить?»

А я стою и не знаю, что ему ответить. Ведь я думал, что все прошло и ушедшего не вернешь. Раскрыл рот, а старший лейтенант меня опередил: «Возьми у старшины двух коней из-под повозки и вместе с Маратом Ляминым поезжайте, куда хотите, но без лошадей можете не возвращаться!» Я сказал: «Есть!» и вышел из землянки.

Старшина Лукин дал мне старого мерина Гаврюшу, а Марату – кобылку помоложе и постройнее. И мы поехали, «куда глаза глядят». Вдруг из-за поворота навстречу нам вышел мой давний друг, мой бывший командир отделения и земляк старшина Филипп Кириллович Рябинин. Я знал, что совсем недавно он был назначен на должность заместителя командира первого батальона по тылу вместо погибшего лейтенанта А. И. Мельникова. Я рад был встретить старого друга, и он, увидев меня, обрадовался тоже. Оказалось, что он уже знал о моей беде и сразу же спросил меня, не может ли он чем-либо помочь мне. А я возьми да и скажи: «Я еду искать коней. Помоги мне, Филипп Кириллович, выбрать правильную дорогу!» Дело в том, что встретились мы в том месте, где дорога расходилась в три стороны, как в сказке. Старшина вдруг веселым голосом сказал: «Я счастливый на руку, – и добавил, – поезжайте вот по этой». Мы попрощались, и я с моим напарником поехал влево. Фронтовую обстановку мы хорошо не знали и доверились удаче. Дорога шла лесом. Вообще-то я не верил, что мы найдем лошадей, и чуда не ожидал. Ехали мы не меньше часа. И вдруг опять из-за поворота, как в сказке, на лесной поляне увидели четырех коней. Три из них были стреножены, а один ходил свободно. Они спокойно щипали молодую зеленую траву. А неподалеку, ниже поляны, около ручья дымился костер. На все это мы смотрели молча, не выезжая из-за кустов на поляну. Потом переглянулись и сразу поняли друг друга. Я слез с Гаврюши и, взяв два недоуздка, пополз к коням, расстреножил сначала одного – белого, крепенького низкорослого меринка, потом другого – гнедого и тихо-тихо отвел их к Марату. Тот быстро привязал обоих к седлам. Я разохотился и пошел за третьим, вскорости так же тихо я и его привязал к своему седлу. Четвертого коня я трогать не стал, так как у него была сбита холка, и он был негоден для упряжки. Наконец, я вскочил в седло, и мы сразу ударили в галоп. Скачем по лесу, пригнувшись от веток, и вдруг я слышу сзади топот. Ну, думаю, попались. Кричу Марату: «Гони быстрей!», а топот сзади не прекращается. Поворачиваюсь и вижу: за нами скачет четвертая вороная кобыла со сбитой до крови холкой. Так галопом мы доскакали до той счастливой развилки, где встретились со старшиной Рябининым.

Через два дня я узнал, что Филипп Кириллович Рябинин погиб от бомбы, разорвавшейся на командном пункте первого батальона. Вечная ему память! Знал я, что на родине его, в Залегощи, еще жива была мать. Сам он был холост, а вот получила ли старуха-мать печальную весть, не знаю. Не знаю и того, помнят ли сейчас на Орловщине, в Залегощи, Филиппа Кирилловича Рябинина. Я не забыл и не забуду.

Проскакали мы с Маратом дорогу лихо и быстро и скоро остановились перед землянкой старшего лейтенанта Муратикова. Даже не поглядев на трофей, я влетел в землянку и громко доложил: «Товарищ старший лейтенант! Я нашел лошадей». Сидевший в той же землянке комбат Осипов недоверчиво вскинулся на меня: «Каких лошадей?» и, выглянув из землянки, строго добавил: «Отведи их туда, где взял». Но старший лейтенант Муратиков остановил его рукой и сам вышел посмотреть. Посмотрел и сказал: «Годятся, молодцы!» Только тогда мы с Маратом увидели, что тавро на крупах коней были немецкие. И все равно мы и при этом сообразить не могли, что привели на батарею немецких «пленных» лошадей. А как нам это удалось сделать без шума – я и до сих пор понять не могу. Действительно, легкой рукой оказалась правая у старшины Рябинина. Батарейскому старшине нашему Лукину кони понравились. Особенно понравился крепыш-меринок, его сразу определили коренным в орудийную упряжку вместо заболевшего гнедого. Пришлось только маскировать его от его бывших хозяев трофейными камуфлированными накидками. Наш ездовой Леша Артемов быстро приручил «немца» и называл его русским именем «Федя». На тавро у меринка была выжжена немецкая буква «F». Хорошим работягой оказался трофейный меринок Федя. Нашу пушку он вытаскивал из любых болот и трясин.

Так мы с Маратом Ляминым восполнили понесенную по моей вине конскую убыль на батарее, да и еще подарили двух коней нашей санчасти. Конями-то я рассчитался со своими командирами. А перед товарищами – еще нет. Все еще оставалось впереди.

* * *

После отхода от Гусевой балки мы несколько дней стояли неподалеку от станицы Абинской. Заканчивался непогожий, с норд-остами, дождливый, снежный и холодный март. А в апреле стало тепло и солнечно, прикубанские сопки зазеленели. Вокруг запахло настоящей чесночной колбасой: это в рост пошла черемша. Она источала такой запах, что он и ночью будил нас. С подвозом продуктов тогда дела обстояли сложно. Паек был скудным. Все время хотелось есть, а тут еще кругом разлился этот чесночный дурман. Мы, как стадо овец, бродили по склону сопки и прямо с корнем рвали нежные зеленые стебельки черемши и ели их до тошноты. Сытости съеденные стебельки не давали, и чем больше мы их ели, тем больше хотелось есть. До этого случая мне никогда не приходилось не только есть эту траву, но и видеть, как она растет. Когда-то в детстве я читал в какой-то книжке про путешественников на Дальнем Востоке и с тех пор считал, что черемша растет где-то на забайкальских сопках, что древние племена удэге употребляли ее как лекарство от цинги. И только теперь на прикубанских сопках я узнал, что черемша – это всего лишь дикий чеснок. Может быть, знакомство состоялось вовремя, и черемша оказалась полезной мне и моим товарищам не столько как еда, не для сытости, сколько для профилактики весеннего авитаминоза. Может быть, она помогла мне тогда быстро пережить одолевшие, было, меня ячмени на глазах. Тогда это лекарство досталось нам бесплатно и в удовольствие и в наказание, возбуждая в нас дикий аппетит. К чесночному дурману очень хотелось добавить хоть корочку хлеба. А ее-то в тот момент и не хватало. И кто бы из нас тогда, ползая по склонам сопки в поисках молодых стебельков черемши, мог подумать, что эта дикая травка станет дорогим деликатесом, одним из дорогих продуктов на современных городских рынках. Черемша-то, наверное, и поныне густо зеленеет веснами на склонах кавказских сопок. Добыча этого товара не требует каких-либо капитальных затрат на уборочные механизмы, кроме нехитрого ручного труда. Торговля этим товаром, по крайней мере, безубыточна. Торговцы «северо-кавказской национальности» ничем не рискуют на рынке. А мы в ту весну сорок второго рисковали быть подстреленными немецкими снайперами или подорваться на заминированных склонах прикубанских сопок, вкусно дурманивших нас чесночным духом. Скоро, однако, этот рискованный искус сменился новыми запахами расцветших кубанских садов и лесов.

Мы снова двинулись навстречу врагу. В конце апреля на нашем направлении начались попытки прорыва «Голубой линии» немецкой обороны. Мы снова форсировали реку Абинку и по узким грунтовым дорогам, пересекая пологие, а иногда и крутые, поросшие лесом, склоны Таманских высот, двинулись в сторону знакомой Гусевой балки. Когда мы с гребня очередной высоты увидели ее внизу, у себя под ногами, то перед нами возникла совсем другая картина, чем в снежную мартовскую круговерть. Гусева балка расцветала розовыми, белыми, лиловыми лепестками цветов диких груш, яблонь, алычи, кизила и еще каких-то незнакомых нам плодоносных деревьев. На дне балки журчала чистая безымянная речка. Помнится, эта прекрасная весенняя кубанская картина открылась нам ранним утром 1 мая 1943 года. Полк наш разворачивался в направлении станицы Небержаевской. Мы шли за первым батальоном. На спусках и подъемах мы, как всегда, поприотстали, но поприотстал от нас и наш собственный тыл. А надо было кормить коней. Имевшийся у ездовых запас был уже израсходован. Да и люди тоже хотели есть, но и для них корма тоже не было. Однако на наше счастье попалась нам здесь заблудившаяся походная кухня с кашеваром. Он был даже не из нашего полка. Каши, которую он сварил еще ночью, был полный котел, и повар боялся, что она вот-вот скиснет. Мы предложили ему свою помощь и быстро опорожнили его котел. В этом нам помогли ребята из первого батальона. Они вышли на нас из леса. Это был взвод Володи Логинова моей бывшей первой роты. А за ним появился и взвод тоже давно знакомого Миши Котенко. Мы пригласили и их к чужому котлу щедрого повара.

Ребята рассказали нам, что в эту ночь они вышли из-за линии фронта. Оказалось, что наши полковые командиры вспомнили свою тактику боевых групп в Подмосковье и решили попартизанить в кубанских лесных горах. Я рад был неожиданной встрече со своими товарищами по первой роте. Они все были возбуждены и не скрывали радости от успешно проведенной вылазки. Кашу мы съели быстро и разошлись со встреченными друзьями в разные стороны. С некоторыми из них я уже не встретился никогда. Вечером мы узнали, что в тот же день и Володя Логинов, и Миша Котенко были убиты. А нам до вечера была еще своя дорога, и кое-кто из нас тоже до него не дошел.

Распрощавшись с товарищами, мы отъехали совсем недалеко. Наши передовые подразделения прошли здесь совсем недавно. Кругом еще шла стрельба. Нашим командирам обстановка показалась неясной. Они решили выслать вперед разведчиков, чтобы проверить дорогу, а самое главное – найти штаб комбата-1. Мы еще не знали, что к этому времени комбат-1 капитан Рогов был уже убит. Вместе с ним от одной бомбы погибли помначштаба батальона старший лейтенант Кузнецов и писарь батальона Полянский.

Разведка ушла, а мы остановились на краю леса. Впереди нас была большая поляна, на которой рос прекрасный клевер. Кони наши были не кормлены с прошлых суток. Но на поляну выезжать было опасно. Тогда командир батареи приказал нам осторожно выползти вперед и руками нарвать для коней этого прекрасного корма. Так мы и сделали. Кони скоро захрустели свежей, душистой и цветистой травой. Чтобы им было удобнее, мы отстегнули дышла. Очень скоро наши охапки растаяли на глазах. Мы снова выползли на клеверную поляну. А кто-то из нас не выдержал, встал на четвереньки, а потом и вовсе поднялся во весь рост. Другие последовали дурному примеру. И вдруг на нас обрушился шквал минных разрывов. Мины налетели на нас неожиданно, с ужасным воем. Нас накрыл немецкий шестиствольный миномет: за истошный вой мин во время полета солдаты прозвали его «ишаком». Но существовало и другое прозвище этого страшного фашистского оружия. Наши же солдаты почему-то нарекли его «Ванюшей». Какой-то смысл в этом ласковом имени был. Раздался один залп разрывов. Нам сразу все стало ясно. Комбат, выругавшись на нас, скомандовал батарее: «Вперед!» Ездовые, не пристегнув дышла и почти цепляя ими за землю, ударили по лошадям и пустили их вскачь через клеверную поляну. Мы знали, что выйти из-под минометного огня можно было броском или вперед или назад. Комбат скомандовал нам: «Вперед!» – и мы бежали, схватившись за щитки и станины орудий, а разрывы мин продолжались и справа, и слева, и сзади. Впереди меня бежал Мишка Курочкин. Я старался поспевать за ним и все смотрел почему-то на висевший на его поясе плоский ранцевый котелок. И вдруг я увидел, что крышка котелка раскрылась, и из нее выскочил тряпичный сверток, в котором была завернута пачка листового табака. Накануне Мишка раздобыл где-то этот дорогой трофей. Теперь он не видел, что теряет его.

Я все это видел, пытался что-то крикнуть товарищу, но у меня ничего не получилось, как у парализованного, а Мишка не слышал, будто оглох. Вдруг сбоку что-то крякнуло, а я вместо того чтобы упасть, дернулся к табаку, схватил его вместе с крышкой от котелка и распластался на земле, хотя осколки уже пролетели. Наконец, мы добежали до противоположного края поляны и буквально скатились по довольно крутому склону к подножию высоты. Сзади нас еще играл «Ванюша», но нам его подарки были уже не страшны. Через некоторое время мы пришли в себя и стали друг друга окликать. Наш орудийный расчет был без потерь. Потом обнаружилось, что третий орудийный расчет, которым командовал старший сержант Подопригора, куда-то пропал. Комбат тогда приказал мне и Сократу Сотникову, тоже нашему бойцу-артиллеристу, найти отбившееся орудие. Мы вылезли из спасшего нас овражка и осторожно выползли на край красивой, но роковой поляны. Справа от нас орудия Подопригоры быть не могло, так как оно мчалось тогда совсем по другую сторону. Сократу это запомнилось, и мы пошли по опушке влево, изредка и негромко выкрикивая фамилию командира расчета. И вдруг до нас донесся стон раненого. Мы кинулись на этот звук и скоро увидели в кустах Леонида Волкова, командира четвертого орудийного расчета. Его отсутствия там, где собралась вся батарея, почему-то никто не заметил. Мы его обнаружили случайно. Положение нашего товарища оказалось тяжелым. Осколком ему оторвало правую руку выше локтя, а ниже, под ребрами, как ножом был распорот бок, да так, что через широкий разрез виднелись внутренности брюшины. Увидев впервые такое так близко, я растерялся. Я не знал, что в этом случае надо предпринять, чем я могу помочь моему товарищу. Мы с Леонидом Волковым в один день пришли в наш полк и в первый батальон на Селезневку. Мы были в нем в одном взводе, но в батарею, правда, он попал раньше меня, еще по пути из Москвы в Астрахань. Совсем недавно он был назначен командиром четвертого орудия. Я знал, что Леонид родом был из подмосковного города Дмитрова. Всего несколько минут назад мы с ним вместе рвали на поляне клевер для наших коней. Теперь же его правая рука болталась на ниточках сухожилий, а правый бок зиял широким и глубоким – до брюшины – разрезом. Быстрее в себя пришел Сократ. Он сказал, что сначала надо сделать жгут на предплечье. Оно кровоточило. Потом мы стали думать, как наложить повязку. Рука-то болталась на сухожилиях. Мы пытались соединить ее с предплечьем. Но тут в сознанье пришел Леонид и попросил нас перерезать сухожилия и поскорее забинтовать кровоточащую культю. За это дело взялся Сократ. У него еще с партизанских времен был большой складной нож. Мы быстро разожгли сухую листву, и над ней мой напарник огнем продезинфицировал свой нож, а затем перерезал сухожилия. В нашем распоряжении были три индивидуальных пакета. Их не хватило, чтобы забинтовать распоротый бок. Но тут вдруг из-за кустов неожиданно показался наш парторг сержант Куявский. Он тоже отбился от батареи и обрадовался, увидев нас. Сократ потребовал у него индивидуальный пакет. Но тот не сразу нам его отдал, заявив, что он может понадобиться и ему самому. Тогда мой напарник бесцеремонно вытащил пакет из кармана его гимнастерки. Мы приказали Куявскому идти к батарее и принести носилки, а сами продолжали перевязывать товарища. Он тихо стонал, но был в сознании. Скоро к нам подошли наши ребята с носилками, и мы понесли раненого товарища к месту, где после обстрела уже были собраны другие раненые и убитые. Среди них были две раненые девушки-связистки. Одна из них была донага раздета. Ее никак нельзя было перевязать. Все ее тело было в осколках и кровоточило. А другая была ранена в ногу. Осколок угодил ей в правый голеностоп, над пяткой. Перевязывать ее пришлось мне. Девушка плакала не столько от боли, сколько от сознания того, что теперь она будет хромать. Я утешал ее, говоря, что рана не такая уж опасная, что порванные сухожилия срастутся, что все будет хорошо. Девушка, а она была старшим сержантом, попросила меня – чтобы бинт не присох к обнаженным мышцам – положить на рану кусок от бумажной противоипритной накидки. Было такое у нас средство индивидуальной защиты вместе с противогазом на случай газовой атаки. Мы свои противогазы давно выбросили, а у раненой связистки он сохранился. Я выполнил ее просьбу.

На счастье раненых, мы обнаружили неподалеку совершенно непонятно как оказавшийся здесь грузовичок-полуторку с живым шофером. На эту полуторку мы и погрузили нашего Леонида вместе с двумя девушками и распрощались с ними. С тех пор Леонида Волкова я не встречал. Кто-то из наших однополчан, однако, рассказывал, что видел его уже после войны в Москве. Врачам удалось спасти его жизнь. Но к нам в Малый Ивановский переулок в Дни Победы он никогда не приходил. Жив ли он сейчас, я не знаю. А вот одну из раненых связисток мне повидать удалось. Она была родом из Грозного и вместе с другими своими подругами-комсомолками добровольно летом 1942 года пришла к нам в полк. После войны нам удалось установить связь с некоторыми из них, оставшихся в живых. Они стали приезжать в Москву на торжества в Дни Победы. Однажды приехала и моя знакомая незнакомка. Я ведь тогда, перевязывая ей ногу, не спросил, как ее зовут. Узнать ее сразу в образе уже пожилой женщины я не мог. Но, предполагая, что это могла быть она – та самая раненая связистка, старший сержант – я начал рассказывать ей тот далекий случай. А это действительно была она, та самая. К моей запоздалой радости, она не очень-то уж и сильно хромала. Может быть, этому помогла и моя повязка? И жизнь у моей «пациентки» сложилась нормально: после войны она закончила пединститут, вышла замуж, родила двоих детей и была уже бабушкой.

А тогдашняя история, кроме описанных фактов, имела еще один результат. Убегая из-под минометного обстрела, мы настолько быстро рванули вперед, что не заметили, как вдруг догнали свой первый батальон. Комбат-1, старший лейтенант Московец, поставил нам задачу взять под свой контроль дорогу, вид на которую открылся нам после недолгого пути на гребень очередной высоты. Лучше позиции и быть не могло. Кусок шоссе между Новороссийском и Геленджиком был у нас как на ладони. Справа от нас была полоса наступления второго батальона, и через некоторое время мой взвод был передан в распоряжение его командира.

Но до этого имел место еще один эпизод, который я, пожалуй, тоже опишу. Он тоже был из серии фронтовых будней. В тот день после случая на клеверном поле позицию мы выбрали хорошую, удобную. С нее мы вели прицельную стрельбу и часто попадали в цель. Но однажды мимо нас прошло штабное полковое начальство и решило, что нам следовало бы сменить позицию и выдвинуться на другую сторону шоссе. Приказ был категорическим, но чтобы его выполнить, нам нужно было спустить пушки по очень крутому склону. Задача была сложная, а ночь была коротка. На виду у немцев мы сделать этого не могли. Ночью на веревках, по-суворовски, мы спускали с горы свои пушки, зарядные ящики и снаряды. Сейчас я даже не могу припомнить в деталях, как нам удалось спустить коней. Всем этим руководил расторопный и башковитый старшина батареи Лукин, Но ночи на все нам не хватило. Когда после спуска мы выехали из-за поворота против шоссе, немцы нас обнаружили и открыли огонь. Следом за нами шла минометная батарея. Они свой груз везли вьюками на ишаках. И эта ишачная команда, как в комедийном фильме, вдруг заголосила на всю округу. Наши расчеты быстро укрылись за пригорком. Двигаться вперед было бессмысленно. Надо было ждать ночи. Нам теперь невозможно было возвратиться на старые позиции. А командир первого орудия Черкашин, оставшись один на открытом месте, кричал: «Первое орудие! К бою!» Он повторял свою команду много раз. А орудия его при нем не было, да и сам он не знал, по каким целям надо было стрелять.

Ночью мы вернулись тем же путем, на тех же веревках на старые позиции. Всем было очень неловко осознавать, что мы не сумели выполнить приказ. Неловко было всем, хотя со старых позиций в тот же день нам удалось заставить замолчать несколько пулеметных гнезд противника. А командиры очень строго, тем не менее, назидали нам за проявленную нерасторопность. Зато командир первого орудия Черкашин был награжден за этот несостоявшийся «бой» медалью «За отвагу».

На следующий день около нашего орудия упала немецкая бомба. Осколком была нарушена откатная система. Пушка наша была выведена из строя. Сократ Сотников был контужен. Я в это время дремал в своем окопчике. На меня свалился Мишка Курочкин. А сверху нас обоих придавил еще наш комбат – лейтенант Осипов. Пушку мы, очухавшись, оттащили с позиций. А потом наш ездовой отвез ее в полковой тыл на ремонт. Таким образом, на несколько дней немецкий летчик предоставил нам отпуск. А времяпрепровождение в этом «отпуске» организовал нам наш старшина Лукин. Пока пушку чинили в полевой артиллерийской ремонтной мастерской, он сформировал из нас трофейную команду. Мы собирали и наше, и немецкое потерянное оружие и хоронили наших погибших солдат и офицеров. Занятие это было невеселое и очень небезопасное. Иногда мы оказывались на минных полях, а иногда – становились мишенью снайперов. А однажды мы попали, как нам показалось сначала, под выстрелы своих снайперов. Случилось это так. Накануне ночью и с утра шел дождь. И он как бы утихомирил нас всех в окрестностях Долины смерти – так мы называли пространство между двух высот и между двух стреляющих друг в друга сторон. Старшина вновь приказал нам отправляться за трофеями на передний край. А нам не хотелось. Наконец дождь кончился, выглянуло солнышко, и мы отправились в недалекий путь. В лесу стояла необычная и непривычная для нас тишина. Выглянувшее из-за последней тучки солнышко превратило фронтовой лес в сказочный уголок. На листьях бриллиантами заиграли капли дождя, а между деревьями засветились радуги. И вдруг запели птицы. Мы, как по команде, остановились. Вокруг нас ожила жизнь, от которой мы успели отвыкнуть. Ведь совсем недавно в этом самом лесу мы мокли, голодали и холодали. Совсем недавно он скрипел разрывами «Ванюшиных» мин и противным свистом бомб отваливающихся из-под крыльев «Юнкерсов». И теперь природа вернула нам другую жизнь. А мы стояли и не верили своим глазам. Но ненадолго нам ниспослана была такая красота. Вдруг где-то рядом прогремели два выстрела. Лесная сказка оборвалась. Нам показалось, что пули пролетели над нами. Но почему-то выстрелы прозвучали сзади. Мы, спрятавшись за деревья, осмотрели нечастый лес и увидели двух стрелков-снайперов. Это были два огромных грузина со старшинскими пограничными погонами. Произведя выстрелы, они побежали в сторону, в которую стреляли. Мы тоже кинулись за ними, а когда догнали, то увидели потрясшую нас картину. Оба огромных красивых стрелка с усами держали в руках свою жертву – подстреленную лесную горлицу. Они оба были довольны своей меткостью. Пуля попала голубке под крыло. Мы по-русски, как могли, высказали стрелкам свое мнение и быстро пошли от них прочь по воле пославшего нас старшины. Наша лесная сказка завершилась мрачным финалом. А снайперы-старшины были из грузинского пограничного батальона снайперов, приданного недавно нашему полку. По дороге на охоту по фашистским целям они потренировались в стрельбе по лесным голубкам. Нашего возмущения они не поняли и ответили нам непонятными грузинскими выражениями. На следующий день мы получили свою отремонтированную пушку и снова заняли позицию согласно приказу комбата.

* * *

Маршал Гречко, конечно, был прав тогда, на торжественном собрании в МГУ, сказав мне, что дивизии нашей на Кубани в боях за Новороссийск не повезло, что она несла большие потери от авиации противника. Но я-то это и без него знал и помнил. Нас действительно немецкие самолеты бомбили и днем и ночью, да по нескольку раз, волнами – по сто штук на каждый заход, и просто нагло гоняясь за нами на бреющих полетах, расстреливая из пулеметов.

Однажды я, будучи связным от батареи на командном пункте, испытал «удовольствие», можно сказать, встретиться взглядом с пилотом «Мессершмидта». Только что «Юнкерсы» отбомбили наш передний край, а за ними свою прическу начали «Мессеры». Командный пункт был оборудован в огромной воронке от 500-килограммовой бомбы. Нам казалось, что после «Юнкерсов» Бог пронес смертельные бомбы мимо нас. Но тут пошли «Мессеры», и один из них даже сделал несколько заходов. А когда он на малой высоте проходил над нашим КП, то летчик сделал крен в нашу сторону и, глядя прямо на нас, погрозил нам кулаком за то, что мы стреляли в него из своих карабинов.

В другой раз немецкие самолеты налетели на нас ночью. Мы были на марше и только-только вошли в станицу Ахтырскую. Ночь была темная и тихая. И вдруг все это разорвалось грохотом и огнем взрывов, невесть откуда низвергнувшихся на нас. А все вокруг осветилось ярким светом необыкновенных небесных люстр. Немецкие самолеты с первым заходом сбросили над станицей осветительные ракеты на парашютах. Они висели над нами, а мы, подобно насекомым, разбегались в стороны, ища защиты и от этого света, и от разрывов бомб. В это время пошла вторая волна. И так продолжалось несколько раз. Потом люстры-ракеты погасли, в небе стало тихо. Взрывы на земле прекратились, и только стон стоял вокруг. В темноте живые и невредимые стали искать своих раненых и убитых товарищей. Но скоро была дана команда: «Вперед!» Кого не успели найти и перевязать, оставили на попечение команды санитаров. До сих пор я удивляюсь тому, что никто из личного и конского состава нашей батареи в той ночной бомбежке не был ни ранен, ни убит. Я помню, как сам я уберегся от разрывов под плетнем крестьянской усадьбы. Другого укрытия я не нашел.

И потом «Юнкерсы-87» неоднократно накрывали нас в лесу. Однажды мы догоняли наш второй батальон, которому были приданы. Батальон в тот день сумел проскочить первую линию обороны противника и уперся в высоту 141,7. Ее оборонял немецкий штрафной офицерский батальон. Говорили, что он принимал участие в штурме Севастополя. Наш обыкновенный второй батальон остановился против него и перешел к обороне. А нас выслали на его участок, чтобы обеспечить его безопасность на случай танковой атаки. Все это происходило где-то неподалеку от станицы Небержаевской. Мы целый день догоняли наш второй батальон. И когда уже догнали в лесу, нас настигли немецкие «Юнкерсы-87». Очень неприятные это были штурмовики. Они несли на себе четыре бомбы: 3 по 250 килограммов и одну 500-килограммовую. Я очень хорошо помню эти бомбы в тот самый момент, когда они отрывались из-под плоскостей самолета и, покачиваясь, летели на наши головы. В момент пикирования пилоты еще включали сирену, которая действовала на нашу нервную систему, подавляя волю к сопротивлению. В тот день «Юнкерсы» накрыли нас в густом лесу, и опять все случилось неожиданно и страшно. Кругом нас рвались бомбы, ревела сирена, а мы двигались по узкой лесной дороге, с которой невозможно было свернуть ни влево, ни вправо. Оставалось только одно – упасть на землю, вжаться в нее, сколько хватало силы, и ждать, когда все кончится. И опять, к счастью для батареи, все обошлось благополучно. Больше пострадала пехота. Наконец все стихло, «Юнкерсы» улетели, и мы продолжили движение. Пехота приводила себя в порядок. Перевязывали и эвакуировали раненых, продолжали прерванный налетом обед. И тут я увидел потрясающую сцену: слева около походной кухни санинструктор перевязывала солдата, раненного в заднюю часть. Он, огромный, стоял нагнувшись. Зад его был разворочен, а девушка-санинструктор обматывала его бинтом крест-накрест. Бинт окрашивался в красный цвет, а солдат ругался матом. Слева повар раздавал кашу, а справа солдат свежевал зайца, убитого немецким осколком. Заяц был распят на распялке, а солдат ловко, как чулок, снимал с него линялую шкурку.

Когда мы подъехали к командному пункту второго батальона, то увидели еще одну, удивившую нас картину: ударной волной от разрыва бомбы здесь разметало походную кухню, и солдаты, не успевшие пообедать, получили свою порцию каши горячей пшенной оплеухой. Рядом с КП батальона упала 500-килограммовая бомба и сплющила, засыпала землей ход сообщения в землянку комбата. Поняв, наконец, что произошло, мы начали откапывать командный пункт. В землянке все оказались живы. Посреди раненых я увидел здесь своего одноклассника – Наума Бондарева. Мы с ним вместе пришли в наш полк в феврале 1942 года в Малый Ивановский переулок в Москве. А на Кавказе пришлось нам разойтись по разным подразделениям полка. Во втором батальоне он стал связным у командира – капитана Колесника. В момент начала налета «Юнкерсов» он оказался около КП, и осколок от, может быть, 500-килограммовой бомбы попал ему в мягкую часть бедра. Штаны у него были в каше и в крови, но он не обращал на это внимания и вместе с другими откапывал засыпанный ход сообщения в командирскую землянку. Наконец, когда откопали живого и невредимого комбата, мы получили от него боевую задачу и двинулись дальше. А Наума Бондарева отправили в санбат.

В боевых порядках второго батальона нам пришлось наступать после освобождения станицы Крымская в направлении на Анапу. И в этот раз снова пришлось пережить массированный авиационный налет тех же «Юнкерсов-87». Теперь они летали на нас из Крыма. Ситуация была похожей на предшествующие. 26 мая 1943 года снова была предпринята попытка прорвать линию обороны под Новороссийском и освободить этот город. В тот день утром началась артподготовка, в заключительной стадии которой принимала участие и наша противотанковая батарея непосредственно из боевых порядков пехоты. Мы стреляли по амбразурам и другим целям, вскрытым во время огня крупных калибров артиллерии. Мы как бы завершали момент перед атакой стрельбой по конкретным огневым точкам противника. А потом пошли танки и пехота. Мы, как всегда, еле-еле успевали за вторым батальоном. Тяга у нас была износившаяся: кони наши не выдерживали темпа. Наступать приходилось за станицей Крымской по открытому и плоскому пространству. За день мы преодолели его и вышли на небольшие высоты между Анапой и Новороссийском. На этих высотах в районе хуторов Горишный, Гречишный и Арнаутский наступающая пехота снова остановилась, упершись в последнюю линию немецкой обороны на Тамани. Немцы стали отвечать контратаками и массированными бомбежками. Наш полк оказался на острие наступления, вклинился в линию оборонительных траншей и в них остановился. Теперь полк оказался в невыгодной позиции: его батальоны простреливались и с фронта и с флангов. Особенно тогда досталось нашему второму батальону. К вечеру мы опять догнали его и, не успев получить новой боевой задачи, остановились в зарослях густого кустарника, росшего по обеим сторонам неширокой речушки. Сейчас я не помню, куда она текла и куда впадала. Кажется, она называлась просто – река Вторая.

В кустарниках вдоль этой реки тогда скопилось много мелких тыловых подразделений наступающих батальонов. И мы тоже нашли себе укромное место для своей позиции в кустарниковых зарослях. Но только после нескольких заходов «Юнкерсов» на разведанное «Рамой» скопление войск мы поняли, что нам не следовало бы лезть в эти заросли.

Нам надо было бы, наоборот, замаскировать свои орудия на открытом месте, воспользовавшись воронками и остатками сооружений немецкой обороны. Вечером нас облетала «Рама», а с утра на горизонте появилась армада «Юнкерсов-87». Я насчитал тогда 120 самолетов. Появившись из-за горизонта, они выстроились в кильватер и начали пахать своими бомбами пространство вдоль реки. Наших истребителей в то время в небе не было. Битва в воздухе, начавшаяся в 1943 году на Кубани, еще не была выиграна нашими летчиками. Выскочили, было, тогда три наших «Ишака», но тут же были разогнаны «Мессершмидтом».

«Юнкерсы» делали первый заход, пикируя на наши позиции на подходе к ним. С каждым новым сбросом линия разрывов неумолимо двигалась на нас. А мы с прошлого вечера не приготовили для себя никаких укрытий. Ждали новой задачи и успели только вырыть для себя неглубокие ямки, на два-три штыка лопаты. В этих ямках мы и укрылись, лежа навзничь и изготовившись к стрельбе по пикирующим «Юнкерсам» из винтовок для поддержания собственного духа. Примерно с градусов сорока пяти из-под крыльев немецких стервятников, воющих своими сиренами и с неубирающимися шасси, стали отделяться по четыре бомбы, которые, медленно покачиваясь, летели прямо на нас. Начинался, как сказал поэт, «большой сабантуй».

Разрывы следовали один за другим. Одна бомба в 250 килограммов упала недалеко от моего окопчика. Меня присыпало землей, но нехитрое укрытие сохранило и мне и моим друзьям жизнь как в этот раз, так и в другие заходы. Наконец бомбежка прекратилась, «Юнкерсы» безнаказанно удалились, но через два часа прилетели вновь. И все началось сначала. И опять одна бомба упала рядом с моим окопчиком, и опять не было наших истребителей, а мы опять стреляли по стервятникам из своих карабинов. Через следующие два часа в том же составе «Юнкерсы» опять появились над нами. А когда они вновь благополучно улетели от нас, Мишка Курочкин первым сообразил, что надо сделать к следующему налету. Слева от нас, примерно в километре, были немецкие окопы. Туда во время налетов бомбы не падали. Вот он и предложил нам перебраться туда, на открытое место, но зато защищенное земляными укрытиями. Мы успели это сделать до очередного налета и следующую бомбежку наблюдали из немецких окопов, как в кино. А немцы долбили пойму реки Второй до темноты.

Вечером комбат послал меня связным на командный пункт батальона. Несмотря на то, что после потери коней я снова был переведен в расчет, меня часто посылали в разведку и с различными донесениями в качестве связного к командирам, которым придавалась батарея. Я очень хорошо ориентировался на незнакомой местности. Мне такие поручения помогли реабилитировать себя, восстановить потерянное было доверие в глазах моих товарищей в ту злосчастную февральскую ночь.

* * *

В вечер после тех многократных налетов наша противотанковая батарея и весь ее личный состав остались целехонькими. Помогли наши вовремя выкопанные на два штыка окопчики. Да и орудия после первого налета нам удалось спрятать в воронках, которые нам выкопали «Юнкерсы». Мы вкатили в них пушки, разложили щитки, накрыли немецкими камуфляжными «косяками», да еще и украсили ветками кустарника. Лишь в одном расчете была потеря. Оказался разбитым прицел, но на этот случай был запасной. Батарея осталась боеспособной и должна была на следующий день занять позиции в засаде на танкоопасном направлении.

С наступлением темноты наш комбат Осипов пошел на КП второго батальона, чтобы там вместе с капитаном Колесником уяснить свою задачу и определить наиболее вероятные пути возможной танковой атаки противника. Меня наш комбат взял с собой связным. Идти было недалеко, но дошли мы не сразу: противник освещал местность ракетами и простреливал ее и справа, и слева, и по фронту. Особенно усердно старались вражеские минометы. Приходилось пережидать их налеты. Но на КП батальона мы все же успели до того, как его командир собрался выйти на свой передний край. Мой комбат оставил меня в землянке батальонного КП, а сам пошел вместе с комбатом Колесником, которого мы должны были завтра поддерживать огнем в случае танковой атаки. Немцы по всем признакам готовились к контратаке. Капитан Колесник готовился к ее отражению. Однако ему не суждено было это сделать. Буквально через полчаса после того, как он вместе с нашим лейтенантом Осиповым и со своим начштаба вышел из землянки, его принесли обратно убитым. Сразила его на переднем крае шальная немецкая пуля. Так, не в атаке, не в открытом бою и совсем не геройски погиб капитан Колесник, молодой, высокий, могучий и красивый комбат-2.

В наш полк капитан Колесник попал с самого первого дня его формирования в октябре 1941 года. До этого времени он служил в пограничных войсках и, как почти все наши командиры из погранвойск, был накануне войны прислан в Москву на учебу в Высшую пограничную школу (ВПШ). В октябре – ноябре 1941 года, будучи еще старшим лейтенантом, Колесник в составе первой боевой группы ходил на задание в тыл врага. Тогда же он получил свои боевые награды и славу отважного и грамотного боевого командира. Бойцы батальона любили своего командира и спокойно, как должное, принимали его крутой характер и справедливую суровую дисциплину, и жесткую требовательность неукоснительного выполнения приказа. Во всем остальном капитан Колесник был близок и дорог соратникам по боевой группе как верный товарищ и друг.

Я не служил под командой капитана Колесника, не был знаком с ним лично, но все знал о нем, как о герое нашего истребительного мотострелкового полка. Я всегда любовался его геройским молодецким видом. Перед рассветом мы похоронили капитана Колесника. Если сохранились в том краю под Анапой какие-нибудь остатки или воспоминания о хуторе Горишном, то как раз там, на его окраине, мы и выкопали тогда ему могилу, куда без гроба в плащ-палатке опустили его тело.

В начавшееся утро нового дня мы так и не успели выкатиться в боевые порядки второго батальона. Наш лейтенант Осипов, определив участки для позиций огневых взводов, возвратился на батарею. Я остался связным на КП батальона. А со следующего вечера на указанных нам участках командиры орудий лично со своими бойцами начали работу по оборудованию скрытых позиций для противотанковой засады. Перед рассветом ездовые вывезли орудия на окраину разрушенного и сохраненного хутора. А дальше на обратный склон высоты расчеты катили их на руках к заготовленным капонирам. В этот момент я из связных возвратился в свой орудийный расчет и вместе со своими товарищами навалился на колеса. Мы подкатились к линии бывших немецких окопов. Через них надо было переехать. Для этого нужно было подложить мостки под колеса. Среди сгоревших на хуторе построек мы не нашли ничего, кроме двух оконных рам, которые мы и положили поперек окопа. Вкатились на этот мостик, а он под тяжестью пушки рухнул. Ее колеса провалились в окоп и прочно в нем застряли. А ночь уже кончалась. Начинался рассвет. И мы вот-вот должны были быть обнаружены противником, находясь перед ним как на ладони. А пушка-то наша, хотя и маленькая на вид, весила 550 килограммов. Нас всех охватила страшная растерянность. Мы судорожными усилиями стали дергать пушку за ствол, за станины, но она не поддавалась и, кажется, еще больше просела вниз, в окоп. А у меня вдруг в голове возникла картина, увиденная в детстве в грузинском кинофильме «Арсен». Запомнился мне с тех пор эпизод, как во время карательных действий против восставших грузинских крестьян под орудием русского отряда затрещал и развалился мост через реку. Орудие должно было вот-вот свалиться в воду. Солдаты изо всех сил пытались удержать пушку. А офицер стал грозить расправой виновнику – ездовому, допустившему оплошность при въезде на мост. Эту сцену наблюдал из укрытия герой фильма, предводитель восставших крестьян Арсен. Он и пришел на помощь несчастному русскому солдату, подставив под проваливающееся колесо свою могучую спину. А затем богатырь Арсен своим богатырским усилием поднял пушку, и она по его спине перекатилась на прочный настил моста. Тогда в фильме восставший против русского царя грузин Арсен и русский солдат по драматической идее стали кровными братьями.

Не могу объяснить, как эта картина могла возникнуть в моей памяти в то предрассветное утро на окраине хутора Горишный. Но я, крикнув что-то Ваньке Елшанову, вдруг спрыгнул в окоп и подставил свою спину под колесо. То же сделал и Иван. А ребята, быстро сообразив, опять схватились за ствол и станины. Мы с Ванькой, как домкраты, медленно выгибали спины. И наконец колеса пушки перекатились по ним на другую сторону окопа. В вспомнившемся мне эпизоде из кинофильма Арсен получил в награду от русского офицера серебряный рубль. А мы с Ванькой не получили ничего. Не было у нашего взводного серебряного рубля, да и фильма этого он не смотрел. Да и времени не было у нас, надо было до рассвета поставить пушку на заготовленную позицию и успеть ее замаскировать. Все это мы тогда успели сделать и на 10 дней стали в противотанковую засаду. Об этом эпизоде теперь мне напоминает постоянная боль в спине, между лопатками.

Чтобы не мозолить глаза противнику, мы решили, что у орудия на случай необходимости открыть огонь останутся наводчик и заряжающий. А остальные номера расчета расположатся на обратной стороне высоты, метрах в ста, сразу за ее гребнем. Этими двумя оказались наводчик Саша Левченко и я. Специально для нас сбоку капонира был отрыт окопчик глубиной по пояс – больше было не надо. Внизу мы подкопались под стенки и таким образом удобно разместились в узенькой щели в положении лежа. Неподалеку от капонира в траве мы замаскировали несколько ящиков со снарядами. А непосредственно около себя оставили два ящика бронебойных – подкалиберных и два специальных для самообороны – шрапнельных. В крайнем случае ими можно было, ударив как гранатой об станину, исполнить последний долг.

С рассветом жизнь у нас замирала. Мы наблюдали за местностью осторожно в бинокль и готовы были сразу встать у орудия. Оно в капонире было развернуто в сторону неприятеля, и огонь можно было открывать прямо из него. Так целый день мы попеременно дежурили с биноклем, ведя между собой разговоры на разные темы. С напарником – Сашей Левченко – мы были одногодки и одноклассники, то есть десятиклассники. Он родился и жил до войны под Москвой в Михнево. Образ жизни наших родителей был схожим. Поэтому, начиная вспоминать о чем-то домашнем, мы находили очень много общего. Очень любили мы с Сашей рассказывать друг другу о наших мамах и особенно о том, какие вкусные обеды они готовили, какие пекли пироги по праздникам. И каждому из нас вспоминалось какое-то особое блюдо, секретом приготовления которого владела только моя или его мама. Тема возникала не случайно, так как, сидя в засаде, пищу мы получали только один раз в сутки, ночью, когда становилось возможным доставить ее незаметно для противника. Старшина сразу привозил нам и завтрак, и обед, и ужин. И все это умещалось в одном котле. Привозил старшина и фронтовые сто грамм. Мы и завтракали, и обедали, и ужинали, таким образом, ночью, до рассвета. На этот момент мы вылезали из своих нор, общались с соседями, ходили друг к другу в гости, обменивались информацией о наблюдаемых целях. Иногда к нам вместе со старшиной приходил наш парторг – сержант Куявский. Его фамилию мы из-за озорства произносили несколько иначе. Он рассказывал нам о текущих политических событиях, о сводках Совинформбюро, о положении на нашем и на других фронтах, поднимал наш патриотический дух. Помню до сих пор, как он с пафосом восклицал: «Ми – гус-ский нагод!» Отговорив свое, Куявский спешил уйти с наших позиций в тыл. Но мы все задавали и задавали ему вопросы, чтобы как можно дольше, до рассвета, удержать его на переднем крае. С рассветом от нас можно было уйти только с большим риском быть подстреленным. И мы уговаривали парторга не рисковать, остаться с нами до вечера. Жестокая, конечно, это была шутка. Но нам забавно было наблюдать за переживаниями этого человека, намного старше нас по возрасту. Нас смешила обычная человеческая слабость. Мы забывали при этом, что в 1941 году Куявский ходил на боевые задания в тыл врага. А теперь нам доставляло жестокое удовольствие видеть, как наш парторг убегал с наших позиций, резво, не по возрасту, перепрыгивая через траншеи и воронки. О том, что это был грех, мы не думали. А сейчас я сожалею, что не могу покаяться перед обиженным. Его давно уже нет в живых. Тогда мы были все молоды и Куявский тоже. И он продолжал каждый день с наступлением темноты приходить к нам. Он рассказывал, о чем писала наша дивизионная многотиражка, учил нас брать пример с подвигов наших однополчан, а перед утром торопливо уходил, пока не начинался артобстрел или бомбежка. А мы на целый день залегали в наши ямки.

В один из дней стояния в противотанковой засаде, лежа в окопе, мы почувствовали несколько сильных и беззвучных толчков снизу. Никаких звуков разрывов ни вблизи, ни в отдалении не было слышно. А толчки были достаточно сильными, чтобы их не на шутку испугаться. Сначала мы решили все-таки, что это был взрыв. Но вечером прибывший к нам Куявский объяснил, что в тот день по всей гряде Таманских гор прошли толчки землетрясения до четырех баллов. Ни до, ни после этого случая мне не приходилось ощущать что-либо подобное, кроме известного резонанса в Москве от мощного землетрясения в Молдавии в конце семидесятых годов.

На войне, как на войне, происходили каждый день и артобстрелы, разрывались мины и падали бомбы. И мы, хоть и не без страха, привыкали к ним. Как ни странно, нас больше всего тревожила наступавшая иногда тишина. Она вызывала предчувствие тревоги. Особенно в те дни нам надоедал необычный итальянский штурмовик. Он сбрасывал всего одну бомбу. Но если пилот видел цель, то он попадал в нее почти каждый раз. Сбрасывал он бомбу необычно, на мертвой петле, которую он делал над целью. Бомба отделялась от самолета в тот момент, когда на петле гасилась скорость полета, и бомба летела вниз на цель отвесно, под прямым утлом. Долго мучил нас этот акробат, пока не сбили его над нами зенитчики. По ночам свистели пули. Однажды мне показалось, что буквально мимо моего носа пролетело что-то теплое. Сразу я подумать не успел, что мимо меня пролетела смерть. И я до сих пор помню то теплое роковое дуновение.

Открывать огонь из засады нам разрешалось только в том случае, если пойдут танки. Но контратака противника в те дни так и не состоялась. Ее из раза в раз срывала наша авиация и новые реактивные снаряды «Андрюши». Мы теперь с удовольствием наблюдали, как в Кубанском поднебесье хозяевами становились наши «МиГи», «Ласточки» и «Илы». Немецкие «Рамы» и «Мессершмитты» теперь не оставались безнаказанными. В воздушных поединках наши истребители под наши аплодисменты одерживали верх. Теперь уже «Мессеры» убирались восвояси при появлении наших истребителей. Они теперь разгоняли и их, и оголтело пикирующих на нас «Юнкерсов». А по вечерам вдруг над нами широким фронтом появлялись «Илы». На подходе к передовой на низкой высоте они начинали странно чихать. А в тылу у фашистов после этого чихания начиналась огненная вьюга. Что-то взрывалось, что-то горело, над врагом поднимался черный дым. «Илы» же, утюжа передний край немцев, расстреливали его из своих пушек и пулеметов. А из-под крыльев их, оказывается, вылетали с чихом, как с «Катюши», реактивные снаряды.

Однажды в нашем тылу начались какие-то незнакомые доселе звуки. Они были похожи на звуки, слышанные мной в детстве во время промывки паровозов на железнодорожных станциях. Что-то сзади нас шипело. Шипение нарастало до неприятных ощущений в ушах и переходило в скрежетание, в вой неземных животных. И вдруг над нашими головами полетели странные снаряды, будто головастики. Они летели в сторону немцев, покачиваясь длинными огненными хвостами, а спереди этих хвостов торчала круглая шар-голова. А некоторые головастики почему-то летели в ящиках. Говорят, что немцы после этого стали горько шутить-жаловаться, что русские якобы стали кидаться в них ящиками. Но наш Куявский той же ночью пояснил нам, что необычные снаряды были новым видом ракетной артиллерии, что они пускались прямо с земли из ящиков, поставленных в ряды под определенным углом. А в движение их приводил взрывной механизм. Это были новые наши минометы, которые получили имя «Андрюши». После того как «Андрюши» отыгрывали свою песню, передний край и ближайший тыл противника долго, несколько дней, сотрясались взрывами, полыхали огнем, дымили черным дымом. После таких обработок с земли и с воздуха подготавливающиеся контратаки противника срывались. А мы в это время засекали для себя цели, обнаженные от маскировок огневые пулеметные и артиллерийские точки врага по переднему краю. И однажды, не дождавшись танков, мы успешно потратили свой запас снарядов на точную стрельбу по этим целям. Снаряды наши сорокапятимиллиметровые были маленькими. Но наши оптические прицелы позволяли нам вести снайперскую стрельбу. Мы выиграли тогда дуэль с немецкими минометчиками. Мы подавили их своим огнем. Мы точно попадали и по замаскированным орудийным позициям врага, и по амбразурам пулеметных блиндажей. Удалось нам также поджечь тогда два танка, попытавшихся провести на нашем участке разведку боем.

Однако, несмотря на некоторые и даже заметные успехи нашей дивизии и нашей 56-й армии, в мае и летом 1943 года выбить немцев с Таманского полуострова и из Новороссийска нашим войскам не удалось. Скоро нас на нашем участке заменила другая дивизия. А мы вышли из боя на переформирование. Полк наш в затянувшихся боях на Кубани понес большие потери и нуждался в серьезном пополнении.

* * *

Произошло это июльской ночью неожиданно для нас. Мы с Сашей Левченко не успели поужинать, как вдруг к нам прибежали ребята из нашего расчета вместе с нашим командиром и незнакомым нам сержантом. Наш сдал, а незнакомый сержант принял нашу позицию вместе с запасом снарядов. Нам же было приказано со своим орудием отойти назад, на противоположную сторону высоты. Потом на руках мы скатили его дальше к реке. На противоположной стороне скоро собралась вся батарея. На этот раз орудия были прицеплены к автомобилям. На них погрузились и мы. Все мы были уверены в том, что нас сняли с передовой на короткий отдых. Всю ночь мы ехали, не останавливаясь. Наконец колонна встала, а нам было разрешено устроиться на ночлег тут же около машин. Эту команду мы выполнили, не задумываясь, и очень скоро заснули там, где стояли в непривычной ночной тишине. Проснулись, когда солнце стояло уже высоко. Проснулись и удивились мирному утреннему пейзажу. Перед нами была речка с необыкновенно голубой водой. Над нами было чистое голубое небо. Кругом нас – заросли кустарника, в котором весело щебетали птички. А за речкой виднелось большое селение. Позже мы узнали, что голубая речка называлась Афипкой, а селение – станицей Георгиафипской. Увидев такую благодать, мы, не раздумывая, кинулись к речке, на ходу снимая одежду. Скоро речка перестала быть голубой. Она словно закипела от нашей нечаянной радости и веселья. Мы кричали, смеялись, ныряли, брызгали друг на друга холодной водой. Наверное, наш гогот услышали на той стороне. И скоро на противоположном берегу собралась любопытная толпа. Сначала прибежали дети, а потом и взрослые люди. В основном, это были женщины-адыгейки. А через некоторое время на той стороне возник базар. Сметливые женщины принесли сюда молоко, кукурузные лепешки, фрукты. А как до всего этого было добраться? Деньги-то у нас были, но надо же было плыть на тот берег! Плавать мы умели, но у нас не было купальных трусов. А в подштанниках плыть было неудобно. Однако среди нас объявился смельчак. С деньгами в зубах, в чем мать родила, он поплыл на базар, а за ним последовали и другие. Осмелился на это и я. Но когда мы далеко не витязями и не чредой, хотя и из ясных афипских вод, ступили на берег и двинулись, не прикрывая сраму, к молодым и пожилым торговкам, их словно ветром сдуло. Базар исчез. Так мы и не попили молочка в то утро. С теми же рублями в зубах мы вернулись обратно, не поняв, чего же испугались женщины.

Но тут приехала наша кухня. После завтрака старшина приказал нам сдать всю одежду, верхнюю и нижнюю, вместе с шинелями на дезобработку. Все это было увезено в Краснодар. А мы до вечера остались в выданном нам чистом нижнем белье. Но оно очень скоро перестало быть чистым, так как нам приказано было заняться совсем нечистым делом – чисткой оружия, пушек и винтовок.

Вечером вместе с обезвреженной от известных насекомых одеждой мы получили известие, которое повергло нас в недоумение, растерянность и глубокую печаль. Наш полк должен был быть расформирован. Мы ждали справедливой благодарности за успехи и сочувствия за понесенные жертвы, а получили несправедливое решение о расформировании. Причина нам пока была неизвестна. Мы восприняли разнесшийся слух как обидное наказание за несовершенные проступки. Мы воевали не хуже других полков нашей дивизии. И все решили, что во всем был виноват наш командир полка подполковник С. Я. Сазонов. По крайней мере, мы были уверены в том, что он не защитил нас от несправедливости. Мы знали точно, что наше мнение разделяло большинство офицеров бывшего истребительного мотострелкового полка. Истинных причин нам никто не объяснил. И солдаты начали роптать. Начали собираться кучками. Рождались всяческие невероятные предположения и сумасбродные планы. Игорь Костецкий, например, предложил командировать представителей к высшему командованию. Все требовали объяснений. Наконец пришли наши политруки. Объяснение было простым, а решение окончательным: полк понес большие потери, примерно в две трети личного состава. Командование фронта не сочло возможным доукомплектовать его до штатного состава. Для этого не было резервов. В этой обстановке решено было оставшейся частью нашего полка пополнить другие полки дивизии. Поняв, наконец, что мы не вправе возражать принятому решению, мы надолго затаили обиду и на командование фронта, и на командира полка. Последний, впрочем, очень скоро был повышен в звании, стал полковником и получил под свое командование отдельную бригаду. Простить этого мы не могли ему никогда. Но выразить свое отношение к его поступку мы смогли лишь спустя двадцать лет после Победы, когда мы, оставшиеся живыми, собрались в Малом Ивановском переулке во дворе, где когда-то родился наш истребительный мотострелковый полк.

Расформирование полка прошло быстро. Мы даже не успели попрощаться при расставании. И все-таки нашей батарее повезло. Она в полном составе с материальной частью была передана 169-му стрелковому полку Внутренних войск НКВД. Со своими пушками на прицепе теперь грузовиков мы через реку Афипку приехали в Краснодар и расположились временно во фруктовом саду пригородного колхоза имени Калинина, недалеко от старого Кубанского Затона. Потекли у нас сначала дни настоящего короткого курортного сезона. Мы вволю пользовались всеми поспевающими плодами сада, купались в Затоне и даже ухаживали за девушками.

Но в 169-м полку мы не задержались надолго. Вскоре последовало новое решение, и мы оказались на колесах воинского эшелона. Куда мы тогда поехали, нам было неизвестно.

* * *

В 169-м полку была своя батарея полковых 76-милиметровых пушек. Наша же батарея оказалась в нем сверх штата. Поэтому и мы оказались во временном сверхштатном состоянии. Решался вопрос, останемся ли мы в этом полку, будем ли переданы в другой полк или просто расформированы. Пока это решалось, мы продолжали жить вольготно во фруктовом саду. Вдоволь тогда мы наелись абрикосов. Благо деревья росли прямо около наших палаток. Достаточно было подойти к одному из них, стукнуть кулаком по стволу и на землю сразу падало их так много, что одному съесть было невозможно. Да ведь по одному мы в своем расчете не жили. Все делили на всех. Мы так сдружились, что не представляли себе возможное расставание. Командиром орудия у нас был Саша Данилов. Он остался одним из немногих курсантов Саратовского училища, который не пожелал в него возвращаться из Грозного в 1942 году. Наводчиком был Саша Левченко, помощником наводчика – Миша Курочкин, я был заряжающим, а правильными были Гринченко (имя его я, к сожалению, забыл) и бакинец Фархад Таджеддинов.

Командир наш, Александр Семенович Данилов, был намного старше нас. Действительную он отслужил накануне войны. Родом он был из Астрахани. В начале войны снова был призван и направлен в Саратов, в училище погранвойск, эвакуированное сюда из Петергофа. Вместе с другими в составе курсантской, а еще ее называли офицерской, роты он оказался в 1942 году в нашем полку и назначен командиром орудия в нашу батарею. Но в его расчет я попал только в 1943 году. А нам служить с ним вместе довелось до самого конца войны.

Человеком Александр Семенович Данилов был степенным, рассудительным. По профессии он был учителем.

Таковым он оказался и по отношению к нам. Он умел успокаивать и остужать наши горячие головы. А в сложных ситуациях, не впадая в панику, принимал правильные решения. Особенно он был обстоятелен в оборудовании позиций и успевал предусмотреть запасные варианты и впереди и сзади. Поэтому мы легче и быстрее других расчетов выполняли неожиданные команды сверху. Очень часто к прицелу он садился сам. Стрелял неторопливо, но вовремя и точно. Он никогда на нас не орал. По отношению к нам Данилов был старшим братом, строгим, справедливым и заботливым. К сожалению, все эти качества были осознаны мной спустя долгие годы после нашего расставания. Дело в том, что нам часто казалось, что мы уступаем в соревнованиях с другими расчетами, командиры которых выглядели боевитее. А на самом деле они были виднее своей крикливостью и иногда сумасбродной инициативой. Вот ведь тогда, на рассвете, в Долине Смерти при попытке смены позиции в неразведанное пространство Александр Семенович вовремя понял неоправданную смертельную опасность и нашел решение, которое позволяло нам сохранить боеспособность орудия и жизнь расчета. Но его действий никто в суматохе не увидел и не оценил. Зато от стыда за неудачу вышестоящие командиры поставили в пример командира первого орудия Черкашина, который, потеряв из своего поля зрения орудие, не видя цели, продолжал оставаться на открытом месте и кричал неизвестно кому: «Первое орудие к бою!» Наше орудие тогда уже изготовилось к бою и искало цель. А орудие Черкашина скрылось где-то в кустарниках, за горой. И все же награжден медалью «За отвагу» был Черкашин, а не наш Данилов. А мы, дурачье, не поняли тогда ситуации, завидовали Черкашину и не оценили нашего командира. У нас в расчете всегда были целы лопаты. Они всегда были остро наточены. У нас были кирки-мотыги. И мы всегда быстрее всех окапывались. А для спусков с крутых склонов у нас всегда имелись заготовленные тормоза – крепкие деревянные жерди.

Теперь, вспоминая все эти мелочи, я понял, что они, возможно, и служили единственной гарантией нашей жизни. Ведь мы всегда стреляли с открытых позиций, и не будь они достаточно хорошо оборудованы, было бы значительно сложнее сберечь нам жизнь. Потери в расчете были меньше, чем в других. В боях за Небержаевскую у нас было только трое раненых, которые дальше медсанбата не ушли и возвратились в строй, в нашу же батарею. А перед вышестоящими командирами Александр Семенович выглядел чересчур осторожным и неинициативным. Поэтому награды обходили и его, и нас. А нам осторожность командира сохранила жизнь, и трусами нас назвать никто не имел никакого повода. Расчет наш жил единой семьей. Ели и пили из одного ведра, всегда поровну, всегда вместе. А непредвиденную добычу табака, немецких галет, шоколада никто никогда не таил. Запомнились мне наши чаепития. Обычно вечером Данилов произносил одну и ту же фразу – не команду, а предложение: «Ну как, чайку сворим?»

А ведро воды уже было готово. Да и костер, независимо ни от какой погоды, где-нибудь в укромном месте, бездымный и невидимый, уже разжег Миша Курочкин. А правильный Гринченко уже собрал для заварки известную только ему травку, которую он ласково называл «материнка».

За редким исключением, чай пили каждый вечер – целое ведро на весь расчет. Бывало, и посластить, и посолить его было нечем. Бывало, и сухарика ни у кого в мешке не оставалось. Но чай был всегда вкусный и горячий. Каждому доставалось по полкотелка. Сытости от него не прибавлялось, но тепло его согревало. Но самое главное было не в этом. В ту весну и в лето у нас в расчете никто не болел желудком, несмотря на то что воду приходилось брать из речек, заваленных своими и немецкими трупами. Спасала нас Гринченковская ласковая «материнка». О наводчике Саше Левченко, о его помощнике Мише Курочкине я уже немало рассказывал. А теперь попытаюсь вспомнить наших правильных Гринченко и Таджеддинова.

Первый был красноармейцем призыва довоенного 1939 года. К нам в полк он попал перед отправкой на Северный Кавказ из какой-то другой части Внутренних войск, которая с боями отступала с Украины и была расформирована. Гринченко был уже обстрелянный солдат, усвоивший уклад повседневной фронтовой жизни. Имя его я почему-то не помню. Кажется, звали его Гришей. Но мы им не пользовались, а обращались к товарищу со словом «Душа». Это было его обычное слово, с которым он сам начинал свое обращение к любому из нас. Украинец он был наш, то ли полтавский, то ли харьковский, то ли екатеринославский – словом, не куркульский, правобережный. Разговаривал Гринченко на русском языке, перемежая речь украинскими словами, выражениями и поговорками. «Послухай, Душа, будь ласка, – обычно начинал он свое обращение к нашему батарейскому повару, – насыпь мне борща погуще». Со словом «Душа» он обращался и к другу, и к незнакомому человеку, и даже к недругу. К последнему, однако, это слово звучало построже. «А знаешь, Душа, – заканчивал он в таких случаях свой разговор, – а пошел бы ты…!» А иногда мы именовали нашего правильного сочетанием украинских выражений: «Хиба, чи шо!», «Хиба я можу знаты», этими восклицаниями отбивался он от пристрастного допроса командира. В таком случае он не всегда был не в курсе дела. Или просто не хотел признаваться в своей оплошности, либо не хотел выдавать товарища. «Шо вы, товарищ командир, – отнекивался Гринченко вопросом на вопрос, – хиба я можу знаты?» «Ну что ты, Душа, стоишь, как х… – укорял он нерасторопного напарника, – или ты оглох, чи шо?»

Хохлом, однако, Гринченко был типичным. Он был и скуповат и бережлив. Его вещевой мешок никогда не был пуст. В нем всегда в запасе была пара чистых портянок и полотенце. Он никогда не одалживался бритвенными принадлежностями. Опасная бритва, хорошо направленная, помазок и кусочек мыла были завернуты в чистую тряпицу. Чаще, чем другим, ему хватало и табаку, и сахара, выданных на десять дней. Он никогда не расходовал без нужды неприкосновенный запас (НЗ). Но для товарища он в своем мешке всегда мог найти сухарь, а то и кусочек сальца, раздобытого у какой-нибудь солдатки или вдовы. Они не отказывали ему ни в этом, ни в ласке. Но Душа перед ними в долгу не оставался. И свои мужскую обязанность и заботу о вдовьем хозяйстве исполнял вдоволь и честно. Он не уходил от вдовицы, не наколов ей дров, не наносив ей воды, не поправив завалившуюся изгородь. Душа был и скуповат и добр, и лукав и простодушен, а, главное, безотказен и в дружбе и в службе. Все команды он выполнял беспрекословно. Но никогда не делал этого, не подумавши, безоглядно или торопливо. Умел Гринченко не тратить силы и время попусту. Он, например, точно угадывал, когда надо окопаться как следует, а когда было достаточно обойтись неглубокой ямкой. В те десять дней противотанковой засады под хутором Горишным однажды ночью старшина Лукин привез нам совсем нетолстые бревнышки для наката над нашими окопчиками. Вовсе не бревнышками они были, а палками в локоть толщиной. Какая от них могла быть защита при прямом попадании? Но все стали нарасхват брать эти палки. А Душа не поспешил. А когда старшина окликнул его: «А ты что стоишь?» – Гринченко лениво ответил: «Ну ладно, дай мне, Душа, два дручка». Ему достались, действительно, две тонкие палки. Он положил их на края своей плащ-палатки, которой было прикрыто изголовье его персональной щели. «Ну вот, – сказал он, шутя, – теперь и у меня есть крыша. А то звезды спать не дают». Днем около его изголовья упала немецкая мина. Взорвалась буквально на бруствере. Попади она на так называемый накат, все равно не уберегся бы наш правильный. А так судьба сохранила ему жизнь и без наката. Плащ-палатка уберегла его от посыпавшейся при взрыве сухой земли. Немножко при этом пошла у Гринченко кровь носом.

Не от лени и не от нерадения к делу и к самому себе было нежелание тогда обезопасить себя. Просто он понял, ну какой мог быть толк от таких дручков? Только трата времени. А его целесообразнее было потратить на сон.

Писем Гринченко не получал и никому не писал сам. Был он холост. А дом его и родители были под оккупацией. О доме, о варениках «с вышнею», «с картоплею» и сыром он вспоминал часто и очень вкусно. Мы часто пели с ним украинские песни. Со слухом у него не все было в порядке, но все равно петь он любил. Но, распевшись, он вдруг замолкал и только слушал меня, удивляясь, откуда я этим песням научился. Никто в нашем расчете, да и в батарее, с Душой никогда не ссорился, и он никогда не был к кому-нибудь в претензии.

После боев на Кубани мы еще долго служили с ним вместе. После войны он сразу демобилизовался. Обещал писать. Но, видимо, недосуг был. Сейчас ему, наверное, уже около восьмидесяти. Может быть, он еще и жив. Доброго ему здоровья! Может быть, и он вспоминает нашу общую военную молодость и хлеб-соль пополам, и окопчик на двоих, и ту мину, которая разорвалась у его изголовья, и чай, заваренный травкой с ласковым названием «материнка». Как он там, «на ридной Украине», поживает? Много ли у него внуков? Рассказывает ли он им о наших общих военных дорогах? А спрашивают ли они его об этом?

Правым правильным у нас был Фархад Таджеддинов. Он был моим одногодком, родом из Баку. А в полк к нам прибыл оттуда же, в августе 1942 года. До призыва в Красную Армию учился в школе. Десятилетку окончить не успел. По-русски говорил хорошо, но с большим акцентом. До нашей встречи с Фархадом мы имели весьма негативное представление о солдатах-азербайджанцах. За ними за всеми укрепилась кличка «елдаши» (значит товарищи), и она звучала как исчерпывающая характеристика плохо говорящего по-русски и плохо воюющего солдата. Это знали не только мы, но и наш противник. Немцы в обмен на одного румына отдавали нам двух елдашей, хотя у них цена румынского солдата была весьма невысокой.

Воевали азербайджанцы действительно плохо. Пусть уж не обижаются на меня мои друзья из Азербайджана. В августе 1942 года 34-я азербайджанская дивизия целиком ушла с боевых позиций под Малгобеком и оставила этот город немцам. То же самое сделали елдаши из 1103-го полка, нашего правого соседа во время боев за станицу Небержаевскую. Говорили, что за массовую трусость солдат этого полка пошли под суд трибунала русские офицеры. Не смею утверждать, что это так и было, но помню я, как мимо наших позиций вереницей проходили в тыл солдаты-азербайджанцы с одним и тем же ранением в левую руку. Однажды утром мы с Мишкой Курочкиным, сидя на станине орудия, завтракали – ели перловую кашу из одного котелка.

Каши был полный котелок, а ели мы лениво – надоела нам эта шрапнельная каша. Вдруг мы оба, как по команде, обернулись. Сзади нас стоял елдаш, он был ранен в левую руку. На нем было одето две шинели. Верхняя была офицерская. А за плечами – под завязку набитый вещевой мешок. Мы сразу поняли: самострелец шел в тыл. Около нас он остановился и стал что-то говорить. Я понял, он просил поесть, приговаривая: «Курсак яман» (то есть «желудок пустой»). Лет ему, на вид, было не меньше тридцати. Лицо его было небрито и казалось болезненным. Мы отдали ему кашу. А я попросил его отдать мне его вторую шинель. Свою я полностью израсходовал на протирку снарядов от жирной смазки. Ее полы от масла блестели, как начищенные сапоги. Я показал свою шинель. Елдаш долго не хотел меня понимать. Но наконец поняв, сказал, что это шинель его товарища. Так и пошел он, съевши кашу, в тыл в двух шинелях, несмотря на то что уже был апрель на исходе.

Не смею всего этого обобщать, не берусь судить и выяснять причины, почему в нашей интернациональной стране такое было, но знаю точно, что оно было. И не только об этом я знаю.

Наш же «правый правильный» Фархад Таджеддинов был совсем другим. Он был очень реактивен и в движении, и в жестах, и в разговоре. Всегда был весел и беззаботен. Вспылив, на грубость мог ответить тем же. Однако больше всего его характеризовало дружелюбие и детская привязанность к старшим, особенно к тем, кто хоть раз обласкал его добрым словом.

Происходил Фархад из рабочей семьи бакинских нефтяников. Учился и рос в этом многонациональном городе вместе с русскими, армянами, грузинами, лакцами и прочими дагестанцами и никак не был обременен и связан националистическими предрассудками. А в боевой обстановке был надежен и находчив. На него можно было положиться и вместе пойти по незнакомой дороге. Мы со дня встречи в Грозном в 1942 году прослужили с ним вместе всю войну и еще четыре года после нее. Демобилизовавшись в 1950 году, мы встретились через 25 лет. Он приехал на День Победы по приглашению своих товарищей Миши Курочкина и Марата Лямина. Мы встретились тогда около Большого театра. Ребята подвели меня к высокому красивому мужчине с кавказскими усами. Он смотрел на меня и весело улыбался. А я никак не мог его сразу узнать. Только когда он сказал мне: «Хиба, чи шо?» – я его узнал. Сумел наш Фархад найти свое место в жизни. Окончил институт и работал в Баку руководителем большого автохозяйства. Вырастил сыновей и имел уже внуков. До сих пор Михаил Егорович Курочкин переписывается и перезванивается с ним. Помочь друг другу бывшие солдаты могут теперь лишь добрым словом сочувствия и в одинаковых болезнях, и в одинаковых переживаниях за нашу когда-то великую страну, за нашу общую Родину.

Совсем, было, забыл я про наших ездовых – Лешу Артемова и Чумичева. Первый был ездовым в боевой упряжке, а второй – повозочным на бричке. Лешка был мужичком уже за тридцать, маленького роста и вида совсем не боевитого. Мне он казался похожим то на нашего деревенского бедняка Абрама Михайловича, то на литературного героя из поэмы Твардовского Моргунка. Не уверен, что его поступками руководили какие-нибудь идеи. Оторван он был от дома, от семьи, от вечной крестьянской беды всеобщей военной мобилизацией, как и многие другие, ему подобные российские мужички. Службу свою он нес беспрекословно и был доволен тем, что судьба определила ему, колхозному конюху, и на войне быть при лошадях. Другому они пришлись бы обузой, а ему облегчали не только жизнь, но и тоску по дому.

Физически Лешка был не силен, но с привычной крестьянской работой справлялся. С лошадьми и упряжью ладил. И на позицию мог нас вынести не от отваги, а от страху смертного. В коренные себе он выбрал моего белого трофейного меринка Федю. Выбрал и не ошибся. Сидел на нем, одетом в немецкую камуфлированную плащ-палатку, не героем. Но конь знал в нем хозяина и ни разу не подводил. Сам Лешка подвигов не совершал, но свой боевой расчет никогда не подводил. Слабость у него была одна. Не мог он обходиться без курева. Махорка-то у него всегда была. Но вот закурить не всегда было возможно. Невозможно это было ночью. Цигарку он сворачивал огромную, с вершок. А махра моршанская на ветру искрила, как бенгальский огонь. Немцам этого было достаточно, чтобы обрушить на нас огонь всей минометной батареи. А не закурить Лешка не мог, особенно когда замерзал. Он, бывало, оправдываясь, говорил: «Я, малай, замерз, не замерз, а как закурю, так и сразу согреюсь». В этом и таилась в нем для нас главная опасность. Чтобы не демаскировать нас своим махорочным фейерверком ночью, во время остановок, он слезал со своего белого и где-нибудь поодаль ложился в ямку или просто на землю, заворачивался с головой в палатку и закуривал. И если в это время раздавалась протяжная команда: «Ша-а-гом ма-а-рш!», Лешки не оказывалось на месте. Передние расчеты трогались, и задние натыкались на нас. Начиналась громкая ругань шепотом. Немцы-то стреляли и на звук. Мы громко шептали: «Артемов, Артемов!», перемежая фамилию Лешки с ругательствами и на ощупь по канавам искали в таких случаях своего ездового. Наконец кто-нибудь натыкался на него. Под наш злой матерщинный шепот Лешка взбирался в седло, и мы трогались с места догонять голову батареи. А сзади нас тащилась еще одна наша забота – Чумичев, ездовой повозочный на бричке со снарядами и двумя мешками нашего батарейного парторга Куявского.

При лошадях и на повозке Чумичев оказался случайно. Человек он был городской и с этими рабочими животными дела никакого никогда не имел. Поэтому все у него не ладилось. И лошадей, и сбрую он чистить не успевал. А поить коней водил только в поводу. Верхом на них ехать не мог. И запрягать ему всегда надо было помогать. Но самое главное, он не мог справиться с вожжами. Лошадей он постоянно дергал. Если бы это было, как и на автомобиле с переключением скоростей, то движение брички было бы беспорядочным – вперед, назад, на месте. В лесу Чумичев задевал колесами за каждое дерево. Но ему ничего не стоило застрять на ровном месте. Учитывая все это, да и еще то, что вообще-то Чумичев был человеком хорошим, командир всегда отряжал ему в помощь двоих правильных Гринченко и Таджеддинова. Чумичев, постоянно понукая лошадей: «Тпру-у, тпру-у, – но-о, но-о», – подавал команды своим сопровождающим: «Ребят, ребят, заноси, заноси». Это означало, что сопровождающие должны были приподнять задок брички и освободить колесо от мешающего ему пня или дерева, или вытащить его из грязи.

Помню один комический, а для Чумичева не до смеха, случай. Ночью меня послал комбат с донесением в штаб полка. По дороге я встретил наших повозочных. Они везли к нам снаряды. Я показал им дорогу к бывшему хутору. Там их ждали. В штабе полка я задержался до рассвета, и мне предстояла непростая обратная дорога по открытому простреливаемому месту. На полпути предстояло перейти вброд речку. Была она неглубокая и неширокая. Берега ее были закрыты густыми кустами. Нехорошее было у речки дно, илистое и вязкое. Подошел я к ней и стал думать, как бы мне поудобнее ее перейти, а, может быть, даже перепрыгнуть. Стал искать место поуже. И вдруг слышу, что кто-то стонет и что-то шлепается в воде. Раздвинул кусты и увидел бьющихся в запутанных постромках двух лошадей. Они лежали на боку и все время пытались встать. Но постромки мешали это им сделать. Бричка лежала на боку, а из-за нее выглядывало черное, как у негра, от грязи лицо испуганного человека. В этом негре я узнал нашего Чумичева. Он стонал. Я подумал, что он ранен. Но стрельбы и взрывов перед этим я не слышал. Немцы не стреляли. Кричу негру: «Чумичев! Чумичев!» А тот вдруг от неожиданности испуганно простонал: «Ктой-то?» Спокойно говорю ему, что это я. «Что случилось?» – спрашиваю. А он в ответ только мычит. Вошел я в грязную взбаламученную воду. Отстегнул постромки от вальков, и лошади сами дружно поднялись из грязи. Потом пустую бричку мы вытащили на берег вдвоем с оказавшимся здесь незнакомым солдатом. Солдат шел в тыл, с ним и уехал так и не пришедший в себя Чумичев. А случилось с ним это приключение просто. Он отстал от своих товарищей и стал переезжать речку, да не сумел этого сделать. Уже рассвело, а он очень боялся попасть под обстрел. Стал дергать туда-сюда лошадей и запутал их вконец. Что было бы с ним, не встреться я ему на злосчастной речке? А он меня с перепугу тогда так и не узнал.

* * *

В окраинном Краснодарском саду мы, уже став бойцами 169-го стрелкового полка, всем составом батареи ожидали своей дальнейшей участи. Мы не спешили. За нас думало начальство. Наши командиры в эти дни не занимали нас учебой и наставлениями. Пушки и другое оружие мы почистили. Обмундирование привели в порядок. И теперь все были озабочены шитьем плавок. Неудобно было появляться в Затоне в голом виде перед любопытными женщинами-казачками. Плавки шили из немецких маскхалатов. Помню, что мне тогда на удивление всем и себе самому удалось сшить отличные плавки. Целый день мы проводили на берегу Затона. Завтрак, обед и ужин теперь у нас был обеспечен по назначенному времени. А на десерт вволю было разных плодов в нашем райском саду колхоза Калинина. Начальство продолжало думать за нас. А мы были уверены, что, кроме фронта, ехать нам было некуда.

Но получилось все очень неожиданно. Скоро мы оказались в эшелоне, который повез нас сначала на Тихорецк, потом мимо Ростова и дальше на Москву.

Из-под Новороссийска – в Москву к генералу Пияшеву

Не пришлось нам, нашему Истребительному мотострелковому, а потом просто – 308-му Стрелковому полку участвовать в полном освобождении Кубани и Таманского полуострова. В конце апреля 1943 года после освобождения станицы Небержаевской мы не дошли до моря пять, от силы десять, километров. Не преодолели мы тогда сопротивления противника на последней гряде невысоких Таманских гор, поросших густым лесом. А после освобождения станицы Крымской в итоге атаки, предпринятой 26 мая, мы вышли на высоты, с которых уже виден был Новороссийск. Но и здесь враг не пустил нас дальше первой линии своей обороны. Была ли это наша неудача, не ведаю. Читал я в воспоминаниях генерала Штеменко, писавшего о пребывании на нашем фронте маршала Жукова как представителя Ставки Верховного Главнокомандующего. Автор рассказывал, что маршал был не доволен действиями командования фронта и, в частности, действиями нашего командира дивизии генерал-майора И. И. Пияшева. Медленно под его руководством полки продвигались в начавшемся 1 мая наступлении нашего фронта. Жуков не сдерживал неудовольствия, в резкой форме требовал активизации действий. А наши полки, прижатые к земле безнаказанными «Юнкерсами», несли большие потери.

Маршал Жуков, наверное, имел право на недовольство и низкую оценку действий наших командиров. Но мы, солдаты, виноватыми себя не чувствовали. Мы шли вперед и в грязь, и на ветру, и в снег. Я видел, как атаковал немецкие позиции 26-й Пограничный полк, наш правый сосед, 26 мая в районе хуторов Горишный, Гречишный и Арнаутский. Пограничники после артподготовки шли в полный рост, с винтовками на ремень. Немцы не выдержали их молчаливой атаки. Да и наш 308-й в тот день не кланялся немецким пулям и не отсиживался в укрытиях от немецких бомб. По себе знаю. Но не дошли мы до моря.

А может быть, и впрямь не совладал наш командир дивизии с силой, ему предоставленной. Ведь фактически он командовал тогда корпусом. В составе нашей дивизии было тогда восемь полков (26-й и 29-й Пограничные, 145-й Горнострелковый, 3-й Краснознаменный, 34-й, 169-й, 308-й и 290-й Стрелковые полки). Если добавить к ним приданные средства артиллерийской и танковой поддержки, то, конечно, это был корпус, которым надо было умело распорядиться. Допускаю, что наш генерал И. И. Пияшев этого не сумел сделать. В его личной храбрости никто не сомневался. Он как командир полка еще осенью 1941 года отличился в боях под моим родным городом Мценском. Его действия тогда очень высоко оценивал будущий танковый маршал Катуков. Позднее опять, командуя полком, подполковник Пияшев успешно оборонял Тулу. Нашу дивизию он принял в Краснодаре, будучи уже в чине генерал-майора. С тех пор я и запомнил его, маленького, толстоватенького, очень подвижного, решительного и крикливо-матерщинного. Но всего этого оказалось недостаточно, чтобы умело командовать корпусом. После неудачного наступления 26 мая И. И. Пияшева в должности командира дивизии заменил полковник Скородумов. Под его командованием дивизия принимала участие в завершении освобождения Кубани и Тамани. Полки наши получили наименование Новороссийских. 290-й полк отличился особо, действуя на Малой земле. Нашего 308-го полка тогда уже не существовало, его знамя было передано на хранение в штаб войск. А генерал И. И. Пияшев был назначен командиром знаменитой и доныне Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения имени Ф. Э. Дзержинского (ОМСДОН). Там, в Москве, наш генерал, видимо, не забыл своих храбрых кубанских солдат. Скоро некоторым из них предстояло встретиться с ним вновь.

* * *

Однажды к нам на батарею, в наш прекрасный сад прибыл в сопровождении старшего лейтенанта Муратикова незнакомый офицер – лейтенант. Одет он был не по фронтовому, в отлично сшитом кителе и франтоватых бриджах с напуском. И сапоги у него были, не как у нашего Муратикова – яловые. Сапоги незнакомого лейтенанта были хромовые и блестели, как говаривал нам Душа – Гринченко, как у кота яйца. И фуражка у лейтенант была васильковая, с малиновым околышем. Один изъян был у лейтенанта – он был рябым. Скоро мы узнали его фамилию. Нас построили. Он нам представился лейтенантом Демченко и объявил, что ему дано право отобрать из нас лучших для дальнейшего прохождения боевой службы в другой дивизии, которую пока не назвал. Началось составление списка, сопровождавшееся личной беседой с каждым из нас. Лейтенант интересовался нашими биографиями, ранениями, контузиями, наличием родственников, находящихся на оккупированных территориях. Нас удивила такая тщательность при знакомстве. Мы терялись в догадках. Нам, однако, импонировало, что лейтенант интересуется нашими боевыми характеристиками. Мы стали предполагать, что нас набирают в какую-нибудь особую часть. Мы даже подумали, что вновь понадобились для действий в тылу врага.

Через несколько дней, когда список был уже готов, мы сдали свои сорокапятимиллиметровые «Прощай, Родина», распрощались со своими ездовыми. Они не подходили своими возрастными и физическими параметрами к системе измерений солдатских качеств лейтенанта Демченко. Нас перевели из прекрасного райского сада колхоза Калинина в центр Краснодара, на улицу Седина в полуразрушенный дом. Там собирались все группы, отбираемые другими лейтенантами-щеголями из других полков нашей дивизии. Теперь их всех называли купцами. Они вроде бы приехали к нам в дивизию покупать молодых, боевых и не очень много раз раненых и контуженых солдат. Мы готовились к отъезду. Но перед этим нам пришлось присутствовать при одном неприятном событии. В эти дни в Краснодаре завершался судебный процесс над группой предателей, изменников Родины и немецких военнослужащих, виновных в массовом истреблении мирных жителей Краснодарского края в период его оккупации. Здесь фашистами тогда проводились испытания автомобилей-душегубок. Массовые расстрелы проводились немцами в противотанковых рвах. Среди подсудимых было 11 человек из местных жителей русской, украинской и адыгейской национальностей. Теперь в моей памяти сохранились лишь две фамилии предателей. Один был Тищенко – заместитель начальника Краснодарского гестапо. А другой был черкес или адыгеец Набцок. В газетах тогда печатались отчеты о заседаниях Военного трибунала, фотографии преступников, их жертв и мест массовых уничтожений советских людей. А нам во время нашего наступления по Ставропольскому и Краснодарскому краям и на Кубани не раз приходилось видеть все это в страшной натуре. Между прочим, фашистская жестокость оказалась суровым уроком тем, кто с иными надеждами ожидал врага. Были во время нашего отступления летом 1942 года такие случаи и такие станицы, где фашистов встречали хлебом-солью и под колокольный звон. Всего несколько месяцев разгула фашистских зверств и насилия хватило, чтобы излечить эту болезнь – надежды некоторых кубанских казачков на возврат к прошлому. Я помню, когда мы на рысях вкатывались в освобождаемую станицу Крымскую, как нас встречал старый кубанский казак. Он крестился на наши сорокапятимиллиметровые «Прощай, Родина» и кланялся нам низко в пояс. Теперь в Краснодаре завершался суд над предателями и немецкими палачами. Был вынесен жестокий приговор, и все одиннадцать бывших советских граждан должны были быть повешенными. Был назначен день казни. Нам напоследок приказано было принять участие в обеспечении порядка во время публичного приведения страшного приговора в исполнение. Ни до этого, ни после мне не приходилось видеть такой жестокой нечеловечной картины.

Сочувствия изменникам и предателям, добровольцам-гестаповцам не было, но было не по себе от предстоящего зрелища. Ведь людей убивали не в бою, а в присутствии огромной толпы народа, на специально сооруженных виселицах и эшафоте под ними, составленном из кузовов военных грузовиков. Казнь была назначена на утро. И уже часам к десяти площадь бывшего старого стадиона в квартале при пересечении улиц Красноармейской, Чапаева и Шаумяна (четвертую улицу не помню) заполнилась народом. Но в это время раздался сигнал воздушной тревоги. Народ разбежался по укрытиям. Через час вернулись на старый стадион. Но опять раздались сигналы воздушной тревоги. Все повторилось. Такое же повторилось и в третий раз. Поэтому казнь состоялась примерно в 15 часов. Числа я не помню, а месяц был июль. Народ дожидался страшного, жестокого зрелища справедливого возмездия.

Приговоренных привезли к месту казни в закрытых автомобилях, из которых охрана вывела всех – одиннадцать человек. Их провели сквозь людской коридор. Толпа молчала в оцепенении страшного ожидания. Почти все приговоренные находились в состоянии полной прострации. С помощью охранников (а они же и были исполнителями приговора) всех подняли по ступенькам на эшафот, а затем поставили на специальные табуреты. На груди приговоренных висели фанерные доски, на которых были написаны их фамилии и инициалы со словами: «Приговором Трибунала Северо-Кавказского фронта казнен за предательство, измену Родине и злодеяния против мирных советских граждан».

Затем всем связали сзади руки и на каждого накинули петлю. Председатель Трибунала зачитал приговор и приказал привести его в исполнение. Кто-то из приговоренных попытался что-то крикнуть. Кажется, это был помощник начальника Краснодарского гестапо Тищенко. Но в это время автомашины, составившие своими кузовами эшафот, тронулись и выехали из-под виселиц. Казненные закачались на веревках. Все кончилось при полном молчании толпы. Скоро она разошлась.

Жителям Краснодара не впервой довелось видеть страшную картину казни с помощью виселиц, расстрелов и удушения на рвах и в душегубках. Фашисты в этом деле проявили здесь немало усердия, наводя свой порядок на оккупированной казачьей земле. Но на этот раз они стали свидетелями жестокого возмездия. Между прочим, казнь предателей и изменников проходила недалеко от квартала, в котором стояло здание гестапо. Гитлеровцы при отступлении подожгли его, но оно сгорело не полностью. В его подвалах тогда еще можно было прочитать предсмертные надписи жителей Краснодара, участников подполья, партизан и красноармейцев, обреченных здесь на мученическую смерть. Здесь и проявили свое предательское рвение и Тищенко, и Набцок, и все остальные, угодившие в конце концов в петлю возмездия. Толпа на казни молчала, но не сочувствовала осужденным на смерть. Казненные еще три дня висели на виселицах. И все дни около них толпились люди. В один из этих дней я с товарищами, проходя мимо, остановился, услышав разговор. Говорил-то один, это был старик. А услышать мне удалось такие слова: «Их бы, б… не так надо было вешать!» «А как же?» – спросил я. «Их надо было бы повесить на крюк под ребро. Так же, как они вешали наших. Чтобы висел он и не сразу бы подох». Старик плюнул под виселицу и пошел прочь от нее, не оглядываясь.

О суде над военными преступниками в Краснодаре и об их казни был снят документальный фильм. Назывался он, кажется, «Суд народа». Я и сейчас помню того угрюмого и осиротевшего старика, плюнувшего под ноги болтавшихся на виселицах предателей Родины. Никто и никогда не убедит меня в том, что они ими не были. И еще больше, никто не сумеет заставить меня поверить в то, что они и им подобные якобы боролись за свободную Россию. А пропагандисты этой предательской идеи продолжают ее навязывать современным поколениям людей на страницах так называемой демократической прессы. Нас, участников Великой войны, они своими измышлениями не убедят, но тень на плетень наведут. Кто-то из современной молодежи попадет под нее. А кто ей расскажет правду, когда нас уже не будет?

* * *

Наконец вся группа специально отобранных во всех полках нашей дивизии солдат и сержантов собралась в Краснодаре и была готова к отправке во все еще неизвестном нам направлении. Всего нас было отобрано 800 человек, молодых, не раненых и с легкими ранениями. Однажды ночью мы прошли последний раз по освобожденному нами красивому городу Краснодару к разрушенному вокзалу и погрузились в знакомые нам вагоны из расчета «по 40 человек или 8 лошадей» в каждый. Скоро, расположившись по нарам, мы заснули, а проснулись уже где-то под городом Кропоткиным. Эшелон наш стоял против разрушенного здания вокзала. Только оно напоминало нам войну. В городе было тихо. Небо над ним было чистое и голубое. А нам он все еще помнился в дыму и копоти, в грохоте рвущихся снарядов и бомб. Всего каких-то четыре месяца назад все это в районе этой станции обрушилось на нас. А теперь было тихо. Вдоль эшелона бегали женщины с кринками молока и ряженки, с вареными яйцами, лепешками. Веселый голос этого раннего пристанционного базара нас и разбудил. От Кропоткина наш эшелон поехал на Тихорецкую, а дальше на Ростов. А мы все думали и гадали, куда мы едем. В пути мы узнали о начале сражения на Курской дуге. И тут пошли разговоры, что едем мы на эту дугу в состав якобы формирующейся особой армии.

Ехали мы весело. К этому располагала нас хорошая погода и продолжительные стоянки на разъездах. Дорога еще не была полностью восстановлена после недавних боев. На перегонах действовала одна колея. Наш эшелон к тому же был сборный и ускоренной литеры не имел. На остановках мы устраивали гулянья. Со всей округи собирались соскучившиеся по мужикам женщины. Бывалым солдатам даже хватало времени, чтобы закрутить страстную пристанционную любовь. Иногда они отставали от эшелона, а потом нагоняли его более скоростными пассажирскими поездами или литерными эшелонами. Наше веселое настроение еще больше взбудоражили разговоры о Курской дуге. В предчувствии новых испытаний солдатской судьбы мы веселились с большим азартом. От нашего веселого разгула забеспокоились сопровождавшие нас лейтенанты. Они не в состоянии были нас унять и навести должный порядок. И тут вдруг в нашей команде объявился очень строгий и решительный подполковник. Мы видели его и раньше. Он ехал как попутчик в командирском вагоне вместе с лейтенантами и терпел нашу вольность до Ростова. Там мы вступили в конфликт с солдатами дорожной комендатуры и немножко погоняли их по рельсам за то, что они задержали наших товарищей якобы за неуставной, нестриженый вид. Шум на станции был большой. В конце концов нас водворили в вагоны, а начальство из комендатуры поторопилось отправить наш эшелон от греха подальше.

На следующей станции всему эшелону была подана команда выйти из вагонов и построиться в каре против состава. И тут перед нами возник незнакомый нам подполковник, наш попутчик. Он был при всех наградах и вид имел суровый и решительный. Он представился нам подполковником Каменевым, бывшим командиром 34-го полка, тем, которым командовал когда-то наш недавний командир дивизии генерал-майор И. И. Пияшев. С нами подполковник ехал в Москву по новому назначению на должность командира 1-го полка дивизии имени Дзержинского.

Появление этого сурового человека внутри разношерстного каре мигом остудило наше анархичное, не поддающееся лейтенантам настроение, а затем и поведение. Подполковник начал с жесткой фразы: «Солдаты, мне стыдно за вас. На кого вы похожи?». Потом он говорил что-то еще, не взывая к нашей совести, а осуждая ее. Особенно он был жесток по отношению к своим бывшим солдатам 34-го Стрелкового полка, представители которого тоже были в нашем эшелоне. А в заключение он сказал, что все мы едем служить в прославленную со времен Октябрьской революции и Гражданской войны дивизию имени Ф. Э. Дзержинского. «Служить в ней, – закончил И. И. Каменев, – не каждому дано».

Наша бесшабашная вольница и удаль в дальнейшем пути поумерились. Но на долгих остановках мы тем не менее не способны были устоять против соблазна повеселиться, потанцевать и хоть на часок повлюбляться.

* * *

Итак, после внушительной беседы на станции под Ростовом мы доподлинно узнали, куда едем. Ровно через год мне и немногим оставшимся в живых моим друзьям-однополчанам Истребительного мотострелкового полка выпало неожиданной судьбой вернуться в Москву. Странно прозвучала тогда для нас неблагозвучная аббревиатура названия дивизии Дзержинского – ОМС ДОН. Сопровождавшие нас лейтенанты на длинных перегонах между станциями рассказывали нам про свою необычную дивизию. О том, что она была ровесницей Октябрьской революции и стала тогда одним из первых воинских формирований Советского государства, что ей доверялось самое важное и ответственное дело – охрана правительства и Центрального Комитета ВКП(б). Однако это не помешало ей принять участие в Гражданской войне на различных фронтах со специальными заданиями и в оборонительных, и в наступательных боях. С особой гордостью лейтенанты рассказывали, как дорожила честью и достоинством этой дивизии Советская власть. За участие в Гражданской войне она была награждена орденом Красного Знамени. А за достижения в боевой учебе в мирное время – орденом В. И. Ленина. В Великой Отечественной войне ОМСДОН в полном своем составе в боевых действиях не участвовала. Отдельные ее подразделения, главным образом полковые артиллерийские батареи, отражали танковые атаки фашистов под Вязьмой, на Можайском, Боровском и Нарофоминском направлениях. А в 1944 году артиллерийский полк дивизии участвовал в боях под Новгородом. Тогда на вооружении полка состояли 150-миллиметровые гаубицы системы «Шкода» из трофеев Первой мировой войны. После того как весь боевой запас в этих боях был израсходован, эти пушки были сданы в переплавку, а артполк получил 76-миллиметровые пушки ЗИС-З.

На фронт из дивизии постоянно отправлялись команды снайперов. Но главной задачей ОМСДОН все годы войны оставалась охрана правительства и обеспечение порядка в столице. Дивизия охраняла правительство, а правительство берегло дивизию, как надежный его оплот. В составе дивизии было тогда четыре мотострелковых полка – 1-й, 2-й, 3-й и 10-й, артиллерийский и кавалерийский полки, танковый батальон, батальон связи, батальон боевого обеспечения. Все годы войны части и подразделения дивизии несли охрану правительственных учреждений и ЦК ВКП(б), патрульную службу на улицах Москвы. А в самые суровые и опасные месяцы непосредственной угрозы Москве осенью 1941 года полки дивизии в полной боевой форме с оркестрами маршировали по улицам Москвы, демонстрируя свою силу, уверенность и непреклонную волю отстоять столицу. Тогда родилась знаменитая песня:

Мы не дрогнем в бою

За столицу свою.

Нам родная Москва дорога.

Нерушимой стеной,

Обороной стальной

Разгромим, уничтожим врага.

Эту и другие песни пели солдаты ОМСДОНа своими громкими и уверенными голосами. Обо всем этом лейтенанты нам, конечно, рассказывать не могли. Все это мы узнали сами потом по ходу службы в прославленной дивизии. А тогда в эшелоне мы все еще горевали по своему несправедливо расформированному добровольческому полку, по своим командирам и товарищам, оставшимся на Кубани добивать врага под Новороссийском и на Тамани. Нам хотелось вернуться туда. А лейтенанты, наоборот, успокаивали нас. Дескать, не беспокойтесь, ребята, мы не на фронт вас везем. Сами они там не были и не могли понять нашего чувства фронтового товарищества.

От лейтенантов мы узнали, что дивизией имени Ф. Э. Дзержинского теперь командует наш недавний командир – генерал-майор И. И. Пияшев. Узнали мы и о том, что не случайно нам выпала честь служить теперь в незнакомом ОМСДОНе. Наш боевой генерал, приняв новую дивизию, решил пополнить ее боевым составом солдат-кубанцев, обстрелянных и проверенных войной. Нам, конечно, импонировало такое намерение, и мы даже стали надеяться на его особое отношение к своим солдатам-фронтовикам.

Эшелон наш с частыми переформировками на узловых станциях двигался к Москве. И вот наконец она предстала перед нами. Мы медленно подъехали к ней с той же стороны, в которую год назад в тот же месяц уезжали срочным литерным эшелоном. Не всем суждено было сюда возвратиться.

На подходе к Москве, то ли в Перово, то ли в Кусково, эшелон наш в последний раз переформировали, и наши вагоны теперь покатились по Окружной дороге. Из открытых дверей мы любовались своей Москвой. Но вдруг мы остановились на месте пересечения Окружной железной дороги и шоссе Энтузиастов. Кажется, находящаяся здесь станция называлась «Нефтегазовый завод». Кто-то из наших лейтенантов обмолвился, что теперь мы скоро приедем в Реутово, что там предстоит разгрузка, что там же находится лагерь нашей дивизии имени Дзержинского.

Вагон наш остановился против лестницы, спускающейся с полотна Окружной железной дороги прямо на какой-то московский проезд. Внизу я увидел продовольственный магазин. Почему-то в этот момент я нащупал в своем кармане пятнадцатикопеечную монету. Мысль сработала мгновенно. Да и не мысль это была вовсе, а сработал какой-то солдатский инстинкт. Я выпрыгнул из вагона и буквально скатился по лестнице к магазину, уверенный в том, что в нем есть телефон-автомат. И действительно, он там был, целый и невредимый, с трубкой. Я опустил монетку и снял трубку. Но увы! Аппарат щелкнул и проглотил мою монетку, а больше у меня никаких денег не было. Я стал бить по аппарату, но он оставался безразличен к моему отчаянию. В магазине в это время стояла небольшая очередь. Она состояла из женщин, которые вмиг поняли причину моего отчаянного буйства у телефонного аппарата, и все вместе буквально закричали мне что-то. Я не понимал. Наконец, одна из них сказала, что за углом магазина есть другой исправный телефон-автомат. Но у меня уже не было монеты. И это поняли женщины: в моей руке вдруг оказалась целая горсть пятнадцатикопеечных монет. Женщины поняли все. А кто-то из них за руку повел меня в телефонную будку за углом магазина. Влетев в будку, я стал судорожно совать монетку из своей горсти в щель, и монеты сыпались на пол. Наконец, одна проскочила, я услышал гудок и стал набирать номер телефона своего Отца. Тогда был еще день, и время было рабочее. Однако на другом конце долго не брали трубку. Я уж, было, готов был повесить свою, и все оглядывался на наши вагоны, боясь, что они вот-вот тронутся. Наконец, издалека отозвались: «Алло, алло!» Кричу во весь голос: «Позовите Григория Ивановича!» «А кто его просит?» – слышу в ответ. «Его сын, – ору я, – сын его, Константин, позовите скорей!»

А сердобольные женщины, одарившие меня монетами, не отходят от будки. Мое нетерпение и волнение передались и им. Они мне сочувствовали и переживали. А я вдруг слышу: «Константин, это ты?» «Я, конечно, я! – ору, – а вы кто?» «А это я, твой дядя Иван Ильич, – тоже криком отвечают мне с того конца, – сейчас отец подойдет». Наконец-то трубку взял Отец. Чувствую, что он никак не может понять, откуда я вдруг взялся, откуда и почему звоню. А я, кося глазами на вагоны, кричу, что приехал с фронта в Москву, что долго говорить не могу, что эшелон вот-вот тронется, что остановится наш поезд где-то в Реутове, что там меня ждет какая-то новая служба, что сам я здоров и не ранен, и пусть, дескать, Мама не беспокоится. А вагоны в это время поехали. Я выскочил из будки и на ходу успел схватиться за поручни тормозной площадки последнего вагона.

В Реутово мы приехали вечером. Разгрузились возле каких-то больших складских кирпичных сараев. Потом мы узнали, что это были так называемые склады СТО. В расшифровке это название звучало, как склады Совета труда и обороны. Они были устроены здесь еще во времена Гражданской войны. За складами на огромной лесной территории в конце двадцатых годов, а может быть и раньше, расположились лагеря дивизии имени Дзержинского.

Уже в темноте мы долго шли по лагерю и наконец остановились около белого палаточного городка. Ужина в этот вечер не было. Нас разместили по палаткам, а на утро под звуки сигнальной трубы мы проснулись в новой для нас жизни. Она началась командами новых командиров. Нас построили, сделали перекличку и потом распределили по ротам. А роты определили по полкам дивизии. Между нами произошло новое расставание. Я попал с большинством товарищей из нашего 308-го полка во 2-й мотострелковый полк, где из нас сформировали две учебные роты. В тот же день мы познакомились с нашим новым Батей – полковником Шевцовым, с его заместителем по политчасти майором Просянком и начальником штаба, тоже майором Королевым. А командиром нашей роты был назначен лейтенант Куцев. Ему было поручено привести нас в надлежащий строевой вид, в дальнейшем нам предстояло распределение по подразделениям полка. Таким образом, после почти двух лет службы, после боевой фронтовой службы мы к неудовольствию своему должны были пройти курс строевого обучения. Полковник Шевцов не даром именовался в дивизии доктором строевых наук. Теперь эта наука должна была заполнить все основное время в распорядке дня новой армейской жизни. Но сначала была баня, дезобработка, переобмундирование, после которой мы снова превратились в новобранцев. Состригли с нас фронтовые неуставные чубы. Одели в новые сапоги, брюки и гимнастерки с новыми красными погонами, а на головы выдали фуражки с васильковым верхом и малиновым околышем. Теперь такие фуражки можно увидеть лишь в кинофильмах про ненавистные народу органы НКВД, а тогда они обозначали нашу причастность к самому почетному воинскому соединению – Отдельной мотострелковой орденов Ленина и Красного Знамени дивизии особого назначения имени Феликса Эдмундовича Дзержинского. Между прочим, свое качество оплота нового «демократического» режима в нашей нынешней России эта бывшая имени Дзержинского дивизия обрела вновь. Нет только теперь на головах ее солдат и офицеров васильковых фуражек, их заменили малиновые береты. А служба ее осталась все той же. В годы начавшейся перестройки у ее бывших солдат и командиров отобрали награды за оказавшиеся неправедными дела на Кавказе, в Крыму, Прибалтике и Западной Украине. Но теперь ее новых солдат и офицеров снова награждают за Кавказ. А в октябре 1993 году многие были отмечены за «подвиги» у Белого Дома и в Останкине. Дивизия по-прежнему отважно защищает Россию в сложной междоусобной, межнациональной разборке в горячих точках.

Отмытые, переодетые, в белых палатках среди соснового леса реутовских лагерей мы продолжали скучать и горевать по своему боевому диверсионному 308-му стрелковому полку.

На следующий день по прибытии к новому месту службы произошло чудо. После обеда, при выходе из столовой, я вдруг услышал голос нашего старшины и свою фамилию: «Младший сержант Левыкин, подойти ко мне!» Я подошел, а старшина мне и говорит: «Иди к Никольским воротам, там, кажется, тебя ожидает твоя мать». Я, конечно, бегом кинулся к этим воротам, они были недалеко. Бегу, а сам думаю, как же она нашла меня, ведь в разговоре с Отцом я назвал только Реутово? А лагерь-то наш был совсем не в Реутове. Как же она, моя родная, нашла меня? Я даже засомневался, может быть, старшина ошибся. Подбегаю к проходной, к шлагбауму, а за ним действительно стоит моя Мама. Стоит с гостинцами и плачет. Сержант, дежуривший на проходной, не разрешил мне выйти к ней. Так мы и поцеловались с ней через проволоку – такие вот порядки оказались в прославленной дивизии имени Ф. Э. Дзержинского.

Мама рассказала, что она с раннего утра приехала в Реутово и почти весь день искала наш лагерь. Нашла она этот лагерь, в конце концов, и разыскала меня. Настоящей разведчицей оказалась моя Мама, а в следующее воскресенье по разведанной ею дороге ко мне на свидание приехал и Отец с сестрой Тоней. А еще через воскресенье, возвращаясь с занятий, я вдруг увидел у своего барака брата Александра. Узнав от родителей о моем приезде с фронта, он тоже приехал со мной повидаться. Служил он тогда в авиационном корпусе ПВО и был в звании лейтенанта авиации. Ему удалось не только пройти на территорию лагеря, но и встретиться с заместителем командира полка по политчасти майором Просняком и выпросить у него для меня увольнительную на целые сутки. Так я впервые после почти двух фронтовых лет оказался дома. Хорошо было проснуться утром не в лагерной палатке и не по команде старшины «Подъем!», а от домашнего утреннего солнышка в окне. Хороши был мамин завтрак и обед. Впервые в жизни мы с Отцом чокнулись рюмками с водкой. А Мама смотрела на меня и, качая головой, промолвила: «Вот и вырос ты, сынок, и водку уже пьешь, и куришь». Я застеснялся от ее ласкового укора, а Отец сказал: «Ничего, сынок. Можно и выпить. Не пропивай только ума своего!» Так хорошо было дома, но пришлось в конце дня снова возвращаться в дивизию. Мне предстояло прослужить в ней до 28 марта 1950 года.

* * *

Перво-наперво полковник Шевцов, наш командир 2-го полка, решил научить нас ходить строем с соответствующей для дивизии Дзержинского выправкой. Мы-то, воюя два года, настоящему строевому маршу обучены не были. Правда, перед отправкой на фронт в мае – июне 1942 года наш ротный Федя Свинин преподал нам эту науку, но с тех пор мы ходили вольным фронтовым шагом, все более думая о применении к местности, кланяясь земле-матушке. Поэтому гордой выправки и не имели. Это сразу заметил «доктор строевых наук» полковник Шевцов. Он устроил нам строевой смотр. Прошли мы обеими фронтовым ротами мимо него на нашем лагерном плацу под оркестр. Он стоял на трибуне. Прошли еще разок. Потом мы остановились перед трибуной и услышали от Бати короткую речь: «Ходите вы, как охотники. Сейчас я покажу, как надо правильно у нас в дивизии ходить!»

В это время на плац вышел батальон кадровых, еще довоенного призыва, солдат-дзержинцев. Они были одеты в парадную форму, тоже еще довоенного пошива. Оркестр заиграл им колонный марш, и они пошли. Взяли с места полным шагом одновременно все шеренги. Батальон шеренгами по двадцать человек двинулся прямым квадратом, четко печатая 120 шагов в минуту, держа винтовки «на плечо». Потом внутри этой неудержимой машины что-то вскрикнуло под левую ногу, и винтовки с громким треском упали с плеча «на руку». Мы смотрели и глазам своим не верили – все в строю было абсолютно прямо и ровно. Шеренги и ряды были абсолютно прямыми. Прямыми были линии и по диагонали, а красивые винтовки СВТ с примкнутыми штыками стальной щетиной лежали на левых вытянутых руках. Правые же, согнутые в локте, упирались в левый бок соседа. Это еще более выпрямляло шеренги и сплачивало ряды на выдержанных дистанциях. Потом внутри батальона что-то еще ухнуло, вроде «Эй, ухнем», и солдатские головы враз повернулись под левую ногу в сторону гордо стоящего на трибуне Бати, а он явно наслаждался этим неудержимым, монолитным и торжественным строем. Пройдя мимо трибуны, вскинув винтовки «на плечо», батальон, не ломая строя, развернулся, снова вышел на исходный рубеж и еще раз повторил торжественное прохождение. Мы смотрели на все это, не веря, что нам когда-нибудь удастся сделать так же. Но Батя в короткой речи заверил нас и в этом: «Вот так надо ходить! Ваши командиры вас этому научат».

И стали нас учить каждый день на плацу по несколько часов строевой подготовке. И очень скоро мы своими пятками поняли, почему полоса перед трибуной, на которой стоял полковник Шевцов, была так гладко вытоптана. Точнее не вытоптана, а втоптана на несколько видимых сантиметров ближе к центру земли. Работу эту утрамбовочную делало не одно поколение омсдоновских солдат с далеких довоенных лет. Теперь и нам, фронтовикам, предстояло ее продолжить в учебных ротах под руководством поставленных над нами командирами сержантов, старшин, взводных и ротных лейтенантов. Многие из нас тоже были сержантами, но с омсдоновскими младшими командирами в деле строевой выправки, умении подгонять и носить обмундирование, ходить даже не парадным, а обычным шагом, не в строю, а просто по дороге, умении так наладить на своих плечах погоны с латунными лычками и трафаретами, что они, будто крылья, облегчали им быструю и упругую походку, равняться не могли. Всеми этими внешними качествами, своей спортивной натренированной формой, подтянутостью, физической силой и ловкостью омсдоновские сержанты должны были, обязаны были превосходить своих подчиненных, рядовых солдат. Иначе они не могли были бы стать их командирами. Ведь по возрасту между ними большой разницы не было. Сохранившийся тогда личный рядовой и сержантский состав, да и лейтенантский тоже, начинали свою службу еще в довоенных тридцать восьмом, тридцать девятом и сороковых годах. Неуставных отношений, или, как сейчас их определяют в современной российской армии, дедовщины, в ОМСДОНе не было. В ОМСДОНе царила настоящая воинская казарменная дисциплина и в военной, боевой и политической учебе, и в службе, и в повседневной бытовой жизни. Олицетворяли эту дисциплину и порядок на своем уровне сержанты и лейтенанты. От своих подчиненых они только добивались подобия своего. Они отлично, почти назубок, знали все воинские уставы и наставления в части, касающейся их и их подчиненных прав и обязанностей, и были очень высоко подкованы в солдатской политграмоте, ими четко была усвоена омсдоновская философия командирской власти над подчиненными. Эти сержанты, будучи поставленными командирами в наших учебных фронтовых ротах, в тех случаях, когда между нами и ими возникали конфликты, внушали ее и нам в надзиданиях перед строем в своих отделениях и взводах. Важно прохаживаясь вдоль строя, они строго повторяли слова своих вышестоящих командиров и политруков. «Вы меня можете не любить, – начинали они свою командирскую проповедь, – но уважать меня и команды мои выполнять вы обязаны». Заканчивали еще более назидательно и строго: «Меня на мою должность народ поставил». И все! Попробуй не выполни! И нам, фронтовикам, прошедшим свою школу солдатской жизни, пришлось в ОМСДОНе начинать сначала усваивать и эту философию, и традиционный порядок, и службу в этой элитной правительственной дивизии. Мы очень скоро, однако, втянулись в эту новую жизнь. Научились так же четко и лихо печатать шаг. Ведь мы еще были тогда молодые, намного моложе омсдоновских сержантов, и мы быстро усвоили от них их амбицию, внешний лоск и даже назидательную командирскую лексику. Нашим временным сержантам-командирам мы, однако, не уступили своих фронтовых амбиций. Мы не уступали им в боевой стрельбе на занятиях по тактике и на проводившихся здесь традиционно соревнованиях в форсированных марш-бросках. Их проводили командиры на многокилометровые дистанции летом в пешем строю, а зимой на лыжах, с преодолением штурмовой полосы и боевой стрельбой.

Омсдоновские сержанты и лейтенанты и в этом деле были на недосягаемой высоте. После первых уроков по строевой подготовке командир полка приказал провести соревнование между взводами обеих наших учебно-фронтовых рот: предстояло пробежать с боевой выкладкой пятнадцать километров до деревни Новой и те же пятнадцать километров – обратно. Деревня эта, а за нею и наше стрельбище до сих пор стоит на шоссе Москва – Нижний Новгород. Однажды ее даже посетил наш первый Президент накануне разгона Верховного Совета.

Со старта мы все пошли быстрым шагом, а как только вышли за пределы лагеря, младший сержант Смирнов, наш командир взвода, скомандовал: «Бегом марш!» Пробежали километра три, и я стал безнадежно отставать. И тут вспомнил, что не отстает тот, кто идет впереди, собрал все свои силы и вышел вперед. Все мы и даже те, кто имел ранения, как бы там ни было, добежали до деревни Новой и повернули обратно, перебежав на противоположную обочину. А там оказался колодец. Мои товарищи бросились к нему, я же опять вспомнил солдатскую заповедь: «Не пей воды в жару на походе». Очень скоро здоровые парни начали сдавать, а я все бежал впереди. Двоим сержантам-фронтовикам, имевшим ранение, стало совсем невмоготу. Лейтенант приказал мне взять у них винтовки. Так я и бежал с тремя винтовками, а на подходе к лагерю одного, вконец обессилевшего, я буквально тащил на буксире. Наш взвод показал самое лучшее время. Я был отмечен увольнительной на сутки. Но это мое спортивное рвение обернулось впоследствии непосильными нагрузками тренировок и участием в соревнованиях так называемых унитарных команд. В конце концов я попал в сборную команду дивизии. Это случилось уже после того, как из учебной роты нас распределили по штатным подразделениям полка. Теперь моя служба продолжалась в роте автоматчиков.

* * *

Рота автоматчиков являлась элитным штабным подразделением, пользующимся особым отношением к ней со стороны командира полка. Я помню, как однажды Батя, поощряя нас за какие-то успехи то ли в спорте, то ли за выполнение показательных учебных задач, сказал по-отечески: «Автоматчики, вы моя гордость!» Действительно, солдаты роты были подобраны физически сильные, ловкие, смышленые, а самое главное, быстроногие. На базе этой роты командир полка составлял так называемую унитарную команду для состязаний между полками дивизии по форсированному маршу с выполнением боевых учебных заданий. Ротные офицеры здесь тоже были подобраны в соответствии с высокими требованиями специально для этого мобильного подразделения. Командиром роты был красивый старший лейтенант высокого роста, брюнет, физически очень сильный и решительный в действиях, громогласный, не терпящий возражений подчиненных, Яков Маркин. Только после того, как его перевели по службе в другую дивизию, я узнал, что наш Яша был евреем. Может быть, это было причиной перевода. Но эта мера не коснулась других офицеров этой национальности. У нас, кроме него, в полку командиром автороты был старший лейтенант Ройзен. Командиром противотанковой батареи – старший лейтенант Меерзон, заместителем командира минометного батальона – старший лейтенант Крупенько, заместителем командира полка по политчасти был тоже еврей, майор Просянок. Той же национальности был и инструктор по партполитработе капитан Янушевский. Это были отличные офицеры, и их национальную принадлежность никто не ставил им в какой-либо укор или в качестве намека на принижение офицерской чести и достоинства. А майор Просянок – наш замполит – казался нам живым воплощением классического образа комиссара Красной Армии. Он был и красив, и умен, и строг, и очень добр по отношению к солдатам. Да и в штабе дивизии нашей евреями были начальник политотдела полковник Бабин, начальник штаба полковник Кабаков, заместитель командира по тылу полковник Страшко. Все они прибыли в дивизию Дзержинского с Кубани чуть раньше нас. Нам, солдатам, на фронте и в голову не приходило оценивать их по национальному признаку. В нашем сознании и поступках, в человеческих взаимоотношениях всегда главным неформальным принципом был интернационализм.

Мы, например, в нашей роте автоматчиков любили Яшу Маркина за его удаль, порой безрассудную, за его умение показать пример в силе, в ловкости, в смекалке. Но самое главное, за что мы его ценили, было очень редкое качество – дорожить своим солдатом. Он, например, никогда и никому из офицеров полка не позволял наказывать своих автоматчиков, но сам в отношении к нашим проступкам был строг и справедлив. Мы искренне сожалели, когда узнали о его переводе. Заместителем командира был лейтенант Конавец. Имя-то у него было Николай, а все в полку звали его Иваном. Кто-то из наших же автоматчиков однажды назвал его так, видимо, за то, что своим высоким ростом был сравним с колокольней Ивана Великого. А может быть, родилось это прозвище у солдата по иным, ведомым только ему ассоциациям. Но оно прочно прицепилось к нашему замкомроты. Все его так и звали – Иваном. И даже сам Батя употреблял для ясности это короткое и емкое наше русское имя, когда возникала потребность адресовать ему какое-либо распоряжение через своих связных и адъютантов. Да и сам Николай Коновец привык к своему прозвищу настолько, что иногда при знакомстве с дамами рекомендовался Иваном. Был он долговяз и нескладен. Однако в быстроногости и в усердии по службе не уступал даже Яше Маркину. Тот был импровизатором, а иногда и фантазером-авантюристом. Команды его иногда были просто непонятны. Их понимал только сам Яша, но в конце концов не столько команда, сколько авантюрное настроение его передавалось солдатам, и они с гиканьем перепрыгивали через все преграды, высокие заборы и в боевом снаряжении переплывали совсем не узкий наш пруд в лагерном лесу. Замкомроты же Иван был службистом иного толка. Лицо у него всегда было хмурое и недовольное. Он был придирчив к солдатам, щепетилен к выполнению устава и наставлений и не очень щедр на поощрения. За это солдаты его недолюбливали, и в настроении солдатского неудовольствия кличка «Иван» звучала как нарекание. Но и ему, Ивану, так же как и Яше Маркину, была очень дорога репутация своей роты. И он так же, как и тот, ревниво берег ее достоинство и также оберегал от обид своих солдат со стороны посторонних офицеров. Пожалуй, это он делал даже смелее и решительнее, не боясь упреков вышестоящего начальства. Иногда он буквально выхватывал своих солдат из-под их гнева и наказания за явные проступки. За это мы прощали ему и придирчивость, и постоянно недовольное выражение его лица. Фамилия Ивана – Коновец – была украинская, но родом он был из России, с Белгородчины. Писался он всегда русским, однако хохлом был настоящим. Говорил он по-русски, но на характерном украинском диалекте, да и ругался тоже по-украински. В его ругательном наборе непременно присутствовало словосочетание: «Чертив на этот». Но часто оно же звучало как поощрение или похвала: «Ну, чертив на этот, ну ты даешь!» – говорил он в восторге Грише Найденову, который больше всех раз мог поднять двухпудовую гирю. А со мной он однажды так начал свое назидание: «Послухай, Левыкин, чертив на этот, чи правду говорят, шо ты хочешь перейти в батарею?» А у меня действительно был такой разговор с ее командиром старшим лейтенантом Меерзоном. Мои друзья однополчане-кубанцы высказали как-то ему пожелание забрать меня из роты автоматчиков. «Что же ты, чертив на этот, – продолжал возмущенно Иван, – хочешь поменять роту автоматчиков на какую-то засратую батарею?» «Нет, – говорю, – товарищ лейтенант. Просто меня об этом спрашивал старший лейтенант Меерзон. А я служу там, где прикажут». «Ну, смотри, – пригрозил он мне и добавил строго, – и все! А этот Меерзон будэ избит, як последний милиционер!»

«Як последний милиционер» в лексиконе Ивана звучало высшей формой и выражением презрения. Вообще он чаще всего говорил короткими, только ему понятными афоризмами, а иногда и просто междометиями, перемежая их матерными словами. Каждое свое внушение солдату он заканчивал традиционным: «Чертив на этот», либо «И все!», либо совсем уже обычными ненормативными выражениями. Любил Иван сам проводить политинформацию о международном положении. Для этого ему всегда была нужна карта. И когда ее некуда было повесить, двое солдат держали ее на вытянутых руках. Все междометия и матерщина применялись им в характеристике и событий и имен, с ними связанных. Уинстона Черчиля он именовал «Черчи́лем» непременно с «Ети его мать». Лондон у него звался «Лондоном», а руководитель Временного правительства Италии герцог Бадолио звучал, как «Бодооло» и тоже с той же матерщиной.

Однажды, спустя лет пять после демобилизации, я встретил Ивана около старого здания университета. Я узнал его, несмотря на то что внешне он сильно изменился. Неизменными оставались лишь его рост и хмурое выражение лица. Был он в штатском, а я по старинке, вытянувшись, приветствовал его: «Здравия желаю, товарищ лейтенант!» Он внимательно всмотрелся в меня и улыбнулся доброй улыбкой. А когда узнал, что я являюсь аспирантом МГУ, проговорил одобряюще: «Ну, Левыкин, чертив на этот! Ну ты даешь!» В сущности, он был хорошим, добрым человеком. Служба и верность воинским обязанностям, уставам и наставлениям лишь заслоняли от нас эти добрые его качества. Хорошее подчас видится и вспоминается только на временном удалении.

Самым быстроногим в роте автоматчиков был наш первый взвод. Его командиром был младший лейтенант Василий Копылец. В это звание он был произведен из сержантов накануне моего появления в роте. Такой чести была удостоена довольно большая группа сержантского состава дивизии, пополнившая ее недостающий офицерский состав. Но карьере нашего взводного помогло и другое обстоятельство. Конечно, он был службист, физически крепок. На марш-броске устали он не ведал. Все воинские уставы и наставления знал назубок. К подчиненным был требователен без всякого снисхождения. Не скажу, однако, что он был жесток. В служебном рвении своем он не забывал, что сам недавно был солдатом. Поэтому в общении с нами он часто становился самим собой, не лейтенантом, а приятелем, мог поделиться своим доппайком, то есть печеньем и папиросами, не гнушался, однако, и нашего табачку. В ОМСДОНе таких службистов было немало из сержантов, но не все из них становились лейтенантами. Нашему Васе помогло, наверное, то, что влюбил он в себя девушку из офицерского городка, влюбил не из расчета. Был он, между прочим, хорош собой и на танцах в офицерском клубе обратил на себя внимание скромной, застенчивой и симпатичной девушки. Начался роман, а потом вдруг оказалось, что отец ее был штабным дивизионным офицером. Прознал он про увлечение и любовь дочери, но ухажер ему понравился. И приласкал он его по-отечески. А потом и получилось так, что Вася оказался на краткосрочных курсах. Пока он проходил ускоренный курс офицерской подготовки, будущий его тесть скоропостижно помер. Но это не изменило отношений влюбленных. Как только получил Вася погоны младшего лейтенанта, так сразу и женился на своей Вере. Брак их оказался удачным, он состоялся как раз в то время, когда в его взводе оказался и я вместе с моим фронтовым другом Колей Шлихуновым. Все солдаты-автоматчики нашего первого взвода почувствовали на себе благотворное влияние Васиного счастья – помягчал он в отношении к нам. На перекурах он делился с нами своими радостями начавшейся семейной жизни. А мы белой завистью завидовали ему, ибо нам она была еще недоступна. Он делился с нами своим счастьем. И жена его иногда приходила к нам, многие тогда влюблялись в нее, восемнадцатилетнюю женщину в длинной косой. Сути своей, однако, Вася не изменил. Он также был ретив в службе и верности уставам, он также был красноречив в матерщине. Ругался он изощренно, с различными оттенками произношения одних и тех же выражений, в зависимости от причины и повода, их вызывающих.

* * *

Совсем нетипичным был в роте автоматчиков старшина. Как правило, в ОМСДОНе старшинами были украинцы. Да и не только в ОМСДОНе. Прослужив в армии более восьми лет, я пришел к выводу, что старшинская должность и служба были специально придуманы для украинцев. Русские или другой национальности старшины встречались мне редким исключением. Примером такого исключения был наш Евгений Тараканов. Родом он был из Челябинска, а обличьем своим похож на татарина. Сам себя он называл челдоном. Был он в звании сержанта, но лычки свои он получил не за служебное рвение, а за спортивные достижения – он был отличным спортсменом, мастерски ходил на лыжах, был неутомим в многокилометровых кроссах, марш-бросках, в преодолении штурмовых полос. Но особенно он был силен и талантлив в фехтовании и штыковом бою. В этом виде он был мастером спорта.

Спортивному и физкультурному мастерству сержант Тараканов нигде и никогда не учился и тренеров-наставников не имел. Но, видимо, в нем самом для этого были большие задатки. Спорт и спортивные соревнования в дивизии Дзержинского составляли важную часть физической и боевой подготовки солдат и офицеров. Соревнования разных уровней проводились в полках и между полками круглый год. В них побеждали сильнейшие, и они, в конце концов, если не подрывали своего здоровья, то вырастали в мастеров высокого класса и выступали в дальнейшем за честь общества «Динамо» на всесоюзных соревнованиях, а затем участвовали и в международных чемпионатах. Среди таких спортсменов оказался в военных сороковых и сержант Евгений Евгеньевич Тараканов, ставший тогда чемпионом СССР по штыковому бою в командных соревнованиях. Назначение на старшинскую должность являлось формой поощрения его спортивных заслуг и переводом в резерв будущих соревнований. Он одновременно стал тренером унитарного взвода в роте. Свои старшинские обязанности он выполнял легко, без традиционного хохлацкого рвения. Он не злоупотреблял ни своими дисциплинарными правами, ни упрямыми назиданиями. Мы любили его за веселый нрав, за простоту общения. Для нас он больше был Женькой Таракановым, скорее другом и приятелем, нежели истуканом-старшиной. Натура у него была уральская: широкая, жизнерадостная, открытая. В боевой обстановке, в операциях по борьбе с бандитизмом он был смел, находчив и решителен.

Наша совместная служба прервалась в 1945 году в связи с расформированием нашего 2-го полка. Я тогда продолжил службу в 1-м полку, а Женя Тараканов был демобилизован. Много позже я узнал о нем странную историю, в которую трудно было поверить. Рассказал мне ее мой однополчанин, а ему – кто-то другой. Будто бы занялся Тараканов со своим бывшим помощником Бабанковым спекулятивными поездками в Прибалтику. Что-то там покупали из ширпотреба, а потом продавали в Москве. Многие демобилизованные занимались тогда этим делом. Однажды где-то в Литве бес попутал дружков. Соблазнились они на одном хуторе свинарником и решили увести у хозяина одну хавронью. А сделать решили это непросто: забрались они ночью в закутку, вывели оттуда хавронью, обули ее то ли в лапти, то ли в какие-то опорки, чтобы не было следов, и повели со двора. Хозяин, однако, услышав шум, выскочил во двор и стал кричать. Они его немного пристукнули, а свинью все-таки увели. Где-то в лесу ее зарезали и, нагруженные свининой, добрались до железнодорожной станции, а тут их уже ждала милиция. Никто этой истории не опроверг, а я все это время недоумевал и не верил, что Женька Тараканов мог такое сотворить. Я знал его честным человеком. Приятель сказал мне, что срок он получил небольшой, но с тех пор о Тараканове я ни от кого ничего не слыхал. Но однажды перед Днем Победы у меня дома раздался звонок. Взяв трубку, я услышал молодой веселый и звонкий голос. Голос попросил меня. Я ответил, а он спрашивает: «Сынок, а не ты ли служил со мной в роте автоматчиков?» Тут-то я узнал своего старшину и говорю ему: «Да, старшина, это я и рад тебя слышать живым, здоровым и молодым». Разговорились. Про свинскую историю его я спрашивать не стал, сделал вид, что ее не знаю. А может быть и вовсе не было этой истории, уж очень она была нелепа. Рассказал мне старшина, что ему уже за семьдесят, что у него уже взрослые внуки и что живет он в Монино. Договорились встретиться, но встреча так и не состоялась.

* * *

Как нам объясняли еще в Краснодаре незнакомые лейтенанты, до отъезда в Москву наш бывший комдив И. И. Пияшев после назначения его на должность командира ОМСДОНа решил пополнить эту прославленную в революционном историческом прошлом дивизию боевым, обстрелянным составом солдат и сержантов – фронтовиков Великой Отечественной войны. Таких до нашего прибытия в дивизию было в ней мало, так как в полном составе она в боях на фронте не участвовала.

Помню, что по дороге в Москву мы высказывали друг другу предположение, что нас ожидает необычная встреча и даже какое-то особое к нам отношение наших будущих командиров и начальников. Но оказалось, что не мы, фронтовики, прибавили свои заслуги к славе дивизии имени Ф. Э. Дзержинского, а она заставила нас осознать себя в новом качестве солдат-чекистов. До этого мы, служа во внутренних войсках, не относили к себе этого почетного имени, хотя и гордились тем, что нам доверяли совершать спецдиверсии в тылу фашистов или стоять насмерть на северокавказских перевалах, или прорывать несокрушимую оборону Кубанской «Голубой линии». Теперь надо было понять, что нам было оказано новое высокое доверие, – служить в дивизии – ровеснице Октября. Мы вроде как заново начинали с солдатских азов новую службу. Старые заслуги были не в счет. Теперь наши солдатские достоинства измерялись и оценивались по другим критериям казарменной жизни. А нам предстояло равняться на образцы омсдоновской службы: надо было научиться быстро вскакивать ранним утром из-под одеяла по сигналу трубы и по неприятной команде «Подъем!» выбегать на зарядку по форме «с голым торсом» независимо от погоды, быстро и по установленному образцу заправлять постель, быстро завтракать, обедать и ужинать и выходить строиться по команде старшины независимо от того, успел ли ты выхлебать горячие щи. Меня до сих пор жена критикует за то, что я быстро и некрасиво расправляюсь с едой, сидя с ней вместе за столом. Откуда ей знать про мою приобретенную в ОМСДОНе привычку быстро и некрасиво проглатывать пищу? А тогда, пятьдесят уже с лишним лет назад, из всех этих мелочей складывалась характеристика и образ умелого, расторопного солдата. Конечно, не только в них было дело, но они играли свою роль. Надо было еще набрать необходимую форму физподготовки, надо было научиться ползать по правилам по-пластунски под натянутой колючей проволокой, прыгать через рвы и двухметровые заборы, ловко, без раздумий, выполнять приемы штыкового боя. Оказалось, что все это, как оно делалось на фронте, было не по правилам, а теперь отделенный и взводный командиры заставляли нас повторять их оточенные движения в строгом соответствии с наставлениями. И еще были ежедневные строевые занятия, маршировки, марш-броски и заучивание назубок всех причин задержек при стрельбе из автомата одиночными выстрелами, длинными и короткими очередями. Я стал однажды замечать, что память моя стала мне отказывать. Занятия доводили до отупения, которое особенно чувствовалось на политзанятиях. Изучали мы тогда приказы Верховного Главнокомандующего и должны были знать их содержание близко к тексту в соответствии с их номерами. Отклонение от текста и изложение «своими словами» не поощрялось, а заучивание поддавалось только коренным ОМСДОНовцам – те, бывало, в любое время суток могли без раздумий, бойко ответить на вопросы взводного, точно копируя их диалект и интонацию. Я, например, перестал замечать, когда подобно своему ротному произносил Лондо́н вместо Лондона, английского Премьера называл Черчи́лем, а слово «останется» звучало по-взводному– «отстанется».

Но самое главное, что больше всего удручало нас всех, – это жизнь за колючей проволокой с часовыми из комендантского взвода лагерной комендатуры, злыми, как собаки. Они и отца родного не пощадили бы, случись увидеть его, пробирающегося из недолгой самоволки обратно в лагерь, к месту своей службы. Для того чтобы получить увольнительную на несколько часов, чтобы съездить домой и повидаться с матерью и отцом, надо было быть безупречным. И даже при соблюдении этого требования увольнительная доставалась не каждый месяц. До сих пор я считаю абсурдной эту жестокость. Ведь самоволка каралась гауптвахтой и судом трибунала. Мне, добровольцу, этого понять было невозможно. Вспоминаю один эпизод, который произошел со мной в первые дни пребывания в ОМСДОНе после приезда с фронта, когда мы, все еще фронтовики, были в учебных ротах. Однажды утром воскресного дня я решил сходить к Никольским воротам нашего лагеря, куда обычно приходили родственники и знакомые на свидание с солдатами. Я надеялся, что в этот день ко мне тоже кто-нибудь приедет из дома. Вышли мы, как говорится, из расположения роты со старшим сержантом Костюченко – тоже фронтовиком – и зашагали по одной из лагерных линеек. Утро было теплое, погожее, августовское. Мы шли уже по-омсдоновски, размахивая руками «от пупа до отказа», в новом обмундировании и почти строевым шагом. Вдруг нам навстречу появился неказистый капитан. Он шел с велосипедом. Когда мы поравнялись, мне показалось, что, если я поприветствую его, ему будет неудобно ответить мне, так как велосипед он вел правой рукой. Я и не стал этого делать, чтобы не создавать неказистому капитану неудобства. Мне казалось, что и мой попутчик Костюченко поступит также. Но я ошибся. Старший сержант перешел на строевой шаг и приветствовал капитана по-уставному. Капитанишка, казавшийся усталым добрячком с велосипедом, вдруг преобразился в обозленного до ненависти ко мне служаку. Он заорал с такой яростью, что я застыл на месте. «Младший сержант! – крикнул он мне, – Вы почему не приветствуете меня?» Я наивно ответил ему, поборов испуг от злого окрика: «Извините, товарищ капитан. Я вас не заметил». А тот чуть было не уронил велосипед от злости. «Врете вы бессовестно, – завизжал он, как от личной обиды. – Вот старший сержант заметил, а вы нет?» И, повернувшись к нему, приказал: «Старший сержант, ведите его в комендатуру!» С этими словами он сел на велосипед и поехал в сторону комендантского барака, который был недалеко от расположения нашей роты. Недооценил я тогда последствий этой случайной встречи с озверевшим капитанишкой. Мысль сработала машинально– говорю моему попутчику: «Бежим!» А тот кивает в знак согласия. Я перепрыгнул через канаву и скрылся за противоположными бараками, а Костюченко остался на линейке и стал что-то кричать мне вслед. Из-за угла я наблюдал за действиями моего попутчика. А капитан, не успевший скрыться из виду, слез с велосипеда, вернулся к орущему старшему сержанту, что-то ему сказал, и они пошли вместе в комендатуру.

За всей этой сценой весело наблюдала вся наша фронтовая рота. Когда капитан-велосипедист вместе с Костюченко скрылись во дворе комендатуры, я вышел из своего укрытия и подошел к ребятам, чтобы посоветоваться, как быть. Мне теперь стало ясно, что за мою дерзость и побег будет отвечать невиновный Костюченко, которого мы вообще-то недолюбливали. Уж больно выглядел он подхалимом перед новым начальством и усердно выслуживался прямо на виду у нас. Спросил я ребят совета, как быть. А они мне и говорят: «А хрен с ним! Пусть сам объясняется». Но мне-то было ясно, что он выдаст меня этому капитану, да и неудобно было все-таки, что из-за меня может пострадать невиновный человек. Поразмыслив и решив, что встреча с родственниками у меня все равно не состоится, я пошел с повинной к комендантскому двору.

У входа в комендатуру стоял дневальный, рыжий, высокого роста ефрейтор с добродушным лицом. Я спросил его, кем является капитан, пришедший сюда недавно с велосипедом. Ефрейтор, улыбнувшись, сказал, что это Кубарев, комендант лагеря. Тут-то я и понял, что теперь мне с этого комендантского двора не уйти без наказания. Делать было нечего, ведь не расстреляют же меня здесь, подумал я и спросил ефрейтора опять: «А где его кабинет?» Тот показал мне первую дверь справа по коридору. Я постучал и, услышав строгое « Войдите!», шагнул навстречу воскресной судьбе.

Капитан со злым выражением лица, будто бы ему только что была нанесена страшная личная обида, исподлобья взглянул на меня. А я бодро доложил ему, подняв руку под козырек своей новой василькового цвета омсдоновской фуражки: «Товарищ капитан, младший сержант Левыкин из учебной роты второго мотострелкового полка прибыл в ваше распоряжение». Знал капитан, что учебная рота состояла из фронтовиков, и я надеялся на снисхождение. Но лицо его стало после моего доклада еще злее. А я, изобразив на лице наивную улыбку, продолжал: «Товарищ капитан, прошу меня извинить, но я не хотел не выполнять вашего приказа. Я отлучился на минуту, чтобы попросить своих товарищей сходить к Никольским воротам и предупредить моих родителей, что я нахожусь в наряде и не могу с ними встретиться». Хитрый я уже был солдат и намеком на встречу с родителями хотел вызвать у коменданта сочувствие и снисхождение. А он от этих моих слов стал еще злее и даже подскочил на своем стуле от распиравшей его злобы. «Врешь, – завизжал он в ярости, – вот сейчас я отправлю тебя к твоему другу». И с этим словами он схватил телефонную трубку и заорал в нее: «Дежурного по гауптвахте! Дежурный! – рука его тряслась, – у тебя на простой арест места есть?«Тот, видимо, ответил, что нет, так как комендант опять спросил: «А на строгий?». Ответ опять был отрицательным. Капитан в негодовании бросил трубку и закричал: «Дневальный!» В дверях появился рыжий ефрейтор. Не имея теперь никакой возможности применить ко мне самую строгую меру наказания и будучи не в состоянии сдержать дикую ненависть ко мне, капитан заорал: «Ефрейтор, научи его приветствовать коменданта!» Ефрейтор ответил: «Есть!» Я повернулся перед капитаном кругом через левое плечо и шагнул за ним.

Два часа гонял меня, младшего сержанта-фронтовика, рыжий ефрейтор. Теперь лицо его не было добродушным, он издевался надо мной. Устав отвечать на мои приветствия, он приказал мне приветствовать фонарный столб. Все это издевательство продолжалось два часа, до ефрейторова и комендантова обеда. И все эти два часа за этой экзекуцией наблюдал из своего окна в неукротимой злости капитан Кубарев, комендант лагеря дивизии имени Дзержинского в Реутове. При явном неудовольствии капитана от несостоявшегося более сурового наказания я был им отпущен. Он сел на велосипед и уехал обедать.

Мой попутчик, старший сержант Костюченко, ни за что ни про что отсидел на строгом аресте десять суток и вышел с гауптвахты заметно похудевшим. Я до сих пор не забыл чувства своей вины перед ним. Но, идя в комендатуру, я надеялся, что капитан отпустит его без наказания. Не отпустил, злодей. До сих пор я помню эту обидную историю и до сих пор не могу понять, почему в том человеке оказалось столько злобы и ненависти. Не наказание меня обидело, а именно эта дикая злоба. Такой капитан на фронте не пережил бы первой атаки. Но возмездие все же дважды настигало его и в прославленных реутовских лагерях – оно и не могло его не настигнуть. Комендант Кубарев в своем рвении и неукротимой злобе к солдатам буквально охотился за нарушителями порядка. Он устраивал засады в офицерском городке, куда часто наведывались бывалые солдаты к скучающим одиноким женам и вдовам офицеров. Прятался в кустах у колючей проволоки, через которую пробирались в лагерь те же бывалые солдаты-самовольщики, возвращающиеся ночью из вдовствующей деревни Горенки, растянувшейся слева от шоссе Энтузиастов перед городом Балашиха. Ловил капитан Кубарев нарушителей со страстью охотника и лично препровождал их на гауптвахту. Но дважды он попал в засаду сам. Сначала его накрыли плащ-палаткой во вдовьем бараке и прилично намяли ему бока. Недели две он не появлялся на службе. А однажды темной осенней ночью его перехватили на плацу, возвращающегося с охоты с пойманными нарушителями. В то время он уже был майором. После этой встречи комендант уже не появлялся в комендатуре. Видимо, все-таки достало вышестоящему командованию ума, чтобы убрать этого садиста от греха подальше.

Однажды уже после демобилизации я встретил в центре Москвы плюгавого бывшего майора Кубарева. Узнал я его по злым глазам, но в разговор с ним не вступил – прошел мимо. Надо сказать, что в своем служебном рвении и в жестокости обращения с солдатами комендант лагеря в Реутово был в нашей славной дивизии не одинок. Не все, конечно, были такими откровенными садистами, но очень многие офицеры жалости к солдатам не обнаруживали. Однажды, например, старший лейтенант Вольгушев, командир пулеметной роты, будучи дежурным по полку, организовал охоту на меня. Я тоже имел тогда грех сходить в самоволку. Каким-то образом дежурный узнал, что я должен был появиться на территории полка через дыру в заборе.

Но я все-таки перехитрил этого охотника и перешел границу в другом месте. А потом, через некоторое время, похвалился этим перед ним. Дело в том, что не считал я Вольгушева плохим человеком. Но ведь и он, поймай меня тогда у забора, мог подвести меня под трибунал: бывали такие случаи в нашей славной дивизии, когда, прослужив в ней верой и правдой 5–6 лет, солдаты и сержанты, соскучившиеся от неласковой и неблагодарной службы, совершали проступки в виде самоволок и от ретивости своих командиров были обречены дослуживать до демобилизации в дисциплинарном батальоне по суровому приговору безжалостного трибунала.

* * *

Конечно, такие злыдни офицеры не составляли большинство в ОМСДОНе, я больше теперь помню таких, к которым сохранил самые мои добрые чувства. Между прочим, их доброте и человечности не мешали ни требовательность к порядку и дисциплине, ни служебное рвение. Без этого ведь офицер – не офицер. Мне, можно сказать, повезло. Мои первые ротные офицеры оказались именно такими командирами. Вся наша рота состояла из комсомольцев. Человек десять из солдат были коммунистами. В этом десятке был уже и я. Кандидатом в члены ВКП (б) я вступил еще во время обороны Грозного, в конце 1942 года. Но эта принадлежность к авангарду нашего советского общества никаких преимуществ нам не давала. Мои солдатские удачи и успехи доставались мне благодаря моим собственным физическим усилиям, смекалке и ловкости. Почти два года боевой службы на фронте научили меня многому, чего кадровые солдаты дивизии Дзержинского довоенного призыва не умели, но они лучше меня и других фронтовиков переживали жесткие условия дисциплины, распорядка дня и строя. Были даже физически сильнее. Но находчивости и смекалки им недоставало. Мы с Колей Шлихуновым в роте автоматчиков оказались самыми образованными солдатами – десятиклассниками. Однако первый наш успех в омсдоновской службе был замечен и отмечен не в этом превосходстве. Мы отличились с ним в первом марш-броске. Так мы оказались равными среди признанных ассов этого тяжелого вида солдатского спорта. Через некоторое время сначала взводный, а потом и ротный заметили на политзанятиях нашу с Колей политическую грамотность и умение складно говорить. Удачное получилось сочетание спортивной закалки, умение владеть оружием, метко стрелять, да еще умение изложить на политзанятиях суть приказов Верховного Главнокомандующего. А еще однажды мы запели с Колей песню в строю:

Якорь поднят, вымпел алый реет на флагштоке.

Краснофлотец – добрый малый в рейс идет далекий.

После этого нас с другом послали к начальнику клуба полка разучивать новую строевую песню:

Белоруссия родная, Украина золотая,

Ваше счастье молодое

Мы стальными штыками оградим.

Наш командир роты старший лейтенант Маркин лично заметил наши таланты и однажды поручил нам с Колей выпустить «боевой листок» – стенгазету роты автоматчиков. Заметки-то мы написали быстро, а вот художественно оформить боевой листок не могли. На это у нас таланта не было. Однако отказываться от этого поручения мы не стали. Помог нам выйти из этого затруднения наш общий друг Толя Ковалевский. Наша дружба с ним сложилась на фронте, как добрые братские отношения старшего с младшим. Рождения он был 1918 года и призывался еще до войны, в 1938 году. Родом он был из Самарканда. Среди нас он выделялся какой-то особой внешностью, манерами и речью интеллигентного человека. И причиной этому, наверное, было не столько то, что до войны он закончил архитектурно-строительный техникум, но и то, что его личные качества были унаследованы от родителей. Невдомек было мне у него спросить, из какого они сословия происходили. Но по прошествии лет я запоздало сделал предположение: а не имел ли Анатолий Николаевич отношения к роду Ковалевских, а может быть, даже к генералу Ковалевскому, одному из участников присоединения Средней Азии к России и первому генерал-губернатору этого края? Наш же товарищ был всего лишь старшим сержантом, но держался он всегда с каким-то необычайным щегольством. Он как-то по-своему умел подогнать свое неофицерское обмундирование и снаряжение, и от нас его отличала подтянутость, опрятность, благородная сдержанность в жестах и очень грамотная речь. К нам в полк Анатолий Николаевич попал под Краснодаром из госпиталя, после излечения от ранения. Служил он до этого в разведывательном кавалерийском эскадроне. И мне думается, что и в кавалеристах он оказался не случайно. Судя по рассказам, он и кавалерийскую езду знал, и с конем обращаться умел, и шпоры с медалями у него позвякивали будто бы сами по себе. Некоторое время по прибытии в наш пехотный стрелковый полк Толя еще щеголял в шпорах и кавалерийских ремнях. А со мной он подружился, узнав, что и я совсем недавно был в конной разведке. Он признал меня своим по взаимной симпатии, как это бывало у моряка с моряком. А потом мой новый старший товарищ нашел во мне собеседника по литературной начитанности. Толя любил читать стихи, да и сам легко мог сочинять их. А потом обнаружился у него и некоторый сценический талант. В нашей полковой самодеятельности однажды в короткий перерыв между боями он успел поставить небольшую пьеску о героической судьбе военного комиссара, принявшего смерть, но не выдавшего военной тайны врагу. Меня он тоже приобщил к этому действу в роли отвратительного немецкого офицера-гестаповца. Между прочим, это разыгранное самодеятельное действо тогда попало в отчет политработника о воспитательной работе среди солдат, и его описание оказалось среди документов заместителя начальника политуправления знаменитой 18-й армии, в которую входила наша дивизия весной 1943 года. Автором этого отчета, который был опубликован в журнале «Новый мир» уже в конце 70-х годов, был Л. И. Брежнев. Был он тогда еще жив и бодр. А был ли жив тогда Анатолий Николаевич Ковалевский, и где он мог тогда жить, если еще был жив, я уже не знал. После демобилизации он, видимо, снова уехал в свой Самарканд.

А тогда, в начале нашей новой службы в ОМСДОНе, Толя помог нам с Николаем укрепиться в благорасположительном отношении к нам со стороны нашего ротного Яши Маркина, когда он поручил нам художественно оформить боевой листок. Ротный выдал нам для этого лист ватмана, а мы свернули его в трубочку, отправились в первый батальон, в котором помощником командира взвода назначен был служить наш друг-фронтовик, кавалерист на войне и архитектор-строитель по гражданской профессии. По этой причине он умел хорошо рисовать. Он помог нам с запасом. От листа ватмана он отрезал третью часть и на ней нарисовал отважного бойца с автоматом и медалями на груди, красивыми печатными буквами написал название боевого листа «Автоматчик», а внизу тоже красивыми буквами призыв – «За Родину, за Сталина!». Теперь нам не надо было каждый раз беспокоиться о художественном оформлении боевого листка. Толя сделал нам многоразовую заготовку. К ней достаточно было кнопками присоединить последующие выпуски. Ротному наш боевой листок очень понравился, и его к нам симпатии укрепились. Может быть, я и преувеличил последствия нашей с Колей находчивости. Ее могло бы тогда и не хватить надолго, не поддержи нас еще раз наш добрый старший товарищ Анатолий Николаевич Ковалевский.

Скоро нас вызвал к себе наш ротный и, ни слова не говоря, повел в барак второго батальона для ознакомления с художественным оформлением его интерьера. Ротный уже не сомневался в том, что мы будем способны перенять опыт самодеятельного малярного ремесла.

Той осенью 1943 года во всех бараках-казармах реутовского лагеря проводился ремонт и подготовка их к зиме. Все ремонтные работы, произведенные самими солдатами, завершались наведением марафета. В этом деле особенно отличились умельцы второго батальона. Ими оказались три сержанта – профессиональные художники. Один из них, Евгений Сметанин, до призыва в армию был мастером-художником в знаменитом Палехе. Павел Козлов до призыва в армию в 1941 году работал помощником художника-декоратора в Ростовском драмтеатре. А Шалико Майсурадзе накануне войны поступил в художественное училище во Владикавказе. Им и поручил комбат-2, капитан Наймушин, навести «полный марафет» в похожем на конюшню «двенадцатом» бараке. И ребята эти не ударили в грязь лицом. Они не спешили в своем творческом порыве. Это было не в правилах бывалых солдат. Случай дал им возможность не только окунуться в творческую атмосферу. Они не спешили, так как получили возможность избавиться хоть на время из-под опостылевшей опеки своих командиров. Им была предоставлена полная самостоятельность по распорядку дня и, конечно, свобода творчества. Они не спешили терять эту свободу и самостоятельность. Поэтому и творчеству своему дали полный простор. Они выкрасили и расписали в бараке все поверхности, кроме пола. Заштукатуренные стены были разделаны филенками на зеркала, закатанные мочалкой по бледно-синему полю красной, желтой, зеленой красками и иссиня-синей синькой. Оконные проемы они украсили, как шторами, нарисованными полотенцами и занавесями. С необыкновенной фантазией были разукрашены сплошные двухэтажные нары по обеим сторонам барака. Нижняя часть этого удобного спального сооружения подзором была расписана под дуб. Столбы, на которых держалась конструкция второго этажа нар, стояли гранеными балясинами, как в боярских сенях. И их грани так же играли всеми цветами красок, которые удалось найти на складах нашей полковой квартирно-эксплуатационной части. Верхние бордюры второго этажа нар были разрисованы растительным восточным орнаментом, а изголовья нар – русскими петухами. В абстрактной дисгармонии красок и линий, в безграничной фантазии художников сплелись, слились во внутренностях солдатского барака, на его стенах и нарах стили и традиции художественного народного оформительского творчества. Получился такой марафет, который по первому взгляду невозможно было повторить. Но командир полка, увидев это великолепие барачных чертогов, приказал командирам всех подразделений взять в пример это солдатское искусство и постараться сделать у себя «чтобы было не хуже, чем во втором батальоне». Вот сюда-то и привел нас с Колей Шлихуновым наш разудалый ротный старший лейтенант Маркин. Привел, посмотрел и, не ожидая сомнений, спросил у нас весело: «Ну как, сумеем сделать не хуже?»

Мы с Колей были уже бывалыми солдатами. Мы не торопились с ответом. Прошлись по коридору между нар, по-восхищались молча, почесали затылки и еще кое-какие места, как положено мастерам, и сказали, что сможем, если, конечно, будут краски. На что ротный сказал, что краски есть, сколько хочешь, около склада КЭЧ, и еще пообещал нам в помощь одного солдата для их растирания и разведения.

Из барака второго батальона ротный отбыл к молодой жене, в офицерский городок. А мы с Колей Шлихуновым пошли в барак первого батальона, к нашему фронтовому другу Анатолию Николаевичу Ковалевскому, учиться малярному мастерству. Толя в это время на свой манер и вкус раскрашивал доверенные ему стены и нары своего батальонного интерьера. Учеба была недолгой. Теории в ней не было никакой. Была только практика. Толя делал свое дело, а мы повторяли за ним. Поработав с ним в качестве подмастерьев, оставшуюся часть своего времени на следующий день мы не то чтобы без страха, и не то чтобы без сомнения, озадаченные приказом и доверием своего ротного, приступили к незнакомому до этого делу. За неделю мы изукрасили свою половину барака так, что ни к одной стене нельзя было прислониться, не оставив на спине полного отпечатка малярного многоцветья. Нам удалось все, даже разделка подзоров нар под дуб, и даже подобие орнаментов. Нам не удалось только сделать так, чтобы покраска наша не пачкала гимнастерок и шинелей солдат. Не сумели мы достать необходимого клея, чтобы добавить его в краску. Но для первого взгляда нашего командира и для его удовлетворительной оценки мы сделали все, чего до этого не могли. Но самой высшей оценкой нашего усердия было не просто его удовлетворение, а новое поручение. Ротный приказал нам теперь отделать его комнату, которую он только что получил в офицерском городке, женившись на самой, по его мнению, красивой красавице. К выполнению этого поручения мы были готовы и уже на консультацию к старшему сержанту Ковалевскому не пошли. Ротный повел нас в свое жилище. Комната, доставшаяся ему, была грязным-грязна.

Мы почесали свои потылицы и сказали важно своему командиру: «M-да! Тут придется стены купоросить!» Чище от этой незнакомой технологической операции стены не стали. Но мы скоро закатали их обрамленное филенкой зеркало мочалкой с разными цветами красок: синей, бордовой, желтой и зеленой, и комната превратилась в фантастически сладострастный будуар. Пришел ротный. Посмотрел. Подумал. И спрашивает: «А ничего нельзя сделать на потолке?» Я опять почесал потылицу, подумал и говорю: «А почему нельзя? Мы вам на потолке ромб нарисуем». И нарисовали. Отбили шнурочком линии для филенки ромбом. А его внутренность закрасили все той же разноцветной мочалочной накаткой. Молодая жена ротного была довольна. А он сам теперь полностью уверовал в наши возможности, поручал нам иногда и другие дела. Платой за нашу солдатскую предприимчивость было его доверие, благосклонность и щедрость на увольнительные записки по субботним и воскресным дням. Случалось, что ротный отпускал нас домой на сутки. Лучшего поощрения нельзя было ожидать. Но скоро старшего лейтенанта Маркина откомандировали из полка к новому месту службы. С тех пор малярными делами мне заниматься не приходилось. У дивизии имени Дзержинского скоро началась новая походная и боевая служба. Она потребовала других солдатских качеств. Пришла пора вернуться к боевой жизни.

1944 год. Снова по знакомой дороге на Астрахань через калмыцкие степи на Северный Кавказ

Наряду с другими частями и соединениями внутренних войск дивизии имени Ф. Э. Дзержинского предстояло участвовать в выполнении решений ЦК ВКП(б) и Советского правительства по выселению некоторых народов страны, обвиненных в пособничестве фашистской Германии и измене своей Родине – Союзу Советских Социалистических республик. А по окончании Великой Отечественной войны она принимала участие в операциях по борьбе с политическим бандитизмом в Западной Украине и Прибалтике.

Я употребляю здесь определения и квалификации поведения репрессированных народов, какими они были объявлены всем участникам предпринятых операций – солдатам и офицерам. При этом тогда же до всех них была доведена соответствующая информация о конкретных фактах предательства и измены Родине, совершаемых этими народами в годы войны в массовых размерах. Мое восприятие этой информации не было однозначным. У меня и у моих товарищей возникали, конечно, вопросы и сомнения, на которые наши политработники не давали исчерпывающих объяснений. Прежде всего, суровые решения нашего Советского правительства и ЦК ВКП(б) не увязывались не только в сознании солдат, но и офицеров, и в том числе наших политработников, с усвоенными в процессе воспитания послереволюционных поколений советских граждан принципами интернационализма и нерушимой дружбы всех народов СССР. Эти принципы были национальной политикой Советского государства, главным идейным убеждением, сплотившим наши народы накануне тяжкого испытания прочности Советского государства в тяжелые годы войны. И вдруг государство приняло решение о наказании целых народов за якобы предательство в пользу врага. Решение это еще и было принято после того, как враг был изгнан с территории их проживания и не был уже опасен или, по крайней мере, не был так опасен в столь сложном этническом регионе, каким оказался Северный Кавказ. И все же признаюсь, что мои и моих товарищей сомнения не приводили нас к несогласию или протесту против предпринятых суровых мер наказания обвиненных в измене народов. Солдаты и офицеры, оборонявшие летом и осенью 1942 года Кавказ, стоявшие насмерть на его горных перевалах, не могли ни тогда, ни сейчас забыть выстрелов в спину, боев с бандитскими формированиями в ущельях и на склонах горной Чечни, Ингушетии, Балкарии и Карачаево-Черкесии. Про Крым я скажу потом. Помню я до сих пор и могилы, в которые мы закапывали погибших от рук национал-бандитов товарищей. Были такие могилы и в городе Грозном. Целы ли они сейчас?

И все же! И все же! И все же! А надо ли было так сурово поступать тогда, чтобы не породить таких непредвиденных последствий, разразившихся на Северном Кавказе и в других республиках на восьмом десятке истории Советского социалистического государства?

Как бы там ни было, решения были полвека назад приняты. Судьбой и приказом мне и моим однополчанам-фронтовикам пришлось участвовать в их исполнении.

* * *

Прослужив в ОМСДОНе почти год, мы уже отвыкли от неумолимой риторики боевых приказов. Все они в нашей повседневной казарменной жизни воспринимались в меру их условности и учебно-воспитательного характера. И вдруг все пришло в предпоходное движение. Приказано было выдать всем бойцам и командирам всех мотострелковых полков (кроме третьего, несущего охрану госучреждений) боевой комплект снаряжения и приготовиться к боевому маршу. Очень скоро раздалась забытая было команда: «По вагонам!»

Куда и зачем нас повезли, мы не знали. Снаряжение нам было выдано боевое, и мы не сомневались, что предстоит встреча с врагом. С погрузочных путей подмосковной станции Реутово наш эшелон двинулся в один из вечеров конца декабря 1943 года. А утром наступившего следующего дня я увидел из дверей нашей теплушки знакомое название станции Московско-Рязанской железной дороги. Эшелон наш, как и летом 1942 года, стучал колесами на Восток. Но тогда мы ехали на фронт мимо Сталинграда. А почему опять нам выпало то же направление, оставалось неизвестным и непонятным. В сорок втором нас сопровождал зной жаркого лета, а в конце сорок третьего холод декабрьского мороза. Может быть, поэтому и решили мы с друзьями погреться чем-нибудь горячительным. Во время остановки на станции Тамбов я отправился на пристанционный базар, чтобы поменять только что полученный сахар на водку. Скоро мне попалась старушка с заветной поллитровкой, и обмен состоялся быстрый. Но в тот момент, когда я отдал ей мешочек сахара и взялся за заветные полбутылки, кто-то решительно тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел укоряющее лицо нашего комсорга полка младшего лейтенанта Печникова. Оказывается, он был назначен на этот базар патрулем. Бутылка с сахаром так и остались у старухи, а меня, комсорга роты автоматчиков, комсорг полка доставил к эшелону на суд нашего родного лейтенанта Коновца. Тот был неумолим в гневе и сразу же отправил с другим подобно провинившимся солдатом Опарышевым на кухню, в холодный вагон, как на гауптвахту.

В холоде, конечно, с Опарышевым мы не остались. Скоро разожгли в вагоне печь походной кухни, вскипятили себе кипяточку и всю ночь под стук колес чистили картошку для всего эшелона на завтрак и обед. Помню эту ночь до сих пор. Она была предновогодней, холодной и темной. Через приоткрытую дверь вагона мимо нас мелькали холодные, словно вымершие, окрашенные луной в серый цвет тамбовские снега. И не было видно «ни огня, ни черной хаты». Изредка посвистывал наш паровоз, стучали колеса. А кругом была холодная, серая тамбовская зима и, казалось, невозможно было тогда представить, что где-нибудь среди этого ночного холода было тепло. Все словно вымерло и осиротело на Тамбовщине в ту глубокую военную ночь, через которую мчался эшелон. Утром мы остановились в Саратове и в тот же полдень опять пересекли, как в сорок втором, Волгу у города Энгельса и снова неспешно покатились по старой Рязано-Уральской дороге мимо двух соленых озер – Эльтона и Баскунчака. Теперь-то мы поняли, что снова едем в Астрахань, Но зачем мы туда едем, еще оставалось загадкой. В 1942 году Астрахань встретила нас жарой знойного лета и горами вяленой воблы на семнадцатой пристани. А в этот раз она встретила нас другим, очень забавным солдатским приключением.

Ночью на подходе к Астрахани мы остановились на запасных путях станции Ахтуба. Днем нам предстояло на пароме переправиться на правый берег Волги. Мы поняли, что с этого места знакомый нам маршрут изменится. Но непросто оказалось нам на следующее утро распрощаться с железнодорожным начальством. Наших полковых и батальонных командиров ожидал небольшой, но шумный скандал. А произошло следующее. Ночью, когда мы стояли на запасном пути, а весь эшелон спал, один солдат проснулся по большой нужде и вылез из теплушки. Сделав свое дело, он в вагон не поторопился. Огляделся по сторонам. Полюбопытствовал. Прошелся вдоль рядом стоящего грузового состава и вдруг увидел, что дверь одного из вагонов приоткрыта. Заглянул туда. Таков солдат. Он не может пройти мимо необычного, не уяснив своего возможного отношения к нему. В вагоне оказались сложенные аккуратно мешки. Любопытство еще больше овладело этим безымянным солдатом. Потрогал он эти мешки. В них было что-то сыпучее. Теперь он от мешков уже не мог отойти. Вспорол один ножичком, А из него посыпались семечки, небольшие, круглые. Попробовал на зуб и на язык. Понравились. Набил себе в оба кармана незнакомого, но показавшегося вкусным дара природы. Большего ему было не нужно, солдат вернулся в свою теплушку. Угостил дневального. Посидели, покурили, погрызли семечки. Проснулся другой солдат по той же причине. Угостился семечками. Ему тоже понравились. Справившись об адресе, отправился в разведанный вагон. Очень скоро таким манером отоварился весь вагон. Проснулась санинструктор Тамара (фамилию ее я забыл). Ее тоже щедро угостили. Любили солдаты в первом батальоне эту скромную, но очень отзывчивую девушку. А к рассвету почти весь батальон вдоволь нагрызся семечками. В это время вагоны нашего эшелона стали задвигать на железнодорожный паром. И когда мы отчалили от берега, солдат первого батальона понесло. Хлестало, как по солдатской поговорке: «Против ветра на семь метров». И скоро весь паром оказался задристанным. Исторгаемые из солдатских задов жидкие экскременты мгновенно замерзали на холодном ветру. И пока паром приближался к противоположному берегу, он успел обрасти крепкими вонючими сосульками. Железнодорожное начальство предъявило начальнику эшелона требование привести паром в порядок. Первый батальон поплатился за любопытство своего добровольца – ночного разведчика не только испытанием на прочность солдатских желудков, но и очень непростой задачей очистки и отмывки парома. Встревоженное полковое начальство поторопилось выяснить причину неожиданного отравления солдат. Очень скоро стало известно, что в мешках бесхозного вагона на ахтубинском запасном пути было касторовое семя. Оно оказалось неожиданным средством для очистки совсем не перегруженных солдатских желудков. Всем стало весело и смешно. Но кое-кто из солдат, и в том числе санинструктор Тамара, с признаками тяжелого отравления оказались в полковом лазарете.

Скоро железнодорожники станции Трусово на противоположном берегу Волги, против Астрахани, освободили нас из плена. Полк выстроился в походную колону и под оркестр зашагал в степь. Потом мы узнали, что идем по калмыцкой земле. Но зачем мы сюда приехали, нам все еще было неизвестно.

* * *

В степи оркестр наш полковой уже не играл. По ней гулял ветер. Мы шли не по дороге, а по слегка заснеженным невысоким заволжским холмам. Очень скоро на виду показался поселок, в который мы вошли тоже без музыки. Это был поселок Кануково – районный центр Калмыцкой АССР. Название его было связано с именем героического калмыка, участника Гражданской войны в этих местах в 1919 году.

После короткого привала-перекура снова раздалась команда «Становись!», и полк снова зашагал, теперь уже опять под оркестр, через поселок, снова в степь. Шли недолго, не больше часа, и подошли к другому, совсем небольшому поселку, состоявшему из группы одноэтажных бревенчатых домов. Поселок был огорожен высоким штакетником. А над высокими въездными воротами по фронтону мы прочли неожиданно непонятное название этого поселка «Тинакские грязи. 1912 год». Оказалось, что поселок этот до войны был курортом. В 1912 году здесь русским доктором с нерусской фамилией Тинаки были обнаружены лечебные грязи, и тогда же здесь была основана грязелечебница, ставшая скоро курортом. Так я и мои товарищи-однополчане впервые в жизни оказались на курорте. Но к нашему приходу он был пуст. То ли грязи уже были исчерпаны, их добывали со дна небольшого соленого озера, то ли по какой-нибудь другой причине лечебница была закрыта в год перед войной. И с тех пор поселок Тинаки оставался необитаемым. Теперь палат его бревенчатых хватило на весь наш полк. Мы быстро расселились в них, и первые двое или трое суток разогревали их промерзшие стены своим собственным дыханием. Дело в том, что курорт был сезонным, летним, и в лечебных корпусах никогда не было отопления. Солдатского тепла, однако, не хватило, чтобы отогреть эти уже давно заброшенные, приличные с виду бревенчатые домики. Скоро, однако, наш помкомполка по материальному обеспечению привез чугунные разборные печки. Вопрос с теплом был решен. К слову сказать, печки эти пригодились нам на всю оставшуюся зиму 1943—44 года.

Наше прибытие в заброшенную Тинакскую грязелечебницу на Приволжской окраине Калмыкии все еще оставалось нам непонятным. Мы слонялись по курортному поселку. Силу девать было некуда. От нечего делать катали по рельсам вагонетки, на которых от озера к лечебнице доставлялась добываемая там грязь. Но кое-кто из дотошных и сметливых солдат обнаружили в степи небольшие пресноводные озерки, в которых водилась рыба. Крупных судаков можно было увидеть в них сквозь прозрачный, как стекло, лед. Сметливости хватило у наиболее ловких, чтобы достать этих судачков из-подо льда. Жарили рыбку на наших чугунных печках. С дровами, однако, было сложно. В поселке вообще никто никогда дров не заготавливал. Но солдаты были сметливы и в этом. На дрова пошло все, что показалось нам лишним и на улице, и в домах.

Служба наша в калмыцкой степи продолжалась. Проводились занятия по боевой и политической подготовке. Помню, как тогда в Тинаках по приказу командира полка мы разучивали новый гимн Советского Союза. Занятия проходили на улице. Трубач из полкового оркестра играл нам мелодию гимна, а мы пели: «Союз нерушимый республик свободных сплотила на веки Великая Русь».

А однажды к нам на политзанятия пришел сам заместитель командира полка по политчасти майор Просянок и объявил, что скоро нам предстоит выполнить очень важное постановление партии и правительства. Он рассказал нам тогда, что в период оккупации калмыцкий народ совершил преступление перед Родиной и перешел на сторону врага. Мы узнали тогда со слов замполита, что из калмыков-добровольцев фашистское командование сформировало две кавалерийские дивизии, которые использовались в проведении жестоких репрессий против советского народа на оккупированной территории СССР. В связи с этим, объяснил нам майор Просянок, и было принято суровое, но справедливое решение партии и правительства о выселении калмыцкого народа в отдаленные районы страны, дабы не допустить повторения нового предательства.

Разъяснительная работа продолжалась и в последующие дни. Наш политрук роты рассказал нам, что еще в Гражданскую войну калмыцкая Дикая дивизия сражалась против Советской власти в составе деникинской армии. А еще раньше, до революции, царское правительство, чтобы привлечь этот дикий степной народ на свою сторону, создало для него особые, привилегированные условия в пользовании землей, освобождении от налогов и в привлечении к службе в привилегированных придворных полках. Приводились и многочисленные факты расправ с пленными красноармейцами в период фашистской оккупации и участии в них калмыцких формирований.

Признаюсь, для меня эти сведения были неожиданными. Со школьных уроков по истории и из пушкинских стихов у меня сложились в детстве иные представления о бедном и угнетенном степном народе – «друге степей калмыке», которому на помощь в конце концов пришла Советская власть. Мне очень хорошо было известно имя Оки Ивановича Городовикова, боевого соратника Семена Михайловича Буденного, героя Гражданской войны. Я неоднократно встречал этого маленького и уже пожилого кавалерийского генерала Красной Армии на улице в районе Старого Арбата, на торжественных встречах с пионерами в Колонном зале, на фотографиях и в кино. Я с интересом и уважением к этому человеку следил за его боевыми подвигами в начавшейся Отечественной войне. С этим именем у меня было связано и представление обо всем калмыцком народе. И вдруг обнаружилось совсем другое! Наши политруки представили нам историю калмыцкого народа в совершенно ином свете. Им невозможно было не поверить, так как они ссылались в своей информации на якобы неопровержимые документальные подтверждения массовой измены и злодеяний на территории Калмыкии со стороны ее народа. Сообщения об этих фактах накладывались у меня на многое, самим виденное в поведении чеченцев и ингушей в 1942 году во время военных действий на Северном Кавказе. То, что я видел сам, было очень похоже на то, о чем рассказывали политруки про калмыков. – «Друг степей калмык» предстал теперь в моем сознании в ином образе. Непоколебимой, однако, оставалась во мне вера в народного героя, командарма Оку Ивановича Городовикова. Я твердо был убежден, что этот человек не мог изменить своей жизни, своей преданности Советской власти.

Мы привыкли верить нашим комиссарам и политрукам. Их политработа воздействовала на наше гражданское, политическое и идеологическое сознание. Они доказали нам, что решения партии и правительства по отношению к народу-изменнику было суровым, но справедливым. Но, как восклицал поэт, и все же, и все же, и все же! Но все же я не находил ответа на вопрос: «А как же быть с нашими принципами пролетарского интернационализма?» А как же такая мера согласуется с принципами национальной политики Советской власти и нерушимой дружбы народов? Я долго размышлял над этими вопросами, но согласовать действия, предпринятые в 1943 и 1944 годах, с усвоенными из уроков истории в советской школе принципами не мог. В этом мне не помогли разобраться даже мои учителя в Московском государственном университете, когда я, став студентом, обратился к ним со своими сомнениями. Помню, что Наум Васильевич Савинченко, профессор и заведующий кафедрой истории КПСС, только успокоил мою и свою совесть ссылкой на ленинский тезис о том, что только идея диктатуры пролетариата имеет абсолютное значение в борьбе за революционное социалистическое преобразование общества. А все остальное, что ей противоречит, должно быть решительно преодолено, отброшено, в том числе и национальный вопрос, если он вступает в противоречие с основной идеей революции. И еще мой учитель объяснил тогда, что не всякое национальное движение в истории было прогрессивно. Я принял его объяснение. Но все же, все же, все же! Я видел в лицах репрессированный народ в момент его жестокого наказания и это не могу забыть.

* * *

Операция по выселению калмыков началась в канун Старого Нового 1944 года – двенадцатого или тринадцатого января. Утром этого дня всему калмыцкому народу был объявлен официальный текст Указа Президиума Верховного Совета СССР.

Нашему взводу в то утро было поручено нести охрану дома поселкового Совета райцентра Кануково. Здесь находился штаб нашего полка. Незадолго до начала операции по выселению около Кануково было завершено строительство железнодорожного моста через Волгу. И первыми пассажирами, проехавшими по этому мосту, должны были стать спецпереселенцы, погруженные в железнодорожные составы на степных калмыцких станциях. Как проходила операция в степи, я не знаю. Но то, что пришлось увидеть здесь, в Кануково, на краю калмыцкой степи, меня удивило равнодушной простотой чинимой жестокости. Здесь тоже формировался эшелон. И из степи, из окрестных калмыцких селений на американских «Студебеккерах» сюда под военным конвоем привозили семьями и старых и малых обоего пола людей с наскоро собранным небогатым скарбом из расчета 100 килограмм на одного человека. Страшно было видеть испуганные лица этих не понимающих смысла происходящего действия людей, охраняемых суровым вооруженным конвоем. До этого мне никогда не приходило встречаться с кочевым степным населением. А в тот день, стоя на посту у входа в поселковый Кануковский Совет, я увидел этих кочевников, отправляемых не только в неизвестную им дальнюю дорогу, но и в неизвестную им жизнь. Помню, как один «Студебеккер» остановился прямо против меня, на центральной поселковой площади. Его кузов был закрыт задраенным тентом. А под ним что-то странно и жалобно запищало. Из-под тента вдруг выпрыгнул солдат с автоматом и приподнял заднюю штору тента. И вдруг из кузова посыпались абсолютно одинаковые ребятишки. Все они были одеты в бараньи шапки. На ногах у них были тоже овчинные сапоги. От машины эта писклявая детская стайка далеко не отбежала. Вся она, как по команде, присела и затихла. А из-под тулупчиков потекли теплые ручейки, растапливающие белый новогодний снежок. Так и не удалось мне тогда угадать, кто в этой стайке какого пола был. Неизвестным осталось и то, была ли у этой писклявой публики на одно лицо под тулупчиками какая-нибудь другая одежда. Справивши большую и малую нужду, детишки, переговариваясь на непонятном языке, быстро вспорхнули со своих насестов в кузов «Студебеккера». А после этого из-под тентов вылезли старшие в той же одинаковой овчинной одежде и обуви по той же дорожной причине. Тут, конечно, можно было различить и стариков, и старух, и молодых, и взрослых женщин и мужчин. Неясным, однако, остались два вопроса: была ли под тулупами взрослых, как и у детей, другая одежда? И чем была опасна эта публика, чтобы с такой суровой строгостью их надо было сопровождать в далекое кочевье с суровым вооруженным конвоем? И потом, и до сих пор я задаю себе вопрос: а знали ли эти степные кочевники о том, что кто-то из их руководителей сформировал из их соплеменников две кавалерийские дивизии и привел их на службу фашистским оккупантам?

«Студебеккер» снова могуче заурчал двигателем, тронулся с места и исчез за поворотом на погрузочную станцию, а за ним стали прибывать все новые и новые американские грузовики, полученные от союзников для нужд войны, все с тем же живым, обреченным на суровое наказание человеческим грузом. Скоро меня подменили на моем морозном и ветреном посту, и я вошел погреться в помещение поселкового Совета. А там уже собралось много калмыцких семей, проживавших постоянно в самом поселке Кануково. Им тоже предстояла та же дальняя и проклятая дорога. Здесь уже овчиной не пахло. Это была обычная цивилизованная публика, состоящая из всех сословий поселка, районного центра Калмыцкой автономной Республики, соседствующего непосредственно с историческим, культурным, экономическим и политическим центром России – городом Астраханью. Но и эта цивилизованная публика, среди которых были учителя, врачи, агрономы, ветеринары, служащие и даже руководители района, тоже, как и та, в овчинных тулупах, не понимала, что с ними происходит, за какие тяжкие грехи их привели сюда, как арестантов, под конвоем. Как сейчас помню одну женщину средних лет с дочерью-подростком. Они сидели, обнявшись, на своих скромных узелках. На кофте матери я заметил депутатский знак. Не разобрал, какого Верховного Совета она была депутатом. Но помню, что она громко и убежденно успокаивала всех. «Советская власть разберется, – говорила она, – кто виноват, а кто не виновен. Советская власть не даст пропасть невиновным. Не может быть так, чтобы невиновные страдали. Но пусть виновные будут наказаны строгим судом». Все слушали ее и надеялись, и согласно кивали головами. Вдруг снова открылась дверь, и с улицы под конвоем привели офицера-калмыка в звании капитана. С ним тоже была небольшая семья – жена и двое детей. Оказалось, что капитан-фронтовик после ранения и излечения в госпитале получил отпуск для поправки здоровья. Отпуск уже близился к концу, и ему предстояло возвращение на фронт. Ранение у него было уже второе, а участие в войне было отмечено орденом Красной Звезды. Услышав эту историю из уст подавленного, растерянного и тоже ничего не понимающего капитана, я стал успокаивать его теми же словами, которые только что услышал здесь же от репрессированной учительницы-депутата. Капитан кивал мне, будто соглашался. Но разве могли мои слова успокоить его обиженное сердце? Скоро раздалась команда суровых конвойных. Все засуетились, разбирая свои узелки. Я заметил, что, в отличие от степных жителей, эти цивилизованные горожане не использовали своего права на 100-килограммовый багаж. Их узелки не тянули и на половину. Скоро зал заседаний поселкового Совета райцентра Кануково опустел. А по новому железнодорожному мосту в Заволжье отправился первый эшелон со спецпереселенцами.

Вот и все, что видел и что запомнил я о том дне, накануне Старого Нового 1944 года в Калмыцком райцентре Кануково.

Не могу сказать, что тогда или теперь увиденное, удивившее меня суровостью предпринятой меры, поколебало бы мою веру в Советскую власть. Я верил, что она знает больше меня, и потому так решительно и сурово наказала провинившийся народ. Я и для себя тогда не исключал такого же наказания, если бы «невольно или по злому умыслу» нарушил бы клятву, данную народу, государству и Советской власти. Но все же, но все же, но все же! Я до сих пор помню и тех детишек в бараньих тулупчиках, и женщину-депутата с дочкой, и капитана-фронтовика, и чувства вины перед ними преодолеть не могу.

* * *

После того как эшелоны со спецпереселенцами-калмыками проследовали на восток, наш полк недели две оставался в курортном поселке-грязелечебнице Тинаки. Раза два за это время сходили мы в недалекое Трусово в баню. Дни проходили в какой-то неопределенности. Командиры наши ждали нового приказа, а политработники продолжали вести занятия по изучению приказов Верховного Главнокомандующего. По утрам, согласно распорядку дня, мы продолжали разучивать новый гимн Советского Союза под аккомпанемент трубача Обрядина из нашего полкового оркестра. Выучив слова и запомнив мелодию, мы теперь стали петь его после вечерней поверки, перед отбоем: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь».

Слова же «Интернационала», выученные не одним поколением советских людей на школьных скамьях, с тех пор стали забываться, хотя он еще оставался гимном коммунистов. Поэтому через некоторое время, в хрущевские годы, коммунисты на своих собраниях и съездах стали петь или слушать его слова с мощной фонограммы в исполнении хора Краснознаменного ансамбля Советской Армии. А многие из них, даже члены Политбюро, забыв слова, стали делать вид, что поют, шевеля безмолвно губами и выражая таким способом свою преданность идеям коммунистической интернациональной солидарности. Впрочем, в новом государственном гимне сохранялась еще клятва верности делу коммунистической парии и и социалистическому Отечеству:

В победе бессмертных идей коммунизма

Мы видим грядущее нашей страны,

И Красному знамени славной Отчизны

Мы будем всегда беззаветно верны!

Но и этим словам суждено было, пожалуй, даже быстрее, чем клятвенным в тексте «Интернационала»: «Это есть наш последний…», уйти из памяти перестроечного поколения советских людей. В годы горбачевского руководства гимн Советского Союза стал звучать вовсе без слов. Сейчас он зазвучал опять как гимн нового государства – Российской Федерации – когда «мудрый» С. В. Михалков подобрал новые слова к музыке А. В. Александрова.

* * *

Жизнь наша в калмыцкой степи продолжалась недолго. Однажды ночью я, будучи часовым у дома, в котором размещался штаб полка, вдруг увидел появившийся из темноты яркий свет автомобильных фар. Вскоре я понял, что к нашему поселку движется длинная колонна автомобилей. К концу моей смены она успела подъехать к месту нашего расположения и остановилась на ночлег. Утром мы увидели всю колонну американских «Студебеккеров» и «Фордов». Они встали ровными рядами перед въездом в наши обжитые Тинаки. На дверцах кабин каждого автомобиля белой краской была написана непонятная аббревиатура – СВГК. Шофера, бывшие при этих автомобилях, объяснили нам, что эти буквы означали Ставку Верховного Главнокомандования. Они же рассказали нам, что гонят эти автомобили из Ирана, получив их на пристанях Персидского залива с американских транспортов, и что они предназначены в резерв Ставки Верховного Главнокомандования. А от наших командиров мы в тот же день узнали, что на этих автомобилях мы скоро отправимся к новому месту назначения для выполнения нового приказа Верховного Главнокомандующего.

Сборы наши были недолгими, на следующее утро в боевом порядке батальонными автоколоннами наш полк тронулся в путь прямо через степь, по бездорожью, опять к неизвестной цели. Этот марш через степь оказался не таким простым, как мы об этом думали в начале пути. Частыми препятствиями в нашем движении были не только снежные наносы в общем-то малоснежной степи. Снегу было немного, однако он накапливался по неглубоким балкам, которые приходилось пересекать. А иногда под снегом неожиданно оказывались солончаковые озерки. В них-то надолго, а иногда, казалось, безнадежно, застревали наши тяжелые американские автомобили. Их водители оказались очень неопытными по своей удивительной молодости. Вся шоферская команда в наших колоннах состояла из новобранцев 1927 года рождения, только что прошедших ускоренные курсы водителей автомобилей. Они не были похожи не только на шоферов, но и на мужчин. Это были мальчики, которым не всем тогда исполнилось по семнадцать лет. Мне тогда пошел девятнадцатый год, и я уже забыл, что и сам недавно был таким же желторотым «без году неделя» солдатом. Но в сравнении с этими мальчиками я и мои друзья-однополчане выглядели не только умудренными опытом солдатской жизни, но и превосходили их и в солдатской смекалке, и в физической силе. Шофер нашей машины оказался настолько молодым, что ноги его едва-едва доставали до педалей. И когда ему приходилось усиленно работать этими педалями во время пробуксовок, он просто вставал со своего сиденья и управлял машиной стоя. Я видел это, когда какую-то часть дороги ехал с ним в кабине. Я видел, что ему просто не хватало физических сил делать эту мужскую работу, держать штурвал. И однажды от отчаяния и бессилия мальчик расплакался.

Мы застревали часто и, наверное, поэтому не замерзали в ветреной, холодной и безлюдной калмыцкой степи. Как только машина начинала буксовать, мы выпрыгивали из кузовов и всем взводом изо всех сил помогали американскому двигателю преодолевать наше калмыцкое бездорожье. А когда и наших сил не хватало, к нам подъезжал автомобиль с тремя ведущими осями и буксирующей лебедкой. На таком автомобиле был еще и настоящий шофер, взрослый мужик, сержант, а иногда и старшина. На каждые десять машин было по такому шоферу-отцу и наставнику для подопечных желторотых. Он утирал им слезы, успокаивал, ругался матом, сам садился за руль застрявшей машины и вытаскивал ее на земную твердь. А когда это не удавалось и ему, то в действие запускалась лебедка. Застрявшую машину этот шофер-наставник цеплял тросом, включал лебедку и вытаскивал ее даже тогда, когда она уже по брюхо застревала в жиже из снега и грязи. Так мы ехали по степи без дороги по направлению, намеченному в топографических картах, выданных на марш нашим командирам. Утром уже на следующие сутки мы приехали в большой раскинувшийся по степи поселок, который назывался Черным рынком. Здесь мы остановились на дневку. Надо было подождать отставшие растянувшиеся по степи батальонные колонны. Надо было произвести заправку машин и дать хоть немного поспать мальчикам-водителям. Впереди была еще не менее трудная часть пути. От Черного рынка начиналась еще и грязь. Снегу здесь уже не было, а степь под колесами наших автомобилей превращалась в непреодолимое болото из черной грязи. Но это мы увидели уже на следующие сутки после проведенной дневки в Черном рынке. В самом этом поселке грязи тоже было предостаточно. Мы предпочитали даже, чтобы не вязнуть в ней, не слезать с машин. Как только мы это сделали в первый раз, то очень долго не могли очистить свои сапоги от жирной черноземной грязи.

С тех пор, как однажды в жизни я не по своей воле попал в эту столицу овечьего царства, прошло более пятидесяти лет. До этого я и знать не мог, что где-то на Прикаспийской низменности есть такое место, куда на черные земли в определенное время года сходятся на богатые кормом отгонные пастбища огромные овечьи стада из Дагестана, Чечни, Калмыкии, Ставропольского края и Астраханской области. Не знал я и о том, что в поселке Черный рынок в определенное время проходили оживленные торги. Баранина скупалась живьем, овечья шерсть продавалась кипами. Здесь же проводилась стрижка овец, их ветеринарная обработка, клеймение и другие незнакомые мне коммерческие и технологические операции степного скотоводства. Экономическую географию этого края я узнал спустя много лет, когда в качестве научного консультанта мне пришлось руководить дипломной работой студента-калмыка по истории его Родины в начале XX века. Интересным оказалось то, что студент этот родился не в Калмыкии, а был родом из мест выселения, сам в Черном рынке не бывал и описывал этот край, пользуясь историческими источниками и публикациями. А вот мне побывать там, на неожиданном перепутье жизни, пришлось. Название «Черный рынок» я запомнил на всю жизнь, но кроме кучки разбросанных по степи деревянных домов и кибиток, образующих широкие улицы, да непролазной черной грязи на них память никаких других картин не сохранила.

Когда наши батальонные колонны подтянулись и был проведен технический осмотр автомобилей, мы, пообедав и поужинав в один раз, тронулись под вечер из этой овечьей столицы дальше. Наши командиры рассчитывали, что к ночи подморозит, и нам легче будет проскочить остаток бездорожной степи. Помню, что надежды командиров на морозец не оправдались. Непросто пришлось нам добираться до твердой грейдерной дороги, но еще более непросто оказалось выехать из Черного рынка. Мы вспахали его мощными колесами «Студебеккеров» и «Фордов» так, что я не удивлюсь, если оставленные нами тогда глубокие борозды сохранились до сих пор. Но сохранились о нашем присутствии там, увы, не только эти глубокие шрамы на черной земле. От памяти никуда не деться. Шрамы в памяти людской были еще глубже. Они до сих пор бередят души людей, обиду тех, кто был жестоко и несправедливо обижен, и совесть тех, кому суждено было выполнить суровый приговор власти.

Наконец наша колонна доехала до другого незнакомого мне и моим попутчикам города Кизляра. Как мы к нему добирались, а главное, сколько времени нам потребовалось для этого, я сказать не могу. Помню, что на следующий вечер после выезда из Черного рынка мы остановились на просторной площади населенного пункта, про который нам сказали, что он называется городом Кизляром, что в переводе означает «Город красивых девушек». В то, что это был город, нам пришлось только поверить. Площадь, на которой мы остановились, была просто большой, незамощенной, поросшей травой поляной. Помню, что на одном конце этой поляны была школа, справа и слева по краям поляны тянулись глубокие канавы, обсаженные акациями. За канавами простирались то ли виноградники, то ли огороды. В темноте точно определить было нельзя.

Нам было объявлено, что здесь колонна будет ночевать. Накануне, еще в Черном рынке, нам был выдан сухой паек, и мы сразу занялись приготовлением ужина. Я и канавы-то запомнил с тех пор только потому, что в зарослях акаций долго собирал сухие сучья для костра. Помню, что на кострах мы все варили себе в котелках рисовую кашу. И еще помню, что, съев ее до конца, мы своего голода не утолили. Дополнительных средств питания обнаружить и добыть в окрестностях нашей поляны не удалось. Впрочем, такое очень часто в солдатской жизни бывало. Ночь мы провели в кузовах своих «Студебеккеров». А с полудня следующего дня наша колонна, выехав на твердый грейдер, двинулась дальше. Больше ничего в памяти от знакомства с Городом красивых девушек не осталось. Девушек и красивых, и некрасивых увидеть нам здесь не пришлось.

К вечеру мы подъехали к какому-то селению. Остановка в нем не предполагалась. Так бы мы и проехали через него, сопровождаемые лаем собак, но тут что-то случилось с нашим «Студебеккером», он вдруг заглох. Наш мальчик-шофер никак не мог его снова завести. Когда нас догнала машина с шофером-наставником, выяснилось, что у нас всего лишь кончилось горючее. Ждать заправщика пришлось до утра.

Селенье, на въезде в которое мы остановились, оказалось станицей Старогладковской. Это была та самая Надтеречная, линейная казачья станица, с рубежа которой в середине XIX века начинались когда-то недружественные отношения России с неподдающейся Чечней. Как это все было, описал Лев Николаевич Толстой в повести «Казаки». Но в ту январскую ночь 1944 года я не мог знать, что встречусь с этой исторической станицей и увижу потомков знакомых с детства персонажей великого писателя. Ночью было холодно, и мы попросились заночевать в крайний дом еще неизвестной нам по названию станицы. Хозяйка впустила нас в дом, но кроме земляного пола для ночлега она предложить нам ничего не могла. Спать на полу было холодно. Мы рано проснулись. А когда вышли на улицу, то поняли, что беднее дома нашей ночной хозяйки ничего в станице не было. Никаких исторических, а тем более художественных ассоциаций в моем воображении при знакомстве со станицей Старогладковской у меня не возникло. Это произошло не только потому, что ни она сама, ни ее окрестности своим внешним видом не напоминали толстовских описаний, а скорее потому, что мысли наши были заняты другим. Это теперь мне кажется, что тогда я мог бы подумать о новых встречах за Тереком с Чечней, с чеченской столицей и о той роли, которая тогда выпадала мне и моим однополчанам распорядиться судьбой агрессивного и непокорного народа. Ничего этого и в голову не приходило. Мы еще не знали, куда, в конце концов, едем и зачем. Мы ждали бензозаправщика, думали о том, где и когда нас покормят. А пока неясно было и то, и другое, вскипятили у хозяйки в печке кипятку, поскребли в своих мешках и все-таки позавтракали. А бензозаправщик подошел к нам в колонне тыловых подразделений нашего полка. С ними мы пообедали и с этой колонной продолжили свое движение по территории Чечни. Вечером уже в темноте мы въехали в город Грозный со стороны консервного завода. Я узнал эту городскую окраину. Здесь летом 1942 года наш первый батальон 308-го стрелкового полка занял рубеж обороны. Колонна наша быстро проехала знакомое мне и немногим моим товарищам-фронтовикам в нашей омсдоновской роте автоматчиков место, и мы шумно покатили по пустым и тихим улицам ночного Грозного. А утром мы догнали нашу колонну уже в Северной Осетии, за Эльхотовскими воротами, в большой казачьей станице Змейской.

* * *

Не буду кривить душой, став участником калмыцкой операции и отправившись дальше в боевом порядке в сторону Северного Кавказа, мы, солдаты, предполагали, что и здесь должно произойти то же самое. А те, кто воевал здесь в 1942–1943 годах, имели еще более точное предположение относительно кого, какого народа коснется эта суровая мера наказания. Но когда вдруг мы приехали в Северную Осетию, то возникшее у нас удивление породило тревогу за судьбу ее народа. Мы-то знали, что в то суровое время осетины бок о бок с солдатами Красной Армии сражались с фашистами. За короткое время оккупации территории этой республики здесь возникло партизанское движение. А фашисты обрушили на население зверские расправы и насилие. Мне приходилось самому видеть, как на освобождаемой территории Осетии возрождались колхозы, как население казачьих станиц и осетинских селений готовилось в этих колхозах к весеннему севу 1943 года.

Тревожно нам стало. Мы даже промеж себя делились сомнениями: а не ошибается ли наше правительство? Нам неловко было ходить по станице Змейской, в которой половину населения составляли осетины. Они-то уж знали, что произошло в Калмыкии, и прямо, не стесняясь, задавали нам вопрос: «Зачем вы приехали?» Мы их успокаивали. Говорили, что приехали сюда на ученье по практической проверке нового боевого устава применительно к условиям горной местности, – такая легенда была распространена среди солдат политработниками. Она соответствовала распространившимся обращениям к населению Северного Кавказа с просьбой об оказании помощи Красной Армии в проведении военно-тактических учений, с просьбой принять участие в ремонте мостов и дорог, особенно в горах, для прохождения военной техники.

Осетины волновались и переживали, предчувствуя недоброе. А мы тревожились за них и тем усерднее занимались в поле боевой подготовкой, чтобы убедить их в правдивости распространенной легенды. Полк наш в станице Змейской был расквартирован по частным домам. Мы непосредственно имели ежедневные контакты с русскими казаками и осетинами и, как могли, успокаивали их, когда те прямо задавали нам вопросы. Но подозрения на несправедливую обиду у них скоро отпали сами собой. Однажды утром по боевой тревоге полк построился в своем полном составе и длинной колонной пешим порядком покинул станицу Змей-скую. К вечеру мы были уже в Беслане. А на другой день тем же пешим строем наша рота через нынешнюю столицу Ингушетии – Назрань перешла в большое ингушское селение Экажево и там стала на квартиры в домах местных жителей. В то время я выполнял обязанности связного при командире роты в составе ячейки ротного управления. Мы были расквартированы вместе с командиром роты и его заместителем по политчасти. Дом нашего хозяина ничем не выделялся среди других хозяйств на длинных улицах этого большого горного аула. Сам же хозяин запомнился мне как мужчина зрелых лет. Он был высок ростом и физически очень сильный. Однако физической работой себя в нашем присутствии не утруждал. Может быть, это было потому, что несезонным, нерабочим было то время года – конец января – начало февраля 1944 года. Сельхозработы прошедшего года давно закончились, а в новом году еще были далеки от начала. Домашним хозяйством занимались женщины. Скоро мы узнали, что у нашего хозяина было три жены. Однако детей в доме хозяина было не много. Может, он не отличался высокой производительностью? Тем удивительнее было узнать, что в нашем доме готовились к новой свадьбе. Хозяин уже присватал и, кажется, уже внес калым за четвертую невесту. Размер калыма тогда был достаточно высок – двести-триста тысяч рублей. Готовясь к свадьбе, хозяин до нашего появления в ауле съездил в Грузию и сделал там закупки. В честь знакомства с нами он в один из первых дней поселения в его доме угостил нас из этих закупок грузинским коньяком. Угощая нас, хозяин оставался хмурым и неулыбчивым человеком. Он явно не радовался нашему присутствию в доме и никаких особых жестов кавказской гостеприимности нам не выказывал. Может быть, он что-то предчувствовал.

А нам коньяк понравился. Все мы вкусили его в первый раз в жизни. Мне и моим товарищам показалось тогда, что из наших солдатских кружек запахло свежими яблоками. Узнав у хозяина, что он купил в Грузии целый ящик этого незнакомого нам напитка, мы за деньги и в обмен на сахар и мыло еще несколько раз угостились у него, не претендуя на какое-либо иное расположение. Сам хозяин оставался к нам, наверное, недружелюбным, он не ожидал от нашего присутствия ничего хорошего. А нас удивляло в нем даже не ленивое, а какое-то высокомерное безделье. По утрам, после всех житейских дел и религиозных обрядов, хозяин, по-домашнему одетый, выходил на освещенную солнцем террасу-галерейку вдоль восточной стены дома, садился на корточки и молча наблюдал за тем, как напротив в сарайчике что-то делали его жены: шелушили кукурузные початки, мололи тяжелой ручной мельницей зерна, мотыжили подтаявшую на январском солнце землю в огороде, переносили какие-то тяжести. Хозяин при этом был недвижим и пребывал в строгом наблюдательном равнодушии. В руках он в это время вместо традиционных мусульманских четок перебирал звенья толстой золотой цепочки, на которой висели массивные золотые карманные часы. Изредка он открывал их крышку и, посмотрев на стрелки, щелчком закрывал ее. Так он до обеда по-мусульмански сидел на корточках, безучастный ко всему происходящему и в природе, и в ауле, и на его дворе. На улицах огромного горного селения в эти часы появлялись редкие прохожие. Видимо, дневные занятия во всех дворах были одинаковыми. Во второй половине дня и к вечеру картина менялась. В какой-то час на весь аул раздавался призыв муллы с минарета мечети, и на улицах появлялось много мужчин. Все они были строго одеты, подпоясаны наборными кавказскими поясами, в каракулевых папахах шли на молитву. После ее окончания старшие мужчины еще долго оставались около мечети, ведя какие-то разговоры на своем языке. Лица у всех оставались озабоченными, невеселыми. А молодые парни в это время собирались стайками на улицах и начинали играть в орлянку на деньги. Нам необычно было видеть этих здоровых парней в таком бездельном времяпрепровождении. Многие из них были нашими сверстниками, однако о том, чтобы надеть солдатские шинели, они и не помышляли. С одним из таких парней мы познакомились в соседнем доме. В нем располагались наши ребята из третьего взвода. У тамошнего хозяина было несколько сыновей. Одного из них звали Хызырем. Ему было, как и нам, лет 18 или 19. Он был общителен и весел, и очень интересовался устройством наших автоматов. Однако стать солдатом и пойти на войну не собирался. Он даже исключал это из своих обязанностей, не думал об этом. Он тоже собирался жениться, но для этого еще не накопил денег. От него-то мы и узнали, что за приличную девушку из правоверной семьи калым стоит 200–300 тысяч рублей. Правда, за баптистку брали всего 50– 100 тысяч рублей, но для нашего Хызыря и других его соплеменников женитьба на такой девушке означала бы потерю высокого горского мусульманского достоинства. Нас потешали откровения Хызыря, а он, наоборот, был серьезен в своих планах и об участии в войне даже и не думал. По вечерам он тоже выходил на улицу и играл со своими товарищами в орлянку. Мы тогда заметили, что ребячьи стаи, собиравшиеся в эти игральные компании по обеим сторонам улицы, никогда не общались между собой и, более того, как-то недружелюбно смотрели в сторону друг друга. Скоро нам стало известно, что по обе стороны аула жили два разных рода, которые враждовали между собой. Смертельные распри кровной мести разделяли их на протяжении многих десятилетий. Хызырь спокойно разъяснил нам эту дикую традицию. Его род враждовал с тем, по ту сторону улицы, родом. Он уже не мог рассказать о том, с чего началась кровная распря, но объяснил значение длинных шестов с погремушками наверху, установленных на кладбищенских могилах неотомщенных душ. Стоят они на могилах вместо надгробных камней с арабскими надписями. Ветер качает их из стороны в сторону. А камешки в металлических шарах наверху погромыхивают, неустанно напоминая о неотомщенной смерти соплеменника. Стоять и погромыхивать они будут до тех пор, пока отмщение не исполнится.

Мрачные шесты, таким образом, многими десятилетиями разделяли на кладбище умерших так же, как и длинная прямая улица непримиримо разделяла живущих мужчин, и стариков, и детей одного из самых больших аулов Ингушетии. Но скоро одна беда должна была соединить их на одной общей дороге изгнания с родной земли.

А наша рота в эти дни успешно занималась боевой подготовкой в условиях горной местности. С раннего утра мы уходили из аула, поднимались по склону горы вверх, штурмовали с криком «Ура!» и боевой стрельбой скалы, а к обеду возвращались в аул с песней:

Белоруссия родная! Украина золотая!

Ваше счастье молодое

Мы стальными штыками оградим!

Бывали занятия и ночью. Стрельба и победное «Ура!» звучали в ночной, тревожной темноте громче, чем днем. А темноту разрывали полосы трассирующих пуль и разноцветные сигнальные и осветительные ракеты. Однажды к нам в аул прибыл минометный батальон, и он усилил значительно звуковое оформление наших учений, стреляя по безлюдным склонам и скалам боевыми минами.

Мужское население аула, избегавшее до сих пор призыва в армию, мобилизовалось местными властями на проведение дорожно-ремонтных работ. Они были выполнены в основном к нужному сроку начала огневых учений. Приближалось 26-я годовщина Красной Армии – 23 февраля 1944 года. К этому дню закончилась подготовка к выселению 600-тысячного народа Чечено-Ингушетии. Эту цифру нам также называли наши политруки. Оперативные работники проводили ее подготовку под аккомпанемент наших боевых учений. Все до единого человека в больших и малых горных селениях, в городах и поселках на равнине были взяты ими на учет и распределены по оперативным группам. Наша задача состояла в боевом обеспечении действий оперсостава, охране спецконтингента на сборных пунктах и в конвоировании к местам погрузки в железнодорожные эшелоны. В ночь на 23 февраля мы покинули дом нашего хозяина как обычно, под видом очередного боевого учения. Он, его жены и дети в эту ночь спокойно спали, не ведая, что завтра они надолго покинут родной аул. Нашему взводу, как и в калмыцком Кануково, опять досталась охрана сборного пункта. Он расположился в здании школы в центре аула, рядом с мечетью и поселковым Советом. Два других взвода были разбиты на группы по двое и приданы оперуполномоченным. К делу были привлечены и солдаты минометного батальона.

Рано утром, еще до призыва муллы на молитву всех правоверных, по аулу был объявлен сбор всех мужчин-хозяев на центральной площади для объявления им важного правительственного сообщения. Мужчины-хозяева, как и подобало им, собрались по этому объявлению в торжественном наряде, в папахах и с кинжалами на наборных кавказских поясах. Когда же хозяева собрались, был зачитан страшный, как приговор, Указ Президиума Верховного Совета СССР о выселении народа Чечено-Ингушской АССР «за измену Родине, выразившуюся в фактах массового пособничества немецко-фашистским оккупантам». За точность текста Указа и квалификацию причин жестокой кары я теперь не ручаюсь, но смысл произнесенных тогда слов запомнился мне еще с Калмыцкой операции. Те же слова я услышал в Экажево, а еще предстояло их услышать в Балкарии и в Крыму.

По прочтении Указа мужчинам было предложено сдать имеющееся у них холодное и огнестрельное оружие. Наличие последнего у здешнего населения было выявлено опер-составом накануне, в ходе подготовки к операции.

После позорной для горцев процедуры – прощания с кинжалами – и при согласии сдать припрятанное огнестрельное оружие хозяева были отпущены по домам, чтобы принять участие в сборах в дальнюю дорогу. А по улицам аула из домов доносились все громче и громче женские причитания на непонятном языке и плач детей.

Мужчины-хозяева вовремя возвратились в свои семьи. Только они были в состоянии преодолеть первое потрясение от услышанного приговора и по-хозяйски собраться в дальнюю и неведомую дорогу. На каждого члена семьи полагалось и разрешалось забрать с собой из дома по 100 килограммов вещей, хозяйственного инвентаря и продуктов. Время на сборы было тоже ограничено. Кажется, полагалось для этого не более часа. Собранный багаж хозяева грузили на собственные брички или двуколки и вместе с детьми и женами подвозили к сборному пункту – школе на центральной площади аула. Туда же к этому времени подходила колонна американских «Студебеккеров» и «Фордов». В их крытые тентами кузова и перегружались с собственных бричек и двуколок бывшие хозяева большого ингушского аула Экажево, глупо до того враждовавшего своими родами долгие десятилетия по малоизвестным причинам кровной мести. Общая беда не отдала предпочтения ни той, ни другой стороне. А когда им довелось все-таки вернуться назад, от странных шестов с погремушками на сохранившихся кладбищах не осталось и следа.

По мере того как загружался живым грузом и багажом автотранспорт, формировались автоколонны и без задержки отправлялись по отремонтированным «врагами народа» дорогам в Назрань, на железнодорожную станцию для погрузки. С первой колонной в качестве охраны в Назрань прибыл и наш взвод. Сюда же вслед за нами прибыли и два остальные взвода. Назад, в Экажево, наша рота уже не вернулась. Ей было поручено обеспечение порядка в Назрани и противодействие мародерству и воровству имущества выселяемого «спецконтингента». Скажу откровенно, кое-кто тогда пытался урвать что-нибудь у обездоленных и потрясенных горем людей. Не претендуя ни на какие признания, так же откровенно скажу, что мы по мере возможности решительно пресекали такие шакальи попытки. Запомнилась одна из картин бесстыдного деяния шоферов автоколонны. В одном месте мы накрыли группу шоферов-солдат, воровато, под колесами общипывающих гусей. К сожалению, вернуть этих домашних птиц уже было некому. Их хозяева уже стали неизвестными. Но мы нашли выход и отдали общипанные тушки в те вагоны, где больше других было детей. А в другом случае мы отобрали у шофера швейную машинку. Он силился затолкнуть ее в инструментальный ящик под кузовом. Машинку мы тоже отдали в вагон, определенный по тому же признаку.

Целый день 23 февраля на станции Назрань грузились вагоны. Сколько их там собралось, я не знаю. Помню, что их было много. А на утро 24 февраля все станционные пути были свободны. Эшелоны ушли на восток. В Назрани, в Экажево и во всей Ингушетии остались пустые дома. Они еще не успели остыть. Их стены сохраняли тепло и запахи изгнанной жизни.

* * *

Сочувственные интонации к горькой судьбе приговоренного властью народа возникли в моей памяти не запоздало.

От них невозможно было избавиться уже тогда, глядя на малых детей, ничего не понимающих и плачущих от того, что так громко причитали их матери и бабки. А ведь им предстояло выжить в новой жизни, в столь не похожих на их родные горы степях Казахстана. Но не только это вызывало сочувствие и переживания за судьбу лишенных крова людей. Возникали недоуменные вопросы: все ли эти люди, весь ли народ совершил предательство в суровую годину испытаний? Я не был в этом уверен, хотя знал многие случаи предательства и совсем недавно хоронил своих боевых товарищей, погибших от метких выстрелов чеченских бандитов.

Тогда, в феврале 1944 года, я по-человечески сочувствуя, особенно женщинам и детям, с приговором их мужьям был согласен. И это чувство справедливости наказания тех, кто стрелял нам в спину в 1942 году, не покинуло меня до сих пор.

Теперь тех, кто приказывал, и тех, кто выполнял приказы, обвиняют в преднамеренном геноциде народов, которые якобы боролись за свою свободу с Советской властью. Современные историки и политики, особенно в средствах массовой информации, не скупятся на самые жестокие оценки содеянного. А те, кто почти шестьдесят лет назад оборонял от фашистов страну и народ на Кавказе, не могут забыть предательства и единичного, и организованного, и массового. Но жизнь продолжает учить. Пришлось и современным поколениям россиян столкнуться с жестоким национальным бандитским чеченским эгоизмом не только на узкой горной кавказской тропе, но и в кварталах цивилизованных городов, в мирных станицах и селах Ставропольского предгорья. Зло снова порождает зло. Не в оправдание, однако, скажу, что мы не применяли к этому несчастному народу иных методов насилия, чем то, которое было совершено. Достаточно было сделанного, чтобы всю жизнь бередить нашу душу и совесть. Но тогда мы не убивали беспричинно ни в 1942, ни в 1943, ни в 1944 году ни женщин, ни детей, ни безоружных мужчин, даже тех, кто со злобой и из-подо лба глядел на нас недобрыми глазами. Не знаю я таких случаев в тех местах, где приходилось мне выполнять неблагодарную работу, выпавшую военной судьбой и приказом солдатам нашего полка.

* * *

Недели две-три после того, как эшелоны с выселенцами ушли из Назрани, наш полк оставался в этом пристанционном ингушском селении, не получившем еще статуса города. Тогда невозможно было подумать, что оно когда-нибудь станет столицей Республики Ингушетия. Справедливость возвратила изгнанный народ на родную землю, но, однако, не установила на ней прочного мирного соседства ни с родственной, но самолюбиво-агрессивной Чечней, ни с миролюбивой труженицей Осетией. Новый «демократический» режим некогда Великой России оказался неспособным ни здесь, ни в других «горячих точках» найти пути к общему интересу и солидарности людей. Мы тогда не думали, что так может случиться. Мы только размышляли, каждый про себя, о суровости примененного властью наказания к провинившемуся народу.

Населения в Назрани оставалось немного. Жизнь в полупустынном пристанционном поселке приостановилась. В пустых домах не светились окна, не дымили трубы. Его тишину нарушали только наши солдатские песни, да паровозные гудки на железнодорожной станции. Наша рота автоматчиков продолжала квартировать в огромном кирпичном неотапливаемом клубе. А командиры ожидали новых распоряжений и не утруждали ни себя, ни нас какими-либо уставными занятиями, кроме несения обычной охранной службы. Времени для досуга у нас было много, но реализовать его было негде.

Запомнился мне от тех дней вечер, когда нам показали фильм «Два бойца». На следующий день мы все, кто как мог, распевали « Темную ночь» и «Шаланды, полные кефали». А еще с тех пор мне полюбилась и запомнилась грустная напевная мелодия и печальные слова русской песни «Ой, летят утки» в исполнении Воронежского народного хора под управлением народного артиста СССР Масслитинова. Слушали мы ее с патефонной пластинки в бедном доме трех сестер-сирот, одиноко стоявшем тогда против станции, около которой каждый день шевелился и пошумливал небогатый пристанционный базар. Туда нас посылали на патрульную службу. Воров-жуликов и мошенников там было больше, чем честных продавцов и покупателей. Однажды мы с моим напарником и другом Костей Захаровым проходили мимо бедного домика и услышали тронувшее нас за душу прекрасное пение женского хора:

Ой, летят утки, летят утки и два гуся.

Ой, кого люблю, кого люблю, не дождуся…

Мы вошли в дом. Дверь была открыта. В единственной комнате дома стояла железная печка и три железных койки, покрытых серыми суконными одеялами. Посредине стоял стол, на нем – патефон с крутящейся пластинкой и грустно звучавшей родной песней. На табуретке за столом сидела девочка лет десяти и, подперев по-вдовьи голову кулачками, не по-детски грустила вместе с песней. А с пластинки слетали, трогая душу, уже другие слова:

Мил уехал, мил уехал за Воронеж,

Ой, теперь его, теперь его не догонишь…

Мы дослушали песню до конца, не потревожив печали тоскующей сиротки. Когда песня кончилась, мы познакомились. Девочка рассказала, что живет здесь со своими двумя старшими сестрами, что их мама недавно умерла, а от папы они уже давно не получают писем с фронта. Мы узнали от нее, что старшая сестра работает уборщицей на станции, а другая, средняя сестра, помогает ей. Железная печка в доме была холодной, и на ней мы не увидели никаких признаков еды. А у нас, кроме как по сухарю, в карманах тоже ничего не оказалось, но девочка обрадовалась и этому.

На следующий день мы пришли в сиротский дом с нашим старшиной Евгением Таракановым. Сестры были дома в полном составе. Теперь мы угостили их не только сухарями, но и несколькими кусочками сахара и банкой тушенки. А сестры завели нам патефон, и мы снова загоревали с ними под трогающее душу пение. Других пластинок у девочек не было. На ее обороте были записаны частушки. Один куплет я тоже, кажется, запомнил:

Милый мой, часы при вас,

Расскажи который час.

А это, милка, не часы,

А цепочка для красы.

Мы снова и снова заводили «Летят утки» и стали ходить слушать ее каждый день, принося котелки с кашей и супом. С тех пор на всю жизнь я запомнил эту песню с ее воронежским распевом и пою ее, когда бывает грустно. Всегда при этом вспоминаются бедные сироты, жалость к которым я храню до сих пор. Выжили ли они в этом жестоком лихолетье? Дождались ли своего отца? Дождались ли они своей радости и счастья? Устроили ли они свою жизнь и продолжили ли род человеческий? А может быть, обделила их судьба и тем, и другим, и третьим, и пятым?

Невольно, вместо ответа, вспоминается, что ингушские и чеченские семьи уезжали в изгнание в полном составе, с отцами, матерями и сестрами, с женихами и невестами. Тяжело им было устроить жизнь в суровых казахских степях. Но не выпало им судьбы погибать от немецких бомбежек, снарядов и пуль. И думалось мне, кому же выпало в этой жестокой жизни больше лиха?

В 1943 году из Чечни было выселено 600 тысяч человек. А сейчас этот народ насчитывает в нашей многонациональной всероссийской семье, по данным недавней переписи населения России, больше двух миллионов человек. А в нашу деревню Левыкино и в другие окрестные деревни Орловщины и по всей России удалось вернуться лишь небольшой части израненных и больных мужиков. Миллионы жен остались без мужей, миллионы невест – без женихов. Истощал род наш российский и долго после этой войны не мог оправиться и обрести силу в возрождении жизни на обезлюдевшей земле.

* * *

Наша жестокая работа должна была скоро продолжиться. Пока же мы все еще оставались в Назрани. Однажды утром сюда пришла пешим строем с конным тыловым обозом знакомая мне еще с лета 1942 года 23-я Отдельная стрелковая бригада внутренних войск НКВД. Утром мы увидели этот обоз, остановившийся против здания назранского клуба, в котором все еще располагалась наша рота. Среди сопровождавшей его команды мы узнали нашего батарейца из 308-го полка Лешу Юдина. Когда-то, еще в Истребительном партизанском полку, он был разведчиком в знаменитом взводе лейтенанта Георгия Гладкова. Вместе со своим командиром он отличился в дерзком налете на немецкую комендатуру в деревне Малые Желтухи Калужской области и был награжден орденом Боевого Красного Знамени. А во время боев на Кубани он снова отличился и получил орден Красной Звезды. Мы расстались с Лешкой после расформирования нашего 308-го полка. Нежданно-негаданно судьба свела нас снова. Но более всего меня с моим другом Колей Шлихуновым в этот день обрадовала другая встреча. Лешка сказал нам, что комиссаром их бригады стал недавно назначенный Александр Иванович Арясов – наш первый комиссар первого батальона Истребительного мотострелкового полка. Осенью 1942 года в Грозном он дал нам свою рекомендацию для вступления в ВКП(б). Мы с Колей тогда были комсоргами – я в противотанковой батарее, а он в 9-й роте третьего батальона. Обрадовавшись Лешкиному известию, мы скоро нашли нашего комиссара в штабе бригады. Теперь он был уже комиссаром бригады, в звании подполковника. Встретил он нас, как родных сыновей. Времени на встречу выпало немного. Бригада в тот же день должна была продолжать свой путь к месту назначения. Но Александр Иванович успел написать нам новую рекомендацию для вступления из кандидатов в члены партии. Я до сих пор ношу в своей памяти глубокое уважение к этому человеку, гордясь тем, что именно он был моим партийным наставником и рекомендателем. На протяжении нашего знакомства в суровых сорок первом и сорок втором годах и под Москвой, и на Северном Кавказе он ни одним словом, ни одним поступком не поколебал нашего уважения и веры в него, как в честного, строгого не только к подчиненным, но прежде всего к себе, справедливого и отважного в бою человека. К таким людям, как коммунист Александр Иванович Арясов, не пристанут никакие анафемы современных гонителей коммунистических идей, бесчестных демократов-перевертышей, в недавнем прошлом захлебывавшихся славословиями и извивавшихся в холуйском низкопоклонстве перед ликами коммунистических вождей. Большего позора нашей партии никто не мог бы нанести, чем это сделали они своим предательством на глазах и перед памятью людей, подобных нашему комиссару.

23-я стрелковая бригада на другой день пошла через Назрань в сторону Беслана, а наш взвод тоже через день-два по приказу начальника штаба полка выехал на двух автомобилях по обычной, размякшей от оттепели грунтовой дороге. Полученное задание известно было только нашему взводному командиру младшему лейтенанту Копыльцу. Он выбирал и определял маршрут движения по карте. Задание оказалось срочным, и наш командир искал кратчайший путь к намеченной цели.

Целый день мы толкали наши «вездеходы» – полуторки ГАЗ, буксовавшие по разогретой под мартовским солнцем грязной грунтовой дороге. Наконец под вечер мы выехали на твердый и ровный грейдер и к ночи быстро доехали до какого-то большого города. Им оказался Нальчик – столица Кабардино-Балкарской АССР. Остановились у какого-то четырех или пятиэтажного дома, со светящимися электричеством окнами. Светомаскировка здесь тогда уже была снята. Оказалось, что дом этот назывался Кабардино-Балкарским педагогическим институтом имени В. И. Ленина. В одной из его аудиторий мы и расположились на ночлег. А утром сюда пришли студенты и очень удивились, увидев нас спящими на их учебных столах. Мы, также как и эти студенты, не знали, зачем сюда приехали. Я тогда придумал шутку, будто бы нас без экзамена приняли в педагогический институт. «Учеба» у нас оказалась здесь недолгой, в тот же вечер мы отправились дальше из Нальчика в сторону гор. Скоро наши «Горьковские вездеходы» стали натужно реветь своими двигателями. Несколько раз мы въезжали в туман. Дорога петляла, и иногда наши кузова накренялись вправо или влево. Нам не было видно в темноте, что глубоко внизу, под колесами наших полуторок шумел какой-то поток. Наконец из-за очередного поворота мы въехали в какое-то селение, неожиданно удивившее нас ярким электрическим светом в домах на единственной, тянущейся вдоль какой-то реки улице. Взводный объявил, что мы приехали в селение Верхний Чегем. Подъехали к какому-то зданию. Это была местная средняя школа. В ней мы и переночевали. А утром, проснувшись, увидели это необычное селение среди красивых гор, вдоль глубокой речки Чегем, перегороженной посередине селения плотиной гидроэлектростанции. Она тоже носила имя Ленина и построена была едва ли не по знаменитому плану ГОЭЛРО. Эта электростанция и лампочки Ильича сделали селение Верхний Чегем столицей горной Балкарии. Наверное, они символизировали достижения национальной политики в годы первых пятилеток нашего государства в этом, еще диком кавказском ущелье. Наверное, ораторы на торжественных собраниях возвещали в своих речах о том, что лампочка Ильича осветила братскому балкарскому народу путь к социализму. Может, употреблялись и другие слова. Однако не в них оказалась суть. Прошагавшие в те годы по Чегемскому ущелью столбы электропередачи принесли в балкарские селения свет новой жизни, а результат получился обратный. В недолгие месяцы фашистской оккупации и здесь случались факты предательства с переходом части населения на сторону врага. Вот теперь и здесь наступала жестокая расплата. Наше появление в Верхнем Чегеме опять явилось предвестником беды целого народа. Люди в этом селении встретили нас настороженно, тревожно. А мы опять делали вид, что прибыли сюда по иным причинам.

С нами из Нальчика прибыла группа оперативных работников НКВД. Местной администрации они сообщили, что будут вести здесь подготовку к переписи населения. По этой легенде на следующий день после приезда мы начали сопровождать «переписчиков» по окрестностям Чегема, вверх и вниз по ущелью и по его высоким и крутым склонам, на которых вместе со стадами овец и коров жили пастухи. Работа, которую делали оперативники, действительно была похожа на репетицию якобы предстоящей переписи. Но на деле шел учет, регистрация населения, определение местоположения конкретных семей и отдельных лиц в связи с предстоящим выселением. Мы же охраняли «переписчиков», а они и посвятили нас в конце концов в тайну предстоящей операции, хотя и так было понятно, к чему идет дело.

С тех пор мне никогда не приходилось бывать в этих местах. Лишь случай подарил мне возможность на всю жизнь запомнить виды одного из самых красивых мест Кавказа. Время года тогда было не очень подходящее для очарованного взгляда туриста, да уж и туристов тогда здесь не могло быть. Был март 1944 года. Не по своей воле мы приехали сюда, и половину пути от входа в Чегемское ущелье до Верхнего Чегема проехали ночью. Но и ночью мы не глазами, а ушами и всем существом своим чувствовали что-то необычное, невиданное раньше. Машины все время шли на подъем, натужно урча моторами, внизу шумел поток. Склоны ущелья были покрыты лесом. Странно как-то получилось, что эту часть дороги я так никогда днем не видел. И в Верхний Чегем мы ехали ночью, и из него уехали ночью, зато дорогу эту по звездам над нами и по шуму горной реки в невидимом низу я запомнил. И помню, что было холодно и страшновато, когда кузов нашей «коломбины» резко накренялся в пропасть, а из-под колес туда же сыпались камешки. Помню, с каким облегчением мы въехали на ровную площадку, освещенную электрическими фонарями в центре неожиданного Электрограда.

Другую половину Чегемского ущелья, до истока реки Чегем из-под снежных вершин Главного Кавказского хребта мы изъездили туда и сюда в течение последующих примерно десяти дней до начала выселения его обитателей, живших здесь испокон века. За Верхним Чегемом по ущелью было еще три селения, три балкарских аула – Нижний Актопрак, Средний Актопрак и Верхний Актопрак. Все они располагались на левом берегу реки, на левых склонах скалистых гор, а дорога к ним вилась по правому берегу. На этой половине пути она была еще уже, и очень часто внешние скаты наших полуторок вращались над отвесными обрывами. Некоторые из них казались нам пропастями. Жутковато было сидеть крайним у правого борта и смотреть вниз на двести-триста метров под обрыв на голубую ленту чистейшей воды реки Чегем. Он и здесь неустанно шумел между скалами и камнями. Сверху были видны в нем стаи форели и охотящихся на ни£ диких уток. Люди не трогали их, не мешали их дикой жизни. Мы не видели здесь ни рыбаков, ни охотников. Казалось, что природе никто не мешал жить по заведенному ею самой распорядку. Склоны ущелья за Верхним Чегемом еще оставались поросшими кустарником, а за Нижним Актопраком в нем громоздились серые камни и скалы. По широким этажам, расположившимся на склонах террасами, росла зеленая трава. Там пастухи пасли скот. Были видны их хижины и дым от костров. И справа и слева по ущелью сверху в Чегем стекали ручейки и потоки. Иногда они водопадами устремлялись вниз. Один из них удивил нас особой красотой. Мы увидели его недалеко от Верхнего Чегема, выехав из-за поворота к небольшому каменному мосту. До этого моста часть пути мы ехали по левому берегу, а теперь нам предстояло по говорящему мостику переехать на правый.

Утро в тот день было солнечное, и лучи солнца только-только осветили из-за скал и мостик, и камни, и отвесную стену каменного обрыва, с которого прямо на дорогу падал поток. Вода в лучах солнца играла всеми цветами радуги, искрилась бриллиантами чистейших струй и брызг. Все было так неожиданно красиво, что наш шофер невольно остановил машину. Мы молча любовались этой показавшейся нам почему-то знакомой с детства картиной. А шофер молчал еще и потому, что должен был провести машину буквально под струями, по скользкой и узкой каменной террасе, резко наклоненной над рекой. Вид у этого места был удивительный. Мы оказались словно бы перед сценой, украшенной театральными декорациями. Невидимый осветитель словно бы для нас, зрителей, включил мощные прожектора, и вот-вот перед нами должно было начаться какое-то театральное действие. Когда мы вдоволь насмотрелись, а наш шофер принял решение и тронул вперед под падающие струи, оперативник из НКВД сказал нам, что на этом месте снимался эпизод из кинофильма «Дети капитана Гранта», и все мы вспомнили картину страшного землетрясения в южноамериканских Кордильерах. Так получилось, что мы неожиданно встретились здесь еще и со своим довоенным детством. Ведь почти все, кто сидел в это утро в кузове автомобиля, смотрели этот фильм в безмятежном нашем детстве.

Мы сразу вспомнили, как герой Жюля Верна преодолевал эти скалы, несмотря на коварные происки злых людей и неожиданные сюрпризы природы. А в то мартовское утро 1944 года водопад шумел, искрился и играл сам с собой. Не было вокруг разбойников, под нами не тряслась земля, на нас не падали сверху камни. У нас была своя задача. Оперработник из НКВД рассказал нам, что жители здешних мест в годы Гражданской войны воевали на стороне Белой армии и в мирные годы неоднократно совершали враждебные действия по отношению к советской власти, а в годы Великой Отечественной войны встали на сторону фашистской Германии. Мы верили этому.

По ущелью мы ехали медленно, часто останавливались и по крутым склонам взбирались на высокие горные пастбища к пастухам. А те, не подозревая наших намерений, угощали нас овечьим сыром, густой, как масло, сметаной и кукурузными лепешками. Мы с удовольствием пробовали пастушью еду, а оперативник мирно беседовал со старшим пастухом, объясняя ему смысл якобы предстоящей переписи населения и записывал в свой блокнот всех пастухов и состав их семей. Никто не должен был остаться забытым на этих высоких кошах. Всем им, однако, вскоре предстояло на многие годы спуститься на иную, не родную землю.

Скажу откровенно, ни один человек, ни один горец-балкарец, с которым мне пришлось встретиться в те дни в Чегемском ущелье, не показался мне похожим на врага Советской власти, а тем более на бандита. Все люди здесь заняты были своим трудом и жили в условиях суровой природы. Трудно было, глядя на них, поверить, что они были способны на организованную борьбу против Советской власти. Но рассказ оперативника дополнялся личными аналогиями из воспоминаний о 1942 годе. Все три Актопрака – Нижний, Средний и Верхний – были довольно большими высокогорными аулами. И все они оставляли одинаковое впечатление по характеру жилищ, этажами расположившихся по каменным же склонам. Трудно было выделить среди них богатые и бедные сакли. Все они были как бы одинаковы.

И люди были одинаковы, особенно дети, и более всего мальчики. Все они были одеты в овчинные полушубки, у всех были мохнатые овчинные, шерстью наверх, шапки, и все они были обуты в овчинные чурехи (может быть, черехи). Вся одежда у населения была местного самодельного производства. Дети в этих аулах, как и все дети вообще, были любопытны. Мы на своих автомобилях были гостями редкими и необычными. Почти вся детвора собиралась вокруг нас, смотрела на нас удивительно любопытными глазами, щебеча на непонятном нам всем языке.

Во всех аулах были мечети и школы. Сюда до Верхнего Актопрака дошагали столбы электропередачи, и лампочки Ильича светились здесь с довоенных лет. Совсем не верилось, что в этих аулах, в бедных саклях со светящимися лампочками, жили враждебные Советской власти люди. Но была и здесь война, и она показала, кто был кем. Оказалось, что кабардинцы активным сопротивлением встретили фашистских оккупантов, а балкарцы повели их по известным им тропам к перевалам для дальнейшего броска гитлеровцев в Закавказье. Вот поэтому и должно было скоро получиться, что Кабардино-Балкарская АССР стала называться только Кабардинской АССР.

Наши оперативные работники из НКВД организованно и в назначенный срок выполнили работу по «предварительной переписи» населения. Скоро в Верхний Чегем прибыло подразделение нашего полка и колонны «Студебеккеров» Ставки Верховного Главнокомандования. На них все балкарское население Чегемского ущелья было вывезено на равнину и на станции Котляревская погружено в товарные вагоны. Еще один грех пал на нашу солдатскую душу. А впереди была еще долгая и праведная, и грешная служба.

* * *

До конца марта наш 2-й мотострелковый полк остановился в станице Котляревской. Солдаты были расквартированы по домам станичников. Нашему отделению достался, наверное, самый бедный дом на краю станицы, у бродовой переправы через Терек. Хозяина нашего звали дядей Васей. Ему тогда не было и сорока, но выглядел он гораздо старше.

На войну он призван не был, так как болел туберкулезом. В семье кроме жены дяди Васи была еще дочка Шура. Ей было лет пятнадцать, она училась в седьмом классе местной Котляревской школы. Станица в то время еще не оправилась от недавней немецкой оккупации. Колхозные дела разворачивались с большим трудом. Подошла уже весенняя посевная, а сеять было нечем. Мужское население было на войне. Много уже в станице стало сиротских домов. Прошедшая зима и наступающая весна 1944 года были трудными для всех. А нашим хозяевам они достались еще труднее. Дядя Вася кашлял, работать не мог. А жена его, хотя и работала в колхозе, заработка почти не имела. Жили мы в этом холодном и голодном доме и вспоминали бедную жизнь балкарцев из Чегемского ущелья, из Нижнего, Среднего и Верхнего Актопраков и вспоминали стада овец и коров на горных кошах, овечий сыр и густую сметану с кукурузными лепешками. А у дяди Васи, слава Богу, была еще картошка. Она была и на завтрак, и на обед, и на ужин. Никакой живности – ни коровы, ни козы, ни даже собаки – в доме наших хозяев не было. А балкарские стада охраняли сытые волкодавы и овчарки. Так кто же в этом балкарском селе был беднее? Кому здесь Советская власть казалась мачехой?

А больной туберкулезом дядя Вася в дни оккупации вместе с другими станичниками ушел в густые камыши за Тереком, где был спрятан кое-какой колхозный инвентарь. Они надеялись на возвращение своих и не сомневались в этом ни на минуту. Он рассказывал нам, как немцы по наводке полицаев пытались выкурить их из камышей. От первой попытки они отбились сами, а от второй их спасли красноармейцы, сдержавшие свое обещание вернуться. А казачки-станичники первым делом вместе со стариками и такими же, как наш дядя Вася, белобилетниками первым делом принялись тогда, в январе 1943 года, за восстановление колхоза и подготовку к посевной. Весь первый урожай после оккупации был отдан станичниками на войну.

По вечерам наши хозяева садились за стол ужинать. Хорошо хоть картошка еще была в этом доме. Они и нас угощали ей. А мы выкладывали на стол свои сухари и тушенку. По вечерам, после ужина, я решал с хозяйской дочкой Шурой задачки по алгебре с двумя неизвестными. Не знаю, помнят ли теперь станичники в Котляревской, как мы в ту весну 1944 года своими малыми саперными лопатками вскопали их огороды. Что на них было посажено и посеяно и что потом выросло, мы так и не узнали. Не узнали мы и того, как наша Шура закончила учебный год, какую оценку получила по алгебре. У нас была своя служба. Тогда мы на недолгое время возвратились в Москву, в свои Реутовские казармы-бараки. А в станице Котляревской мне довелось побывать спустя тридцать пять лет, в феврале 1979 года. В те дни наша пресса очень скромно напомнила нам об исполнившемся пятидесятилетии с начала массовой коллективизации, «коренным образом изменившей жизнь советского крестьянства».

* * *

Конечно, не случайно в пятидесятую годовщину «Великого перелома» оказался я снова в станице Котляревской, хотя никогда и не предполагал, что это могло бы произойти. Всему, однако, предшествовала некая историческая причина.

Знакомая мне по многолетней дружбе еще со студенческой поры Лидия Борисовна Заседателева, преподавательница кафедры этнографии исторического факультета МГУ, специалист по этнографии народов Кавказа, опубликовала в начале семидесятых годов книгу по истории терского казачества. На эту же тему она защитила диссертацию. Книга вызвала большой интерес в среде российского казачества. И однажды на историческом факультете в поисках автора появился Михаил Клевцов, уроженец станицы Котляревской, председатель колхоза, по происхождению – терский казак. Поиски автора «Истории терского казачества» не были простым любопытством. Председатель колхоза «Красный май» помимо своих хозяйских дел очень любопытен был к истории своей станицы и всего казачьего терского войска. Он и сам мечтал написать об этом книгу, потому и поспешил в Москву, как только познакомился с интересной по содержанию и научной аргументации книгой. В ту пору проблема истории казачества не была еще такой злободневной, как сейчас. Однако молодой агроном и председатель большого колхоза был одержим идеей написать свою книгу о станице Котляревской, о ее основателе генерале Котляревском, о своих станичниках-казаках, их прошлом, годах Великой Отечественной войны и годах его собственной жизни. Не скрывал одержимый своей идеей председатель мечту возродить память и славу своей станицы. Между автором «Истории терского казачества» и председателем колхоза «Красный май» установилось доброе знакомство, а затем и дружба на основе общего интереса. А станица Котляревская с того времени стала базой для проведения полевой практики студентов-этнографов из спецсеминара Лидии Борисовны Заседателевой. Между прочим, ее саму восприняли в станице как казачку.

Через посредство Лидии Борисовны и я познакомился с терским казаком-председателем Михаилом Клевцовым. Этому способствовали мои рассказы исследовательнице о станице Котляревской и о моей боевой службе на Северном Кавказе, и об участии в освобождении от фашистов этого казачьего края. Когда я стал директором Государственного Исторического музея, у нас возникла идея создать в колхозе «Красный май» музей станицы Котляревской. Научным руководителем воплощения этой идеи стала доцент МГУ Лидия Борисовна Заседателева, финансирование было обеспечено из средств колхоза. А строительством здания музея и созданием экспозиции занялись мои помощники – заместитель директора ГИМ Алексей Сергеевич Александров и заведующий экспозиционным отделом ГИМ кандидат исторических наук Джангир Мустафаевич Эфенди-Задэ.

Открытие музея станицы Котляревской не преднамеренно совпало с пятидесятилетней годовщиной Великого перелома и пятидесятилетием колхоза «Красный май». Я был приглашен в станицу в качестве гостя и шефа нового народного музея. Колхоз оплатил мне авиабилет до Минеральных Вод. В аэропорту меня ожидал личный шофер председателя казачьего колхоза, сам казак, подстать хозяину. На северо-кавказских автомагистралях в тот семьдесят девятый, еще далекий до перестройки год было спокойно. Слово «террорист» в обиходе здесь не использовалось, но как рассказал мне Коля, на границах национальных автономных республик посты ГАИ уже вовсю занимались взиманием никакими законами не установленных пошлин. Но это пока не мешало спокойному движению на дорогах. Шоферы знали, где и сколько надо было платить. Мы поехали неторопливо, с разговором о жизни. Коля ввел меня в курс жизни и своей семьи, и станицы, и колхоза «Красный май». От него я узнал, что подавляющая часть жителей станицы в колхозе не работает, что молодежь по достижении совершеннолетия разъезжается по городам на учебу и на работу. Казачьи дома содержат старики. А в тех домах, в которых еще оставались старожилы, предпочитают вести свое свободное прибыльное дело. Для того чтобы сохранить за собой колхозные права и привилегии, один из членов таких семей работал в колхозе, чаще сторожем или механизатором-шофером. Первый для того, чтобы днем заниматься своим хозяйством, а второй – чтобы пользоваться в личных целях колхозным транспортом или техникой. Все это Коля проиллюстрировал на собственном примере. Сам он работал шофером председателя, а вся семья – отец, мать, жена, сестры и братья – откармливали дома цыплят до кондиции «табака» и возили их через перевал в Грузию. Там уже, очевидно, свое птицехозяйство не развивали. Дешевле было купить у соседей, чем пачкать руки куриным пометом. А Коле это дело было выгодно, так как цыплят на откорм и корм он получал по низкой цене в колхозном инкубаторе. Не давили его и незаконные провозные пошлины.

Я спросил у Коли: «А кто же работает в колхозе, на инкубаторе, на производстве и заготовке кормов?» А он мне спокойно ответил: «Приезжие». В станице в послевоенные годы поселилось много корейцев. Довольно много прибавили ее населению переселенцы из центральных областей России, из Сибири и даже с Мурмана. А потом Коля еще добавил: «В посевную и на уборочную приезжают из города студенты, рабочие, школьники, учителя и другие горожане». Колхоз «Красный май», таким образом, держался не на коллективном труде коренных жителей, а на совершенно других, уже, в сущности, не колхозных, не социалистических формах организации труда. Также было и в других колхозах других республик и краев Кавказа. Мы проезжали попутные станицы и селения Кабардино-Балкарии (теперь республика снова так называлась), и я видел на их улицах добротные дома за высокими каменными заборами. Везде угадывался достаток богатых хозяйств. В редких случаях здесь не было гаражных ворот. Увиденное представилось мне тогда парадоксом: жители станиц и селений, утратив интерес к общественному, колхозному производству, держались тем не менее за колхозы, научившись извлекать личную пользу из эксплуатации труда пришлых людей за сравнительно невысокую плату и бесплатного труда горожан. Я спросил у Коли, так ли это на деле? Он же простодушно и коротко, мотнув головой, ответствовал: «Так». А я за него подумал дальше: «А какой же прок от таких колхозов остается государству?* Коля, словно угадав мое недоуменье, сказал: «Колхоз у нас хороший, средний. Есть, конечно, колхозы побогаче, посильнее. Но наш тоже хороший. И председатель у нас хороший. Увидите сами».

Проезжая мимо Пятигорска, мы свернули с дороги и подъехали к памятнику Лермонтову. Коля держал марку и своего колхоза, и председателя. Он рассказал мне, что знал о поэте и о месте, на котором стоял его памятник, а потом предложил позавтракать в придорожном ресторане. Но я отказался. Ведь из Внуково я вылетел не рано. Успел позавтракать дома, да и летел я первым классом и успел съесть в самолете куриную булдыжку, запив ее бутылочкой «Цинандали» – не обижались мы тогда на Аэрофлот. Поехали дальше. Названия встречных городов и станиц мне были памятны с далеких сорок второго и сорок третьего. А когда проехали через Георгиевск, то я вспомнил страшную беду, случившуюся здесь после освобождения этого города от фашистов. Они оставили здесь большие склады с продовольствием, отравив его ядом. Много жителей, женщин и детей погибло тогда от этого яда здесь и в городе Прохладном. Мне помнится, что и тот, и другой город в ту пору именовались станицами. Я рассказал об этой фашистской подлости Коле. Он этой истории не знал.

Дорога, по которой мы ехали, была обсажена акациями и фруктовыми деревьями. Они в то утро были белыми от инея и сверкали на солнце сосульками. Я не сдержал удивления от этой необычной будто бы новогодней красоты. А Коля заметил, что дорого обходится в эту весну такая красота. Резкие перепады температур вызывали гололед на дороге и обледенение на деревьях и проводах электропередачи. «Вон, поглядите, к чему это приводит», – мотнув головой в сторону посадки, сказал Коля. Я увидел обломанные и разодранные надвое деревья и валяющиеся на земле сучья, не выдержавшие неожиданной ледяной тяжести. «Вот так же и в наших садах», – сказал Коля. Часто, проезжая мимо балкарских селений, я обращал внимание на новые постройки мечетей. Спрашивал у Коли: «А как у вас, у русских, теперь сложились отношения с возвратившимися историческими хозяевами здешней земли?» «Хорошо, – отвечал Коля и добавил, – у меня жена балкарка. И, между прочим, у нашего председателя тоже жена – балкарка».

День уже клонился к концу, когда Коля остановил председательскую «Волгу» около правления колхоза «Красный май». Председатель встретил меня у входа в свой офис. Обед мне был устроен в колхозном ресторане. Я начал свое второе знакомство со станицей Котляревской, узнавая и не узнавая ее. Она стояла на своем месте рядом домов вдоль прямой автомагистрали, которая уходила через станицу прямо в направлении сахарной, освещенной закатным солнцем головы Эльбруса. А проулками своими станица выходила к Тереку. Все было так же, как тридцать пять лет назад. Только богаче стали выглядеть главная улица и станичные проулки. Не все, конечно, дома были одинаковы. Среди них я узнавал белые глинобитные домики еще той голодной и сиротской военной поры. Но в глаза больше бросались высокие каменные заборы, как крепостные стены, а за ними двух-, а то и в два с половиной этажа хоромы. Теперь их называют коттеджами. Около одного из них в середине главной улицы Коля притормозил, познакомив меня со своим домом и двором. Я успел увидеть внутри двора курятник. В нем внутри металлической сетки белели уже крупные «табаковые» цыплята. Коля устало заметил, глядя на них: «Опять скоро надо будет ехать за перевал». А я спросил, как же он думает везти свой товар, живьем или битым? На что он ответил: «Живым, грузины покупают только живую птицу». Оказалось, что для этого у него имелась старая полуторка, оборудованная под перевоз живого птичьего товара. Подобные Колиному птичнику огромные решетчатые клетки белели и во многих других дворах. Живой куриный товар пользовался спросом. Грузины очень любили тогда цыплят «табака». Вспомнилось мне пустое дяди Васино подворье возле брода через Терек. Я попросил Колю свернуть в знакомый проулок. На месте пустого когда-то двора я увидел не сказать чтобы богатые хоромы, но приличный дом с застекленной террасой, стадо гусей и хозяйку. Наверное, это была Шура, которой я когда-то решал задачки по алгебре на уравнения с двумя неизвестными. Она меня не узнала. Коля меня поторопил, так как председатель ждал к обеду. Так что Шуру я не потревожил своими воспоминаниями. Она теперь давно звалась Александрой Васильевной и была намного старше председателя колхоза.

После сытного обеда с натуральными крестьянскими разносолами я был препровожден в колхозную гостиницу. По соседству с моим номером шумно гуляла украинская делегация из Винницкого колхоза имени XX съезда КПСС. Председателем этого колхоза был знаменитый Кавун. С ним кабардино-балкарский колхоз «Красный май» заключил договор о дружбе. Но, между прочим, сюда на праздник винничане приехали со своей горилкой и «кавбасой», которой они поспешили угостить и меня. Началось обильное возлияние и потчевание, а потом затянули мы: «Посияла огирочки блызько над водою». Наше братское застолье прервал все тот же Коля. Он повел меня в дом к председателю. К нему только что приехал высокий гость из Нальчика, его шурин – заместитель Председателя Президиума Верховного Совета Кабардино-Балкарской АССР. При нашем знакомстве оказалось, что родственники М. Клевцова по линии жены происходили из одного из селений Актопраков Чегемского ущелья, а глава их семьи до выселения был Председателем Верховного Совета бывшей тогда республики. Необычной получилась в тот вечер наша встреча. Я не стал таить своего участия в событиях тридцатилетней давности, а высокий гость и его сестра-хозяйка дома не обнаружили желания в тот вечер возвращаться к неприятным воспоминаниям. Мое положение они поняли вместе, как мне показалось, с признанием некоторых фактов из жизни балкарского народа во время фашистской оккупации. Не хотелось, видимо, им об этом вспоминать, зная теперь, что мне самому пришлось увидеть многое в то суровое и сложное время. Факты ведь упрямая вещь. Между прочим, подобное смущение я замечал при общении с другими моими знакомыми так называемой «кавказской национальности». Теперь они окончательно преодолели это смущение и никакой вины перед советским народом за содеянное их отцами в годы Великой Отечественной войны не признают. Более того, пособничество фашистам они оправдывают, как борьбу с коммунизмом. Ничего подобного в доме председателя колхоза «Красный май» в присутствии высокоименитого родственника в тот предюбилейный вечер я не слышал. Мы поднимали тосты за дружбу русского и балкарского народов и лишь слегка сетовали на неожиданные превратности судьбы. В те же дни жители станицы Котляревской – и русские, и балкарцы, и кабардинцы, и корейцы зла друг к другу не таили. Не скажу, что прошлое было забыто, но распри между ними не было. Слова «терроризм» не было тогда в обиходе жизни северокавказского населения.

На следующий день состоялось торжественное собрание, посвященное пятидесятилетию колхоза «Красный май». Однако большой зал колхозного Дворца культуры был заполнен едва на половину. Совсем мало было здесь молодежи. На передних рядах сидело человек двадцать стариков – первых колхозников станицы Котляревской. Я искал глазами по рядам дяди Васину Шуру, но так и не нашел. После торжественного собрания состоялось открытие музея. С того дня он стал неотъемлемой частью станицы Котляревской. Из Народного он был переведен через три года в статус филиала Кабардино-Балкарского историко-краеведческого музея и включен в краевой туристический маршрут.

Недавно я узнал, что бывший председатель колхоза «Красный май» в связи с какими-то финансовыми нарушениями, в том числе и при строительстве музея, вынужден был уйти со своего поста и перейти на другую работу в городе Прохладном. Будучи своим в Котляревке, покровительства музею он не оставляет. А еще недавно я узнал, что Михаил Клевцов на казачьем кругу избран Отдельским атаманом Ставропольского казачьего войска. Люди же в Кабардино-Балкарии не в пример Чечне живут в миру. Может быть, жестокая драма в уже далеком прошлом научила их ценить мир и спокойствие, привила взаимное уважение и терпимость друг к другу?

* * *

В конце марта, а может быть, в начале апреля 1944 года наш полк возвратился в свои подмосковные, реутовские казармы. Однако на своих постоянных квартирах мы пробыли недолго. Этого времени хватило лишь на баню, санобработку личного состава и еще кое-какие обиходные старшинские дела, связанные с заменой обмундирования и прочего солдатского снаряжения. В том же апреле полк и вся наша отдельная мотострелковая снова были на колесах. Куда в тот раз мы поехали, догадались только после того, как проехали Донбасс и оказались под Мелитополем. Поняли, что теперь дорога ведет в Крым. На юге Украины в это время цвели сады, а вместе с ними среди руин разбомбленных и сожженных городов и сел пробуждалась людская жизнь. Помню, как мы однажды проснулись ранним утром на станции Краматорск. Эшелон уже давно стоял здесь, ожидая сменного паровоза. Колеса не стучали, паровозы на станции посвистывали изредка и, можно сказать, стояла утренняя тишина перед восходом солнца. Из дверей нашей теплушки было видно разрушенное депо и другие станционные постройки, а за ними чернел молчаливый город. И вдруг все это осветилось лучами солнца, а над белыми украинскими мазанками нежно розовым, нежно фиолетовым и еще какими-то уже почти забытыми с детства оттенками зацвели яблони, абрикосовые, персиковые, вишневые и грушевые деревья.

После короткого свистка паровоза эшелон наш тронулся. Нам запрягли мощный «ФД», тот быстро набрал скорость, а справа и слева по ходу перед нами замелькали окрашенные в волшебные цвета белые хаты и сады над ними.

Весна обещала не только сладкий урожай. Вдали зеленели хлебные поля. А мы ехали в Крым. Там еще не окончились бои. Казалось, что воронки от бомб и снарядов еще дымили сизым, вонючим дымом. Нарастала напряженность, свидетельствующая о приближении боев. Особенно это напряжение усилилось, когда эшелон медленно потянулся по дамбе через знаменитый Сиваш. Совсем недавно наши солдаты форсировали его так же вброд, как и почти четверть века назад. Паровоз очень медленно и осторожно протягивал состав нашего эшелона по зыбким рельсам, недавно собранным и уложенным на исковерканной снарядами и бомбами дамбе. Нам казалось, что в черной густой воде Сиваша еще шевелились утонувшие и убитые солдаты. Мы словно бы повторяли давно забытый урок по истории Гражданской войны. Проехали мимо Перекопского вала. С него еще не были убраны трупы погибших. Остановились на станции Лрмянск. Здесь Крым встретил нас теплым благостным дождичком. Он сопровождал нас всю дорогу до Симферополя. Стояли здесь довольно долго – часа два-три. Отсюда были слышны звуки не окончившегося еще боя на Херсонесе. А наш эшелон снова тихо тронулся и медленно покатил сначала в одном направлении, а потом мы вдруг все увидели Черное море. Постояли немного на станции Саки и медленно поехали дальше в направлении детского курорта – города Евпатория. Но до него еще саперы не успели восстановить дорогу. Разгружались мы в степи. Сделано это было очень быстро. Полк построился в колонну побатальонно и с оркестром впереди зашагал в сторону виднеющейся на горизонте окраины Евпатории. А в город мы входили под веселые звуки и ритмы марша – фокстрота «Ниночка». Нас встречало все население города. Это был день 1 Мая. Люди радовались нашему приходу. Они уже почти три года не видели советских солдат. Впрочем, радовались, наверное, не все. Много воды утекло за эти три года, и по-разному жили крымчане в это время. И кое-кто уже переживал тревогу неминуемой беды.

Город Евпатория после освобождения от фашистов оказался полностью невредимым. Нам показалось даже, что войны здесь и не было. Однако очень скоро мы убедились в обратном. На стенах домов еще предостерегающе и зловеще чернели слова: Halt! Verboten! Forsichtig! и еще что-то в сочетании с немецким глаголом schissen. Наши саперы еще не везде успели предупредить и нас, и население о заминированных пляжах и других местах знаменитого детского курорта. Неизвестно было еще тогда, что и здесь фашисты оставили отравленные склады с продовольствием. Не знали мы, что и здесь оставили нам фашисты-гестаповцы, как и по всему Крыму, своих пособников, которые добровольно помогали им бороться с партизанами, с остатками подразделений Красной Армии, с героическим отрядом моряков-десантников, высадившихся в ноябре 1942 года. Оставались здесь еще охотники и добровольцы, участвовавшие в годы оккупации в массовых расстрелах советских людей под Феодосией, Керчью, Севастополем, Симферополем и в других местах. Об этом мы скоро узнали из рассказов людей, переживших все ужасы фашистской оккупации, бывших свидетелями и жертвами страшных злодеяний врага. Мы узнали, что основу массового предательства в Крыму во время оккупации составили люди татарской национальности. Теперь нам уже без помощи наших командиров и политработников стала ясна цель нашего прибытия на этот прекрасный курортный полуостров. В довоенном детстве многие из нас мечтали побывать здесь, искупаться в море, поваляться на пляже. Однако не всем Крым тогда был доступен. И вот теперь и море, и пляжи были перед нами, но они опять были недоступны – крымские берега были заминированы. Из Евпатории по ночам были видны сполохи, и слышались звуки боя под Херсонесом. Прелести крымской природы опять были не для нас: мы приехали сюда на грязную работу. Это мы поняли сами.

Пройдя 1 Мая под фокстрот «Ниночка» через город, наш полк расположился в уцелевшем военном городке, в котором еще в довоенные годы располагалось квартирно-эксплуатационная служба Черноморского флота. А во время оккупации здесь располагались подразделения немецкого гарнизона. На территории этого городка еще не выветрились запахи фашистской кухни и отхожих мест. Назначение всех строений и помещений было отмечено лаконичными немецкими табличками и надписями. Мне почему-то запомнилось странное слово «Abort» на стенке обычного туалета с выгребной ямой, чуть ли не на самом видном месте городка. Мы привыкли к своему пониманию смысла этого слова и никак не могли соотнести его с отхожим местом. Знатоков немецкой лингвистики среди нас не было, и загадка осталась неразгаданной. Однажды в недалекие времена мне привелось еще раз побывать в Бвпатории. Мы с моим молодым коллегой по МГУ Сашей Орловым поехали туда посмотреть на нашу археологическую экспедицию, раскопавшую на окраине Евпатории древнегреческий город. Побывал я во всех памятных по 1944 году местах, в том числе и в городке КЭО. Я тогда вспомнил, каким видел город более тридцати лет назад. Вообще-то название города Евпатория в мою память вошло еще с детских лет. Однажды в пору деревенского детства на станции Бастыево я прочитал на вагонной табличке пассажирского поезда: «Москва – Евпатория». Тогда я так и не понял, что означает слово «Евпатория». Мне показалось, что оно созвучно со слышанным от взрослых словом «санатория». Догадка эта подтвердилась, когда моя Мама стала хлопотать о моем устройстве в какой-нибудь детский санаторий. Упоминала она при этом и крымскую Евпаторию. Но ей не удалось тогда получить путевку для меня ни в Евпаторию, ни в другую «санаторию». Не скажу, чтобы меня уж очень тянуло туда. Каждое лето я с удовольствием уезжал в свою родную деревню. Однако таблички на вагонах скорых поездов, проносившихся мимо нашей станции Бастыево к черноморским берегам Крыма, вызывали у меня зависть к тем, кто в них ехал. Крымские берега со своими санаториями были не для меня, не для моих родителей. Такое удовольствие было им не по карману. А пионерскую путевку в «Артек» мне невозможно было получить, так как мои родители были не рабочими, а служащими. Так и не удалось мне в детстве побывать в Крыму. А о Евпатории я узнал, что там якобы лечат очень больных детей. А я был не очень больной. Но вот теперь я своими глазами увидел этот детский город-курорт на краю крымской степи, у самого синего Черного моря.

Городок был тогда невелик, всего с одной улицей. Она протянулась со стороны Сак параллельно пляжной береговой линии вдоль всего курорта до другой окраины, за которой на недалеком мысу виднелся маяк. В первые дни после освобождения в городе еще отсутствовали органы власти. Ее функции в условиях сохраняющегося военного положения взяло на себя командование нашего полка. Наш командир извещением населению объявил себя начальником гарнизона и для обеспечения порядка создал комендатуру. Ей была придана наша рота автоматчиков для несения патрульной службы. Нам немного пришлось потратить времени, чтобы сразу увидеть весь город. Все лечебно-курортные учреждения располагались по берегу. Их территория и пляжи были заминированы. Саперы в эти дни успели разминировать только центр. И здесь начало новой жизни обозначилось на второй день после освобождения города. Вечером второго или третьего мая на центральной площади перед театром заиграл наш полковой оркестр. Очень скоро площадь заполнилась народом, начались танцы. А в прекрасном зале красивого театра наш киномеханик, сержант Захаров, крутил ленты старых довоенных фильмов. С обеда до вечера на центральной площади толпилась местная молодежь, в основном девушки, в ожидании кино, танцевальной музыки и нас, кавалеров. Мы, солдаты, наверное, впервые за все время войны оказались в необычной обстановке. Был месяц май, еще не отцвела сирень, кругом синело ласковое море и небо. А девушки были необыкновенно красивы в разноцветных летних коротких платьицах. Мы танцевали до упада, прижимая к себе их нежные и хрупкие тела. А тут еще в город приехал ансамбль красноармейской песни и пляски 4-го Украинского фронта. И зазвучала тогда прекрасная песня:

На позицию девушка провожала бойца.

Темной ночью простилася на ступеньках крыльца,

И пока за туманами видеть мог паренек,

На окошке у девушки все горел огонек.

Город заполнился мелодией этой песни. А мы ходили как пьяные от проснувшейся майской, сиреневой любви.

Но, увы! Любовь не состоялась. Море было заминировано и не приласкало нас своими теплыми волнами. Ну, а девушки? Они были так же ослепительны, как синее море. Но между нами и ими вдруг словно кошка пробежала. И днем и ночью мы патрулировали город, задерживали всех, у кого не было документов, удостоверяющих личность, и доставляли их в комендатуру. Оттуда не все возвращались домой. Больше всего подозрительных лиц, преимущественно мужчин, патруль задерживал на городском базаре.

Однажды ночью на привокзальной улице мы встретили большую, человек в двадцать, группу людей. Движение по городу было в этот час запрещено. Мы окликнули идущих нам навстречу громко разговаривающих мужиков: «Стой! Кто идет?». Они в ответ еще больше весело зашумели: «Свои, свои!» А мы у них требуем пароль. «Какой пароль? – закричали они. – Мы из Симферополя. Только что приехали и не знаем, где нам переночевать. Ведите нас в комендатуру».

Нас было двое, а их – два десятка. Мы настороженно приблизились к ним, пытаясь разглядеть этих ночных пришельцев из Симферополя. На наш недоверчивый вопрос, зачем и почему они так поздно приехали в город, они нам дружелюбно ответили: «Ведите нас, хлопцы, скорее в комендатуру. Мы бывшие партизаны. У нас имеется мандат на организацию в городе органов Советской власти». Так, наконец, в Евпаторию пришла Советская власть. Наша смена кончалась, и мы с моим напарником Костей Захаровым повели эту власть к нам в комендатуру. Много интересного рассказали нам эти мужики, виноват, оказались среди них и женщины. Мы разговорились по дороге, а потом и в комендатуре о своем житье-бытье, о войне с фашистами в период оккупации, но и не только с фашистами.

Не из пропагандистских бесед с политработниками, не из литературных произведений писателей, – они тогда еще не были написаны – узнал я, с какими жестокими опасностями боролись эти люди в Крыму за Советскую власть. Лютовали не только фашисты. Им помогали добровольцы-предатели из среды коренного татарского населения. Они действовали в составе особых карательных групп против партизанских отрядов, базировавшихся в небольших крымских горах, несли полицейскую службу в городах и селах, совершали массовые облавы, терроризировали местное русское население. Мне почему-то особенно запомнился рассказ партизан о том, как они, несмотря на все опасности, проводили боевые операции в степном Крыму. Здесь невозможно было укрыться ни в голой степи, ни в татарских селениях. В девяносто девяти из ста случаев при их встречах с жителями наиболее реальной была угроза предательства. Поэтому, исключая полностью поддержку со стороны татарского населения, партизаны тщательно готовили свои выходы с гор в степь. На путях подхода и отхода от объектов боевых действий они готовили специальные укрытия, в которых можно было оставаться незамеченными в дневное время. Они рыли для себя неглубокие ямки, подобие могилок, и закапывались в них. Весь день, с рассвета и до темноты, они лежали в них, дыша воздухом через камышовые трубочки. Иногда случалось, что эти нехитрые укрытия становились им тем, на что были похожи. Но других способов у партизан не было. Они не могли доверить свои жизни местному татарскому населению.

Я вспомнил этот бесхитростный рассказ о вынужденной находчивости крымских партизан совсем недавно, прочитав один из публицистических опусов известного нашего демократа-антисоветчика, а в прошлом активного пропагандиста социалистических методов организации советской экономики, Гавриила Харитоновича Попова, который попытался объяснить и оправдать факты массового предательства со стороны татарского населения Крыма в годы Великой Отечественной войны и, в частности, в годы фашистской оккупации в Крыму. Оказывается, по мнению этого «знатока советской истории», виновата в этом была сама Советская власть, которая не сумела привлечь на свою сторону граждан Крыма в мирные годы и вовсе не сумела здесь организовать партизанское движение так, чтобы вовлечь в него граждан татарской национальности. В качестве аргумента в пользу такого оправдательного вердикта этот «летописец» сослался на свое свидетельство тогдашних событий. Он ведь сам – крымчанин по месту рождения и в годы оккупации был уже то ли отроком, то ли недорослем. До участия в партизанском движении он тогда еще не дорос. А вот некоторые его сверстники все-таки повоевать с фашистами успели. Я, конечно, не ставлю в вину отроку Попову, что он не последовал их примеру. Вряд ли он мог бы на своих коротких ножках совершать рейды по крымским горам. Но вот предал же он в конце концов и Советскую власть и Коммунистическую партию, несмотря на заверения в преданности им в годы своей учебы и активной комсомольской деятельности в Московском государственном университете.

Я-то в домыслы ренегата Попова никогда не поверю. Я никогда не забуду рассказ крымских партизан в ту короткую майскую ночь 1944 года в только что освобожденной от фашистов Евпатории. Жаль, однако, что другие люди, не знавшие и не видевшие войны, вдруг поверят в «поповские» бредни. Уж больно вкрадчиво, благопристойными словами шелестят они в речи этого иуды-проповедника «новой демократии».

Непросто складывалась жизнь в Крыму во время фашистской оккупации. Неоднозначно было отношение оккупантов к разным слоям населения. И не только крымские татары становились пособниками врага. Партизаны в ту ночь много нам рассказали о «бывших людях» и из русского населения, добровольно ставших на службу оккупанту. Впервые тогда я услышал от партизан слово «шоколадница», ставшее кличкой добровольных немецких наложниц-сожительниц. После рассказа о них мы как-то вдруг представили их себе в знакомых образах красивых и нежных девушек на наших танцах под полковой оркестр. Наверное, мы были не очень-то справедливы в своих подозрениях, но пробежала же тогда какая-то кошка между нами. Где-то теперь эти наши майские цветы? Где они отцвели? Как сложилась их жизнь? Некоторым из них тогда же выпала жестокая и позорная судьба. Жаль, но теперь изменить ничего нельзя. Все было, как было. Была девушка Галя, с которой я танцевал на площади у театра, но которая тогда же вдруг бесследно исчезла из города.

* * *

А во второй половине мая, а может быть, это было в двадцатых числах, завершились операции по ликвидации остатков немецкой группировки в окрестностях Севастополя и по всему берегу Крыма. А в Черном море добивались вражеские транспорты, пытавшиеся уйти в румынскую Констанцу. В море тогда в шлюпках, на плотах, а то и просто на досках болтались фрицы с потопленных кораблей. Их вылавливали. А иногда ветром или течением прибивало их обратно к берегу, словно обиженная и разграбленная земля не хотела отпускать ворогов без справедливого суда. Вид у этих чудом вышедших из морской пучины людей, а море тогда прилично поштормливало, был жалкий, и мы, прежде чем отправить их по назначению, кормили вчерашних грозных и безжалостных насильников своими сухарями. Трудно было этого не сделать.

4-й Украинский фронт, выполнив свою задачу по освобождению Крыма, начал выходить с полуострова. Для этой цели сюда было подано большое количество подвижного состава. На станциях и по всему пути между ними стояли эшелоны пустых вагонов. А мы уже знали, что в них поедут не только солдаты 4-го Украинского. К этому времени уже завершилась подготовка к выселению крымских татар. На рельсах между Саками и Евпаторией для них вытянулись сплошной лентой составы из кирпичного цвета грузовых вагонов.

Точной даты этой операции я не помню. Как обычно, все началось ранним утром. Выселение производили оперативные работники НКВД вместе с уполномоченными представителями Советской власти. В нашем секторе главным оперативным начальником был генерал внутренних войск Булыга. Его фамилию я запомнил еще с 1942 года. Он тогда был командиром нашей Грозненской дивизии, оборонявшей подступы к городу со стороны Моздокского направления.

В Крыму перед выселением никаких собраний выселяемых не проводили. Указ Президиума Верховного Совета СССР об этой суровой мере наказания за «измену Родине» объявлялся представителем местной Советской власти. А дальше все было так же, как и в предыдущих случаях. Женщины плакали, дети ничего не понимали, а мужчины молча начинали собираться в дорогу. Времени на сборы отводилось немного. А мужчины хватались не за то, что было необходимо взять с собой хотя бы на крайний случай. Не прекращая плача и причитаний, за дело брались женщины. Получалось так, что в один грузовик «Студебеккер» помещались пожитки не более двух семей. В спешке и суматохе сборов никто не пытался возражать против страшного обвинения и наказания. Не смею утверждать, что все были с ними согласны. Просто некогда было думать, а тем более возражать. Но в одном из домов поведение мужчины – хозяина дома нас удивило. Молча выслушав представителя власти, хозяин что-то сказал своей жене и детям по-татарски, а потом, завернув кусок хлеба в полотенце, шагнул к двери. Мы остановили его и еще раз объяснили, что надо собрать необходимые вещи и еду в дорогу не менее чем на три дня. А хозяин нас не понимал. «Зачем? – глухо проговорил он, – ведь дальше противотанкового рва нас не повезут».

Теперь мы не могли его понять. «Какого рва? Почему?» – спрашиваем. «А того, – отвечает он, – в котором немцы расстреливали ваших».

Не знаю, было ли это осознанием неотвратимости наказания за свое участие в тех репрессиях. Но мужчина-хозяин не мог тогда вникнуть и понять наши разъяснения. Нам ничего не оставалось делать, как самим вместе с женской частью семьи собирать их в дорогу. Помню, что в сердцах мы сказали этому человеку, что и пули не хотели на него тратить и рук пачкать. Мы не сомневались в его причастности к предательству. А иначе за что же он сам себя приговорил, добровольно собравшись к страшному противотанковому рву? Вспоминая эту невыдуманную сцену, я всякий раз одновременно с ней вспоминаю и рассказ крымских партизан о том, как крымские татары добровольно вместе с фашистами добивали остатки десантов матросов-черноморцев осенью 1942 года. Стоят ли теперь в украинском Крыму по побережью стелы с надписями о трагической судьбе этих героев?

И все-таки как тогда, так и теперь я спрашиваю себя: а были ли виноваты в предательстве мужей и отцов их дети и жены? Особенно дети? Ведь в законе нашего государства тогда был определен принцип – «Сын за отца не отвечает». Не просто было каждому из нас находить ответ на этот вопрос.

Операция по выселению татар получила продолжение на второй и третий день. На путях между Саками и Евпаторией еще остались стоять свободные вагоны. В них мы сначала погрузили цыган. Все мы были удивлены этому, так как знали, что немцы эту бродячую нацию подвергали жестокому геноциду, так же, как и евреев. Оказалось, что выселили их по тому же Указу, что и татар. В Крыму всегда жило много цыган. Значительная их часть здесь вела оседлый образ жизни, расселившись на окраинах крымских городов и селений. Целая слобода таких переселенцев жила и в Евпатории. Чтобы спастись от жестоких репрессий во время фашистской оккупации, они ухитрились изменить в паспорте свою национальность на татарскую. И вот теперь перед руководством встал вопрос, как быть с этими цыганскими татарами. Размышляло руководство сутки, а утром пришел приказ грузить их в эшелоны. Так цыгане покатили вслед за татарами из Крыма. Помню, как вдруг из дверей вагона тронувшегося эшелона зазвучала знакомая мелодия: «Раскинулось море широко». Это молодой цыган, жалобно выводя ее на трубе, прощался с Черным морем. Труба плакала, ее плач долго слышался на берегу. А море в тот день было синим-синим и спокойным, словно специально давало возможность изгнанникам полюбоваться его красотой.

На третий день выселяли «шоколадниц». Вечером второго дня операции их всех собрали во дворе городской милиции. Там же, между прочим, в годы оккупации находилось гестапо. Здесь тоже было много удивительного и непонятного. Во дворе собрались женщины разных возрастов и внешнего вида. Одни из них были очень привлекательными, и можно было допустить, что не случайно привлекли внимание голодавших по женскому телу немецких солдат и офицеров. Именно такую даму пришлось мне конвоировать на милицейский двор. О ее поведении, потерянных чести и достоинстве советской женщины свидетельствовали обнаруженные во время обыска фотографии. Замечу, не окажись подобных доказательств, ей и любой другой женщине, подозреваемой в сожительстве с немцами, подобное обвинение предъявлено не было бы. Наша клиентка накануне войны закончила четвертый курс Харьковского медицинского института. Спасаясь от бомбежек и угрозы немецкой оккупации, она в первые дни войны уехала к своим родителям, домой, в Евпаторию. От жестокой судьбы убежать ей, однако, не пришлось. Не помню, кем были ее родители, но добротный дом и приличную обстановку в его комнатах я тогда заметил. В этом доме на постое, поэтому не случайно, оказались немецкие офицеры. А хозяйская дочь очень быстро уступила себя постояльцам. Оказалось, что за год до освобождения Евпатории Советской Армией здесь квартировал немецкий обер-лейтенант из гестапо. А когда мы в ночи постучались в ее дом с нашим оперуполномоченным, то увидели там уже нашего советского постояльца-подполковника из какой-то армейской части. Он был очень раздражен нашим появлением и потребовал объяснений, а получив их, стушевался. Мы начали обыск. Нашли мы пустяки, но они компрометировали моральный облик хозяйки. Из шкафа наш оперативник достал иллюстрированный журнал «В застенках ОГПУ» и альбом с фотографиями, зафиксировавшими моменты любви нашей бывшей студентки и обер-лейтенанта гестапо в разных видах и разными способами. Нам, солдатам, неведомы были тогда законные нормы права. Да я и сейчас не могу ответить, подсудно ли было личное поведение девушки в оккупированном немцами городе, если кроме интимных сцен любви с фашистом не было других с ее стороны проступков. Однако и я, и мои товарищи испытывали тогда чувство откровенного презрения к ней, как потерявшей чувство гражданского достоинства и женского стыда. Мы повели ее на сборный пункт, а по дороге в чулане еще и обнаружили немецкие плетеные бахилы, в которых ее постоялец спасался от российского зимнего холода. Так, с этими огромными бахилами мы и привели ее на милицейский двор. В доме по другому адресу нас встретила тоже молодая и красивая женщина, которая без нашего обыска созналась в сожительстве с немцами. Но объяснила она свой поступок тем, что у нее не было другого выхода, чтобы спасти от бесчестия свою младшую сестру. Мы не могли не пожалеть ее, но наш оперуполномоченный был непреклонен. По дороге несчастная все просила Бога и честных людей не оставить в беде ее сироту-сестру. На дворе уже было полно народу. Среди молодых женщин мы увидели совсем немолодых, некрасивых и даже просто старых. Я до сих пор не могу представить, какие причины и поводы дали основания определить их причастность к аморальным «шоколадницам».

На следующее утро они были погружены в вагоны. Далеко ли их повезли, осталось неизвестным. Кстати, на милицейском дворе я искал и мою знакомую партнершу по танцам. Искал внимательно и упорно. И не нашедши, очень обрадовался. Однако я не нашел ее и в городе, и в ее собственном доме.

Возложенная на нас грязная работа на детском курорте Евпатория была выполнена. И очень скоро мы снова были на колесах.

* * *

Мы уезжали из Крыма, так ни разу и не искупавшись в море и не пережив страстных волнений романтических встреч под плеск волн и блеск луны. Заканчивался крымский май, становилось уже жарко. Двери нашего грузового пульмана были открыты настежь. Крым убегал из-под наших колес назад в сторону Симферополя и города-курорта Евпатории. Насладиться по-настоящему синевой и теплом Черного моря на его пляжных берегах и видами древних горных склонов мне пришлось лишь спустя почти двадцать лет. В 1962 году мы с женой впервые в своей жизни отдыхали на южном берегу, в Гурзуфе, в комсомольском международном лагере «Спутник». О прошедшей войне напоминали тогда лишь могильные обелиски и стелы, да мемориальные доски с именами героев – защитников и освободителей советского Крыма. В Алуште тогда уже стоял памятник легендарному летчику, дважды Герою Советского Союза, крымскому татарину Ахмед-Хану. Только ему тогда было разрешено вернуться на родную землю. На прибрежных стелах времен войны еще не были стерты слова, рассказывающие о страшной расправе крымских националистов с безоружными остатками морских десантов осенью 1942 года.

Выехав из Крыма в конце мая 1944 года, мы направились опять в сторону высокогорных Кавказских курортов и опять не на отдых. Некоторым из нас не довелось вернуться оттуда живыми. Поезд наш опять застучал колесами по станционным стрелкам южного Донбасса, и хотя мы еще не знали конечного пункта нашего назначения, очень скоро, после Ростова, мы увидели уже знакомые километровые столбы Северо-Кавказской железной дороги.

Проехали город Кропоткин со станцией Тихорецкой, потом Армавир, Минводы, мелькнуло мимо нас знакомое неприветливое здание клуба в Назрани и хибарка сестер-сирот неподалеку от станции. Через час-два оставшегося пути мы снова разгрузились в городе Грозном.

Всем солдатам на всех войнах известна была притча о том, что снаряд никогда не попадает в одну воронку. А мне и моим товарищам по нашему 308-му стрелковому полку довелось в течение двух лет встретиться с этим городом в третий раз. Теперь уже наш 2-й мотострелковый построился на привокзальной площади и под оркестр стройными батальонными колоннами и с песней зашагал через весь город в сторону Новый Промыслов. Нас по всей дороге приветствовали люди. Но вместе с тем на лицах их заметно было и удивление. Они как бы спрашивали: «Зачем же мы, молодые и здоровые, приехали в этот далекий уже теперь от фронта город?» А мы и сами тоже еще не знали ответа на этот вопрос. Я шел правофланговым в своем первом взводе роты автоматчиков и вдруг в толпе женщин, приветствующих нас улыбками и взмахами рук, узнал девушку Тоню, знакомую мне еще с лета 1942 года со строительства оборонительных рубежей под Грозным. Тоне тогда было лет пятнадцать. А работала она с взрослыми женщинами на рытье противотанкового рва. И вот теперь, два года спустя, я увидел уже другого человека – полногрудую, чернобровую, красивую казачку, модно и по-взрослому одетую и украшенную всякими вспомогательными косметическими средствами. Я прошел в полуметре от нее. Я улыбнулся ей, а она мне. Но она меня не узнала. Может быть, не успела узнать. Оркестр играл, и наша колонна продолжала свое движение. Больше эту красивую девушку я не встречал. Она проплыла мимо меня, осталась позади во времени и в пространстве. Теперь, наверное, я бы не узнал ее. Ей уже тоже подошло к семидесяти. Было бы обидно, если годы не оставили ей на память хоть что-нибудь от ушедшей молодости. А уж меня-то она вовсе теперь не узнала бы. Мало ли нас, солдат, прошло мимо нее.

В тот июнь 1944 года наш полк, пройдя через Грозный, остановился и стал лагерем около знакомого мне от разоренного еще в 1942 году чеченцами Дома культуры нефтяников. Теперь нам предстояло встретиться в тех же горах, может быть, с кем-нибудь из тех джигитов, разоривших этот дворец. Задачу нашу нам объяснили. Предстояла борьба против чеченских банд и немецких десантников-диверсантов, по-прежнему забрасываемых в этот неспокойный, хотя и далекий от фронта тыл. В то лето бандиты, организовавшиеся из остатков избежавших выселения чеченцев, перешли к активным террористическим действиям против мирного населения и диверсионным актам на различных объектах военного и хозяйственного значения.

Читая сейчас информационные сообщения о театре вновь развязанной войны в Чечне, я встречаю в них знакомые с той далекой поры названия селений и ущелий этого неспокойного края и вспоминаю их зрительно. В течение лета и начала осени 1944 года я прошел их с рубежа предгорий до серых поднебесных заснеженных скал Большого Кавказского хребта. Видимо, большое беспокойство вызывали у нашего населения бандитские акции и на территориях бывших Чечено-Ингушетии и Балкарии, коль так скоро после выселения здесь пришлось организовывать крупную войсковую операцию по ликвидации бандформирований? До сих пор, однако, мало кто знает о ее масштабах, целях и тактике проведения. Тема эта и до сих пор остается непопулярной, неблагодарной, чтобы о ней говорить и писать, после того как признаны были ошибочными и даже преступными массовые репрессии, примененные к народам в наказание за измену, а сами эти реабилитированные народы были возвращены на их родные места. Обнародованная реабилитация, связавшая жестокость и несправедливость принятой меры с произволом культа личности, не могла не пробудить в конце концов в сознании нашего общества чувство вины перед обиженными народами. Однако я никогда не забывал и не забываю до сих пор знойное и пыльное лето 1942 года на Северном Кавказе. На нас тогда катила танковая армада генерал-фельдмаршала фон Клейста, а сзади в нас стреляли горные абреки. Об этом современным поколениям тоже мало известно. Нам теперь никто не сочувствует. А в повести А. Приставкина «Ночевала тучка золотая», в этом жалостливом рассказе о судьбе русских и чеченских мальчиков-сирот солдаты и офицеры, на долю которых выпала неблагодарная работа по борьбе с бандитизмом, представлены в образах безжалостных людей. Теперь же я попытаюсь рассказать, как это все было, что я видел своими глазами и как испытал на себе взаимную жестокость борьбы в ущельях большой Чечни летом и в начале осени 1944 года.

* * *

Не берусь утверждать с достоверной точностью, но из устных свидетельств некоторых бывших военачальников для борьбы с разрастающейся опасностью бандитизма и неослабевающими попытками немецкого командования своими десантными группами организовать его в общий фронт борьбы против государства и советского народа летом 1944 года на Северном Кавказе пришлось сосредоточить до 26 стрелковых полков внутренних войск НКВД. Они были рассредоточены вдоль Кавказской линии по основным направлениям банд-проявлений. Нашему 2-му мотострелковому полку дивизии имени Дзержинского достались основные районы Большой Чечни к югу от Грозного. Очень скоро по прибытии сюда наши батальоны ушли в горы, в ущелья, прославившиеся своей антироссийской неукротимостью еще со времен Шамиля. Между прочим, теперь бывшая наша Отдельная мотострелковая дивизия особого назначения курсирует на своих БМП по тем же дорогам и ущельям. За боевые подвиги ее нынешних солдат и офицеров награждают боевыми орденами и медалями, а с нас наши награды были сняты. Штаб нашего полка расположился в известном теперь всем телезрителям, радиослушателям и читателям газет и журналов селении Шатой. Второму батальону пришлось действовать в Веденском районе, первому – в районе Ялхороя, а третьему – в Итумкале.

Много лет спустя, еще до того, как снова развязалась кровавая драма в этих местах, как-то я однажды на приеме в посольстве Болгарии по случаю Дня Кирилла и Мефодия познакомился с Махмудом Эсамбаевым. Мне этот человек был всегда очень симпатичен. И тогда я спросил у него, откуда он родом. А он сказал, что из Шатоя. Ну, конечно, я сказал ему, что когда-то, в годы войны, был в Шатое. Он, наверно, поняв по какой причине я там был, шутливо, но не без гордости бросил: «У нас в Шатое все мужчины были бандитами». Я не стал продолжать разговор на эту тему, боясь задеть его национальное чувство. Потому что именно его Шатой долго еще после выселения оставался бандитским. Он и был тогда основным районом действий нашего полка. Его подразделения были рассредоточены поротно с заданием поиска, обнаружения и уничтожения бандформирований, которыми руководили в этом районе в недалеком прошлом известные в Чечне люди: Израил Хасанов – бывший прокурор Чечено-Ингушенской АССР; Байсагуров – бывший начальник районного отдела милиции; Анзоров – семидесятилетний абрек, отец трех сыновей, осуждавшихся за бандитизм еще царским судом. Звучали тогда и другие имена бандитских главарей, но их теперь я не помню.

Наша рота автоматчиков была оставлена в Грозном, на Новых Промыслах, в разрушенном Доме культуры нефтяников в качестве резерва штаба руководства всей войсковой операцией, который располагался в Грозном. Но долго сидеть без дела нам не пришлось. Однажды днем нас подняли по тревоге и на трех ЗИСах мы спешно выехали в селение Урус-Мартан, как тогда говорили, на произошедшее банд-проявление. Сейчас нашу роту, может быть, назвали бы «командой быстрого реагирования».

За полдень, к вечеру мы доехали до Урус-Мартана, большого красивого селения, растянувшегося вдоль речки Мартанки на виду у заснеженных вершин Кавказских гор, до подножия которых оставалось еще с десяток километров. С улиц этого бывшего чеченского селения доносились русские девичьи песни. К тому времени оно заселено было добровольными переселенцами из центральных областей России – Курской, Орловской, Белгородской. Жизнь их складывалась беспокойно. В день нашего приезда с утра на двух повозках, двуколках, запряженных быками, несколько женщин во главе с мужчиной-бригадиром поехали в селение Рошни-Чу за кукурузой. В горах тогда ее оставалось много. Она хранилась в огромных, с пульмановский вагон, плетеных корзинах. Кажется, по-местному их называли сонетками. С ними попутчиком оказался старший сержант Тарасов из 10-го полка нашей дивизии.

За селением Рошни-Чу группа попала в бандитскую засаду и вся погибла, кроме сержанта Тарасова. Ехали женщины в плетеных корзинах для кукурузы, тоже сонетках, на двуколках. Бандиты им даже выпрыгнуть из них не дали. Перестреляли всех, не пощадили и быков. А сержант перед этим по мужской нужде отстал от обоза. Услышав стрельбу, он побежал на помощь. При нем была автоматическая винтовка СВТ. Выскочив из-за поворота дороги, он увидел, как бандиты хладнокровно добивали женщин и их бригадира-старика. Сержант Тарасов не струсил, а открыл прицельный огонь. Как он считал, троих он то ли ранил, то ли убил. Бандиты боя не приняли и с убитыми (потом было установлено, что убитых было трое) поспешили скрыться в густых зарослях начинавшегося за Рошни-Чу леса, где-то за селением Старый Ачхой.

Все женщины с бригадиром были мертвы, помогать было некому. Тарасов вернулся в Рошни-Чу и оттуда по рации сообщил в штаб 10-го полка обо всем, что случилось. Маленький гарнизон из Рошни-Чу кинулся в погоню за бандитами. А нас срочно вызвали из Грозного, предполагая, что где-то в Мартанском ущелье базируются основные силы банды. Как бы ни было это срочно, но мы смогли выйти на бандитский след только на следующее утро после случившегося. Получив задание в штабе 10-го полка, мы к вечеру доехали до Рошни-Чу. Там переночевали, а на рассвете вошли в лес и увидели всю сцену дикой бандитской расправы. Убитые женщины все еще оставались в своих ловушках – плетеных сопетках. Тут же лежали две пары быков с раздувшимися боками. От места трагедии в лес по едва заметной тропе потянулся кровавый бандитский след. По этому следу мы и пошли. Скоро мы прошли через безлюдное селение, оно называлось Ачхой, и перешли вброд речку Мартанку. Здесь мы встретились с группой преследования, вышедшей за бандитами из Рошни-Чу. Они возвращались назад, установив, что примерно километрах в пяти-шести вверх по реке в горном селе Мужи-Чу базируется большая группа спецконтингента. Так иногда мы называли людей, избежавших выселения и оставшихся жить со своими семьями в горах. Собственно, эти люди и составляли банду. Время от времени она маленькими группами выходила на равнину, чтобы добыть что-либо из одежды, соль, сахар, спички. Хлеба (кукурузного) и мяса у них хватало. Ничейными тогда ходили по горам стада коров и баранты (стада овец). Наши командиры сочли неблагоразумным атаковать Мужи-Чу малыми силами. В крайнем случае мы только спугнули бы банду с насиженного места. Решено было вызвать минометную роту для огневой подготовки к атаке. Нашей роте приказано было обойти его с тыла, а нашему взводу – до рассвета подняться на гребень высоты, окружающей своими склонами небольшое плато, на котором стояло древнее это селение, организовать наблюдение и держать связь по рации со штабом штурмовой группы. С восходом к рубежу предполагаемой атаки по установленному сигналу взвод со своей стороны должен присоединиться к атакующим.

К намеченной цели мы шли целую ночь по дну Мартанского ущелья, переходя из раза в раз, с берега на берег холодную и на водоворотах сбивающую с ног одноименную неглубокую и неширокую речку. На рассвете мы успели подняться на гребень высоты, развернули свою рацию и доложили о выполнении первой части приказа. Селение, которое открылось нам сверху, с нашего гребня, не подавало никаких признаков жизни, казалось необитаемым. Никак не мог я себе представить, что когда-нибудь, через много лет снова услышу его название, и уж тем более не мог предположить, что оно вместе с другими селениями Мартанского ущелья – Рошни-Чу, Танги-Чу, Ачхой – снова обозначит места еще более кровавых событий войны, разразившейся здесь в середине девяностых годов. За много лет до того как это случилось, в конце пятидесятых – в шестидесятые годы, там вела раскопки группа дагестанских археологов, которой руководил будущий директор Института археологии Академии наук СССР и академик Р. М. Муычаев. Он рассказывал мне тогда об очень интересных памятниках древности, найденных их экспедицией, наличие которых, будучи в свое время там, я, конечно, и не мог предполагать. И они тогда совсем не думали, что над этими местами будут летать боевые самолеты и вертолеты, штурмовики, а по ущелью ползать танки и БМП, будет грохотать артиллерия, рассыпаться дробь крупнокалиберных пулеметов и «Калашниковых». Никто не думал, что этой музыке долго не будет конца. Слушая рассказы Рауфа Магомедовича, я даже мечтал принять участие в раскопках в этих запомнившихся мне с лета 1944 года местах. Тогда ранним утром мы наблюдали за древним селением Мужи-Чу и ожидали сигнала к атаке. И вдруг молчавшее селение разразилось залпами выстрелов. Мы увидели появившихся и стреляющих друг в друга людей. Зная, что наши основные силы еще не подошли к цели, наш взводный принял решение атаковать, предполагая, что бой с бандитами ведет какая-то другая группа. Ему показалось, что банда может уйти, и он запел нам свою команду с выразительными переборами русского и украинского «ненормативного» фольклора, закончив словами «коммунисты, вперед!».

Нас, коммунистов, во взводе вместе с ним было четверо – ефрейтор Черкасских, ефрейтор Егоров и я, младший сержант Левыкин. Мы, а за нами весь взвод, цепью в полукольцо скатились с нашего гребня, ведя шквальный огонь по домам, из которых слышались выстрелы. Бой оказался коротким. Мы успели вовремя и помогли наткнувшимся на бандитскую засаду – случайно вышедшей сюда поисковой группе отдельного батальона 23-й бригады войск НКВД. До подхода наших основных сил с бандой было покончено. Лишь небольшая часть сумела уйти. Преследование бандитов продолжила основная группа, к которой присоединился и наш взвод.

Целый месяц наша рота продолжала поиск в окрестностях Мужи-Чу, обнаружив большое количество скота, а вместе с ним и несколько семей чеченцев, которым удалось укрыться здесь в момент выселения. Собрав в общее стадо скот, вместе с ними и этот людской «спецконтингент», мы вышли из гор почти там же, откуда в них вошли, возле селения Танги-Чу. Снова через Урус-Мартан мы вернулись в Грозный. Коров и баранту (стадо овец) мы сдали властям Урус-Мартана, а «спецконтингент» (семьи, уклонившиеся от выселения) в местный отдел милиции. Никаких благодарственных реляций о нашем походе вышестоящему руководству подано не было. По прибытии в Грозный, успев помыться в бане, наша рота спешно выехала в Шатой в распоряжение штаба своего 2-го мотострелкового полка.

* * *

В Шатое мы пробыли три дня. Дальше нам приказано было отправляться в последнее в Аргунском ущелье крупное селение, вверх по Аргуну, в районный центр Итум-Кале. Задачу мы должны были получить на месте от руководства оперативного сектора. Руководителем его оказался генерал-майор Серов. Тогда вокруг этого имени еще не было никаких легенд. По крайней мере нам это имя ничего не говорило – генерал как генерал, мало ли приходилось их видеть! Нам не раз приходилось их тогда встречать в обыденной, бивуачной военной жизни. Роста он был маленького и очень был подвижен и, как почти все генералы, криклив. А к нам, солдатам, относился по-генеральски – отечески-снисходительно. Нам, автоматчикам, приказано было охранять этого генерала и его штаб.

Помню, на место новой службы, в Итум-Кале, мы прибыли в конце дня. В это время над селением и окрестными снежными вершинами нависли свинцовые тучи. До дождя мы успели переехать по висячему мосту через Аргун. Мост висел над рекой на вантах и упруго качался под нашими колесами. Мы приехали в новое Итум-Кале, а место для расположения нам определили в старом Итум-Кале, который стоял на левом берегу ручейка, впадавшего под висячим мостом в Аргун. Он был не широк и весело журчал прозрачной снеговой водой. Его можно было просто перепрыгнуть, что мы и сделали, поспешая до дождя укрыться в пустых домах старого Итум-Кале, оставшихся без хозяев с февраля 1944 года.

В тот вечер мы выставили охранение на той стороне ручья у штаба оперативного сектора, где жил генерал Серов. Все это мы успели сделать до того, как началась гроза. Мне кажется до сих пор, что ни до, ни после той ночи я не видел ничего подобного. В небе, нарастая до мощной артиллерийской канонады, громыхал гром и не переставая вспыхивали фиолетовые молнии. Наверное, так можно было бы представить картину Страшного суда. Наш Итум-Кале находился в распадке ущелья. Кругом были молчаливые и серые вершины гор. Полыхающие молнии освещали их мрачные скалы, а мы внизу чувствовали себя насекомыми, спешащими укрыться от смертной кары, ниспосылаемой нам неведомой силой. А укрыться было невозможно. Адский грохот и зловещие сполохи лишали нас способности двигаться. Мы ожидали, что вот-вот что-то случится такое, от чего нам не удастся уйти. Мы молча с раскрытыми от ужаса глазами ожидали небесную кару. И вдруг полил дождь. Небеса разверзлись сплошным потоком, и сразу к грохоту громов добавился грохот камней, которые понесли на себе небесные потоки, хлынувшие в нашу небольшую долину.

Но Страшного суда не произошло. А неотвратимое происшествие все же в эту грозовую ночь случилось. После первого получаса страха перед стихией мы начали к ней привыкать. Да и гром скоро немного поутих, и молнии стали сверкать не так зловеще. А потом и дождь прекратился. Была уже полночь. В это время надо было менять часовых, выставленных на той стороне ручья в новом Итум-Кале. Очередь была ефрейтора Косова и красноармейца Кузиненко. Первый был солдат обыкновенный, а второй, мы его звали Кузей, был бесподобен своей мощной физической силой и наивным умом. Не скажу, что он был дураком, но мысль его работала медленнее, чем у других. Он, например, никак и никогда не мог понять смысла политинформаций и содержания приказов Верховного Главнокомандующего, которые мы изучали на политзанятиях. Службу свою Кузя нес исправно по Уставу, но оказывался всегда неспособным принять решение в неожиданных и даже простых ситуациях. На его лице с недоуменно раскрытыми глазами и раскрытым ртом всегда возникала страдальческая виновато-мученическая улыбка. Наивный Кузя был предметом наших шуток. Но он к ним привык, не обижался и был по-крестьянски безропотен. Безропотно вместе со своим напарником он ушел в ту ночь на боевую службу. Прошло примерно полчаса, как вдруг сквозь шум стихающего дождя мы услышали автоматную очередь со стороны нового Итум-Кале. Еще до команды «В ружье!» мы схватились за свои автоматы и, выскочив из теплого дома, побежали в сторону стрельбы. Скоро мы добежали до ручья. Но теперь он не был похож на тот ручей, которым мы его видели два часа назад. Его не только нельзя было перепрыгнуть, он превратился в мощный широкий ревущий поток. В него нельзя было войти. Сбивала с ног вода, ворочающая огромными каменными валунами. Сверкнула молния, и на том берегу потока мы увидели наших товарищей. Косов нас ничем не удивил. Он был в полной исправности. А красноармеец Кузиненко стоял без штанов, босиком, в плащ-палатке и без карабина. Мы ничего не могли понять. Косов что-то нам кричал, махал руками, мы ничего не слышали, а Кузя жалко молчал в своем первозданном естестве, прикрытый плащ-палаткой. Наконец мы поняли, в чем дело. Благополучно переправиться через страшный поток он не смог. Поток сбил его с ног и вырвал у него из рук ботинки, брюки и оружие. Перед тем как войти в воду, он разулся и снял брюки, чтобы не намочить. Ведь в холодную горную ночь ему предстояло стоять на посту до рассвета. В один миг он остался и без одежды и без оружия. Вдобавок его стукнуло о камень и понесло в Аргун. Но за другой камень зацепилась его плащ-палатка. Поток тянул его вниз, а шнурок плащ-палатки, завязанный на груди, давил ему шею. Кое-как более ловкому ефрейтору Косову удалось ухватиться за угол палатки, вытянуть товарища из беды. Обратной дороги у них не было. И на пост идти без оружия и штанов и вовсе было бессмысленно. Косов очередью из автомата оповестил нас о своей беде. Нам удалось кое-как переправить обоих обратно. Вместо потерпевших бедствие на пост пошла другая пара, и дело кончилось веселым смехом при виде представшего перед нами Кузи. Но еще веселее мы смеялись утром, когда вместе с потерпевшим пришли на берег стихающего потока и стали искать в нем отнятые им у Кузи солдатские пожитки. Картина здесь сложилась наподобие эпизода из кинофильма «Чапаев».

Сначала Сережка Генералов нащупал под водой карабин и извлек его на свет Божий из-под камня. Он победно поднял его над головой. Все дружно приветствовали победу. А карабин теперь оказался непригодным к бою. За ночь его казенная часть была сточена камнями, как на токарном станке. Мы долго дивились этой филигранно исполненной работой дикой природы. А в это время кто-то из-под другого камня извлек штаны красноармейца Кузиненко. Наконец первый раз радостно улыбнулся и Кузя. Он быстро прополоскал брюки и натянул их на себя, прикрыв свою мужскую принадлежность. До этого момента он к всеобщему нашему удовольствию стоял на берегу в плащ-палатке и без штанов. Кальсон и ботинок с обмотками мы не нашли. Их, видимо, подхватил Аргун и унес в казачий Терек. Может быть, даже доплыли солдатские порты до Каспия.

У старшины Тараканова нашлись для нашего бедолаги-товарища кальсоны. А вместо ботинок мы сшили Кузе из сыромятной бараней кожи тапочки по образцу чеченских чурехов. Так он и прошел в них по седым Кавказским горам до возвращения в Грозный. В Итум-Кале до начала общей войсковой операции мы выполняли свои охранные обязанности и изучали окрестности.

* * *

Мой бывший студент и в недавнем прошлом коллега профессор Грозненского университета Виталий Виноградов как-то по приезде в Москву подарил мне туристический путеводитель по достопримечательным местам горной Чечни. Описана в нем и чарующая взор своими видами широкая благоустроенная дорога от Шатоя до Итум-Кале и даже дальше, пробитая в скалах Аргунского ущелья. А мы на этом пути на своих полуторках ГАЗ-АА летом 1944 года еле вписывались в крутые повороты узкой, с глубокими промоинами дороги, накренившейся под крутые обрывы или нависшей над глубокими пропастями, на дне которых в теснинах клокотал поток. Порою внешние скаты задних пар прокручивались в воздухе, не касаясь полотна дороги. Ее еле-еле хватало на ширину нашего «вездехода» образца первых пятилеток автомобильного производства. Каждый раз, когда мы выезжали на эту дорогу туда или обратно, поездка становилась для нас испытанием на страх. Бывали случаи, когда хладнокровие покидало водителей и дело кончалось трагедией.

Из Шатоя, после брода на широком разливе Аргуна, дорога втягивалась в узкое ущелье и уж теперь на ее пути не было ни одного места, где можно было бы разъехаться не только с встречным автомобилем, но и с навьюченным ишаком. Обычно, въезжая в ущелье, мы выстрелами предупреждали возможных встречных, чтобы они заранее остановились на удобных местах, где можно было разминуться при встрече, или просто поворачивали назад.

Два небольших селения стояли на пути в Итум-Кале. Первое было недалеко за Шатоем и, кажется, называлось Борзоем. А название второго я уже не помню. Итум-Кале открывался нашему взору из-за последнего поворота своими двумя частями как неожиданное цивилизованное поселение со зданием местного Совета, школой и даже клубом. Была в нем и местная электростанция с движком и медпункт с аптекой. А за ручьем в старом Итум-Кале по длинной улице выстроились не бедные чеченские сакли, а приличные деревянные дома на высоких каменных подклетах. В них когда-то жили не дикие дети гор, а вполне цивилизованные люди. Были, конечно, и сакли. Они ютились повыше, на склонах.

Природа в окрестностях Итум-Кале была построже, чем в Шатое. Там еще бушевали вокруг сады и леса. А здесь росли лишь кустарники по склонам, да чернели скалы. Это все-таки был обжитой край. Дальше, за подвесным на вантах мостом, обжитая цивилизация кончалась. Дорога, опять уходящая в ущелье, суживалась в конце концов до пешеходной или, в лучшем случае, конной тропы. Туда нам приходилось ходить несколько раз и каждый раз по скорбным случаям. Но пока мы продолжали охранять генерала и его штаб, а в свободное время карабкаться по окрестным скалам. Однажды мы обнаружили своеобразное чеченское кладбище – город мертвых. Нам показалось издалека, что на противоположном дороге скате хребта прилепился аул. Он был пуст, как и все другие. Мы решили туда сходить. А когда, полдня карабкаясь по скалам, залезли туда, то убедились, что это был действительно аул, но только для мертвых. В гробницах, подобных обычным горским саклям, там оставляли на вечный покой всех отходящих в мир иной. Мы удовлетворили свое любопытство, не нарушая их спокойствия. Так со знакомства в Чечне с обычаями и захоронениями начались, между прочим, мои познания по этнографии. Я познакомился здесь и с террасным способом земледелия. Нельзя было не удивиться тому, как на этих карликовых клочках нанесенной человеческими руками земли, образовавшей на склоне горизонтальную площадку, можно было выращивать так много кукурузы. Она оставалась тогда в огромных плетеных корзинах – сонетках – в окрестностях пустых селений. Сохранились здесь и водяные мельницы, на которых она мололась в муку. Глядя на это чудо гидротехники, мы были в полной иллюзии. Нам казалось, что вода по этим отводам вдруг из речки бежала вверх по склону. Не сразу мы поняли эту человеческую хитрость. На самом деле вода скользила согласно закону тяготения. Человеческие руки, соорудив отвод, только немного изменили угол ее скольжения. Основной поток ручья бежал вниз по своему руслу, а вода в отводе оказалась чуть выше и, наконец, на небольшом расстоянии создавался перепад высот двух потоков. На этом перепаде ставилась небольшая плотина, а с нее вода падала вниз и вращала мельничное колесо, а с ним и жернов. Поняв эту механику, мы скоро сами научились запускать в работу эти остановившиеся без хозяев мельницы. Мы мололи на них кукурузу и пекли на бараньем сале чуреки. Так, не задумываясь, просто удовлетворяя свое любопытство, а иногда добывая хлеб насущный – кукурузный, мы приобщались к условиям жизни, быта и способам труда людей, не по своей воле покинувших эти суровые горные склоны и долины. Уж не думал я тогда, что мой первый успех в учебе в Московском университете будет связан с теми далекими впечатлениями и наблюдениями, сохранившимися в памяти от увиденных картин жизни горцев Большой Чечни. Когда я, став студентом исторического факультета, сдавал свой первый университетский экзамен по этнографии доценту Шаревской, в билете мне выпал вопрос: «Террасный способ земледелия». Мои познания, мой ответ удивил тогда экзаменатора. Несмотря на то, что во втором вопросе билета я на сто лет перепутал дату путешествия русского исследователя Крашенинникова, она поставила мне в зачетку первую университетскую пятерку. Не рассказал я тогда, однако, доценту Шаревской – известной ученой в области этнографии – с какими целями мы в 1944 году лазали по склонам и ущельям Большой Чечни.

В то время в скалистых окрестностях Аргунского ущелья до самых снеговых вершин поиск и разведку районов действий бандформирований вели подразделения третьего батальона, которым командовал капитан Бондаренко. А тыл батальона – склад боепитания, продовольствия и одежды – находился с нами, в Итум-Кале. Начальником тыла здесь был старшина Виктор Зюзин. С ним было всего около взвода солдат, которые регулярно на вьючных ишаках возили в свои подразделения главным образом еду и патроны. При старшине главным помощником был повар батальона сержант Анатолий Звягинцев. Мы были с ним друзьями. Они со старшиной на досуге по временам любили пофилософствовать о смысле жизни. Поскольку они благосклонно восприняли меня, как человека образованного, то и мне доводилось беседовать с ними на эту тему. Но спорить с собой они мне не разрешали, так как изрекаемые ими истины были неоспоримы (по их мнению). А я и не спорил. Мне было достаточно того, что уходил я от них сытым. Толя по-отечески подкармливал меня. Кавказский воздух очень тогда повышал наш аппетит.

Но однажды я узнал от моих друзей печальную новость. Где-то в скалах в верховье Аргуна попал в засаду взвод девятой роты, которым командовал старший сержант Турчин. Он недавно служил в нашей роте автоматчиков и переведен был в третий батальон на офицерскую должность. Его взвод бандиты закрыли в ущелье двумя засадами и начали хладнокровно расстреливать бойцов в упор. Турчин был парень храбрый и находчивый и сумел организовать оборону.

Бандиты были вынуждены прекратить бой и скрыться в скалах, унося с собой раненых и трупы убитых. Не очень стойкими были в ту пору наши противники, особенно когда начинали нести потери.

Во взводе старшего сержанта Турчина тогда было убито восемь солдат. Сам взводный отделался легким ранением. Продкоманда старшины Зюзина привезла тогда в Итум-Кале на ишачьих вьюках тела наших убитых солдат. А похоронили их в Шатое под звуки гимна СССР и трехкратного ружейного салюта. Были тогда на их могилах поставлены маленькие крашенные красной гуашью пирамидки со звездами. Были и речи на могилках боевых товарищей и командиров с клятвенными обещаниями помнить, не забывать. Кто о них помнит теперь? Все погибшие были девятнадцатого – двадцатого года рождения. Им живым было бы теперь уже под девяносто. Своего потомства они не дали. Мешала служба Отечеству. Не дождались их живыми ни родители, ни невесты. Ну кому, действительно, их помнить теперь? Вот и теперь в тех местах льется кровь наших российских солдат, гибнут молодые парни, оставляя сиротами своих родителей и вдовами своих жен. Правда, тела их теперь для оплакивания доставляют им в цинковых гробах, и хоронят их на специально отведенных кладбищенских участках. Но и теперь остается все тот же вопрос: «А кому нужна была их смерть? Во имя какой идеи они сложили свои совсем не буйные головы?» Все очень похоже происходит сейчас в новой Кавказской войне. Разница только в том, что нас бандиты убивали поодиночке меткой пулей в лоб, никого практически не оставляя инвалидами. А теперь они расстреливают из засад батальоны массированным огнем новейших систем уничтожения, полученных, кстати говоря, с российских армейских оружейных складов. Раньше за такое расстреливали. А сейчас виноватых ищут и не находят.

* * *

Не помногу, но раз от разу в Итум-Кале Зюзинская продкоманда на приспособленных ишачных вьюках продолжала подвозить тела наших убитых солдат. А однажды по приказу генерала Серова третий взвод нашей роты ходил на скалы за телами шестерых офицеров – оперативных работников его штаба. Их хоронить увезли в Москву. Но после одного трагического случая наше сидение в Итум-Кале закончилось. Нам было поручено преследование и уничтожение банды, дерзко напавшей на Зюзинский продкараван буквально у нас под носом. Он тогда, только что вышедши из Итум-Кале, не более чем в двух-трех километрах от него напоролся на бандитскую засаду и был полностью уничтожен. Нашу роту подняли по тревоге, и мы бегом поспешили на выстрелы. Пока мы бежали, стрельба прекратилась. Живых на месте засады не оказалось. Были перебиты даже невинные ишаки. Однако одного живого солдата мы все-таки нашли. Он шел замыкающим в караване и оказался за камнем до рокового поворота тропы, как только услышал первый выстрел. Не сумел этот солдат преодолеть страха, не вступил он в неравный бой с бандитами, как это сделал сержант Тарасов, не помог своим товарищам. А у него тоже была самозарядная винтовка Токарева, были и гранаты. И позиция была у солдата удобная. Да и бандитов было немного и удобно было бы по ним бить, так как заняты они были раздеванием трупов и разграблением каравана. Не сумел солдат преодолеть своего страха. Мы застали его почти в бессознательном состоянии. Он даже не мог рассказать нам, что здесь случилось. Бормотал что-то несвязное. А боя здесь не было. Было убийство и грабеж на дороге. Впоследствии, поймав живого бандита, мы установили следующее. В тот день караванная тропа оказалась под усиленной бандитской охраной. По ней должна была проехать свадебная процессия. Женился сам главарь банды. Имя его стерлось из памяти. И вот вдруг бандиты увидели приближающийся караван нашей ишачной продкоманды. Ничего не подозревая, команда вышла из узкой горловины ущелья в небольшую долину. Аргун вытекал сюда из-за противоположного поворота ущелья. Сопровождавшие караван солдаты по очереди останавливались у знакомого источника напиться. Остановился один, попил и пошел дальше, за ним также – второй, третий, четвертый и все двенадцать. А тринадцатым был тот замыкающий солдат. В это время караван опять втянулся в узкое ущелье. Замыкающий не успел напиться, как услышал стрельбу. Он выглянул из-за камня, а там уже все кончилось. Бандитам к свадьбе главаря достался богатый трофей. Потом они быстро скрылись вместе со свадебным кортежем, который к этому времени подскакал к месту добычи. А потом сюда прибежали мы. Бандитов мы не догнали. Они были на конях. Наш ротный один взвод послал в поиск, двумя другими взводами закрыл вход и выход в ущелье. Из Итум-Кале скоро прибыли двуколки, на которых вывезли всех двенадцать убитых караванщиков. Ишаков оставили шакалам. Незадачливого бедолагу замыкающего как труса-преступника под конвоем отправили в штаб полка. Скоро его судил военный трибунал. За трусость его приговорили к 10 годам лишения свободы с заменой назначенного срока службой в штрафной роте. Так бы мы его и не увидели больше, не случись с ним другого происшествия. Он отличился при форсировании Днепра осенью того же года и за храбрость, находчивость и отвагу был удостоен звания Героя Советского Союза. Летом 1945 года после Парада Победы он пришел к нам в полк повидаться с товарищами. При всем его геройском виде он не забыл своей вины за то, что произошло тогда в узкой теснине Аргунского ущелья за Итум-Кале. А мы тогда в окрестностях бандитской тропы все же выследили банду и уничтожили ее полностью. Наград за это нам было не положено.

Действия разрозненными мелкими поисковыми группами оказались малоэффективными. При этом мы несли больше потерь, чем бандиты. Они лучше нас использовали условия родных мест и были более меткими стрелками, чем мы, в условиях горной местности. И тогда командование решило провести общими силами сплошное прочесывание местности на всем протяжении линии гор от Дагестана до Северной Осетии, Все войска выстроились на этой линии в цепь и в течение 10 суток медленно, не более 4–5 километров в день, двигались по направлению к Главному хребту, осматривая буквально каждый камень, каждый куст, каждую пещеру, каждое место, могущее быть укрытием для бандитов.

На ночь мы останавливались там, где заставали нас вечерние сумерки. Выставлялись засады и секреты. По всей линии войск устанавливался общий на каждые сутки пароль. При всей беззастенчивой жестокости бандитов нам при их появлении ночью перед постами охраны стрелять по ним без предупреждения запрещалось. Все приказано было делать по Уставу: сначала надо было громко крикнуть: «Стой, кто идет?» потом: «Стой! Стрелять буду!» Потом выстрелить вверх. И уж только после этого солдат имел право стрелять в не подчинившегося его предупреждениям бандита. Эти предупреждения дорого нам стоили. Сразу на первый окрик бандиты открывали огонь на голос. Из-за этой предупредительности в пользу бандитов мы несли потери, но продолжали выполнять приказ. Выйдя на назначенный рубеж, мы стали линией засад. А в следующие 10 суток в нашем направлении, нам навстречу, пошли войска, также выстроенные в цепь, со стороны Грузии. Как мне показалось, и эта тактика не дала нам ожидаемого эффекта. Бандиты лучше нас использовали условия своих родных мест. Их укрывали и лес, и густые заросли кустарника, о который мы изорвали вдрызг свои солдатские штаны, и камни скал. Бойсагуровы, Анзоровы, Хасановы и прочие бывшие чины упраздненной республики еще очень долго, после того как мы, закончив прочесывание, вышли из гор, продолжали свой газават.

По окончании большого прочесывания мы вернулись в Грозный, снова в разрушенный Дворец культуры нефтяников. Это было уже в сентябре. Здесь все еще продолжалось лето. Мы ожидали возвращения в Москву. Однако прошел почти весь сентябрь, а мы все еще стояли бивуаком на Новых Промыслах. Иногда по просьбе городских властей мы всем полком под оркестр совершали прогулку по улицам Грозного. На улицы в такие дни выходило много народа. Наверное, своей боевой выправкой, чеканным шагом под оркестр и песни мы доставляли людям удовольствие. А в стареньком клубе-кинотеатре в поселке нефтяников группа полковой художественной самодеятельности развлекала жителей своими концертами. Участвовал в этой группе и я. Артисты мы были замечательные. Мы все умели, конечно, не одинаково хорошо и петь, и плясать, и читать стихи. Очень скоро мы даже стали знаменитыми на весь поселок. Нас узнавали на улице. До сих пор я вспоминаю своих соратников по солдатскому искусству – Андрея Максименко, Пашу Козлова, Колю Темкина, двоих Николаев, Корсакова и Ряснова, Лешу Бондаренко, Анатолия Ковалевского, Анатолия Звягинцева (повара третьего батальона), Миколу Мандриченко, Ивана Нечинуренко, Александра Полякова, Володю Белоусова, Василия Молдованова, двоих Михаилов, Федорова и Сысоева. Последняя тройка обеспечивала всю музыкальную часть нашей концертной программы. Они были уникальны. Миша Федоров и Миша Сысоев еще до войны играли в самодеятельном джазе при Дворце культуры Кировского завода в Ленинграде. Они знали ноты и умели играть на всех струнных инструментах, а Миша Федоров – еще на кларнете и саксофоне. Коля Митрофанов, наш баянист, нот не знал, играл на слух, а новые песни он разучивал при помощи Миши Федорова, который показывал ему пальцовку, читая мелодию с нот. Долго и упорно он расставлял Колины пальцы по кнопкам баяна. Но если уже после этого Коля начинал играть, то никогда, ни с одной кнопки не сбивался. Ему удавалось разучивать и играть вещи даже из сольного репертуара знаменитого аккордеониста Бориса Тихонова.

А руководили дадим самодеятельным ансамблем два лейтенанта из минометного батальона – Николай Старков и Константин Просвирин. Первый был мастером художественного слова, а по гражданской профессии – художник-палешанин. А второй был из детдомовцев. Красавец-парень, он умел лихо отбивать чечетку. Обоих уж давно нет в живых. Нет в живых и Ильи Шенгелая. Он у нас был художником-оформителем и хотя не умел петь, всегда стоял для числа в нашем маленьком хоре. Светлая им память! Про судьбу остальных, к сожалению, ничего не знаю. Но помню, что благодаря их немудреному таланту, данному от Бога, и умению понимать красивое и я тогда у них чему-то научился.

В октябре начались осенние дожди, а наш самодеятельный ансамбль продолжал жить в палатках, построенных из индивидуальных солдатских плащей. Наконец пришла команда собираться в путь. Но и на этот раз мы поехали не в Москву. Нашлись у нас еще дела в Закавказье.

* * *

О том, что туда теперь лежал наш путь, мы узнали, когда от Армавира наш эшелон не поехал по привычной уже колее на Кропоткин, а выбрал дорогу на Усть-Лабинскую, Белореченскую и далее на Туапсе. Лично я в эту сторону попадал впервые. А после этого случая в той курортной стороне мне пришлось побывать всего один раз, да и то не в курортный сезон.

От Туапсе мы тихо поехали вдоль Черного моря. Стояла тогда бархатная конца сентября благодатная погода. Иногда поезд останавливался на перегонах, и мы, быстро оценив обстановку, всем нашим солдатским стадом сбегали к морю. Раздевались на ходу, а кто не успевал, тот нырял в теплую волну прямо в одежде. Вдоль берега мы, не торопясь, ехали целый день. Широкие двери нашего пульмана были открыты настежь, на ту и другую сторону. Кто хотел, смотрел завороженно на море, а кто хотел, свесив ноги, любовался горами, кавказскими соснами и елями, яркими субтропическими цветами и пальмами и, конечно, курортными девушками. Они проходили по аллеям, разогретые черноморским солнцем и разомлевшие от ласкового воздуха, наполненного ароматом соленого моря и цветов. Нам казалось, что им не хватало нас. Приветливо и, как нам казалось, с грустным сожалением на лицах провожали они нас взглядами и махали руками радостно и прощально. Они были совсем рядом. Мы чувствовали, осязали тепло их тел и с не меньшей тоской провожали их глазами, когда они медленно и неотвратимо уплывали от нас назад. Целый полк солдат проехал в тот день мимо такой необыкновенной, для многих невиданной, красоты, и ни одному из нас не посчастливилось тогда хоть на мгновенье тронуть ее рукой. Мимо нас не во сне, а наяву проплыла сказка. Наступали сумерки. А потом быстро все красоты скрылись в ночи. Дорога наша где-то повернула в сторону от моря. Поезд вдруг пошел неожиданно быстро. А мы все никак не могли заснуть то ли от быстрой езды, то ли от обуявших нас грез.

Утром проехали станцию с непривычным названием «Самтредия». После остановки наш состав повел электровоз. Дорога наша извивалась поворотами с подъемами и спусками вокруг гор. Нас окружала теперь иная красота. Грохотали колеса по отдающим нам эхо ущельям, по удивительным ажурным металлическим мостам, висевшим словно в воздухе над голубыми и извилистыми речками. По склонам гор стояли сосновые леса. А наш электровоз оглашал всю округу длинными басовитыми гудками. Так мы быстро ехали, нарушая тишину дикой природы гор, пока не кончилась дорога. Наш эшелон остановился в тупике станции, которая называлась «Боржоми».

На два дня мы расположились прямо около станции в сосновой роще между двумя санаториями. Впервые в жизни мы пили здесь прямо из источника бесплатно знаменитую лечебную воду. Конечно, все мы недоумевали при этом: «Не для этого же мы сюда приехали! Но зачем? Что будем делать дальше?» Но командиры не оставили слишком много времени на наши раздумья. Как только вторым эшелоном прибыли наши остальные батальоны, полк построился в батальонные колонны и с песней зашагал из Боржоми вверх по ущелью по узкой и извилистой дороге в сторону турецкой границы. Так мы дошли до неведомого нам доселе города Ахалцих. Здесь нас догнала наша автомобильная колонна, и дальше к границе мы уже двинулись на колесах. Проехали большое селенье Аспинзу и, наконец, остановились в селенье поменьше, с названием Аланзия. Как мы потом выяснили, до турецкой границы мы не доехали совсем немного. Чуть-чуть не доехали до знаменитого замка, вырубленного в скале в годы правления легендарной царицы Тамары. За этим замком было еще одно селенье – Ниал, которое пополам разделяла пограничная река. Одна половина была нашей, а другая – турецкой.

Совсем не думал я в ту пору и не предполагал, что стану профессиональным историком. Поэтому так мало проявил интереса к историческим памятникам, разбросанным по пути от Ахалциха до нашего селенья Аланзия. В долинах Грузинского нагорья сохранились тогда руины древних и средневековых каменных замков-крепостей, свидетелей и участников войн и сражений, которых достаточно много выпало на долю грузинского народа. Спокойствие и мир на его земле установился только тогда, когда грузинские цари стали под скипетр российского самодержца, взявшего под свою защиту их многострадальный народ. С конца XVIII века на охрану и защиту грузинских крепостей стал российский солдат. А их руины теперь продолжали хранить память о прошлом и будить воображение писателей, поэтов, художников, музыкантов, и не только грузинских, об образах легендарных и исторических героев борьбы народа за независимость и за свою землю. Я с большим интересом бродил в этих руинах. Вспоминались мне тогда герои поэмы «Витязь в тигровой шкуре», кадры из виденного в детстве кинофильма «Арсен», пушкинские стихи «На холмах Грузии» и «Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальных». Времени у меня для таких упражнений памяти и романтических мечтаний было достаточно. Работа, для которой мы сюда приехали, еще не начиналась. В наши окрестности продолжали прибывать автомобильные колонны и войсковые части. И это не на шутку встревожило тогда турецкое правительство. Признаться, и мы тогда начинали подумывать над тем, а не придется ли нам вдруг перейти «границу у реки». Но однажды мы прочитали в газете «Правда» опровержение ТАСС в связи с заявлением турецкого правительства о якобы имевшем место факте концентрации советских войск на советско-турецкой границе. Турецкий МИД заявил тогда, что в те дни в Боржоми разгрузилось 23 эшелона с войсками, и что они были сосредоточены на направлениях возможного удара. Я отлично помню традиционную для заявлений ТАСС фразу: «ТАСС уполномочен заявить, что это заявление турецкого правительства не имеет под собой никакой основы и является вымыслом». Неведомо нам, как отнеслось к этому опровержению турецкое правительство, но сами-то мы были почти уверены, что вымысла здесь не было, и ожидали приказа. Он через некоторое время был дан, но он касался не турецких турок.

Нам, наконец, разъяснили характер и цель предстоящей операции. На этот раз, в связи со сложной военной обстановкой на здешней границе, наше правительство сочло необходимым переселить жителей грузино-турецкого пограничья на ширину тридцатикилометровой полосы. Турция тогда находилась в сфере влияния фашистской Германии и считалась нашим вероятным противником. Я подчеркиваю слово «переселить». Не выселить, а переселить! Никаких проступков перед государством, кроме, может быть, укоренившейся издавна практики бытовой контрабанды, жившие здесь народности не совершали. Поэтому никаких обвинений им не предъявляли. Официальная версия предполагала переселение как меру обеспечения его безопасности на случай агрессии со стороны Турции. Но теперь-то я понимаю, что фактически под прикрытием этой версии грузинское руководство добилось тогда проведения этнической чистки своих исторических территорий в районе Закавказского Грузинского нагорья. Территории эти со времен давних попыток военной экспансии со стороны Ирана и Турции оказались заселены людьми сложного этнического состава. Здесь жили курды, тюрки, химшиды и еще какие-то мелкие этнические группы. В культурном отношении они, будучи на протяжении более ста лет забытыми в заботах властей, отстали и от своих соплеменников, проживавших по ту сторону границы, и совсем не приблизились к образу жизни советской Грузии. Они жили в примитивных, сложенных из камней хижинах. Благоустроенных жилищ, оборудованных хоть какими-нибудь удобствами, в селении Аланзия, может быть, было одно-два. Здесь были школа, почта, медпункт и здание сельского Совета. Все они составляли центр селения. А остальные хижины располагались по склону горы. Их можно было сверху угадать по подымающимся утром и вечером из отверстий плоских крыш, как из-под земли, столбикам дыма. Печей в хижинах не было. Были очаги с навешенными над ними медными котлами. Мебель в них, если можно было ее так назвать, была самая примитивная – низенькие деревянные столы и лавки, иногда сложенные из тех же камней. Дверей тоже не было. Вход в хижину закрывался овечьими шкурами. Ими же были застланы спальные места. Одежда и обувь тоже были из овечьей кожи и шерсти. Может быть, летом и было в ней какое-нибудь разнообразие, но в ту осеннюю пору преобладала овчина. Способы ведения хозяйства и быт не шли ни в какое сравнение с уровнем, бытом, материальной и общественной культурой грузинского населения. Наверное, и здесь люди были объединены в колхоз. Но мы не увидели там тогда каких-нибудь признаков ведения общественного хозяйства. Не было ни тракторов, ни косилок или молотилок, как и правления колхоза. Но зато однажды нас всех удивило необыкновенное транспортное средство. Сначала из-за поворота на краю Аланзии нам послышался странный скрип и скрежет. А потом оттуда появилась пара быков, запряженная в огромные сани. Тогда до зимы еще было далеко. Стоял довольно теплый ноябрь, и уже никак нельзя было представить себе в эту пору саней на дороге. Но по каменистому спуску нам навстречу быки тянули сооружение, которое иначе, чем сани, назвать было нельзя. Только впереди этой примитивной транспортной платформы на деревянных, обитых железными полосками полозьях тоже со скрипом крутилось маленькое деревянное колесико. Оно выполняло на этом транспортном устройстве поворотную функцию. Я до сих пор не могу поверить тому, что встретил тогда на дороге чуть ли не доисторическое чудо – бесколесное средство передвижения. Правдоподобие встречи с доколесной цивилизацией подчеркивал суровый вид окружающей природы. Над каменистой неровной дорогой, по которой медленно, со скрипом и скрежетом тащилось это доисторическое чудо, нависали серые под тучами скалы, моросил дождь. А люди, которые погоняли быков, тоже казались доисторическими. На их плечах были накинуты шерстью внутрь овечьи шкуры. До сих пор помню эту картину и до сих пор не верю, что объяснить ее можно было бы только исторической отсталостью образа жизни и культуры живших здесь в середине XX века племен. Может быть, просто на этих допотопных неуклюжих санях удобнее и безопаснее было с тяжелым грузом преодолевать крутые горные спуски. Такое можно было бы допустить. Наверное, на крутых подъемах эти сани тоже могли гарантировать безопасность. Они не соскальзывали вниз, а быкам все-таки удавалось, хоть и медленно, тащить их вверх. Выходит, не было у здешних людей другого, более безопасного транспортного средства для перевозки тяжелых грузов по крутым и извилистым горным дорогам. Люди руководствовались простой мудростью: тише едешь – дальше будешь! Просто и мудро поступали здешние аборигены. А наши шоферы на полковых полуторках и ЗИСах, не оспаривая эту житейскую мудрость, ухитрялись гонять по этим спускам и подъемам даже с неисправными тормозами.

Цивилизация, однако, не обошла стороной это на вид отсталое население грузино-турецкого приграничья. Оно в эту военную пору бойко занималось запрещенным бизнесом – контрабандой. Видимо, граница здесь не везде была прикрыта пограничными нарядами, и люди, жившие здесь, знали тропы, по которым можно было безопасно ходить в сопредельное государство – в Турцию. На той стороне жили такие же отсталые курдские и тюрские племена. Они тоже пасли овец и вели такой же натуральный образ жизни. Но у них, в отличие от наших племен, не было соли, керосина, хлеба и других жизненно необходимых продуктов и вещей. Не было у них там, на той стороне, магазинов, где все это можно было бы купить. Но наши предприимчивые и более цивилизованные отсталые племена доставляли туда этот недорогой у нас товар. Шел простой обмен. Туда соль и керосин, а оттуда отарами перегоняли овец. Иногда тот же товар обменивался на золото и другие драгоценности. И в том и в другом наши люди толк знали и предпочитали даже у себя дома деньгами не рассчитываться. Оказалось, мы скоро в том убедились, что в бедном селении Аланзия не все жители были бедняками. А потом нам разъяснили наши политработники, что занятие контрабандой имело и другие последствия. Турецкая военная разведка пользовалась контрабандными коридорами для засылки на нашу территорию своих агентов. Часто бывало, что турецкими агентами становились и наши советские контрабандисты. Такой результат общения приграничного населения по ту и другую сторону границы нес с собой серьезные опасности на случай возможного тогда военного конфликта с Турцией. С этим в значительной степени и было связано решение советского правительства о переселении населения из приграничной территории. В самой Грузии для них свободных земель не оказалось. Так они оказались в далеком Узбекистане, где стали называться месхетинскими турками.

В ожидании дня начала очередной операции мы в Аланзии, можно сказать, праздно проводили время. Конечно, соблюдался заведенный распорядок дня – подъем, утреннее построение, завтрак, политзанятия, чистка оружия, несение караульной службы. Но исполнение этих воинских обязанностей оставляло нам достаточно много времени, и мы тратили его на удовлетворение солдатского любопытства в общении с казавшейся нам дикой природой приграничной закавказской местности: лазали по скалам, пытались неудачно охотиться на диких козлов, а иногда увлекались совсем не интеллектуальным занятием. Взобравшись по крутым склонам на вершину горы, мы сталкивали оттуда камни разной величины вниз и наблюдали с удовольствием, как они начинали медленно, а потом убыстряя падение, катиться по склону, подпрыгивая, сталкиваясь с другими камнями и увлекая их за собой. Иногда это превращалось в камнепад, грохочущий на всю округу своим каменным шумом. Это занятие нас очень увлекало, и мы начинали пробовать сталкивать вниз крупные валуны. Но однажды наше внимание привлекла каменная глыба размером едва ли не с пульмановский железнодорожный вагон. Она нависала метров на сто выше дороги. А стояла она на одном ребре так, что нам показалось, что вдруг может когда-нибудь сама по себе упасть и наделать беды проезжающим людям. Решили мы устранить эту опасность и заодно полюбопытствовать, будет ли эта глыба при падении так же подпрыгивать. Мы надеялись, что так и будет, что перед дорогой она непременно подскочит, как на трамплине, и перепрыгнет через нее. Поразмыслив, мы, а нас собрался почти целый взвод, приступили к делу. Нам казалось, что глыбу можно было столкнуть без особых усилий и трудов. Уж больно неустойчивым, нам думалось, было ее положение на ребре. Стали толкать. А она ни с места, ни на сантиметр и падать не собирается. А наш тупой азарт разогревался. Стали с одной стороны делать подкоп. Словом не отстали от глыбы, пока она не качнулась чуть-чуть. Тут уж мы наддали еще. Глыба шевельнулась и медленно стала поворачиваться в нужном нам направлении и далее пошла сама. Мы возликовали. А глыба повернулась несколько раз, но не подпрыгнула над дорогой, а шлепнулась прямо на ее проезжую часть и загородила ее. Глупый азарт сразу же потух. Мы все вдруг осознали неизбежные суровые последствия. Глыба перегородила дорогу. А по ней буквально, может быть, даже завтра должна пойти автоколонна со специальным людским грузом со стороны границы. День близился к вечеру, и мы поняли, что если не уберем глыбу сегодня, то завтра нам будет трибунал. Стали мы соображать. Пытались глыбу толкать, но она не двигалась, так как теперь она не стояла на ребре, а прочно лежала на плоской грани. Пошли мы звать ребят из других взводов. Стали искать подручные средства. Может быть, в первый раз осмыслили, наконец, мудрость далеких предков о силе рычага. Раздобыли для этого толстые бревна, сделали под глыбой подкопы, подложили под бревно большие камни. Не запели только «Дубинушку». Только упрямо сопели и в поту произносили «ненормативные слова». Стала, наконец, глыба по сантиметру двигаться. Свою глупую работу мы заканчивали уже в темноте. Столкнуть глыбу с дороги не удалось. Удалось нам только сдвинуть ее на обочину и освободить проезжую часть на потребную для проезда автомобиля ширину.

Наутро мы, не сговариваясь, до завтрака побежали на место учиненной нами глупости, которая могла обратиться в преступление и выйти нам всем трибуналом. Но утро подарило нам радость освобождения от страшных предчувствий. Работа наша была сделана отлично. Глыба лежала прочно на обочине, как бы оберегая движущийся автотранспорт от возможного соскальзывания его под крутой обрыв. При нас мимо проехали два «Студебеккера», не сбавляя скорости. А через два дня началась операция. Переселяемых жителей селения Аланзия мы погрузили на «Студебеккеры» и сопроводили их конвоем до станции Боржоми, проехав мимо нашей глыбы с чувством исполненного долга и спокойствия. Из Боржоми мы опять вернулись в Аланзию и прожили там еще некоторое время. Положение на границе требовало там еще нашего присутствия.

Общение с местным населением, особенно в последние дни перед операцией и в пути следования конвоем до Боржоми, однако, не осталось без неприятного последствия. Успели мы от них в виде прощального сюрприза обзавестись насекомыми. А это уже было не смешно. В тех краях тогда погуливала болезнь, именуемая сыпным тифом. Избавиться от этого неожиданного и опасного нашествия нам удалось только в Москве. Однако там же, в Аланзии, мы сумели предпринять кое-какие возможные меры. На кострах, в собранных в пустом селении ведрах и корытах мы целыми днями кипятили не только нижнее белье, но и верхнюю одежду. Было это непросто сделать, так как и в этих краях дело шло к зиме, пошел снег. И нам в ожидании прокипяченной одежды и опять же в ожидании просушки над теми же кострами приходилось оставаться только под шинелями и в сапогах на босую ногу. К отъезду из Аланзии мы успели закончить эту дезинфекцию.

Наконец мы вновь собрались всем полком в Боржоми в ожидании эшелона в обратный путь. На этот раз погода нам не благоприятствовала. Пошел густой снег. Окрестные горы уже белели на всю зиму выпавшим снегом. А внизу, в Боржомской долине, он таял. Укрыться от непогоды было негде. В санаторные корпуса нас не пустили, и мы, укрывшись плащ-палатками, две ночи коротали под открытым небом у костров. Но такое уже случалось не впервой… Главное, что солдатская кухня была рядом, и завтрак, обед и ужин мы получали сполна, в горячем виде и с добавками. Наконец, на третьи сутки нам подали вагоны, и мы с удовольствием быстро погрузились в них. Привычно быстро и без суеты расположились на нарах и успели заснуть до того, как наш эшелон тронулся в обратную дорогу. А утром, проснувшись, мы вдруг увидели над собой дырявую крышу и стены нашего вагона и только после этого почувствовали, что проснулись мы не потому, что наступило утро, а потому что очень замерзли от холода. Свободных вагонов в эшелоне не оказалось. Не оказалось их и на станциях, мимо которых теперь уже не на юг, а на север, на Москву катили нас его колеса. А на дворе уже пошел декабрь месяц. Железная буржуйка у нас в вагоне непрерывно калилась докрасна. Мы грудились вокруг нее, между прочим, занимаясь солдатским делом, то есть добиванием насекомых, которые так и недокипятились на кострах в уже теперь далекой закавказской Аланзии. Следуя уже по российским областям, на больших остановках по утрам мы из своего дырявого вагона на утрений туалет, как всегда, выскакивали с «голым торсом» и с азартом растирались чистым снегом. Простуженных в нашем вагоне до самой Москвы не оказалось.

В Москву в свои реутовские казармы мы возратились в первых числах декабря 1944 года. Но и на этот раз мы прожили на нашем постоянном месте дислокации недолго. Железнодорожники уже готовили нам новые составы эшелонов. Успели мы только сходить в баню, обезвредиться от насекомых. И снова команда «По вагонам!», и снова колеса застучали и покатились опять в незнакомом нам направлении. Новый 1945 год нам предстояло встречать в пути. Но там меня ожидал совсем неожидаемый новогодний сюрприз.

* * *

С погрузочных путей станции Реутово наши полковые эшелоны тронулись ночью тридцатого декабря, а на предстоящую нам дорогу маневровый локомотив вывел нас уже к утру 31 декабря. В то утро замелькали перед нами названия подмосковных станций и городов, по которым я определил, что теперь я обязательно проеду мимо своей родной деревни, мимо станции Бастыево и города Мценска. Ехали мы снова на юг. Но и теперь также не знали, куда нас приведет эта южная дорога.

Как бы то ни было, в десятом часу вечера 31 декабря 1944 года наш эшелон остановился на станции Скуратово. Теперь уже не осталось никакого сомнения, что через каких либо 2–3 часа мы простучим колесами мимо моих родных мест. Вышел я из вагона и на пристанционном вечернем, предновогоднем скуратовском базаре успел выменять свою пайку сахара на бутылку самогонки. Я готовился встречать Новый год на родной земле, на которую я уже не ступал пять лет, с далекого довоенного 1939 года. Совсем я не рассчитывал, однако, что удастся мне постоять на станции Бастыево, на которой мы в довоенные тридцатые годы выходили из бесплацкартных вагонов почтового поезда в один из дней начинавшегося лета, на которой нас всегда встречала наша деревенская родня и мои деревенские друзья-сверстники.

После Скуратово эшелон без остановки проследовал мимо знакомых мне станций Выползово и Чернь. С сожалением думалось, что он не остановится и в Бастыеве. Оставалось надеяться, что уж во Мценске-то он все-таки хотя бы притормозит. Но вдруг я заметил, что после поста Кукуевка наш эшелон стал замедлять свое движение. Я выглянул в открытую дверь вагона и увидел, что мы подъезжаем и, наконец, останавливаемся нашим вагоном прямо против маленького домика над железной дорогой. Я быстро выскочил из вагона, взбежал по ступенькам знакомой лестницы к этому домику и под его дверью прочитал название станции моего детства. Наверное, время подошло к одиннадцати часам. Убогое окно убого домика, наспех, наверное, слепленного на месте довоенного станционного здания, светилось тусклым светом керосинового фонаря. Никого около станции не было. Я нащупал дверь, вошел внутрь домика и увидел там дремавшую или вовсе спавшую старую женщину. Я разбудил ее и спросил, не знает ли она что-нибудь о деревне Левыкино. Женщина что-то бессвязно проговорила. Я понял, что она не местная и попала сюда каким-то случаем. Дежурный по станции, которого я тоже разбудил, ничего не мог сказать мне в ответ на мой вопрос. Вышел я из домика, спустился к эшелону, прошел вдоль него до паровоза и увидел сбоку пути маленький кирпичный домик, который только один сохранился целым от войны. Это была станционная баня. Стало все-таки как-то немножко легче от мрачных мыслей о погибшей жизни. Загудел паровоз. Уже на ходу я вспрыгнул в свой вагон. А через полчаса эшелон остановился опять нашим вагоном против уцелевшего станционного здания с уцелевшим на трафарете названием «Мценск». Стояли мы здесь полчаса. Этого времени хватило, чтобы у встретившегося на платформе железнодорожника спросить, не знал ли он моего родного дядю Василия Ильича Ушакова, который до войны работал на этой станции. Времени остановки хватило, чтобы услышать от него рассказ о том, что дядю вместе с его внучкой немцы застрелили из пулемета около его дома, что вдова его со второй внучкой живет где-то поблизости в землянке. И еще я успел, вернувшись в вагон, с друзьями встретить Новый 1945 год и помянуть моего дядю и внучатую племянницу. Эшелон поехал дальше, и я проснулся только в Курске. От Курска эшелон изменил направление своего движения на город Льгов. Днем мы проехали Прохоровну, историческое Прохоровское поле, сохранившее еще тогда свежими следы знаменитого танкового сражения. А дальше дорога повела нас на Киев, а за ним на Винницу, Житомир, Жмеринку. А мы все еще не знали, куда же мы едем теперь дальше.

* * *

О том, что в этот раз полки нашей дивизии должны были пересечь советско-румынскую границу, мы узнали только тогда, когда эшелоны наши прошли город Черновцы (тогда мы называли его Черновицами) и встретились там с передвижными госпиталями из Румынии. Раненые бойцы из этих госпиталей рассказали нам о тяжелых боях под Будапештом и в районе озера Балатон. На какое-то время мы поверили в предположение, что теперь именно туда мы и едем. После Черновцов ночью мы долго стояли на незнакомой станции Унгены. Потом наш эшелон медленно проехал по мосту через реку Серет, и той же ночью я и мои товарищи впервые оказались за границей, на станции Вадул-Серет. С тех пор долго, заполняя всевозможные анкеты, на вопрос, был ли я заграницей, я старательно выводил: «Был в январе – марте 1945 года в Румынии в составе воинской части № 3161». При этом я испытывал чувство удовлетворенности тем, что и я сподобился побывать за рубежом и повидать иную жизнь.

Первым румынским городом, который мы увидели в первое заграничное утро, были Пашканы. Было еще очень рано, но весь эшелон проснулся от громких, на незнакомом языке криков бегающих вдоль вагонов людей. Сначала мы подумали, что на станции случилось какое-то происшествие, и к нам обращаются за помощью. Но очень скоро выяснилось, что нас встретил здесь румынский базар. Мы тогда еще не знали современных понятий рыночных отношений. Продавать нам было нечего, да и покупать тоже не на что. Этого будто бы не знали назойливые, я бы даже сказал, по-цыгански навязчивые румынские пристанционные торговцы. Они предлагали нам кусочки мыла, пачки табака, какие-то незнакомые и ненужные безделушки. Их не смущало отсутствие с нашей стороны интереса к предлагаемому товару. Они буквально лезли в приоткрытые двери наших солдатских теплушек и что-то быстро и громко тараторили на своем языке. Пришлось начальнику эшелона усилить охрану. Мы ведь теперь находились в прифронтовой полосе. Обстановка требовала усиления бдительности. Правда, Румыния к этому времени из нашего противника превратилась в союзника, но не успели мы еще забыть недавнего прошлого. Кстати сказать, на одной из станций в те дни была совершена диверсия во время прохождения через нее эшелона 10-го полка нашей дивизии. Там неправильно была переведена стрелка, и хвостовыми вагонами эшелон столкнулся с грузовыми платформами встречного товарного поезда. Два или три наших вагона сошли с рельсов. Жертв, к счастью, не было. Мы, конечно, об этом случае в то утро в Пашканах не знали, и не он стал причиной неудавшихся наших рыночных отношений с румынскими «бизнесменами». Не преодолели мы еще тогда своей настороженности к недавнему своему противнику. Торговцы очень скоро были оттеснены от нашего состава. В тот же день мы проехали город Яссы. Эшелон медленно двигался по недавно восстановленному пути. Утром следующего дня мы остановились на станции румынского нефтяного города Плоешти. Отсюда путь нашего эшелона продолжился до трансильванского города Темишоара, а нам, роте автоматчиков, было приказано срочно выгрузиться и поступить в распоряжение какого-то неизвестного нам штаба.

* * *

Эшелоны нашей дивизии проследовали через Плоешти в направлении трансильванских городов Темишоара, Сибиу, Брашов, Сигишоара. Кажется, я правильно запомнил названия этих городов. Мне самому побывать в них не довелось. Наша рота автоматчиков осталась в Плоешти. Когда наши эшелоны, отстучав колесами, ушли на запад, вдруг вокруг нас установилась тишина. Город был мертв. Его совсем недавно освободили от фашистов наши войска. Но и они увидели его в такой же мертвой тишине и руинах. Накануне наши союзники подвергли эту нефтяную базу Румынии жесточайшей бомбардировке. Сделали они это, чтобы лишить Советскую Армию возможности воспользоваться румынской нефтью и продукцией нефтеперегонных заводов. В этом районе Румынии были богатые запасы высококачественной нефти. Когда наша Советская Армия вплотную вышла на рубежи этого района, в течение нескольких суток армады американских и английских бомбардировщиков волнами налетали на город и его окрестности под видом оказания тактической помощи нашим наступающим войскам. Мы в этой помощи уже не нуждались. Но добывающие и промышленные окрестности Плоешти, а также его жилые и административные кварталы были разрушены полностью. С тех пор и установилась здесь так неожиданно удивившая нас тишина.

Скоро к разрушенной станции Плоешти подъехало несколько «Студебеккеров». Мы погрузились в них и поехали мимо разрушенных кварталов в пока что неизвестном нам направлении. Был тогда в Румынии, как и на всей земле, еще новогодний январь. Накануне выпал снежок. Он прикрыл, словно саваном, разрушенные кварталы, скелеты построек и всю грешную и бедную румынскую землю. Очень похожей она показалась мне на наши осиротевшие в войну сельские окрестности, когда мы, наконец, выбрались из-за квартальных завалов разрушенного города и поехали по прямой дороге мимо бедных румынских деревень, мимо их беленьких, как у нас на Украине или в Молдавии, хаток с маленькими окнами под соломенными крышами. В одном из таких домов мне с товарищами пришлось заночевать. Я тогда вспомнил казачью хату на окраине станции Старогладковская. И там, и здесь была одинаковая бедность. И там, и здесь мы спали на холодном земляном полу. И там, и здесь из-под двери тянуло холодом. И там, и здесь за печкой в закутке посапывал только что родившийся на свет теленочек. И там, и здесь по утрам поднимались столбики кизячного дыма. Деревни одинаково просыпались к трудовому дню. В начале января все здесь было похоже на нашу малороссийскую зиму. Стоял небольшой морозец. Вся земля была покрыта чистым снегом. Навстречу по пути нам попадались крестьянские фуры, запряженные парами лошадок. А в них сидели такие же, как у нас, мужики-крестьяне. От наших этих, пожалуй, отличали лишь высокие, конусом вверх, бараньи шапки. Они что-то куда-то везли то ли продавать, то ли сдавать по жестокой государственной разверстке. И здесь государство жило за счет богатой бедности крестьянства. Жив был мужик со своей коровой и двумя маленькими лошадками, тянул свою лямку – жила вместе с ним и его страна. Она теперь стала нашей союзницей. Когда мы через три месяца уезжали из Румынии, снова пришлось проехать той же дорогой. В Румынии начиналась новая весна 1945 года. Жизнь по деревням расцветала зеленью тополей и всходов. Она сумела разбудить и погибший город Плоешти. Он уже не казался тихим и мертвым. Люди расчищали руины, растаскивали завалы, восстанавливали нефтяные скважины. Уже покачивались кое-где знакомые, как и у нас, нефтяные качалки. Для победы над общим нашим врагом нужна была румынская нефть.

* * *

Выехав из Плоешти поутру, мы целый день провели в дороге, хотя и ехали быстро. Знать, далека была наша дорога! А поздно вечером мы въехали в большой, очень большой город. Это был Бухарест. Тогда еще никто из нас не слышал песни со словами:

Проезжая теперь Бухарест,

Слышу речь я совсем не родную.

Но через несколько дней нам суждено было встретиться и познакомиться с ее автором.

Знакомство с Бухарестом у нас началось со знаменитой Cala Grivica – улицей Гривица, идущей от Северного вокзала к центру города. Мне название ее было знакомо тоже со школьных уроков по истории. Интересное качество – память человеческая. Этого невозможно объяснить, но почему-то из всей истории довоенной Румынии мне запомнился факт расстрела бухарестских рабочих-железнодорожников во время их забастовки в 1923 году. Запомнилось мне, что в связи с этим фактом улица в истории революционного рабочего движения в Румынии стала называться Красной Гривицей. Здесь была пролита революционная рабочая кровь. И вот теперь произошло то, что невозможно было с тех школьных лет и предположить, – я оказался на Красной Гривице. Здесь, на этой улице, располагались-казармы и учебные корпуса Офицерской школы. Теперь здесь стояла знакомая мне 23-я стрелковая бригада войск НКВД. Уже в третий раз мы встретились здесь с этим не отмеченным какими-либо знаками воинской доблести соединением. Наша рота автоматчиков поступила в распоряжение ее штаба на время проведения еще не названной нам операции.

Сама 23-я бригада выполняла задачу охраны тыла 3-го Украинского фронта. Двигаясь вместе с ним по территориям освобожденных государств Болгарии, Румынии и Венгрии, ее батальонам неоднократно приходилось вступать в бой с фашистами там, где возникала опасность жестоких контратак, прорывов и окружений тыловых штабов. Ее солдаты совершали подвиги, а бригада так и оставалась не отмеченной никакими знаками и наименованиями. Она по-прежнему двигалась за фронтом в пешем строю со своими конными обозами. В Бухаресте один из ее отдельных батальонов нес комендантскую службу. А нам, нашей роте автоматчиков была поручена охрана штаба заместителя начальника Внутренних войск генерал-лейтенанта Сладкевича. Этот штаб в то время готовил операцию по интернированию всех граждан германского государства, по различным причинам проживающим в Румынии.

Рабочая часть штаба находилась тут же, на Гривице, в румынской Офицерской школе, а резиденция самого генерал-лейтенанта – в фешенебельном особняке привилегированного городского микрорайона, в котором жила самая зажиточная часть населения румынской столицы. Этот район примыкал к зеленой парковой зоне на северной окраине города. Два отделения нашего первого взвода оказались удостоены чести охранять самого генерала в его прекрасном особняке. Нам тогда тоже посчастливилось целых два месяца пожить в особняке неподалеку от генеральского дома, по той же улице. Но самое главное преимущество, которое мы тогда неожиданно получили, состояло в том, что в свободное от службы время мы имели возможность ходить по городу и удовлетворять свое любопытство, знакомясь с его жизнью.

Особняк, в котором располагалась охрана генерала, можно сказать, по степени роскоши и удобств почти не отличался от того, в котором он жил сам. Он был только чуть-чуть поменьше. Но его беломраморные лестницы и выкрашенные под белый левкас двери мне нравились больше, чем в генеральском доме. Питались мы вместе с генеральскими шоферами в столовой при генеральской кухне. Первый и единственный раз за все время войны мы наедались в этой столовой досыта. Но главной роскошью тогда нам показался прекрасный и вкусный пшеничный хлеб, которого на столе всегда было вдоволь. Нам тогда совсем невдомек было знать, что черный ржаной хлеб в иностранных странах был гораздо большей роскошью, чем тот, который щедро ставили нам в генеральском доме на наш солдатский стол.

А мы и знать этого не хотели. Нам нравился белый, пышный пшеничный румынский хлеб. Мы соскучились по нему за четыре года войны и восприняли его как окологенеральскую привилегию, а наевшись его досыта, очень скоро заскучали по нашему ржаному, сытному черному хлебушку.

Службу на постах вокруг штаб-квартиры Сладкевича мы несли через сутки. В свободный день мы ходили по городу. Однажды мы вышли к Королевскому дворцу. Там все было так, как и положено было быть по королевскому статусу. На постах у главного входа и по всему периметру ограды дворца стояли королевские гвардейцы в кирасах с винтовками «на плечо», широко расставив ноги. Вдруг мы увидели, что на приветствие нашего советского сержанта королевский гвардеец произвел целый каскад движений ногами и руками, винтовка слетела с его плеча, и он лихо откинул ее вправо, приветствуя нашего сержанта по-ефрейторски. Дело в том, что в знаках различий румынских воинских званий лычки свидетельствовали о принадлежности к офицерским чинам. Поэтому нашего сержанта королевский гвардеец принял за полковника и четко отработал все движения приветствия, соответствующего этому высокому чину. Мы решили проверить нашу догадку, и те, у кого были на погонах лычки, начиная с одной, ефрейторской, стали ходить мимо гвардейцев-часовых, небрежно вскидывая руку под козырек. А в ответ к нашему удовольствию получали королевское приветствие по-ефрейторски.

Необычно было нам воспринимать этот церемониальный этикет у Королевского дворца и каждый раз, оказываясь рядом с ним, продолжали развлекаться этим зрелищем. А Елена, мама румынского короля Михая, в те дни одарила нас монаршей милостью. В День Красной Армии 23 февраля всем красноармейцам были выданы от ее имени подарки, состоящие из пачки злого табака, кусочка мыла и маленькой иконки с образом Николая Угодника. Нас этот подарок тоже рассмешил. Что поделаешь! Не привычны были мы к царским милостям!

* * *

Вскоре после нашего прибытия в Бухарест была проведена операция по интернированию граждан немецкой национальности, подданных германского фашистского рейха, по разным причинам проживавшим в Румынии. Все здесь было сделано по знакомому нам сценарию. Сначала был выявлен состав спецконтингента, подлежащий интернированию, по месту жительства и по характеру деятельности, граждан вражеского государства. Работа эта велась совместно с румынской жандармерией и местными органами власти. Одновременно с этим выявлялось советское имущество, вывезенное немецкими и румынскими оккупантами из Советского Союза, с целью его возвращения. Между прочим, тогда мы узнали, что румынами из Одессы была вывезена уникальная сцена из оперного театра. Мы никак не могли понять, как и зачем надо было это делать и как вообще можно было вывезти театральную сцену. Нам объяснили, что сцена Одесского театра оперы и балета, оказывается, была знаменита уникальным механическим оборудованием, поворотными и подъемными механизмами. И все равно невозможно нам было оценить этот циничный, варварский поступок. Румыны попросту украли из Одессы священное место знаменитого театра – сцену. Не случайно в наших солдатских глазах и памяти утвердилась за ними репутация бессовестных воришек. В одной Примарии – бухарестском пригороде – в день проведения операции по интернированию германских граждан я видел женщин, которые возвращали коров, угнанных с территории Украины и Молдавии. Наверное, среди них были матери, жены и сестры тех румынских солдат, руками которых наши буренушки были отняты у украинских и молдавских детей. Я не вытерпел и сказал им об этом. Я спросил их, а не стыдно ли было им принимать такие подарки. Ответа, конечно, я не получил. Бойкие румынские бабенки сделали вид, что не поняли моего вопроса.

Интернированные немецкие граждане были собраны с помощью румынской жандармерии и отправлены на погрузку в эшелоны. Всех их волновал страх перед сибирскими морозами. Все они почему-то решили, что их непременно отправят в Сибирь. Но мы их успокаивали тем, что поедут они не в Сибирь, а в Донбасс восстанавливать там разрушенные фашистскими оккупантами шахты, заводы, школы и больницы. Мы уверяли их в том, что там им не будет холодно. Жалости у нас к ним не было. Мы знали, как поступали оккупанты в отношении населения наших оккупированных территорий. Кто-то же должен был ответить за массовые злодеяния фашистских солдат. Но все же от человеческого сочувствия мы не могли избавиться. Невозможно было не сочувствовать ни молодым, ни пожилым людям, обреченным на тяжелую участь заложников расплаты за злодеяния, которые они лично не совершали. Я помню, что искренне сочувствовал и успокаивал двух молодых женщин. Я уверял их, что в Донбассе они будут работать, что их устроят в теплые жилища, будут обеспечивать едой. Как мог, я говорил им по-немецки. Они кивали благодарно в ответ. Я им сочувствовал, зная, что в разрушенном Донбассе этих женщин ждет нелегкая судьба.

Интернированные германские граждане были отправлены в Донбасс, а может быть, в Кривбас, а может быть, и в Сталинград или еще в какой-нибудь другой разрушенный фашистами район, а мы в Бухаресте продолжали охранять штаб генерал-лейтенанта Сладкевича. Чем в это время был озабочен и занят наш генерал, нам было неведомо. В свободное от службы время мы продолжали знакомиться с Бухарестом, Нам стало тогда известно, что кто-то где-то когда-то назвал этот город маленьким Парижем. Город был действительно красив. Но можно ли было его сравнивать с Парижем, я не знал. Тогда я не бывал еще во Франции и даже не мог себе представить, что когда-нибудь смогу увидеть Собор Парижской Богоматери или Лувр. Тогда мы еще не видели кинофильмов про Париж и он представлялся нам по произведениям Александра Дюма.

И все-таки много лет спустя в Париже побывать мне посчастливилось, и даже не один раз. Я исходил его пешком вдоль Сены по его главным улицам и бульварам. Я побывал и на Монпарнасе, поднимался на крышу Собора Парижской Богоматери, был в Лувре, ходил по Тюильри, по улице Виктора Гюго, Елисейским полям и Булонскому лесу и теперь могу сказать, что Бухарест не похож ни на маленький и вовсе ни на какой Париж. Мы тогда ему дали свою оценку словами известной у нас песни:

Бухарест неплохой городок.

Но скажу вам, ребята, по чести,

Мне милее родимый Торжок.

Впечатлений о жизни невиданного доселе европейского города, однако, было много. С тех пор запомнились мне и площадь Виктории, и Триумфальная арка, и улица Виктории, и огромный кинотеатр на ней под названиями «Аро», и Гривица, и Северный вокзал, и парковый район Банясы, и кварталы прекрасных особняков, в которых жили самые зажиточные люди города. Иногда мы встречались на улицах с нашими соотечественниками, заброшенными сюда судьбой со времен Гражданской войны. Нежданно-негаданно довелось видеть и Петра Лещенко.

* * *

В те дни января 1945 года в Бухаресте с концертами выступал Ансамбль красноармейской песни и пляски. Художественным руководителем его был Школьник. Имя и отчества его не помню, но фамилия в памяти сохранилась. Артисты ансамбля – солдаты погранвойск – жили в тех же казармах на Гривице, в которых стояли тогда и мы. Среди них мы встретили даже своего знакомого солдата, недавно служившего в нашей дивизии и участвовавшего в качестве танцора в нашем самодеятельном дивизионном ансамбле. Через его посредство мы общались с ансамблистами-пограничниками. В те дни в Бухаресте они дали три концерта на сцене самого большого в городе кинотеатра «Аро», который находился на Кала Виктория – центральной улице столицы. Первый концерт был дан для советских солдат бухарестского гарнизона. Второй – для офицеров штаба 3-го Украинского фронта. На этом концерте присутствовал сам командующий – генерал армии Малиновский. А третий концерт был дан для творческой интеллигенции Бухареста. Мне тогда удалось побывать на всех трех представлениях ансамбля. На нашу долю тогда выпало редкое культурное развлечение. Ансамбль был хорош. Его программа состояла из русских народных и советских песен военной поры и танцев. Запомнились мне особенно пляски солдат всех родов войск. Поставил их работавший тогда в этом ансамбле главным балетмейстером недавно знаменитый солист балета Большого театра Асаф Мессерер. Нам, солдатам-пехотинцам, более всего понравился лихой перепляс с персонажем литературного героя Василия Теркина. А представителей румынской творческой интеллигенции на третьем представлении ансамбля в безумный восторг привел знаменитый танец «Молдавеняска». Артистам пришлось несколько раз бисировать его финал. Танец поразил местных интеллигентов в самое сердце, будто бы они до сих пор не видели и не знали своего народного, крестьянского танцевального искусства. А добрая половина зрителей на этом концерте, состоявшая из русской эмигрантской публики, навзрыд плакала, слушая русские народные песни. Среди этой публики присутствовал и наш знаменитый белоэмигрантский певец Петр Лещенко. О том, что он будет на концерте в кинотеатре «Аро», я узнал от своих новых знакомых из ансамбля. Я знал, что предполагалась встреча с ним за кулисами, и попросил их провести меня туда в антракте.

Имя этого человека вместе с именем Вертинского в довоенные годы, несмотря на его белоэмигрантскую принадлежность, было широко известно не только среди взрослой советской публики, но и среди молодежи. Однако постсоветские театро-эстрадо-музыковеды, очень быстро перекрасившиеся в демократических гонителей соцреализма, в своих журнальных и газетных обзорах, в программах радио и телевидения все время втолковывают современной молодежи, что эти имена в советское время нарочито изгонялись из памяти народной, что эти якобы истинные деникинско-врангелевские патриоты России были насильно изгнаны на чужбину и что, несмотря на страшные превратности судьбы, моральную, физическую и материальную тяжесть изгнания, именно они оставались и остаются истинными хранителями национальных русских традиций в культуре и искусстве. Их представляют теперь в образе героев-мучеников, всю жизнь свою положивших на борьбу с ненавистным антинародным большевизмом.

Какая-то часть белой эмиграции, и не малая, действительно всю жизнь свою на чужбине не только посылала свои проклятья в сторону Советской России, но и в борьбе с ней и в ненависти к ней сомкнулась с фашизмом, встав в его боевые порядки в годы нашей Великой Отечественной войны. Но я тогда, в 1945 году, в Румынии, а позднее в Югославии, в Болгарии, да и в Германии успел увидеть и другую часть обездоленной белой эмиграции, не только тоскующую по своей Родине, но и отдающую ей свои силы, сбережения, симпатии и непосредственно участвовавшую в борьбе за ее независимость. Впервые с белоэмигрантами, тоскующими по Родине и восхищавшимися ее достижениями, а особенно героической доблестью ее солдат в войне с гитлеровской Германией и ее сателлитами, я встретился именно тогда в Румынии в победную весну 1945 года. В их среде тогда был и Петр Лещенко, о котором я знал, что в годы Гражданской войны он якобы был казачьим офицером в войсках Деникина и Врангеля, что вместе с их остатками он эмигрировал из России, скитался по разным странам и в табачном дыму, в винном перегаре белоэмигрантских кафе и ресторанов своими песнями, словно пеплом на буйны-головы, а то и солью на незажившие раны, бередил души и память тоскующих по Родине – России и все еще злобствующих против нее. Знал я и о том, что в годы фашистской оккупации Лещенко пел свои надрывные песни перед немецкими и румынскими солдатами в Одессе, перед добровольцами-полицаями и даже открыл там то ли варьете, то ли цирк. От некоторых его концертов сборы пошли на подарки солдатам фашистских дивизий, воевавших тогда под Сталинградом. И несмотря на это, я, как и многие мои довоенные сверстники, знал и любил песни Петра Лещенко «Чубчик кучерявый», «У самовара я и моя Маша», «Нет на свете краше нашей Любы», «Помнишь, как на масляной Москве?» и много других по-русски лихих и тоскующих напевов. Они приходили к нам на слух со старых грампластинок. А в тридцатые годы, мне кажется, Лещенковский репертуар перезаписывался в продукции Апрелевского завода грампластинок. А еще в это время песни Лещенко стали входить в репертуар советских исполнителей эстрадной песни и музыки. Так что в ответ на разговор современных критиков-искусствоведов о якобы неизвестном советским людям таланте белоэмигрантского певца я заявляю и свидетельствую: мы не только знали о нем, о превратностях его белоэмигрантской судьбы, о его таланте, но и любили его песни, пели их и сочувствовали звучавшей в них разудалой тоске по Родине. А в 1945 году мы подхватили и запели сразу впервые услышанную в его исполнении песню:

Я иду не по нашей земле,

Просыпается тихое утро.

Вспоминаешь ли ты обо мне,

Дорогая моя, златокудрая.

Предо мною чужие поля

В голубом, как у нас, тумане,

Серебрятся вдали тополя

Этим утром, не в меру ранним.

Я тоскую по Родине,

По родной стороне моей, —

Я в далеком походе теперь

В незнакомой стране.

Я тоскую по русским полям,

Эту боль не унять мне в груди,

И по девичьим серым глазам,

Как мне грустно без них.

Проезжая теперь Бухарест,

Всюду слышу я речь неродную.

И от всех незнакомых мне мест

Я по Родине больше тоскую.

Здесь идут проливные дожди,

Их мелодия с детства знакома.

Дорогая, любимая, жди,

Не отдай свое сердце другому.

Я тоскую по Родине,

По родной стороне своей.

Я тоскую по русским полям.

Эту боль не унять мне в груди.

И по девичьим серым глазам,

Как мне грустно без них.

Говорили, что и эти слова и музыка к ним были написаны самим П. Лещенко. А может быть, это было не так. Может, он был ее первым исполнителем в Румынии. До него мы ее у себя в стране не слышали.

И вот теперь здесь, в Бухаресте, в январе 1945 года я узнал от моих друзей из ансамбля погранвойск, что запрещенный кумир нашей юности Петр Лещенко живет в этом городе и что он приедет на их концерт в кинотеатр «Аро».

Когда мой товарищ в антракте провел меня за кулисы, я увидел среди окруживших его артистов-солдат человека, которого никогда бы не представил в таком виде. Он был уже давно не молод. Ни во взгляде его печальных глаз, ни в фигуре, ни в голосе не было никаких и следов бесшабашной, молодецкой лихости. Осталась только тоска и печаль на лице. Мне стало его жаль. Когда я подошел к окружившей его толпе ансамблистов, то услышал рассказ о том, что он, как и многие другие пожелавшие белоэмигранты, получил советское гражданство, паспорт и надеется в скором времени возвратиться в Советский Союз. А совсем недавно из рассказа его здравствующей супруги, выступавшей по телевидению, я узнал, что вернуться на Родину Петру Лещенко пришлось в заквагоне. Так ли это было, не знаю. Не знаю я и того, чего было больше в жизни и поступках этого человека – непреднамеренных заблуждений в понимании патриотизма или осознанного неприятия политического строя Советской России, добрых чувств к своему народу или обычной ностальгии, естественной тоски по родной земле в многолетнем изгнании и скитаниях по миру. Этих вопросов я ему тогда, в кинотеатре «Аро», не задавал. Я смотрел тогда на него и по-человечески жалел как старого, осиротевшего, бездомного человека.

Помню, что в воображении своем я сравнивал Петра Лещенко с другим одесситом – Леонидом Утесовым, которому народной любви досталось больше.

* * *

Столица королевской Румынии жила удивлявшей нас мирной жизнью, несмотря на то что фронт освободительной войны грохотал разрывами снарядов, мин и бомб в окрестностях Будапешта, на берегах красивейшего озера Балатон и в горах Трансильвании. А в Бухаресте уже была отменена светомаскировка. По вечерам его улицы светились витринами магазинов, кафе и ресторанов, в которых собиралась состоятельная публика. В наших глазах эта публика – лысые и с напомаженными проборами мужчины в темных костюмах, в белых сорочках при галстуках и, как нам казалось, шикарно разодетые дамы в горжетках олицетворяли ту самую буржуазию, которую в нашей стране давно уже смела наша Октябрьская революция. Мы ходили по улицам, с любопытством смотрели на эксплуататорский класс через витрины и окна ресторанов и удивлялись наивно тому, что румынские рабочие и крестьяне до сих пор терпят его гнет и не возмущаются его благополучным видом. А вечерняя толпа простых обывателей у этих окон не задерживалась, спеша по домам с работы со своими заботами и проблемами.

Страной в это время правил король Михай – молодой красивый парень в чине генерала то ли бригады, то ли дивизии. Ему в 1945 году было, кажется, только 25 лет.

Своими советами ему помогала его английского происхождения мама Елена. Их королевские величества не вызывали никаких раздражений у народа. От их имени страной правили министры правительства. А порядок в стране обеспечивала жандармерия. Через некоторое время даже нас перестало раздражать слово «жандарм». Мы быстро научились воспринимать этих стражей порядка как обычных наших милиционеров. А один из моих товарищей даже успел закрутить роман с молодой, скучающей целыми днями женой какого-то жандармского чина, жившего напротив нашего особняка. По утрам этот чин куда-то уезжал и поздно возвращался. А наш помкомвзвода, очень быстро усвоивший несколько румынских слов, начинал свои воздействия на скучающую молодую женщину обычными молодецкими солдатскими способами. Очень быстро он проник внутрь дома и вскоре добился полной взаимности. Мы были довольны подвигом нашего командира, сумевшего постоять за народ в мирной борьбе с антинародной жандармерией.

Словом, город Бухарест и вся страна Румыния жили тогда своей обычной жизнью. Еще не ликвидированы были тогда службы тайной полиции – Сигуранцы – и не закрыты бардаки на улице Дудешти. Мы, солдаты, не замечали, чтобы наше военное командование как-то заметно вмешивалось в мирную жизнь города. В свободное от службы время мы бродили по городу, смотрели на все с любопытством, иногда даже заходили в какой-нибудь простенький ресторанчик. Как правило, нас угощали здесь цуйкой. Мы принимали угощение «За здоровье короля Михая», и денег с нас за это не спрашивали.

Но мы все-таки не могли не проявить иногда своей солидарности с братьями или сестрами по классу в случаях, когда оказывались свидетелями какой-либо несправедливости по отношению к ним.

Запомнился такой случай. Возвращались мы с прогулки по городу, и в каком-то из переулков неподалеку от Площади Победы (Piata Victoria) к нам обратилась взволнованная женщина, которую мы никак не могли сразу понять. Говорила она по-румынски, жестикулируя руками. Лицо ее было возбуждено какой-то обидой, а на глазах видны были слезы. Женщина была бедно одетая. Она все говорила, говорила, показывая рукой в сторону хлебной лавки, а мы ничего не могли понять. Но тут проходивший мимо мужчина остановился и объяснил нам по-русски причину ее волнения и суть просьбы. Оказалось, что хозяин или продавец из хлебной лавки неправильно дал ей сдачу, обсчитав на несколько сот лей. Поняв наконец, что произошла несправедливость в отношении бедной женщины, мы вместе с ней решительно вошли в лавку и направились прямо к продавцу. И тот быстро вернул обиженной деньги. Инцидент был исчерпан. Мы были очень тогда довольны собой, напугав лавочника и оказав помощь бедному человеку.

Мы, конечно, ни в коей мере не считали тогда, что наша солидарность с трудящимися и бедными людьми могла быть истолкована как вмешательство во внутреннюю жизнь суверенного государства, ставшего теперь нашим союзником. Тонкости дипломатии нам были неизвестны. А в собственных чувствах солидарности с простыми тружениками этого государства мы себе отказать не могли. Но много лет спустя мне, однако, пришлось вспомнить случай в бухарестской булочной как признание факта своих неправомерных действий на территории только что освобожденной от немецких фашистов Румынии.

В январе 1980 года я возвращался из Братиславы после открытия там выставки Государственного Исторического музея «Русское резное и расписное дерево». Моими попутчиками в самолете Ту-134 рейса из Бухареста в Москву оказались румынские представители какого-то внешнеторгового ведомства. Они летели на переговоры в Москву. Их было трое. Все они говорили по-русски. Да еще и оказалось, что один из них учился на экономическом факультете МГУ несколькими годами позже меня, и у нас оказались общие знакомые. Словом, поводы для дружеской беседы, особенно после того, когда я сказал, что в 1945 году мне довелось побывать в Румынии, были. Поговорили о войне, а потом о Московском университете, об ушедшей в далекое прошлое студенческой жизни, о ее продолжении в последующие после учебы годы. Я узнал, что мои попутчики у себя на родине стали солидными экономистами. А они, узнав, что я являюсь директором музея, в котором им приходилось бывать, спросили, почему мы никогда еще не показывали своих выставок в Румынии. Я сказал, что в настоящее время, к сожалению, отношения между нашими государствами не способствуют нашим культурным обменам и что мои коллеги-музейщики в Румынии не отвечают взаимностью на наши предложения о сотрудничестве. Тут возникла неловкая пауза, и я задал моим общительным румынским попутчикам вопрос, как они оценивают сложившуюся ситуацию во взаимоотношениях между нашими странами. Отвечать на этот вопрос поспешил выпускник МГУ. Он, как мне показалось, очень искренне высказал свое сожаление в связи с утратой взаимного доверия между нашими государствами и их руководителями. Но, он заверил, что дружба между нашими народами не нарушилась, что румынский народ по-прежнему предан ей и верит в нее. А потом добавил все-таки, что некоторые поступки советского руководства задевают национальные чувства народа, что его народ, представляющий маленькое независимое государство, не может не воспринимать некоторые действия с нашей стороны как вмешательство в его жизнь, что это вмешательство обижает его, вызывает ответную реакцию недоверия. Между нами завязалась дискуссия. Я сразу сделал ход конем. Я спросил, а что же мой собеседник конкретно имеет в виду, говоря о наших вмешательствах в жизнь и судьбу румынского народа: освобождение его из-под ига фактической фашистской оккупации и наш приход на территорию Румынии в сентябре 1944 года? Наши жертвы в Ясской операции и в Трансильвании? И здесь я, конечно, признался, что приходилось нам, советским солдатам, вмешиваться во внутреннюю жизнь в деревнях, городах, в столице Румынии, оказывая действием сочувствие, как нам казалось, обижаемым в королевском государстве простым и бедным людям. Я рассказал тогда о случае возле бухарестской булочной, недалеко от Площади Победы в марте 1945 года.

Конечно, переубедить моих оппонентов в чем-то я не рассчитывал. Я понимал, что они имели в виду какие-то другие факты наших послевоенных отношений. Наверное, они остались при своем мнении, но при этом они еще больше стали уверять меня, что мы были и будем всегда вместе, что дружба наша будет всегда вечной, что она преодолеет взаимное недоверие. Их бы устами да мед пить! Нет теперь не только этой дружбы, но и даже порядочного уважения между нашими государствами. Нет теперь и Советского Союза. Румыния теперь просится в НАТО, спасаясь якобы от опасности агрессии со стороны России. А обезоруженная Россия должна снова заботиться о безопасности своих границ со стороны недавней союзницы, а еще более давней союзницы фашистской Германии.

Аукнулась спустя полвека после освобождения Румынии от фашистской оккупации наша солдатская российская доброта и сочувствие бедному народу неблагодарностью и враждебным антироссийским национализмом. Что же получается? Не делай, значит, добра своему ближнему?

* * *

В феврале 1945 года в Бухаресте нам довелось быть свидетелями очень важного в жизни Румынии события. Еще в начале месяца мы стали замечать необычное оживление в поведении людей на улицах города. Они собирались с плакатами, транспарантами и флагами. Среди них начинал преобладать знакомый пролетарский цвет. Люди митинговали, к чему-то призывали, от кого-то что-то требовали. А однажды днем, кажется, это было в самом конце февраля, в центре города собралась огромная колонна демонстрантов и медленно направилась к королевскому дворцу.

Я со своими товарищами случайно оказался свидетелем этой мощной демонстрации. Мы в этот день были свободны от службы. Демонстрантов мы увидели на Кала Виктория – улице Победы. Впереди шли рабочие-знаменщики, а за ними внушительно, не торопясь и уверенно шли руководители румынского трудового народа. Возле нас в этот момент оказался русский человек. Он и разъяснил нам происходящее, как революцию. Он назвал имена идущих впереди руководителей народа – Петру Гроза, Георге Апостола, Анны Паукер и какие-то другие уже забытые теперь имена. Революционная колонна уверенно и не торопясь двигалась к королевскому дворцу. Слышались лозунги. Они нам были непонятны. Пойми их, мы бы непременно встали в ряды демонстрантов и уж тогда точно вмешались бы во внутреннюю политическую жизнь независимого государства. Но мы лишь случайно оказались в толпе зевак. Наши командиры лишь после того как народ провозгласил свою власть, а король Михай отрекся от престола, объяснили нам смысл произошедшего события. А я свидетельствую, что оно состоялось без всякого участия нашей военной силы. Войска советского Бухарестского гарнизона оставались в этот день в своих казармах. Народ Румынии сам избрал свой путь. А войска Советской Армии в этот день отбивали ожесточенные контратаки фашистов по берегам Дуная, Нитры и Балатона, а также в горах Трансильвании, отвоевывая у венгерских фашистов территории родившейся только что Народно-демократической Республики Румынии.

В марте 1945 года полки нашей дивизии возвратились в Москву. Очень скоро нам предстояло принять участие в выполнении последнего боевого приказа Верховного Главнокомандующего – участвовать в Параде Победы советского народа над фашистской Германией.

* * *

Наступил последний апрель Великой Отечественной войны. Все ждали победы. Она уже была близко. А матери и жены все еще получали похоронки. Москве уже давно не угрожала опасность фашистских авианалетов. Была уже снята светомаскировка. Улицы теперь, как уже в почти забытое довоенное время, светились огнем и теплым светом из окон московских квартир. Отменен был и комендантский час. По вечерам вдоль улицы Горького теперь можно было пройтись, не спеша и не рискуя быть задержанным во внеурочный час.

Командующему войск Московского гарнизона было приказано начать подготовку частей и соединений к Первомайскому праздничному параду.

От нашего 2-го мотострелкового в парадный расчет были включены два батальона. Я к тому времени из роты автоматчиков был переведен во второй батальон. В составе его пятой роты были по приказу заместителя командира полка по политчасти в один взвод собраны все наши полковые таланты художественной самодеятельности. В масштабах нашей части все мы были уже знамениты уменьем петь, плясать, играть на разных инструментах, декламировать стихи и читать монологи, но принадлежность наша к солдатскому искусству ни в коей мере не была отделима от несения службы, от боевой учебы и выполнения боевых задач. Так что весь состав нашего музыкально-танцевального взвода оказался в составе парадного расчета батальона. Разница в росте, однако, развела нас по разным шеренгам парадного строя. Я оказался во второй шеренге, и мне пришлось на тренировках сменить красавицу – самозарядную винтовку Токарева на ручной пулемет системы Дегтярева. Во второй шеренге по расчету шли пулеметчики. Так мне выпала удача оттренировать свои мышцы с помощью РПД, значительно более тяжелого, чем винтовка. Во время прохождения торжественным маршем по Красной площади мы должны были брать это оружие приемом «на руку». А с ручником это доставалось с заметно большим трудом и усилием, чем с винтовкой. Но за месяц тренировок мышцы мои подкачались, и я прочно обосновался на все последующие парады во второй шеренге. Весь апрель три двухбатальонных полка нашей дивизии ежедневно с утра и до обеда под звуки оркестра или под барабанный бой ногами своими плотно утрамбовывали асфальт нашего дивизионного Лефортовского плаца. Руководил тренировками лично сам командир дивизии генерал-майор Иван Иванович Пияшев. Не знаю, в какой тогда класс ходила его дочь Лариса Ивановна Пияшева, будущий доктор экономических наук и автор проектов замены социалистической системы экономики «свободными» рыночными отношениями, но папа ее, наш бравый генерал, герой обороны Тулы, выдержал тогда и экзамен на звание «Академика строевых наук». Доктором этих наук был наш комполка полковник Шевцов. Утром генерал поднимался на специально построенную для него на плацу трибуну и не спускался с нее до тех пор, пока каждая шеренга, каждый батальон, каждый полк не выдерживал его экзамена на равнение, ширину и четкость шага и исполнение приемов «на руку» и «на плечо». Он видел все погрешности солдат и офицеров и реагировал на них моментально, не ограничивая себя в использовании возможностей нашего великого и могучего русского языка. Однажды ему на прицел попался мой друг Илья Шенгелая. Он был невелик ростом и попал в предпоследнюю шеренгу. А не повезло ему оттого, что телосложение его было необычным. Он был коротконог, но с очень атлетическим торсом, с широко развернутыми плечами. И вот его-то и высмотрел меткий глаз генерала. Держа руку «под козырек», он отсчитал место ефрейтора Ильи Шенгелая в шеренге и взвился на высокой крикливой ноте: «Пятый! Пятый! Ты что…твою мать, козырем идешь?» Удивительно точно определил наш академик строевых наук вид старательно марширующего ефрейтора. Он действительно вышагивал козырем, на коротких ножках и выкатив свою грудь вперед с гордо поднятой кавказской головой. На следующем прохождении все повторилось с еще большим генеральским раздражением. Было сделано замечание и командиру батальона. Тот оказался в затруднительном положении. Заменить ефрейтора было некем, и он поменял его местами в той же шеренге, надеясь, что генерал не успеет увидеть его хитрости. Но когда шеренга снова поравнялась с трибуной, генерал взвился еще пуще прежнего. Отсчитав также рукой из-под козырька Илюху на десятом месте, он буквально в ярости запел: «Комбат, ты что…твою мать, меня за дурака считаешь?» Перед генералом на трибуне был установлен микрофон. Его. команды и реплики разносили по всему Лефортовскому валу и Красноказарменной улице мощные раструбы громкоговорителей. Долго потом ходила по Лефортовской округе молва, что якобы теперь стало принято по радио ругаться матерными словами. Рассказывали, что случайные старушки, проходя в тот день мимо плаца в направлении к церкви и услышав по радио выразительную речь нашего генерала, испуганно осеняли себя крестным знамением. Тогда, конечно, это не могло их не удивить, не испугать и не заставить защититься православным знамением. А спустя 50 лет после нашей трудной Победы, в нашей новой свободной России матерщина звучит со сцен театров, в монологах демократических сатириков, с экранов телевизоров, из радиоприемников, из уст не только мужчин, но и респектабельных театральных матрон и девиц, со страниц нашей периодической прессы. И хотя наши нынешние руководители и представители передовой демократической интеллигенции стали постоянными участниками богослужений и торжественных литургий, хотя они научились осенять себя крестным знамением и воздевать очи к небесам, внедрившаяся в нашу культуру матерщина не вызывает их раздражения и какого-то активного противодействия. Более того, уверенно, в связи с ее распространением и в быту, и в культурном общении, зазвучал тезис о якобы происходящей демократизации русского языка. То, что везде и всегда считалось нецензурщиной и похабщиной, стало неотъемлемой частью современной языковой стихии, без которой будто бы беднеет русская речь. Генерал наш матерщинничал. Он имел невысокое образование, словарный запас его был невелик, и с подчиненными, страдавшими тем же недостатком, ему легче было объясняться и быть понятым с помощью подобных посылок. Командовать и заставить наш генерал умел. В течение месяца он привел в должный порядок весь парадный расчет дивизии и гордо прошагал с ним 1 мая 1945 года по Красной площади, мимо Мавзолея Ленина, на котором тогда стоял сам товарищ Сталин. Наша дивизия прошла под аплодисменты присутствующих на трибунах гостей. Строй батальонных коробок был идеальным, а шаг четким и звучным, хотя тогда еще не использовались в массовом порядке подковки солдатских сапог. Все еще было у нас впереди. Еще несколько раз до конца своей службы довелось мне чеканным шагом пройти по брусчатке Красной площади.

* * *

Это повторилось ровно через полтора месяца того, 1945 года. Девятого мая наконец пришла наша Великая Победа. В Москву сразу стали прибывать сводные полки и батальоны всех фронтов, флотов и флотилий. Началась подготовка к Параду Победы. Парадные расчеты фронтов расположились в казармах войск Московского гарнизона и в ближайшем Подмосковье. Целых полтора с лишним месяца во всех районах Москвы звучали российские военные марши, рассыпалась дробь барабанов – шли репетиции. Не привыкшие к парадному строю герои, отобранные по знакам доблести и отваги и, конечно, физическим данным из еще не отдышавшихся и не отоспавшихся полков и дивизий, с трудом, в поте лица своего, осваивали незнакомый им вид военного искусства. Зато после обеда и до самого вечера героям разрешалось свободно гулять по городу. Москва тогда сияла блеском орденов и медалей, наполняясь их серебряным звоном. Всю любовь, восхищение и искренние восторги Москва тогда отдавала им. А они отбивали всех невест у московских гарнизонных женихов. Строевая же наука давалась им с большим трудом.

А наш генерал сразу после 9 мая продолжил строевые занятия, несмотря на то что с выправкой, равнением и чеканным шагом с оружием «на руку» никто соревноваться с нами не мог. С утра он снова и снова каждый день выходил на трибуну перед микрофоном, брал руку «под козырек» и ею же, медленно опуская в такт барабану, дирижировал проходящими шеренгами. Из громкоговорителей на всю округу раздавались его короткие, зычные, на высокой ноте реплики с яркими русскими фольклорными добавками. И я опять, все в том же втором батальоне, как и все, старательно вышагивал в той же второй шеренге. На этот раз я шел правофланговым направляющим. Моя задача теперь усложнилась. Дело в том, что при прохождении мимо трибуны после сигнальной команды голосом «И-раз» все солдатские головы делали резкий поворот, равняясь направо. В этот момент все шеренги центростремительной силой наваливались на правый фланг и, не удержи их правофланговые, все девятнадцать солдат каждой шеренги, шагающие слева от них, могли вытолкнуть ряд направляющих за габарит парадной батальонной коробки. Такие случаи бывали не только на тренировках, но и во время прохождения на парадах. Очень конфузная тогда возникала ситуация. Правофланговые, запоздав с удержанием равновесия, вынуждены были крениться влево, сдерживая нарастающее давление шеренги. Иногда такое случалось сразу в нескольких шеренгах, и батальон утрачивал красоту строя и движения. Не просто было идти правофланговым. Комбаты подбирали на эту роль наиболее опытных и физически натренированных солдат. Довелось и мне побывать на этом месте. Со своей задачей в памятном Параде Победы 24 июня 1945 года я справился.

Вряд ли читающим эти строки будут интересны тонкости военной церемониальной маршировки. А что я могу рассказать о Параде Победы, кроме личных своих солдатских переживаний, – держать равнение при выполнении приказа, не сбиваться с шага в торжественном, историческом прохождении в День Победы мимо Мавзолея, на котором стояли Верховный Главнокомандующий, все руководители государства и все главные герои Великой Отечественной войны, маршалы и адмиралы, командующие фронтами, флотами и флотилиями? Уверен, тогда все участники парада, как и я, о другом не думали. Не отягощали нас тогда амбициозные чувства причастности к великому историческому событию. Мы просто, как всегда, выполняли приказ. Только об этом я и могу теперь вспомнить и только об этом могу рассказать.

Наш генерал, чтобы добиться еще более красивого торжественного прохождения с ритмом 120 шагов в минуту, приказал расчертить тренировочную полосу перед трибуной линиями на ширину шага. Я тогда пошутил вслух: «Наш генерал теперь будет нас учить ходить по нотам». Эта шутка долго жила в дивизии вместе с памятью о командире. Этим, однако, генеральская мысль не ограничивалась. Он еще приказал по крайней полосе прохождения натянуть веревку на высоту шага и внимательно контролировал проходящие шеренги, чтобы шаг был не длиннее и не короче ширины расчерченных полос, не ниже, но и не выше натянутой веревки.

Свою рационализаторскую лепту тогда внес и я, предложив нашему комбату перед началом тренировок проводить разминку, подобно тому, как это делают на разминках перед стартами спортсмены. Комбат принял мое шутливое предложение всерьез и приказал мне составить комплекс упражнений, за что мне здорово досталось от моих товарищей. Комбат-то приказал разминаться во время перекура.

По мере приближения дня парада генерал стал больше внимания уделять внешнему виду солдат и офицеров. Нам тогда выдали новые двубортные суконные мундиры, темно-синие суконные шаровары (по-старому, галифе), настоящие яловые сапоги на настоящей спиртовой подметке и широкие кожаные поясные ремни. Мы долго подгоняли под себя мундиры с двумя рядами латунных пуговиц, изобретали составы для их чистки, чтобы они блестели, «как у кота яйца», как говаривал наш старшина. У другого старшины была другая мера блеска: «как у старого зайца пузо». В ротах и батальонах развернулось соревнование за наведение блеска по этим же меркам на яловых сапогах. Нам устраивались смотры, и генерал лично давал указания вещевой службе, если требовалась какая-нибудь замена. Однажды он заметил необыкновенный блеск яловых сапог у солдат одного из батальонов 10-го полка. На трибуну был вызван комбат для раскрытия сего секрета. Тот доложил, что старшина такой-то нашел где-то какой-то лак и сначала покрыл им свои сапоги, а потом приказал сделать тоже всей роте. Скоро весь батальон засверкал зеркальным блеском необыкновенного черного лака. Генерал приказал комбату старшину от его имени поощрить и распорядился, чтобы все парадные сапоги – тысяча четыреста пар – были покрыты чудо-лаком. А он оказался совсем не для обуви. Что из этого вышло, мы узнали только после парада.

Да, чуть было не забыл об одной солдатской «творческой инициативе», проявленной в ходе наших тренировок. Для усиления звука печатания парадного шага обычно на каблуках сапог набивались металлические подковки. Но они были тонкими и быстро стирались и, срываясь со сточившихся шляпок гвоздей, мешали ходьбе. Тогда кому-то пришла мысль набить на весь размер подошвы более толстую пластинку. Скоро эта инициатива распространилась по всем батальонам парадного расчета. Но и на этом солдатская «творческая мысль» не остановилась. Кто-то из смекалистых солдат, знакомый с искусством танцоров-чечеточников, сообразил намертво привернуть шурупами к подошве с носка еще одну пластиночку, которая с другого конца оставалась незакрепленной. Оставаясь свободной, эта пластиночка, ударяясь при печатании солдатского шага, производила звучный щелчок. Эффект от «изобретения» оказался «сразительным»: когда наша дивизия двинулась на генеральной репетиции со своего исходного положения, весь генералитет, собравшийся под трибуной командующего парадом, вздрогнул, услышав цоканье наших ног. Мимо трибуны пролязгала, словно гусеницами, армада наших батальонных безукоризненно квадратных коробок. Не выдержали боевые генералы и начали нагибаться, пытаясь увидеть, по какой причине наши ноги издают столь громкий металлический клекот. Но, догадавшись, перековать своих солдат генералы не успели. До 24 июня 1945 года оставалось только два дня. А гости на трибунах Красной площади в тот день тоже удивлялись этому чуду. И долго гадали, как это нам удалось своим цоканьем так удачно вписаться в металлическую музыку сводного оркестра Московского гарнизона, которым дирижировал сам главный капельмейстер Советской Армии генерал-майор Чернецкий. Мы били подкованными подошвами по мокрой от дождя брусчатке, а у нас из-под ног не только раздавались, как выстрелы, металлические щелчки, но и сыпались искры. Аплодисменты волной от Никольских до Спасских ворот сопровождали нас.

Ну, а 1400 пар настоящих яловых сапог на толстой спиртовой кожаной подошве, после парада были списаны, как негодные к носке. Чудодейственный зеркальный лак сжег и голенища, и носки сапог. А металлические шурупы, которыми крепились металлические пластинки, исковыряли толстые спиртовые подошвы. Ну что ж, во имя Победы сапог «всмятку» было не жаль.

Такая вот выпала нам судьба в праздничное победное лето 1945 года. Мы полтора месяца шагали шеренгами по Лефортовскому плацу каждый день, с утра и до обеда, не жалея своих сапог и ног. А в День Великого Парада 24 июня 1945 года нам было отпущено всего три минуты, чтобы красиво и гордо пройти от Исторического музея до Покровского собора. Мы, все участники этого церемониального марша, сами парада так и не увидели. Лишь спустя три десятилетия в юбилейные дни на экранах телевидения стали показывать отдельные фрагменты документального фильма. А однажды парад показали целиком. Я, как и многие другие, всматривался в быстро движущиеся шеренги, искали мы себя и своих друзей и не находили их, вернее – не узнавали. Ведь нам тогда было только по двадцать с небольшим. Парад показывали более двух часов. Никого я не узнал и не увидел в нем того немногого, что запомнил сам лично. Не увидел я, например, того теплого как сквозь сито тихо льющегося дождя. Фанфары и литавры праздновали Победу, а природа плакала тогда вдовьими и сиротскими слезами.

Я помню раннее утро 24 июня 1945 года. Подъем тогда полковой трубач сыграл в 4 часа. Завтрак был праздничный, из двух блюд: на первое щи, а на второе – гречневая каша с мясом. К чаю повара испекли по белой булке. После завтрака началось одевание в парадную форму, а потом последовали осмотры. Сначала это делали взводные офицеры, потом – комроты, за ним – комбат. На плацу весь строй полка осматривал сам Батя – полковник Шевцов, а с ним начальник особого отдела. Батю интересовал наш внешний вид. Он строго оглядел каждого из нас с ног до головы. Особиста же интересовало состояние нашего оружия – не заряжена ли у кого винтовка боевым патроном. Мы стояли с оружием «на плечо» и с открытыми затворами, а особист пальцем проверял, нет ли в казеннике патрона. Вся эта процедура заняла более часа. Наконец прозвучала команда: «По машинам» – и мы тронулись длинной колонной ЗИСов из Реутова в Москву. Сбор полковых расчетов нашей дивизии был назначен на Хохловской площади у Покровских ворот. Оттуда мы в пешем строю, будя Москву песней «Утро красит нежным цветом», прошли по улице Кирова, через площадь Дзержинского и ровно в восемь часов утра остановились на назначенном нам месте – у гостиницы «Гранд-Отель».

Наша дивизия участвовала в Параде Победы в составе войск Московского гарнизона, которому было отведено место за пределами Красной площади. А на площади расположились сводные батальоны всех фронтов, флотов и флотилий. Наши же батальоны в два порядка были выстроены перед Государственным Историческим музеем и Центральным музеем В. И. Ленина. Не мог я подумать тогда, что через много лет мне предстояло стать директором одного из них. Знать бы про это, я был бы внимательнее к тому, что происходило здесь и уж точно постарался бы собрать для своего музея все, что могло бы потом стать музейными предметами, экспонатами, историческими реликвиями. Но не дано мне было это провидением, и не осталось у меня от того дня ни одной памятной вещички. Уцелело лишь увиденное глазами и запомнилось на всю жизнь.

Мы стояли спиной к «Гранд-Отелю», а начавшийся ранним утром теплый благостный дождичек все сеял и сеял на нас свои невидимые струи. Суконные наши двубортные мундиры и суконные шаровары, сколько могли, впитывали в себя эту ниспосланную свыше влагу. Скоро она стала стекать в сапоги. Не промокали только стальные каски. Иногда сквозь сплошные тучи вдруг начинало просвечивать и подпаривать нас солнышко. Над батальонами поднимался пар. От этого утреннего компресса начинало поламывать в суставах. Наконец часы на Спасской башне пробили десять. Началось торжественное представление парадного строя маршалом Советского Союза К. К. Рокоссовским маршалу Советского Союза Г. К. Жукову.

Как оба маршала выехали на Красную площадь, как они встретились друг с другом перед замершим строем парадных батальонов, как один приветствовал другого, мы увидели уже после парада в кадрах документальной кинохроники. До нашего «Гранд-Отеля» по радио долетали лишь звуки торжественного встречного марша, которым фронтовые оркестры приветствовали самых прославленных советских полководцев из всего славного ряда советских военачальников Великой Отечественной войны. С площади до нас волнами докатывалось: «Здра-жела-ташц-маршл-Советс-Союз!» и мощное троекратное «Ура!» – в ответ на поздравление с праздником Великой Победы. Наконец дошла очередь и до нас.

Справа от нас по Историческому проезду с Красной площади оба маршала, один впереди, а второй – чуть сзади, слева, выехали, наконец, к нам. И вот уже на танцующих под ними прекрасных конях они остановились против знамени нашей дважды орденоносной имени Феликса Дзержинского дивизии особого назначения. «Здравствуйте, товарищи дзержинцы!» – крепким мужским голосом обратился к нам Георгий Константинович Жуков. А мы ему, вздохнув широкой грудью, в ответ: «Здравия желаем, товарищ маршал Советского Союза!»

«Поздравляю вас с праздником Великой Победы советского народа над фашистской Германией!» А мы ему в ответ троекратным – «Ура! Ура! Ура!».

До этого случая и Г. К. Жукова и К. К. Рокоссовского я видел только в кадрах документального кино. А здесь они предстали перед нами живыми, красивыми и еще молодыми, полными сил и еще не до конца израсходованной отваги.

Лично мне не пришлось встретиться с маршалом Жуковым на войне, но наш командир Истребительного мотострелкового полка был удостоен этой чести в ноябре 1941 года. И случилось это не без повода. Тогда, в конце ноября, одна из боевых групп полка под командой младшего лейтенанта, пограничника, молодого и лихого Георгия Гладкова вела разведку на шоссе в окрестностях подмосковного Рогачева. Повезло тогда нашему кумиру. Попалась ему на шоссе фашистская штабная машина, а в ней офицер с портфелем. Офицера-то живым взять не удалось, но портфельчик успели заметить. Через день портфель был доставлен самому командующему фронтом генералу армии Г. К. Жукову. В нем оказался очень важный секретный приказ, подписанный начальником штаба вермахта фельдмаршалом Браухичем. Жуков тогда, заинтересовавшись действиями наших групп, пригласил к себе нашего комполка полковника Маханькова с отважным разведчиком Г. Гладковым и комиссаром полка полковником Запевалиным. Жора был лично награжден генералом армии Жуковым орденом Боевого Красного Знамени, а полковники Маханьков и Запевалин получили благодарность и задачу активизировать боевые действия на важнейших путях передвижения фашистских групп.

А на Волоколамском направлении в ноябре и декабре и особенно с началом контрнаступления наших войск с наступающими частями генерала Рокоссовского взаимодействовали группы первого и второго батальонов нашего полка, которыми командовали капитаны-пограничники П. И. Полушкин и И. Колесник. Хотя я и был тогда уже бойцом первого батальона, но в тонкости боевых приказов, исходящих от комдива Рокоссовского, посвящен не был. И с именем его был знаком только по сводкам Совинформбюро. Не было тогда у нас времени, чтобы гордиться и своими успехами, и связью с именами уже овеянных тогда боевой славой полководцев. Наивно было бы мне рассчитывать, что оба маршала на Параде Победы могли вспомнить о нашем Истребительном мотострелковом. Сколько разных полков перемолола Великая война! И все же мне было достаточно тех памятных эпизодов, не вошедших в написанную историю войны, чтобы знать, помнить и гордиться, что когда-то и мне с товарищами моими пришлось быть рядом с самыми главными полководцами Победы.

Вспомнил я тогда, стоя у «Гранд-Отеля» под победным московским дождем, и о том, как маршал Жуков строго взыскивал за медленное продвижение нашей дивизии во время боев на Кубани в 1943 году, которой командовал генерал-майор Пияшев. Судьба, однако, свела и нашего генерала, и нас, немногих уцелевших в этой жестокой битве солдат, с маршалами, проскакавшими мимо нас торжественным галопом в один из самых светлых дней лета 1945 года.

Объехав весь строй, маршалы вернулись на Красную площадь. Г. К. Жуков поднялся на Мавзолей В. И. Ленина и произнес свою речь с поздравлениями всему советскому народу, всей Советской Армии и всему человечеству, одержавшим победу в жестокой войне с фашизмом. После речи из-за кремлевской стены прозвучали залпы артиллерийского салюта под аккомпанемент гимна Советского Союза и раскатывающихся по площади волн солдатского «Ура!»

А потом на Красной площади раздалась главная команда маршала К. К. Рокоссовского: «К торжественному маршу! Побатальонно! Первый батальон прямо, остальные направо! Дистанция на одного линейного! Равнение направо! Шагом марш!»

Несколько минут на площади шел перепев этих команд. Командиры сводных полков дублировали разными голосами команды. А потом ударили в барабаны мальчики из Школы военных музыкантов. Они пошли вслед за командующим парадом и Знаменем Победы. Барабанщики задали ритм движения, и через некоторое время грянула музыка тысячеголосного (точнее – тысячадвестиголосного) сводного оркестра Советской Армии, которым дирижировал генерал-майор Чернецкий. По площади двинулись фронтовые сводные полки. А мы в это время перестраивались на подходе к Кремлевскому проезду. Задача наша была непростая. Нам надо было вовремя занять исходную позицию и суметь войти в общий ритм движения под специально предназначенный для нас «Колонный марш». Дело в том, что для каждой части, участвующей в параде, был определен специально предназначенный для нее марш.

За последним фронтовым полком по площади двинулся батальон со знаменами поверженной фашистской Германии. Нам довелось со своего исходного рубежа видеть, как падали, падали и падали украшенные зловещими свастиками знамена и штандарты. Их несли под дробь барабанов и визг флейт… Перед Мавзолеем ряды знаменщиков, поворачивали направо и меняли направление движения в сторону трибуны. Ряд за рядом, приближаясь к подножию Мавзолея, бросали знаменщики наземь черные символы фашизма, как отслуживший в трагическом спектакле войны бутафорский хлам. А падающие на землю древки стучали друг о друга, как сбрасываемые с воза дрова.

Знаменщики сделали свое праведное дело, и вслед за ними, ударив левой ногой под барабан главного оркестра, пошла наша дважды орденоносная дивизия имени Ф. Э. Дзержинского. Жива эта дивизия и поныне. Только не называется она теперь ОМСДОН, а просто – ДОН. Вел дивизию сам генерал-майор Иван Иванович Пияшев. Сзади него вышагивали: начальник политотдела полковник Бабин, начальник штаба полковник Кабаков и заместитель командира дивизии по боевой подготовке, полковник, фамилию которого я теперь уже не помню. Прошествовав до правого края Мавзолея, наш генерал вышел из парадного строя и занял место под трибуной в ряду таких же, как и он, командиров парадных расчетов. Правофланговым направляющим первой шеренги 1-го мотострелкового полка нашей дивизии шел старшина Сусанин – красивый и рослый рыжий парень, родом из города Иванова. Ему командир первого батальона доверил одну из главных задач: на установленных отметках движения давать голосом сигнал внимания на ружейный прием «на руку!» и на «равнение направо!». Комбат властно восклицал: «Сусанин, счет!» И Сусанин звучным и пронзительным голосом откликался под левую ногу: «И-иии!» А весь батальон под очередную левую в двести глоток выдыхал: «Ррраз!» По первому счету с плеч падали винтовки, издавая приятный уху нашего генерала щелчок. На тренировках он требовал от нас не жалеть не только наших ладоней, но и деревянного ложа винтовок. Любил шутить наш генерал, обещая тому, кто разобьет ложе на этом приеме, предоставить отпуск на 10 дней.

За первым восклицанием: «Сусанин, счет!» повторялось второе: «И-иии ррраз!» И головы солдатских шеренг резко под левую ногу поворачивались направо. Этим движением мы равнялись на Мавзолей В. И. Ленина и приветствовали всех, кто стоял на его трибуне во главе с Верховным Главнокомандующим Вооруженных Сил СССР товарищем Сталиным. Как только заканчивалось прохождение мимо Мавзолея, шеренги произвольно отворачивали свои головы в направлении движения. За трибунами стояли военные атташе посольств дружественных и недружественных стран, которых нам приветствовать не полагалось. А вот старшина Сусанин и все шедшие ему в затылок правофланговые всех последующих шеренг вообще головы на равнение не поворачивали. Все они смотрели только вперед. Их задача состояла только в том, чтобы батальоны строго двигались по прямой линии и держали дистанцию. Правофланговым не суждено было видеть не только членов Политбюро ЦКВКП(б), не только маршалов и генералов, но и Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР, генералиссимуса товарища Сталина. Задача, выпавшая им, была важнее простого человеческого любопытства.

Парадный расчет нашего 2-го мотострелкового полка вел наш Батя – полковник Шевцов. А командиром нашего второго батальона был капитан Д. Наймушин.

Когда моя шеренга проходила мимо трибуны, я все-таки сумел что-то увидеть на ней. Всех лиц разглядеть не успел. Но Сталина, Жукова и Молотова для памяти, скосив до боли вправо глаза, сумел выхватить из общей картины. Вот и все. Мгновением мелькнули отведенные нам три торжественные минуты марша. Дальше уже без напряжения мы дошли до Спасских ворот, вскинули оружие на плечо и, развернувшись правым плечом, пошли по улице Куйбышева.

Вот и весь мой рассказ о Параде Победы 24 июня 1945 года. Свидетельством того, что я успел увидеть в тот день и запомнить на всю жизнь является благодарность Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР товарища Сталина, которая была объявлена каждому участнику и выдана на руки с соответствующими подписями и заверениями в подлинности. Я еще пять лет, оставаясь сержантом срочной службы, носил в кармане своей гимнастерки этот благодарственный документ. После демобилизации вместе с другими свидетельствами о наградах я положил его в мамин комод на сбережение. Дороги мне эти документы были всегда. Но более двадцати лет они из комода не вынимались. Перестали мы носить свои награды, и в мыслях у нас не было, что они вдруг востребуются как исторические реликвии в музеях. Приближалась, однако, сороковая годовщина Победы. Я к тому времени уже почти десять лет был директором Государственного Исторического музея. На Красной площади шла подготовка к празднику. Обмолвился я однажды, что есть у меня благодарность Верховного Главнокомандующего за участие в Параде Победы. А дотошные сотрудники музея, собиратели исторических реликвий, выпросили у меня этот документ. Сейчас он хранится в Отделе письменных источников ГИМ. Другого такого документа в коллекции этого отдела нет.

С Красной площади мы шли по улице Куйбышева, перестроившись в ротные колонны. А справа и слева от нас сплошной стеной стояли ряды москвичей. Все еще шел дождь, из-за которого была отменена праздничная демонстрация. Но люди все равно вышли на улицы и не уходили с них. Четыре года они ждали этого дня, и дождь не мешал им ликовать. Мы шли, шлепая своими коваными подковами-подметками по мостовой почти вольным нестроевым шагом. А люди с тротуаров приветствовали нас возгласами, добрыми взглядами, взмахами рук. К нам под ноги полетели цветы. И тогда сержант Максименко, первый, кто понял состояние людей, крикнул: «Братцы! Прижмем левой!» И мы без команды, ударив левой ногой, перешли на строевой парадный шаг и зачеканили подкованными сапогами до самых Покровских ворот под ту же песню:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся советская земля.

Мы шли, а за нами двигался приветственный шум и аплодисменты москвичей и москвичек.

Всех участников парада в тот день после обеда командир полка отпустил в городской отпуск на целые сутки. Праздничный фейерверк салюта я смотрел, гуляя по набережной Москвы-реки около Кремля со своей случайно встреченной в тот день одноклассницей Ириной Рогачевой. Я праздновал окончание войны, а моя одноклассница успела за это время побывать замужем. Крепко мы, солдаты войны, отстали от своих сверстниц. Многие из них заканчивали ВУЗы, повыходили замуж и уже имели детей. Нам свою личную жизнь предстояло еще начинать. Запас времени у нас, оставшихся в живых, слава Богу, еще был. В 1945 году мне исполнилось всего двадцать лет. Пришла пора думать о будущем, намечать планы и принимать решения. Однако оказалось, что наша служба еще нужна Родине. И год за годом она протянулась еще на четыре года. Опять были эшелоны, опять приходилось стрелять, нагибаться под пулями бандитов и хоронить друзей. Словом, приключений еще предстояло пережить не на одну страницу воспоминаний.

Еще четыре послевоенных года боевой службы государству

Великая Отечественная война закончилась, когда ее самым молодым участникам исполнилось по восемнадцать-девятнадцать лет. А мне тогда только-только пошел двадцать первый год. За плечами у меня и моих сверстников было уже по четыре-пять лет службы в строю. Все мы считали свой священный долг защиты Родины выполненным сполна и ждали демобилизации. Начиналась прекрасная весна мирной жизни. Нас она манила и во сне и наяву. Мы о ней мечтали, строили планы. Счастливая судьба не только сберегла нам жизнь, но и молодость. Одних из нас манила родная деревня с заждавшейся невестой и обветшавшим домом. Других звал родной завод. А меня ждала школа. Все мои планы жизни связаны были с необходимостью завершения учебы. Демобилизация военнослужащих рядового и сержантского состава началась сразу по окончании военных действий на европейских фронтах. Постановлением Правительства ей подлежали, в первую очередь, военнослужащие, призванные на войну из запаса, по 1918-й год рождения включительно. Все остальные должны были ждать своей очереди.

С фронта домой потянулись длинные эшелоны. Они проезжали мимо разрушенных городов и деревень. Повсюду их встречали и провожали истосковавшиеся по своим мужьям женщины и подросшие дети. Но не всем им суждено было встретить тех, кого они ждали. И тем не менее по стране двигалась волна радости. О ней рассказывали фильмы документальной хроники. Мы смотрели их с завистью и ожиданием. Но наша очередь в ту первую, да и во вторую послевоенную весну не сдвинулась даже на вершок. Всем последующим возрастам в службе конца еще было не видно. Наши политруки скоро объяснили нам, что обстановка в стране и в мире еще считается сложной. На Дальнем Востоке только еще началась война с Японией. В Европе продолжало оставаться на боевой службе большое количество войск. Да и внутри страны к концу войны накопилось много сложных проблем, особенно в республиках Прибалтики, в Белоруссии, на Украине и на Кавказе, решение которых требовало участия войсковых частей, способных выполнять боевую службу. Заменить полностью кадровый состав войск призывом граждан новых возрастов было тогда невозможно. Ведь к концу войны был подобран весь контингент молодежи, подросшей до призывного возраста. На очереди стоял уже 1928 год. А мужчины этого возраста уже были задействованы в народном хозяйстве и представляли собой уже достаточно квалифицированный состав рабочих и колхозников в промышленности и в сельском хозяйстве.

Такую вот политическую информацию о внутреннем и международном положении довели до нас после Парада Победы наши командиры и политработники и сделали заключение, что страна нуждается в нашей службе и что срок ее продолжения остается пока неопределенным. Мы тем не менее пытались возражать этому заключению, говорили нашим командирам о том, что свой долг, предусмотренный Конституцией, мы выполнили, что законы военного времени уже перестали действовать, что нам тоже пора уже возвращаться к мирному труду. Командиры и политработники нам не возражали, но оставались непреклонными в жестких требованиях исполнения служебного долга перед Родиной. Партия и правительство продолжали распоряжаться нашей жизнью во имя интересов государства.

Жизнь наша по-прежнему нам не принадлежала. Война кончилась. Военное положение в стране было отменено. А законы воинской службы и наша ответственность за их неукоснительное выполнение, наше абсолютное подчинение воле командира оставались. Кто-то из нас в то время не вытерпел, не удержался от соблазна начавшейся мирной жизни и совершил проступки. Во всех таких случаях следовало жесткое наказание за нарушение дисциплинарного Устава и воинской присяги. Мы ждали своей очереди демобилизации, а Родина требовала от нас продолжения службы верой и правдой. И все же в мае 1945 года я никак не мог предположить, что служба эта отнимет у меня еще четыре года молодости.

* * *

Вторая половина победного сорок пятого года проходила по всей стране под общими переживаниями радости и великой печали. Возвращались по домам демобилизованные старички-ветераны, возвращались на постоянные места дислокации фронтовые части соединения, приезжали в отпуск украшенные боевыми наградами офицеры. В московских парках гремели маршами воинские духовые оркестры, на концертных эстрадах выступали полюбившиеся публике джаз-оркестры Леонида Утесова, Эдди Рознера, Бориса Ренского, блистали остроумием знаменитые конферансье: Смирнов-Сокольский, Михаил Гаркави, Миров и Дарский. Еще пели и чаровали своей красотой Лидия Русланова, Изабелла Юрьева, Тамара Церетели, Ляля Черная, блистали неувядаемой молодостью Любовь Орлова, Мария Ладынина, Лидия Смирнова, Людмила Целиковская, Валентина Серова, особенно томила наши солдатские души Клавдия Ивановна Шульженко уже послевоенными мелодиями и словами. Аркадий Райкин добродушно шутил над мелочами жизни, высмеивал человеческие пороки, а Илья Набатов добивал едкой политической сатирой фашистских агрессоров и уже переходил к разоблачению англо-американского империализма.

Вечерами с дачных окрестностей нашего реутовского военного лагеря и со стороны женских общежитий в поселке Горенки к нам доносились через угрюмую ограду из колючей проволоки патефонные концерты танцевальной музыки. Звучали «Брызги шампанского», «Рио-Рита», «Последний вальс» и все остальные знакомые с довоенной поры танго, фокстроты, румбы, слоуфоксы. Они манили нас, завораживая и мелодиями, и ритмами, осязаемыми в воображении, но недоступными наяву, женскими добродетелями, лаской и греховными соблазнами. Через колючую проволоку к ним нам ходу не было. На входных воротах лагеря бдительно несли охрану солдаты капитана Кубарева – коменданта знаменитого омсдоновского лагеря.

В праздничную атмосферу первой послевоенной весны и лета вплетались и совсем непраздничные мелодии и настроения. Трудно, невозможно было тогда разделить радость и печаль. Они были рядом и на улицах, и в домах, и в каждой семье. Дождавшись встречи с мужьями, матери навзрыд голосили в те дни по сыновьям. Встречая своих братьев, невесты оплакивали женихов и свои светлые надежды на счастье. Горюя над своей вдовьей судьбой, вдовы искренне радовались и завидовали незлой черной завистью счастью своих подруг. Трудно было тогда разделить и различить слезы радости и слезы неизбывного горя. Они лились вместе. О горе человеческом, о беде на всю оставшуюся жизнь напоминали увечные воины. Их было много. О них у нас так до сих пор и не научились милосердно и по-настоящему заботиться наши власти и общественность. Но в первые послевоенные годы было особенно стыдно смотреть на искалеченных солдат, просящих подаяния на перекрестках дорог, на вокзалах и станциях, в вагонах поездов, на папертях церквей и у распивочных ларьков, у винных магазинов и пивных залов. Вид этих искалеченных людей, не нашедших приюта в мирной жизни и не обереженных заботой государства, приглушал общую эйфорию Победы. Но она и сама по себе стала проходить по мере перехода к обычным трудовым дням наступившего мира. Постепенно исчезли с широких грудей бывших воинов награды. Их надолго спрятали жены. Однако долго еще бывшие солдаты и офицеры донашивали свои гимнастерки, шинели и сапоги. В солдатских обносках вырастали и солдатские дети.

Переход к новым условиям жизни не у всех бывших солдат и офицеров был прост и однозначен. Легким он не был у всех, но не всем удалось сразу найти себе место в жизни и работу, которая обеспечила бы бывшему воину и его семье удовлетворение необходимых, хотя бы минимальных потребностей. Труднее всего в новых условиях пришлось молодежи, которая на войну ушла недоучившись и не приобретя профессиональных трудовых навыков и специальности. На войне молодежь научилась стрелять, ходить в атаку, совершать подвиги. Многие за это были отмечены знаками доблести, а это дало им повод надеяться на особое отношение к себе и со стороны властей, и со стороны общества, надеяться на льготы и даже предложения занять руководящие общественные должности. Довольно значительная часть пришедшей с войны молодежи, не сумев заставить себя учиться или заняться простым трудом и приобрести профессию, не вошла в обычный поток трудовой жизни. Некоторые стали искать легкий заработок в различных спекуляциях, а какая-то часть занялась нехорошим промыслом. Они пополнили криминальную уголовную среду. В связи с этим в первые послевоенные годы заметно увеличились не только простые воровство и грабежи, но возник и организованный бандитизм. Бороться с ним выпало на долю внутренних войск.

Но не только по этой причине государство не отпускало нас домой. Возникли тогда в нашей многонациональной стране проблемы и посложней.

* * *

Неспокойная обстановка сложилась сразу, в первые послевоенные месяцы, в Прибалтийских республиках, на Западе Белоруссии и Украины, да и на Кавказе. Несмотря на предпринятые жесткие меры, напряжение все еще проявлялось в рецидивах организованного террора. А в Прибалтике и в областях Западной Украины и Белоруссии даже возникло организованное – и идеологически, и политически – движение против Советской власти. Нашему поколению, родившемуся, выросшему, выучившемуся и отвоевавшему в великом единении всех братских народов Великую Отечественную войну, разгромившему фашизм, трудно было понять причины этого явления. Правда, многим из нас проявление национализма, враждебный настрой к советскому строю, прямое предательство и измена Родине были не только знакомы, но и испытаны на собственной шкуре. Мы знали, что при отступлении Красной Армии из Прибалтики в спину нашим солдатам стреляли изменники и предатели, что они помогали фашистам расправляться со всеми, кто принял Советскую власть и участвовал в ее укреплении накануне войны.

Но мы были твердо уверены, что враждебные силы в этих республиках не имели никакой поддержки со стороны трудового народа. Основания для такой веры у нас у всех были, но не все потом в мирной жизни оказалось так просто. Те, кого мы считали враждебными элементами, не сложили своего оружия после войны, продолжали в жестоких формах борьбу против Советской власти и людей, ее поддерживающих, и сумели реорганизовать свои силы для активного идеологического, политического и даже насильственного воздействия на свой народ, добиваясь привлечения его не только к сочувствию, но и к активной поддержке. Все оказалось очень непросто, и на борьбу с этими силами были вовлечены регулярные части Внутренних войск, и нам стало ясно, что на скорую демобилизацию рассчитывать не придется. Внутренним войскам предстояла большая, необходимая государству и неблагодарная для нас работа.

Но прежде чем она началась, полкам нашей дивизии выпала честь участвовать в обеспечении безопасности проведения Потсдамской конференции. Наш полк вместе с другими частями обеспечивал безопасность движения советской делегации по пути ее следования в Берлин и обратно. Для этого подразделения были расположены вдоль железной дороги на территории Польши и Германии и несли ежесуточную охранную службу вдоль полотна на отведенных им участках. Под их наблюдение были поставлены все шпалы, все стыки, все стрелки, все светофоры и все, что неожиданно могло появиться снизу, сверху или со стороны. Солдаты первой линии охраны были вытянуты вдоль пути на расстоянии видимости днем и в сплошную цепь ночью. Мы так были сосредоточены на выполнении этой ответственной задачи наблюдения, что из нас никто не мог по окончании этой боевой операции уверенно утверждать, что он видел, как мимо него проехал туда и обратно поезд, в котором ехал Сталин и вся советская делегация. Запомнилось только то, что спать нам в ту необычную операцию приходилось очень мало. А тех, кто не выдерживал такого испытания бессоницей, снимали со службы. Может быть, в результате такого перенапряжения погибли тогда два наших офицера. Один из них, старший лейтенант Терновой, был командиром шестой роты нашего полка, а другой, лейтенант Царьков, – адъютантом второго батальона. Шли они тогда ночью по пути, проверяя линию охраны, а сзади на них наехал паровоз. Сигналов они по приказу тогда не подавали. Машинист не мог предупредить офицеров своим гудком, а они приближающегося поезда не услышали. Других впечатлений о Потсдамской конференции нам не досталось.

А вот моему другу и бывшему командиру Константину Ивановичу Просвирину довелось быть свидетелем необычного случая в один из дней той конференции в самом Потсдаме. Его рассказ я запомнил. За его правдоподобие не ручаюсь, но уверен, что просто придумать такую историю мой друг не мог. Правда, рассказал он мне ее спустя несколько лет, когда и я и он уже не были военными, а кое-кого из ее действующих лиц уже не было в живых.

После окончания войны лейтенант Просвирин был переведен на службу в Управление Внутренних войск и стал адъютантом командующего генерал-лейтенанта Бурмака. В этом качестве он и оказался вместе со своим начальником в Берлине во время состоявшейся там Потсдамской конференции.

Историю эту я рассказываю так, как услышал и запомнил. Случилась она в один из первых дней начавшейся конференции. Во время обеденного перерыва наша делегация вышла прогуляться по одной из аллей близ замка (или дворца) Цецилиенгоф. Аллея эта считалась резервной из тех, по которым ходили участники конференции. Известно, что охрану Потсдамской конференции обеспечивала советская служба безопасности. А на запасной аллее, о которой идет речь, в первой линии за живой зеленой оградой стоял в цепи батальон 3-го полка нашей дивизии. В составе группы советской делегации, вышедшей погулять, были дипломаты во главе с В. М. Молотовым. (Костя в своем рассказе называл всех по фамилиям, но я их не всех запомнил и боюсь допустить ошибку.) Рядом с Молотовым шел и Л. П. Берия. Вместе со своим начальником генерал-лейтенантом Бурмаком сзади него шел и старший лейтенант Просвирин. Группа двигалась по аллее медленно. Молотов что-то говорил и объяснял своим спутникам. На охрану никто не обращал внимания. Да ее за кустами и не было видно, а там произошла довольно простая история. Одни из солдат, глядя на медленно идущую группу наших государственных деятелей, в соответствии со своим солдатским глазомером и откровенной солдатской простотой проговорил: «Смотри, как кучно идут. Сейчас туда одну гранату, и никого не останется». У солдата, конечно, не было никакой задней мысли, кроме желания представить себе возможную опасную ситуацию и предупредить о ней, не зная кого. Но слова его были услышаны офицерами МГБ, стоявшими сзади. Не успел солдат изложить свою оценку ситуации и услышать мнение соседа, как железной рукой сзади он был схвачен за шиворот и выдернут из охранной цепи. Соседи даже не заметили этого. Несчастного солдата никто больше никогда не видел. А лейтенант, командир взвода, в котором служил солдат, был через некоторое время доставлен в штабной бункер самого Лаврентия Павловича Берии. Там не успевшему ничего понять и объяснить происшедшее лейтенанту Берия объявил, что он, лейтенант, своим преступным отношением к государственной службе опозорил честь советского офицера и коммуниста, сорвал с него погоны и разорвал партийный билет. Так ничего и не понявшего лейтенанта куда-то увезли. Всему этому был свидетелем и старший лейтенант К. И. Просвирин, находящийся при своем начальнике генерал-лейтенанте Бурмаке. А с лейтенантом он был знаком. Вместе с ним он одновременно проходил офицерские курсы и был произведен в офицерский чин. Увидев все, что так неожиданно и страшно произошло с его другом, он – по простому человеческому сочувствию другу – попросил своего начальника объяснить шефу МГБ явную преувеличенность доложенных ему обстоятельств происшествия в охранной цепи и убедить его в отсутствии какой-либо преднамеренности в поведении горемыки-солдата и своего друга, который в течение многих лет служил в 3-м полку дивизии Дзержинского, исправно нес службу по охране дома № 2 на Лубянке.

Было ли это все так и вообще не выдумана ли была вся эта история, сказать не могу и лишь повторюсь: я услышал этот рассказ от старшего лейтенанта К. И. Просвирина, бывшего адъютантом командующего Внутренними войсками СССР, генерал-лейтенанта Бурмака. Я не сдержал тогда своих сомнений в правдоподобии рассказанного, но Костя подтвердил рассказанное честным словом.

Вечером того же дня, продолжил свой рассказ мой друг, лейтенанта снова привели в тот же бункер, и тот же Л. П. Берия принес ему свои извинения за оскорбление его чести и достоинства советского офицера, вернул ему погоны и новый партийный билет. Судьба солдата осталась неизвестной. Хотите – верьте, хотите – нет!

Я этой истории сам придумать не мог. А Константин Иванович Просвирин после отставки генерал-лейтенанта Бурмака был уволен из войск Министерства госбезопасности по несоответствию. Никого из главных лиц, бывших свидетелями или участниками этого происшествия, нет уже в живых. Было все это так в действительности, я уже проверить не могу. Скажу по-солдатски: все тогда могло быть. А если и не было того вовсе, то мой покойный друг сочинил удивительную сказку, а я ее пересказал, как сумел запомнить. Ничего своего я к ней не добавил.

Случаев всяких еще много было у меня впереди в моей затянувшейся на неопределенный срок военной службе. Пришлось мне даже однажды встретиться и с самим начальником войск, генерал-лейтенантом Бурмаком. Видел я с недальнего расстояния и самого Берию. Но не о них пойдет дальше мой рассказ.

* * *

По возвращении с операции по обеспечению безопасности Потсдамской конференции наша дивизия перешла на режим обычного воинского распорядка. Осенью парадные батальоны полков готовились к параду на Красной площади в день 28-й годовщины Великой Октябрьской революции. В тот день И. В. Сталина на трибуне Мавзолея не было. Накануне было сообщено, что генералиссимус отбыл в отпуск в Сочи. Это был его первый отпуск с начала Великой Отечественной войны. Новый 1946 год мы встречали в казармах. А в первые дни января наши полки, кроме 3-го, погрузились в эшелоны и разъехались по разным направлениям для участия в обеспечении выборов в Верховный Совет СССР в наиболее сложных в политическом отношении регионах страны. Нашему 2-му полку досталось ехать в Литву.

Мне же в этой операции участвовать не пришлось, так как незадолго до выезда полка в командировку я был переведен из строевого подразделения в квартирно-эксплуатационную часть. Здесь вдруг понадобились мои чертежные способности для проведения технической инвентаризации жилого фонда. Первый раз после того как разлучила меня война с нашим учителем черчения А. И. Кикиным, мне понадобились готовальня, чертежная доска и рейсшина. Все это я привез из дома и с удовольствием принялся за обмеры строений и выполнение чертежей.

А мои товарищи в то время несли боевую оперативную службу в городах и сельских населенных пунктах Литвы в период подготовки и проведения важной политической задачи – выборов в Верховный Совет на территории Литовской ССР. Навечно в той недоброй земле остались тогда семь наших солдат и сержантов. Запомнилась из них только одна фамилия старшего сержанта Музыки. Был он у нас в полку оружейным мастером и заведовал складом боепитания. В армию он был призван в довоенном 1939 году. Через какие-нибудь полгода-год быть бы ему демобилизованным. Но бандитская пуля сделала это раньше, она нашла его в лесу на одном из хуторов во время прочесывания местности за неделю до выборов. Лесные братья тогда активно пытались воспрепятствовать этому общенародному делу, держали в страхе население и жестоко расправлялись особенно с местными представителями Советской власти. Силу их жестокому сопротивлению новой власти и новой жизни придавал не только страх населения, но и скрытая и откровенная поддержка со стороны части населения в городах и особенно в хуторской сельской местности. Мои товарищи по возвращении из командировки тогда много рассказывали о недружелюбии и враждебности по отношению к ним со стороны хуторян в глухих лесных и болотистых районах республики. Они даже тогда придумали остроумную, но невеселую солдатскую притчу-загадку: «Болото – не болото, дом от дома – за тысячу метров, что ни хутор – то бандитская база, что ни мужик – то бандит. Угадай, какая страна?» и отвечали: «Литва». Вот в таких лесных болотистых чащобах и погибли семеро наших молодцов, отслуживших Родине по шесть-семь лет.

Рассказывали ребята о том, с каким напряжением и опасностью для их жизни проходили сами выборы 12 февраля 1946 года. Они тогда охраняли избирательные участки, и в каждом входящем туда человеке ожидали встретить дерзкого и жестокого бандита. Бывали в тот день случаи, когда нападения на участки заканчивались уничтожением всего состава участковых избирательных комиссий и уничтожением всей выборной документации. Но в целом выборы прошли тогда в республике успешно. Этот успех был обеспечен силами правопорядка, которые тогда были, в основном, представлены в Прибалтике частями 4-й дивизии внутренних войск и полками нашей дивизии.

В начале лета 1946 года в Москве началась подготовка в первому послевоенному физкультурному параду. Нашей дивизии предоставили честь участвовать в нем в составе колонны добровольного спортивного общества «Динамо». В состав сводного парадного батальона от нашего 2-го полка попал и я. Опять полтора месяца пришлось утаптывать линейку на плацу Реутовского лагеря. Сюда съехались все спортсмены общества «Динамо» – участники парада: гимнасты, легкоатлеты, футболисты, боксеры, борцы, тяжелоатлеты. Все они были молодыми, здоровыми парнями и красивыми стройными и соблазнительными девушками. Веселее тогда пошла жизнь в нашем холостяцком лагере. Наверное, немалым приплодом пополнилось после этого поколение динамовских спортсменов, несмотря на то что догадалось наше начальство установить ночные посты охраны у бараков, в которых жили девушки-физкультурницы из состава подразделений московской милиции. Любовь тогда не признавала никаких ограждений.

Задача нашего батальона при прохождении на параде была проста: мы должны были пройти мимо Мавзолея в трусах и без маек (с голым загорелым торсом), держа приемом «на руку» наши красивые СВ. При этом мы должны были петь специально сочиненную композитором Вано Мурадели песню. В ее припеве запомнились мне слова:

Чекисты мы, нам партия доверила

Беречь родной Советский дом.

Вперед за Сталиным ведет нас Берия,

Мы к зорям будущим уверенно идем.

Мы быстро на тренировках выучили слова, запомнили мелодию и научились дружно и громко ее петь. Но спеть ее на параде и вообще петь ее потом никому не пришлось. На последней ночной тренировке на Красной площади перед парадом с этой песней случилось неожиданное. Тренировка эта началась в один из июльских теплых вечеров, часов в десять. Весь парадный расчет был выстроен на исходных рубежах, и с них колонны всех спортивных обществ прошли мимо трибуны Мавзолея. На ней тогда стоял Лаврентий Павлович Берия. Он руководил подготовкой всего физкультурного праздника. Предупрежденные об этом высоком присутствии, мы особенно старались как можно громче петь и даже подгадали, чтобы звучание слов «ведет нас Берия» точно совпало с моментом прохождения мимо шефа МГБ. Мы ждали похвалы, а получилось наоборот. Шеф чем-то оказался недоволен и приказал прохождение парадным расчетом повторить. Короткой летней ночи не хватило на перестроение и выход на исходные рубежи всех колонн. Второе прохождение состоялось уже ранним утром. Но перед этим нам приказали нашу песню не петь. Причины не объяснили. Мы прошли мимо хмурого Лаврентия молча. И песню, написанную известным поэтом и композитором как «Марш чекистов», уже больше никто и никогда не пел. Отменил ее сам грозный шеф чекистов.

Однажды, уже не в столь отдаленные времена днем по радио я услышал голос диктора. Он сказал: «Прослушайте в исполнении духового оркестра марш сельских механизаторов». Я услышал знакомую с того памятного физкультурного праздника мелодию композитора Вано Мурадели. Теперь она звучала без слов.

* * *

Сразу после физкультурного парада дошло до нас, солдат-дзержинцев, удивившее нас известие. Командование внутренних войск (а может быть, и не командование) приняло решение расформировать наш 2-й мотострелковый полк, биография которого началась в дни Великой Октябрьской социалистической революции. Теперь его боевое знамя, прославленное в боях за Советскую власть в годы Гражданской войны, символизирующее ее революционную безопасность в годы мирных пятилеток и осенявшее ее бойцов и командиров в жестоких боях на подступах к Москве в сорок первом, должно было быть передано на вечное хранение в музей. А солдаты и сержанты – ветераны полка по получении приказа на расформирование были отправлены для дальнейшего прохождения службы в известную уже нам 4-ю дивизию внутренних войск в Прибалтике. Объяснение всему случившемуся было простое. Послевоенных призывов тогда еще не было. Пополнение в кадровые части внутренних войск не поступало. А обстановка в стране требовала активизации их действий.

Но 2-й мотострелковый полк-ветеран через два года снова воскреснет. Его боевое знамя будет возвращено в прославленную дивизию имени Дзержинского, и мне придется еще два года чеканить под ним парадные шаги по Красной площади.

В момент расформирования я опять оказался привлеченным к службе в квартирно-эксплуатационной части при составлении актов передачи казарменного оборудования. Товарищи мои уехали в Прибалтику воевать с лесными братьями, а я после завершения работы передаточной комиссии был направлен для прохождения дальнейшей службы в 1-й мотострелковый полк. Этот полк был тоже ровесником Октября и с весны 1946 года находился в боевой оперативной командировке в не менее горячей точке, чем Прибалтика, – в Тернопольской области в Западной Украине.

Остаток лета сорок шестого года я, как говорили солдаты нашей дивизии, «откантовался» во временном подразделении 1-го полка, в котором были собраны все остатки штаба и тыловых служб, заведовавшие складским хозяйством и прочим имуществом и несшие его охрану. «На новенького» я попал в караульную команду и через каждые сутки заступал на службу то в роли помощника начальника караула, то помощника дежурного по штабу полка, а то и просто часовым. Очень надоела мне тогда эта монотонная служба, и я был рад, когда однажды уже в сентябре месяце попал в команду из 20 человек, отправлявшуюся к месту нахождения полка в город Теребовлю Тернопольской области.

Ехала туда наша веселая команда двое суток на знаменитом в ту послевоенную пору товарно-пассажирском поезде, окрещенном в народе «пятьсот-веселый». Составлен он был из обычных товарных вагонов, оборудованных нарами в два этажа, а двигался он от станции к станции без всякого графика. На некоторых из них приходилось стоять по несколько часов. Но иногда случалось, что шальной этот поезд проскакивал без остановок, как курьерский, по сто-двести километров. В Киеве мы сделали пересадку на такой же «веселый», который шел из Харькова через Тернополь до самого Львова. Еще одну пересадку пришлось сделать в Тернополе опять на такой же «курьерский», следовавший до незнакомого мне тогда города Коломия.

Ехали мы действительно весело еще и потому, что в команде нашей оказался солдат Владимир Лебедев, вооруженный аккордеоном. Играл он на этом инструменте виртуозно. Он был профессиональным музыкантом, концертировал в составе джаза ансамбля песни и пляски нашей дивизии. Остатки этого ансамбля оказались после его расформирования в 1-м полку. К ним должен был присоединиться Володя после лечения в медсанбате. На аккордеоне и баяне он играть не только умел, но и любил. Музыка в нашем распахнутом на обе стороны вагоне звучала с утра и до позднего вечера. А на станциях около него собирались люди послушать музыку и наши задушевные солдатские песни. Получалось так, что по инициативе, идущей от солдатской души, мы доставляли им редкое, неожиданное и бесплатное удовольствие. Как-то так само собой получилось, что мы очень быстро спелись, по крайней мере, на два голоса, и нам искренне аплодировали случайные встречные пассажиры и железнодорожные рабочие и служащие. А девушки и молодые женщины успевали даже повздыхать, с сожалением провожая нас своими взглядами, когда наш «пятьсот-веселый», неожиданно трогаясь с места, постепенно набирал скорость и исчезал в железнодорожной дали.

Не стал бы я так подробно рассказывать об этой не задуманной нашей дорожной затее, если бы она не сыграла свою роль в моей ближайшей жизни по прибытии в город Теребовлю к новому месту службы. Дело в том, что мы успели подружиться с аккордеонистом. Он, как профессионал-музыкант и как артист, заметил во мне какие-то сценические качества и представил меня руководителю полкового коллектива художественной самодеятельности. А этим руководителем оказался знакомый мне по нашему 2-му полку лейтенант Николай Старков. Получилось так, что судьба моя решилась по прибытии в Теребовлю сама собой. Дядя Коля, так ребята звали этого офицера, сам меня узнал, вспомнил о моем участии в художественной самодеятельности и походатайствовал перед начальником штаба полка майором Корчинским о прикомандировании меня к вверенному ему коллективу самодеятельных солдатских артистов. В этом коллективе я встретил своих однополчан, одаренных от природы музыкальным талантом, которые еще раньше были приняты в хоровую группу ансамбля. Так я случайно попал в замечательную компанию и по рекомендации моих однополчан Коли Митрофанова, Коли Бровкина и лейтенанта дяди Коли Старкова был дружелюбно принят всеми ее старожилами – известными в нашей дивизии мастерами солдатского искусства. Но для определения моего сценического амплуа мне был устроен экзамен. Художественный руководитель ансамбля старший сержант Дубовский предложил мне прочитать какие-нибудь стихи. Он тогда искал для составленного им музыкально-литературного сценария чтеца-декламатора и почему-то решил, что именно я могу им стать. Маленький еврейчик старший сержант Дубовский восседал на табурете в своем чулане, на третьем этаже дома штаба нашего полка и внимательно глядел на меня своими добрыми, на выкате, глазами, пытаясь, однако, выглядеть строгим и взыскательным маэстро. Очень скоро мы стали с ним добрыми друзьями. Сам он был студентом, не закончившим учебу перед войной в пединституте, а во мне, может быть, угадал отзывчивого собеседника. В течение многих лет после нашей демобилизации до недавнего времени мы таковыми с ним и оставались. Он, наконец, закончил в МГУ факультет журналистики, а я – исторический факультет. Теперь уже Миши нет в живых. Я его помню и благодарен в памяти за его доброту. Совсем немного у него было возможностей помочь другим и мне в тот опасный сорок шестой год на бандитско-бандеровской Тернопольщине. Но что он мог, то и предложил мне: он взял меня в ансамбль на роль чтеца-декламатора, прослушав мою дикцию в чтении по школьной еще памяти гоголевской «Птицы-Тройки». «Ну что ж, – помолчав, проговорил он и добавил, – лучшего мы не найдем». Так я стал чтецом-декламатором в музыкально-литературной программе под названием «Непобедимая и легендарная». Ее сценарий был написан самим маэстро, и ансамбль уже приступил к репетициям, чтобы показать ее в праздничном концерте 7 ноября. Первым чтецом в нем был сам лейтенант дядя Коля Старков.

Но очень скоро во мне открылись и другие таланты, и я был включен в танцевальную сюиту, в солдатский перепляс и даже в номер классической буффонадной клоунады в амплуа рыжего клоуна под руководством бывшего жокея-наездника Московского цирка Михаила Игнатова. Я сразу попал в концертную программу и очень скоро, как и все мои новые товарищи, стал известной личностью не только в Теребовле, но и в других городах и селах Тернопольской области. Наши концерты доставляли удовольствие не только солдатам, но и гражданскому населению. Своим умением петь украинские песни мы приводили в восторг жителей западноукраинских сел и городов. Может быть и поэтому летом и осенью сорок шестого года четверо наших товарищей, певцов и танцоров, погибли в этих селах от бандитских пуль. Мне досталось участвовать и в боевых операциях вместе с ними, и в их похоронах.

* * *

В Москве весна и лето 1946 года выдались холодными и мокрыми. Ожидался первый послевоенный неурожай. А в областях Западной Украины с урожаем дело обстояло благополучно. В сентябре крестьяне – пока еще единоличники – заканчивали его уборку. В райцентрах и в больших селах по два раза в неделю проходили шумные базары, иногда напоминавшие гоголевские ярмарки. На базарную площадь съезжались на бричках, груженых всякой всячиной – битой и живой птицей, мясом, мукой, пропавшей уже с российских базаров гречкой, молочными продуктами, заманчивыми на вид и вкусными крестьянскими выпечками, фруктами, овощами, глиняной посудой – не красно-коричневой, как у нас, а серо-черной. Наверное, глина в этих краях была другая, да и технология изготовления и обжига здесь была особенная. Посуда эта вместе с занимательными художественными поделками была представлена в широком ассортименте. Богатство и разнообразие базаров резко контрастировало с полупустыми прилавками магазинов госторговли и лавок сельской потребкооперации. Мы, солдаты, любили ходить на базары. Денег, чтобы купить что-нибудь, у нас, правда, не было, но прохаживаясь вдоль рядов, здесь можно было приценяясь и делая вид покупателя всего вдоволь напробоваться. Стали мы замечать, что вдоль рядов все больше стало появляться людей из восточных областей Украины, а затем и из Российских областей, разоренных войной и надвигающимся послевоенным неурожаем. Они предлагали в обмен на продукты не очень разнообразный ширпотреб, поношенную одежду, обувь и всякие бездельные предметы небогатой роскоши нашего советского быта. А некоторые наши российские мужики предлагали себя в наем на любую работу за хлеб или картошку. Очень все это невыгодно представляло нашу советскую послевоенную колхозную и городскую жизнь единоличному западноукраинскому крестьянину и городскому обывателю, совсем недавно воссоединившихся со своими кровными славянскими братьями и сестрами и обретшими право гражданства в великом Советском социалистическом государстве.

На основе этого контраста националисты-бандеровцы усилили свою пропаганду «самостийной и незалежной» Украины, особенно среди сельского населения. А в этот момент в западноукраинских и белорусских областях неумные ретивые руководители и их уполномоченные начали «борьбу за коллективизацию деревни». В ответ на это в сельских районах Львовщины, Тернопольщины, Ровенщины, Станиславщины резко усилились действия боевого бандитско-бандеровского подполья. Оно было хорошо организовано и его действиями руководили опытные политики из центра, находившегося тогда далеко за кордоном, где-то в западно-германских землях.

В каждом районе западноукраинских областей действовало по несколько боевых групп-«боевок». Они имели свои базы и в лесу, и в селах. И там, и там бандиты укрывались в схронах – специально построенных сооружениях. В лесу это были тщательно скрытые землянки иногда в два, а то и в три яруса. Строили их под руководством опытных специалистов, именуемых «инженерами по схронам». Скрытым был и сам процесс строительства сложных землянок. Их копали на окраинах лесных урочищ, чтобы избежать протаптывания лесных тропинок, ведущих к расположению боевок в лесных городках. Копали ночью, а землю выносили из леса и раскидывали ее по пашням, да так, чтобы это не нарушало их естественного вида. Выкопав за ночь яму на глубину нескольких штыков, мастера сразу накрывали ее прочным накатом в два-три ряда, маскировали поверхности, добиваясь естественного состояния, или под еловый наст, или под соответствующую растительность. Дальше мастера рыли уже под этой крышей, вынося землю через узкий лаз в мешках. Строились землянки разных видов: одни под жилище, другие для продуктовых складов и хранилищ боеприпасов. В специальных землянках хранились документы, деньги и драгоценности. В селах схроны строились в домах, хлевах, стодолах и других хозяйственных постройках. Это тоже были чаще землянки, сооружаемые под печами в домах и под сложенным немолоченным хлебом, под сеном и соломой. Часто схроны строились между стен с выходами на горище (чердак) или через подпечку в доме, или длинным лазом за пределы двора.

Со всеми видами бандитских сооружений-укрытий мне пришлось познакомиться непосредственно при участии в боевых действиях. В каждой боевке (бандитском отраде) был командир, а над ними стоял районный руководитель, по-украински – «провод». Он объединял действия всех подчиненных ему в данном районе боевок. Ни одна из них не имела права самостоятельно устанавливать связь с другими, даже соседствующими с ней бандами. Конспирация соблюдалась очень строго на всех уровнях организации боевого подполья. Начиналась она с того, что состав боевок строго исключал принцип землячества и соседства их бойцов. Все они знали друг друга только по боевым кличкам – «псевдо». Клички были всякие. Некоторые были заимствованы из истории гайдаматчины: были среди них «гонты», «бульбы», «гайдамаки», «кривоносы», «кармелюки». Входу были клички по крестьянским профессиям: «мельники», «мирошники», «ковали», «бондари». Встречались и «псевдо», заимствованные у литературных героев. Однажды нам попался бандит по кличке «Швейк». Были клички и от названия зверья. Помню, мы поймали живым бандита, пришедшего на связь в село и задержавшегося там на ночь с возлюбленной. Его звали Чайкой за необыкновенную быстроногость и способность убегать от преследователей. Настоящее же его имя было Семен Говрада.

В боевках был установлен такой порядок: если кто-то оказывался кому-то знакомым или соседом по селу или если просто кому-то удавалось узнать настоящее имя своего товарища, то командир боевки был обязан сразу же через районного провода развести этих знакомцев. Конспирация строго соблюдалась и по линии связи. Каждый связной знал только того, от кого он получал информацию, и того, кому ее передавал сам. Между боевыми группами во время самостоятельных передвижений исключались всякие контакты на случай непредвиденных встреч. Они не обязаны были окликать друг друга или предупреждать какими-нибудь сигналами. Если какая-то из повстречавшихся групп делала это, то по ней немедленно должен был открываться огонь. Вообще бандиты ни на чьи оклики не отвечали, кроме как длинной автоматной очередью, числом «в восемь». А мы, между прочим, имели строгое предупреждение поступать только по Уставу. Мы обязаны были окликать: «Стой! Кто идет?», потом: «Стой! Стрелять буду!» А потом сделать еще предупредительный выстрел вверх. При таком неукоснительном выполнении уставного положения тот из нас, которого мы назначали «крикуном», должен был на этот момент за чем-либо укрыться. Иначе он был бы окрещен длинной бандитской очередью в восьмерку. Прежде чем мы додумались до простой меры предосторожности, приходилось нести потери.

Боевые группы бандеровцев свои жестокие террористические действия направляли в первую очередь против советских органов власти, ее ответственных представителей и активистов, против правоохранительных органов, инициаторов коллективизации, представителей западноукраинской интеллигенции и общественных деятелей, перешедших на сторону Советской власти. Особенно жестоко бандеровцы расправлялись на селе с крестьянами, добровольно вступавшими в колхозы. А сами колхозы они подвергали разгрому.

Ровно сорок лет спустя после описываемых событий в западноукраинской деревне мне пришлось побывать в самом беспокойном некогда на Львовщине селе Белокаменное, стоявшем справа от шоссе Львов – Тернополь, неподалеку от известного средневекового Олесского замка. Там сорок лет назад около памятника западноукраинского писателя, создателя украинского букваря Шишкевича бандиты сразили автоматной очередью из засады пятерых наших товарищей. Помню, произошло это ранним сентябрьским утром. Бандиту удалось тогда уйти безнаказанным. Он затерялся в базарный день среди мирных жителей. Мы искали его в селе Белокаменном. К концу того трагического дня разразился сильный ливень с грозой. Мы спасались от него в бедных крестьянских хатах. Их хозяева были напуганы бандитскими действиями и нашими ответными мерами. Село было бедным, стояло на небогатой, совсем нечерноземной земле, но ее жители тогда больше всего боялись коллективизации и слово «колхоз» повергало их в страшное смятение. Дня три мы проводили в селе и на его подлесной окраине (Подляске) проческу, но ничего и никого не обнаружив, ушли из него. Я тогда и представить себе не мог, что спустя сорок лет мне придется снова побывать здесь. На этот раз сюда меня и моих коллег – музейных работников – привлек интерес к историческим памятникам этих мест и задача их музеефикации. В такое же теплое сентябрьское утро 1986 года мы подъехали к восстановленному из руин Одесскому замку польского магната-феодала, превращенному в музей средневековой замковой архитектуры и культуры западноукраинского народа. Большой интерес тогда у нас вызывало в этом музее знакомство с коллекцией деревянной церковной скульптуры, собранной местными энтузиастами музейного дела по всем областям Западной Украины. В середине дня нас повезли обедать в колхозный ресторан села Белокаменного. Я с утра ожидал встречи с этим некогда страшным бандитским местом. Теперь от Одесского замка в село вела асфальтовая дорога, по обочинам которой рядами стояли отягощенные плодами фруктовые деревья. А в самом селе на местах бедных крестьянских хат стояли новые благоустроенные дома-усадьбы, с водопроводом, электрическим освещением и с очень заметным достатком. Вдоль оград домов плитами были выложены тротуары, по которым нам навстречу шли из школы ребятишки-пионеры в красных галстуках. В центре села мы остановились на площади перед торговым и культурным комплексом. Здесь был большой универсальный магазин с рестораном, клуб, школа и здание правления колхоза. Колхозом этим более двух десятков лет руководила женщина. К сожалению, я не запомнил ее имени и фамилии. Но зато хорошо запомнил, что она была дважды удостоена звания Героя Социалистического Труда. Ее умом, организаторским талантом и волей колхоз, некогда созданный в бедном запуганном бандитами-бандеровцами и нашими не менее устрашающими прочесываниями селе, стал не просто миллионером, он преобразовал весь уклад жизни здешнего населения и приобщил его к высокой украинской и интернациональной советской культуре.

Вкусный и дешевый обед тогда в колхозном ресторане официанты подали нам в дорогой посуде. В зале звучала мелодичная, с украинскими мотивами музыка колхозного джаз-ансамбля. После обеда мы осмотрели только что созданный тогда мемориальный музей писателя Шишкевича. А потом мы посетили две картинные галереи. В одной были выставлены шедевры западноевропейского искусства Львовского музея, а в другом – произведения современной самодеятельной живописи.

Когда сорок лет назад в этом селе, общаясь с крестьянами, мы, как могли, агитировали их вступать в колхоз, мы и сами не могли себе представить и сотой доли того, что удалось мне увидеть теплым сентябрьским днем 1986 года. Непонятным, однако, для меня остался вопрос: откуда и почему осталась такой живучей националистическая предубежденность здешних людей и их непримиримая, глухая враждебность к воссоединению этого края с государством, давшем им возможность так высоко подняться в своем благосостоянии и просвещении? Эту враждебность мы почувствовали и на нашей конференции. Мне вспомнилось тогда, как сорок лет назад, воюя с бандитами, мы при активном содействии нашего командира полка своей художественной самодеятельностью не просто развлекали население сел, но и содействовали установлению с ним нормального отношения и дружбы.

* * *

Незадолго до моего прибытия к месту новой службы командование полком принял полковник П. С. Великанов. До него полк уже два месяца стоял гарнизонами в селах района в Тернопольской области и вел бесконечную борьбу с бандеровскими боевиками. Первый батальон свои подразделения рассредоточил в селах Будановского района, второй – в Скалатском районе, а третий – в окрестностях райцентра Великий Глубочек. В названных райцентрах располагались штабы батальонов, а их подразделениям приходилось действовать за пределами района расположения. Роты и взводы батальонов стояли также в селах Золочевского, Яновского, Струсовского, Микулиского, Гримайловского и других районов, названия которых я уже и не могу вспомнить. Штаб 1-го полка стоял в городе Теребовля. Сюда в сентябре 1946 года прибыл и я и буквально на второй день по прибытии встретил на улице своего нового Батю, жизнь которого мне с моими новыми товарищами было доверено охранять и защищать от ожидаемых и неожиданных нападений и угроз бандеровцев. Артистами-то в нашем взводе-ансамбле мы были всего лишь по совместительству.

По человеческим качествам, по достоинствам и чести офицера полковник Великанов в ряду моих командиров, во власти которых проходила моя служба на протяжении восьми лет, стоит в моей памяти рядом с первым нашим партизанским комбатом майором Петром Ильичем Полушкиным. Такое сравнение пришло мне на ум при первой же встрече с новым Батей на главной улице Теребовли. Я не сразу обратил внимание, что навстречу мне вышел из-за угла дома, в котором располагался штаб нашего полка, офицер высокого чина. Был он небольшого роста и одет в скромную, но ладно сидевшую на нем полевую форму. В городе тогда кроме нашего стоял еще армейский артиллерийский полк, офицеры которого ходили в полевой форме, в отличие от наших столичных золотопогонников. Предстоящая встреча с обыкновенным пехотным офицером не вызвала у меня, столичного сержанта, предварительного напряжения к уставному приветствию. Я даже не сразу разглядел приближающиеся ко мне полковничьи погоны. И вдруг полковник преподал мне давно забытый урок – он первый поднес руку к своей пилотке, а я даже не успел перейти на строевой шаг и, виновато откозырнув, постарался побыстрее прошмыгнуть мимо, чтобы избежать неминуемого взыскания. А полковник и не думал меня поучать, его урок сразу достиг своей цели, тем более что тут же встретившийся мне мой попутчик по «пятьсот-веселому» поезду старшина Дятел сказал мне, что встретившийся нам полковник и есть командир нашего 1-го мотострелкового полка. Тут я и вспомнил первого своего комбата майора Полушкина. Впоследствии я часто вспоминал про него, общаясь с новым командиром, ощущая его постоянную заботу и ко мне, и ко всем простым солдатам, за жизнь которых он не только нес обычную ответственность, но и по-отцовски строго оценивал наши поступки и проступки, умел понять и простить непреднамеренные солдатские прегрешения, умел справедливо наказать проштрафившегося, поддержать проявившего слабость и вовремя заметить и поощрить отличившегося смелостью и особенно находчивостью. Наш полковник любил солдат. Я помню, как он плакал на могиле Коли Бровкина, погибшего на его глазах в бандитском селе Окно Гримайловского района. Как это все тогда произошло, я расскажу чуть позже.

В сентябре месяце полковник Великанов еще не закончил знакомство с личным составом полка. Его подразделения были рассредоточены по всей Тернопольской области. Их не сразу можно было объездить. Расстояния были немалые и небезопасные. Но, видимо, общую обстановку тогда он уже мог и представить, и оценить. Думаю, что он успел понять, что только боевыми репрессивными действиями по отношению к крестьянскому населению невозможно было добиться сколь-нибудь значительных успехов в укреплении Советской власти и в борьбе с боевиками-националистами. И одно из первых решений командира полка было абсолютно неординарным и даже непонятным для офицеров штаба. Узнав, что во втором батальоне сохранились еще остатки бывшего самодеятельного ансамбля дивизии, он приказал собрать их из рот и доставить в штаб полка в его личное распоряжение; не все сразу поняли смысл задуманного им важного дела.

Скоро бывшие и уже почти забытые дивизионные артисты собрались в Теребовле и были поселены непосредственно в расположении штаба, рядом с комнатой, в которой жил сам полковник Великанов. Он сам подыскал среди офицеров политчасти начальника создаваемой команды самодеятельного солдатского творчества. Им оказался тот самый лейтенант дядя Коля Старков. А художественным руководителем ансамбля, уже по совету заместителя по политчасти подполковника Ревенко, был определен писарь политчасти, летописец полка старший сержант Дубовский. Обоим руководителям и всему коллективу было приказано подготовить программу концерта и для разбросанных по глухим гарнизонам солдат, и для мирного крестьянского населения сел, в которых они стояли и несли опасную боевую службу. Понял наш полковник, какую пользу делу может принести волшебная сила искусства в жестокой политической обстановке, создаваемой и бандитами-националистами, и нашим обременительным военным постоем в западноукраинской деревне. Чего греха таить, не всегда наши действия нравились населению. Чтобы не нарушать штабного строевого расписания, команда художественной самодеятельности была определена в нем как взвод личной охраны командира полка. Ему предстояли постоянные поездки в отдаленные места расположения штабов и командных пунктов батальонов и по ротным, и взводным гарнизонам. Они, эти многодневные поездки, не могли проводиться без надежного боевого прикрытия и охраны. А поскольку все участники художественной самодеятельности были настоящими солдатами, физически сильными, ловкими и хорошо подготовленными многолетней службой в боевом отношении, то взвод охраны командира полка оказался готовым к выполнению этой ответственной и сложной боевой задачи.

Первая концертная программа, состоящая из песен в хоровом и сольном исполнении, танцев и переплясов, из реприз буффонадной клоунады, была подготовлена быстро из сохранившегося репертуара недавно расформированного ансамбля дивизии, поэтому взвод охраны командира полка и, по совместительству, концертная бригада оказались готовы к выполнению и той и другой задачи. Для взвода был выделен быстроходный бортовой «Форд» с опытным водителем Колей. И он запылил вслед за полковничьим «Виллисом» по шоссейным и грейдерным дорогам Тернопольской области. Скоро концертная полковая бригада стала широко известна в районных и областных масштабах, а появление нашего музыкально-песенно-танцевально-клоунадного «Форда» во главе с впереди едущей командирской машиной стало ожидаемым и желанным. В составе охранного взвода и в концертной программе по счастливому стечению обстоятельств нашлось место и мне. Я довольно быстро нашел свое амплуа. Если же приходилось вступать в боевое дело, то все нужное для этого я умел делать не хуже других. Успех нашей концертной деятельности был обеспечен постоянной заботой и покровительством Бати. Он оказался весьма тонким и обстоятельным ценителем солдатского искусства. Нашу главную силу он увидел в сохранившемся многоголосом хоре. В нем участвовал почти весь состав самодеятельных артистов. А всего во взводе было у нас чуть больше двадцати человек. Музыкальным руководителем ансамбля и дирижером хора был у нас молодой музыкант, кларнетист из духового оркестра полка Юрий Гнусин. До призыва в армию он не успел закончить музыкальное училище в Горьком, но его образования оказалось достаточно, чтобы восстановить хоровой ансамбль и обеспечить музыкальное сопровождение всей концертной программы двумя баянистами. Успех наших концертов во многом обеспечивали действительно незаурядные, талантливые солдатские самородки и в хоре, и в танцевальной группе. Они еще в военные годы были обнаружены в нашей дивизии и собраны в ансамбль бывшим концертмейстером Московского музыкального института имени Гнесиных Борисом Шляхтером и бывшим балетмейстером Минского театра оперетты Михаилом Лифшицем. Остатки этого ансамбля сохранились еще в полку после демобилизации после войны значительной его части. И в самодеятельном коллективе, который приказал возродить полковник Великанов, солистами оставались сержанты: лирические тенора Михаил Бутенко и Михаил Лямцев, баритоны Иван Петров, Виктор Тетенко и бас Дмитрий Антипов. Еще танцевали в ансамбле воспитанники Михаила Лифшица, тоже сержанты Павел Кодин, Николай Шеметов, Володя Ивлев и Петр Клепов. К ним добавились и таланты, обнаруженные в батальонах Юрием Гнусиным и Михаилом Дубовским. Очень скоро собранный по приказу командира полка коллектив зазвучал своей музыкой, песнями и танцами по всей Тернопольской области. Сам же наш Батя, поощряя солдатское искусство, очень умело с его помощью смог войти в неформальный гражданский и политический контакт с настороженным, напуганным и даже не верившим еще Советской власти населением Тернопольской области.

Наши концерты всегда проходили с полным аншлагом. Они были бесплатными. В городах они проходили в помещениях клубов и не вмещали всех желающих посмотреть и послушать нас. На них приходили городские руководители, местная интеллигенция и рядовая публика. Иногда мы в один день давали по два-три концерта. Нас всегда ждали, поскольку население предупреждали афишами. Как правило, в первом ряду на концертах всегда вместе с местным руководством сидел и наш Батя, и он всегда с неподдельным удовольствием и гордостью аплодировал нам, несмотря на то что знал все наши песни, стихи, юморески и репризы. Мы даже иногда замечали, что он шевелил губами, повторяя наши песни с видимым удовольствием.

А в селах, там, где не было клубных помещений, мы выступали на улице, около сельских рад, костелов и церквей. Для сельских концертов у нас был большой запас украинских песен. Мы исполняли их на украинском языке и соло, и хором. Батя и здесь был в первом ряду. Рядом с ним всегда находился и голова сельской Рады, и сельские учителя, и священники. Все они с замиранием слушали и «Дивлюсь я на небо», и «Мисяцю ясный», и «Ой, на горе», и «Повий витре на Вкраину», и много других, но когда мы отлаженными голосами заканчивали сложную в исполнении шевченковскую «Закувала та сива зозуля», все село оглашалось долгими аплодисментами и восторженными криками. Мы пели ее по два, по три раза. Вечером селяне устраивали нам угощение на каком-нибудь из сельских дворов. А мы там до глубокой ночи все пели и пели. Наши культурные визиты в села помогали гарнизонным командирам устанавливать дружеские контакты с их жителями, преодолевать барьеры отчужденности, недоверия, националистической предубежденности. А наш успех вызывал у бандитского руководства раздражение и тревогу за пробуждение обычных взаимных человеческих симпатий. Однажды мы конкретно убедились в этом. В конце сентября после концерта в селе Острая Могила Будановского района публика долго не отпускала нас с площади, а потом после ужина мы до рассвета пели на крестьянском подворье. Через месяц в том же районе был обнаружен бандитский пункт сбора донесений («поведомлений»). Среди них было донесение, которое сообщало бандеровскому районному «проводу» о нашем концерте и перечисляло названия всех украинских народных песен, которые «гарно спивалы солдаты-москали». Указано было и имя хозяина крестьянского подворья, и все меню нашего угощения. Автор «поведомления» не скрывал своего раздражения и злобы не только к нам, но и к расчувствовавшимся селянам. В резолюции «провода» на этом «поведомлении» говорилось о необходимости мер пресечения «москальской» пропаганды. Пожалуй, после знакомства с этим подлым документом мы стали понимать истинное значение нашей развлекательной службы и почувствовали определенную меру опасности со стороны жестокой службы оуновской «беспеки».

Общая служба сдружила нас с нашим Батей. Однажды он с неподдельной гордостью и удовольствием сообщил нам о благодарности, объявленной ему за нашу гуманную культурную работу в селах и в культурно обескровленных сельских и городских клубах. Петр Сергеевич сообщил нам, что нашему коллективу предоставляется честь 6 ноября 1946 года открыть своим концертом только что восстановленный и отреставрированный областной театр. К этому времени мы под руководством старшего сержанта М. Дубовского подготовили специальную музыкально-литературную программу «Несокрушимая и легендарная». Значительная часть ее содержания была посвящена освобождению Красной Армией Украины от фашистских оккупантов. До сих пор помню я начало своего монолога вслед за хором после исполнения песни о Днепре:

У прибрежных скал,

У высоких круч

И любили мы, и росли.

О Днипро, Днипро,

Ты широк, могуч,

Над тобой летят журавли…

Песня затихала, а я, как мог, проникновенно начинал читать стихотворение, сочиненное нашим художественным руководителем старшим сержантом М. Дубовским:

Хмурил Днепр свои воды,

У порогов угрюмо вздыхая,

Точно трупы лежали заводы.

Украина стонала родная…

Я продолжал читать, а мелодия все нарастала, чтобы грянуть потом победно и торжественно:

Ты увидел бой,

Днепр, отец-река.

Кто погиб за Днепр,

Будет жить в веках,

Коль сражался он,

Как герой!

Наш концерт был принят с благодарным восторгом. Мы долго бисировали, как настоящие артисты. Мы были горды тем, что своим солдатским искусством обозначили начало культурной жизни в еще разрушенном Тернополе. Кто теперь помнит про это в западноукраинском городе, снова обретшим славу оголтелого бандеровского национализма? А тогда, буквально через два или три дня в стычке с бандитами в селе Окно Гримайловского района погиб наш товарищ, солдатский артист, рядовой Николай Бровкин 1919 года рождения, так и не дождавшийся уже объявленной демобилизации, так и не вернувшийся с войны в любимую Тулу.

* * *

До дня гибели Коли Бровкина наш ансамбль уже потерял двоих товарищей. В августе в страшном лесу Скалатского района, который назывался Урочище Мантява, в упор из засады был убит Володя Ивлев, очень красивый и стройный юноша, самый лучший танцор еще в том, старом, военного состава ансамбле дивизии. Он танцевал на уровне профессионального мастера, умел свободно крутить воздушные туры в два оборота, делать пируэты по тридцать два такта, изящно вращать шанэ по кругу и диагонали, крутить бочки. Словом, он делал все танцевальные фигуры и движения, и ничуть не хуже того, как это умеют делать сейчас профессиональные танцоры военных ансамблей. В день гибели ему было от роду всего-навсего двадцать два года. Тогда мы прочесывали страшный бандитский лес, бывший в годы фашисткой оккупации да и после войны местом казни врагов бандеровского движения – поляков, евреев, советских солдат и партизан, крестьян, осмелившихся вступить в колхозы. Мне пришлось побывать в этом лесу и самому увидеть незахороненные останки бандитских жертв. Их кости и черепа белели на лесных полянах. Не однажды мы прочесывали этот лесной бандитский притон, ибо он долго еще оставался опасным из-за жестокой дерзости и коварства опытных разбойников. В тот день проческа не дала результатов. Руководил ею сам полковник Великанов. Наконец, он дал отбой и послал Володю Ивлева передать команду комбату-2 капитану Огризко снимать блокирующие лес засады. Тот шел по опушке, весело посвистывая. Вдруг раздался один выстрел, и наш товарищ упал замертво. Все произошло на глазах полковника, недалеко от командного пункта. И тогда в ярости солдаты без команды ударили по опушке огневой проческой. В густых зарослях мы потом обнаружили четырех убитых бандитов, но это не убавило горечи от понесенной утраты, от переживаний за несостоявшиеся надежды и мечты товарища. Пуля могла выбрать любого из нас, но попала, может быть, в самого талантливого. Похоронили Володю Ивлева в Скалате. Хотелось мне в сентябре 1986 года проехать по всем нашим могилам во Львовской и Тернопольской областях, но не удалось найти для этого транспортной оказии. А тогда ведь все наши могилы могли быть целыми. Теперь же надежды на это не осталось.

Через две недели в том же августе и в том же Скалате похоронили мы второго артиста нашего ансамбля, хориста по совместительству, сержанта Сонина. Его смерть тоже была совсем не геройской, и нашла она его в том же лесу. В него попала случайная пуля во время ночной перестрелки. Только утром товарищи обнаружили его без признаков жизни на том же месте, где он сидел в засаде.

Не искал подвига и Коля Бровкин, но смерть принял во спасение своего командира, нашего Бати. Случилось это хмурым ноябрьским утром в большом селе Окно («Викно» по-украински), которое стояло на краю леса, неподалеку от райцентра Гримайловского района (по-польски его называли Гжимайлув). По оперативным данным в этом селе бандиты решили обустроить себе зимовку, а может быть, они и успели уже здесь поселиться на подворьях и в домах банд-пособников. Наш командир полка решил провести в этом случае полковую операцию по поиску и ликвидации банды. Операция проводилась силами второго батальона и полковых спецподразделений – роты автоматчиков и роты, собранной из других штабных взводов. Ночью село было блокировано скрытыми постами, а рано утром началась проческа – тщательный обыск всех подворий. Они были заранее распределены по боевым поисковым группам. На наш взвод выпала своя задача. Батя выделил для нас самые подозрительные подворья, хозяева которых, по оперативным данным, поддерживали связь с действующей в этой местности боевкой. А руководство поиском он взял на себя. Получилось так, что в этой операции мы должны были выполнять две задачи: вести боевой поиск и охранять Батю. Вторая задача была выполнена ценой жизни Коли Бровкина.

На первом же подворье мы обнаружили недостроенный схрон в стодоле под сложенным там немолоченым хлебом. Хозяин долго и путано что-то объяснял нам. Был он невзрачен на вид, маленький, взлохмаченный, небритый и немытый. А глаза свои он все время прятал. Батя приказал мне отвести его в сельскую Раду для соответствующей проверки его личности и поведения. Там это делали оперативные сотрудники из районного отделения госбезопасности. Я повел его туда, а когда возвратился на свою улицу, наш взвод уже работал на третьем подворье. Я уже подходил к нему, когда услышал короткую автоматную очередь. Вбежав во двор, я увидел там застывшую на мгновение картину: посредине двора стояла полузапряженная бричка, около нее лежал раненый Коля Бровкин, под стеной дома стоял Батя, а через плетень в соседний двор прыгал парень в черной телогрейке и с автоматом в руках. Я вскинул автомат и дал по нему длинную очередь. Одновременно со мной такую же очередь пустил из-за дома Порфирий Конкин, тоже наш хорист. Бандит упал с плетня. Мы потом установили его имя и фамилию. Он оказался сыном хозяина подворья Василем, который числился дезертиром Советской Армии с 1944 года. Вместо фронта он тогда сразу же ушел в банду и имел богатый список бандитских заслуг. А перед этим здесь, во дворе, произошло следующее: хозяином подворья оказался не просто отец бандита, не просто бандпособник, а еще и бывший депутат польского Сейма, куда он был избран еще в 1928 году от находившейся тогда на легальном положении украинской националистической партии.

Теперь ему было уже около восьмидесяти лет, но он был крепок и здоров и руководил своим хозяйством вместе со своим старшим сыном. В то утро они собирались возить навоз на поле. Картину мои товарищи застали на подворье обычную, мирную. Проверке хозяйство подвергалось, как и все остальные в селе. У нас не было предположения, что сын-бандит живет у отца. Бандитскими правилами это было исключено. Но случилось как раз по-другому. Василь был дома и успел спрятаться в схрон, когда почуял опасность. Схрон был хитро устроен между стен хлева и курятника с выходом на чердак над курятником. Но обнаружен он был не случайно. Для этого у нас был свой опыт. Порфирий Конкин обнаружил пустое пространство между стен хлева и курятника, промерив длину всей стены внутри хлева и снаружи. Обнаружилась разница примерно на длину двухметрового металлического щупа. Тогда дотошный солдат стал этим щупом ковырять стенку, а бандит Василь, почуяв прямую опасность, выбрался из схрона на чердак курятника и приготовился к любому исходу. Пока Конкин ковырял стенку, другой наш артист – младший сержант Петрусь (должен сказать, что половину нашего взвода составляли украинцы), увидев дробину (лесницу), подставленную к курятнику, решил заглянуть на чердачок. Поднялся он на две ступеньки и лицом к лицу столкнулся с парнем. «Шо ты тут робищь?» – спросил Петрусь. Тот ему в ответ, шаря, однако, руками по соломе, где был спрятан автомат: «Та я яйца куричьи шукаю». «Слазь на землю!» – строго приказал Петрусь. Надо признаться, что нарушили мы тогда собственным опытом определенную инструкцию: не зафиксировали в самом начале обыска состав семьи и не собрали всех членов семьи в одном месте. Хозяин с сыном продолжали крутиться у брички с конями. Вот и не сообразил Петрусь, что человек на чердаке был лишним и не опередил его своими действиями, а продолжал ожидать, пока тот слезет с чердака. В это время щуп Порфирия Конкина провалился в пустоту. Он выскочил на улицу и громко закричал предупреждение: «Схрон! Схрон в хлеву». Бандиту просто ничего не оставалось делать, как спрыгнуть с чердака, сбивая с ног Петруся. Он вскинул автомат в сторону Бати, рядом с которым был Коля Бровкин. Не видел никто, как сделал он свой геройский шаг, чтобы загородить командира полка. Предназначавшуюся ему автоматную очередь он принял на себя. Автомат более не стрелял. Коля упал на землю и в горячке успел проползти под бричку. Бывалый солдат, он ожидал следующей очереди с того же чердака. Батя остался стоять у стены и, увидев меня, приказал помочь раненому, вынести его из-под огня. Сделав с Порфирием Конкиным первое дело, мы выбежали на середину двора и, не ощутив веса Колиного тела, вынесли его под стену. Мы тоже ждали продолжения боя, но его не последовало. На наши выстрелы прибежал с группой солдат комбат-2 капитан Огрызко и длинной очередью из ручного пулемета с руки прошил стену хлева от курятника до дверного проема. Схрон был пуст. Живым Колю мы успели довезти до Теребовли. Через тридцать пять часов после ранения он скончался. Врачи местной больницы ничего не смогли поделать. Четыре пули попали ему в ноги, а две в живот. Одна из них задела почку, а во время операции обнаружилось, что вторая почка оказалась больной.

Могилу своему товарищу мы вырыли широкую и глубокую на краю Теребовлянского кладбища, подальше от униатской неприветливой церкви. Мы ему собрали все осенние цветы в красивых окрестностях древнего города. На похороны собралось все население – и старые, и молодые. Многие успели узнать его как солдатского артиста, но не как стреляющего солдата. Много было сочувственных речей и речей, осуждающих неправое бандеровское дело. Все клялись, что навечно сохранят память о Коле в далеком от его родной Тулы украинском городе. А наш Батя, полковник Петр Сергеевич Великанов, говорить не мог, он плакал над гробом Коли. До отъезда из Теребовли мы успели поставить на Колиной могиле обычный деревянный обелиск со звездой и металлической пластинкой, на которой были нацарапаны фамилия, имя и отчество, дата его рождения, время и место гибели. Из Тулы на похороны приехать было некому. Старые родители уже не могли этого сделать. Наверное, и род продолжить тоже уже было некому, второй-то сын также не вернулся с фронта. А теперь уж и родителей нет.

Нет и Петра Сергеевича Великанова. Из всех известных мне осталось лишь двое-трое. И на могилу Колину съездить теперь не просто, она оказалась в другом государстве.

Имя Николая Бровкина было занесено в Книгу памяти героев-солдат славной дивизии имени Дзержинского. Но теперь-то и дивизии этой нет. От ОМСДОНа остался только ДОН. Остались только «горячие точки» в нашей необъятной России. Продолжают гибнуть в них российские солдаты…

А подчинись тогда бандит Василь приказу Петруся, слезь он со своего чердачка и сложи свой старый ППШ, остался бы жив. Правительство Украинской ССР объявило тогда всем бандитам, сложившим оружие, полную амнистию. И наш Коля дожил бы до демобилизации, да и нас с Порфирием Конкиным миновал бы грех. Но не хотели тогда люди поступать по разуму. Хотя и ныне немного набралось ума…

* * *

1946 год подходил к концу. Новый, сорок седьмой, мы еще встречали в Теребовле и все еще мотались с Батей по непроходимым проселкам, от села к селу, от леса к лесу. Еще две могилы выкопали мы в городках Струсово и Микулинцы. Была уже объявлена демобилизация военнослужащих старших возрастов, до 1921 года рождения включительно. Однако все наши старики: Миша Бутенко, Миша Васильев, Миша Лямцев, Паша Ко дин, Коля Шеметов, Петрусь и остальные решили не расставаться ни с Батей, ни с ансамблем. К нам присоединился и наш худрук Михаил Рафаилович Дубовский. Батя обещал нам держать всех при себе в том же качестве. Но тут всех нас поразило и обидело неожиданное известие из Москвы: пришел приказ министра о расформировании нашего 1-го мотострелкового полка. Его личный состав надлежало передать на пополнение полков, действующих в «горячих точках». Призывов солдат молодых возрастов в Советскую Армию все еще не было. Все наши планы нарушились, и мы стали собираться в Москву. Там всем нам предстояло расставание и опять переезд к новым местам службы. Наш Батя в эшелоне приказал разместить всех нас, своих приемных сыновей, в штабном вагоне. Всю дорогу мы пели песни, а он не уставал их слушать.

В старинном городе Теребовле древнего Галицко-Волынского княжества мне с той поры бывать не приходилось. Мы уезжали в январе. Город был в снегу, а мне этот один из самых красивых из виденных мною городов запомнился золотом осенних садов и лесных склонов окружающих его невысоких гор. Он запомнился еще каким-то мирным, белокаменным, чистым, уютным и тихим городком. Так он открывался взору при въезде в него со стороны Тернополя. Город протянулся вдоль правого берега узенькой реки Серет, извивающейся по распадку между двумя грядами сопок. Вода в реке была чиста и ее можно было пить в любом месте. Вдоль реки протянулась главная и единственная улица Теребовли, название которой не запомнилось. Дома по этой улице были все каменные. Самым высоким было здание, в котором размещался наш штаб. Мы жили на верхнем третьем этаже. По обеим сторонам улицы росли ряды белых акаций. А напротив нашего дома вся в осеннем золоте горела каштановая роща-парк. В центре города на небольшом расстоянии друг от друга как белые свечи стояли польский костел и униатская церковь с кладбищем. Напротив костела возвышалась башня Ратуши. Улица и тротуары были вымощены белым камнем и всегда были чистыми. На противоположном же берегу тянулись одноэтажные, негородского вида домики с садами и огородами. Где-то на краю этих садов распластались одноэтажные серо-черные здания казарм и цейхгауза, в которых когда-то стояла воинская часть польского войска. А тогда там расквартировался наш армейский артиллерийский полк. На левом берегу Серета против ратушной башни два раза в неделю шумел на зеленой лужайке крестьянский базар, живой и разносольный. А за базарной лужайкой на высокой горе возвышался над всем городом вечным его стражем замок. Вся его подножная округа, застроенная по склону домиками, называлась «Пидзамче». Только однажды неуемные бандеровские боевики обстреляли нас из руин этой средневековой рыцарской цитадели. Случилось это в самом начале по прибытии нашего полка в Теребовлю. А потом, вплоть до нашего отъезда, город был тих и спокоен. Лишь по утрам и вечерам здешнюю тишину нарушали гудки паровозов.

По краю города, из ущелья со стороны Тернополя, навстречу извилистому Серету выбегала такая же извилистая железная дорога, блестевшая рельсами на черном ее полотне. Городской вокзал, стоявший сзади костела, был маленький, чистенький, с двумя залами для пассажиров первого и второго классов. Пассажиров, правда, почти не было, поэтому на вокзале всегда стояла тишина. Поезда на Чортков и Коломию проходили здесь редко. Прибежит, бывало, со свистом паровозик с тремя вагончиками, высадит двух-трех человек, подхватит парочку новых и, свистнув, укатит к следующей станции Копычинцы. А вечером он же пройдет в обратную сторону. Такие картинки, как в кинофильме, приходилось мне видеть в маленьких германских городках, где-нибудь в окрестностях Дрездена. Никак эти картинки не увязываются своей мирностью и тишиной с жестоким военным прошлым. Проезжая сквозь такие городки, у меня всегда возникало желание остановиться и пожить в них, наслаждаясь и нежась в их тишине и благоустроенном уюте. В какой-то мере такое удовольствие мне удалось испытать и почувствовать летом и осенью первого послевоенного 1946 года. Теперь же мы уезжали отсюда с чувством искренней грусти и глубокой печали, оставляя могилы своих боевых товарищей. С городом, с прожитым здесь куском беспокойной и опасной жизни, мы расставались навсегда.

С Батей мы расстались в Москве. Он получил назначение на должность в Управлении внутренних войск, а остатки нашего ансамбля и я в том числе попали в 10-й полк нашей дивизии. Старики наши демобилизовались, а остальные однополчане, кажется, опять были посланы на дослуживание в Прибалтику. С полковником Великановым мы все-таки встретились летом сорок седьмого, когда нам снова выпала старая задача в Западной Украине, на Львовщине. Наш бывший Батя приезжал туда в качестве инспектирующего начальника. Но личной встречи у нас не произошло, заботы были разные. Еще раз я встретил его уже спустя лет десять случайно, в троллейбусе, около Колхозной площади. Он был в генеральских погонах. Меня узнал, но был невесел, жаловался на болезнь, которую привез из Китая. Там он служил несколько лет в качестве военного советника.

А потом Миша Дубовский, наш полковой летописец и худрук ансамбля, рассказал мне, что наш Батя, генерал Петр Сергеевич Великанов умер от страшной болезни.

Вот и вся история про красивый древний город Теребовлю и хорошего человека, редкого по своим человеческим качествам среди всех командиров, которых я встречал, которым был подчинен и от которых зависела моя жизнь на протяжении долгих лет службы народу и Родине.

* * *

Наступил 1947 год, шестой год моей солдатской службы. Старослужащие мои товарищи, довоенного еще призыва, увольняющиеся теперь наконец в запас по долгожданной демобилизации, называли меня «молодой». Так, по традиции, в нашей Красной Армии называли солдат-первогодков, только еще начинающих служить. У нас в дивизии моложе меня было очень немного солдат, призванных в 1944 году. После войны с тех пор в войска пополнения не было, оно придет лишь летом 1948 года. Мне еще предстояло служить два с половиной года. А служба продолжалась совсем не мирная. В наступившем сорок седьмом полки нашей дивизии дважды выезжали в оперативную командировку все в ту же бандеровскую Западную Украину. И оба раза вновь мы прочесывали на Львовщине и на Тернопольщине зеленые урочища, отыскивали тайные схроны, стреляли в бандитов, а они стреляли в нас. В том сорок седьмом мы тоже оставили несколько могил на одном из самых красивых богатыми надгробиями на могилах польских магнатов кладбищ – Львовском кладбище. Со временем все захоронения солдат и офицеров, погибших в борьбе с бандеровцами в годы войны и в послевоенные годы, были перенесены с разных мест Львовщины на это кладбище. В 1986 году мне довелось снова побывать во Львове. Я пошел на свои могилы и нашел их на новом месте, на специально отведенном участке, с именами на гранитных плитах. А старое Львовское кладбище мне вовсе не показалось теперь красивым, может быть, потому, что почти не сохранились там памятники на могилах польской шляхты. Не нашел я там тогда и крестов, которые стояли еще после войны на могилах польских легионеров, порубанных при прорыве под Львовом в 1920 году фронта белополяков славной 1-й Конармией под командованием легендарного Семена Михайловича Буденного. Оказалось, что польское правительство позаботилось об этих крестах и останках своих легионеров и перенесло их захоронения из Львова на родную польскую землю. А нашему советскому правительству и в голову не приходила мысль о перезахоронении своих героев, погибших в борьбе за свободу Украины. Хоть и шла уже в 1986 году перестройка, хоть и снова на ее волне начался в Западной Украине разгул враждебных Советскому государству националистических настроений и действий, невозможно было представить такого мрачного исхода, который произошел в этой стороне после предательских Беловежских соглашений. Очень скоро после этого стали повсеместно уничтожаться не только памятники и могилы участников борьбы с националистами-бандеровцами, но и могилы воинов, погибших в боях с немецко-фашистскими поработителями украинского народа. Таков оказался финал многолетней, многотрудной и опасной нашей службы в беспокойные первые послевоенные годы в беспокойных западноукраинских землях. Сравняли с землей наследники Степана Банд еры наши могилы.

* * *

Между двумя выездами в боевые командировки в сентябре 1947 года мне и моим товарищам по службе в дивизии имени Дзержинского выпала честь стоять в почетном карауле, выстроившемся в линию от Спасских ворот Кремля до Дома Московского Совета на улице Горького во время прохождения торжественной процессии со Знаменем Москвы в день ее 800-летнего юбилея. На Знамени только что тогда в Кремле была прикреплена Звезда Города-героя и орден В. И. Ленина, которыми была награждена Москва. Знамя нес председатель Московского Совета депутатов трудящихся и он же – секретарь Московского городского и областного комитетов ВКП(б) Георгий Михайлович Попов. Ассистентами знаменосца шли трижды Герои Советского Союза прославленные летчики Покрышкин и Кожедуб.

С той поры Москва окончательно вернулась к своему мирному ходу жизни. Наверное, также вернулась и вся страна. Недавние герои, уложив в коробочки свои боевые награды, быстро превратились в обыкновенных рабочих, служащих, колхозников, студентов. Только мы, не завершившие своей бесконечной службы солдаты, не вернулись еще в эту мирную жизнь и смотрели на нее из окон своих казарм. Иногда по вечерам зимой я с завистью из окна казармы наблюдал, как возвращаются с занятий студенты Московского энергетического института. Они бежали веселыми стайками, подгоняемые морозом к остановке трамвая. А по утрам, тоже в темноте, уже не так весело, а скорее озабоченно, они спешили к первому звонку на лекции. Смотрел я на них и завидовал и думал, что не суждено мне быть с ними. А ведь когда-то в школе я был уверен, что тоже стану инженером-строителем. Служба моя мешала этому сбыться. Время уходило. Все больше одолевало сомнение, могу ли я теперь на что-нибудь рассчитывать, кроме профессии электромонтера, в которой я успел себя попробовать еще летом 1941 года. Теперь надо было думать о занятии, которое бы дало обеспеченный заработок. Родители мои за время моей службы уже успели состариться. Отцу уже скоро должно было перевалить за шестьдесят. Да и Мама от него ненадолго отстала. Так что стал свыкаться я с мыслью, что учебой мне теперь уже заниматься будет некогда.

Но однажды летом все того же сорок седьмого года неподалеку от моей школы у меня произошла случайная встреча с двумя моими школьными учителями – физиком Сергеем Алексеевичем Ивановым и математиком Николаем Алексеевичем Ратниковым. Они как-то очень просто рассеяли все мои сомнения своей беспрекословной учительской рекомендацией – не терять зря времени. Сергей Алексеевич тогда еще преподавал физику в школе рабочей молодежи № 17 в старой деревянной двухэтажной школе в Зубаревом переулке неподалеку от моего довоенного места жительства. Он даже не сомневался в том, что меня примут туда, несмотря на то что я все еще был солдатом. Запала мне тогда в голову эта внушенная идея. На следующий день я пришел к своему командиру, начальнику нашего полкового клуба лейтенанту Владимиру Сергеевичу Чернову и попросил у него разрешения ходить по вечерам три или четыре раза в неделю в школу. Он, не задумываясь, разрешил мне это сделать и даже написал мне какое-то разрешение для директора школы, поставив на него какой-то штамп у своего приятеля штабного офицера Михаила Федоровича Ломова. Так я совершенно неожиданно стал учеником вечерней школы рабочей молодежи № 17 Ростокинского отдела народного образования.

* * *

Идея продолжить учебу овладела мной сразу. Я не стал откладывать ее реализацию. С неофициальным разрешением (а официального, конечно же, не могло быть, поскольку солдатам срочной службы поступать в гражданские учебные заведения не разрешалось) я выпросил у лейтенанта Чернова увольнительную и поехал в школу к Сергею Алексеевичу, моему учителю физики и первому режиссеру нашего школьного спектакля «Ревизор». Пошли мы с ним сразу к директору школы Ивану Михайловичу Михайлову. А тот начал со мной серьезный разговор, поинтересовался, где и какой класс я закончил до войны и с какими результатами, когда предполагается моя демобилизация. Я отвечал, что экзамены за девятый класс я сдал в июне 1941 года на «отлично», что учился здесь рядом, в школе № 270, и что не знаю, когда буду демобилизован. Иван Михайлович спокойно меня выслушал, глядя строго, по-учительски из-под очков. «Ну что ж, – наконец сказал он решительно, – раз демобилизация у тебя будет не скоро, советую тебе еще раз повторить пройденное и забытое в девятом классе!» Я заерзал на стуле, никак не ожидая такого предложения, ведь мне советовали стать второгодником! Это не могло не задеть моего самолюбия. Сергей Алексеевич стал за меня заступаться. Тогда директор пригласил учителя математики и попросил его проэкзаменовать меня за девятый класс. А тот сразу спросил: «Чему равняется корень квадратного уравнения?» Я не помнил. Я был не готов к ответу и растерялся от такого провала памяти. Иван Михайлович испытующе смотрел на меня. «Ладно, – сказал я, – согласен».

«Я думаю, – проговорил директор, – ты поступаешь правильно. Иди к руководительнице твоего класса Людмиле Александровне Докучаевой, у нее есть свободные места за партой». Я пошел и сразу оказался на уроке этой необыкновенной женщины, лицо которой показалось мне знакомым, но которую я никогда не знал. Может быть, я видел ее среди учеников нашей знаменитой сорок восьмой школы. Она примерно приходилась мне ровесницей и, по-видимому, успела за годы войны закончить институт. В тот день она читала теперь уже моим одноклассникам, совсем не переросткам, а вчерашним ученикам обычной школы, лекцию о раннем периоде творчества Николая Васильевича Гоголя. Знаменательное вышло совпадение в тот день. Я встретился со своим режиссером, уважаемым учителем физики и знатоком гоголевской драматургии Сергеем Алексеевичем, и на уроке, на своем первом послевоенном уроке услышал красивый и вдохновенный рассказ учительницы о периоде романтического творчества тоже хорошо мне знакомого писателя. Она говорила необычно, неожиданно, как-то нараспев, будто бы представляя и себе, и нам живые картины необыкновенных приключений гоголевских героев в зимние рождественские вечера, в короткие майские ночи из запомнившегося с детства «Хутора близ Диканьки». Я не сразу принял ее манеру рассказа и даже не поверил в искренность ее проникновения в необычную судьбу необыкновенных литературных персонажей. Я оглядел округ себя всех присутствующих в классе учеников и учениц. Они слушали, как завороженные. Тогда и я стал вслушиваться и вглядываться в свою новую учительницу, а она продолжала и продолжала, нет, не лекцию читать, не назидать о положительных и отрицательных чертах характера героев и особенностях творчества Гоголя, но – изливать свои чувства, свое понимание прекрасного. Эти чувства передавались и нам, будили в нас живое воображение и в унисон, музыкой звучащие эмоции. Это чудо потом повторялось не однажды на уроках по литературе. А когда потом на уроках дошло дело до творчества Льва Николаевича Толстого, до героев «Войны и мира», как-то само собой пришло на ум осознание портретного сходства нашей Людмилы Александровны с княжной Марьей Болконской. Она тоже была некрасива и лицом, и фигурой, но голос ее, ее необыкновенно умные и добрые глаза и искреннее сочувствие невыдуманным судьбам невыдуманных великими русскими художниками людей преображали ее саму. Только доброта и только ум светились у нее на лице. То же самое происходило и с Людмилой Александровной. С нами она, как классный руководитель, пыталась вникнуть в наши заботы, понять наши проблемы, порадоваться нашим успехам или пожурить нас за наши неудачи. Была она женщиной одинокой и не очень привлекательной для женихов. Не дал ей Бог для этого необходимых статей ни в способности кокетства, ни в уменье привораживать. Однако был у нее все-таки один мужчина, которому она отдала свою женскую ласку и заботу. Этим мужчиной оказался директор нашей школы Иван Михайлович Михайлов, вдовствующий, одинокий человек. Дочери его – тоже учительнице нашей школы – некогда было заниматься отцом и жить его заботами. У нее были и муж, и дети, и свои проблемы. Иван Михайлович практически не только работал в школе, но и жил в ней. Его директорский кабинет служил ему и квартирой. И не удивительно, что одиночество сблизило этих двух вообще-то разных людей. Людмила Александровна была человеком с более высоким интеллектом и уровнем образования. Наверное, она вырастала в иной социальной и культурной среде. Она была натурой тонкой и чувствительной. А Иван Михайлович лицом и манерами обнаруживал свое пролетарско-крестьянское происхождение. В гражданскую жизнь он вышел из среды военных политработников невысокого звания и без каких-либо воинских заслуг. В школе нашей он преподавал в младших классах историю, нагрузку имел небольшую, но зато все свое время отдавал школьным организаторским, административным и хозяйственным делам. Самое главное в нем было его честное и доброе отношение и к этим делам, и к нам, учащимся, – людям, лишенным в свое время возможности получить образование. В понимании этой общей заботы сошлись два добрых человека – Людмила Александровна и Иван Михайлович. Может быть, это и повенчало их взаимным уважением, и заботой друг о друге, и запоздалой любовью. Никто их за это не судил. Директору и его помощнице – заведующей учебной частью Людмиле Александровне удалось собрать в школе преподавательский состав по своему образу и подобию. Всех их объединяла невозможность работать в обычной общеобразовательной школе: одних – преклонный возраст, других – отсутствие опыта или желания работать с детьми, а, может, и отсутствие для этого таланта. Работа со взрослыми людьми, понимающими и осознающими свои поступки и отношение к учебе, снимала с них задачу воспитания, педагогического влияния на качество учебы каждого из учеников, которая в массовой школе считалась бы основной и отнимала бы у них и время и силы. Но и тех и других объединяло руководство школой в лице директора и двух его заместителей – заведующих учебной частью по дневной и вечерней сменам, которое имело свое особое отношение к идее образования рабочей молодежи. И директор, и оба завуча были одержимы этой идеей. В ее осуществлении они видели свой особый смысл, свое предназначение. Они искали и находили собственную систему организации учебной и воспитательной работы, собственную методику преподавания с учетом особенностей и возможностей необычного типа образовательной школы для рабочей молодежи. В ее условиях было невозможно руководствоваться методикой обычных школ. Но руководство школы не только предупреждало наших учителей, но и контролировало их работу так, чтобы она не превратилась в простую, бесстрастную передачу суммы знаний, чтобы она велась сообразно возможностям усвоения учебного материала, учитывала возникшие в связи с перерывом в учебе лакуны знаний, чтобы учителя находили для этого необходимые подходы к преподаванию и помогали ученикам организовать их самостоятельную работу с учебниками, литературой и материалами. И директор, и завучи считали необходимым, чтобы классные руководители имели постоянную связь с местами работы учеников, чтобы регулярно информировать руководство и общественные организации об успехах и недостатках учебы подчиненных и товарищей, и добивались от них постоянного внимания к их проблемам, заботы о предоставлении определенных законом льгот для учащихся школ рабочей молодежи. Но самым главным для них было добиться от учителей, чтобы они нашли правильные подходы к своим ученикам, чтобы они не отдалялись от них на какую-то официальную дистанцию, были бы с ними наравне, как со взрослыми людьми, и не унижали бы их достоинства своей менторской снисходительностью. Но при всем при этом наш директор и его помощники считали необходимым, чтобы наши преподаватели были настоящими учителями, глубоко и обстоятельно знали свой предмет, доносили преподаваемый материал до понимания учеников и были строги и справедливы в оценке их успехов, таланта, трудолюбия и способностей.

Людмила Александровна была завучем в вечерней смене. По дневной смене эту обязанность выполнял Михаил Михайлович. Запамятовал, к сожалению, его фамилию, но не забыл ни как человека, ни как учителя, ни как друга и защитника учащейся рабочей молодежи. Сам он был по специальности учителем географии и вел этот предмет в нашей смене. Человеком он был добрым, но по внешнему виду предположить это было невозможно. Ростом он был высок, а с лица выглядел каким-то знакомым по кинофильмам персонажем пирата-разбойника. Голова его лопоухая была брита наголо, а смуглое лицо страшили большой горбатый нос и разбойничьи глаза. Но, однако, страха его лицо не вызывало, оно только напоминало о страшных впечатлениях от виденных в детстве приключенческих фильмов. Доброта этого человека высвечивалась на лице сразу, как только он появлялся в дверях класса. Как-то само собой родилось у нас и дружеское расположение к нему, и ласково звучащее произношение имени его и отчества. Мы звали его или Мих-Михычем или Мих-Михом. Его заботливое отношение к нам я испытал на себе в результате его участия в решении неожиданно возникшей ситуации, по причине которой я едва не прекратил начатую учебу.

Начав учебу в школе № 17 Щербаковского района в сентябре 1947 года, я в том же сентябре вынужден был ее прервать, так как полк наш срочно после юбилейных торжеств 800-летия Москвы должен был отправиться в новую боевую командировку, снова в Тернопольскую область. Официального разрешения на учебу я не имел, да и не считал возможным его просить. Я учился, можно сказать, нелегально. Об этом знал лишь мой друг – начальник лейтенант Чернов. Делать было нечего, и я поехал со всеми, решив, что мои университеты на этом закончатся.

Возвратились мы из командировки в конце декабря. В школе уже заканчивалась вторая четверть, и мне казалось, что вернуться в нее было уже невозможно. Но однажды я совсем случайно встретил где-то неподалеку от Лефортово нашего Мих-Михыча. Он первый увидел меня в толпе и, подойдя сзади, тронул меня ласково за плечо. Я повернулся и увидел его доброе разбойничье лицо. Но улыбка его быстро погасла, и он строго спросил меня: «Что же ты, сержант, так быстро сдался? Почему не ходишь в школу?» Я ответил, что не судьба мне оказалась осуществить свою мечту, что по случаю боевой службы я вынужден был бросить учебу. А Мих-Мих настойчиво и без улыбки, строго опять спросил меня, давно ли я приехал в Москву. Услышав, что это произошло неделю назад, он требовательно приказал мне явиться в школу в следующий понедельник, а уж потом, снова улыбнувшись доброй разбойничьей улыбкой, подбодрил меня, сказав, что поможет мне решить с директором вопрос о вынужденном пропуске и уверенно поддержал меня в том, что я смогу преодолеть возникшие проблемы. А потом добавил: «А в школе о тебе, сержант, беспокоятся». В следующий понедельник я выпросил у лейтенанта Чернова увольнительную и пришел в школу. В этот день была контрольная по математике и Иосиф Давыдович Абшаткин, наш учитель по этому предмету, будто бы и не заметил моего возвращения и не сделал мне никакой скидки на уважительный пропуск занятий. Пришлось мне решать предложенные им задачи. Даже не знаю, как это получилось, но я решил их успешно и получил пятерку. Иосиф Давыдович отнесся к этому спокойно. Успокоился и я, успев до конца полугодия отчитаться по всем предметам, и был аттестован, как и все остальные ученики. Видимо, я не все забыл из того, что усвоил еще в довоенном девятом классе. Но не встреть я случайно нашего Мих-Михыча, не вернулся бы сам в школу, и кто знает, сумел бы я когда-нибудь снова начать. После этой контрольной учеба пошла у меня легко и интересно и я окончательно поверил в свои силы.

Интерес к учебе в нас все время поддерживали учителя. Поддерживали не назиданием, а уменьем стимулировать успехи каждого. Делали они это каждый по-своему. Вот, например, Иосиф Давыдович Абшаткин будто бы не прилагал к этому никаких усилий, будто бы не имел к нашему самостоятельному труду никакого отношения. Он, пожалуй, из всех учителей, которым работа в обычной школе была противопоказана, был в этом отношении наиболее характерен. Он прежде всего не подходил для этого своей внешностью. Я много лет спустя имел возможность в этом убедиться. Дело в том, что однажды я встретил его в моей довоенной 270-й школе. Он пришел туда учителем математики в класс моего младшего сына, который тогда уже учился в девятом классе. Я обрадовался и встрече со своим учителем, и надежде, что он и сына моего научит понимать свой важный предмет, как учил когда-то меня. Но случилось все наоборот и только по одной причине: дети, даже уже старшего возраста, не могли спокойно и серьезно воспринять его с первой же встречи. Был Иосиф Давыдович мал ростом и при большом портфеле, в длинноватых неглаженых брюках, из-под которых, задравши вверх мыски, торчали большие ботинки. Он очень был похож на Карандаша. Это сходство дополняли и выражение лица, и маленькие черненькие усики. Появление его в таком виде и у нас когда-то вызвало веселое настроение. Но мы его быстро преодолели, несмотря на не только комический вид учителя, но и на его типичную местечковую речь. Как-то очень быстро мы сумели разобраться и понять, что учитель хорошо знает свой предмет и любит его, и с удовольствием и даже азартом совершает на доске сложные алгебраические действия и преобразования. Но особенно он любил вместе с нами решать задачи и скоро сумел увлечь нас в эту самостоятельную работу. А вот дети из класса моего сына всего этого увидеть и оценить не смогли, и каждый урок по математике у них начинался как цирковое представление. С математикой у моего сына так ничего и получилось. Он стал историком. А я, хотя тоже не стал математиком, с большой благодарностью вспоминаю своего учителя. Он сумел всех нас подготовить тогда по своему предмету так, что любой из нас был готов выдержать экзамен в технический вуз. Математиком я не стал не от недостатка знаний по этому предмету, его я знал не только не хуже других, но научился решать задачи по алгебре, геометрии, тригонометрии получше многих и с не меньшим интересом. Мои товарищи, узнав потом, что я поступил на исторический факультет, долго удивлялись этому.

Иосиф Давыдович сумел все наши усилия и интерес сосредоточить на решении задач. Он очень обстоятельно проводил занятия в классе вместе с нами по решению как типовых, так и сложных, и особенно головоломных задач, требовавших знания целого комплекса теорем, аксиом, правил, действий, функциональных зависимостей. Решая задачи вместе с нами, он увлекался, будто бы впервые делая это сам. И когда решение находилось, он не скрывал своего удовлетворения и лихо выводил результат на доске, переводя дыхание от затраченного труда, бросал тряпку с мелом и весело глядел на нас, задирая нас своим азартом, и говорил: «Ну, а теперь попробуйте это сделать сами!» Поменяв условия задачи, он потом весело посмеивался над нашими незадачливыми попытками, вовремя незаметно корректируя их короткими предложениями типа: «Ну, а если попробовать вот так». Он и подсказывал, и подзадоривал стоявшего у доски задумавшегося ученика, как бы организуя математическую игру. Мы очень быстро ее приняли и решали дома по его заданию по 10–15 задач. Правила и законы алгебры, геометрии, тригонометрии, также как и функциональные зависимости постигались нами в процессе самостоятельной работы над решением задач.

Не пожелала работать в детской школе и Сара Иосифовна, наша учительница немецкого языка. Ее фамилия тоже затерялась в моей памяти. Она тогда только окончила институт, была еще очень молода и педагогических способностей в себе, наверное, не ощущала, чтобы суметь справиться с неуемной детской стихией. Впрочем, возможно, это я придумал сам. Просто у меня в памяти сохранилось ее нежелание обременять себя тяжелым трудом. Но свой предмет Сара Иосифовна знала хорошо, и еще хорошо она знала, что нам не надо забивать себе голову правилами грамматики, а полезнее просто тренироваться переводом текстов, пополнять словарный запас. Следуя этой собственной установке, она добилась важного для нас практического результата. И по этому предмету мы оказались готовыми к сдаче вступительных экзаменов в институты. Скажу еще в заключение о Саре Иосифовне: она была молода и красива. Это достоинство создавало некоторую сложность в нашем общении с учительницей, особенно для тех, кто возрастом был немного ее постарше. Не скрою, и я частенько позволял себе постреливать в ее сторону глазами сердцееда. Противоядие нашему мужскому нахальству Сара Иосифовна нашла не сразу, она, случалось, смущалась, отводила глаза, нервничала на уроке и не знала, какой урок задать нам в отместку. Через некоторое время мы вдруг увидели на ее руке обручальное кольцо, на том наше приволакивание и закончилось. Учительница стала заметно вести себя построже, а мы усердно стали заниматься переводом текстов, что пошло нам только на пользу.

Очень интересно проводил у нас уроки истории Михаил Владимирович Рабинович. Мы долгое время воспринимали его как профессора. Он действительно преподавал в Московском полиграфическом институте. По всей вероятности, он читал там лекции по истории партии, но профессором он все же не был. Выяснилось, что и ученой степени он тоже не имел. Но зато он имел вид настоящего профессора – политического пропагандиста типа Емельяна Ярославского. Это был безусловный эрудит в знаниях российской и всеобщей истории. Свои лекции он читал нам без конспектов, свободно владея материалом и играя чистой речью, могучим баритоном он рокотал на всю школу. Очень убедительна была и его могучая внешность: он был высок, грузен, но подвижен и в речи, и в жестах. Очень выразительно было его лицо, с крупным носом, большими, навыкате, глазами, мохнатыми бровями, усами и густой, седой гривой волос на большой голове. Записывать его лекции было невозможно, его можно было только слушать. Он не сковывал себя какой-то одной целью, какой-то одной исторической проблемой, рассчитанной на данный урок. Очень часто он уходил от объявленной темы, вступая в полемику с конкретными деятелями истории и политики. Все его лекции были заряжены разоблачениями фальсификаторов и апологетов империалистов и угнетателей всех мастей. Он говорил о них с гневом и упреком, будто бы зная каждого из них в лицо, и каждый из них был его личным врагом. Мы бывали в такие минуты заворожены его пропагандистским азартом. Мы были очень почтительны к нему и на уроке, и вне класса, поскольку он представлялся нам живым профессором. Уж очень мы досадовали, когда узнали, что Михаил Владимирович Рабинович им не был.

Но сам я стал историком вовсе не в силу очарования учителем истории. Я по-прежнему собирался поступать в какой-нибудь технический вуз, из которых по-прежнему предпочтение отдавал строительному институту, и поэтому больше внимания уделял занятиям естественными дисциплинами. В девятом классе восстановить знания по физике мне помог Сергей Алексеевич Иванов, мой довоенный учитель, который на последнем предвоенном экзамене 19 июня 1941 года поставил мне оценку «отлично». Он привел меня и в школу рабочей молодежи, и возродил во мне уверенность в способности к учебе. Добрая и вечная ему за это моя память. Я рассказывал о нем своим детям, а теперь рассказываю и внукам. Я прошу их сберечь мою благодарность и память к этому человеку. Не встреться он мне на моем послевоенном распутье незадолго до своей кончины, не убеди он меня сесть за учебники, может быть, жизнь их не состоялась бы так, как мне самому хотелось и как она им удалась и еще удастся.

А в десятом классе физику к нам пришел преподавать Иван Иванович. Опять вынужден просить прощения, ибо тоже не помню его фамилии, но зато хорошо помню я его еще со времен моей знаменитой Образцовой сорок восьмой школы. Помню его удивительное улыбчивое лицо доброго, мягкого человека. Теперь он совсем постарел и предпочел более спокойную работу, чем в беспокойной детской школе. Среди учеников нашего класса были и такие, которые еще недавно учились в школе, где работал Иван Иванович. Они сохранили уважительное отношение к его доброй, но заботливой строгости в оценке знаний и трудолюбия. А мы, старослужащие, сразу почувствовали его беспокойство за наши способности наверстать упущенное без каких-либо пробелов. Он не был скуп на персональное внимание к каждому из нас и на уроках, и после них. Помню на выпускном экзамене мне достался билет с вопросом о соотношении энергии ядерного заряда массы тела и скорости света. Надо было показать и физическое, и философское понимание сути главной закономерности материального мира, открытой физической наукой в XX веке. Мне удалось правильно и достаточно обстоятельно ответить на этот вопрос, конечно, на уровне понимания десятиклассника. Иван Иванович, внимательно выслушав мой ответ и удовлетворившись им, посоветовал мне непременно поступать на физический факультет Московского университета. Некоторое время я был уверен, что последую его совету, но потом пришло другое решение.

* * *

Только благодаря нашим учителям, их доброй человеческой заботе мы завершили тогда прерванное войной полное среднее образование. Педагоги они были разные, но знание предметов, которые они нам преподавали, у них было высокое. И они сумели передать их нам. Но это не значит, однако, что у нас не было трудностей, которые мы были обязаны преодолевать сами. У меня они были связаны с моим положением военнослужащего срочной службы, которому учиться в гражданской школе «было не положено». Я фактически поступил в школу самовольно и посещал занятия в ней нелегально. Мне удалось заручиться сочувствием лишь некоторых офицеров, с которыми у меня сложились неуставные дружеские отношения. Но были у нас в полку и в дивизии и другие офицеры из старших чинов, которым моя затея пришлась не по нраву. Двое из них чуть было не разрушили все мои планы, уже воплотившиеся в реальность из внезапно возникшей затеи. Первая катастрофа чуть было не произошла в конце учебного года, когда я заканчивал девятый класс. Переходные экзамены я тогда сдавать не собирался, так как еще при поступлении в школу я передал справку-выписку об окончании мной девятого класса в июне 1941 года. В ней были перечислены все мои годовые оценки по всем предметам. Помню, что среди них было только две четверки, а остальные – пятерки. Рассчитывая на то, что они будут перезачтены, я обратился к Ивану Михайловичу с просьбой освободить меня от вторичных экзаменов. Директор, выслушав меня, задумался, а потом поглядел на меня из-под очков и спросил: «А ты что же, боишься экзаменов?» Я сказал, что не боюсь. «Ну, а если не боишься, то и сдавай, потренируйся. А то ведь ты отвык, наверное, от экзаменов. Тебе ведь на будущий год придется сдавать экзамены перед Государственной комиссией». Опять уговорил меня Иван Михайлович, дав мудрый совет. Я согласился. Но к этому времени у меня произошла перемена в моем служебном положении: командование полка направило меня с другими сержантами в распоряжение штаба дивизии. Летом 1948 года к нам должно было поступить первое пополнение молодых солдат первого послевоенного призыва. Штаб дивизии для этого приступил к созданию для них учебного пункта, и мы, сержанты, должны были стать первыми младшими командирами для молодых призывников. А мне тогда «повезло» еще больше. Я был назначен старшиной всего учебного пункта в тысячу человек молодых солдат. В мою ответственность было определено все хозяйственное обеспечение. Я был подчинен начальнику учебки, подполковнику Григорьеву. В штабе дивизии он был на должности замначштаба. До этого случая мне встречаться с ним не приходилось. Не собираясь сдавать экзамены в школе, я спокойно отнесся к моему назначению, полагая извлечь для себя какую-то выгоду на будущее, возможные привилегии, необходимые мне для дальнейшей учебы. Но получилось наоборот. Положение мое осложнилось после того, как я дал согласие сдавать экзамены, которые начинались 1 июня. Делать было нечего, я пошел к подполковнику Григорьеву просить разрешения на отлучку в дни сдачи экзаменов. Я надеялся, что он по-человечески поймет меня. Но он даже не понял смысла моей просьбы. Он был не только удивлен, но и серьезно рассержен, его возмутил сам факт моей учебы в школе. Он начал кричать на меня, будто бы я совершил какой-то серьезный дисциплинарный проступок. Он кричал и приговаривал: «А кто мне здесь за все будет отвечать? Я что ли?» Я постарался ему объяснить, что сумею выполнить все его задания, что отлучки мои будут нужны не каждый день и не на весь день. А он все больше и больше распалялся и, уже не выбирая выражений, начал просто оскорблять мое человеческое достоинство. Тогда я закончил разговор просьбой: «Товарищ подполковник, разрешите идти?» «Идите, – бросил он в ответ, добавив, – и занимайтесь делом!» Напоследок я пожелал ему, чтобы его детям, если они у него есть, не достался бы такой командир, как он.

Так на письменный экзамен по литературе я не попал. Испытывая чувство жестокой обиды, я решил пойти за советом и помощью к заместителю командира полка по политчасти майору Цыганкову. Оказалось, что и он не знал, что я учусь в школе, и поначалу тоже очень удивился. Но удивившись, похвалил меня за это и поинтересовался моими успехами и намерениями. Тут же при мне он позвонил в штаб дивизии и с кем-то из начальников договорился о моей замене на должности старшины учебного пункта. Мне он сказал: «Иди, сержант, сдавай экзамены». Потом он распорядился, чтобы в батальоне и в моей роте мне разрешили бы увольнение на дни экзаменов. На следующий день я поехал в школу. Выслушав мои объяснения о случившемся, Людмила Александровна посадила меня за свой стол в учительской, дала листы бумаги, назвала тему сочинения, засекла время и приказала писать. Сама она ушла по делам. Я написал сочинение, а на следующий день пришел на устный экзамен. Все предметы мной были сданы с оценкой «отлично». Теперь я уже не сомневался, что справлюсь и с десятым классом.

Я встретил подполковника Григорьева, когда уже был студентом второго курса МГУ. Мы возвращались из Ковровских военных лагерей. На станции Новки под Владимиром мы долго ждали, пока наши вагоны прицепят к проходящим товарным составам. Я пошел на станцию, надеясь купить что-нибудь попить. Среди пассажиров, ожидающих свой поезд, я вдруг узнал бывшего подполковника. Он еще донашивал свой офицерский китель, но без погон. Поверх ботинок его были надеты калоши. Отставили, видимо, тогда служаку за усердие. Вид его показался мне жалким, и я не стал его тревожить запоздалым упреком.

Но на мою долю пришелся в конце службы еще один гонитель просвещения, даже два. Один из них был инструктор по политработе полка – капитан Кольченко, а другой – начальник штаба полка, майор Петраков. Первый слыл у нас знатоком вопросов международного положения, и, надо отдать ему должное, он был неплохим лектором. Но человечишка он был вредный: какие-то злые были у него глаза и вечно недовольное, обиженное лицо. Меня он знал лично по моей работе в клубе, знал, что я учусь в школе. Обстоятельства никогда не сталкивали нас по службе. Но однажды он выместил на мне одну из своих обид на человечество. Учеба моя тогда в десятом классе уже перевалила за второе полугодие, на занятия я теперь ездил свободно, не выпрашивая увольнительных. Дело в том, что, отчаявшись в ожидании демобилизации, я попытался найти другой путь избавления от своей солдатчины. Я вспомнил, что с детства имею ограничение слуха в связи с радикальной операцией, и обратился к начальнику санслужбы полка майору Гутикову с просьбой направить меня на медицинскую комиссию, полагая, что врачи дадут заключение о моей негодности к службе. Комиссование состоялось в нашем дивизионном медсанбате. Вместе со слуховым изъяном у меня тогда нашли еще фиброзно-очаговый ТБЦ (перенесенный когда-то начавшийся туберкулез легкого). Но этих изъянов хватило только на определение меня годным к нестроевой службе. Не потянули они на демобилизацию. Но наш начальник санчасти майор Гутиков Владимир Сергеевич взял меня к себе на должность старшины. Он, можно сказать, был моим товарищем, знал о моей учебе и решил помочь мне, освободив от службы в строевой роте. Так я обрел некоторую независимость от взводного, ротного и полкового начальства. А другой мой товарищ, заместитель начальника штаба полка, капитан Миша Ломов выдал мне удостоверение на право выхода из расположения части в любое время суток. Службу свою старшинскую я выполнял исправно, учеба ей не мешала, как и она – учебе. Три дня в неделю по вечерам я ездил в школу и в те дни назад, в часть не возвращался. Ночевал я дома, у родителей в Перловке. Возвращался в полк рано утром, пользуясь транспортом, предназначенным для наших офицеров, проживающих на квартирах в Москве. Полк наш тогда стоял в Реутовском лагере. Крытый тентом грузовик ожидал по утрам наших офицеров около станции метро «Бауманская». Однажды я приехал раньше других и занял место на сидении около кабины. Скоро грузовик заполнился пассажирами. Самым последним оказался капитан Кольченко. Он влез в кузов, а свободного места не оказалось. Недовольными злыми глазами он вдруг натолкнулся на меня, сидящего в дальнем углу кузова. Очень недобро посмотрел тогда он на меня, единственного сержанта в привилегированном офицерском грузовике. Я был готов уступить ему свое место, но сделать это уже было невозможно в битком набитом кузове. Почуяв неотвратимость мести обиженного капитана, я все-таки остался на своем месте. Он же устроился с края скамейки. Когда мы приехали в наш реутовский военный городок, не успел я дойти до своей санчасти, как туда уже пришел приказ – явиться мне к начальнику штаба полка, к самому майору Петракову. Я явился, доложил по форме, чуя, что Кольченко уже доложил о дорожной истории. Майор был суров. Сразу последовали два вопроса: где я был ночью и почему находился в офицерском грузовике? Я спокойно объяснил, что был дома после вечерних занятий в школе. В полку уже многие знали, что я учусь в школе рабочей молодежи, к этому времени у меня для этого даже было устное разрешение заместителя командира полка по политчасти. Потом я сказал, что на офицерском грузовике я ехал по разрешению старшего офицера. Тогда майор спросил, на каком основании я был в увольнении. Я сказал, что для этого имею временное удостоверение, которое мне выдал его заместитель капитан Ломов. «Покажите!» – грозно приказал майор. Я протянул ему клочок бумажки – удостоверение. Он вырвал его из моих рук и с остервенением разорвал, будто уничтожал скверну. «Идите!» – отрезал он, не в силах придумать какое-нибудь более суровое наказание. Откозыряв и развернувшись через левое плечо, я вышел из его кабинета и сразу же зашел к капитану Ломову, чтобы предупредить его о случившемся. Миша, выслушав меня, коротко резюмировал: «Вот м…к! Ладно, – подытожил он, немного подумав. – Принеси мне фотокарточку, я выпишу тебе новое удостоверение». Так он и сделал в тот же день. Я продолжал ходить на занятия, но на офицерском грузовике больше не ездил, а капитана Кольченко с тех пор стал игнорировать так, как это может позволить себе сержант срочной службы. На его лекциях я стал задавать ему самые каверзные вопросы и очень скоро понял, что знает-то капитан не больше, чем записано в его конспекте. Он и майор Петраков стали самыми главными моими недоброжелателями настолько, что к концу учебы, буквально накануне экзаменов на аттестат зрелости последний чуть было не лишил меня возможности завершить учебу. Жестокость майора Петракова на этот раз меня глубоко обидела. Признаюсь, я никогда так тяжело не переживал все предшествующие несправедливости. Но на этот раз я решил пожаловаться в самую высокую инстанцию. Я написал письмо-жалобу Вячеславу Михайловичу Молотову, так как кто-то сказал мне тогда, что он был шефом учащихся в школах рабочей молодежи. Я написал длинное письмо, в котором изложил всю свою биографию, как я в шестнадцать лет добровольцем записался в Истребительный мотострелковый полк, как служил без нареканий и там и в других полках, как воевал и как, наконец, не дождавшись демобилизации, решил продолжить учебу, не оконченную перед войной. Рассказал я и об обиде, нанесенной мне нашим начштаба майором Петраковым и пропагандистом полка, капитаном Кольченко. Письмо получилось длинное. В нем я представился товарищу Молотову как член ВКП(б) с июля 1944 года и попросил его помочь мне, защитив от несправедливости. Послал я это письмо не «на деревню дедушке», а в заказном конверте, и стал ждать ответа. А его все не было.

В конце мая 1949 года наш полк снова получил боевую задачу – опять выпала командировка на Кавказ. Начались быстрые сборы. Я надеялся, что на этот раз она состоится без меня, полагая, что мне дадут сдать экзамены. Но начштаба Петраков, узнав, что майор Гутиков собирается оставить меня в Москве, строго приказал ему отменить это решение. Мой майор стал с ним спорить, тогда ретивый начштаба доложил командиру полка, что полковая медслужба собирается выехать в командировку без старшины. Командиром полка к нам тогда был недавно назначен полковник Каменев Иван Иосифович. Я его знал еще с Кубанских боев 1943 года на «Голубой линии». В 1941-м он вместе с генералом Пияшевым защищал Тулу, а в сорок третьем он же привез нас, кубанцев, в дивизию имени Дзержинского. Меня-то он, конечно, не знал, но для нас, солдат, он был настоящим Батей. Он вызвал моего начальника для объяснений, и, когда тот объяснил ему в присутствии начштаба и его заместителя капитана Ломова причину своего снисхождения к моим проблемам, Батя сказал, по своему обыкновению хмуро и прокашливаясь: «Мы все тут, кхе-кхе, дураки, сидим тут, и никто не додумался хоть немного подучиться. Один, кхе-кхе, нашелся умный паренек, а мы ему мешаем. Кхе-кхе, – добавил он, – пусть учится. Да и дайте ему отпуск!» Об этом нравоучительном монологе рассказал мне потом мой друг Миша Ломов. Он же в тот же день и оформил мне отпуск на десять суток. Это был мой первый и единственный краткосрочный отпуск на восьмом году безупречной службы Родине.

Экзамены на аттестат зрелости я тогда сдал по всем предметам с оценкой «отлично» и получил Золотую медаль. В конце июля полк возвратился из командировки, а я к тому времени уже имел на руках и аттестат, и Золотую медаль и даже побывал на выпускном вечере учащихся школ рабочей молодежи в Колонном зале Дома Союзов, еще и посидел там в президиуме и был отмечен упоминанием в докладе представителя московского отдела образования. На следующий день я пришел в полк со всеми полученными свидетельствами и направился в штаб к самому майору Петракову. Стукнув в дверь и войдя в кабинет, я попросил разрешения обратиться к нему «по личному вопросу». Он удивился, но разрешил, а я нараспев стал представляться: «Товарищ майор! Представляюсь вам по случаю окончания средней школы рабочей молодежи, получения аттестата зрелости и Золотой медали за успехи в учебе. Благодарю вас за ваше содействие и помощь». Майор не понял моей иронии и принял все за чистую монету. Он встал из-за стола, внимательно осмотрел и аттестат и медаль, пожал мне руку и сказал коротко: «Поздравляю!» Спросив разрешения идти и развернувшись через левое плечо, я вышел из кабинета. Скоро майора Петракова перевели из нашего полка на другую службу и должность, я его больше никогда не встречал, но запомнил его на всю жизнь. Я даже до сих пор помню его остервенелое лицо, когда он рвал удостоверение, разрешающее выходить за пределы части в дни занятий. А тогда, в июле 1949 года, пришел наконец и ответ на мое письмо шефу учащихся школ рабочей молодежи Вячеславу Михайловичу Молотову. Он, конечно, не был адресован мне лично, до этого наш вождь снизойти не мог. Я узнал о письме от подполковника Бутенко – офицера политотдела дивизии – ему было поручено довести до моего сведения «высочайшее соизволение». Для этого я был вызван в политотдел. Беседу со мной подполковник начал со строгого упрека: «Почему вы, минуя инстанции, обратились к товарищу Молотову?» Но я не спасовал и сказал, что как коммунист считал себя вправе обратиться к Секретарю ЦК ВКП(б), который еще был и шефом школ рабочей молодежи. (Откровенно говоря, в этом я не был уверен ни тогда, ни сейчас.) Подполковник стал что-то говорить, оправдывая свой упрек, что, дескать, вам надо было обратиться к нам в политотдел и не отвлекать своими личными делами высокое руководство. Но и я был неукротим, заявив, что и Устав воинской службы, и Устав ВКП(б) я знаю не хуже его и попросил, наконец, сообщить мне принятое по моему письму решение. Подполковнику мой тон не понравился, и он сухо сообщил мне, что в порядке исключения мне разрешено продолжить учебу в вузе, и строго предупредил, чтобы я не использовал это разрешение для каких-либо других целей. Я заверил подполковника, что на этот счет ему нечего беспокоиться и попросил разрешения «быть свободным». Тут же в политотделе мне была дана справка-разрешение для поступления в Московский государственный университет на заочное отделение. Служба моя в ОМСДОНе тогда еще продолжалась, перевалив на девятый год. А сапог солдатских я износил не более десяти пар, если по одной на каждый год.

* * *

Окончание десятилетки явилось для меня главным событием, определившим всю мою последующую жизнь как начало пути в науку. Оно не только вернуло меня к моим далеким планам получения высшего образования, но и вдохновило со смелой уверенностью поступать в самый лучший вуз страны – Московский государственный университет. Теперь я уже точно знал, что учиться я буду только в нем. Но факультет я еще окончательно не выбрал, размышляя о выборе между физическим и историческим. Будь бы я в это время демобилизован – поступил бы на физический. Но в сорок девятом демобилизация еще маячила далеким светом. Значит, начинать учебу надо было на заочном отделении, и меня одолевали сомнения, смогу ли я, будучи ограниченным в свободном времени, войти в необходимый ритм учебы на сложном физическом факультете. В конце концов я решил поступать на исторический, но не потому, что считал его более простым и легким. Сюда меня, кроме всего прочего, тянула и толкала личная причастность к истории. Я успел к этому времени увидеть ее, что называется, глазами взрослого человека – в конкретном выражении событий, фактов, настроений и переживаний людей, их надежд и ожиданий будущего. Совсем не считал я историческую науку простой и легкой для постижения, но был уверен, что смогу понять ее самостоятельно и научить этому других. Признаюсь, конечно, я был еще и самоуверен. Ну, а как мне тогда можно было не быть самоуверенным, мне же в тот год исполнилось 24 года, а за плечами было восемь лет службы, трудной жизни в боевой обстановке, в которой я не дрогнул, не спасовал, не изменил своим идеалам и убеждениям, но еще больше утвердился в них. По крайней мере, я считал себя вправе учиться в Московском университете. Решение поступить так я принял сам. Родители мои милые не знали и так и не поняли, что означает слово «университет».

И вот однажды я собрал необходимые документы и по праву, подтвержденному удостоверением, которое вопреки майору Петракову всякий раз по истечении срока годности мне продолжали выписывать, отправился поступать в университет. Иду я по лагерю, уже решив поступать на исторический факультет, но нет-нет да и подумаю: «А может все-таки на физический?» Иду так, задумавшись, и вдруг передо мной оказался старший лейтенант дядя Коля Старков, бывший начальник нашего Теребовльского ансамбля. Он тоже был наслышан о моем успешном окончании школы. «Куда идешь?» – спрашивает, поздоровавшись. «В Московский университет, – отвечаю, – да вот не решил еще окончательно, на физический или исторический факультет». А он мне очень уверенно: «Да что ж тут думать! Конечно, на исторический!» Вот так все и решилось.

В тот день в Круглом зале старого здания МГУ на Моховой я подал заявление на исторический факультет, на его заочное отделение. Шаг был сделан окончательно. С того дня в конце июля 1949 года и по сей день жизнь моя накрепко оказалась связана с Московским государственным университетом имени Михаила Васильевича Ломоносова. Однако в год поступления на учебу полного знакомства с университетом не состоялось, не мог ощутить я вхождения в нормальный ритм его жизни, учебного процесса, общения с профессорами и сокурсниками. Я все еще оставался старшим сержантом срочной службы.

Основной контингент студентов заочного отделения составляли тогда недавние выпускники обычных школ, не сумевшие набрать на вступительных экзаменах проходной балл. Менее половины потока состояло из учителей, окончивших до университета педучилища, из служащих библиотек, лаборантского состава общеобразовательных школ. Заметную часть, однако не очень значительную, составляли военнослужащие – офицеры, которым по разным причинам оказались недоступны военные академии. Только один из них – Петр Синенко – тоже оказался сержантом срочной службы. С ним мы сразу познакомились и оставались добрыми друзьями до самого конца учебы. Другом моим из офицеров стал только один – майор-пограничник, к тому же еще и кавалерист Николай Яковлевич Балахонов, сын кубанского казака, героя Гражданской войны на Северном Кавказе, командующего 2-й Конной армией Якова Балахонова. Героическое прошлое отца, его заслуги перед Советской властью не помогли сыну-пограничнику в военной карьере. Вскоре после поступления в МГУ он демобилизовался и был принят на работу заместителем декана исторического факультета по хозяйственной части. От него мне пришлось услышать много интересных рассказов о его отце, о казаках-кубанцах, которых Гражданская война развела в разные стороны, о разных судьбах героев-конармейцев в мирные довоенные годы и в Великую Отечественную войну. Жалею теперь, что не сообразил записать что-нибудь из этих рассказов и восстановить их теперь в памяти не могу. Сам Николай Яковлевич сумел написать и издать в каком-то северо-кавказском издательстве небольшую книжку о своем отце и его соратниках. Но она не увековечила в памяти современных поколений их имена. Однажды, проезжая станцию «Минводы» я разглядел из окна вагона во время остановки поезда мемориальную доску с именем Якова Балахонова. Поезд стоял здесь 20 минут, я вышел на перрон. Рядом с памятной доской стояли усатые пожилые кубанцы. Я подошел к ним и спросил, не знают ли они, кто такой был их земляк Яков Балахонов. Только один из них сказал, что, кажется, был в этих местах какой-то красный партизан во время Гражданской войны. Сын этого «партизана», мой бывший сокурсник Николай Яковлевич в конце жизни работал смотрителем в Историческом музее. Я предложил ему эту работу, когда он был уже в преклонном возрасте. Вскоре он умер. Был он бездетным, вместе с ним ушла память об его отце, командире 2-й Конной армии, комкоре Красной Армии Якове Балахонове. С другими сокурсниками по заочному истфаку близко познакомиться я не успел. Встречались мы редко на вечерних занятиях – консультациях для студентов-москвичей, да на экзаменах в зимнюю сессию 1949/1950 учебного года. Так что с увлекательной, знакомой по литературе студенческой романтикой и общественной жизнью я в тот первый свой год учебы в университете познакомиться не смог. Да и с настоящей наукой встреча произошла позже. У нас на заочном отделении преподавали люди, в науке малоизвестные или тогда еще малоизвестные. Лекторы кратких установочных обзорных лекций не произвели на нас необычного впечатления. Пожалуй, только один из них сумел в какой-то степени вовлечь нас в свои собственные научные размышления и гипотезы. Это был Домбровский, преподаватель латинского языка без степени и звания. Собственно, латинским языком мы на его консультациях не занимались. Он предложил нам для самостоятельных упражнений свое собственное методическое пособие, изданное на гектографе небольшим тиражом, а все остальное время употребил на изложение своих взглядов по теоретическим вопросам советского языкознания. Сам он представлялся мичуринцем советского языкознания».

В то время не только лингвисты, но и историки, и философы, и все обществоведы, да и ученые-естественники были вовлечены в дискуссию по теоретическим проблемам языкознания и находились под впечатлением замечаний И. В. Сталина по этому предмету и о состоянии науки в целом. Не имея возможности разобраться в тонкостях этого научного спора, мы, как и большинство не посвященных в проблемы конкретной и теоретической лингвистики, восприняли замечания нашего Вождя и Учителя как объективную, непререкаемую истину, будучи готовы присоединиться к борьбе против абстрактных «немарксистских» теоретических построений академика Н. Я. Марра о происхождении и закономерностях развития языка вообще и языков народов мира в частности. Встать на защиту марксизма в этом вопросе нам помог наш латинист Домбровский, «мичуринец и лысенковец советского языкознания» без степени и звания. Мы все сразу же восприняли его утверждения о закономерностях развития человеческого языка в строгом соответствии с этапами развития социальных и экономических отношений между людьми в качестве своего собственного идейного оружия. Один из его постулатов я помню до сих пор. Наш латинист утверждал, что в процессе общения людей единственное число в языке появилось прежде множественного. Аргумент в доказательство этого был прост – человек, сам по себе не связанный с коллективными отношениями собственности, должен был исходить из собственного Я и собственных же эгоистических представлений и о себе, и об окружающем мире. «Мой палец», «мой нос», «мой каменный топор», «мой род» и т. д. и т. п. И только по мере осознания себя в коллективе он стал употреблять понятия «мы», «наше», «ваше» и т. д. и т. п. Мы были в восторге от этого простого решения загадки. Я, например, сразу понес этот постулат в нашу казарму и стал пропагандистом «мичуринско-лысенковской» идеи нашего латиниста среди своих командиров и солдат. Абсолютное большинство страшно удивились, почему не сами они додумались до этого. Но один скептик все-таки нашелся, он сначала было восхитился смелостью мысли, но потом, по своей сермяжной натуре, вдруг как-то виновато спросил у меня: «А как же? Ведь у того древнего первочеловека был не один палец, не одна нога, не одна жена и т. д. и т. п.» Этим недоумением постулат Домбровского был повергнут. Это тоже было очень просто понять. Замеченного противоречия я сам объяснить не мог и на следующем занятии высказал латинисту свои сомнения. Он не имел времени объяснить мне такой пустяк, ибо просвещал нас дальше о классовой сущности языка, о борьбе демократических и тоталитарных начал, о происках антимарксистов, не признающих его «мичуринскую» теорию языкознания, о бюрократизме в науке и зажимщиках критики. В изложении и пропаганде своих взглядов, в неустанной борьбе со своими безымянными противниками Домбровский был подлинно неистов, неукротимо одержим и беспощаден. Этой революционной неукротимостью он заряжал и нас до тех пор, пока мы сами не вникли в некоторые сложности проблем марксистской теории познания и пока не раскусили простую склочность натуры нашего «добросовестного мичуринца языкознания». Возражать ему нам мешала одержимая страдальческая внешность этого непонятого и неоцененного по заслугам борца за истинное понимание творческого марксизма. Был Домбровский высок, худ и с лицом измученного человека. Глаза его были злыми, тонкие поджатые губы тоже свидетельствовали об этом, а над ними свисали зловещие усы католического инквизитора. Очарование от его теоретических бредней прошло быстро. Но наблюдать его мне довелось еще долго, вплоть до времени, когда я стал студентом дневного отделения. Домбровский, как правило, если не был болен, всегда выступал на всех партийных собраниях не только с критикой своих теоретических противников, но чаще – с разоблачением бюрократов и зажимщиков критики на нашем факультете и во всем Московском университете. Сначала с ним спорили, пытались в чем-то убеждать, разъяснять, но пришло время, когда к его злопыхательству стали относиться как к театральному действу. «Мичуринец языкознания» превратился в комедианта, забыв, что многие его «сигналы», адресованные инстанциям, где-то проверялись, изучались, а по некоторым из них, возможно, принимались недобрые решения. Потом мы узнали, что когда-то Домбровский был левым эсером и к «творческому марксизму» пришел, преодолевая свои прошлые идейные и политические убеждения. В этом ему помог, как он рассказывал, один случай. Однажды где-то в русской деревне он, как левоэсеровский пропагандист, был избит крестьянами, после чего он решительно примкнул к большевикам и сразу стал самым ортодоксальным, самым одержимым в борьбе за искоренение всех пережитков прошлого и творческое развитие марксизма. А сколько в наши революционные лихолетья было таких «большевиков»! И большевизм ли был причиной, породившей многие крайности, ошибки и поступки, вольные или невольные, которые принесли так много вреда истинной коммунистической идее в политике руководства нашим общенародным делом после Великого Октября? Мы и не заметили, как Домбровского вдруг не стало на нашем факультете. В конце концов он надорвался в своей неукротимой борьбе с ветряными мельницами и помер как непризнанный рыцарь совсем не печального образа.

Свою первую студенческую зачетную и экзаменационную сессию я сдал успешно. Было на ней всего два экзамена – по этнографии и по археологии. Первый принимала доцент Шаревская, и я удивил ее своими знаниями по вопросу террасного способа земледелия у горских народов. Несмотря на то, что я ошибся в датах путешествий Крашенинникова, она поставила мне в зачетку первую отличную оценку. Археологию я сдавал недавно скончавшемуся профессору Даниле Антоновичу Авдусину. Тогда он был еще только аспирантом. Помню, что в билете был вопрос о раннесредневековом оружии, о мечах Каролингов и Капетингов.

Сам Данила был тоже из недавних солдат и выставил мне по солидарности «пять». В археологии тогда я еще глубоко не разобрался, но бывший солдат отметил мое старанье. До экзаменов я успешно сдал все зачеты, в том числе так пугавшие меня по латыни и по древнерусскому языку. С тех пор помню текст из русской летописи, который я должен был разобрать по грамматическому составу и синтаксису: «И потом начата княжити сынове его и родичи его. И между ними были брани мнози». А в итоге разговора с экзаменатором оказалось, что он был мой земляк из города Мценска.

Зачет по истории партии принимал у меня наш лектор Георгий Семенович Гунько. Хороший он был человек, из недавних военных политработников, но лектор был плохой. С хорошими лекторами, настоящими учеными-профессорами я встретился, став студентом дневного отделения. А произошло это в конце второго семестра.

Наконец в январе 1950 года пришел приказ о демобилизации солдат и старшин моего возраста из войск МГБ (тогда наша дивизия и все внутренние войска состояли в подчинении этого грозного министерства). Два месяца по праву командир дивизии Пияшев подержал нас после этого в строю. Но все же пришел наконец тот долгожданный день, когда перед нами широко раскрылись ворота в новую жизнь, которую я еще по-настоящему не знал. Ушел-то я из дома шестнадцати лет от роду. Тогда я не представлял себе всех сложностей жизни взрослого человека. Почти восемь с половиной лет она состояла из обязанностей выполнения приказов и распоряжений командиров и начальников. Жизнь моя регламентировалась воинскими уставами и охранялась государством. А поил, одевал, обувал и следил за всеми моими надобностями старшина. Он зычным голосом поднимал нас утром с кроватей, нар или из-под плащ-палаток, гонял на зарядку, проверял по форме 20, строил и водил на завтрак, обед и ужин и в боевой обстановке приносил все на передовую. Он водил нас в баню, на дезобработку, стриг наши отросшие волосы, водил в кино, гонял на вечерние прогулки. Своим оком он видел все и никому не делал скидок ни на партийность, ни на происхождение, ни на физическое состояние. Строже, чем старшина, тогда у нас в армии чинов не было. Не случайно всех своих старшин я помню до сих пор. Первый был рыжий огромный Бурдучкин в Истребительном мотострелковом. Там же стал им бывший милиционер Иван Иванович Мерзляков. Потом в артиллерийской противотанковой батарее – Николай Лукин, который очень умело распоряжался нашим конным хозяйством. Лошадям у нас было отдано все предпочтение. Может быть, только поэтому нам и удавались все наши боевые маневры и переходы. В роте автоматчиков старшиной у нас был Евгений Тараканов, спортсмен, мастер по штыковому бою и фехтованию, неутомимый бегун на тридцатикилометровых марш-бросках. С ним никто не отставал. Если было нужно, он тащил, бывало, на себе двоих, а остальных выбившихся из сил поручал командирам отделений. В пятой стрелковой роте 2-го полка, а затем и 1-го был Платон Самойлов, огромный и тоже рыжий с круглым, плоским, как блин, красным лицом мужик. В размышлениях он был не силен, но на соревнованиях по перетягиванию каната его команда побеждала всегда. А Митьку Антипова за то, что тот послал его однажды куда подальше, он приговорил к аресту на гауптвахте и в записке об аресте лаконично написал: «…за дисклокацию старшины!». Последним старшиной у меня был истинный хохол Харченко. Службу он знал от «А» до «Я» и был в ней непреклонен.

При всех различиях в характере, умственных и физических возможностях во владениях всех упомянутых старшин вся наша жизнь всегда организовывалась согласно уставам и утвержденным распорядкам дня. Слово «дедовщина» было нам неизвестно, его вообще не существовало в нашем лексиконе. Не скажу, что все мы жили, как братья, что все мы были друг другу близкими товарищами. Но скажу честно и откровенно, нисколько не желая идеализировать нашу солдатскую жизнь, – в непредвиденных обстоятельствах мы никогда не пробегали мимо друг друга, не жалели мы уступить друг другу и индивидуальный пакет. Ушла в безвозвратное прошлое военная солдатская солидарность, взаимовыручка, поддержка и сочувствие. Новая жизнь во время известных радикальных перемен породила между людьми волчьи законы и в мирной, и в военной обстановке. Не скажу, что память о моей солдатской службе не сохранила случаев несправедливости, бессердечия, солдафонства ретивых «отцов-командиров», но служить всегда было легче не там и не тогда, когда командирами были безвольные, с виду добросердечные, но бесхарактерные люди. От многих таких приходилось и пострадать. Но не это было главной издержкой службы. Одна лишь потеря была по-настоящему невосполнима с точки зрения дальнейшей жизни – потеря восьми лет жизни, в результате чего я надолго отстал в решении своих личных жизненных вопросов, отстал не только от тех, кто сумел уберечься от войны (таких прохиндеев было немного), но и от тех, кому посчастливилось демобилизоваться сразу после окончания войны.

* * *

Двадцать восьмого марта тысяча девятьсот пятидесятого года мы, последние остатки солдат военной фронтовой поры, вышли за ворота своей полковой казармы. Вышли не в самоволку, не с увольнительной, а с проходным свидетельством о долгожданной мобилизации. Мы сдали свою боевую службу солдатам и сержантам, подросшим до нее уже в послевоенную пятилетку. А мне она снится до сих пор во сне и видится наяву. Мне все еще снятся горькие и страшные картины боевой солдатской жизни. На меня в них идут в атаку здоровые и рыжие фрицы, а моя винтовка не стреляет. Я дергаю спусковой крючок и просыпаюсь в холодном поту. Снятся мне мои дорогие, справедливые и добрые отцы-командиры. Я почти всех узнаю по именам с благодарностью и уважением. Снятся и попадавшиеся на солдатском пути и бессердечные, и ретивые в службе начальники. Но я и их теперь не обижаю недоброй памятью. Они тоже научили нас по-своему не брать с них плохого примера и не быть на них похожими. Снятся мне друзья-однополчане. Я называю их живыми именами, даже тех, которые ушли из живой памяти. Всем им я обязан взаимной поддержкой в трудных и опасных буднях войны. С ними вместе я учился преодолевать эти трудности, учился исполнению солдатского долга, учился ценить солдатскую дружбу, солдатскую пайку и взаимную верность. Жалею я с ними только об одном – у многих война отняла жизнь в самые дорогие юные годы, многих искалечила ранами и обрекла на долгие болезни и мучения. А у тех, кого война сохранила целыми и невредимыми, она отняла так много времени, которое мы теперь догоняем и догнать не можем.

Мы, живые и отслужившие так много и долго, вышли за ворота нашей казармы с легким радостным чувством свободы, но, увы, с совсем легкими чемоданчиками, которые мы успели и смогли купить на деньги, полученные из расчета один к десяти после девальвации как вознаграждение за участие в Великой Отечественной войне. Нас никто у ворот не встречал, громко не приветствовал и не поздравлял с исполнением солдатского долга. Дома нас ждали только уставшие ждать родители. Торжественные послепобедные встречи и поздравления давно уже отзвучали. За отданные нами Родине сверх нормы четыре года послевоенной жизни те, которым посчастливилось вернуться домой раньше нас, успели окончить вузы, сделать карьеру, устроиться в жизни, обзавестись семьей. Свой университет я мог начать только в двадцать пять лет. Они исполнились мне ровно за месяц до моей демобилизации. Оказалось, что все-таки я правильно поступил, что на войну ушел в неполных семнадцать лет. Вернувшись с нее через восемь лет, я все еще был молодым. Не осознавая тогда, я совершил поступок, который сохранил мне резерв молодости, которая так оказалась мне необходима для нелегкой дороги в новую жизнь. Мне буквально через два месяца предстояла вторая экзаменационная сессия в Московском университете, которую я уже должен был сдавать студентом дневного отделения исторического факультета. И это уже была моя первая и главная удача в начинающейся жизни. А через четыре года я не догнал, а встретил наконец свою любовь и счастье. Она успела подрасти к моменту окончания моей учебы в университете. Но об этом, может быть, будет своя повесть.

Иллюстрации к части первой

Год 1929. Детвора с Чулковского двора. Дом 53 по улице Третьей Мещанской. Я во втором ряду, четвертый справа

Год 1932. Тот же Чулковский двор.

Я первоклассник, сижу внизу слева.

Сзади, крайний, в белой рубашке – мой брат Александр, направо от него Шурик Студенцов, дворовый правонарушитель-«урка», крайний справа – мой старший брат Николай. На заднем плане дворовые знаменитости: хозяин голубятни Алексей Иванов, его сестра Надя Иванова, а между ними Борька-татарин по фамилии Барметов

Год 1934. Четвертый класс Д 48-й Образцовой школы. Я крайний справа во втором ряду

Год 1934, осень. Вся наша семья с родственниками в день проводов в РККА старшего брата Николая. Он в центре второго ряда, слева от него – брат Александр. В первом ряду слева крайняя – сестра Тоня, за ней наши родители, Мама Татьяна Ильинична и Отец Григорий Иванович. За ними двоюродный брат Георгий Александрович и его жена Антонина Константиновна

Год 1936. Мои старшие братья.

Николай отслужил срок действительной военной службы, а Александр только что был призван. Братья встретились в Смоленске

Год 1957. Первая встреча со школьным товарищем Фридиком (Альфредом Владимировичем) Шталем после долгих лет разлуки, пережившим тяжелые годы ссылки в Сибирь

Иллюстрации к части второй

Первым из нашей семьи на войну ушел 6 июня 1941 года мой брат Александр Григорьевич. Всю войну он прошел в Первой Воздушной армии и оборонял Москву

Я, Левыкин К. Г, 1925 года рождения, добровольно ставший бойцом Истребительного мотострелкового полка, участвовал в обороне Москвы

Мой двоюродный брат и друг детства, рождения 1923 года, был призван в то же время и направлен в Военное училище

Ноябрь 1942 года. Наш 308 Стрелковый полк занимал оборону на подступах к городу Грозному. На снимке со мной старшина А. Сухов, курсант Военно-политического училища. В нашем противотанковом орудийном расчете он был наводчиком и заряжающим

В 1943 году мой брат Б. Ф. Левыкин окончил Военное училище имени Верховного Совета РСФСР. В том же году лейтенантом он погиб в бою под городом Харьковом

1944 год. Западная Украина. Вернулись из разведки. Слева направо за мной – Н. Митрофанов, В. Тетенко и В. Вощанкин

В парадном расчете Второго полка Дивизии имени Ф. Дзержинского я шел правофланговым второй шеренги второго батальона

1946 год. Наш полк снова на колесах. Четыре раза в 1946–1948 годах мы выезжали на боевые задания в «горячие» точки.

В 1947 году мне, первому и единственному сержанту в дивизии, было разрешено учиться в московской школе № 17.

Я вместе с одноклассниками

28 марта 1950 года, после восьми лет службы, мы, наконец демобилизовавшись, вышли из ворот Омедоновской казармы

В день двадцатилетия Победы у Большого театра

В день тридцатилетия Победы в Малом Ивановском переулке, во дворе дома № 10, на месте формирования Истребительного мотострелкового полка мы, однополчане, впервые после войны встретились со своим первым командиром батальона майором И. И. Полушкиным и первым политруком первой роты А. Д. Букшыновым

У памятного знака солдатам и офицерам нашего полка, погибшим в боях под Москвой и на Северном Кавказе

Три друга – три боевых товарища: генерал-майор Н. М. Шлихунов, я и Заслуженный деятель искусств, киносценарист и режиссер фильмов о советских космонавтах Макаров Н. В.

С нашим командиром взвода полковой разведки Георгием Ивановичем Гладковым у стендов Музея полка

Вдоль по Малому Ивановскому переулку с нашей Софьей Михайловной Семеновой, по-партизански с «Солнышком», и с нашим председателем Совета ветеранов Истребительного мотострелкового полка и 308 стрелкового полка Анатолием Ивановичем Лапшиным, полковником внешней разведки в отставке (справа крайний)

Фотография участников Парада победы, ветеранов войны, жителей Восточного округа Москвы

Content

Левыкин Константин Григорьевич
Памятью сердца в минувшее…

Часть I Воспоминания о московской жизни в далекие счастливые и тревожные тридцатые годы XX века

Часть II Восемь лет жизни в солдатских сапогах

Из десятого класса добровольцем в истребительный мотострелковый полк

Из Москвы на оборону Кавказских предгорий и перевалов

Из-под Новороссийска – в Москву к генералу Пияшеву

1944 год. Снова по знакомой дороге на Астрахань через калмыцкие степи на Северный Кавказ

Еще четыре послевоенных года боевой службы государству

Иллюстрации к части первой

Иллюстрации к части второй