Шарлатан 2

Глава 1

Восемнадцатого марта Лаврентий Павлович, предварительно, конечно же, позвонив, приехал на дачу к Иосифу Виссарионовичу. А так как предмет разговора он уже по телефону обрисовал, встретил его товарищ Сталин вопросом:

— Я же просил побыстрее все выяснить, ты чего так долго копался?

Разговор между ними шел на грузинском, как это часто случалось, когда они встречались лишь вдвоем, и еще этим подчеркивалась определенная «неформальность» общения, поэтому Берия ответил в том же ключе:

— Я обещал приехать в воскресенье, а пока воскресенье еще не кончилось. Но это и неважно, важно то, что я нашел источник знаний Шарлатана, и, похоже, мальчишка насчет говна за баней не особо и ошибался. Проверить, конечно, нужно, но что-то мне подсказывает…

— Что за источник?

— Вот, сам смотри, — и Берия протянул Сталину небольшой томик в красном кожаном переплете. Иосиф Виссарионович его открыл и прочел на титульной странице заглавие, явно написанное от руки: «Ученыя записки Цезаря Сапіентиссимуса», а чуть ниже — надпись латиницей «vol.3».

— Это что за бред?

— Не бред, ты почитай… там закладка как раз на нужном месте.

Сталин раскрыл томик (не книгу, а, скорее, большую записную книжку) и начал читать написанное там (в дореволюционной орфографии написанное) вслух:

— В размышлениях, что нынче на золотник просят (и ведь платят!) пятьдесят три пуда золота, нельзя упустить тот расчет, что лишь от добычи в Санкт-Петербургской губернии выручка составить не менее миллиона ста пятидесяти тысяч пудов золота, и это лишь по уже известным залежам.

— Что за ерунду ты мне подсунул?

— Эта не ерунда, я просто закладку страницей дальше заложил. Тут расписана программа добычи радия в России, и довольно подробно указаны пять мест с большими запасами урановых руд. С огромными запасами, а еще по некоторым расписано и как в них удобнее и дешевле добычу вести.

— И ты думаешь, что запискам этого… Цезаря наимудрейшего мы хоть в малой степени доверять должны?

— Проверить необходимо. Там об одном месторождении написано — а написано это, по всему выходит, еще до той войны — так советские геологи его в прошлом году только обнаружили. Это возле Пятигорска — но точно там, где в этой книжке и указано. Наши специалисты считают, что эта записка была подготовкой к докладу либо в Горном институте, либо в Академии наук. Еще товарищ Карпинский поначалу подобную практику вел: если нужно обсудить что-то, похожее на открытие, но есть и серьезные сомнения в его верности, то описание его делалось под псевдонимом, чтобы авторитет автора не давил на его оппонентов при обсуждении. Александр Петрович и своих работ немало так же другим ученым презентовал.

— То есть это сам Карпинский писал?

— Не думаю, то есть убежден, что не он. По заключению наших специалистов, написано точно не геологом, и даже не химиком — однако человеком, несомненно, весьма образованным, и с геологами многими лично знакомым. Вот только выяснить личность подлинного автора этой записки мы, скорее всего, не сможем.

— А откуда…

— Шарлатан выменял сей труд у какого-то мужчины, причем по говору, по словам мальчишки, точно не у горьковчанина, и выменял он это на три коробки с яйцами. На обложку кожаную позарился, ну мальчишка же! И выменял на рынке, неподалеку от Московского вокзала, а там эвакуированных и просто переселенцев, причем их же вообще никто не учитывал… Да, кстати…

— Что кстати?

— Я ему по Сталинскую премию сказал, и сказал, за что именно она ему присуждена. А он мне мысль интересную подал: ведь объяснять соседям, откуда в семье столько денег… и даже родителям объяснять он не хочет, за что премия. А раз премия ему за бумагу, считай, выдана, то в постановлении и написать стоит «за бумажные изделия» с намеком на яичные коробки. И такое постановления даже в газетах опубликовать возможно…

— Смеешься? За картонную коробку — и Сталинскую премию?

— А за картонку с целлофаном для водочной пробки нам премии не жалко…

— Так третьей степени!

— В этих коробках — я в обкоме уточнил, между прочим — только по Горьковской области в прошлом году больше двухсот миллионов яиц в торговлю из деревень поставлено без боя, и производство их в области втрое выросло, если не впятеро. Да и в других областях…

— Ты прав, только нужно все же верные выражения подобрать. Хотя бы для того, чтобы шарлатан этот наш точно знал, за что его страна наградила. Ну и чтобы даже родня как нам нужно думала. А насчет графита ты тоже выяснил?

— Да, но там еще проще. Хотя и не совсем, но, по крайней мере, все легко объяснимо.

— А мальчишка не наврал? Ведь если сам товарищ Берия приезжает в глухую деревню…

— Товарищ Берия в деревню заехал по пути, решил первым парню новость о награждении сообщить. А сам я ведь действительно по делам в область ездил, Ванников предложил под лабораторию забрать пятьсот пятидесятый завод, так как нам уже столько минометных мин уже не требуется. И снова получается, что от Шарлатана даже тут польза выходит: в области по советам из его журнала колхозники своими силами и кирпичных заводиков понаставили, и цементных, и даже стекольное производство развернули — так что строить вокруг монастыря все необходимое уже есть из чего. И уже есть зачем строить: генераторный завод и материал необходимый для лаборатории уже выпускать стал в достаточных количествах. Правда, теперь там другие проблемы возникли, по снабжению Ворсмы сырьем, но эти проблемы уже решаются. Может, все же поужинаем сначала?

Я вообще не ожидал приезда в Кишкино товарища Берии. Во-первых, я был убежден, что пока гром не грянет (то есть над Хиросимой и Нагасаки не грянет), никто в СССР всерьез атомным проектом заниматься не станет, так как дело это безумно дорогое, а страна в полной разрухе и на ее восстановление уже брошены все силы. А так как именно в Японии гром уже точно не грянет, то и быстрой реакции на свое сообщение я не ожидал. Ну как быстрой, спустя два года, я же Сталину сказал, что у нас в стране урана очень много, когда про бумажные самолетики ему рассказывал, да и сказал буквально вскользь. Но где-то я в своих рассуждениях ошибся, и тем более ошибся, что уже успел «подсунуть» отечественной промышленности сверхчистый графит. Вообще-то такой, получаемый из газовой сажи, на самом деле для щеток электромоторов подходит куда как лучше, чем «природный», вот только цена его получения вменяемого инженера должна была повергнуть в ужас — однако, когда природного очень сильно не хватает… С «самопальной»-то сталью прокатило, и с графитом тоже прокатило. И прокатило в том числе и потому, что его производство в объемах, нужных для выпуска моторчиков для пылесосов, для генераторного завода оказалось вообще практически бесплатным.

В Ворсме заводам электричества не хватало очень сильно, и там проблемы решили весьма оригинальным способом: все выпускаемые «мощные» генераторы с турбинами ставились «на обкатку» перед отправкой потребителям, и из-за этого в «отделе технического контроля» постоянно крутилось с десяток полумегаваттных генераторов и турбин. Днем это электричество потреблялось заводами (не только «энергетическими»), а ночью, когда выключались и «ножиковые» заводы, и «лишние» потребители в Павлово, Ворсме хватало и энергии с городской подстанции. А вот со станции ОТК все электричество ночами пускали на производство графита из сажи.

А с сажей тоже вышло интересно: ее на специально изготовленной установке в сутки могли производить по паре центнеров из метана, а метана в городе «совершенно внезапно» стало очень много. Потому что городские газовики решили «один раз попробовать» последовать моему совету и температуру в биореакторах подняли до пятидесяти пяти градусов. При этой температуре почти все «коровкины» микробы (которых, если я правильно запомнил в «прошлой жизни», называли «мезофильными») сдохли, а вот другие, «термофильные», стали газ генерировать втрое быстрее. В принципе, лишнего газа не бывает, но вот «временно лишний» образовался — и пока на заводах налаживали производство газовых плит и водонагревателей для населения, а в городе срочно прокладывали газовые трубы, некоторый избыток газа и образовался. Который на производство газовой сажи и пошел: ну не в атмосферу же его выпускать! Ведь котлы электростанций «под газ» тоже нужно было переделывать, а это — время, причем немалое, так что с сырьем для получения графита проблем не было. А очистку этого графита от примесей металлов я объяснил просто, подсунув главному инженеру с генераторного статейку в журнале о том, что «любые примеси в проводниках увеличивают сопротивление и ускоряют их износ». Да, очистка выглядела совсем неочевидной, я-то про нее еще в институте узнал, когда учился. Но и ее я инженерам объяснить сумел, а когда качество и простоту технологии подтвердили и химики из университета, то все стало вообще просто. И, что называется, «предчувствия меня не обманули»: испытания показали, что графитовые щетки из этого сверхчистого графита минимум вдвое дольше работать должны. А то, что на самом деле они получаются уже раз в двадцать дороже «традиционных», никто внимания и не обратил. Пока не обратил, пока химики «за свой счет» газ в баллонах привозили и пока электричество «бесплатно» заводу доставалось…

Но история действительно сильно поменялась, и, вероятно, поменялась и история советского атомного проекта. Хотя, возможно, я и напутал что-то, ведь атомный проект в СССР еще в сорок третьем был запущен. Но все это было не особо важно, важным было то, в Кишкино приехал лично Лаврентий Павлович, и приехал он, чтобы задать мне кучу интересных вопросов. Но у меня, хотя я столь скорого приезда «важных дядь» и не ожидал, «кузявая отмазка» была уже заготовлена — и она на самом деле оказалась кузявой: Лаврентий Павлович от меня очень быстро отстал.

Как говорила моя двоюродная сестра (в той, «прошлой будущей жизни» говорила), когда ее мать особенно доставала по поводу плохого знания математики, приводя меня в пример, «я же в дровяном институте учусь, а не в атомном!». И да, она как раз в Московском Лесотехническом училась, а я учился в институте совсем другом. И физику, особенно атомную, знал, пожалуй, местами даже лучше всех нынешних физиков атомщиков, так что считал, что нынешним помочь — это дело святое. Вот только «знать» и «уметь» — это совершенно разные вещи, да и знал я больше лишь потому, что сейчас те, которые «умеют», кое-чего еще просто не изобрели и не открыли. И вот помочь им нужное открыть я считал необходимым, но моих знаний на серьезную помощь было точно недостаточно: я все же на программиста учился, и физику в институте большей частью «проходил мимо», ни разу не получив по физике ничего выше трояка. И я прекрасно понимал, что даже если меня нынешние физики не высмеют сразу и решат со мной поговорить всерьез, то я им все равно ничего существенного сообщить не смогу. Но ведь и мелочи могут оказать серьезное влияние: вон, с самолетиками-то очень неплохо получилось!

Только всерьез разговаривать с деревенским мальчишкой точно никто не станет, да и мне «сверкать тайными знаниями» категорически не стоит — и я придумал другой способ «знания донести до нужных людей». Способ простой и незатейливый: подсунуть нужным людям знания «в письменной форме». Но вовсе не написанием «писем Сталину от древнего старца», я придумал что-то гораздо более простое и, главное, более достоверное. Придумал, когда в Горьком на рынке у какой-то старушки увидел книжку в красной кожаной обложке. Старушка сказала, что до революции такие в каждом магазине писчебумажном продавались, их дореволюционные барышни использовали в качестве дневников. А старушка его продавала как «чистую общую тетрадку», так как с любыми тетрадками в стране было вообще полная… нехватка. И мне повезло, что просила за этот томик старушка цену явно неадекватную (вероятно, из-за кожаной обложки), из-за чего ее до меня никто брать не захотел…

Когда я был студентом, программы в вычислительные машины запихивались с помощью перфокарт, а чтобы они на перфокарты попали, их сначала нужно было написать на специальных бланках, причем очень разборчиво. И у меня в связи с этим выработался весьма специфический почерк: ровные печатные буквы читались прекрасно даже в клеточках этих бланков. А в школе я нашел еще дореволюционный учебник грамматики, так что — хотя и с определенными трудностями — я в приобретенном дневнике записал все, что хотел нынешним физикам сообщить. Не все, но почти все, что знал: описал пять месторождений урановой руды (Бештау, Краснокаменск, Желтые Воды, Учкудук и — довольно приблизительно, так как точного места я просто не знал — месторождения в Казахстане), а так же расписал все, что знал о выщелачивании этой руды непосредственно на месторождениях. Это было далеко не все, что я помнил из учебного курса, но пока я раздумывал, как «в дореволюционном виде» подать схемы урановой и плутониевой бомб, а так же схему бомбы уже дейтерий-литиевой, в гости прибыл Лаврентий Павлович. Прибыл, расспросил меня про всякое — и моя отмазка прокатила!

То есть по поводу моей информированности об урановых месторождениях прокатила, а по поводу сверхчистого графита я его с абсолютно честными глазами отправил к главному инженеру турбинного завода. Правда, все же похвастался, что пылесос, который там делать собрались, именно я и изобрел…

Еще Лаврентий Павлович сказал мне, что товарищ Сталин меня за бумажные самолетики решил наградить Сталинской премией, причем первой степени — но предупредил, что премия присуждается «по закрытой тематике» и мне ею хвастаться не придется. Я, конечно, попросил товарищу Сталину мою благодарность передать, а затем не удержался:

— Дяденька, может в Москве люди на такие вещи внимания и не обращают, а у нас в деревне на следующий же день народ очень заинтересуется, откуда в нашей семье таки деньжищи завелись. Тут же деревня, все всё про всех знают, и все от нас не отстанут, пока всю правду не выпытают. А так как вы сказали, что даже родителям говорить, за что премия, нельзя, то вы представляете, что тут начнется?

— А у тебя есть другие предложения? Только заранее предупрежу: от премии отказаться у тебя точно не выйдет.

— Это-то понятно. Но если премия за бумажные самолетики… а я ведь много чего бумажного придумал! И если в постановлении просто написать, что премия «за бумажные изделия», то все сразу подумают про коробки для яиц…

— Вижу, что ты, Вова, соображаешь неплохо.

— Вовка, я — Вовка. У нас в деревне всех по-разному зовут, и Вова — это Зойкин отец, Володя — старший сын тетки Натальи. Владимир — это дед мой, он уже помер, но его еще хорошо помнят. Еще, правда, Вовка Чугунов к нам часто ездит, так что меня больше теперь Шарлатаном кличут…

— Ну что же, товарищ Шарлатан, мы твое предложение обдумаем. Ладно, я дальше уже поеду, дел все же много. И, надеюсь, на награждении мы с тобой в Москве вскоре встретимся…

Вот интересно: я, хотя теперь и очень хорошо помнил свою «прежнюю жизнь», с людьми общался все же именно как мальчишка. Не самый простой мальчишка, но все взрослые для меня были в первую очередь именно взрослыми, а вот должности их меня вообще не волновали. И даже сам товарищ Берия мною воспринимался сначала как взрослый дядька, а то, что он был по сути вторым лицом в государстве — это я вроде и понимал, но именно «большим начальником» его не воспринимал. И даже во время разговора с ним нисколько не волновался. Ведь он-то мне никто, и если он захочет мне что-то плохое сделать, то баба Настя меня защитит! А если она не справится, то придет мать и вообще всем покажет козью морду в сарафане! И, хотя умом я и понимал, что все эти рассуждения — полная чушь, однако эмоциональное восприятие «окружающей действительности» от «лишних знаний» вообще не менялось. И, скорее всего, это было и к лучшему: все же такие люди, как Берия, эмоции читать умеют — а тут все получилось очень естественно и, надеюсь, ненужных подозрений мое поведение у него не вызвало.

Точно не вызвало, в чем я убедился спустя пару недель: в «Известиях» был опубликован указ о присуждении Сталинских премий, и мое имя там было упомянуто, причем с формулировкой «за разработку ряда изделий, укрепивших продовольственную и иную безопасность Советского Союза». А на награждение меня уже в Москву вызвали, вместе с отцом, матерью и Марусей, причем нам даже выделили два купе «СВ» в поезде до Москвы и обратно. И медаль лауреата товарищ Сталин мне вручил, а денежную премию специальные люди вручили отцу. После награждения (а там сразу много лауреатов награды получали) Сталин снова со мной немного поговорил о всяком, и опять сказал, что если мне что-то потребуется, то я ему могу в письме свои пожелания изложить. Но пока вроде роль «исполнителя желаний» на отца была возложена, он мне потом говорил, что люди, которые ему деньги передавали (не наличными, а сберкнижку) отдельно попросили его «не ограничивать сына в потребностях и покупать ему то, что он попросит» — но у нас в семье все же отношение к деньгам было простое: «все деньги в семье общие и куда их тратить, решают старшие». Вот только куда можно потратить сразу двести тысяч рублей, никто в семье придумать вообще не смог. Ну и не надо…

То есть надо, было у меня подозрение, что в скором времени обязательно последует денежная реформа, но ведь не завтра же, так что придумаем, на что денежки пустить. А пока родители в Москве накупили много разных тканей, обуви на всю семью (то есть на всех, кто у нас в доме жил), еще мелочей разных столько, что и два новых чемодана докупать пришлось. Времени на покупки у родителей было достаточно: нас сразу обратно в Горький все же не отпустили. Потому что сначала про меня заметку (большую, с фотографиями) в «Комсомолке» напечатали, потом целый номер уже «Пионерской правды» мне посвятили. Правильно посвятили, и в этом же номере и мою статью напечатали — в которой я с народом делился умными мыслями о том, что любой пионер и даже октябренок для блага страны и всего советского народа очень много полезного придумать и сделать может.

Правда, с «пионерами» из этой «правды» у меня отношения сложились, боюсь, не самые радужные: статью мою они напечатали с огромными купюрами, а я, это увидев, тут же накатал жалобу лично товарищу Сталину — и в следующем уже номере статью напечатали целиком, причем сопроводив извещением о том, что в предыдущем номере ее опубликовали в сокращении потому что «места для полной не было». А мне в гостиницу (нам номер в «Москве» выделили) позвонил уже редактор этой правды с фамилией Андреев и попросил больше на редактуру статьи никому не жаловаться, так как ее теперь опубликовали «в редакции лично товарища Сталина». Ну да, там в нескольких предложениях мелкие правки были сделаны, и правки, на мой взгляд, очень даже обоснованные: все же я статью накатал в стилистике «Юного шарлатана», то есть с ориентацией скорее на взрослую аудиторию, а вот детям «шарлатанский» стиль мог оказаться непонятным…

Но все неприятности когда-нибудь, да заканчиваются, и мы спустя пять дней вернулись домой. Очень вовремя вернулись: началась посевная (а так же копальная и сажальная), так что мама в детском саду работала уже с самого раннего утра и часто до поздней ночи, да и всем остальным работы хватало. Но за прошедшую неделю в деревне все же некоторое «благоденствие» уже проявилось: усилиями наших (кишкинских то есть) рабочих трех заводов для деревенской электростанции был изготовлен агрегат уже на пятьсот киловатт и его обещали уже в мае и запустить. А почти десять киловатт мощности на каждый дом — это уже не только освещение. То есть и освещение, безусловно, тоже, но не только в доме, но и в приличной теплице. А ведь когда электричества много, то можно и кучу прочих очень нужных в быту приборов завести. По крайней мере утюги электрические почти у всех уже завелись, но ведь многое, о чем я знал, пока еще даже в природе отсутствовало. Пока отсутствовало, но у лауреата Сталинской премии первой степени и кавалера уже и ордена Ленина появляются весьма заманчивые возможности по поводу изобретения и внедрения всякого! Да, на турбинном уже изготовили с десяток пылесосов и я один из них даже в подарок получил, но и пылесос — лишь один из огромного перечня полезных девайсов. Так что я героически продолжил учиться в школе и в свободное время начал все желаемое «изобретать». Не совсем изобретать, почти о половине нужных электроприборов я успел даже в журналах прочитать. В иностранных пока, да и приборы были еще не особенно хорошие — но я-то точно знал, какими они должны быть! Вот только почему-то большинство моих «изобретений» были вовсе не про электробытовые приборы…

После награждения всех лауреатов Сталинских премий (а награждали их «по степеням», в разные дни, и все процедуры закончились лишь к концу апреля) Вячеслав Михайлович как-то в разговоре со Сталиным заметил:

— Необычный в этом году у нас состав лауреатов получился, и он грусть навевает. Мальчик этот — он, конечно, вундеркинд настоящий, но я о вундеркиндах много читал, и все они и из жизни рано уходят, и жизнь у них всегда несчастливая какая-то получается.

— А мне не показалось, то Шарлатан — это вундеркинд какой-то, обычный деревенский мальчонка. Разве что повзрослел он очень быстро, в войну многие их них сразу взрослыми стали — но Кириллов все же так мальчонкой и остался. Да, напридумывал много, но у него в деревне и окружение не самое деревенское, и школа… Нет, он просто талантливые ребенок, а придумывал он… Он ведь почти ничего и не придумал сам, а просто незамутненным детским взглядом замечал, что уже известное можно в неизвестном месте с пользой применить. Замечал, со взрослыми своими замечаниями делился — и уже эти взрослые все делали. Такое — тоже талант особый, но дети все талантливы, и, думаю, то, что про него в газетах написали, очень много других детей подтолкнет к подобному творчеству и таланты свои проявить позволит. Так что, надеюсь, жизнь у него будет все же долгой и счастливой. А мы должны сделать все, чтобы и у него, и у всех советских детей жизнь была именно счастливой. И мы это сделаем, обязательно сделаем…

Глава 2

В Ворсме, как и в Кишкино, металлургические заводики остановили. Но ворсменский завод вообще не закрыли, а перестроили: все же в области довольно много где народ повадился руду относительно недорого добывать, а централизованных поставок металла на все нужды области всяко не хватало и товарищ Киреев (который уже стал первым секретарем) перестройку завода активно поддержал. Ведь завод в Ворсме изначально был «артельным» (как и наш, деревенский), а у артелей определенная «свобода рук» имелась — так что четыре домны разобрали и выстроили (большей частью из кирпичей разобранных домн) две новых. Но уже не по восемь кубов, и не по десять, а сразу по тридцать с чем-то: именно при таком размере, по расчетам каких-то металлургических специалистов, эффективность этих печей становилась сравнимой со старыми (правда, работающими без кислорода). Но пока еще в стране много печей кислорода понюхать не успели, так что смысл в строительстве все же имелся.

Для этих двух печей на турбинном (где отдельный цех давно уже массово газоразделительные установки выпускал) изготовили новую кислородную машину, которая не только домнам кислород в достатке обеспечивала, а еще и новенькие, уже кислородные конвертеры запас нужного газа всегда имели. А так как новые печи по предварительным расчетам стали могли дать куда как больше, чем в состоянии был потребить Павловский трубный завод, то в Ворсме и свои прокатные машины поставили. Одну — типа павловской, на ней арматуру для железобетона катали. А другую — совсем новую, на ней катали листовое железо. Проще говоря, жесть, причем меньше миллиметра толщиной — и вот с ней была единственная проблема: маловато ее завод сделать мог. Потому что это железо сразу шло на два очень нужных производства, и первым был цех по выпуску железной кровли. Но там производилась не какое-то там «кровельное железо» (так как цинка на завод не поступало), а что-то вроде металлического шифера, причем, воспользовавшись «заделом» Павловского трубного, листы сразу покрывались эмалью. Да, не очень-то дешевенькая кровля получалась, но зато практически вечная, и спрос на продукцию был очень высоким: с войны в деревнях и селах у народа запас денег образовался более чем приличный.

А вторым потребителем листа стал завод уже генераторный, и пока он металла потреблял довольно немного: из него делали корпуса пылесосов. А немного завод металла потреблял потому, что пылесос оказался в производстве изделием куда как более сложным, чем я себе представлял. И на генераторном заводе его целиком вообще сделать не смогли, так что — несмотря на то, что я пытался нарисовать «самую технологичную конструкцию» — честь деталей делалась на других заводах. А точнее — если учесть, что производство пылесосов было оформлено как «артель инвалидов» — на пылесосном производстве изготавливался только корпус, да и то не целиком: например, полусферическую «задницу» пылесоса делали на двадцать первом заводе. Не целиком, только заготовку там делали — но чтобы ее сделать, требовался мощный пресс, который на авиазаводе был, а на турбинном такого не было и быть не могло. Эту «задницу» заводские конструкторы «взяли» с моего первого эскиза: у нас в семье было несколько поколений пылесосов «Чайка» и я сначала нарисовал тот, который еще мои родители (из «прошлой жизни» купили, когда я еще младенцем был), но оказалось, что нарисовал я «довоенный германский пылесос» под названием «Erres», что меня, впрочем, и не удивило.

А вот «передницу» и сам корпус пылесоса на заводе взяли со второго моего эскиза, на котором я попытался изобразить уже «Чайку-3»: все же простой цилиндрический корпус делать проще, чем «рыбообразный». И все детали сейчас делались металлическими, включая переднюю крышку. Но даже корпус пришлось делать на двух заводах, а шланг делался вообще на третьем: каком-то горьковском заводе резинотехнических изделий делали гофрированную трубку со вставленной в резину стальной пружиной, а потом уже в ворсменской артели (не пылесосной) тетки эту трубу оплетали прочными нитками из вискозы. А все щетки-насадки производились еще какими-то артелями, что же до пульверизатора (в необходимость которого истово верили все, кто с разработкой пылесоса хоть как-то был связан), его частью делали в Горьком на радиотехническом заводе (то есть карболитовый корпус пульверизатора там делали — и оттуда же выключатели для пылесосов забирали), а частью (замки и насадки) — а «ножиковой» артели имени Чкалова в Грудцино, и там же делали замки, которыми крепилась полусферическая крышка пылесборника.

Мотор для пылесоса (все же с медными обмотками) делался, понятное дело, на генераторном заводе, и сделали его «под размер пылесоса», поэтому получился он страной мощности в пятьсот тридцать ватт. А турбинку (тоже жестяную) делал, что было понятно, завод уже турбинный. В общем, «социалистическая кооперация в действии» получилась, но пока что она работала даже не в полсилы, а скорее в четверть, а то и на десять процентов: производство ограничивалось наличием алюминия для пылесосных труб. Их, конечно, поначалу попытались тоже из железа сделать, но оказалось, что железные получаются слишком тяжелыми и вдобавок они почему-то паршиво держатся на трении когда пылесосом пыль убирают. А алюминиевые со всех сторон выглядели лучше стальных, но пока с ним в стране были серьезные проблемы. И тут помочь даже сам товарищ Киреев ничем не мог, хотя он и счел выпуск пылесосов очень важным и нужным для страны делом…

Для меня вся эпопея с производством пылесосов стала хорошим уроком того, что сделать что-то посложнее табуретки на одном заводе — дело практически невозможное, и для всего требуется не самая простая производственная кооперация, которую тоже нужно заранее предусматривать и организовывать. То есть я могу что угодно напридумывать, а вот произвести придуманное может оказаться настолько непросто, что никто с производством и связываться не захочет, даже если вещь всем покажется очень нужной и полезной. С пылесосами как-то проскочило, да и то большей частью благодаря «родственным связям»: двадцать первый завод подключился благодаря Вовке, резинщиков тоже через чью-то родню подключили, а радиотехников вообще через товарища Киреева «кооперировали», причем ссылаясь на меня — человека, которого уважает лично товарищ Сталин (и который просто пока непосредственно к Сталину для решения столь пустячного вопроса не обратился, надеясь на благоразумную помощь местных властей). Но даже после этого артель в сутки выпускала всего десяток пылесосов, так как никакие родственные связи не могли родить дополнительный алюминий: это же не железо и даже не медь, его в самодельной печке не сваришь…

Май выдался довольно теплым — но и не самым дождливым. То есть дождики-то потихоньку капали, а девятого и особенно двадцать пятого мая вообще ливни прошли, причем двадцать пятого такой, что молодую траву всякую просто в землю вбивал. Но на траву всем было плевать, понятно, что вскоре поднимется — а вот рассаду капусты последний майский ливень попортил знатно. И это было обидно тем более, что впервые в Грудцинском колхозе капустные поля засадили рассадой, выращенной в теплицах — то есть капустки уже довольно большими вырасти успели. Впрочем, колхозный агроном сказал, что капуста все же оклемается — но на всякий случай попросил колхозников «домашнюю» рассаду (то есть остатки ее) пока не выкидывать: если «отдельные растения и пострадали, то можно будет их и заменить».

Но по большому счету в деревнях колхозникам было на капусту в поле плевать: для себя все ее на огородах посадили, поле исключительно для «сдачи продуктов государству» сделали, так что «не плевать» на него было только самому агроному: он провел «эксперимент» и вывалил на это поле весь отработанный ил с двух «биореакторов», а еще и торфа туда подсыпал и томас-шлака. Потому что на этом конкретном поле еще в прошлом году урожай был таким, что даже плакать не хотелось…

А народ больше всего волновался по поводу новой электростанции: ее выстроили уже совсем к деревне близко, напротив остановки узкоколейки (чтобы топливо было проще завозить), а так как станция было уже «мощной», то рядом кишкинцы выкопали еще и небольшой пруд-охладитель — и все внимание теперь было приковано не к самой электростанции, а к пруду. Совсем небольшому, сотки в три всего — но в него мальчишки выпустили мальков карасей и все ожидали, что раз воду в пруду электростанция подогревает, то рыба в нем расти будет очень быстро. Понятно, что с трех соток пруда рыбы много не наловить, но вот как «эксперимент на будущее» этот пруд всем в деревне был очень интересен. Даже Надюхе (которая, собственно, и инициировала заселение пруда карасями): она мне сказала, что «подумывает об обустройстве большого пруда для школы». Ну да, в школе детишек теперь уже очень много развелось (и интернат достроили до «плановых» трех этажей, и школу подняли на этаж — и теперь зимой там уже заметно больше сотни старшеклассников обучалось, а кормить такую ораву одними кашами и кабачками было не очень правильно. Ну, еще яйца со школьного курятника на кухню поступали, но одно яйцо на школьника раз в три дня — это явно недостаточно.

В связи с увлечением деревенских рыборазведением (большей частью, конечно, в виде «наблюдения за процессом») я позвонил Маринке. Она, конечно, пока еще большей частью дома с дочкой сидела, но уже и работой все же занималась: декрет-то для служащих в стране составлял всего сорок восемь дней после родов, так что оказать мне «непосильную помощь» она, в принципе, могла. Примерно тем же способом, каким она в область леггорнов завезла: по комсомольской линии с кем-то «на местах» связалась и искомое ей привели. А сейчас я к ней обратился не за леггорнами: когда я был уже «достаточно старым», рядом с нашей дачей прорвало пруд местного рыбохозяйства и в соседнее озеро «утекли» мальки, как мне соседи говорили, китайского серебряного карася. А соседи ценной информацией поделились, когда я, заметив, что их мальцы начали с озера приносить рыбешек грамм по двести-триста, причем буквально десятками, поинтересовался, «откуда дровишки». Честно говоря, я, кроме названия рыбы, ничего про нее не знал — но в свое время Маринке хватило и названия курей сообщить, так что шансы на успех были не нулевыми.

Но про рыбу я просто случайно вспомнил, и Маринке позвонил буквально «на всякий случай»: получится у нее нужных карасей найти, так и хорошо, а не выйдет — ну и плевать. Потому что я вообще-то о совсем других вещах теперь думал — но в свете прояснения проблем с пылесосами решил, что изобретать велосипед точно не буду. Тем более, что велосипед у меня уже был: отец, когда мы в Москве были, купил мне самобеглый агрегат в ГУМе. Немецкий агрегат, но не трофейный, а новенький, только что с завода. По виду — один в один «Орленок», который у меня был «в прошлой жизни», только цвета не синего, а какого-то темного сине-зеленого, и на раме название было золотой краской написано. То есть там и сиденье было другое, целиком кожаное, причем, судя по толщине этой кожи, ее с какого-нибудь буйвола содрали или вообще со слона, а сумочка с инструментом и «велоаптечкой», подвешенная сзади сиденья, была брезентовой. Впрочем, недолго она такой была: родственники из Богородска у отца ее «взяли поносить» и дня через три вернули уже в полностью кожаном виде. Решили, что в семье ходить с тряпичной сумкой — это семью позорить…

В общем, велосипед я изобретать не стал, другими «изобретениями» занялся. И очень жалел, что Лаврентий Павлович ко мне «досрочно» приехал: я почти что придумал, как еще кое-какую информацию по мирному (и не очень) атому вкорячить в «дореволюционный» текст, а он у меня «дневник» забрал, когда в нем я только по месторождениям прошелся и немного о «подземном выщелачивании» упомянул. А второй раз «случайно найти на рынке» ценный источник информации было бы в корне неправильно, так что Берия остался лишь с парой десятков страниц одной лишь «атомной геологии». А вот как прочие мои скромные знания нужным людям подкинуть, я пока не придумал. Зато придумал сразу три очень нужных в каждом советском доме бытовых электроприбора: микроволновку, фен и миксер. Придумал, мысленно со всех сторон приборы рассмотрел — и задвинул «изобретения» в самый дальний уголок сознания. Потому что понял, что запустить серийное их производство будет посложнее, чем выпуск пылесосов.

Причем о производстве очень сильно подумал, и пришел к странному выводу: проще всего в нынешних условиях было бы сделать микроволновку, так как там можно только металл использовать. Ну, почти один металл, а для прочих девайсов требовалась пластмасса, из которой в относительной доступности был один карболит — но и у него доступность было весьма относительной. Так что я свои мыслительные процессы сместил в другие области — и решил, что пока можно подумать не о благе всего народа, а только о благе семьи, а с семейным благом картина выглядела более привлекательно (в плане осуществимости): все же денег из премии родители потратили очень немного. Так что я, благополучно закончив еще в мае очередной (уже шестой) класс в школе, стал заниматься работой, которую в моем времени именовали не иначе, как «нейропрограммированием», и спустя всего несколько дней родители (вместе с дядей Алексеем, тетями Машей и Настей) и даже баба Настя решили, что нам срочно нужен новый дом.

Я же, сделав вид, что их послушался, нарисовал дом моей дочки в деревне, разве что слегка его «улучшив»: пририсовал третий, мансардный этаж, где решил обустроить себе комнату, все же жить в подвале с крошечным окошком, которое зимой почти целиком засыпалось снегом, мне уже разонравилось. Взрослые в целом мой «проект» одобрили, но все же решили, что столь важное дело нужно доверить профессионалам — и отец договорился с архитектором Ильгаровым о том, что тот и проект составит, и за строительством дома проследит. Дядька действительно архитектором был профессиональным: спустя еще всего лишь неделю он принес готовый проект, к которому даже смета была приложена. И смета меня поразила до глубины души: здоровенный кирпичный дом (в два с половиной этажа практически) должен был нам обойтись в семьдесят две тысячи! Или в семьдесят четыре, если еще некоторые дополнительные «удобства» в доме сделать. Да, я в принципе знал, что в сталинские времена жилье было недорогим, но чтобы настолько — я и предположить не мог. Хотя, если разобраться, на стройматериалы дядька Бахтияр цены-то взял «местные» — а они у нас (конкретно в Ворсме) были довольно скромными. Но я обратил внимание на то, что он все же «забыл» в смету включить перевозку этих самых стройматериалов, а это тоже должно было в определенную копеечку влететь.

И влетать начало сразу же: хотя немецкий трактор «с кузовом» МТС нам как бы бесплатно предоставило, за солярку к нему и за работу тракториста платить все же было нужно. Относительно немного, но ведь это только пока немного, пока только фундамент «укреплялся». Я немножко прикинул возможные «дополнительные затраты» и пришел к выводу, что премии нам на новый дом все же хватит, и даже денег останется на покупку автомобиля, который будет стоять во встроенном гараже — но потом-то этот дом придется обслуживать, а было похоже, что после покупки автомобиля обслуживать его нужно будет исключительно за счет грядущих зарплат взрослого населения нашей дружной семьи. И я постарался придумать, каким образом можно было бы расходы на строительство хоть как-то сократить…

Когда я пришел с результатами своих размышлений к тетке Наталье, то мне осталось радоваться лишь тому, что я сумел ее так сильно развеселить. Но ее народ все же не просто так уже седьмой раз подряд в сельсовет выбирал: тетка еще раз мое предложение обдумала, затем собрала собрание мужиков (не кишкинцев, а в Грудцино, Долотково и Фроловском) и на этом собрании мое предложение народ принял. Оба принял, а так как я еще тетке Наталье притащил сметы, оставшиеся от строительства в Ворсме, то немедленно к реализации его и приступил.

Отец, после того как я ему выложил свою идею, задумчиво мне сообщил, что меня в детстве очень мало пороли, но затем, с теткой Натальей поговорив и с архитектором нашим, взял на работе отгул и — вместе с теткой — отправился в Горький заказывать нужное оборудование. Еще с ними два милиционера из Ворсмы в город поехали, потому что тетка везла туда собранные с мужиков почти двести сорок тысяч рублей, а отец еще девяносто из «премиального фонда». Я почему все это знаю: они и меня с собой взяли, причем я в город ехал «при параде», весь увешанный орденами. Потому что, по их мнению, отказать столь знаменитому на весь Союз молодому человеку в Горьком уж точно постеснялись бы. Однако мои ордена и моя сияющая физиономия только в Сормово пригодилась, да и то лишь на проходной — а с руководством заводов (их три было) тетка Наталья договорилась вообще за полчаса (на каждом). Зато именно сормовцы все оборудование для завода кирпичного привезли в Грудцино к концу июня (и, думаю, ради этого и потрудились ударно, ведь на ящиках рабочие даже написали, что это «подарок нашему Шарлатану ко дню рождения». Ну, немного, конечно, с днюхой они подзадержались, но все равно было приятно. А в десятых числах июля первая кирпичная печка новенького заводика уже заработала.

Грудцино для строительства кирпичного завода было выбрано потому, что рядом с селом была очень хорошая глина, для кирпича очень хорошая, правда кирпич из нее получался не «традиционного» темно-красного цвета, а светло-бежевый и, по словам того же дядьки Бахтияра, на постройку многоэтажных домов негодного. То есть наш, в два с половиной этажа, из него еще строить было все же можно, а раз можно, то из него и строить начали. И строился дом исключительно быстро: дядька Бахтияр договорился там у себя, чтобы строили его немцы. Так что все строительство нам обошлось лишь в двенадцать тысяч, которые отец заплатил «за рабсилу» и тысяч в двадцать за стекло для окон, металлошифер, трубы и батареи, а потраченные на постройку «артельных заводов» деньги ему впоследствии (причем решением общего собрания «пайщиков») должны были вернуть. То есть там все вложенные средства всем пайщикам должны были вернуться в течение года, причем с учетом того, что сами пайщики изрядную часть продукции заводиков вообще бесплатно получали (как, собственно, у нас и вышло). А «Шарлатану за придумку» артельщики еще и все перевозки отдельно оплатили…

Еще «пайщики» постановили, что тетке Наталье новый дом они тоже бесплатно выстроят — ну а проект ее нового дома я дядьке Бахтияру оплатил, но там вообще копейки были. Он вообще денег за него брать не захотел, но я настоял:

— Дяденька, ты вот сам подумай: если ты будешь проекты бесплатно делать, то к тебе прибегут за такими не только все мужики района, но и из соседних районов подтянутся. Так что нужно сразу стоимость твоей работы установить, причем установить такую, о которой все знают. А узнать они откуда смогут? К нам прибегут с расспросами, к тетке Наталье. Я-то, может, и навру, мне нетрудно — а вот тетка Наталья никогда не врала и врать не станет.

— Это ты, малыш, верно говоришь. Но тогда мне нужно деньги за работу с нее брать, а не с тебя.

— Глупости говоришь, ты деньги не с меня берешь, а с артели. Артель постановила, что ей дом бесплатно встанет, значит он встанет бесплатно. Но у артели сейчас денег вообще нет, а у меня есть — и с артелью я потом уже рассчитаюсь. Кстати, а себе в Ворсме ты не хочешь нормальный дом выстроить?

— Не хочу, мне и квартиры вполне хватает. То есть пока не хочу…

Приятный дядька-архитектор нам попался, и, я бы сказал, предусмотрительный. Он до конца лета составил несколько «типовых проектов» именно сельских домов — не таких, как наш, а на одну семью, причем проекты у него были «эконом-класса»: скромный домик (полутораэтажный) в районе шестидесяти метров у него по смете получался в районе десяти тысяч (плюс-минус тысячи полторы, в зависимости от материала крыши и «дополнительных удобств»), а самый дорогой, около ста двадцати метров должен было уложиться в двадцать пять тысяч. Ну, если по отпускным ценам Грудцинской артели стройматериалов считать, а если строить не из кирпича, а из выпускаемых на Ворсменском металлургическом шлакобетонных блоков, то и дешевле.

И народ в районе к осени начал всерьез задумываться о существенном улучшении своих жилищных условий. Но пока лишь задумываться: была во всем этом деле определенная загвоздка. Не финансовая, думаю, половина колхозников с легкостью бы заплатила нужную цену, но вот почему-то советское правительство решило, что в русских деревнях крестьянину дом больше шестидесяти метров вообще не нужен. И двухэтажный дом тоже не нужен, да и вообще баловство это: людям хорошо и просторно жить. В принципе, такой запрет мог привести (а в моей 'несостоявшецся истории и привел) к очень быстрому обезлюживании деревень и сел, так что я снова надел все свои награды и отправился в Горький. Один отправился, даже матери об этом не сказав. И Надюхе (как директору школы) не сказал, что уроки прогуляю, только на всякий случай Марусе сказал, что если меня взрослые искать начнут, то пусть сразу этой глупостью заниматься перестают: я вечером вернусь. И Маруся вечером мне сказала, что обо мне только Надюха и Маня Захаровна (которая у нас была классной руководительницей) у нее спросили.

А Сергей Яковлевич меня принял (хотя, судя по его физиономии был очень недоволен, когда я к нему в кабинет зашел), мы мило побеседовали, обменялись мнениями так сказать, и даже пришли к этому, как его… к консенсусу. Настолько к нему пришли, что домой он меня отправил на своем персональном автомобиле, а семнадцатого сентября вышло постановление обкома, в котором народу сообщались очень интересные вещи. Например, в постановлении говорилось, что ветераны войны, вернувшиеся с фронта хотя бы с одной правительственной наградой, имеют безусловное право на постройку личных домов с общей площадью до восьмидесяти восьми метров (я эти цифры из проектов товарища Ильгарова взял), а семьи погибших на фронте бойцов могут жилье себе в деревнях и селах строить вообще ни на какие лимиты внимания не обращая. Необходимость постановления (в этой части, касающейся площади строения) я Сергею Яковлевичу очень подробно объяснил, и он со мной в конце разговора согласился. А вот другие части — например о том, что семьи погибших бесплатно за счет областного бюджета могут получить для новых домов отопительные котлы и всякие трубы с батареями имеют право приобретать с приличной скидкой, он уже сам придумал. И что за отказ в продаже им этих товаров работники торговли будут строго наказываться, тоже сам.

Правда, в разговоре он сначала все же поинтересовался, а уж не о своем ли новом доме я так хлопочу — но я ответил, что как лауреат Сталинской премии я вообще могу себе дворец выстроить и никто мне в этом препятствовать не может, но вот то, что в Грудцино вдовы бойцов живут в халупах, мне спокойно жить мешает. И приехал я именно, чтобы совесть свою успокоить — ну, если получится.

Получилось, но что-то мне подсказывало, что я пока еще недостаточно о благе народа волнуюсь. И насчет того, чего изобретать не стоит, я, похоже, напрасно решил. Настолько напрасно, что после того, как постановление обкома прочитал, ночью очень долго заснуть не мог. А утром, снова проинструктировав сестренку, я опять поехал в Горький. И опять при всем параде: мне очень было нужно кое в чем убедить довольно серьезны дядек. И тетенек тоже…

Глава 3

В Ворсме, причем совершенно неожиданно даже для областного руководства, еще летом начала строиться новая электростанция. Причем не «игрушечная», вроде «электростанции ОТК генераторного завода», а большая, рассчитанная даже в первой очереди на установку двух агрегатов по пятьдесят четыре мегаватта. Немецких — их немцы теперь в СССР поставляли по репарации, так что и электростанцию немцы строили. Точнее, немцы ее строили потому что немцы просто были, но кроме тех, что прежде здесь строительством занимались, их завезли еще тысячи полторы, и электростанция строилась действительно очень быстро.

А еще на генераторном заводе срочно поднимался новый цех, в котором — к огромному удивлению руководства завода — должны были производить графит «для щеток электромоторов». Но чтобы их производить, требовалось и сырье, а сырьем тут выступал исключительно газ. Метан, и по каким-то причинам «природный газ» не годился, поэтому рядом с электростанцией так же срочно строились и огромные — уже на пять тысяч кубов — биогазовые реакторы. Вообще-то, похоже, в области я один знал, зачем и почему было затеяно столь необычное строительство, но никому об это рассказывать я, конечно же, не собирался. Не собирался рассказывать о том, что в природном газе все же присутствуют в слишком уж большом количестве летучие соединения разные очень неполезных в целевом предназначении графита металлы, а вот в газе «дерьмовом» (а точнее, все же в «соломенном») никаких ненужных металлов практически нет. Правда, если в реакторы пихать обычное дерьмо или бытовые отходы, как это делалось в Горьком, то металлы там появляются, так что «солома — это наше всё».

Тут, конечно, возникала другая проблема, все же в области производство зерна было, мягко говоря, невелико, сельское хозяйство больше на овощи ориентировалось, так что еще от станции Ворсма до газового завода срочно проложили и «нормальную» железную дорогу. А заодно уж (и, возможно, чтобы «замаскировать» важность именно «соломенного производства») нормальную железку дотянули и до заводика металлургического — и туда начали в больших количествах заводить для печей кокс. То есть его потихоньку с самого начала работы новых печей возили, однако все равно в домны торфа сыпали чуть ли не больше чем кокса, и с появление железной дороги это не изменилось. Но не потому, что кокса не хватало, а потому, что в торфе из Заочья что-то такое было, из-за чего шлак получался более жидким. А еще получаемый шлак после перемола превращался хоть в плохонький, но цемент. Плохонький, но зато очень дешевый, и наш дом на таком цементе и был выстроен.

Из этого же цемента на заводе отливались и шлакобетонные блоки, из которых в городе большую часть новых домов теперь строили. И в окрестных селах и деревнях на эту продукцию народ нацелился — но все же крестьянин предпочитал в массе своей дом построить себе хоть и немного подороже, но кирпичный, так что половину этих блоков отправляли в Павлово, где тоже стали очень быстро на «местных ресурсах» решать жилищную проблему. А с появлением нормальной железки, когда уже не требовалось блоки перекладывать с узкоколейных вагонов в нормальные, такая перевозка стала заметно более простой и дешевой — и совершенно внезапно шлакоблок превратился в дефицит. Правда, в деревнях никто из-за этого не расстроился, а вот в Павлово (и в Богородске тоже) планы жилищного строительства оказались под угрозой. Ну в самом деле, кто бы мог подумать, что если в планах записать расход этих блоков втрое больше, чем завод их в принципе произвести может, то планы такие, скорее всего, сорвутся…

Все это было бы смешно, однако, как пожаловался дядя Алексей, который стал членом парткома завода, руководство области грозило ворсменским начальникам страшными карами «за невыполнение невыполнимых планов», а это, в свою очередь, грозило невыполнением планов уже моих личных, так что я напряг память и зашел к начальнику «шлакоцементного цеха» артельного металлургического завода. Просто так зашел, даже наградами не обвешался: в городе все и так о них знали. Поговорил, меня там чаем напоили с баранками, и даже пообещали — если всё у них получится — мне лично премию выписать огромадную. А я поговорил — и забыл, так как узнал об ограничениях на размеры жилья в деревнях и селах. А потом и вовсе не до невыполнимых планов мне стало: пришлось даже в райкоме заказывать специальную бумажку, подтверждающую мое право бесплатного проезда на всём. Потому что везде таскаться с орденом имени меня на груди была просто неудобно, а ездить в разные места пришлось уже очень много. И ездить пришлось после посещения Горьковского велозавода.

Да, был в Горьком такой завод. Не особо в стране известный, и производились на нем (еще до войны) примитивные детские педальные автомобильчики. Товар особым спросом не пользовался (скорее всего, из-за потрясающего качества и не менее потрясающей цены), да и работало на заводике народу немного. Честно говоря, это был даже не завод, а отдельный цех автозавода. Два цеха, только выстроенные в стороне от основной территории завода, и там делались какие-то железяки для полуторок. Ну и маленькие детские автомобильчики.

Я туда приехал (на поезде приехал, а затем через весь город на своем велосипеде прокатился), на проходной меня пропустили, вообще ни о чем не спрашивая. Правда уже я спросил, где тут директор сидит или главный инженер, и одна тетка с проходной меня даже проводила в один из цехов, где упомянутые мною личности сидели в небольшой каморке. Видно, с режимом тут было… хотя, скорее всего, ребятня тут часто шастала: насколько я слышал, на небольших заводах в городе дети отцам и матерям еду на работу носили и это считалось нормой там, где рабочих столовых не было. А то что «ребенок незнакомый», так кто из вахтеров детей всех рабочих-то в лицо знает?

В каморке сидели два довольно пожилых мужичка, правда кто из них кто, мне не сказали: провожавшая меня тетка просто издали на каморку рукой показала и поспешила скрыться, вероятно покидать рабочее место тут не рекомендовалось. Но я, войдя, куда было показано, уточнять должности дедков не стал, а сразу взял быка за рога:

— Здравствуйте, меня зовут Вова Кириллов и я пришел к вам с велосипедом.

— Поломалось что? Ну давай, посмотрим, может и поможем в твоей беде, — добродушно ответил мне старичок, который выглядел постарше.

— Нет, не надо ничего чинить, я пришел поинтересоваться, сколько вы можете таких велосипедов у себя на заводе сделать. У вас же завод велосипедным называется?

— Неправильно тебе сказали, товарищ Вова Кириллов, — усмехнулся другой старичок. — Наш завод именуется велозаводом, а не велосипедным. А называется он так потому, что мы тут делаем, в числе всего прочего, и веломобили. Но мне кажется, что ты уже в наш веломобиль и не поместишься. А велосипеды мы нет, не делаем, и даже не собираемся.

— А вот с последним утверждением я бы поспорил, — улыбнулся уже я. — У вас тут хоть какой-то инженер есть? Я бы с ним про велосипеды поговорил.

— Ну я инженер, — с улыбкой отозвался «молодой старичок». И о чем ты говорить собрался?

— О велосипедах. Мне товарищ Сталин вот эту медаль вручил, — я показал на медаль лауреата Сталинской премии, — за то, что я придумал кое-что стране очень нужное.

— А, вспомнил, почему лицо твое таким знакомым мне показалось. Это же ты… это про тебя «Пионерская правда» в двух номерах подряд писала! Очень приятно познакомиться, а теперь рассказывай, что ты придумал.

— Медаль я получил за то, что придумал, как всем известные вещи, или не совсем всем, но известные, применить на пользу многим людям, и, самое главное, придумал, кто эти вещи сделать может. И Иосиф Виссарионович сказал мне и дальше так же всякое придумывать. И я придумал делать велосипеды на нашем велозаводе.

— Мальчик… Вова, я же тебе сказал: у нас завод делает веломобили детские, а не велосипеды. Нам велосипеды просто не из чего делать!

— Ну, рама тут сделана из труб, из разных труб. И я могу договориться, чтобы для вас все нужные трубы сделали. У нас в районе чтобы сделали, на Павловском трубном заводе. Они могут трубы и сделать, и даже нарезать их заранее как нужно — но вот сварить из них раму они не могут, у них на заводе сварки просто нет. То есть у них сварка только чтобы трубы сваривать, она вообще поворачиваться не может. А у вас сварка есть?

— Сварка-то у нас есть…

— Ну вот, половина дела, считай, сделано. Я еще хотел, чтобы инженер… чтобы вы на велосипед поближе посмотрели и подумали, что для него вы сделать можете, а что еще нет.

— Ну, посмотреть-то — это можно. Раму, ты говоришь, потребуется только сварить из готовых деталей, и это мы можем. Хотя тут, похоже, все не просто, надо у Алевтины спросить. Да, пожалуй, еще педали изготовить сможем, но только сами педали, а не рычаг этот. Тут же вроде как литьё?

— Литьё в Ворсме закажем, на металлическом, они там что угодно отлить сумеют.

— А вот крыло такое мы, пожалуй, на нашем кузовном прессе выгнуть сумеем, — в разговор вступил второй старичок.

— Ты с ума сошел? У нашего на такое силы не хватит!

— Хватит, хватит… а, вот Алевтина пришла, — он высунулся из двери, ведущей в цех и заорал так, что аж у меня уши заложило: — Алевтина, зайди, вопрос к тебе есть…

Довольно молодая тетка (явно еще до тридцати) на вопрос стариков ответила… неопределенно:

— Вы бы очки понадевали, а то не видите ни хрена. Какая тут сварка, тут же пайка! С этим нужно к Кукушкину из шестого производства…

— А вот тут сварка!

— Да, и я такое сварю легко. А вот кто после сварки зачищать все будет? Это же для детишек велосипед, нужно чтобы все было ровно и гладко. А на заводе этим вообще никто не занимается, так что…

— Вопрос с зачисткой решим, — снова вмешался я, — меня интересует пока только что вы уже можете здесь сделать, а для чего нужны будут станки какие новые или просто чтобы детали вам с других заводов поставляли.

— Станки новые? А откуда ты их возьмешь?

— Мне товарищ Сталин сказал, причем дважды сказал: если что тебе потребуется, напиши прямо мне, постараюсь помочь. Вот я и узнаю, о чем товарищу Сталину писать буду.

После этих слов все взрослые (а старики еще двух теток позвали, а Алевтина и какого-то парня приволокла, совсем молодого, явно «деть до восемнадцати») начали мой велосипед вертеть во все стороны, спорить, что и где можно сделать или получить «извне», и примерно через полчаса старший, прикрикнув на все остальных, чтобы те замолчали, вынес вердикт:

— Товарищ Кириллов, ну ты сам все слышал…

— Слышал, но половину слов все же не понял.

— Тогда поясняю: все метизные мы без вопросов с «Нормали» получить сможем, и даже никелированные. И почти все прочие детали или сами сделать сумеем, или в других цехах заказать сможем. Но вот цепь эту — я даже не знаю, делает ли хоть кто-то такие цепи в Нижнем…

— В Горьком, — тихо поправила его Алевтина.

— Ну да, у нас в городе. Или даже в области.

— Ясно, тогда напишите мне какие станки и сколько вам потребуются чтобы и цепи делать. И какие металлы.

— Ты что, думаешь, что нам кто-то станки для этого выделит?

— Товарищ Сталин обещал с этим помочь, а я даже не слышал ни разу, чтобы он свои обещания не выполнял.

— Ну… да. Только я тебе вот так сразу написать не смогу, тут и подумать надо, и с другими посовещаться…

— Через неделю список подготовить сможете?

— Хм… постараемся.

— Вы тогда список этот отправьте в горком комсомола, Марине Чугуновой, она мне его передаст.

— А это Чугунова — она кто?

— Второй секретарь обкома. Ну что, договорились? Только вы мне скажите, на чем я отсюда до Казанского вокзала смогу доехать, а то на велосипеде мне туда доехать уже сил не хватит.

— Так ты что, к нам на велосипеде оттуда приехал? На чем… погоди, я машину все же вызову, с велосипедом ты в трамвай просто не влезешь. Только вот какую… в эмку велосипед твой запихнуть, так руль мешает…

Я гордо достал из сумки «семейный» ключ, ослабил винт и повернул руль вдоль рамы. И сказал, что колеса тоже можно за минуту снять — после чего сразу трое начали громко между собой спорить, смогут ли они такой же зажим для руля у себя сделать или придется его где-то еще заказывать. Так что машину мне «подали», но только где-то через час…

Следующее мое «путешествие» было в Павлово, на трубный завод — где я с каменной мордой сообшил давно уже мне знакомому главному инженеру о том, что «следуя наказам товарища Сталина Горьковский велозавод собирается приступить к выпуску детских велосипедов, как раз вот таких, но им нужны трубы для рам». В районе все же меня знали, как знали и то, что все новые заводы (включая и трубный) практически с «моей подачи» и были выстроены, так что этот спокойный дядька просто взял штангенциркуль и рулетку, велосипедик мой измерил со всех сторон и задал единственный вопрос:

— Сколько они, говоришь, велосипедов в день делать собираются?

А затем перечислил всё, что трубному заводу потребуется для выполнения такого заказа. Там вообще-то ничего особо сложного в заказе не было, просто перечень сортов и объемы дополнительного металла, требуемого заводу, а еще расходные материалы (то есть проволока для электродов) и штук пять новых комплектов валков для трубопрокатной машины. Так что следующий мой визит был в Ворсму, где я пообщался с «металлистами» на предмет «дополнительных поставок металла на трубный завод» и с директором турбинного, который пообещал для трубного нужные валки изготовить в приоритетном порядке.

Потом были три совещания у Маринки: по поводу того, кто в городе и области может быстро изготовить нужные для производства велосипедов дополнительные станки, затем по поводу сбора консервных банок пионерами и еще одно — относительно строительства консервобанкоперерабатывающей фабрики: оказывается, хитрые втулки, которые на велосипедном колесе спицы натягивают, делаются не из латуни, а из бронзы, а для бронзы нужно олово, которое, оказывается, кроме как с консервных банок, в городе и взять неоткуда. Отдельно пришлось на масложирокомбинате митинг провести на предмет острой необходимости обеспечения велопроизволства качественными эмалями, причем, естественно, сверхпланового обеспечения. Еще мне пришлось помотаться по разным заводам, где я рабочим и инженерам рассказывал о том, как важно выполнить наказ товарища Сталина, потом неоднократно заезжать в Ворсму на металлический завод, где на двух ранее незадействованных фундаментах еще две миниатюрных домны срочно строились…

Для гальванического участка велозавода (где собирались никелировать разные детали вроде спиц, звездочек, педалей и ободов колес) мне пришлось уговаривать руководство «трех заводов» сверх плана изготовить и небольшую электростанцию — но там уговоры были несложными. А пока все эти «подготовительные работы» шли, на велозаводе (и на трубном, и еще я даже не знаю где) делались опытные образцы новеньких велосипедов. И перед самым Новым годом меня вызвал к себе Сергей Яковлевич, причем не в обком, а уже на велозавод, где состоялся митинг с участием чуть ли не всего руководства города и области. А так же всех рабочих велозавода (которых стало, по моим прикидкам, уже вдвое больше прежнего и теперь большинство там составляли не женщины, а мужчины), и митинг был посвящен началу серийного выпуска велосипедов «Орленок» (мое предложение о названии самобеглой машины никто даже оспаривать не захотел). А когда митинг закончился и один из полутора десятков велосипедов товарищ Киреев под бурные аплодисменты трудящихся вручил мне в качестве подарка «от всех трудовых коллективов, участвовавших в налаживании нового производства», он тихо у меня поинтересовался:

— Шарлатан, ты мне вот что скажи: велосипеды мы производить начали, но, сам понимаешь, на плановую мощность завод разве что к лету выйдет, ведь многое еще не достроено или только налаживается. Как думаешь, я уже могу товарищу Сталину рапортовать, что его наказ выполнен или еще рановато? И вообще, какой тебе наказ Иосиф Виссарионович дал? А то все вокруг только и говорят: «наказ самого Сталина», а что за наказ, никто толком и сказать не может. А ты-то сам можешь мне сказать?

— Конечно могу, мне скрывать нечего. Товарищ Сталин, вручая мне эту медаль, сказал: ты, товарищ Кириллов, много для страны нужного придумал, и это очень хорошо. Но ты придумывал все для взрослых, а сам-то еще маленький. Так что постарайся теперь придумать что-то, чтобы и детям польза была. Договорились? Я его, конечно же, сразу послушался и придумал делать для детей велосипеды. И вы же сами сейчас сказали, что к лету завод на полную мощность заработает, так что у советских детей теперь велосипеды будут' Разве это не замечательно? А про выполнение наказа я сам товарищу Сталину напишу, и отдельно напишу о том, как комсомольская и партийная организация города мне в исполнении наказа помогали. Ведь без вас у меня ничего бы и не получилось…

— Сам напишешь? Ну, да… верно тебя шарлатаном прозвали… А велосипеды детям — это, ты верно сказал, действительно замечательно, очень нашим детям велосипеды нужны…

Ну что, анекдот про «челночную дипломатию» удалось воплотить в реальность, и, хотя я честно думал, что товарищ Киреев после того, как я ему изложил свою версию «Сталинского наказа», меня просто убьет на месте, ничего криминального не произошло, все остались довольны содеянным, а Маринка мне потом сказала, что в обкоме даже было принято решение всех участников работ, причем на всех задействованных заводах, наградить орденами. То есть всех тех руководителей производств, которые повелись на мой развод, наградили орденами Шарлатана, а всем рабочим были вручены награды уже государственные, медали «За трудовое отличие», а особенно активным участникам — и «За трудовую доблесть». А сама Маринка получила еще один «Знак почета» — и я был уверен, что она его (как минимум его) заслужила на двести процентов. Потому что она и в комитете комсомола трудилась как пчелка, и дочку обиходила с мужем, и учебу в институте не забрасывала. Совсем не забрасывала, третий курс она закончила с одними отличными оценками. И это при том, что муж у нее все же сильно расклеился, и даже ходил теперь с трудом. Что, впрочем, ему не помещало исполнить то, что от него ждала Маринка, которая снова ходила с пузом. Я ее за это все же отругал, так как рожать без отдыха для женского организма точно неполезно, а то, что я услышал от нее в ответ, навсегда останется нашей тайной.

А я благодаря велосипедной эпопее смог выполнить обещание и Маринке помочь. Причем помог я ей исключительно материально: на велозаводике разжился колесами от выпускавшегося там детского автомобильчика, на трубном — заказал нужные трубы (которые мне отникелировали в гальваноцеху горьковской «Нормали», там же покрыли никелем и собранную моим отцом раму, а под конец отсыпали пригоршню нужных (и никелированных) винтиков и гаечек. Правда, когда я хотел за метиз честно заплатить, мне работницы сказали, что в следующий раз за такие предложения они не посмотрят на то, что я сталинский лауреат и выдерут как сидорову козу. Но я с ними спорить не стал, просто сказал «спасибо большое», а вот за шитье люльки я все же заплатил (хотя и подозреваю, что гораздо меньше, чем работа стоила). Просто когда я с двумя отрезами завалился в лучшее ателье Горького (весь из себя такой восьмилетний, правда самый маленький из кишкинских восьмилеток… да и семилеток тоже), мне тетка-приемщица, даже не дослушав меня, предложила выйти и вернуться с мамой, а не морочить взрослым голову. Но какая-то молодая девчонка вдруг радостно закричала:

— Так это же к нам сам шарлатан пришел! Уважаемый товарищ Шарлатан, мы с огромным удовольствием выполним ваш заказ! Что желаете? Костюм, рубашку?

Правда, после того, как я рассказал, что именно хочу, дамы в ателье серьезно так задумались, но все же заказ приняли и все сделали буквально за пару дней, хотя работа была не самой простой и там много пришлось шить вручную. А вот колпак и покрывало я заказал уже в Богородске, у дядьки — и там со мной о деньгах даже разговаривать не захотели. Причем не дядька не захотел, а заведующий пошивочным цехом — и в результате колпак там сшили не из обрезков, на что я рассчитывал, и мне (точнее Маринке, о чем я за фабрике заранее предупредил) достался колпак шевровый. И наружная «крышка» тоже, так что я на Новый год Маринке с огромным удовольствием подарил настоящую коляску. Такую же, какая у моих детей была, то есть копию «будущей ГДРовской». От несуществующего еще «оригинала» моя отличалась лишь колесиками на подшипниках (да, в середине тридцатых в Союзе детские автомобильчики делались с подшипниками), и все же весом: тут и трубки были потолще, и кожа весила куда как больше пластика. Но Маринка была от подарка в восторге, а большего мне пока и не требовалось…

После завершения совещания, посвященного итогам года и рассмотрения планов на год предстоящий Иосиф Виссарионович подошел в Сергею Яковлевичу:

— Нам очень понравилось, что Горьковская область в инициативном порядке сделала очень много для повышения уровня жизни наших советских людей. Мы это обязательно отметим…

— Ну да, область сделала. Да это Шарлатан область на уши поставил! Все комсомольские и партийные организации области из кожи вон лезли, чтобы досрочно выполнить наказ товарища Сталина, а теперь и Ворсменский металлургический к лету начнет выпускать по полтораста тонн стали в сутки, и трубный завод в Павлово уже вдвое производство нарастил. А уж сколько прочих заводов готовы плановые задания на сто двадцать-сто пятьдесят процентов в этом году выполнить…

— Какой наказ? — очень удивился Иосиф Виссарионович. — Я вроде никаких особых наказов не давал.

— Давали, Шарлатану давали. Только он не говорил какой, везде бегал и кричал про наказ товарища Сталина — а народ и рад стараться. В результате у нас новый, по сути, велосипедный завод появился, да и прочего очень много всякого…

— Я что-то не помню, чтобы этому мальчику какой-то особый наказ давал.

— Давали, вы же ему сказали, что пусть он придумает что-то и для детей. А он вон как его повернул! Но, должен сказать, повернул он это действительно с пользой для страны, для всех советских детей. Но не зря же его Шарлатаном все называют, Шарлатан он и есть шарлатан. Только жульничает он не для своей выгоды, так что…

— Думаете, что его опять наградить нужно? Пишите представление.

— Честно говоря, я и не знаю. Мне кажется, что для него лучшей наградой стало то, что завод этот заработал. Я с ним на пуске завода говорил, и видно было: он по-настоящему счастлив сделанным!

— Один восьмилетний мальчик целую область, всех взрослых и очень опытных руководителей области, обманул получается.

— Не обманул, он просто… он взрослым, причем не только и не столько руководителям области, показал, что люди сами могут очень многое сделать для обеспечения собственного счастья. Пока — счастья детей, и даже совсем малышей: он товарищу Чугуновой замечательную коляску для малышки сделал, сейчас на ГАЗе уже думают, как бы и ее в производства запустить. А что он еще придумает — бог знает…

— Бога нет, товарищ Киреев.

— Именно это я и сказал. И еще скажу: обком теперь любое его начинание постарается поддержать.

— Это… это будет верным решением. А вы теперь постарайтесь держать меня в курсе того, что этот… Шарлатан еще придумает. Почему-то мне очень нравится то, что он придумывает, и, надеюсь, понравятся и следующие его… затеи. Вы очень верно решили его в изобретениях поддерживать, но…

— Что «но»?

— Плановые задания с области никто снимать не будет. Вы это понимаете?

— Безусловно.

— Вот и замечательно, а насчет малыша этого вы мне все же сразу сообщайте. Все, что он придумает, сообщайте. Пока что все, им придуманное, было исключительно стране полезно, а вот как его за это еще наградить, мы подумаем. Вместе с вами и другими товарищами…

Глава 4

Когда еще до войны немцы изобретали свой трактор RSO, они его изобретали под бензиновый мотор сил так под шестьдесят, но в войну — в том числе и из-за дефицита бензина — разработали для этого трактора дизельный моторчик, сил уже в районе семидесяти. А шасси «Опелей-Блицев», на который в Павлово делались теперь автобусы, поставлялось с бензиновым мотором тоже мощностью чуть больше семидесяти сил. А так как в связи со сменой специализации заводу туда прислали и несколько молодых «автомобильных» инженеров, у меня (еще прошлой весной) появился повод с ними поговорить о счастливой жизни. Правда, когда я к ним приходил в гости на поговорить с очень одиноким орденом, они с большим удовольствием со мной говорили о разном, и даже почти всегда старались чаем напоить с сушками (сушки какая-то артель в Павлово делала и они в продаже почти всегда были, хотя и по «коммерческим» ценам) — но вот всерьез они меня все же не воспринимали. Оно и понятно: мальчишка явно забавный, и наверняка неглупый, все же орденами среди гражданских страна точно не разбрасывалась. Но ведь ему всего семь лет! Зато после того, как у меня на груди появился орден Ленина и маленькая золотая медалька, причем как раз «за сорок второй-сорок третий год», они свое отношение к моим рассказам сильно поменяли.

Вообще-то Павлово — город уже немаленький, населения за сорок тысяч, а парни сюда только недавно приехали и с народом тесно познакомится не успели. Но они были еще комсомольцами и как-то очень быстро до них дошла информация, что бывшая когда-то третьим секретарем райкома товарищ Чугунова, после того как связалась с неким Шарлатаном, как-то очень быстро стала вторым секретарем уже обкома и заполучила уже два ордена на грудь. И все в городской комсомольской организации были искренне убеждены, то если к Шарлатану прислушаться и к делам его присоседиться, то ордена точно будут: вон, за велосипеды только на «бывшем инструментальном», который изготовил кое-какую оснастку и инструмент для велосипедного завода, все начальство (ну, почти все, из «старых кадров») огребло по ордену, причем как раз «имени Шарлатана», а часть рабочих получили уже государственные медали. А на трубном половина рабочих с медалями оказалась, а директор и главный инженер тоже по госордену получили. Да, по «Знаку почета», но это лишь потому, что не сразу бросились Шарлатану помогать, а две недели ждали, пока мальчишка туда откуда-то нужную оснастку привезет. А ведь могли ее сами у соседей заказать!

Так что ближе к Новому году молодые инженеры все же мои советы вспомнили. А так как они еще не стали людьми семейными и их дома голодные детки не ждали, реализовывать посоветованное они стали буквально по шестнадцать часов в сутки без выходных. Тут еще им в помощь оказалось то, что в стране после того, как война закончилась, спрос на танковую броню сильно упал и в Кулебаках образовались «свободные мощности». Но еще остались присадки для получения очень качественных сталей — так что «автобусостроители» и всеми нужными для воплощения идеи материалами тоже обзавелись. А так как трактора в деревнях зимой в полях земельку не пашут, то обзавелись они и «прототипом», просто сняв с трактора и перетащив себе на завод (временно, конечно) семидесятисильный дизель. Там его разобрали по винтикам, каждый винтик по семь раз измерили. Чертежи составили, затем технологические карты расписали — и в конце января, все из себя довольные, поставили на стенд для испытаний собственную копию немецкого мотора.

Насчет всяких глупостей вроде «лицензий» и «авторского права» они, естественно, вообще не заморачивались: в соответствии с договором о репарациях СССР имел полное право на копирование всего, что производилось в Германии (и во всех оккупированных ею странах) до момента капитуляции. Поэтому и «Орленок» «взлетел», а теперь и у дизеля появился шанс на успешный полет. Причем шанс весьма серьезный: все же немцы в трактор новый мотор вкорячивали взамен бензинового, автомобильного, и он у них получился «не совсем тракторный»: достаточно компактный и среднеоборотный. По компактности он даже оказался чуть меньше новенького мотора, разработанного для «ГАЗ-51», по экономичности — дизель он дизель и есть. А по цене — тут пока что мнения расходились. Однако в «благословение Шарлатана» народ уже похоже уверовал — и на заводе началась подготовка к серийному выпуску этого мотора. Имея в виду и тот факт, что по какой-то странной прихоти заводу план по выпуску автобусов выставили заметно больший, чем план по получению германских шасси. То есть, конечно, в Госплане скорее всего имели в виду, что раз Павловский автобусный — это своеобразный филиал ГАЗа, то насчет шасси вопрос там как-то решат…

Те двое «инженеров-комсомольцев», которые занимались мотором (так как они и по профессии были как раз мотористами) получили от райкома по ордену (Шарлатана, естественно), а вот трое «кузовщиков» стали для меня следующей «мишенью». И они уже сразу к моим словам отнеслись всерьез. То есть даже не попытались над моими фантазиями посмеяться, а сразу принялись за работу, задав всего лишь один вопрос:

— Шарлатан, а ты уверен, что нам дадут столько проката?

— Не думаю, что открою вам страшный секрет, потому что стройку, которая через пару недель уже закончится, видно с другого конца железной дороги. В Ворсме завод, причем, заметьте, сугубо артельный, через месяц мало что производство стали удвоит, так еще и лист стальной будет катать минимум втрое быстрее: больше-то им металл теперь девать будет некуда. И вы оттуда полсотни тонн проката в сутки получите даже не напрягаясь.

— Они же новые печи под велозавод строили…

— А арифметику быстренько повторить не хочешь? Велозавод к лету сможет делать две сотни велосипедов в сутки. Велосипед весит пятнадцать кил. А одна домна из двух, которые через месяц запустят, будет выдавать по тридцать с лишним тонн стали за эти же сутки.

— Домны вообще-то чугун…

— Да что ты говоришь! А я и не подозревал, вот ведь новость-то какая!

— Ну теперь знать будешь, — с довольной физиономией сообщил мне один из инженеров, но проходящий мимо рабочий неприлично заржал и мне укоризненно сказал:

— Шарлатан, ты зачем над молодежью издеваешься? — а затем, глядя на удивленные физиономии моих собеседников, поспеши пояснить: — Эти заводы мелкие металлические как раз Шарлатан и придумал как строить, и какие печи там для чего нужны, тоже он придумал, — а затем, повернувшись снова ко мне, высказал свое мнение относительно услышанного: — Ты тут это… молодые-то не местные, они и понять тебя могут неверно. Так что ты все же… в общем, будь попроще.

— Будь проще и люди к тебе потянутся, — машинально повторил я в некоторой задумчивости, все же раньше здесь я этого выражения не слышал. А рабочий довольно кивнул: «вот именно» и дальше пошел по своим делам. Ну а мы с инженерами-«кузовщиками» продолжили обсуждение «нового проекта». Довольно простого, если на него снаружи взглянуть: проекта цельнометаллического автобуса с несущим кузовом. Но я в автобусах понимал только как в них ездить, так что единственное, что смог сделать «умного», так это нарисовать маленький нижегородский автобусик, который катался по дочкиной «деревне». Не ахти какой технологический прорыв, но ребята всерьез так над этим задумались.

А я задумался уже над совершенно другим: как ни паршиво я знал в свое время историю, сейчас я просто не мог не заметить, что «все пошло иначе», и вот что на этом «новом пути» может оказаться критически важным для страны, мне было совершенно непонятно. Однако было вполне понятно, что решать «мировые проблемы» в восьмилетнем возрасте — дело абсолютно бесперспективное, и я решил сосредоточиться пока на проблемах районного масштаба, возможно даже с некоторым охватом и всей области. Вот только у меня даже о районных проблемах представление было, мягко говоря, весьма условное. Да, я слышал (обычно за ужином, за общим ужином, который у нас в доме проходил примерно раз в неделю), как дядя Алексей «мягко критикует отдельные недостатки на производстве», несколько чаще мне Настюха жаловалась на нехватку буквально всего в интернате, а иногда даже Маринка (в основном не напрямую, в через Вовку Чугунова) делилась «областными проблемами». Ну и, конечно, кое-что я узнавал при «редактировании» заметок в «Юном шарлатане».

«Шарлатан» уже довольно давно выходил вообще без малейшего моего участия. То есть в нем публиковались совсем уже не мои «изобретения», мне из редакции только иногда присылали «посмотреть и оценить» материалы, присланные многочисленными читателями. Мне все же их присылали не очень и много, а за эту «работу» еще и зарплату платили, очень странную: триста сорок два рубля с копейками в месяц, так что я все присланное читал внимательно: не хотелось мне нести читателям откровенную пургу. Правда, совсем уж откровенную еще в редакции отсеивали, а мне отправляли «что-то непонятное» (тоже большей частью чушь, но встречались и очень интересные идеи, над которыми людям было бы интересно подумать.

А читателей у журнала было немало: только на Варварке печатали по семьдесят тысяч экземпляров, еще сколько-то (Маринка говорила, что уже вроде больше двадцати тысяч) печаталось в Новосибирске и редакция готовилась к тому, что журнал уже весной еще и в Минске печатать будут. И если не каждый второй, то уж один из сотни читателей сам срочно старался поделиться с народом и своими «изобретениями». По крайней мере в редакцию каждый день по несколько десятков писем приходили с описаниями этих изобретений, а в первом мартовском номере вообще половину журнала (который теперь стал толщиной в тридцать два листа) занимала статья товарища Киреева Сергея Яковлевича…

В середине февраля на очередном совещании, посвященном вопросам капитального строительства в области, Сергей Яковлевич приготовился выслушивать жалобы секретарей райкомов на «категорический отказ Ворсменского металлического завода выполнять постановления обкома о приоритетной отгрузке стройматериалов в соседние районы». Жалобы эти уже довольно давно стали такой же привычной частью подобных совещаний, как и победные реляции Ворсменских же «энергетических заводов» об очередном перевыполнении планов по отгрузке малых электростанций. С победными реляциями все было понятно: за последние два года и заводы (все три) в размерах выросли чуть ли не втрое, и число рабочих на заводах почти достигло тех цифр, при которой их нужно было считать уже не малыми предприятиями, а средними. То есть вообще-то уже достигло и заметно их превзошло, но менять статус заводов пока не представлялось возможным: на «средних» и свои медчасти нужно было создавать, и столовые, да и разные прочие «социальные объекты» строить — а на это в области просто средств не было. Те же ОРСы: рабочие ворсменских заводов (причем вообще всех) промтоварами обеспечивались лишь по третьей категории, а люди в городе не ходили сирыми, голыми и босыми лишь благодаря тому, что «по родственным связям» все необходимое туда поступало через окрестные сельские заготконторы. Но этого все равно было крайне мало, все же у многих молодых рабочих заводов в районе (да и в области) родственников вообще не было и жили они буквально «милостью товарищей по работе» — а изменить это положение область пока возможностей не имела.

И с жалобами на металлистов обком тоже ничего сделать не мог: завод был артельным, и в планах области лишь учитывались производимые заводом металлоизделия, а всякие шлакоблоки даже учитывать возможностей (да и права) не было, они вообще были продукцией сугубо побочной и ее артель распределяла по собственному желанию. А желала она это распределять в основном в окрестных деревнях, так как эта «побочная продукция» фактически артельщиков «одевала и кормила», ведь члены артели даже на промтоварные карточки рассчитывать не могли, да и продовольственные им по минимуму выдавались. Так что жалобы на непоставки стройматериалов давненько стали бессмысленной рутиной, но рутиной неизбежной: этими жалобами в «отдельных райкомах» прикрывались от оргвыводов за невыполнение планов по строительству.

Однако на этот раз в докладах райкомов вместо жалоб прозвучали горделивые отчеты о перевыполнении планов как по капитальному строительству на предприятиях, так и по строительству в жилом секторе. А на простой вопрос «а что изменилось с декабря, ведь в Ворсме новые печи еще не запустили» секретарь Павловского райкома (комсомола на этот раз) сообщил, что райком провел серьезную воспитательную работу и старшие школьники, объединившись в бригады, активно включились в строительные работы (главным образом по части жилищного строительства).

— Бригады — это хорошо, а вы из чего у себя все так быстро строить принялись? Ведь раньше-то постоянно жаловались на отсутствие стройматериалов.

— Раньше с ними имели место сложности, а теперь в Ворсме шлакоблоки заказчикам отправляют столько, сколько заказчик их вывезти сможет: они протянули рельсы до своих складов и мы те же блоки теперь вагонами к себе вывозим. Да и не только мы, опять же с цементом все проще стало. Шлакоцемент, конечно, похуже портланда, но если строить не торопясь да с умом, с ним дома на полметра за день поднять можно.

— То есть вы мне все тут больше полугода плакались вместо того, чтобы металлистам помочь сотню метров рельсов проложить⁈

— Нет, в Ворсме как-то придумали, как блоков строительных производить раз в пять больше прежнего из того же количества шлака. Только они говорят, что из этих блоков дома можно строить самое большое трехэтажные, ну так у нас такие и строятся…

— Так, теперь помедленнее. Как они теперь делают в пять раз больше блоков?

— Да кто их знает, делают — и хорошо. А я в основном занимаюсь тем, что с железной дорогой о вагонах договариваюсь и грузчиков обеспечиваю. С грузчиками у нас как раз главные трудности и возникают — но райком эти трудности преодолевает, довольно неплохо…

О том, как в районах решают проблемы с грузчиками, Сергей Яковлевич и сам прекрасно знал, все же именно обком занимался среди всего прочего и распределением отрядов военнопленных по разным стройкам области. А вот то, что в Ворсме артельный завод так резко увеличил выпуск стройматериалов, его очень заинтересовало, и тем более заинтересовало потому, что заводы в Кулебаках и в Выксе как раз по производству шлакоблоков планы срывали с завидным постоянством. И он спустя неделю решил сам выяснить, что же в Ворсме такое произошло.

На станции Ворсма его встретил секретарь объединенной парторганизации «энергетических заводов», на машине встретил и сказал, что местный узкоколейный «пассажирский локомотив» по расписанию не раньше чем через час пойдет. И встретил он товарища Киреева на новенькой темно-вишневой «репарационной» БМВ, которая вообще-то только населению продавалась и стоила почти тридцать тысяч. Поэтому Сергей Яковлевич, садясь в машину, все же поинтересовался:

— И как это ваш партком такой замечательной машиной обзавелся?

— А это не наша машина, — немного смущаясь, ответил парторг. — Это автомобиль интерната в Кишкино, мне его просто на время покататься дали. Ну, пока снова дорогу в Кишкино не расчистят. А то Надюха в город-то по делам приехала, а тут снег, метель — и дорогу замело что и не проехать стало, вот машина пока у нас и отдыхает. Надюха — это директор школы-интерната, — тут же пояснил он, а затем, прочитав на лице Первого секретаря следующий вопрос, поспешил и на него ответить:

— А интернату машину Шарлатан купил, с премии своей Сталинской. А еще в больницу городскую машину купил, тоже хорошую — а у нас только «козлик», так у него брезент совсем порвался, а на улице-то подмораживает, вот я эту машину и взял…

— То есть мальчишка на премию для организаций машины покупает, а вы просто на это смотрите? Он-то парень вроде бескорыстный, но просто деньгами так швыряться…

— А куда ему еще-то деньги девать? Он поначалу их в артельные кирпичный и цементный заводики вложил, так артель постановила за это дом их семье забесплатно выстроить. И Наталье Сидоровой, которая вместе с Шарлатаном эти артели придумала организовать. Так что на дом их семья, почитай, ничего и не потратила, разве что малость самую, те деньги, которые он за оборудование для велозавода потратил, ему тоже уже вернули. А в артели, кирпичной и цементной, его в почетные члены приняли и тоже ему зарплату начисляют. Немаленькую, у меня получка — и то поменьше выйдет.

— Ну… да. То есть он и за оборудование для велозавода из своих платил⁈

— А иначе-то не получалось. Рабочие, конечно, может и согласились бы немного бесплатно поработать для общего дела, а вот за комплектующие-то всяко платить требовалось. Те же подшипники, ртуть для выпрямителей чтобы электролизеры изготовить — они бесплатно взяться точно не могут. Вот он и заплатил, но на велозаводе партком решил считать, что это им заём такой, и теперь по займу все деньги вернули… вот, приехали. Только давайте все же в цех строительный не пойдем, там пылища такая…

Сергей Яковлевич решил, что бояться запылиться ему не пристало, но уже подходя к цеху вместе с мастером этого цеха он о своей инициативе пожалел: дверь в цех приоткрылась и из нее будто клубы дыма из паровозной трубы пыль полетела. Впрочем, эти клубы пыли почти сразу втянулись обратно в дверь, а вышедший из этой двери рабочий радостно сообщим мастеру, что 'мотор починили и теперь циклон воздух весь очистит. Но тем не менее мастер заставил товарища Киреева поверх костюма облачиться в комбинезон, в котором даже лицо прикрывалось маской со вшитыми в нее летчицкими очками-консервами. А затем провел его по цеху (быстренько), после чего — уже в конторе — все возникшие у партийного начальника вопросы осветил:

— Пылища там потому что в цеху и шлак в шлакоцемент перемалывается, и земля сухая со всем остальным перемешивается. Зато теперь шлакоблоков у нас куда как больше выходит: мы в мешалку кидаем три центнера земли обычной, то есть суглинка простого, два центнера песку, а еще два центнера нашего же шлакоцемента, и когда все перемешается, в вибропрессах из смеси этой блоки прессуем. Летом можно сразу так и прессовать, а зимой для скорости в мешалку еще и мешок гипса строительного добавляем. Потом блоки в сарае вылеживаются, летом просто так, а сейчас мы сарай еще отапливаем и немного воды распыляем — и через неделю блок уже перевозить можно, а через две-три — и на стройке их использовать. Поэтому сейчас они у нас в сараях как раз по три недели и вылеживаются: на морозе блок не прочнеет, а то и треснуть может еще до застывания…

— Я тут прикинул, получается, что вы вчетверо больше блоков делать должны, а все говорят, что вы впятеро их больше делаете…

— Ну а, по весу так вчетверо, а в штуках если считать… Шарлатан, когда нам предложил такую смесь попробовать, сразу сказал, что блоки сразу лучше не сплошные делать, а фигурные, я вам сейчас покажу: в них снизу такие углубления. Класть из таких блоков стены углубления не мешают, а блок и легче получается, и дешевле — хотя они и без того почти бесплатные выходят.

— То есть вы хотите сказать, что как такие блоки изготавливать, тоже Шарлатан придумал?

— Ну да. Они же у себя в деревне когда еще придумали дороги из земли с цементом делать, а тут он просто пересчитал как-то прочность нашего и портланд-цемента. Как — не спрашивайте, я же все-таки металлист по профессии, со шлаком по немощи старческой уже вожусь…

— А почему, по вашему мнению, такие блоки в Кулебаках не делают или в Выксе? Или у вас шлак какой-то особый?

— Точно не скажу, но сам думаю, что есть причина. Мы-то артель, сами металл льем и сами решаем, что с ним делать. И шары для мельниц себе отливаем, никого не спрашивая, а там заводы казенные, там за каждый пуд чугуна отчитываться приходится…

На заводе товарищу Кирееву еще много чего интересного рассказали, и по дороге обратно в Горький было о чем подумать. До этой поездки в Ворсму он всего лишь раз заезжал, когда там только запускались «три завода» (а прошлогоднюю поездку, когда он лишь мимо проехал по пути в Кишкино, и визитом назвать было нельзя), и теперь город его приятно удивил. Новыми, даже внешне очень уютными кварталами жилых трехэтажек, из труб которых, несмотря на довольно холодную погоду, дым не валил, широкими расчищенными улицами (местами до выложенной брусчаткой из шлака мостовой расчищенными) — а ведь город застроился в том числе и из-за того, что «сами льем шары для мельниц, никого не спрашивая». Так что вернувшись в город он первым делом засел за написание распоряжения в адреса заводов в Кулебаках и Выксе, но, немного подумав, приказы смял и выкинул в корзину, а вместо них стал писать статью. Статью для «Юного шарлатана» — журнала, который уже люди читали практически по всей стране. В стране, где десятки тысяч населенных пунктов были полностью сметены с лица земли, в стране, которой остро не хватало буквально всего. И особенно остро именно сейчас стояла проблема с восстановлением разрушенного — а если заводы уже производили огромное количество шлаков, то было бы просто преступлением не сказать людям, что это не отходы, а ценный строительный материал…

А когда статья была уже практически готова, он подумал еще немного и с улыбкой перед ее началом добавил строки, которыми начинались все статьи в первых номерах этого удивительного издания:

— Товарищ Шарлатан снова придумал что-то очень интересное и полезное, чем могут теперь воспользоваться все наши читатели…

В середине марта меня на перемене отловила Надюха и, затащив в директорский кабинет, сообщила мне «страшную новость»: оказывается, по мнению нашей строгой директрисы, Маруся стала плохо учиться: на уроках учительницу не слушает, домашние задания довольно часто просто не делает:

— Вовка, ты бы позанимался с сестренкой, а то я даже не знаю, как ее в следующий класс переводить!

Ага, вот уж великая проблема: Марусе-то всего шесть, а она во втором классе не на отлично учится! И ведь сразу во второй ее именно Надюха и записала, примерно через полчаса, как она с сестренкой в августе поговорила: Маруся сама к ней пришла в школу записываться, когда мама в ответ на ее просьбы ответила, что «если директор школы согласится тебя взять…»

Но ведь это я сестренку всему к школе обучил, да и вообще кому еще за ближайшую родственницу ответ держать? Так что сел, снова с сестренкой позанимался, примерно пару недель на то потратил. После чего уже сам Надюху отловил и сказал, что сестренке просто учиться стало скучно: она уже почти всю программу второго класса знает прекрасно, если бы экзамены были во втором, то она бы всех их хоть сейчас на отлично сдала бы.

— Так что, ее, как и тебя, уже в третий переводить? Сразу видно: все Кирилловы одним миром мазаны.

— Нет, не надо ее в третий, она там точно двоечницей станет. Ты просто ей другие задания давай: книжку там какую-то прочитать и потом всему классу рассказать, еще что-нибудь в этом роде. А лучше всего — ты только не смейся — было бы неплохо найти в Ворсме или еще где в нашу школу учителя музыки. Марусе музыка, например, очень нравится и если бы такие уроки были, она бы и остальные с удовольствием посещала бы, а не со скукой.

— Да где же я такую учительницу найду? Да и ставку нам ОблОНО новую не даст.

— Ладно, в последний раз тебе помогу. На сегодня в последний: я учительницу найду. А ты в ОблОНО выбей постановление о преобразовании нашей школы-интерната в десятилетку: лично я хочу и дальше учиться, а вот уезжать из Кишкино точно не желаю.

— Хоть ты и умный у нас, но дурачок: меня в ОблОНО просто засмеют и пошлют куда подальше.

— А ты хоть и большая, но как была… этой самой, так и осталась. Тебе именно официальный отказ от них и нужен будет: я его приложу к своему письму и эти чиновники из ОблОНО интернат не просто десятилеткой назначат, а сами всем скопом прибегут строить новые корпуса!

— С чего бы это?

— С того, что письмо с приложением я пошлю лично товарищу Сталину. Дальше рассказывать нужно?

— Нет. А когда ты учительницу музыки найдешь?

Глава 5

Вероятно я, рассказывая павловским кузовщикам о том, что проблем с металлом у завода не будет, несколько погорячился: с запуском двух новых доменных печей со сталью лучше вообще не стало. Правда, стало лучше с солью и валенками — ну, должно было в ближайшем будущем стать: у кишкинцев снова завелась своя «большая лодка» Даже не лодка, а настоящий кораблик, рассчитанный аж на сорок тонн всяких грузов и на перевозку вместе с грузами и полутора десятков «пассажиров». Только теперь этот кораблик стал как бы собственностью артели металлистов, но только формально, да и то лишь по той простой причине, что для него листы металла на артельном заводике сделали. Не особо толстого, в одну линию (из такого же в Павлово трубы водопроводные и газовые делали), но на маленький кораблик и такой сгодился. Сам кораблик сделали за счет кишкинцев (которым как раз заплатили за старую лодку, в войну где-то сгинувшую), и построили его на Мордовщиковской верфи (тамошним рабочим платили уже «из личных сбережений»). Еще в «артель судовладельцев» были зачислены два моториста с автобусного завода: они сняли с германских шасси два бензиновых мотора и вместо них поставили два уже своих, дизельных — а бензиновые, быстренько их переделав для работы на генераторном газе, как раз на кораблик и поставили. И на этом недопароходе наши мужики снова отправились в низовья Волги за шерстью и солью.

С солью все еще были хотя и небольшие, но проблемы: в городах ее хватало, а вот по деревням уже последние крохи выгребали. В войну-то поставок ее почти и не было, а на ту же капусту квашеную, которую большей частью колхозники в городах на рынках продавали, соли много требуется. И для грибов, да и вообще много для чего. И особенно много ее требуется для изготовления стекла, а в Павлово крошечный содовый заводик уже думали останавливать из-за отсутствия сырья. Конечно, даже сорок тонн соли проблему не решат, но если таких корабликов будет уже штук десять хотя бы, картина могла сильно поменяться: свою, нижегородскую соль в области производили немного и получалась она слишком уж дорогой, а если ее с Баскунчака возить, да на «дровяных» корабликах, то соль становилась раза в четыре дешевле. К тому же «привозную» и в еду можно было сразу использовать…

Об этом, судя по всему, и в области подумать успели — и подумали там очень крепко. В результате чего в районе опять наступили проблемы с шлакобетонными блоками: большую их часть теперь отвозили сразу в Мордовщиково, где было решено верфь сильно расширить и для новых рабочих стали строить и новое жилье. Правда, на наш район такое решение властей подействовало вообще никак, все же в деревнях колхозники по-прежнему дома старались из кирпича строить. То есть совсем не по-прежнему, раньше-то там только избы разные ставили, а раз появилась возможность жилье устроить получше, то ей воспользовались почти вообще все. Почти — потому что все же много было домов, в которых мужчин просто не осталось, но как раз для таких семей райком и райсовет решили дома за счет района выстроить. Только «чуть попозже», потому что прежде чем дома строить нужно было еще и довольно много цемента где-то добыть — а с цементом в стране было вообще никак. Так что в планах районного начальства сперва предполагалось пяток новых маленьких цементных заводиков построить, и только потом…

Цемент был нужен хотя бы потому, что в проектах нашего ворсменского архитектора вообще не предусматривалась возможность делать деревянные перекрытия. А так как теперь в райкоме заправляли вернувшиеся с фронта солдаты и офицеры, вариант стоить вдовам и сиротам дома похуже они даже не рассматривали. Ну а чтобы опция «попозже» не трансформировалась в «не при нашей жизни», к постройке цементных заводиков приступили еще в конце апреля. А так как этим заводикам для шаровых мельниц нужны тяжелые чугунные (или стальные) шары, артель металлистов очень серьезно так этим производством и озаботили. Артельщики, конечно, могли и первого секретаря обкома послать куда подальше, но обком-то далеко, а райсовет — он совсем рядышком, да к тому же там теперь всеми строительными делами заправляла тетка Наталья, назначенная зампредом райсовета. А она мало что лично распределяла квартиры в Ворсме, так еще и леща могла такого дать, что мало не покажется. На моей памяти, правда, тетка ни разу не дралась, но рассказывали, что когда-то, когда какой-то не самый хилый мужичонка ее матерно обозвал, она ему такую оплеуху отвесила, что с ног сбила…

Но в любом случае с металлом в округе лучше не стало, да и с рудой для заводика времена наступили не лучшие. Последние полгода руду туда вообще возили какие-то артели из-под Мурома, где нашли парочку «месторождений», в которых ее копать все же какой-то смысл имело. Но и там уже почти полностью руду из-под земли выгребли, а к лету поставки руды грозили полностью прекратиться. То есть другую, «традиционную» руду в Ворсму все же привозили, но теперь и полученный из нее металл так же централизованно забирали. Недалеко забирали, в область — но лично меня это все же сильно напрягало, так как у меня на местный металл были уже совсем другие планы. Хотя и не самые срочные, так что я решил, что «подумаю об этом завтра», а пока занялся делами совсем уже приземленными.

И первым делом сделал Маринке новую коляску. То есть сначала я сделал (на этот раз почти целиком сам, только мне каркас в Богородске шавровой кожей обшили, и на этот раз все же за деньги) новую люльку, точнее креслице для малышки от года и лет так до трех. Хорошее креслице, с трехточечными ремнями безопасности (замки для них мне все же отец изготовил, там очень непростая работа по металлу требовалась). А потом, сообразив, что старую коляску Маринке скоро снова будет нужно для нового малыша использовать, просто пошел на ГАЗ и там уже серийную коляску купил, точнее, только одну раму для нее. Меня сначала там хотели послать — не туда, а в магазин, где готовые коляски уже продавались, но я заводчанам показал новую люльку, и мне новая рама с колесами вообще бесплатно досталась. Совсем новая, и даже с новыми колесами: на заводе все же решили, что ставить на детскую коляску тяжелые чуть ли не отлитые из чугуния колеса несколько опрометчиво, и на колясках появились колеса легкие, со спицами, так что теперь коляска почти полностью соответствовала еще не появившемуся ГДРовскому «оригиналу». Разве что резина на колесах была еще черная, и окошки «исчезли».

Я Маринке коляску сделал как раз с окошками, вот только пленку пришлось взять другую. Думаю, что в моей юности там ставили такой же пластик, из которого потом стали бутылки делать, но его, похоже, еще просто не изобрели — и я поставил пленку, которую мне Вовка достал с Борского стеклозавода: там с такой делали триплексы для самолетов. Пленка эта была очень мягкой, почти как долго ношенная ткань какая-нибудь, да и быстро она пожелтела и помутнела — но через нее все же можно было и за ребенком следить, да и малышка могла головой крутить, стараясь разглядывать окрестности. Но когда пленки вообще никакой нет, то и без пленки коляска годится: все же лучше такая, чем никакая. А так коляска стала даже чем-то ближе к «оригиналу»: по какой-то причине теперь и люльку, и колпак обшивали вельветом…

Из-за новой коляски я в Горький несколько раз съездил, и в последнюю поездку купил несколько очень полезных в быту предметов. Немецких, то ли «репарационных», то ли уже послевоенного производства, но когда я их увидел, то просто удержаться не мог. Это были миксеры, причем точно такие же, какой был у моих родителей «в прошлой жизни»: из розового в мелкую белую крапинку карболита, просто надеваемый на любую стеклянную банку (судя по длине «вилок», не меньше чем на восьмисотграммовую). Конструкция была проста до безобразия: под красивой крышкой была примитивная планетарная передача с карболитовыми шестеренками, венчики («двузубые вилки» квадратного сечения) выглядели вообще литыми, правда не чугунными, а скорее стальными и никелированными — но все равно на них следы форм из как будто крупного песка были хорошо заметны. Эти венчики вставлялись в соответствующие гнезда на пружинных защелках и чтобы их снять, нужно было на хитрые кнопочки нажать. Продавались эти миксеры в небольших коробках в разобранном виде и, похоже, даже в магазине никто не понял, как их собрать и зачем эта штука вообще нужна, так что даже продавщица, когда я их покупал, спросила у меня, а знаю ли я, зачем их покупаю. Я сказал, что знаю, даже одну коробку открыл и показал ей как машинка работает, после чего с гордым видом (и шестью миксерами) отправился домой. Один миксер я маме купил, по одному тете Маше и тете Насте, еще один Маринке в подарок (а коляску я считал не подарком, а «обещанной помощью»), еще один Настюхе и один про запас, просто от жадности. Деньги у меня были (я как раз в редакции зарплату за два месяца сразу получил), а запас карман не тянет. И, приехав домой, я первым делом покупку вымыл и сделал Марусе настоящий гоголь-моголь, на глазах у сестренки сделал. Это, конечно, было серьезной ошибкой, но что сделано, то сделано, а то, что теперь дома яйца будут очень редким лакомством… в конце-то концов в деревне яйца и купить нынче нетрудно…

После очередного совещания в Кремле, состоявшемся в начале июня, Иосиф Виссарионович подошел к товарищу Струмилину:

— И какие у нас прогнозы по зерну?

— Честно говоря, неважные, а проще сказать, отвратительные. Например, в Воронежской области намечается настоящая засуха, там уже четверть посевов высохла. Да и по всему Черноземью ситуация крайне нерадостная. Одно сейчас спасает, от полного голода спасает: в селах уже почти везде… в селах РСФСР и Белоруссии почти везде эта вермикультура распространилась, народ кур усиленно разводит. Не панацея, конечно, но три, а то и четыре десятка кур в личном хозяйстве определенную прибавку к пайкам людям они обеспечивают. А если до осени получится там приличный запас топлива создать, то и зиму народ там переживет не особо голодая.

— А топливо-то тут причем?

— Притом. Сейчас в этих районах у колхозников в личных хозяйствах в среднем по пять-шесть кур на рот, то есть летом это четыре-пять яиц на едока в день. Одними яйцами, конечно, не особо наешься, но и с голоду уже не помрешь. А если зимой курятники освещать, то тогда и зимой яиц особо меньше не станет.

— То есть за колхозников мы можем и не беспокоиться особо?

— Не можем, потому что если мы колхознику дополнительно поможем, то он за лето еще три десятка цыплят на мясо вырастит. А это уже и городу очень приличная подмога продовольственная.

— И чем же мы колхознику, да еще в личном хозяйстве, помочь можем?

— Сколь ни странно, промтоварами. Теми же кастрюлями эмалированными: в них, как я в журнале прочитал, солому лучше перед тем, как червякам ее накладывать, распаривать очень удобно. Опять же, автоматикой для отопительных котлов, чтобы куры в нужной температуре зимой жили, или чтобы колхозники свои газовые реакторы себе побольше ставили. Потому что газ в доме — это экономия дров, а на юге и угля, а сэкономленное топливо — электричество для освещения. А еще газ — это теплицы, в которых даже зимой продукты растут, но для них и стекло требуется, и опять же автоматика. Причем вся эта автоматика простая и недорогая, а пользы от нее… Пользу даже мальчишка пятилетний заметил!

— Восемь уже ему…

— Вы опять Шарлатана обсуждаете? — поинтересовался подошедший к собеседникам Лаврентий Павлович. — Новое его изобретение?

— Старое обсуждаем, червячники с курятниками и котлы автоматические. А что, Шарлатан что-то новенькое придумал?

— От него одна лишь головная боль, от затей его дурацких.

— Почему дурацких? — поинтересовался Струмилин, — Сейчас особенно хорошо заметно, что насчет продуктов он очень неплохо придумал, причем многое сразу.

— Дурацкие потому, что сидишь и не знаешь, на что его опять представлять. Вроде орден Ленина многовато будет, а «Знак почета», наоборот, вообще издевкой выглядеть будет.

— А что он теперь выдумал?

— Да не теперь, а еще в прошлом году, в этом только изобретение его распробовали окончательно. Новые кирпичи, по цене чуть ли не дешевле песка из карьера. Товарищ Киреев из них у себя сразу три города строит, и товарищ Пальцев тоже к процессу очень серьезно подсоединился — это кирпичи из земли и шлака. А товарищ Марфин на Рязанщине другую придумку Шарлатана воплотил. Шлака у него в области нет, угольный не считаем, ученые сказали что из угольного всякие вещества вредные прут, а вот цемент в области производится…

— Цемент весь в освобожденные районы…

— Не перебивай, а для цемента извести много добывается. Так он по совету из журнала нашего малыша сначала попробовал прессовать кирпичи из смеси земли и извести, а теперь такие кирпичи и производит массово, и наладил в области производство нужных для этого прессов. Теперь у себя дома до четырех этажей из них строит, только наружную часть стены обожженным кирпичом там кладут на всякий случай

— Это очень интересно, — заметил Струмилин, — он что, изобрел силикатный кирпич?

— Нет, там только земля, причем почти любая, и известь, но без автоклава. Эти кирпичи, правда, долго прочность набирают, из них класть стену можно только недели через две после выделки — но они на самом деле почти ничего не стоят! Шарлатан еще и третий кирпич изобрел, но там уже цемент нужен, хотя и немного, впятеро меньше чем для бетона. Но да, цемента лишнего нет, так что пока двумя новыми кирпичами народ пользуется.

— Очень интересно, но мы сейчас о продуктах. У нас с ними проблемы назревают.

— Я на совещании не только задницу просиживал, о проблеме знаю. Но Марфин и по продовольствию пока неплохо работает.

— У него же тоже засуха!

— Ну, поля он полить, конечно, не в состоянии, но, причем опять совместно с Киреевым, он, по крайней мере, огороды колхозникам старается водой обеспечить. У Киреева в Ворсме для пылесосов сначала мотор придумали, оказывается, электрический с алюминиевыми обмотками. Но сами делать не стали, а как зима с половиной снега от нормы, так распоряжением обкома такие моторы, причем на двести двадцать вольт, то есть под Ворсменские же колхозные электростанции, на двух заводах в городе делать стали. Причем не моторы сами по себе, а водяные насосы с турбинкой. Неплохие, на испытаниях они через стометровую двухдюймовую трубу ведро в секунду перекачивали. А сейчас Ворсма колхозных электростанций по две-три штуки в сутки производит, каждая несколько десятков насосов энергией обеспечить может. С проводами, конечно, есть трудности, но по области у товарища Марфина почти во всех деревнях колхозникам огороды свои поливать вдоволь ничто уже не мешает. По крайней мере область себя хотя бы картошкой и овощами прокормить сможет…

— А насос тоже Шарлатан изобрел? — рассмеялся Станислав Густавович.

— Ну, делают их на Ворсменском турбинном, так что кто их изобрел — вопрос спорный. А вот как их изготавливать за пятак пучок — это как раз мальчишка и предложил. Там три детальки: корпус из двух половинок и сама турбинка просто отливаются из стали и после этого даже обработки почти никакой не требуют. Собственно, я обо всем этом и узнал, так как технология эта нам для других целей показалась интересной…

— Я вот что подумал, — легко улыбнувшись, заметил Иосиф Виссарионович. — Вместо тебя подумал, чтобы у тебя голова от мыслей тяжелых не болела. Если «Знак почета» мало, а орден Ленина — много, то остается только «Красное знамя». Представление напишешь? Мы его, конечно, не утвердим, сейчас нам не до наград всяким народным изобретателям, но ты уже успокоишься и важными делами спокойно займешься.

Станислав Густавович, сообразив, что разговор свернул на темы, о которых ему знать все же не стоит, распрощался и вышел, а Лаврентий Павлович, оглядевшись и убедившись, что в зале заседаний кроме него и Сталина никого не осталось, заговорщицким тоном тихо, наклонившись к Иосифу Виссарионовичу, сообщил:

— Мне почему-то кажется, что этот мальчишка водит нас за нос. Я вчера пролистал справочник, из которого он, по его же словам, насчет очистки графита прочитал. А там написано, что для улучшения проводимости графит не чистить нужно, а наоборот с порошком меди запекать. И для щеток моторов и контактов скользящих так везде давно уже делается…

Предложение об учреждении на базе Кишкинского интерната районной школы-десятилетки мы с Надюхой писали вместе, сама она просто не очень представляла, какое штатное расписание «заказывать» потому что и программу десятилетки представляла с трудом. Я тоже многого не знал, мне Маринка просто переписала эти данные с какой-то знакомой ей школы. Но ее почерк Надюха просто разобрать не могла, а я уже к Маринкиным закорючкам привык, так что над бумагой нам пришлось вдвоем сидеть. И я мысленно уже подготовился к получению отказа, даже письмо товарищу Сталину жалистное придумал. Но я явно недоучёл мощи и коварства советской бюрократии: уже через неделю Надюхе пришел ответ, и она, на самом деле вся дрожа от волнения, принесла запечатанный конверт мне. А сама она его даже распечатать побоялась. Я — не побоялся, распечатал и даже этот ответ вслух прочитал. Очень так задумчиво прочитал, а Настюха после того, как я закончил, вся в комочек сжалась и чуть ли не со слезами на глазах просила у меня:

— Вовка, и что мне теперь делать?

В принципе, ответ на такой вопрос у меня был, но так как он был совершенно нецензурным, то я высказался немного уклончиво:

— Прежде всего, не дрожать и не плакать. А после того, как ты успокоишься, мы пойдем к тетке Наталье…

— А она, думаешь, мне чем-то помочь сможет?

— Думаю да, ведь это входит в ее должностные обязанности…

Ответ из ОблОНО был просто вершиной бюрократического садизма: в письме был приказ о том, что Кишкинская школа-интернат преобразуется с нового учебного года в районную школу-интернат номер восемь с десятилетним сроком обучения. А директору школы Никитиной Н. И. поручалось укомплектовать учительскими кадрами согласно прилагаемому штатному расписанию преобразованную школу, подготовить учебные классы в соответствии с установленными санитарными и образовательными нормативами (что сделать вообще труда не составляло) и обеспечить новые кадры жильем — а вот это был удар под дых. Потому что ни в одной школе директор не отвечал (да и не мог отвечать) за жилье учителей, а вот за неисполнение приказа — каким бы идиотским он ни был — Надюху могли и по комсомольской линии взгреть неслабо, и даже под статью о саботаже подвести. Я подумал, что вряд ли там на такое решатся, но кто знает советских бюрократов от образования, наверное они и приказ такой составили, чтобы откровенно не послать Надюху в дальнее и очень интересное путешествие: все же в школе учится самый молодой орденоносец страны и вообще Сталинский лауреат! Но вот сделать ей гадость за то, что посмела высунуться — это завсегда пожалуйста. Однако эти бюрократы, сидя в большом городе, тоже кое-что недоучли. Недоучли того, что в деревнях, где все друг друга знают и вообще все родственники, своих в обиду не дают. И тетка Наталья точно не даст.

Со школой все было просто: с прошлого года, после надстройки второго этажа, в здании было уже одиннадцать классных помещений — а так как народу в целом было в интернате все же немного, то большего и не требовалось. А вот с жильем — его в деревне просто не было — но была тетка Наталья, которая, между прочим, отвечала за все строительство в районе. Ну не за все, а вот за строительство в Ворсме и окрестностях всякого не частного жилья отвечала только она. И за строительство «общественных зданий» тоже. Правда, она все это проделывала за счет районного бюджета, который большей частью просто из области спускался, и в нем уже все затраты на строительство были заранее расписаны. Но все же определенная часть районного бюджета формировалась из «собственных доходов района» (например, за аренду крестьянами мест на рынках), но это было, безусловно, крохами, на такие доходы вряд ли и сарай можно построить. Однако у тетки был еще один могучий ресурс: ее непререкаемый авторитет.

Именно благодаря ее авторитету в Грудцино возник кирпично-цементный артельный «комбинат», а сейчас еще пять таких же в районе строилось. Так что мобилизовать население района «на защиту родственницы» (а Надюха была троюродной племянницей ее первого мужа) ей даже особого труда не составило. В плане обеспечения новой стройки кирпичом и цементом, ну а насчет стекла для окон уже предрайсовета подсуетился, выделив какие-то «материальные блага» работникам Павловского стеклозавода «за сверхурочную работу». С благами-то было очень грустно, так что на заводе никто слова против не сказал: если работа оплачивается, хотя бы и не деньгами, то стимул поработать сверхурочно появляется мгновенно. С металлом для стройки ворсменские металлисты сильно помогли: в Ворсме-то пока десятилетки не было, а что детям лучше образование дать более качественное, понимали вообще все. А Бахтияр Ильгаров, узнав о том, какую подставу приготовили для Настюхи в ОблОНО, вообще бесплатно немного перепроектировал свой «стандартный городской дом», сделав перепланировку — и у него получился прекрасный трехэтажный трехподъездный домик на восемнадцать шикарных квартир: очередное «вече» решило, что учителям жилье нужно предоставить «по первому классу», не хуже, чем в лучших уже деревенских домах «прославленного архитектора». Ну да, в районе его теперь каждая собака знала, ведь без особых хлопот в районе утверждали мужикам строительство личных домов лишь по его проектам…

В общем, вопрос с жильем для учителей практически решился, а я приступил в выполнению другого обещания, которое дал Надюхе: стал искать учителей. Честно говоря, я думал, что задача эта маловыполнимая: я же в программе школы забил два иностранных языка, немецкий (который большинство детей категорически учить не хотели) и английский, а вот получится ли даже в Горьком найти хотя бы одного учителя английского, я практически не верил. Но оказалось зря не верил: Маринка к которой я обратился за помощью, ко мне прислала сразу двух потенциальных кандидатов. Кандидаток: одну весьма пожилую даму, которая, как выяснилось, английский успела еще в гимназии преподавать, а другой была довольно молодая девчонка, которая только что окончила Горьковский пединститут по специальности как раз «преподаватель английского». И причина, по которой обе очень хотели из города перебраться в деревню, были просты: в Горьком с продуктами было не то, чтобы отвратительно, но, скажем так, крайне неважно. А у старушки был муж-инвалид, да и у девчонки, хотя отец ее и работал на Сормовском заводе, изобилия в семье точно не наблюдалось. Что же до рекомендаций…

С обеими кандидатками сначала побеседовал я. Пришлось именно мне их встретить, так как Маринка им сказала, что «идет набор учителей в школу, где Шарлатан учится», а в Горьком о Шарлатане знали почти все. То есть хотя бы что-то слышали: та же старушка точно слышала, но и понятия не имела о том, что «товарищу Шарлатану» всего восемь лет. Зато после наших разговоров Надюхе с ними и встречаться специально не пришлось, я ей рекомендовал обеих на работу взять. Потому что старушка (которой, вообще-то, было всего пятьдесят пять и которую звали Виолетта Григорьевна) после того, как я ей задал пару вопросов на английском, ответила:

— Вам, молодой человек, точно надо язык подтянуть. Вы говорите так, как будто какой-то фермер из глухой американской глубинки…

А если тетка со слуха определяет акцент, то язык она точно знает. К тому же она еще и немецкий прекрасно знала (я проверить это не мог, но решил ей просто поверить), и французский (а про немецкий я поверил потому, что она сказала, что французский знает плохо, но когда я пропел ей «французскую песенку про любовь», она долго и заразительно смеялась).

Ну да, песню я выучил в свое время исключительно по приколу, после просмотра ролика на пикабу: «J’ai pété dans le placard et le vison de mon manteau de fourrure est mort à nouveau». И это было все, что я по-французски знал, если не считать «же не манж», но тетка меня поняла, то есть французский она точно знала весьма неплохо. Так что мы договорились, что числиться она будет учительницей немецкого, а если дети немецкий учить не захотят, но не увольнять же ее…

Девчонка (которую звали опять Анастасией) английский знала достойно, хотя некоторые мои американизмы и не поняла, а еще она неплохо знала испанский — так что «иностранные языки» в будущей школе должны были процвесть. Что же до других учителей, то с ними даже Маринку напрягать не пришлось, Настюха в Павловской районной газете объявление поместила и через три дня штат укомплектовала.

А я «укомплектовал» дополнительным инструментом павловских кузовщиков. Ребята все же сделали «несущий кузов» для автобуса на девятнадцать сидячих мест. Сварной, но пожаловались, что на зачистку сварных швов они потратили больше времени, чем и на проектирование кузова, и на его изготовление. Однако я эту жалобу предвидел и, сделав морду кирпичом, просто сунул им в руки инструмент, который для меня изготовили на генераторном заводе. Очень простой и очень полезный инструмент, который в моей прошлой жизни назывался болгаркой…

Глава 6

Автобус у павловских кузовщиков получился на загляденье. То есть он и внешне был похож на автобусы из моей «прежней жизни» и не похож вообще ни на что-то из существующих машин (ну я же его и рисовал, так что это неудивительно). Но еще он, хотя был на метр с лишним длиннее, на сорок сантиметров шире и на двадцать сантиметров выше выпускаемого сейчас в Горьком автобуса ГАЗ-03–30, весил ровно столько же, хотя был цельнометаллическим, а не деревянным. А увеличенные размеры — это и возросший комфорт для пассажиров, но я считал главным достижением молодых инженеров то, что они сумели изготовить по-настоящему несущий кузов этого автобуса. При отсутствии компов с разными расчетными программами, при отсутствии еще даже методик расчета тонкостенных конструкций они это сделали. И этот автобус по всем параметрам (и даже по цене) превосходил буквально всё, выпускаемое не только в СССР, но и в Европе. А может быть и в мире: я про американское автобусостроение был абсолютно не в курсе.

Вот только низкая цена пока что мало вязалась с цельнометалличностью, в стране стали очень на многое не хватало и у меня лично были опасения, что их замечательная машина «не взлетит» из-за отсутствия нужных материалов. Однако тут сработал пресловутый «местечковый патриотизм»: в Ворсме металлисты на общем собрании решили металл для этих автобусов в Павлово предоставить в любых нужных объемах. Ну да, решить они могли что угодно, однако руду на завод все же централизованно поставляли в обмен на металл — но тут уже вмешались люди, обладающие властью в несколько большем объеме. И которые, между прочим, очень хорошо умели считать деньги, особенно в валюте. Потому что ежедневно поставляемый на автобусный завод десяток шасси от «Опель-Блица» оказался, по расчетам не самых бестолковых экономистов-производственников, сравним по цене с шестью уже полностью готовыми новыми автобусами, а то убожество, которое на этих шасси получалось, оказывалось почти вдвое дороже прогнозируемой цены новенького изделия. Ну да, автобус на германском шасси имел не девятнадцать сидушек для пассажиров, а целых двадцать два, но даже в пересчете на одно мягкое (и сидячее, конечно же) место пассажира новенький автобус получался заметно дешевле. А еще на нем мотор ставился не бензиновый, а дизельный, что делало его и в эксплуатации дешевле — но дело было даже не в цене, а в том, что бензин пока оставался дефицитом, а вот солярки было хоть залейся: танки-то перестали кататься туда-сюда по полям сражений!

Танки перестали, а трактора все еще катались на лигроине, так что у этого автобусика конкурентов за топливо пока практически и не было — и уже второй секретарь обкома партии (некто Виктор Тихомиров) лично приехал в Павлово и передал руководству завода постановление о постановке новой машины в производство. С ориентацией, похоже, на темпы внедрения новых моделей на ГАЗе: там уже утвержденные и испытанные еще в позапрошлом году ГАЗ-51 только этим летом поставили на конвейер, но и то конвейер этот и сам больше просто стоял рядом с поставленной на него машиной. Так что в постановлении серийное производство нового автобуса планировалось только начать в сорок восьмом году, а на сорок шестой было запланировано «изготовление двух, а при возможности трех автобусов для передачи на испытания в НАМИ».

Ага, трех автобусов. Заводом, на котором пять из семи инженеров-автомобилистов были молодыми энтузиастами, и два из них разработали технологию производства принципиально нового для СССР мотора, а трое — принципиально нового уже во все мире автобуса, и на завода каждый рабочий об этом знал. И знал, что задний мост автобуса (который ребята целиком взяли с новенького, еще только готовящегося к производству ГАЗ-51) в Горьком пока делают по пять штук в сутки, а в Павлово — уже по десять. Да, тут товарищ Киреев слегка помог, на завод поступило довольно много новеньких немецких станков — но павловцы эти станки ведь сами заказали, а в Горьком никто и не почесался насчет нового оборудования. Так что заводчане над постановлением просто посмеялись, да и вообще все рабочие в районе получили небольшой заряд веселого энтузиазма.

Кстати, этот товарищ Тихомиров и в Кишкино заехал. То есть сначала в Грудцино, где «имел долгую и интересную беседу» с артельщиками «имени Чкалова», а затем — видимо получив указания по требуемому направлению движения — и в Кишкино приехал, причем по мою душу. И мне сказал, что американцы подали протест против «нелицензионного» производства «американских зажигалок» артельщиками. Причем сам этот товарищ против выпуска зажигалок ничего не имел, поэтому ко мне он заехал на предмет что-то придумать, чтобы выпуск зажигалок (очень, как оказалось, советским людям нужных) не прекратился. Вот только приехал он не в самое лучшее для разговоров время: Маруся все-таки отыскала, куда мама от нее сахар прятала (так как полное отсутствие яиц в рационах нашей семьи ее уже сильно напрягать стал), и я теперь пытался этот сахар с пола как-то собрать, так как сестренка просто банку, стоящую на верхней полки буфета, опрокинула.

Собственно, по этой причине я Виктору Васильевичу ответил… я ему посоветовал просто послать американцев в задницу, а если они туда идти не захотят, то еще и иск им за диффамацию выкатить, так как артель имени Чкалова, в полном соответствии с условиями капитуляции, зажигалки делает не американские, а австрийские, еще двадцатых годов, которые перед войной и в самой Германии тоже производились. И рекламу которых наверняка в довоенных журналах и газетах отыскать будет совсем нетрудно. А Виктор Васильевич, выслушав мое пыхтенье, просто помог мне с сахаром разобраться, посмеялся, еще раз переспросил, уверен ли я насчет австрийского происхождения знаменитой зажигалки и убыл, отняв у меня всего-то минут пять. Зато спустя неделю ко мне приехали грудцинские артельщики, в торжественной обстановке (они с собой захватили пряников килограмма полтора и две жестяных коробки с чаем, а еще и песка сахарного чуть ли не полпуда к подарку добавили) приняли меня «почетным членом» в свою артель. Потому что из обкома им пришло распоряжение «увеличить производство зажигалок раз в десять», а к распоряжению прилагалось требование предоставить в обком список необходимого для выполнения распоряжения оборудования, которое артели обком собирался предоставить «в бесплатную аренду». Ну да, когда в стране со спичками проблемы, зажигалка становится предметом первой необходимости. А так как кремешки для зажигалок были просто отходом в производстве присадок к высококачественным сталям и с ними в обозримом будущем дефицита наблюсти ну никак не выходило, то обеспечить артель станками было более чем разумно…

Неразумным оказался лишь «несъедобный» подарок от артельщиков: они «догадались» мне подарить теперь зажигалку, целиком из серебра сделанную. Красивую, слов нет — но вот пользоваться ей было страшновато: она нагревалась с такой скоростью, что мало что от нее даже прикурить с трудом люди успели бы, так из нее горящие пары бензина изо всех щелей уже через пару секунд бить начали! Хорошо еще, что вручение мне этого сувенира во дворе состоялось, а то бы дом спалили. Но председатель артели сказал, что зажигалка эта — как орден. То есть в хозяйстве орден вроде как и не нужен, но его наличие сильно повышает статус обладателя. Сказал, зажигалку открыл, вытащил из нее ватку и отдал мне в уже «неработоспособном состоянии». Ну что, сувенирчик действительно получился забавный…

Двадцать первого июня сорок шестого года в Ворсме состоялся «рабочий праздник», а если точнее, то сразу три праздника. Первый был посвящен созданию по распоряжению Горьковского областного управления местпрома на базе «трех заводов» нового, теперь уже единого «Ворсменского комбината энергетического машиностроения», что было событием давно уже назревшим, так как заводы эти уже не первый год продукцию свою выпускали строго совместно. То есть не просто «одно производство дополняло другое», а, например, на генераторном в инструментальном цехе изготавливались некоторые лопатки для турбин, чтобы «мощности не простаивали», на турбинном много деталей для котлов изготавливалось, да и на котельном рабочие часто просто «сверхурочно» на турбинном и генераторном работали, чтобы какие-то электростанции «сверх плана» изготовить. Вторым событием, которое действительно стоило отметить, был выпуск тысячной «малой электростанции», которая — ну совершенно случайно, конечно же, оказалась пятидесятой мощностью в полмегаватта, изготовленной для Пьянского Перевоза. Конечно, тут руководство заводов слегка сжульничало: не посчитали совсем уже маленькие агрегаты на двенадцать киловатт, а на турбинном задержали с отгрузкой дюжину электростанций на сто двадцать пять киловатт — но ведь это было сделано, чтобы людям больше поводов для радости дать, так что все и радовались, тщательно не замечая «мелких хитростей».

Ну а третьим праздником уже на новом комбинате стал мой юбилей: все же на воротах всех заводов теперь видела новая вывеска, извещающая, что ворота эти не простые, а ведут на территорию ордена Шарлатана комбината имени Шарлатана. Понятно, что меня на этом празднике в покое не оставили, и домой я вечером возвращался на машине (интернатском БМВ), которую доверху нагрузили разными вкусностями. Причем я даже не понял, как некоторые из них заводчане вообще достать и в Ворсму привезти сумели: например, в большой красивой коробке лежал Киевский торт, выпущенный, судя по этикетке, двадцать первого же числа в шесть утра. Впрочем, тут, скорее, ребята задействовали родственников с двадцать первого завода — то есть это я так подумал, потому что иных вариантов я и представить не мог. А вот с самолетом — мог: в Ясенцах, точно посередине дороги из Ворсмы в Павлово, весной выстроили аэродром для местной авиации, и там даже Ли-2 прекрасно могли садиться и взлетать, а если использовать новенький «дальний истребитель», который в Горьком теперь делался, то торт из Киева можно за пару часов доставить…

Еще на этом празднике я получил и две новых награды. Наверное, Павловская идея введения «местных» наград кому-то в руководстве страны понравилась и их, похоже, много где успели учредить, так что мне на день рождения вручили сразу две таких медали, и для их вручения даже специальные люди в Ворсму приехали. Так что я получил медаль «Герой восстановления Смоленска» и медаль «За восстановление Новгорода»: мне сказали, что эти медали мне присуждены за «изобретение земляных кирпичей». Ну да, прессы для их производства делались в Рязани, а медали дали мне — но так как даже по статусу они были «памятными», я от таких наград отказываться не стал. А еще через день мне уже по почте прислали серебряную медаль совсем уже забавную: «Заслуженному птицеводу Белоруссии» — но эту да, я точно заслужил: червяки все же с прокормом в стране действительно существенно помогли. Отец, правда, по этому поводу только посмеялся (добро так, скорее чтобы меня лишний раз поддержать) и предложил дома сделать отдельную «доску почета», на которой все мои нынешние и будущие медали вешать будем: он в газете (вроде в Известиях', а может и в «Труде») прочитал, что «разведением дождевых червей в домашних хозяйствах советские колхозники обеспечили необходимым кормом дополнительно свыше трехсот пятидесяти миллионов кур по всей стране». И если каждая область мне за это медальку присудит… да у меня в комнате вообще стены нужного для их размещения размера не найдется!

Все же у людей какое-то врожденное отношение в числам: еще вчера я был для всех Вовкой, а чаще просто Шарлатаном — а на празднике ко мне все, даже весьма пожилые рабочие обращались исключительно по имени-отчеству. Почти все, все Надюха как была Надюхой, так и осталась, да и все наши деревенские звали меня по-прежнему. И Маринка тоже своего отношения не поменяла: она с днюхой поздравила меня по телефону и послала (через знакомую уже девочку из секретариата обкома) «ценный подарок» все же в соответствии с моим реальным (биологическим) возрастом: две здоровенных (по полкило каждая) жестяных коробки с китайским чаем. Заранее прислала, еще в середине месяца. И я этому чаю особенно обрадовался, но не потому, что чая давно не видел. Видел я чай, в коммерческих его, хотя и очень дорого, но продавали, а я свои две зарплаты только на подобные штучки и тратил. Но в магазинах продавался чай довольно мелкий, а в этих коробках он был крупнолистовой. Не то, чтобы вкус его сильно от нарезки менялся, но для моей новой затеи именно такой, с большими листьями, был гораздо лучше. Потому что я затеял домашних напоить не просто чаем…

Лимон, который когда-то посадил мой дед, впервые расцвел только в позапрошлом году. Но тогда, вероятно, ему то ли света не хватило, то ли пчелок — и плодов на нем не завязалось. А уже в новом доме, где в комнатах окна были уже большими, «городскими», ему и света хватило, да и пчелки в конце прошлого лета вполне себе еще летали. Но лимоны все же растут и зреют довольно долго, так что все терпеливо ждали, пока с дедова дерева можно будет урожаем побаловаться. Ждали всю зиму, потом ждали всю весну. И летом тоже ждали, однако несколько выросших уже довольно крупных плодов ну никак желтеть не хотели. Народ дома уже терпение терять начал, но лимоны упорно не желали желтеть. И незадолго до моего десятилетия до меня дошло, что дед-то вовсе не лимон привез!

Мы с Маруськой один плод втайне сорвали и с огромным удовольствием его съели: дольки оказались не кислющими, как у лимона, а лишь слегка кисловатыми и нам они очень понравились. А вот с кожурой… я не имел ни малейшего понятия, как из нее масло выжать, поэтому поступил проще: мелко ее порезал и перемешал с чаем в одной из банок. А потом банку еще поставил на водонагреватель в теплице — и вечером двадцать первого всех собравшихся на мой день рождения родственников угостил бергамотовым чаем! И не только их, только не родственники им уже в воскресенье лишь насладились, а «главный деревенский чаевник» дед Митяй сказал, что я вообще молодец, потому что ему такого же чая удавалось лишь до революции несколько раз попробовать. После чего началась долгая (недели на полторы) дискуссия среди деревенских стариков, которая закончилась довольно неожиданно тем, что они решили к нашему дому пристроить еще и что-то вроде «зимнего сада». Причем сами решили, никого у нас дома не спрашивая…

Я об этом их решении узнал вообще ближе к концу июля, потому что был после дня рождения сильно занят делами совершенно другими. По два часа в день, причем включая воскресенья, я обучал Настюху вождению автомобиля: а то ведь машина в школе есть, но водить ее некому! То есть был один «внештатный водитель», молодой парень из Грудцино, который во время войны успел пару месяцев как раз водителем в армии отслужить, но он машину водил лишь в свободное от работы время, а времени у него такого было все же немного. Других «инструкторов вождения» в деревне не было, а где и как я машиной управлять научился, меня вообще никто не спрашивал: ну это же Шарлатан, он все умеет! Мне даже павловские милиционеры выписали удостоверение шофера, причем не любителя, а сразу шофера второго класса. Думаю, потому, что шоферы третьего класса не имели права управлять автобусами (а еще машинами «скорой помощи» и пожарными, но это уже было всем неважно), а шофер второго класса получал право управления «всеми типами автомобилей» — а на павловском автобусном почему-то решили, что мне нужно иметь право и их продукцией управлять. Автобусами рулить я точно не собирался, да и автомобилями тоже вроде было рановато — но вот обучить Настюху я считал вещью совершенно необходимой. И довольно быстро в этом даже преуспел: теперь она (правда, сама считая, что она «еще учится») отвозила меня почти каждый день то в Павлово, то хотя бы в Ворсму, где у меня дела были еще более важные. Я там очень всерьез занимался налаживанием серийного выпуска болгарок. Ну как занимался…

В юности (в «той еще юности») я как-то прочитал забавный фантастический рассказ, где герой — вроде как пилот космический — на станции, подкатывая к секретарше, назвался каким-то важным «решателем всех проблем», вроде как генеральным инспектором. Точно не помню, но это и неважно, а важно то, что его секретарша эта немедленно куда-то отправила решать неразрешимую проблему со сбором каких-то ценнейших и очень скоропортившихся космических плодов. Парень о таких даже и не слышал, и вообще не понимал в чем проблема — но он просто всех спрашивал «а чего вам не хватает и кто может вам помочь» — и местные, задавленные авторитетом должности, всё сами решили.

И я сейчас примерно этим же самым и занимался: ходил с важным видом, спрашивал, чего людям для счастья не хватает и где недостающее можно взять, затем уточнял, кто это достать сможет и затем просто отправлял собеседников по названному ими же самими адресу. Иногда предварительно сам этот «адрес» посещал: рукоятки к болгаркам мне удалось заказать на знакомой уже фабрике, выпускавшей домашние выключатели и электрические розетки, а с моторами и всякими железяками павловцы с ворсменцами и без меня все вопросы решили. Самой сложной проблемой оказались миниатюрные подшипники: их пока вроде только в Куйбышеве делали, а там на четвертом ГПЗ планы такие висели, что получить больше десятка штук нужных изделий просто не получилось. Но тут мне Маринка помогла нехило так: она кинула клич среди горьковских комсомольцев и те буквально за три месяца изготовили станки и оснастку для обустройства «маленького подшипникового завода», на котором можно было делать трехмиллиметровые шарики. А так как такие еще и на генераторном заводе оказались весьма востребованными для производства разных моторчиков, то все это на генераторном и поставили (возведя в невероятном темпе и новых цех). Ну а постройкой цеха заведовала, конечно же, тетка Наталья. То есть мне приходилось буквально в поте лица ничего вообще не делать самому, но вот времени свободного такое «ничегонеделанье» мне уже не оставляло.

А с размещением в Ворсме нового и весьма непростого производства проблем не возникло: электричества там для всех станков было теперь в избытке, оно вообще теперь шло не из Горького в Павлово и Ворсму, а в Горький. Не все шло, все же «графитовое производство» отжирало с новой электростанции почти половину мощности, но все равно его немало оставалось. Да и «цех ОТК» работу продолжал, причем на нем все чаще и полумегаваттники «испытывались», так что по энергетике запуска нового производства практически никто и не заметил.

А еще — что меня тихо радовало — никто внимания не обращал на то, сколько сверхчистого графита завод производит, а производил он, между прочим, без малого по четыре тонны продукта в сутки. А чтобы столько произвести, и метана нужно было очень много, причем метана именно «соломенного» — и на метановую станцию ежесуточно привозили по двести пятьдесят тонн соломы. А увозили по двести с лишним тонн «недобродившего сапропеля», причем весь этот ил вывозили как раз в поля Грудцинского сельсовета. В поля, стоящие под черным паром, конечно, и было у меня подозрение, что к следующему году все эти поля по плодородию переплюнут лучшие черноземы. Собственно, и солому как раз с этих черноземов и возили, но интереснее было то, что установки, которые производили газовую сажу из получаемого метана весь вырабатываемый газ сжечь просто не успевали. Так что в городе и все дома перешли на газовое снабжение чистым метаном, и котлы «цеха ОТК» теперь на газу работали. А на котельном производстве именно газовые котлы стали основным видом выпускаемой продукции: на бескрайних просторах страны в деревнях и селах строилось все больше биореакторов.

Так что комбинат имени Шарлатана в очередной раз получил «корректировку ранее спущенных заводам планов». Вот только из-за этого завода картина в стране стала очень интересной: в городах население по-прежнему потребляло сто двадцать семь вольт, а вот в сельской местности семимильными шагами двигалось вперед электричество в двести двадцать.

Чему, конечно, возрадовались разные немцы с австрияками и венграми: все же в СССР нужные теперь деревням лампочки только в Горьком на крошечном заводике выпускались, а у них это было стандартом — и они быстро наращивали поставки своей продукции в СССР. За деньги наращивали, взамен покупая в основном продовольствие (а еще более в основном — зерно во всех видах), а вот виды на урожай в СССР уже для всех стали понятными: собирать просто будет нечего. То есть не везде нечего, но на юге Европейской части все высохло, а в Сибири, наоборот, все дождями побило и затопило. И меня все чаще во сне настигало видение очень упитанного и очень пушистого зверька. Но после того, как в конце августа «Известия» опубликовали кое-какие статистические данные, полярный зверь из моих снов убрался…

Станислав Густавович перед публикацией статотчета передал его «для проверки и уточнения» Иосифу Виссарионовичу: все же некоторую информацию возможно следовало и придержать, чтобы буржуев не радовать. А когда Сталин задал несколько уточняющих вопросов, то с удовольствием на них ответил:

— С зерном у нас действительно ситуация препаршивейшая, однако мы у себя в Госплане поводов для уныния не наблюдаем. Сейчас в стране только в города поставляется ежесуточно до восьми, а иногда и до десяти тысяч тонн яиц — это считая в чистом весе, без скорлупы. И есть веские основания думать, что даже зимой это количество сократится незначительно, ведь основные яйцепроизводящие районы нам обеспечивают почти половину этого объема, а там падения производства мы совершенно точно не ждем.

— Хм, а кто у нас такой яйцепроизводящий район?

— Горьковская, Владимирская, Ивановская и Костромская области, еще частично Рязанская, которая как раз сейчас резко производство яиц увеличивает. Чувашия, Мордовия… Вдобавок в этих областях довольно много птицы на мясо сейчас выращивают. В Сибири, где урожай зерновых на корню сгнил, производство яиц и мяса на душу населения даже выше, причем заметно выше — но у них пока серьезные проблемы с производством упаковки для яиц. Впрочем, Центр сейчас эту проблемы решает, и довольно успешно. Еще у нас очень неплохие перспективы по закупкам зерна в Маньчжурии, оттуда, конечно, в основном гаолян и чумиза пойдут, но если провести нужную разъяснительную работу среди нашего населения…

— Слава, ты не на митинге, а когда жрать нечего, то и черную крупу люди с удовольствием есть будут.

— Это тоже верно, но если людям дополнительно объяснить, что чумиза не только питательная, но и вкусная, да к тому же не менее полезна, чем гречневая крупа…

— Да понял я. Про чумизу мы попросим кого-то из известных агрономов статьи подготовить, это недолго. Но ты мне на главный вопрос ответь: мы можем немцам и австриякам с венграми зерно поставлять?

— Можем. И даже птицу мороженую можем. Особенно птицу немцам: они за нее нам вагоны-рефрижераторы поставлять готовы, а с ними мы с Дальнего Востока еще и рыбы привезем немало. Все же не напрасно мы в войну у японцев весь флот забрали, рыбы сейчас там на всю страну уже ловят. А если немцы нам рефрижераторы поставят, то получится, что мы по сути меняем зерно на рыбу, причем один к одному по весу, а это с точки зрения питания даже выгодно. А раз уж мы тот же миллион тонн еще и чумизой заместим…

— И курятиной с яйцами. Вот ведь интересно получается: мальчишка в одиночку всему советскому народу минимум десять процентов к дневному рациону добавил….

— Если бы я имел право, то на орден Ленина его бы уже сегодня представил.

— Право такое имеет каждый советский гражданин, но ты ошибаешься с наградой: за такое орден Ленина не дают.

— Его и за меньшее…

— Потому что за такое ордена Ленина мало. Ладно, я товарищу Молотову передам, что он может с германцем договора уже подписывать.

— И с австрийцами с венграми!

— И не только с ними. А раз уж мы голодать в этом году не будем… Вечером выберись ко мне на дачу, я хочу с тобой еще один вопрос обсудить. Пока — неофициально обсудить, там еще подумать надо. Часиков в десять подъедешь?

Глава 7

В принципе, я что-то в прошлой жизни слышал о неурожае и даже голоде в сорок шестом-сорок седьмом годах, но никаких подробностей, конечно, не помнил. Помнил только, что по результатам был принят знаменитый «Сталинский план преобразования природы», да и то лишь от мамы, которая рассказывала, как она в юности в нем участвовала, собирая то ли семена какие-то, то ли желуди в окрестном лесу. Но мне этого хватило на одно «предварительное мероприятие»: я Маринку настропалил, чтобы она протолкнула через свой комсомол идею «озеленения Горького». Вообще-то в Горьком действительно зелени было маловато, а уж а нижней части, там, где на скорую руку настроили бараков для рабочих того же автозавода, было совсем уж грустно. И Маринка добилась создания небольшого питомника для выращивания кустов и деревьев для городского озеленения. Понятно, что разных «специалистов» в этой области сразу сыскалось очень много, но были же и настоящие специалисты, так что в питомнике стали работать именно последние. А я, помня кое-что относительно озеленения города своего прошлого детства, предложил в питомнике усиленно разводить желтую акацию. У нас тогда ею весь парк вдоль забора засадили и вдоль улиц ее по всему городу насажали — и она прекрасно росла даже в условиях жуткой городской атмосферы (очень жуткой, в городе два раза в год всю зелень заливали каким-то зеленым ядохимикатом так, что дышать было просто нечем). А еще я тогда же краем уха вроде слышал, что в город ее привезли из «излишков» как раз лесохозяйств, этим «преобразованием» и занимавшихся — то есть и в лесополосах, значит, она активно насаждалась. А семена или черенки достать было нетрудно где угодно, даже у нас в Кишкино.

Дед Митяй рядом с домом когда-то несколько десятков кустов этой желтой акации посадил, просто потому, что она цветет очень рано и дает довольно много меду. А нам, деревенским мальчишкам, эти акации давали ценные свистульки, жалко только, что сезон свистулек был короток. Ну а Маринке эти акации дали с полведра семян… то есть все же гораздо меньше, но дно ведра собранные мальчишками семена прикрыли и питомнику для начала и этого вполне хватило. Но акация — это «задел на будущее», причем лишь возможно что «задел», а для целей сугубо шкурных я (опять через Маринку) достал из Мичуринска несколько кустиков аронии мичуринской, то есть черной рябины. У нас на даче она уж больно красиво росла, а уж домашнюю чернорябиновку (исключительно, конечно, в медицинских целях) отец лет пятнадцать подряд делал. Ну а мама делала чернорябиновый сок, проклиная все на свете, начиная с товарища Мичурина лично и до конструкторов соковыжималки, сетка которой полностью забивалась после выжимания четверти стакана ценнейшего продукта. Но все равно она этот сок делала и запасала в консервированном (с сахаром) виде на зиму: сок чернорябиновый очень для крови вроде полезен, только пить его нужно в меру. Правда меру мама если и знала, то забыла, так что нам она выделяла не больше чем по четверти стакана в день. И я сейчас даже вкус его вспомнить не мог, а вот урожаи, от которых кусты до земли наклонялись, я помнил…

Но тех урожаев еще лет несколько ждать нужно было, а меня больше текущие интересовали. И в деревне, то есть на собственных огородах с урожаями все было прекрасно, а в стране… В стране почему-то тоже все пока было терпимо. Да, как и в рассказах мамы, карточки из-за неурожая отменять не стали, но их не отменили только на продовольствие, а промтовары уже свободно продаваться стали. Но с продуктами все получилось довольно странно: нормы на все продукты кроме хлеба заметно увеличили, почти вдвое — но цены подняли практически на все тоже вдвое (кроме водки, на которую карточки теперь вообще отменили), а в коммерческой торговле цены сильно снизили. И те же яйца стали стоить не шесть-пятьдесят за десяток, а — их теперь и по размеру начали наконец разделять — от двенадцати с полтиной до десяти рублей двадцати пяти копеек за десяток (и тридцать рублей в коммерческой торговле), ржаная буханка стала стоить два рубля вместо рубля (и десятку по коммерческой цене), а селедка в госторговле поднялась до пятнадцати рублей, но в коммерческих магазинах она шла уже по двадцать пять. А удивительнее всего вышло с курами: они в госторговле продавались по двадцать пять рублей за кило, а в коммерческой — всего по тридцать пять-сорок. Ну да, тут, конечно, червяки помогли — но в том, что пока никто о голоде даже и не думал, они лишь немного помогли — а основной причиной «неголода» стали все же не червяки и куры.

Немцы не разрушили Сталинград, и там после войны уже успели выпустить больше сотни тысяч тракторов. Немного сделали уже и в Харькове — и очень много тракторов произвел Алтайский тракторный. Кстати, насчет дизельных тракторов я ошибся, их, оказывается, в Рубцовске еще в сорок четвертом делать начали, но пока их было не особо и много. Тем не менее всего к весне сорок шестого в деревню поступило более ста двадцати тысяч тракторов, из которых почти семьдесят тысяч по разным причинам (скорее всего потому, что в разоренных немцами колхозах земля была тяжелая, а пахать все равно надо было) ушло именно в «нечерноземную зону РСФСР» и в Белоруссию — то есть туда, где засухи как раз не случилось. И в этой совершенно нечерноземной зерна собрали прилично, правда в основном ржи, ячменя и овса — но и это было весьма неплохо. И если белый хлеб в магазинах появлялся крайне редко (а в Ворсме, например, его вообще не было) то черный был в общем-то в достатке. Еще появились продукты совсем уже необычные, правда, не в торговле: на заводах в Ворсме в столовых стали давать кашу из сорго, по словам отца «совсем не пряник, но есть можно». А еще, по словам отца, кашу эту давали с пальмовым маслом, и масло это поступало из Индонезии…

Последнее меня очень заинтересовало, и я даже не поленился, съездил в Горький, зашел в обком (там была своя, довольно интересная библиотека, в которой не книжки держали, а всякие газеты и журналы «политического толка», включая иностранщину) и провел небольшое расследование. То есть все же не сам провел, мне Маринка помощницу в этом деле назначила — и буквально за день картина у меня сложилась. Красивая картина, мне она понравилась.

Оказывается, еще в сорок третьем японцы в ожидании… в общем, от американцев и англичан, решили сделать финт ушами и организовали на оккупированной территории «Комитет независимой Индонезии» на предмет превращения его в «независимое» правительство, которое пошлет британцев и голландцев, желающих вернуть утраченные колонии'. Ну создали комитет и создали, в нем всего-то человек пять было, причем считая секретарей и шоферов. Но когда Хирохито «внезапно» подписал капитуляцию, этот «комитет» вдруг стал настоящим правительством (поскольку никакого другого там просто не было). И этим бы все и закончилось: пришли бы британцы и пинками комитетчиков бы выгнали — но в условиях капитуляции было несколько забавных пунктов — и оказалось, что у внезапного президента Индонезии Сукарно оружия возникло достаточно для того, чтобы до зубов вооружить армию в полтораста тысяч рыл. А у тамошнего вице-президента Хатты под рукой оказалась уже неплохо сорганизованная военизированная структура, подготовленная именно для «завоевания независимости». В общем, когда англичане бросились «окончательно освобождать» бывшую голландскую колонию от «коллаборационистов» (а Хатта возглавлял местную администрацию при японцах), то они тут же получили по зубам так, что даже немножко удивились и свалили обратно в Индию. Особенно британцы удивились тому, что в новой независимой Индонезии и флот кое-какой имеется военный, и индонезийские самолеты-торпедоносцы умеют топить беззащитные британские эсминцы и даже крейсера. А вот советское руководство не удивилось, не напрасно же оно (это руководство) половину трофейного японского оружия и большую часть японских боеприпасов решило «затопить в Яванских морях», причем вместе с японскими летчиками и даже моряками…

Фиаско британцев как бы намекнуло голландцам, что туда даже соваться не стоит, а стоящие на границе с освобожденной советской армией Голландией советские же войска сделали и совет Иосифа Виссарионовича «распроститься с колониями навек» куда как более доходчивым — а мне стало понятно, почему вдруг в СССР с белой жестью для консервов стало сильно попроще, да и с маслом пальмовым недоумение рассеялось: Индонезия платила по счетам. Маринка еще сказала, что в Индонезии президент Сукарно с вице-президентом Хаттой идеологические противники и личные враги, но оба на сотрудничество с Союзом смотрят одинаково положительно…

Да, поменялась обстановочка в мире, да и мировая экономика тоже пошла по какому-то другому пути, так что мне пришлось еще о многом подумать. Лишние знания (в том числе и о «международной остановке») позволяют многое сделать проще и быстрее. Да и вообще лишние знания никогда не мешают. Тем более, что Александр Сергеевич был абсолютно прав в количественных и качественных оценках, когда писал про «открытия»: они и «чудные» были, и было их действительно много.

Много открытий чудных мне принесли павловские автобусостроители, выкатившие первый уже серийный автобус «на испытания» в нашу школу: на нем было решено возить детишек из окрестных сел и деревень. В интернат-то детей брали только начиная с пятого класса, а малышам формально предписывалось учиться в местных школах «первой ступени», но из-за острой нехватки учителей там дети хорошо если грамоте обучиться могли. А с автобусом оно как-то проще народ образовывать выходило, и переданная через меня просьба Надюхи павловцами была удовлетворена. А я узнал, что «тройное бемское стекло», из которого делались боковые стекла автобуса — это описание и состава стекломассы, и толщины листа, и даже способа его изготовления. Только когда я об этом узнал, то специально поехал в Бор на стеклозавод и долго (весь день, так что даже ночевать потом пришлось в гостях у Маринки) ругался с заводскими технологами. То есть где-то часов до четырех ругался, потом мы вместе пошли в цех, где делались как раз эти «бемские стекла», провели «эксперимент»… То есть два эксперимента провели: сначала они мне хотели доказать, что «даже Шарлатан может предлагать очевидные глупости», потом они решили убедиться, что результат эксперимента был все же не случайным — а закончились наши споры тем, что они меня вообще «своими силами» на другой берег переправили и даже до Маринкиного дома на такси довезли — но в любом случае пообещали, что «за пару недель школьный автобус исправят». Только их предложение сначала исправить уже вставленные в автобус стекла я отверг: а на чем тогда малышей в школу возить?

Еще в копилку моих знаний упала информация о том, что горьковские автобусы аж с тридцать четвертого года ездят с лобовыми стеклами из триплекса (и я теперь точно знал, откуда Вовка пленку для Маринкиной коляски приволок), а еще — это уже в копилку «совершенно бесполезных данных» — я выяснил, что единицей измерения оконных стекол для автомобилей и автобусов является «ящик», в который — независимо от размеров и толщины каждого отдельного стекла должно помещаться примерно одиннадцать квадратных метров продукта. Что, понятно, очень радовало как заводской сбыт, так и разные транспортные организации: груз измерялся именно в ящиках, но один ящик мог весить и тридцать килограммов, и сто двадцать — но побороть «систему» никому пока не удалось. Хотя, возможно, никому ее бороть и не нужно было…

Но в целом я порадовался, что с борскими стекольщиками мне удалось наладить контакт. Собственно, поначалу они со мной и разговаривать начали лишь потому что захотели через меня заполучить несколько болгарок, которыми было очень удобно шлифовать края автомобильных стекол — но я им сделал контрпредложение и они, слегка поудивлявшись тому, что им самим такая простая идея в голову не пришла, согласились «проект» даже профинансировать. Там, конечно, деньги не особо серьезные нужны были, но требовалось отдельно уговорить автобусостроителей снова вспомнить их «инструментальное прошлое», а чтобы воспоминания быстрее освежались, стекольщикам было бы неплохо и со своей стороны сделать «несколько шагов навстречу» — и вот взаимное согласование этих шагов легло на мои «могучие» плечи. Впрочем, я уже к такому положению дел даже привыкнуть успел, вот только Надюха все переживала за мою успеваемость при том, что мне половину уроков приходилось пропускать, а отец совсем перестал меня словесно подкалывать и просто изготовил и повесил на стену в моей комнатушке в мансарде «доску почета», обитую вишневым бархатом — и повесил на ней все мои награды. С нарушением «правил ношения» повесил: выше всех там висели уже два ордена Шарлатана…

Зато уже в октябре в Павлово завод начал выпускать по десять новеньких автобусов в сутки. Причем могли бы и больше, но пока завод работал лишь в одну смену из-за того, что масложирокомбинат пока еще не давал заводу краски на большее количество автобусов. Очень непростая была краска: в ней цинковая пыль смешивалась с алкидным лаком и ксилолом. И если с лаком у комбината проблем не было, да и цинк (благодаря большим поставкам из Кореи) перестал быть дефицитом, то вот с ксилолом у завода было худо. Я, собственно, про это и узнал потому, что масложировики меня попросили «попросить помощи у товарища Сталина». Ага, вот прям товарищ Сталин все бросит и побежит ксилол для комбината доставать…

Поэтому я предложил автобусостроителям детали и готовый кузов красить в специальных камерах, откуда воздух будет потом через криофильтры прогоняться, и собранный ксилол потом обратно на комбинат отправлять — и даже пообещал договориться на турбинном о «сверхплановом» турбодетандере для этой цели. Но теперь-то я был уже «большим мальчиком», так что узнал много новых и интересных слов, которыми меня со всех сторон заводчане обложили — но, похоже, там все же задумались: по крайней мере от детандера не отказались.

Вообще автобусостроители от многих моих предложений не отказались. Например, от дворников с электромотрами: для этой цели прекрасно подошли слегка «доработанные» (непосредственно на заводе) моторчики, которым управлялись элероны моего первого бумажного самолетика: вся оснастка на заводе сохранилась и перезапустить их производство труда не составило. И электрический стартер, который легко проворачивал семидесятисильный дизель, тоже им очень понравился, хотя на генераторном народ слегка так прибалдел, когда я попросил сделать стартер в пять лошадиных сил. Но его сделали (предупредив, что он через пятнадцать секунд работы и сгореть может от перегрева), зато автобус теперь заводился и без ручки, и без бензинового моторчика-стартера, что конструкцию очень сильно упрощало. Ну а то, что для такого стартера снова требовалось много меди, было уже не очень страшно: и в Джезказгане медь начали добывать в приличных объемах, и из той же Кореи поставки приличные пошли, и из той же Индонезии. Причем на генераторный как раз индонезийская медь в основном и поступала теперь.

А больше всего споров вызвало мое предложение на автобус ставить «резиновые рамы» — но и оно было принято. Так как в Союзе уже придумали такую замечательную вещь, как гидролизный спирт, резины в стране стало много — даже если не считать натуральный каучук, поступающий из той же Индонезии (и за который как раз англичане и воевать Индонезию в прошлом году собрались). А теперь заложенные там британцами плантации обеспечивали сырьем уже советские заводы и фабрики. Но натуральные каучуки высвободили заметное количество «синтетики» — и автобусный завод смог этим воспользоваться: там появился отдельный «резинотехнический» цех, в котором в числе всего прочего и резиновые рамы для окон делались. А параллельно — и другие очень полезные в быту мелочи, причем заводские резинщики все были людьми очень молодыми и с удовольствием принимали участие в некоторых моих «авантюрах». Но удовольствие они получали не из-за присущего им авантюризма, а из-за того, что осознавали получаемую в результате авантюр уже личную пользу: у молодых-то, бывает, и дети заводятся, причем довольно часто, так что широкие и надувные колеса для горьковских колясок, на которых можно легко детишек возить и «по пересеченной местности» отечественных немощеных дорог, вызвали лишь прилив энтузиазма. А премии, которые посыпались на резинщиков уже с автозавода, куда эти колеса стали массово отгружаться, энтузиазм лишь подогрели…

Лично мне возня с Павловским автобусным заводом дала глубокое моральное удовлетворение, и вовсе не из-за того, что в нашей школе (и в стране) появился приличный автобус. Руководство (причем уже именно страны), глядя на то, с какой скоростью в Павлово наладили именно серийное производство «основной продукции» и на творящееся в это же время на ГАЗе, сделало интересные выводы. Очень интересные, и главный конструктор ГАЗа с работы вылетел, вместо Липгарта эту должность занял неизвестный мне Борисов, зато к концу года на заводе все же ГАЗ-51 пошел большой серией, да и «Победа» перестала делаться «на коленке».

А это удивительным образом дополнительно укрепило советско-индонезийское сотрудничество: половина выпуска ГАЗ-51 шла «в дружественные страны», и Индонезия в этом списке занимала первую строчку. Конечно, в мире много кто неплохие автомобили делал, причем некоторые были получше горьковских — но «газоны» были куда как дешевле, и ремонтировались кувалдой и добрым словом, а еще СССР предложил Сукарно построить в Индонезии и собственный автозавод. Сначала — автосборочный, и он вроде уже строился (по крайней мере в Горький уже приехало с полсотни тамошних рабочих осваивать именно сборку), а потом и завод «полного цикла». Да и не только автозавод Союз им предложил: шестеро индонезийцев, причем не рабочих уже, а инженеров, прибыли на «переобучение» в Ворсму, на заводик уже металлургический. Впрочем, сейчас иностранцев в области стало довольно много, и больше всего приехало корейцев…

А в Павлово очень быстро «вспомнили» свое «инструментальное прошлое» и к середине октября сделали для борских стекольщиков гриндер. Не простой, а именно «стекольный»: там рядом с лентой из шкурки стоял мощный пылесос с циклоном, чтобы стеклянная пыль не разлеталась по цеху. Промышленный пылесос (а на самом деле два пылесоса) для станка изготовили в Ворсме, а за это из Павлово они из резинотехнического цеха стали получать в требуемом количестве резиновые прокладки для фильтров уже бытовых пылесосов и для амортизаторов, на которых в такие пылесосы моторы ставились. С пылесосами тоже была некоторая «засада»: формально они делались все же «артелью инвалидов», которая вообще-то на некоторые ГОСТы плевать хотела и моторы упорно ставила на двести двадцать (так как других просто на генераторном не делали), а это вроде как мешало «захватить весь рынок страны», особенно «целевое» ее городское население. Но руководство завода сделало потрясающий финт ушами и организовало еще одну артель, которая тут же приступила к производству автотрансформаторов, через которые можно было пылесос и в розетку на сто двадцать семь включать. Причем автотрансформатор этот делался с алюминиевой обмоткой, а провод алюминиевый теперь дефицитом вообще не был. Относительным дефицитом был карболит, из которого внешний корпус этого трансформатора должен был делаться, но и эту проблему удалось как-то решить.

Сам автотрансформатор «артельщикам» рассчитали в Горьком, товарищи с физфака университета, что было не особо и просто, все же мало где тороидальные сердечники применялись. Зато агрегат получился просто загляденье: в Ворсме тоже ведь не дураки работали, и они понимали, что такому трансформатору все равно что во что преобразовывать, так что перестановкой одной фишки он превращался из повышающего в понижающий и с ним те, у кого сеть была на двести двадцать, мог юзать приборы, рассчитанные на сто двадцать семь. А так как агрегат продавался всего за тридцать семь рублей, ворсменские городские власти решили, что по бюджету горожан, уже владеющих электроприборами, это не сильно ударит — и начали менять напряжение в городской сети. Не сразу, к ноябрьским только два новых квартала переключили, но в следующем году весь город они собрались переключить. Тетка Наталья сказала, что и в Павлово о таком переходе всерьез думать начали и, вроде бы, хотя она пока точно еще не знала, в Богородске. А еще она сказала, что разрушенный Смоленск с самого начала вроде начали восстанавливать с сетями в жилых домах на двести двадцать — и я подумал, что теперь уже можно много всякого полезного в быту электрического «поизобретать». Правда, конкретных «изобретений» у меня в голове пока не возникло…

Перед ноябрьскими праздниками после совещания в правительстве на даче у товарища Сталина собралась «тесная компания», и разговор за столом вроде шел уже не о делах. Но в такой компании все разговоры все же происходят именно «о делах», так что когда Иосиф Виссарионович вопросил «неужели мы столько лет неверную кадровую политику вели», Станислав Густавович ответил:

— Это ты о ГАЗе? Нет, там мы все верно делали, в тех обстоятельствах, которые раньше были, все верно. Просто сейчас обстоятельства поменялись — и кадры, которые в новых обстоятельствах работать могут, заменили неумеющих.

— Но ты тогда мне вот что объясни: как на небольшом, в общем-то, Павловском заводе буквально за полгода смогли поставить на конвейер принципиально новый автобус, причем, как говорят, специалисты, чуть ли не лучший в мире, а на огромном ГАЗе уже отлаженный автомобиль больше трех лет запустить не могли?

— А, ты об этом? Тут все просто: во-первых, Павловский завод действительно небольшой и там все всех знают и друг другу помогают по-родственному буквально. А во-вторых, там производство налаживал лично Шарлатан!

— Он что, вообще все что угодно изобрести и наладить может? Куда не сунешься — везде этот Шарлатан на первом месте…

— Нет, он ничего и не изобретает. Изобретают заводские специалисты, но это как раз везде специалисты проделать могут. Однако конкретно в Павлово, а еще, пожалуй, в Вормсе ситуация принципиально иная: люди внедрять свои изобретения не опасаются. Потому что у них на случай неудачи есть — Шарлатан даже слово новое для этого придумал — кузявая отмазка. Мол, это мы не сами делали, а выполняли просьбу Шарлатана, между прочим орденоносца и Сталинского лауреата. И всего лишь не смогли такому заслуженному молодому человеку отказать — а Шарлатан им специально говорит, что «валите все на меня, мальчишке все равно начальство ничего сделать не сможет».

— Ну да, парню, который в десять лет уже в восьмом классе учится…

— А он не один такой, — усмехнулся подошедший к собеседникам Лавретний Павлович, — у него сестра в семь лет тоже в третьем уже классе учится, и учится на отлично, между прочим.

— Там что, семья вундеркиндов?

— Да какие они вундеркинды! В этой деревенской школе почти половина учеников учится кто на два, кто даже на три класса впереди обычного возраста, и никто там — то есть ни один человек ни в деревне, ни в Ворсме — не считает это чем-то выдающимся. Учатся детки — и хорошо, хорошо учатся — так и вовсе замечательно. Все от окружения зависит, от родителей…

— И от учителей. Я вроде помню, что там в школе директором женщина работает… тоже необычная.

— Обычная она, обычная. Необычного в ней только то, что директором в шестнадцать стала — но и таких в стране немало.

— Но у других-то школьники на пару лет программу обучения не опережают. Думаю, что ее нам необходимо как-то отметить.

— И ее, и товарища Чугунову, которая Шарлатана от обкома комсомола курирует. И самого Шарлатана тоже, — добавил Климент Ефремович, который во время предыдущего разговора просто сидел и слушал, что другие обсуждают. — Мне на мальчонку этого уже поступило два представления на «Знак почета», от автобусного завода и от Борского стекольного. Разве что я думаю, представления они сделали как отмазку… хе-хе, отмазку… на будущее, но ведь сделали же!

— Клим, ты мне эти представления занеси, после праздника занеси, вместе над ними подумаем. А вот учительнице этой… я ее помню, забавная девочка, на нее я сейчас сам представление составлю…

— На «Знамя», — тут же встрял Станислав Густавович.

— Сколько, ты говоришь, у нее учеников на два года программу опережают?

— Ну, человек сорок, а может и полсотни.

— Я представление напишу, ты, Клим, его сейчас же утвердишь и орден ей отправишь самолетом, чтобы она годовщину революции отметила уже будучи кавалером ордена Ленина.

— Сам полечу вручать!

— Было бы неплохо, но тебе летать-то нельзя. Ладно, сам найду человека для этого дела… а все остальное — уже после праздника. Ну что, поели, расходимся? Клим, заедем в Кремль бумаги сделать?

— Я-то всяко в Москву, заеду и сам все сделаю. И курьера достойного найду. А ты отдыхай, завтра у нас будет непростой день…

Глава 8

В среду вечером, часов в семь без нескольких минут, к нам домой ворвалась тетка Наталья. И, увидев меня, очень обрадовалась:

— Вовка, ты-то мне и нужен! Беги к школе, бери автомобиль и дуй на аэродром: там какой-то важный товарищ прилетает, а у них, сам знаешь, из автотранспорта только бензовоз, из армии списанный, негоже на таком серьезного товарища везти.

— А почему они тебе позвонили? В Павлово ведь теперь тоже новая машина есть, «Победа», если им надо, то пусть они и везут.

— Во-первых, «Победа» уже в ремонте, во-вторых, товарищ к нам летит, а не в Павлово.

— Какой товарищ-то? И почему я? Пусть Надюха едет, я же машину ей купил.

— Поговори мне тут еще! Не знаю я, кто, и на аэродроме не знают, им просто позвонили аж из Москвы и сказали срочно встретить. А Надюха во-первых сейчас в школе к празднику готовится, раньше часов девяти не освободится, во-вторых, без тебя она все равно рулить опасается, а в третьих, ей сейчас, поди, уже машину-то водить и нельзя. А в четвертых быстро одевайся и бегом за машиной, времени уж много прошло, как бы не опоздать!

— Ну почему…

— Ты у нас шофер второго класса, а будешь еще спорить, то не посмотрю, что ты весь из себя лауреат и…

— Да иду уже. Но могла бы и сама…

— На мотоцикле? У меня-то удостоверения шофера нет. Да и опять же, мне народ собрать велено. Ох, чую я, что не к добру это, ох не к добру!

— Чует она… Не к добру, так и машину бы не вызывали, сами бы добрались куда захотели бы. Да все уже, бегу!

На улице уже стоял легкий морозец, в пределах двух-трех градусов, и на машине можно было бы особо и не одеваться. Но неизвестно, сколько там придется гостя ждать, так что я накинул куртку, которую мне мама сшила из старого Маруськиного полушубка и двух пар таких же старых меховых рукавиц. Видок, конечно, у куртки был так себе, но она было очень теплая и, что сейчас было важно, легкая и движений не стесняла. А так как ключи от машины (второй комплект) у меня в комнате и хранился, то я просто добежал до школы (быстро дошел все же, бежать-то вроде и не солидно), сел в машину и поехал на аэродром.

Сам аэродром у нас был, пожалуй, даже получше Горьковского: шестисотметровая бетонная полоса, по краям которой были установлены лампочки чтобы и ночью самолеты можно было принимать и отправлять, да и здание «аэропорта» было под стать: хотя и одноэтажное, но кирпичное сооружение, посередине которой поднималась вышка с диспетчерской: его как раз товарищ Ильгаров спроектировал. И в аэропорту был и зал ожидания для пассажиров, причем в зале даже буфет имелся — правда, буфет этот так ни разу и не работал, да и с пассажирами было как-то хиловато. И с охраной аэропорта тоже: там вообще три человека работали: начальник (летчик отставной), механик и водитель машины, которая зимой снег с полосы сгребала… то есть должна была сгребать. Вот только машину эту еще где-то делали, так что водитель пока что раз в неделю (в зависимости от того, сколько самолетов туда прилетало) ездил в Павлово на топливную базу за бензином, а все остальное время с двумя остальными работниками в небольшом ангаре возле аэропорта пытались из груды обломков восстановить какой-то древний самолетик (вроде У-2, но пока даже понять, что именно они «восстанавливали» было невозможно). Так что москвичам еще повезло, что они сюда вообще дозвониться смогли, хотя обычно на телефоне, пока «начальство» трудилось в сарае, кто-то из ребятишек из соседней деревни все же сидел.

Ну а я сразу подъехал к «аэропорту» со стороны взлетки и увидел уже садящийся самолет. Но не Ли-2, как я ожидал, а другой, поменьше и явно военный, вроде бы довоенный еще бомбардировщик СБ, но уверенности у меня не было, плохо я с нынешней авиацией был знаком. Самолет лихо зарулил на полосе, развернувшись почти на месте и остановился прямо напротив двери аэропорта, где его уже встречали местные механик и шофер. Из самолета неторопливо вылезли двое, один, довольно высокий дядька, держа в руках большой плоский мешок, другому сказал «машину заправить и ждать», а затем подошел к машине:

— Это меня машина ждет? А где водитель?

— Я за него, — не удержался я, — садитесь, сейчас быстро доедем куда вам нужно.

— Ты? — очень удивился летчик, — а ты хоть машину-то водить умеешь?

— Умею, я вообще шофер второго класса. Удостоверение показать? Только я его дома забыл, спешил очень, но если сомневаетесь, у любого спросите…

— Некогда мне сомневаться, поехали. Мне в деревню Кишкино надо, знаешь где это?

— Конечно, из нее за вами и приехал. А вы к кому?

— Мне нужна товарищ… Никитина вроде, учительница. Знаешь такую?

— Надюху? Конечно знаю, только она не учительница, а директор школы.

— Вот-вот, ее-то мне и надо, ты меня прямо к ней и отвези.

— Она сейчас в школе, к празднику готовится, вас в школу везти? И зачем вам Надюха?

— Ну как не стыдно, а еще и пионер! Ты же пионер или как? Неправильно учителей и тем более директоров кличками называть.

— Это не кличка, зовут ее так. Она Надюхой родилась, Надюхой и помрет: у нас в деревне у каждого имя свое. Я вот — Вовка, а не Вова и не Володя…

— Ладно-ладно, ты за дорогой следи!

— А чего за ней следить-то? Она, поди, не убежит, да и приехали мы почти. Это уже Ворсма, а сейчас мост переедем — и минуты через три совсем на месте будем.

— Ну… да. А хорошие тут у вас дороги, и аэродром просто на удивление неплох. А это…

— Тут через лес дорога, быстро не поедешь, потому свыше сорока я тут и не езжу никогда. Не потому что неровная, а потому что темно и непонятно, кто из лесу выскочить может.

— Свыше сорока, говоришь? Тогда как же ты по светлой да ровной дороге ездишь?

— Нормально езжу. Тут почти нигде дорог нет, чтобы до сотни разгоняться, а так эта машинка и сто тридцать дать может. Может, но негде, а вот построят когда дороги нормальные, широкие да асфальтированные… я себе другую машину куплю, поновее и побыстрее, и буду ездить уже под двести.

— Да ты лихач! А это что, твоя машина? В смысле, твоих родных?

— Нет, это школьная. Ну все, почти приехали…

— Погоди… Вовка, так? Где мне переодеться можно? А то повод вроде праздничный, а я в летном комбинезоне, несолидно!

— Ну давайте ко мне зайдем, как раз по пути. Это вот сюда, заходите! Мама, папа, бабнастя! К нам гость! Хм… никого. Ничего, поднимайтесь на самый верх, там только моя комната. И комбинезон свой там оставьте, на обратном пути обратно переоденетесь…

Через минуту товарищ спустился, уже в военных брюках с лампасами, но все еще в накинутой поверх всего летной куртке.

— Дядь, ты куртку-то свою тоже здесь оставь, вон, у двери на вешалку повесь. Чай не замерзнешь: тут до машины два шага, там я прямо к крыльцу подъеду, а в школе у нас всегда температуру держат в двадцать три градуса. Ты в куртке этой точно вспотеешь.

— Ну, как скажешь… — летчик снял куртку, повесил ее и повернулся ко мне. Да, столько орденов на одном человеке я еще не видел…

— Дядь, а ты кто?

— Я, Вовка, Главный маршал авиации Голованов. Слыхал?

— Прям главный маршал? Придумают же такое… Ну, поехали, дядя Главный маршал Голованов, сдается мне, что я уже знаю где все. То-то тетка Наталья грозилась всех собрать…

Когда мы вошли в школу, там тоже никого не встретили. А у застекленных дверей актового зала, в котором как раз вся деревня и собралась, Александр Евгеньевич (откуда-то из памяти всплыло его имя) остановился, поглядел сквозь стекло:

— Вовка, а эта… Никитина, она где тут?

— Да вон, на сцене, в почти белом костюме. Только он не белый, кремовый, это при лампах он белым кажется.

— А… увидел. У нее что, уже есть орден Ленина?

— Нет, это орден Шарлатана. Местный, районный, просто издали похож немного.

— Ну… да. Странно, вроде ничего особенного, а что-то я волнуюсь.

— Да не бойся ты так, товарищ Главный маршал, Надюха хотя и строгая, но напрасно никого не наказывает. Она вообще никого не наказывает, грозится только. Но все равно: если что, то я вас прикрою.

— Ну спасибо, такого мощного прикрытия у меня еще не было, — рассмеялся Александр Евгеньевич. — Ну, пошли?

Когда мы вошли в зал, никто в нашу сторону даже не повернулся? Все переживали за Надюху и ребятишек, стоящих на сцене и поющих песню. Получалось не так, как «по радио», но энтузиазм детишек зашкаливал, ведь вместо обычной репетиции у них настоящий концерт получился! И видно было, что Надюха, стоящая на краю сцены, тоже за детишек переживает… Так что на нас внимание все обратили лишь когда песня закончилась. Очень своеобразно обратили: в зале повисла мертвая тишина. Ну да, не каждый день в деревенскую школу (даже в десятилетку) заходят Главные маршалы авиации при всем параде. Но Александр Евгеньевич свое волнение вроде как переборол, а все прочее для него, скорее всего, уже было делом привычным. Он поднялся на сцену (буквально вспрыгнул на нее), повернулся к собравшимся в зале и в абсолютной тишине довольно громко произнес:

— Здравствуйте, товарищи! Я вижу, что у вас тут праздник, и я постараюсь его сделать еще более праздничным. Спешу сообщить, что решением нашего правительства и лично Иосифа Виссарионовича Сталина Никитина Надежда Ивановна… Надежда Ивановна, прошу, подойдите ко мне поближе… спасибо. Так вот, Никитина Надежда Ивановна за выдающиеся успехи в деле обучения подрастающего поколения награждается орденом Ленина. Надежда Ивановна, я так же хочу передать вам личную благодарность товарища Сталина за ваш воистину героический труд. Ура, товарищи!

Ну да, ура, конечно. Хорошо, что Надюху я давно и хорошо знал, так что упасть ей все же не дал. Сначала я ее подхватил, а затем и Александр Евгеньевич, видя такое дело, мне помог ее аккуратно посадить на заранее поднесенный мною стул.

— Что это с ней? — шепотом поинтересовался у меня маршал.

— Ничего военного, — так же шепотом ответил я. — Нервишки пошаливают, она сейчас вроде немножко беременная.

— Врач тут есть?

— Не надо врача, — с улыбкой ответил я шепотом и уже громко обратился к обомлевшей директрисе:

— Надюха, все хорошо, вставай! Все отлично, дядя маршал просто тебе орден принес в подарок от товарища Сталина. А с подарком от товарища Сталина в обморок падать вообще неприлично! Воды принести?

— Товарищи, предлагаю на этом концерт закончить, а все неспетое и сплясатое перенести на завтра. Надюха, пошли к тебе в кабинет, ты там с теткой Натальей посидишь, прочухаешься… а вот и супруг твой драгоценный, он тебе поможет вернуться обратно в человеческое достоинство. А вы, дядя маршал, чаю с нами попьете?

— Рад бы, но дела, ехать надо. Мне еще в Горький нужно сегодня слетать, там тоже какую-то женщину перед праздником наградить успеть нужно…

— А там-то кого?

— Да ты не знаешь, там какая-то Чугунова…

— Вот не повезло вам, Александр Евгеньевич! — негромко сказал я, выруливая к дому.

— Почему это не повезло?

— Потому что Надюха на третьем месяце, а Маринка уже на пятом!

— Ты и ее знаешь? А что, она действительно… М…да, проблемка.

— Сейчас решим, — я снял трубку телефона, набрал номер.

— Маринка? У меня вот какой вопрос: если мы к тебе с одним дядькой через часик на пять минут заскочим, ты дождешься? Отлично… нет, я пока дома, но у меня тут самолет. Ладно, у дядьки… хорошо, жди. Только обязательно дождись, это очень для меня важно.

— Вовка, я что-то не понял: ты что, со мной в Горький лететь собрался?

— Ну, место-то у вас в самолете наверняка какое-то есть, а без меня там концерт, который Надюха вам закатила, покажется веселой шуточкой.

— Ну… пожалуй, ты прав. Но обратно-то ты как доберешься?

— Как-нибудь доберусь, а нет — так у Маринки и заночую, не впервой. Но поезда там до десяти ходят, скорее всего успею.

— И не хочется мне тебя брать, и иного варианта не вижу. Ладно, мы тебя и обратно самолетом… У тебя куртка-то теплая?

— За пятнадцать минут точно не замерзну. Вы на аэродром двадцать первого садиться будете?

— Да, и машина нас там уже ждет… я надеюсь.

— А если и не ждет, то я знаю, где ее взять. Куда мне тут лезть-то?

На аэродроме двадцать первого завода нас уже ждали. То есть ждали все-таки маршала, но из самолета первым вылез я. И встречающий нас военный инженер — приятель Вовки Чугунова — довольно рассмеялся:

— Так это мы тебя, оказывается, встречаем? А нам сказали, что сам Голованов прилетает.

— Верно сказали, — ответил ему вылезший из машины чуть позже Александр Евгеньевич, — здесь Голованов. Машину приготовили?

— Так точно! «Победу», новенькую, только вчера с завода получили!

Я заметил, что при этом ответе Голованов поморщился: ну еще бы, с его ростом на заднем сиденье этого «лимузина» нужно было вообще согнувшись сидеть. Поэтому я тут же уточнил у встречающего, которого я знал только в лицо, но ни имени, ни фамилии не помнил:

— А Вовкина машина где?

— Там же, где ты ее и поставил. У него экзамен на право вождения только через две недели. Вы на ней поедете? Шофер нужен или сам поведешь?

Вовке я тоже подарил БМВ, искренне считая, что если деньги вовремя не потратить, то они очень быстро закончатся. Но вот времени у него освоить вождение почти не было, его отделение и теперь в три смены работало, делая очень нужные «самолетики»…

— Вовка, если чужого за руль пускать, тебе же голову и оторвет. Конечно сам. Александр Евгеньевич, идемте, тут недалеко.

— Ну… а куда?

— Вовка Чугунов машину водить только учится, а учиться-то ему где? В городе нельзя, так что он тут на аэродроме после работы круги и наворачивает. И машину вон там ставит, с другой стороны диспетчерской.

— А… а ключи? — до него этот вопрос дошел только когда мы к машине подошли.

— У меня есть, запасные. Ну что, садитесь, поехали.

— А ехать-то далеко? А ты не боишься, что милиция тебя остановит?

— Не боюсь, я удостоверение все же взял теперь. Да и в городе почти все милиционеры меня знают.

— А этот… Вовка Чугунов тебе голову не оторвет за то, что ты его машину взял? Чугунов… это не муж той женшины, к которой…

— Брат старший. Маринка фамилию в замужестве менять не стала, у нее свои резоны на это.

Ну конечно, накаркал Главный маршал: на повороте с Канавинского моста нас настиг свисток регулировщика. Я, конечно, остановился, почти сразу остановился, все же перед поворотом скорость я сильно сбросил. А милиционер подошел — я как раз окошко приоткрыл, и с легкой улыбкой поинтересовался:

— А куда это, товарищ шофер, мы так спешим?

Ну да, спешим. Вечер уже, десятый час наверное, на мосту вообще пусто — так что же мне, плестись со скоростью пешехода? Я уже воздуха набрал, чтобы высказать свое мнение, но милиционер, к окошку наклонившись, продолжил:

— А, тут у нас, оказывается сам товарищ Кириллов. Но машина новая, не узнал… Товарищ Кириллов, куда спешим?

— Маршала Голованова по срочному делу везу, непонятно что ли?

— Обленился ты, Шарлатан, даже врешь без вдохновения. Сказал бы «товарища Сталина везу», я бы поверил. Ладно, езжай. Тебя проводить? — милиционер кивнул на стоящий у обочины мотоцикл.

— Не надо, я на Монастырскую… на Ролана еду.

— К Чугуновой? У нее все в порядке? Помощь нужна?

— Нет, все в порядке.

— Ну давай! И ты это, поосторожнее рули, договорились?

Ну да, я тут несколько раз ночами Вовку в городе вождению обучал, и меня многие милиционеры тогда заметили. То есть конкретно этот, может, и не попадался мне раньше, но морда моего лица в местной прессе частенько появлялась, а милиционеры — они народ общительный и наверняка все в ОРУД знали, что у Шарлатана удостоверение шофера второго класса…

Когда мы поднялись На Ильинку, Александр Евгеньевич поинтересовался:

— А эту Чугунову что, вообще все знают? Она вообще кто?

— Молодые — все, она второй секретарь обкома комсомола. Все приехали, нам сюда.

В дверь я постучал, знал, что дома у нее все уже спят. Маринка встретила нас в каком-то длинном халате, и была она какая-то… серая и очень уставшая. Посмотрела на меня мутным взором каким-то, кивнула — мол, проходите, а на маршала (который в своей летной куртке был) даже не взглянула. И пошла на кухню — ну а мы пошли за ней. Я из захваченной из дому сумки выложил на стол коробку яиц, пакет с пирожками, пару кабачков свежих:

— Маринка, я тут поесть кое-чего захватил, тут два медовика, дед Митяй снова испек, и с луком и яйцами, это от бабы Насти. А ты чего такая убитая?

— Да Вася… он почти совсем не ходит уже, вчера в магазин пошел — и не дошел, милиционер какой-то его обратно до дому довел с соседом. — Марина как-то напряглась и даже вроде как взбодрилась: — Да знаю я, что ты мне сказать хочешь, но лучше заткнись!

— Не заткнусь: я считаю, что ты, конечно, дура, но еще больше ты молодец и я горжусь тобой! И заметь: дур — много, а молодцов крайне мало, и ты среди молодцов впереди всей колонны! И снова повторю: я тебе всегда помогу.

— Ну спасибо… нет, на самом деле спасибо. Рассказывай, зачем пришел, попробую и я тебе помочь.

— Ага, помогальница нашлась! Тут товарищ Голованов по твою душу приехал, причем Главный маршал авиации товарищ Голованов, и приехал он тебя награждать орденом. Так что быстро мне нос кверху, хвост торчком и иди орден получай!

— Какой орден?

— Орден Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, — подал, наконец, голос Александр Евгеньевич. — Товарищ Сталин решил, что вам… то есть вам и Надежде Ивановне Никитиной ордена нужно вручить до праздника. Вы уж извините, если я не вовремя…

— Вовремя-вовремя, — не дал ему продолжить ненужную тему я, — вручайте орден и поедем: я еще могу на поезд успеть.

— А же сказал, что доставлю домой самолетом. Товарищ Чугунова, от лица советского правительства и лично от товарища Сталина я поздравляю вас с награждением орденом Трудового Красного Знамени. Примите высокую награду, а товарищ Сталин просил и личную его благодарность передать за вашу работу.

— Что? А, спасибо, передайте товарищу Сталину мою благодарность… Вовка, у тебя всё?

— Всё, теперь спать иди, а мы тоже пойдем. Васе привет от всех наших…

Когда мы ехали обратно на аэродром, Александр Евгеньевич не выдержал:

— У нее… у Чугуновой что, горе какое случилось? А то мы, вижу, действительно не вовремя…

— Горе у нее давно, муж сильно контуженный, но она это сразу знала. И мы вовремя, Вася-то наверняка за жену порадуется и ему, может, даже лучше станет… на некоторое время.

— А чем-то ей помочь…

— Товарищ Главный маршал, она — второй секретарь обкома, ей любая помощь доступна. А если что — то мы всей родней еще поможем.

— Так она и твоя родственница? То-то я гляжу, что ты к ней «Маринка, Маринка»…

— Она вообще-то теперь моя племянница… пятиюродная вроде. Но тут город маленький, все друг другу родня.

— Ничего себе маленький, тут народу-то тысяч семьсот!

— Маленький, всего шестьсот пятьдесят. И даже тот милиционер, не исключаю, мне каким-то внучатым племянником приходится.

— Ну да, конечно… ну что, домой? Спасибо тебе, Вовка, давно у меня такого шофера лихого не было. Давай, залезай — и до свидания: на Павловском аэродроме мы тебя просто высадим и сами домой полетим. Удобно устроился?

Пятнадцатого ноября два специалиста с разных заводов Горьковской области зашли в кабинет заместителя председателя Совета министров. Вообще-то вызов специалистов к столь высокому начальству случался нечасто, но обычно особых волнений он не вызывал: Климент Ефремович в таких случаях расспрашивал о каких-то новых достижениях, но у обоих «гостей столицы» достижения были весьма изрядными. Однако, зайдя в кабинет, они замерли на пороге: в кабинете, кроме его хозяина, сидел и Иосиф Виссарионович:

— Заходите, заходите, чего в дверях замерли? Садитесь, мы вас ненадолго тут задержим. Некоторые товарищи… вы оба, точнее, ваши предприятия прислали нам представления на орден одного молодого человека, но некоторые товарищи считают, что это было сделано вовсе не потому, что этот молодой человек что-то важное придумал, а чтобы в случае неудачи ваших экспериментов на него все свалить, хотя он ничего в том, что у вас было сделано, и не понимает. Я и бы попросил нам быстренько объяснить, в чем эти товарищи, говоря такое, были неправы.

«Гости столицы» некоторое время молчали, но наконец Сергей Красиков, которого «выбрали» главным конструктором нового автобуса, тихим голосов ответил:

— Шарлатан все понимает, и много лучше других понимает. И придумывает он вещи на самом деле очень непростые. То есть они потом простыми кажутся, но вот именно придумать такое… Вот, например, дверь в нашем автобусе: кинематическая схема в целом выглядит простой, даже примитивной — но ведь до него до такого вообще никто не додумался! А у него дверь с помощью простого моторчика, который равномерно в одну или другую сторону вращается, дверь открывается и закрывается великолепно, причем даже открывается не просто так, а сначала немного выдвигается наружу, а затем ровно вбок отъезжает. Для пассажиров получается абсолютно безопасно, а когда дверь закрывается, она сначала возвращается на место, снова ровно, а затем аккуратно и плотно вдвигается вовнутрь. Да, сейчас это выглядит просто и понятно, но когда он нам такое предложил… Нужно очень хорошо механику понимать, чтобы такое выдумать. А если прочее посмотреть…

— А что скажут наши товарищи стекольщики?

— Да то же самое. Он приехал к нам, наорал, обзывался всяко… нематерно, смешно, но все равно обидно… зато теперь у нас в цеху никто уже матерно и не выражается.

— Да, такое ордена заслуживает, — усмехнулся Климент Ефремович.

— Да нет! Он нам предложил стекла для автобусов закаленные ставить, а мы ему старались объяснить, почему он дурак. То есть про такие стекла-то мы знали, и знали, что они не годятся для дальнейшей обработки… в общем, пошли ему просто показывать его дурь — а получилось стекло… оно почти впятеро прочнее простого бемского стекла получается, но интересно другое: если его все же получается разбить, то оно сразу рассыпается на крошечные кусочки, все целиком рассыпается. И кусочки эти совсем не острые, ими порезаться нельзя. Он потому и ругаться к нам приехал, что автобус на испытания со стеклами в их школу-интернат передали, и он орал, что если хулиганы камнем стекло раз… разобьют, то дети пострадать могут. А теперь уже точно никто при аварии или хулиганстве не поранится, да и стекло стало… я уже говорил, очень прочным стало, его не каждым камнем теперь разбить можно. Он его обозвал сталинитом…

— Как обозвал? — уточнил Иосиф Виссарионович.

— Сталинитом, потому что оно прочное почти как сталь стало.

— И я добавлю, — снова вступил в беседу Красиков, — рамы резиновые как раз под эти стекла сталинитовые прекрасно подошли. Непростые рамы, но в автобусном в Горьком на установку одного окна уходит больше трех человеко-часов, а мы теперь норматив установили в четырнадцать минут, так установщики, все окна в автобус поставив, еще и перекурить успевают. И как все просто Шарлатан-то придумал: готовое стекло в резиновой раме человек за пару минут устанавливает с помощью простого шпателя деревянного, и оно легко вставляется и вытаскивается при необходимости, а как в нее шнур этот резиновый запихивается, то хоть кувалдой бей: не выпадает окно, накрепко держится. Но если авария, то шнур этот выдернуть — и окно почти что само вываливается, и аварийные выходы в автобусе делать уже нет необходимости. А то, что сталинит в окне, так оно при этом чаще и не разбивается…

— То есть он придумал совсем новый способ изготовления сверхпрочного стекла…

— Нет, — ответил «стекольщик», — он просто прочитал об этом способе где-то. Его еще в начале тридцатых во Франции придумали, но там получалось дорого, да и отход большой был в производстве. А Шарлатан придумал как то же самое делать дешево и практически без брака. У французов-то воздуха высокого давления на заводе не было…

— То есть теперь все стекла для автомобилей вы так делаете?

— Пока нет, товарищ Сталин, воздуха на заводе все же для массового производства не хватает. Пока только для Павловского автобусного такие делаем. Но Шарлатан сказал, что нам в Ворсме сделают специальную турбину воздушную, причем уже вот-вот сделают, и когда мы ее получим, то да, все стекла так изготавливать будем.

— А сделают…

— Сделают. Вовку-шарлатана во всем районе все знают и то, что он просит, всегда делают: все же знают, что он ерунды не попросит. А уж в Ворсме-то — так вообще все его родня.

— Как это? Что, весь город — его родня?

— Да что Ворсма, — усмехнулся стекольщик, — в «Горьковской Правде» давеча статья была о нем, и там писали, что в области каждый второй может гордиться таким родственником, как Шарлатан. Правда, статья-то была Чугуновой, а она сама ему… кто-то.

— Тоже родственница?

— Было написано, что племянница какая-то. Чудно, конечно, это: Чугунова-то взрослая, двое детей… скоро трое будет, а ему всего десять, но ведь всякое бывает. Вон, супруга моя после этой статьи родню свою изучать пристрастилась, и говорит, что она тоже Шарлатану родственница. А следовательно, и я тоже, хотя и не по прямой. Но на орден мы его не как родственника выдвигали, вы не подумайте, а по лишь делам его…

— Спасибо товарищи, мы поняли, в чем была ошибка… других товарищей. Можете идти, вы нам очень помогли.

А когда «гости» покинули кабинет, Сталин повернулся к Ворошилову:

— Значит, представления на него по делу тебе прислали. Но сразу два, и что теперь нам делать?

— Три уже, вчера еще одно пришло. Интересно, а почему их мне, а не Калинину шлют?

— Потому что Михаил Иванович вообще понять не может, что в представлениях пишут. Мы тоже… не сразу поняли. Но награждать его сразу кучей орденов… опять же, получается, что его родственники выдвигают… Надо еще подумать. Парню, конечно, помогать будем во всех его затеях, а вот с орденами еще немного подождем. Согласен со мной?

Глава 9

Маринка все же действительно свою комсомольскую работу на благо людей (а меня волновало в первую очередь благо жителей родного Кишкина) делала очень хорошо, и еще в начале лета какими-то путями в Горький (причем на двадцать первый завод) прилетели замечательные рыбки, которых было решено считать «китайскими серебряными карасями». Однако в пруд при новой электростанции их все же не выпустили, а большей частью поселили в наш пруд, то есть который был за огородами нашего дома. Во-первых, наш был не в три сотки, а почти в восемь, а во-вторых…

Вообще-то люди, которые делают котлы, турбины и генераторы чаще всего энергетиками не являются, они всего лишь рабочие-металлисты, хотя в основном рабочие очень хорошие. А вот энергетики из них (если их специально долго и правильно не обучать) вообще никакие. Новую электростанцию запустили еще весной, и она даже некоторое время проработала. Но когда из пруда-охладителя в теплый весенний день от воды пошел пар, ее быстренько остановили, топку погасили и все вокруг принялись чесать репы. Я тоже почесал, но кое-что в моей голове от будущих времен осталось, так что в качестве Капитана Очевидности именно мне выступить и довелось:

— Дяденьки, вы чего такие грустные? Всё получилось как и задумывалось, просто задумывалось всё без учета мелких деталей. А детали тут простые: станция дает пятьсот киловатт электричества, КПД этой станции почти тридцать процентов — а что это значит?

— Это значит, что КПД не самый большой, но ведь он на всех электростанциях примерно такой же?

— И это тоже значит, но главное, это значит, что мегаватт тепла, получаемого в топке, идет не на электричество, а на нагрев воды в холодильнике. Литр воды в киловаттном чайнике вскипает за пять минут, а в мегаваттном чайнике за пять минут вскипает уже кубометр воды. В нас в пруду меньше шестисот кубометров. То есть пруд весь вскипит через двое суток работы электростанции. Ну, помедленнее все же, тут вода еще и испаряется — но мы же никуда не спешим?

— Вовка, а раньше ты этого сказать не мог?

— Не мог, я физику только сейчас учить начал. Но кое-что выучил — вот и говорю.

— Мужики, у меня дядька в Сормово делал паровозы до революции, конденсаторные, там, думаю, конденсаторы делать еще не разучились. Закажем, сюда поставим — там же паровозы были по семьсот пятьдесят лошадей, даже чуть помощнее нашей станции…

— Дядь Иван Кузьмич, ты глупости-то не говори. Воздух греть — это, конечно, дело благородное, но есть варианты и поинтереснее. Вот, допустим, у нас в доме стоит водяной котел и батареи чугунные — и в доме всю зиму тепло, хотя печей уже вовсе у нас нет.

— Так это у тебя, да и у Натальи моей, а у всех-то…

— А я тут краем уха слышал, что следующим летом почитай все в деревне решили новые дома строить. И если вместо котла на электростанции поставить теплообменник, и по деревне трубы проложить, в которых горячая вода потечет, то всю деревню можно будет без дров отапливать.

— Так это только зимой…

— А летом еще по другим трубам качать воду из водопровода взятую, и эту другую воду в отдельные краны пустить. Дома всегда будет горячая вода, что зимой, что летом — будем жить лучше, чем в Москве какой-нибудь!

— А трубы-то в копеечку…

— А конденсатор в Сормово нам Христа ради бесплатно сделают? И насчет труб мы с павловским трубным завсегда договоримся, а с сормовцами я договариваться не возьмусь…

— И то верно. Но все же нужно будет сперва копеечку-то прикинуть…

— Кидайте пока. А пока кидаете, есть мнение, что если сюда, на электростанцию, пока воткнуть генератор с турбиной, которые от второй домны остались, то пруда этого для охлаждения хватит. Тогда только новый котел небольшой сделать придется…

— Так ведь и первый только зимой пускаем!

— Запас карман не тянет, а если все домов себе понастроят двухэтажных, то сколько еще лампочек включать потребуется? Эту-то станцию для чего строили?

— Сразу видно: не зря товарищ Сталин тебя своей премией наградил! Однако сдается мне, что все это слишком дорого встанет, не потянем мы такое: все же по всей деревне еще две трубы проложить…

— По четыре: нужно же воду остывшую и обратно возвращать. Но это не страшно: у меня еще от премии денег немало осталось, решим финансовый вопрос.

— Василий, — обратился наш «главный кочегар» к отцу (станцию в воскресенье пускали, все мужчины на запуск собрались, и мои родные тоже), — ты чего сыну позволяешь обещания такие людям давать?

— Премию-то он получил, пусть и решает, на что ее потратить. Давеча вот он потратил — и у нас что кирпич, что цемент в достатке…

— Тоже верно. Но тогда мы тоже деньги-то от Шарлатана возьмем, но в виде займа. Поставим плату какую за тепло и воду горячую, и отдадим обратно. Не сразу, но точно отдадим, все до копеечки. Я тогда Наталью попрошу с трубачами договориться…

Тетка Наталья с павловскими трубоделами договорилась, но суммы там действительно получились такие, что деревенские их сразу бы не осилили — так что я все остатки с премии на закупку труб и отдал. Но деньги отдать — это дело недолгое, а вот сделать трубы быстро не получается, все же нам на заводе их делали «сверх плана», причем очень напряженного. Но сделали, где-то к концу октября все сделали. Однако в сорок шестом их просто привезли и сложили в специально выстроенном сарае: действительно, в избы все эти коммуникации было тянуть некузяво, а за лето почти все жители деревни успели запастись кирпичом для будущего строительства, прочие стройматериалы закупили (кроме цемента, но и о нем заранее с местными заводиками договорились). Правда, чтобы деревенских на такой подвиг подтолкнуть, я еще с нашим архитектором очень плотно пообщался — и он составил проекты совершенно новых и «необычных» для Нижегородья сельских домов. И только когда я принес в деревню «красивые картинки», народ проникся и загорелся грядущими перспективами: красивые «таунхаусы», стоящие не посередине участка, а по его краю, позволяли новый дом строить, старый заранее не снося — то есть вопрос «а где жить пока новый дом строится» получил очень устраивающий всех ответ. Но все это строительство намечалось на весну и лето уже года сорок седьмого…

Ну а караси поселились в нашем пруду и в большом аквариуме, который Надюха приволокла откуда-то в школу. А школьная библиотекарша достала еще дореволюционную книжку про аквариумных рыб, а которой подробно расписывалось, как в аквариумах карасей разводить. Понятно, что в книжке было написано про золотых рыбок, но ведь они были тоже карасями…

Аквариум, который приволокла Надюха, был большой и старый, минимум довоенный, а то и дореволюционный: у него по углам были приделаны вертикальные трубки, в которые вставлялись металлические чашечки для растений. Надюха и их принесла, так что в школе, в кабинете биологии, аквариум прикрывался густыми зарослями традесканции. В принципе, было красиво, но книжку-то про золотых рыбок школьники немедленно чуть ни наизусть выучили — и аквариумы стали быстро распространяться по деревне. То есть сначала стали распространяться большие банки, и максимальным «спросом» тут пользовались банки пятилитровые, а у тетки Натальи дети где-то нарыли двадцатилитровую бутыль, у которой (с помощью наших деревенских стекольщиков) отрезали горловину. Маруся тоже не осталась в стороне от этого поветрия, однако маме банки, в которых сестренка разводила «живую пыль» для кормления рыб, очень не понравились (уж больно они вонючими оказались), и мне пришлось взять инициативу в свои руки. То есть я просто попросил стекольщиков из Бора сделать мне несколько бемских стекол подходящего размера (это было нетрудно, у них все же брак периодически пер и нарезать из этого брака относительно небольшие кусочки оказалось просто), затем уже отец по моей просьбе изготовил каркас для аквариума из нержавейки, и с уже готовым «нержавеющим» дном. По инструкции из книжки я изготовил замазку для того, чтобы в аквариуме вода не вытекала, все собрал вместе — и у Маруси в комнате появился уже красивый аквариум литров так на пятьдесят, против которого мама уже возражать не стала. Тем более не стала, что я — вспомнив «прежнюю молодость» — подсказал сестренке, как можно зимой в пруду (не нашем, там уже рыбы все сожрали, а в «верхнем») наловить циклопов…

А дядя Алексей, глядя на мои «успехи в аквариумостроении», через парторганизацию отдельно договорился с борскими стеклоделами и при Комбинате имени Шарлатана появилась небольшая артель (инвалидная, к сожалению много таких в Ворсме уже было), которая начала изготовление аквариумов «в промышленных масштабах». На заводах-то отходов нержавейки немало получалось, а электричества в Ворсме было уже более чем достаточно, и у артели как-то быстро завелась небольшая электродуговая печь для переплавки отходов, и небольшой прокатный стан, на котором из слитков нержавейки катались тонкие листы этой стали. Узкие, но для изготовления аквариумов и таких хватало.

На самом деле бум аквариумнистики произошел вовсе не из-за особой красоты карасей, все было проще: осенью в нашем пруду провели «контрольный лов» и оказалось, что карась за лето в пруду вырос до размеров грамм в сто и даже больше. А в книжке было написано, что средний вес двухлетнего карася уже может превысить триста граммов — и Надюха решила при школе пруд устроить уже гектара на два — а в таком пруду рыбы может вырасти уже очень много. Из очень многих мальков, конечно — и вот ради мальков школьники решили и постараться. А я вспомнил вроде уже забытые слова из детства: «риччия, валлиснерия, кабомба» — откуда в деревню приволокли эти водоросли, я даже примерно догадаться не смог, но их теперь разводили даже те школьники, у которых рыб вообще дома не было. Потому что их-то можно и в трехлитровой банке выращивать, а родители точно возражать не станут: водоросли в доме красоты добавляют (особенно зимой), ничем не пахнут…

Маринка проводила своего Васю в последний путь в самом начале января сорок седьмого года. Я, конечно, тоже и на похоронах был, и на поминках: старался все же ее от печальных мыслей хоть как-то отвлечь. Но это оказалось и не особо трудно, все же врачи, оказывается, ей давно говорили, что Вася вряд ли и до декабря продержится, так что она уже заранее как-то с утратой смириться смогла. Все равно, конечно, плакала, переживала, что Вася не дождался рождения третьего ребенка, а ведь он так хотел сына…

Ну знаю, может по «старческому цинизму», а может потому, что Маринку я уже очень хорошо знал, но успокаивал я ее несколько… своеобразно:

— Не ной. Лучше подумай вот о чем: а вдруг у тебя снова дочка родится? А у него надежда так и оставалась до последнего дня, да и вообще, благодаря тебе он знал, что не напрасно он воевал и здоровье свое ради кого на войне потерял. А ты, вместо того, чтобы рыдать и убиваться, лучше займись прославлением своего героического мужа.

— И как? Бегать и кричать «Да здравствует мой Вася»?

— Дура. Вот как была дурой, так и осталась. Прославлять человека нужно не словами, а делами. Он у тебя вроде смоленский родом? Вот и займись делом, пусть в Смоленске улица появится его имени.

— И как ты себе это представляешь? Я даже у нас в области могу лишь кому-то что-то посоветовать, а уж там… Там и я никого не знаю, и меня никто…

— В корень зришь, все же не напрасно тебя секретарем обкома выбрали. Значит, нужно сделать так, чтобы в Смоленске и вообще во всей области каждая собака знала Маринку Чугунову, вдову героического смолялина Васи.

— И как? Ты хоть думаешь, что говоришь? Во-первых, я туда с детьми поехать не смогу, меня просто из обкома никто не отпустит, а во-вторых где я там жить хотя бы буду? В городе восстановили хорошо если четверть жилья, которое там до войны было, неуда мне переезжать!

— А не надо переезжать, — я вспомнил движение, которое в моем времени в России развернулось. — Ты объяви среди пионеров и комсомольцев, что Горьковская область берет шефство над Смоленщиной. И пусть область помогает там и город восстановить, и вообще все города и деревни области.

— У нас у самих народу не хватает, кого туда на стройки-то посылать? Школьников?

— Это ты просто еще подумать не успела, а как подумаешь, то сразу сообразишь: никого посылать никуда не надо. Там, чай, люди тоже не безрукие, сами все построить смогут.

— Из чего? И причем тут шефство тогда? Будем хором их подбадривать?

— Марин, в Смоленской области, насколько я в курсе, болот торфяных чуть больше, чем дофига — а как из таких торф для всего добывать, ты можешь у тетки Натальи спросить. Известь там наверняка где-то водится, глины тоже хоть попой ешь, так что если комсомольцы на субботниках изготовят оснастку для десятка цементных печей и для двух десятков кирпичных…

— То есть мы им будем поставлять оборудование…

— Сверхплановое. А десяток цементных наших деревенских печей — это уже тысяча тонн цемента в стуки.

— Но для цемента и мельницы нужны, а для мельниц шары чугунные или стальные. Если Ворсменский завод еще и для смолян заставить шары лить, то металла вообще ни на что не останется — а Павловский автобусный сейчас только из Ворсмы металл и получает.

— Гляжу, ты уже думать начинаешь, и это радует. Шары пусть сами льют: там металлолома можно много собрать. Ну и наших пионеров ты на сбор металлолома организуй: в Ворсме еще и электропечки есть, в них можно много стали для таких шаров переплавить. Можно переплавить, но пока просто нечего переплавлять. Но если еще и смоляне нам металлолома для начала подкинут…

— Ну, допустим. А смоляне, думаешь, умеют на твоих этих печках работать?

— Даже медведей можно научить на велосипедах кататься, а там все же не медведи живут. Организуй на наших заводиках обучение для тамошнего народа…

— А…

— А все остальное мы с тобой по ходу дела думать будем. Тут главное — первым в эту затею ввязаться, и из-за этого все там будут твердо знать, что именно Маринка Чугунова им так сильно помогла. Так что уж улицу в честь героического мужа известной каждому смолялину тетки назвать будет лишь слабым выражением всеобщего к тебе уважения…

— Да уж, как ты был шарлатаном, так и остался. И шарлатаном же помрешь… надеюсь, очень нескоро. Ты у нас пионер? Так что слушай задание от секретаря обкома комсомола: через неделю принеси мне подробный план по… по такому шефству. Но учти: у нас на заводах и фабриках планы настолько напряженные, что на серьезные поставки оборудования рассчитывать все же вряд ли получится.

— Марин, у нас среди молодежи в области кто главный агитатор? Вот и агитируй, а пионеры и металлолом соберут, и комсомольцы на заводах подтянутся при верной постановке вопроса. Ты же не забыла еще, надеюсь, что в городе девяносто процентов народу — твоя родня? Вот на родственные чувства и дави.

— Ну шарлатан! Ладно, ты планом работ займись, а я насчет агитации подумаю. Ведь даже если твои предсказания хотя бы на десять процентов оправдаются…

После заседания правительства, посвященного итогам года, за обедом Иосиф Виссарионович поинтересовался у Климента Ефремовича:

— Ну что, у тебя хоть какие-то мысли по поводу того, что все представления на Шарлатана от его родни только к нам приходят, есть? А то вроде и есть за что парня награждать, но если его родственники только наградить хотят, то идти на поводу их как-то неправильно.

— Я тоже думаю, что неправильно. Тут еще два представления на него пришло, и опять от родственников: снова его награждать хочет пятиюродный дядька и четвероюродный племянник, такое впечатление складывается, что в области на руководящих постах только его родичи и сидят — но, с другой стороны, они там все именно по-родственному так друг другу помогают! И эта товарищ Чугунова в газетах местных постоянно статьи печатает, что все родственники должны друг другу — и сводным родственникам тоже — изо всех сил во всем помочь. Например, родственникам покойного мужа товарища Чугуновой. Народ, конечно, не против, и помощь они действительно оказывают заметную, но если все лишь родне помогать будут…

Сидящий напротив них за столом товарищ Струмилин внезапно залился хохотом.

— Станислав Густавовчич, что ты видишь в этом смешного? — возмущенно поинтересовался Иосиф Виссарионович.

— Да вот, услышал случайно о помощи пятиюродным братьям и дядьям, подумал, что это точно в стиле Шарлатана. Наверняка он это и придумал.

— И ты считаешь, что это так смешно?

— Считаю. Потому что, если взять чистую статистику, то в любой области нашей страны пятиюродными друг другу родственниками будет девяносто девять… ну, сейчас, из-за массы эвакуированных, скорее девяносто пять процентов всех жителей. А шестиюродными являются вообще все советские граждане, да и, пожалуй, все жители Европы тоже. И почти наверняка половина китайцев — а семиюродными вообще все люди земли будут! Поэтому раньше родню дальше троюродных никто и не рассматривал, а вот сейчас, да еще в плане помощи родне — я думаю, что это очень неплохой агитационный ход. Я ведь верно догадался, что это затея Шарлатана нашего?

— Нет, эту позицию продвигает в Горьковской области второй секретарь обкома комсомола Чугунова.

— И наверняка она какая-нибудь пятиюродная сестра Шарлатана, так?

— Племянница, но да, пятиюродная, они все из одного Павловского района. Товарищ Голованов еще удивлялся, что в городе все почти — родственники этому мальчишке.

— Да он и сам, если покопаться, может Шарлатану пятиюродным внуком быть, — еще раз рассмеялся товарищ Струмилин, — и я наверняка у него в родне, да и вы оба тоже.

— То есть ты хочешь сказать…

— Это всего лишь агитационный прием. Действенный, все же у нас в стране к родне принято именно по-родственному относиться, а уж если вся страна у нас друг другу родня… И если это Шарлатан придумал, то ему только за это орден нужно дать.

— Ну, разбросался ты орденами. У Шарлатана и без тебя уже пять представлений есть, причем последнее — вообще на «Знамя», от обкома партии: он осенью в своем колхозе пустил в поле картофелеуборочную машину прицепную, да такую, что колхозники трех районов сами скинулись и в Богородске завод межколхозный по изготовлению таких машин выстроили и уже запустили. Потому что одна такая машина на уборке картошки заменяет чуть ли не сотню человек.

— Так ее Шарлатан изобрел? — удивился Станислав Густавович. — Я эту машину запомнил, богородцы для завода через Госплан станки заказывали, германские им были поставлены…

— То есть он все же сам машину смог придумать? — решил уточнить Климент Ефремович. — Что подтверждает…

— Что подтверждает, что мальчик очень много читает и над прочитанным думает: машину эту еще до революции один помещик на Псковщине придумал. Но все об этом изобретении забыли, а Шарлатан и вспомнил, и сделал ее, и применил.

— Одна машина вместо сотни человек в поле… а я, пожалуй, «Знамя»-то парню и подпишу! Вечером к Калинину специально зайду и постановление Президиума из него вытащу!

— Уймись, Клим! Через две недели комиссия по премиям заседать будет, я думаю машину на премию третьей степени выдвинуть нужно. Потому что он ее все же не изобрел, а просто применить догадался.

— Тогда я буду настаивать на первой степени, — тут же добавил товарищ Струмилин. — Я же сказал, что машину помню, так в ней только принцип дореволюционный используется, а машина — полностью новая. Не от колеса крутился, а от вала отбора мощности «Универсала», и картошку не обратно на землю кидает, а в бункер, откуда ее хоть в телегу, хоть в грузовик сразу пересыпать и можно. Конечно, думаю, ее все же какие-то инженеры рассчитывали, но если общую схему им Шарлатан дал… Я еще раз описание просмотрю, оно у нас в Госплане осталось, и если я в своем предположении прав…

— Ты всерьез думаешь, что десятилетнему мальчишке…

— А я ничего не думаю… про возраст. Я думаю, что если на человека уже пять представлений на ордена пришло, и все они за достаточно серьезные изобретения… даже от родственников пятиюродных… Да и на премию ведь тоже от родственника такого будет? — он с усмешкой посмотрел на Иосифа Виссарионовича.

— Клоун!

— Ну да, на шарлатана я еще не дорос.

— Но ты со своим мнением о степени все же с обоснованиями на заседание комиссии приходи, с очень обоснованным мнением!

Маринка в работу окунулась с головой: в местных газетах ее статьи о «шефской помощи» появлялись по два раза в неделю, а пионеры — причем не только горьковские, но и смоленские — металлолом стали собирать более чем усердно. Это зимой металлолом, а по весне ведь и к добыче болотной руды наверняка приступят. На Смоленщине такой было много, а из нее хотя и получалась сталь не высшего качества, но арматура для железобетона из нее выходила вполне приличная. Просто из «подручного чугуна» сталь было выплавлять проще, чем из металлолома: все же во втором случае нужен или мартен, или электропечь — но мартены строить долго и дорого, а для электрических печей там электричества просто не было. Но и последняя проблема «потихоньку решалась», и не только силами Ворсменского ордена меня комбината имени меня, городские предприятия тоже посильный вклад в дело электрификации Смоленщины вносили: все же самая мощная установка, которую могли сделать в Ворсме была всего на полмегаватта, а Горьком где-то и трехмегаваттные уже потихоньку делали. Очень потихоньку, ведь профильных заводов в городе не было — но все же делали на непрофильных. То есть котлы в Сормово делали, остальное — просто не знаю где, но все это делалось именно на «комсомольских субботниках».

А Маринка придумала еще шефство немножко «разделить»: Горький шефствовал в основном над Смоленском и Вязьмой (которые были в списке городов, требующих максимально скорейшего восстановления), и немножко над другими городами, а районы области получили в «подшефные» определенные районы области Смоленской. И Павловскому району «достался» район Глинскинский, причем не по лотерее какой-то достался, а «по зрелому размышлению»: оказалось, что в Глинскинском районе есть месторождение интересного мергеля, который просто надо в печку кидать чтобы получился хороший цемент. А у нас в районе как раз и начали в свое время «колхозные» цементные мини-заводики строить, так что у народа и опыт в таком строительстве имелся, и связи наработанные с заводами, где для цементных заводиков могли оснастку изготовить. А раз в том районе живет родня, и не просто родня, а родня героического мужа павловской уроженки Чугуновой, то им помочь — дело вообще святое. И уже в марте бригады цементозаводостроителей отправились в Смоленскую область помогать строить цементные заводы уже «на месте». А еще туда же отправили — из Горького — и оборудования для торфодобывающих предприятий, а обратно к нам приехало почти пять сотен будущих рабочих смоленских заводов «опыт перенимать»…

В Ворсму приехало человек тридцать, осваивать нелегкое дело отливки шаров для цементных мельниц и, возможно, ремонта этих самых мельниц своими силами. То есть «на базе собственного производства», ведь сталь в мельницах истачивалась очень быстро, а для будущего уже Смоленского металлургического завода вроде и небольшой прокатный стан где-то делался. И среди приехавших оказался в том числе и родной брат Василия. Правда, Маринка, хотя и хотела с ним встретиться, этого сделать не смогла, она опять сидела дома с младенцем (на этот раз все же с мальчиком, Василием Васильевичем), так что с парнем по просьбе Маринки я пообщался. О жизни расспросил, о бытовых проблемах…

Потом съездил в Горький, зашел в университет и там, сверкая орденами и медалями, устроил небольшую «конференцию специалистов в общественных науках». Действительно небольшую, она часа четыре длилась — и я был абсолютно уверен, что практически все ее участники даже не поняли, о чем велась речь и почти наверняка ни один из них не смог бы вспомнить не только того, что говорили другие участники, но и они сами. Да, опыт проведения «тематических брейнстормов» у меня все же определенный сохранился и я его применил довольно успешно.

А затем уже с Маринкой, которая все же на пару часов смогла освободиться (ей родня из Павлово прислала сразу трех молодых нянек), провел еще одну конференцию, уже в обкоме, причем в обкоме партии. И здесь я был точно так же абсолютно уверен, что все ее участники запомнили каждое сказанное на конференции слово. Причем этот каждый был к тому же убежден, что именно ему в голову пришла такая свежая и светлая мысль. А уж как эту «мысль» реализовать — это был уже другой разговор. Который, я думаю, нужно будет учинить сразу после посевной. Когда народ расслабится и потеряет способность к сопротивлению…

Глава 10

В середине марта Маринка меня познакомила с молодым парнем, который зимой демобилизовался — а так как в армии он был не только капитан-лейтенантом, но и секретарем комсомольской организации своего корабля, его в обком комсомола и направили. Вообще-то он смог в сорок четвертом окончить училище речфлота и повоевать успел лишь с японцами, но оказался мальчиком весьма толковым, и его Маринка почти сразу назначила заведующим сектором, который работал с комсомольскими организациями судостроительных предприятий.

Познакомился я с ним у Маринки на кухне, и там же несколько раз с ним «проводил воспитательную работу». Сама Маринка, слушая мои наставления парню, просто со смеху умирала, но ему — а парня звали Сережей Чижовым — объясняла, что смеется она не над моими словами, поскольку слова-то верные, а над тем, что слова эти произносит десятилетний мальчишка. Правда мне она немного иное говорила: уж больно я, по ее мнению, «щеголял умными словами». Ну да, для сорок седьмого слова, наверное, были не совсем привычными, а я просто использовал знакомые буквально с детства… нет, скорее с юности термины — и это, вероятно, выглядело действительно смешно. Впрочем, Сережа к терминам привык быстро — а вот к сути произносимого…

К сути он отнесся очень серьезно, тетка Наталья мне потом говорила, что ее «этот мальчик из обкома уже вконец утомил своими запросами», но когда она его просьбы выполнила, сама очень удивилась. Хотя я удивился результатам ее работы не меньше: одно дело — составлять программу экстраполяции каких-то весьма умозрительных данных и совсем другое — видеть своими глазами то, что в том далеком будущем какие-то «британские ученые» (а на самом деле итальянцы) оказались в целом правы. Но и итальянцы окажутся правы лишь «частично», потому что в послевоенном СССР условия были совершенно другими — зато Сереже будет с чем выступить на заседании обкома.

То есть «фактуру» он уже вроде освоил, но ведь важно эту фактуру и другим правильно подать — и мы с ним (на Маринкиной кухне) с первого мая каждый день занимались тем, что «репетировали речь». Вот только теперь Маринка на кухне появлялась все же нечасто: она мне тихонько сказала, что после прослушивания моего инструктажа у нее живот начинает сильно болеть от смеха. Ну да, ей смешно (что, впрочем, меня тоже радовало: оживала Маринка буквально на глазах), а дело-то нешуточное! А когда я посчитал, что больше дрессировать Сережу уже не надо, как раз и состоялось заседание обкома. На котором ни меня не было, ни Маринки — но я о результатах заседания узнал уже через полчаса после его завершения: пятиюродная не удержалась и позвонила мне прямо в школу…

Правда, чтобы все это проделать, я постоянно школу прогуливал, и Надюха из-за этого на меня было очень сердита, так что мне пришлось ее уговаривать устроить мне экзамены за восьмой класс досрочно. Она, сардоничически усмехаясь, экзамены мне устроила, причем на эти экзамены пригласила даже каких-то важных товарищей из области. Не из ОблОНО — с ними у нее отношения так и остались весьма отвратительными, а из педагогического института, и на экзаменах эти товарищи меня буквально наизнанку вывернули. Но как вывернули, так и завернули обратно, и по всем предметам я получил твердые пятерки. И особенно твердые я получил по математике (что меня вообще не удивило) и по физике — а это мне все же показалось несколько странным. Физика никогда среди моих любимых предметов не значилась, и я честно считал, что четверка — это максимум, на что я могу рассчитывать, но получилось иначе. Но раз получилось, то я и спорить не стал, а наша «англичанка» за меня особенно порадовалась: все же у нее вышло «поставить мне оксфордское произношение». Впрочем, она только по поводу произношения и волновалась…

Девятого мая в полдень началось заседание обкома, посвященное «решению жилищной проблемы». Такие заседания довольно часто происходили, и на них даже какие-то важные решения принимались — однако проблема все не решалась и не решалась. Поэтому и сейчас товарищ Киреев к заседанию отнесся… не совсем серьезно. То есть не серьезно он отнесся скорее потому, что заседание инициировала товарищ Чугунова, но сама она не пришла (хотя и по вполне уважительной причине), а вместо себя послала выступать какого-то юнца. Да, получившего «Красную Звезду» за десант на Хоккайдо — но одно дело остров штурмовать, и совсем другое — делать жизнь людей более счастливой. Ведь в первом случае требуется лишь героизм, настоящий героизм, тут и не поспоришь. А во втором нужна упорная, постоянная и длительная работа. А в том, что отставной лейтенант флота на такую работу способен, у Сергея Яковлевича были серьезные сомнения.

Тем не менее, он в двух словах обозначил тему совещания и предложил выслушать доклад «юного комсомольца», думая, что в очередной раз он услышит уже порядком поднадоевшие слова о нехватке всего и вся. Однако уже через пару минут он свое мнение изменил: товарищ заговорил вовсе не производственных трудностях:

— Товарищ Сталин недавно сообщил, что потери советского народа в прошедшей войне превысили шесть миллионов человек. И потеря эта невосполнимая, поскольку каждый человек по-своему был уникален. Но с демографической точки зрения потери хотя и велики, однако восполнимы — и нашей задачей теперь является именно всемерное восполнение наших демографических потерь.

— Каких-каких потерь? — переспросил секретарь парткома Автозавода.

— Демографических, то есть просто по численности населения. И эту численность можно все же восстановить, хотя и не сразу, и нашей задачей является всяческое способствование решению этой задачи.

— Ну вам, молодым, этим заниматься, конечно, приятно, а мы тут причем?

— Притом. Мы провели специальное исследование… по результатам конференции в университете провели, и выяснили факторы, наиболее способствующие росту рождаемости. Конечно, молодые семьи волнуются и по поводу возможности прокормить, обуть и одеть будущего ребенка, но люди уже видят, что с каждым годом и даже с каждым днем в стране и с промышленными товарами ситуация быстро улучшается, и с продовольствием страна, даже в случае страшной засухи, проблемы довольно успешно решает. Но вот другие проблемы, причем исключительно бытовые, тут выходят уже на первый план — и главной проблемой люди видят… молодые люди видят проблему с жильем.

— Мы тоже эту проблему прекрасно видим. И собрались здесь сейчас чтобы выработать какие-то пути к ее решению…

— Но даже сами молодые люди реальную проблему не осознают. Поэтому, чтобы четче определить суть проблемы, обком комсомола по совету товарища Шарлатана… то есть товарища Кириллова провел свое исследование и теперь, нам кажется, мы суть проблемы знаем. Причем и видим пути ее скорейшего решения, благо у нас уже имеются готовые и очень успешные способы ее решения.

— И какие же? — автозаводец явно собирался просто выкатить к обкому кучу требований по жилью и ему просто не хотелось терять времени на выслушивание «каких-то комсомольцев».

— Мы провели тщательный статистический анализ и пришли к выводу, что для того, чтобы молодую семью простимулировать к рождению ребенка, им и жилье нужно предоставлять вполне определенное.

— С неприличными картинками на стенах?

— Нет. Простой пример: на научной конференции было выдвинуто предположение, известными учеными выдвинуто и с очень вескими обоснованиями, что молодой семье будет нужна отдельная квартира, причем семье без детей — минимум двухкомнатная, чтобы они при необходимости могли и родителей на помощь в уходе за ребенком пригласить. Чтобы семья, одного ребенка уже имеющая, захотела завести второго ребенка, желательна уже квартира с тремя комнатами, хотя возможно и небольшими. А для третьего ребенка нужна квартира минимум трехкомнатная улучшенной планировки, площадью не менее восьмидесяти восьми метров, с раздельным санузлом, с рядом дополнительных удобств…

— Ученые на своих конференциях любую чушь нести горазды.

— Это вы верно заметили, но в данном случае это была не чушь. Статистика — наука точная, и нам она говорит следующее: в Мордовщиково, где молодым рабочим предоставлялись небольшие, но двухкомнатные квартиры, за год у всех таких рабочих или дети уже родились, или родятся очень скоро, в течение буквально нескольких месяцев. Во многих деревнях и селах Павловского района, где колхозники выстроили себе новые дома по проектам Ворсменского архитектурного бюро, в семье каждого второго колхозника, обретшего новый просторный дом, случилось или в ближайшее время ожидается прибавление семейства. Причем там, где прибавления не случилось, просто нет молодых членов семьи детородного возраста. А еще — и этот эффект мы пронаблюдали в Ворсме, где довольно много бездетных молодых женщин остались без половины, но которым руководство тамошних заводов выделило так называемые полуторакомнатные квартиры — тоже наблюдается весьма приличный демографический рост.

— Это они там теперь развратничают? — желчно спросил автозаводец.

— Что за полуторакомнатные? — решил уточнить Сергей Яковлевич.

На первый вопрос докладчик вообще отвечать не стал, даже сделал вид, что его и не услышал, а на вопрос товарища Киреева ответил очень подробно:

— Это товарищ Ильгаров специальный проект квартиры составил, чтобы в стандартном городском доме увеличить число квартир уже трех комнатных. При этом одна квартира на этаже получается с одной, но очень большой комнатой, но в ней только одно окно предусматривается. И в комнате этой остается отдельное пространство… после того, как окно занимается кухней, а еще один закуток уходит под туалет и ванную комнату, остается такой альков, метров чуть меньше десяти по площади. Там очень удобно устроить спальню, отгородив альков ширмой… и ширмы эти в проекте уже предусмотрены. В общем, квартира вроде как и однокомнатная получается, но и место для… уединения, где можно отдельную спальню будущему ребенку устроить, тоже образуется. И такие в Ворсме как раз одиноким работницам и предоставляют.

— Все это очень интересно, но где мы возьмем эти квартиры? У нас и комнату отдельную не каждому семейному предоставить сейчас выходит, а вы какие-то сказки… а откуда в Мордовщиково и в Ворсме такое жилье берут?

— Строят. Сами строят, а стройматериалы в районе на межколхозных заводиках и в артелях в достатке уже производятся. То есть избытка стройматериалов нет, но на текущие нужды в районе их хватает, а сейчас в и Богородском районе, и еще в нескольких тоже в колхозах подобные заводики организуют. Дело это, конечно, не самое быстрое, но при должной заинтересованности рабочих уже заводов государственных… то есть для Смоленской области уже успели много нужной оснастки изготовить и даже отправить, а уж для своей родной области рабочие точно помощь оказать не откажутся. А если их еще и дополнительно заинтересовать в плане скорейшего получения нового нормального жилья…

— Заинтересовать… а кто это новое строить будет? Лишних рук у нас просто нет, а новые — им не только родиться, но еще и вырасти нужно!

— Есть у нас лишние руки, и их много. Летом студенты институтов и техникумов, да и старшие школьники разбегаются на каникулы, то есть ничего вроде и не делают. Но на самом деле большая их часть ищет подработку — однако мы, предприятия области, им такую пока дать не можем. А если из студентов и старшеклассников организовать комсомольские стройотряды и платить им нормальную зарплату строителей…

— Два вопроса, первый: это все Шарлатан придумал? Второй: кто в обкоме возьмется все это организовать, я имею в виду строительные отряды.

— Ответы: да. Я готов этим заняться. Товарищ Кириллов сказал, что он тоже помощь мне в этом окажет…

— Понятно: Шарлатан сказал — Шарлатан и сделал все сам. А раз Шарлатан, то у вас и штатное расписание стройотрядов должно уже быть, и на каких стройках их использовать, тоже расписано. Давайте всё сюда.

— Штатное… то есть предварительная структура стройотряда есть, а вот со стройками мы пока не договорились. Потому что пока непонятно, сколько отрядов мы успеем собрать и организовать, и непонятно, сможем ли мы подобное и на Смоленщине проделать.

— Сможете, с товарищем Поповым я быстро договорюсь. А насчет строек — вы правы, мы еще подумаем. Но недолго, на следующей неделе все решения будут приняты. Запускайте работу по формированию ваших комсомольских стройотрядов… Ну, Шарлатан, ну и фантазия у него! И Шарлатану… то есть товарищу Кириллову передайте мою благодарность.

— А вы…

— А мне просто некогда лично его благодарить, и вызывать его в обком, отрывая от дела, я тоже считаю неверным.

— Я о другом спросить хотел: а вы постановление по области подпишите или этим комсомол будет заниматься?

— Комсомол все придумал… то есть повелся на очередную авантюру Шарлатана, вот комсомол пусть теперь и отдувается. А если со стройотрядами все хорошо получится… передайте товарищу Чугуновой, пусть она на шар… товарища Кириллова представление на орден составит. А на какой именно — это уже мы потом решим. Ладно, с этим вопросом пока закончим, а теперь выслушаем предложения заводов…

Когда совещание закончилось, Виктор Васильевич тихо заметил:

— Повезло нам с этим мальчишкой, умеет он неразрешимые проблемы просто решать.

— Да, — ответил второму секретарю первый, — повезло. Осталось только понять: за закупку стройматериалов у артелей колхозных, за огромный перерасход фонда заработной платы нас с треском с области выкинут или тихо переведут на должность секретарей райкомов в глухую деревню за полярным кругом? Он ведь специально указал, что нужно будет оплату организовывать аккордно-премиальную: студенты на такой работе действительно горы свернут. А мы…

— Вы правы, я об этой стороне дела даже и не подумал, — ответил руководителю товарищ Тихомиров. — Если только студентов в отряды эти набрать, то получится… а если еще и учащихся техникумов, ФЗУ и старшеклассников… Но вот что нам теперь делать…

— Думать, у нас работа такая: думать. И вот еще что: сегодня пятница, завтра вы поедете к Шарлатану и расспросите его обо всем, что он в своем плане не написал. Мальчик, конечно, с фантазией, но я давно обратил внимание на то, что поначалу все его затеи кажутся невыполнимыми. Но он ведь всегда придумывает… придумывал и способы их все же выполнить. Наверняка он и сейчас об этом подумал — и мне кажется, что продумал он все варианты так, чтобы к выполнению ни у кого претензий не было. Вот вы об этом его и расспросите, а мы потом вместе подумаем, как его затею воплотить…

По поводу необходимого для молодых семей жилья я узнал, когда разрабатывал программу для итальянского профессора, который получил от своего правительства какой-то бешеный грант на исследование демографических перспектив. А наша компания «нефтяные» программы делала на основе тенденционного анализа — ответвления теории Марковских цепей, позволяющего определить, какие факторы в процессах являются зависимыми и значимыми, а какие — всего лишь «случайными совпадениями», на результат не влияющими. Математика там не очень простая, да и в мире специалистов в этой области было не более десятка, а «рабочие результаты» демонстрировала лишь одна фирма в мире — вот он у нас программу анализа и заказал. И анализировал он тенденции воспроизводства человеческой популяции в зависимости от расы, религии, материального положения, географических, климатических и кучи прочих факторов, а потом нам с гордостью рассказывал о результатах проведенного анализа. Там главным (для меня сейчас) было то, что для культур, основанных на традиционных христианских ценностей, основным фактором, влияющим на рождение детей, был именно фактор жилья, причем не любого: например, оптимальным оказалось наличие отдельной спальни для молодых родителей — но площадью от восьми до десяти метров, отдельной — и не смежной с родительской спальней — комнатки для детей и (если исключить такие ветви христианства, как протестантизм и англиканство) возможность поселения в непосредственной близости от дома родителей одного из молодых супругов.

Из его анализа следовало, что даже материальный достаток молодой семьи имел значение лишь в плане обеспечения вышеописанного жилья (ну да, во времена этого исследования жилье уже во всех христианских странах стоило крайне дорого), ну а я просто запомненную информацию «слегка подогнал» под нынешние реалии и добавил «изобретение» стройотрядов как способ ускорения процессе получения нужных благ. Причем занимался «подготовительными работами» уже давно, не просто же так я долго и вдумчиво беседовал о проектах разных домов с дядькой Бахтияром. Причем так беседовал, что он был уверен: все эти проекты он сам и придумал…

В том, что итальянец был в общем-то прав, я и лично убедиться смог: Маруся теперь меня часто доставала вопросами, что лучше подарить будущему братику или сестренке, да и Маринка вроде как из «тенденции» не выбивалась (хотя ее в качестве репрезентативной выборки использовать было бы и неверно, у нее мотивация вообще была принципиально иной), но раньше просто не было возможности все эти «ценные знания» всерьез использовать. А когда открылось «окно возможностей» (и в области производство стройматериалов в том числе), то я этот «проект» (причем уже с несколькими легко верифицируемыми «пилотами») и попробовал подсунуть руководству области.

Тоже процесс оказался небыстрым: сначала я на организованном Маринкой совещании рассказал, как снятие ограничений на размер сельских домов приводит к росту производства стройматериалов в области (что было понятно: колхозники хотели обустроиться получше как можно быстрее и мощности своих колхозных заводиков закладывали с большим запасом), и привел нужные цифры, наглядно показывающие, что легкие пинки, раздаваемые областным руководством местным заводам, ускоряющие выполнение заказов от колхозников, окупаются (в масштабах области) буквально за считанные месяцы. Но привел их так, что выводы в обкоме сами сделали, а когда они их сочли уже своими, лично выстраданными, провел «финальную атаку».

И вроде сработало: товарищ Киреев распорядился, чтобы Сережа Чижов сразу же приступил к формированию стройотрядов, причем пообещал сам лично помочь и в их организации уже на Смоленщине. Правда, я так и не понял, откуда область собирается взять очень немаленькую кучу дополнительных и ни в какие планы не заложенных денег, но это я только поначалу не понял. А потом, спустя буквально один день, не понял этого еще больше: ко мне в Кишкино лично приехал товарищ Тихомиров, пытающийся из меня извлечь информацию о том, где у нас в области спрятаны несметные сокровища, так как они запустили процесс вообще не имея представления о том, как все это будет финансироваться…

В начале нашего разговора товарищ Тихомиров показался мне туповатым партийным функционером, но довольно скоро я сообразил, что это не так: он просто видел перед собой десятилетнего мальчишку и мучительно пытался именно до него донести по-настоящему серьезные вопросы. Причем даже без особой уверенности не только в том, что я на вопросы смогу ответить, но и в том, что я их вообще пойму. И оказалось, что он прекрасно разбирается и в финансовых вопросах (и я узнал много нового по части движения в советской системе наличных и безналичных средств), неплохо владел и фактурой по строительным вопросам: он, оказывается, в обкоме играл роль тетки Натальи, отвечая, но уже не в масштабах района, а всей области, за капитальное строительство. Как промышленное, так и жилищное — и спустя уже полчаса я понял, в чем уже я ошибался, планируя с помощью колхозных производственных артелей ускорить постройку жилья. Причем ошибался кардинально, все же «в прошлой жизни» просто не вникал в различия «разных денег», а здесь и сейчас, в социалистической экономической системе они оказались просто критическими. Но Виктор Васильевич оказался человеком не только умным, но и очень терпеливым, и мне эту разницу довольно быстро объяснил (сочтя мои знаний о финансовой системе всего лишь «детскими представлениями», а не результатом «капиталистического воспитания»).

Ну а после того, как я разобрался в причине своих ошибок, разговор с ним пошел уже всерьез. Настолько всерьез, что он через пару часов отпустил свою машину (я пообещал, что сам его после того, как мы закончим обсуждение, в город отвезу), затем — уже в районе часов шести вечера, он — немного удивившись тому, что у нас стоит прямой горьковский телефон — позвонил в город и сказал, что «вернется завтра». И когда я его уже отправил спать (ему я предложил место в своем «подвальном кабинете», который после перестройки дома так и остался «за мной») он, увидев на стене мою «доску почета», на которой уже полтора десятка только «отраслевых» и «районных» медалей висело, поинтересовался:

— Я вообще-то слышал, что у тебя наград немало, но, откровенно говоря, удивлен. За что ты все эти медали-то получил, рассказать можешь?

— Могу, но не хочу. Пока не хочу: мы же не закончили, а я еще должен кое-что продумать, так что отвлекаться просто не буду. Если мы в семь продолжим, вы как? У нас обычно все рано встают…

— Даже по воскресеньям? Впрочем да, в деревне дел всегда с избытком. Договорились, в семь продолжим.

— Я вас тогда в полседьмого разбужу, все же и позавтракать нужно, и душ принять…

Утром мы беседы продолжили, и закончили только перед обедом. Родители нас не отвлекали: они уже давно привыкли к тому, что ко мне периодически всякие товарищи приезжают и я с ними долго обсуждаю, по выражению отца, разную чепуху. Да и обед у нас был довольно «традиционным», без излишеств: баба Настя сварила мой любимый суп-лапшу с курицей, на второе уже Маруся напекла «кабачковых оладьев», ну и традиционный уже для нас чай (с бергамотом, этот бергамот у нас теперь плодоносил как бешеный). Но по дороге в город Виктор Васильевич все же поинтересовался:

— А это не в честь моего приезда такой обед-то сготовили?

— Нет, родные даже не знают, кто вы такой. Ко мне каждую неделю кто-то приезжает… а, вы про курицу в супе? У нас такой суп каждое воскресенье, и не у нас в доме только, а во всей деревне: кур-то мы много держим, для яиц — но их нужно каждый год на новых менять. Поэтому и цыплят в доме много — но петушки-то только на мясо годятся, а когда они мелкие, кто их разберет: петух или курица растет. А мясо все равно лишним не будет…

— Понятно. То есть мне теперь стало полностью понятно, что ты про финансирование стройотрядов говорил. А сколько автолавок в области нужно будет пустить, мы чуть позже посчитаем. И еще, Вова…

— Вовка я. Или Шарлатан.

— Ну да. И еще, Шарлатан, ты, говоришь, учебу в школе на этот год уже закончил, так что, надеюсь, сможешь при необходимости в Горький выбраться?

— Я-то смогу, только никому это не надо: у вас в городе умных людей побольше, чем у нас в деревне, сами все посчитать сумеют.

— Это-то да, я и не сомневаюсь. Я о другом…

— О чем? — решил уточнить я, когда товарищ Тихомиров замолчал, так и не договорив.

— Я вот думаю… ты маль… юноша довольно сообразительный, да и прозвище у тебя… намекает. В общем так, мне твое предложение показалось очень интересным и обоснованным, но в артелях оно может многим не понравиться. А если ты к ним съездишь и скажешь, что товарищ Сталин не возражает…

— Врать не буду!

— И не надо врать: товарищ Сталин ведь не будет возражать против того, о чем не знает. А мы ему о каждом нашем чихе докладывать и не обязаны. Но это не сейчас, а после того, как ты из Москвы вернешься.

— А чего я в Москве забыл?

— Тебе что, не сказали? Значит, скажут не сегодня, так завтра. И вот еще что: товарищ Чугунова, ты ее хорошо вроде знаешь, она с тобой в Москву съездить сможет?

— Тут и знать ее не надо: нет, не поедет она. А если мне сопровождающий нужен будет, то уж лучше Надюху позвать.

— Надюху? Ах да, вы же тут все друг другу родственники. Значит договорились, как ее, говоришь, фамилия?

Глава 11

Виктор Васильевич сказал все верно: уже в понедельник пришло письмо (в Павловский райком и к нам, в Кишкино копию прислали), в котором был вызов меня в Москву. Письмо как раз из Москвы и было, а к нему было уже приложение из Горьковского обкома, в котором указывалось, что сопровождать меня будет Надюха. Причем вызов был, очевидно, очень непростым: в письме был и «литер» на самолет в Москву (который отправлялся из Горького в семь вечера в субботу с аэродрома двадцать первого завода), а самолет был не простым, а «почтовым»: на нем в Горький возили из столицы матрицы газет «Правда», «Известия» и «Труд» (а может и еще какие-то, я точно не знал потому что было мне это совсем не интересно). Но точно знал (от Вовки), что обычно самолет этот улетал в столицу сразу после обеда, а тут его, похоже, специально для нас задерживать собрались.

Мне было, конечно, очень интересно узнать, какого черта меня опять в Москву тащат, но лететь туда в любом случае нужно было через неделю — а дел у меня стало уже очень много. Мы с Виктором Васильевичем договорились, что «агитационную работу» в районе (только в Павловском) я начну еще до поездки в Москву, потому что здесь меня и так все знали и «дополнительный авторитет» именно в своем районе мне вроде как и не требовался. А чтобы я свою часть работы смог выполнить, в Кишкино (в школу) уже в понедельник утром привезли четыре бочки бензина для БМВ, и я «занялся делом». То есть ездил по районным артелям и рассказывал там всем о «грядущем щастье». Народ, конечно, ржал, когда я им втирал про светлое будущее, но в принципе никто и не возражал. То есть со мной соглашались уже минут через пять «агитации за советскую власть», но после этого мне приходилось довольно долго общаться с председателями и бухгалтерами каждой артели, объясняя им уже не лозунгами, а нормальными словами, какие у них произойдет изменения.

А картина была проста как три копейки: в СССР деньги делились на два типа. То есть были деньги, условно именуемые «наличными», за которые населению продавались товары именно «народного потребления» — и товары эти продавались исключительно за наличные. А еще были деньги, называемые «безналичными» — и за них организации и предприятия закупали сырье, материалы, комплектующие и прочие вещи сугубо производственного назначения. И фокус заключался в том, что за наличные «безналичные» товары купить было можно, например стройматериалы для постройки собственного дома, а вот за безналичные «наличные» товары нельзя было купить в принципе. И это мне показалось логичным, ведь наличные — это деньги, которые люди получают в качестве зарплаты — и их объем в экономике как раз товарами и обеспечивался. А если предприятия эти товары станут закупать за «безнал», то людям просто ничего не останется: все же объемы безналичных денег были на порядки больше.

Все просто и логично, но вот в случае именно артелей картина получалась… в общем, с логикой тут было уже куда как печальнее. Потому что артель была предприятием «самоуправляемым» и выручку могла тратить как членам артели захочется. В том числе и всю ее пустить на зарплату своим работникам. Теоретически могла, а не практически: все же и артели многое должны были покупать у государства: то же сырье, топливо, комплектующие опять же. И на больших артельных предприятиях бухгалтерия этот момент учитывала, ведя отдельно учет наличных и безналичных. А вот в артелях небольших, человек до двадцати-тридцати, это потребовало бы увеличение штата бухгалтерии и потому там эта самая бухгалтерия велась по упрощенной форме, и вся выручка учитывалась вместе. Тоже нормально, ведь артели действительно все равно покупали сырье и материалы в необходимом им количестве — но вот чисто теоретически…

А на практике это приводило к тому, что у небольших артелей предприятия и организации (в том числе и органы управления) что-либо покупать по безналичному расчету не имели права. Исключительно потому, что внутри артели «разные» деньги никак не разделялись и это могло привести (да и приводило) к злоупотреблениям. С ними, конечно, страна тоже боролась, и с заметным таким успехом — но в нашем конкретном случае все, то есть вообще все артели, производящие стройматериалы, были маленькими, там человек по десять работало — и областные власти просто не имели права у них стройматериалы для своих нужд закупать. То есть право-то они такое имели, за счет фонда зарплаты или премиального фонда, или за счет наличности, получаемой с районных (но государственных) предприятий — однако из этого же источника кормилась и областная медицина, и заметная часть областного образования, и еще много кто на эти наличные претендовал — так что ситуация выглядели грустно.

До тех пор выглядела, пока мы с товарищем Тихомировым не «догадались» и в маленьких артелях ввести нормальную бухгалтерию. А чтобы артели нас не послали в очень интересные путешествия, мы придумали для всех таких артелей организовать единую централизованную бухгалтерию. У меня «в прошлой жизни» знакомая была, которая одна вела бухгалтерию на десятке подобных мелких предприятий: они же мелкие, там работы на каждом — на полдня в неделю или даже в месяц. Ну, в отсутствие компов может на пару дней. А в каждой такой артели отпадает нужда в принятии на работу профессионального бухгалтера, но при этом у них вполне профессионально будет вестись раздельный учет налички и безналички. И госконторы получат возможность у них продукцию закупать!

А так как государство у нас в роли потребителя выглядит практически бездонной бочкой, то артель сможет и выпуск продукции увеличить, и при этом, возможно, и себестоимость продукции уменьшить — то есть свой доход увеличить. Да, фонд зарплаты это, скорее всего, особо не увеличит (хотя и увеличит, ведь сырье и материалы они теперь смогут по безналу приобретать, наличку на это уже не тратя — и я этот момент в артелях отдельно и очень подробно расписывал), а избыток безнала они смогут потратить на приобретение, скажем, тех же стройматериалов, и для своих членов дома новые выстроить, в деревнях своих всякие удобства вроде водопроводов устроить — много на что и безналичные деньги потратить можно для обеспечения наличного благополучия. И в целом это было всем понятно, но вот разбираться в деталях приходилось долго и очень нудно, а единственным место, где в нуднятину мне лезть не пришлось, были Грудцинские заводы: там у меня председатель кирпичной артели спросил лишь, а можно ли будет и для «старого» заводика глиномешалку купить, и после моего ответа «да, а я еще попрошу ее побыстрее вам поставить», он лишь уточнил где, когда и какие бумаги подписывать будет нужно. А его дочка, которая в артели работала счетоводом, вообще пошла меня чаем с пряниками угощать, радуясь, что больше ей не придется этим заниматься. А на цементном меня даже спрашивать не стали, а сказали, что потом попросят помочь им экскаватор купить, причем никаких обязательств с меня даже не потребовали.

Но так как я именно с Грудцино и начал, то это мне сильно помогло потом с остальными артельщиками договариваться: экскаваторы-то, оказалось, всем нужны, а еще нужны грузовики, еще кое-что по мелочи — и мелочей этих было столько, что для удовлетворения потребностей всех артелей стройматериалов области, по моим прикидкам, завод размером с ГАЗ должен будет полгода только на артели и пахать. Однако заводов в стране много, а с миру по нитке… Вдобавок, у меня в голове была еще одна идея насчет «скорейшего удовлетворения потребностей», но ее воплощение я решил отложить на «после Москвы».

В среду в Ворсму уже приехала из Горького тетка-бухгалтер, а в Ворсму она приехала потому, что отсюда по всему району было ближе кататься. Причем приехала она «всерьез и надолго», на «Опель-капитане» приехала и сразу приступила к изучения работы уже мною окученных артелей. Судя по всему, товарищ Тихомиров договорился с руководством Ворсмы о том, что именно здесь будет «расчетный центр» всех артелей района — так что тетке и отдельное помещение выделили, и даже предоставили «полуторакомнатную» квартиру. С телефоном. И это оказалось очень удобно: я с этой теткой вообще живьем не пересекался, мы обо всем именно по телефону и договаривались. То есть я ей рассказывал, с какой очередной артелью я поговорил, как к ним проехать и кого там ловить нужно для решения всех вопросов. По телефону такие вопросы решать удобно, вот только иногда я с бухгалтершей по полчаса разговаривал — и мама меня обзывала теперь «бюрократом». Не обзывала, а называла все же, и баба Настя тоже периодически кричала «бюрократ, ужинать иди!» — а Маруся каждый раз возмущалась:

— Вовка не бюрократ, Вовка — Шарлатан!

Что добавляло веселья в доме, и это меня, откровенно говоря, радовало. Потому что в целом поводов для веселья, по моему убеждению, было еще в стране маловато…

Но по телефону я с теткой разговаривал-то всего три дня: вечером в среду, в четверг недолго утром и почти час вечером и в пятницу утром поговорил минут пятнадцать — а после того, как занятия в школе закончились, я зашел туда, захватил Надюху и мы поехали в Горький, на машине поехали. Надюха не сказать, что приглашению обрадовалась, но все же особо переживать по этому поводу не стала: у нее «что-то сломалось», молока почти не было после рождения сыночка, а через пару недель вообще закончилось — но тут же все друг другу родня и ей быстро нашли кормилицу. Девчонка молодая из Ворсмы к ней временно переехала, молодая мать-одиночка. Вообще-то она была вроде как из Богородска, но — хотя в последнее время интересоваться у таких «а кто отец» стало не принято, она все же родной город покинула, перебравшись с Ворсму к какой-то родне — а оттуда и в Кишкино спокойно (и с радостью) перебралась. Звали ее (видимо, в связи с огромным разнообразием используемых в местных деревнях имен) Надеждой, и была она… забавной: ростом чуть больше полутора метров она поражала размером (и производительностью) своего молокозавода, и даже после кормления двух младенцев она остатки молока отправляла в Ворсму (оттуда, с молочной кухни, к ней дважды в день водитель из городской больницы приезжал). И новому занятию девчонка очень радовалась: мало что ощутимую пользу людям приносила, так и теперь у нее проблем с собственным питанием не было. А в Ворсме-то она, получая копеечную выплату на ребенка, вообще жила милостью родственников…

У меня на это Надежду тоже определенные надежды возникли, но их я точно на потом отложил, не до того было — и со спокойной совестью отправился с Надюхой за… неизвестно чем. Рейс самолета точно ради нас задержали: я на аэродром приехал где-то без нескольких минут шесть, а в шесть мы уже в воздухе были. А в половине восьмого мягко приземлились на Тушинском аэродроме, где нас встретили, на машине (белом «ЗиМе») отвезли в гостиницу — и опять номер нам в «Москве» выделили. Хороший номер, двухкомнатный, с большой ванной комнатой, где из кранов текла и холодная, и горячая вода. А горничная (или как она там сейчас называется), которая нас в номер проводила, еще указала на лежащий на кровати большой белый махровый халат, и Надюхе сказала, что это ей.

Ну, директриса оказалась в своем амплуа: она халат осмотрела, увидела на нагрудном кармане монограмму «НН» и сказала, что наверное халат этот кто-то забыл, надо все-таки растеряху найти и халат вернуть — на что горничная сказала, что это инициалы «Надежда Никитина» и это ей подарок от руководства. От какого не уточнила, хотя у меня определенные подозрения и возникли. А Надюха растерялась, только «спасибо» произнести смогла — и побежала «осваивать ванну». То есть сначала мы все же спустились в ресторан и поужинали (и выбор блюд там воображение уже поражал), а уж после Надюха в ванну и нырнула. И плескалась там как русалка пока я не заорал и ее оттуда не выгнал, напомнив, что «завтра у нас будет трудный день и нужно выспаться».

Перед тем, как ложиться, мене эта подруга долго рассказывала, как ей ванна понравилась и какое счастье, когда в доме есть горячая вода в кране — но я ей напомнил, что вообще-то такое счастье и у нас в Кишкино уже на текущий год запланировано.

— А ванна? Ванна-то не запланирована, и вообще до меня очередь новый дом строить скорее всего только на следующее лето дойдет!

— Надюха, рыдать переставай. Я для тебя специально ванну закажу в металлической артели, они еще получше ее отлить сумеют.

— Но у них будет просто чугунная…

— Глупости не говори: фритты они в Павлово возьмут сколько понадобится… слушай, а ведь это идея: поручим им такие ванны серийно выпускать, народ их в драку брать будет, а им лишняя копеечка в зарплату.

— Да? У них чугуна не хватит.

— Хватит, Маринка сказала, что на Смоленщине тамошние пионеры уже металлолом очень неплохо собирают, так что из него наши чугуна смогут много сварить. У нас же электропечка шикарная, а чтобы из стали чугун сделать, отходов графита хватит. И будем мы каждый день в ванных плескаться! Я уже тоже такую же захотел, причем я ее раньше твоего у себя поставлю. Но и ты поставишь уже в этом году: я специально поговорю с нашими, чтобы тебе дом вне очереди обновить, и вообще всем нашим училкам тоже.

— Ну да, они все бросят и побегут мне дом строить!

— Я же, прежде чем говорить, еще и думаю. Тебе не бросятся, а вот всем учительницам еще как бросятся. Ладно пошли спать, завтра денек будет, боюсь, непростой…

Денек выдался напряженным: в десять за нами, как еще вчера и предупредили, заехала та же белая машина — и нас отвезли на ВСХВ. И прямо на машине подвезли в павильон «Овощеводство», где мне торжественно вручили Большую золотую медаль «Передовику социалистического сельского хозяйства» за, как было написано в прилагаемом к удостоверению дипломе, выдающиеся успехи в деле выращивания кабачков. Ну да, спохватились, еще десяти лет не прошло… А Надюхе там же выдали уже Малую золотую медаль за «отработку методов выращивания огурцов в зимнее время». Ну да, в одной из школьных теплиц она и огурцы тоже выращивать стала, а я ей тогда же подсказал и забавный способ, как при этом обходиться без пчел. То есть она и огурцы выращивать стала чтобы способ проверить — а потом об этом и статейку в «Юный шарлатан» написала. Способ, конечно, несколько диковат: нужно было в теплице еще и мух-дрозофил развести. Они как опылители, конечно, пчелкам и в подметки не годятся, но огурцам вроде хватает — и Надюха свою премию получила.

Потом нас отвезли в павильон «Птицеводство» — и там мне обломилась такая же медаль, но уже за червяков. И не такая же, а серебряная (но тоже «Большая») — за лампочки в курятниках. Все это много времени не заняло, мы уже к обеду освободились. То есть это только так говорится: освободились, но нас сначала отвели на обед в ресторан там же, на выставке, а после обеда повезли прямиком в ГУМ «за покупками». И на покупки Надюхе выдали пять тысяч! То есть не выдали, сопровождающая нас девушка сказала, что она сама расплачиваться будет, а Надюха может что угодно себе там набрать «в пределах указанной суммы» (или без пределов, как мне уже на вопрос ответила сопровождающая, но только если мы уже сами платить за остальное будем).

Женщины — они всегда остаются женщинами: Надюха купила швейную машинку (германскую, с большой педалью-качалкой под столиком), а на остальные деньги набрала разных тканей. Нет, она еще и малышам своим какие-то вещи накупила, но детские вещи вообще копейки стоили. А я — захватил я с собой денежек, как знал! — купил (за деньги как раз) маме, тетям Маше и Насте по махровому халату, такому же, как Надьке достался, только не белые, а голубой, розовый и светло-зеленый, бабе Насте шаль очень красивую (ну, на мой вкус красивую), Марусе платье. Крепдешиновое, и меня Надюха чуть с какашками за это на сожрала, упирая на то, что его носить просто негде и сестренка его у нас в деревне хорошо если пару раз надеть успеет пока не вырастет из него окончательно. Но я ее вопли проигнорировал: сестренка и дома в нем пощеголять сможет, причем вообще по два раза в день.

Покупки нам никуда тащить не пришлось, сопровождающая девица сказала, что «их вам доставят». Меня так и подмывало у нее спросить, какие погоны она носит под своим строгим «английским» костюмом — но постеснялся. Однако и не ошибся: из ГУМа мы вышли и в сопровождении уже одной этой девушки пешочком отправились в Кремль. Через Спасские ворота отправились…

Вот умеют же у нас соответствующие организации всё соответствующе организовывать! Мы весь день никуда не спешили, никого нигде не ждали, и даже в ГУМе нас сопровождающие не подгоняли (то есть Надюху не торопили ни разу и от прилавков не отгоняли) — но ровно в шесть мы вошли в небольшой зал, где сидели очень интересные и очень важные товарищи. И я был абсолютно уверен, что и они нас тут ждали не больше пары минут.

Когда мы сели за стол, Иосиф Виссарионович встал и произнес краткую речь:

— Товарищи, сегодня у нас, у всей нашей страны, очень радостный день: впервые в один день один человек получил, причем абсолютно заслуженно, сразу три медали ВСХВ. И в связи с этим наше правительство решило, что такой заслуженный человек, — при этих словах трое из присутствующих едва удержались от смеха — заслуживает и дополнительной награды. Товарищ Кириллов, мы знаем, что вы неплохо автомобили водите и вам это нравится, поэтому мы предлагаем вам выбрать себе любой автомобиль. Любой из советских и германских автомобилей. Ну, что вы хотите?

— Я хочу «Хорьх», но понимаю, что он мне не годится. Будет он просто стоять в гараже, а баба Настя будет мокрой тряпкой от него Маруську отгонять чтобы она кожу на сиденье не поцарапала. А вот отцу очень понравился «Опель-Капитан», в него даже мама сейчас легко сесть сможет, а когда у нас еще кто-то родится, мы все равно в эту машину поместимся.

— Ну… а какого цвета? Ты уж теперь сам решай.

— Лучше, думаю, белого, а если таких нет, то светло-бежевую.

— Будем считать, что выбор сделан и на днях ты машину свою получишь. А Надежда Ивановна, насколько я знаю, пользуется машиной, которая принадлежит школе — но если ей по личным делам куда-то поехать нужно, то пользоваться машиной казенной уже не очень хорошо. Так что и ей — за то, что воспитала и обучила такого замечательного молодого человека — советское правительство дарит… такой же автомобиль. Вам, Надежда Ивановна, какой цвет больше нравится?

— Ей нравится светло-зеленый, — ответил я, потому что Надюха буквально в ужасе замерла и ничего внятного произнести не могла, и уж тем более выбрать цвет подаренной ей машины. — А еще, если это возможно, я бы, Иосиф Виссарионович, попросил мне одну такую же машину продать: их-то только организациям поставляют, а вот Маринке Чугуновой машина сейчас очень бы пригодилась. Я ей бэху хотел подарить, но ей БМВ не нравится почему-то…

— Бэху? А, понял. Я думаю, что товарищу Чугуновой мы и сами можем «Опель-капитан» подарить, она тоже вполне подобный подарок заслужила. Товарищ Шарлатан, тогда вы, как инициатор подарка, опять цвет выбирайте.

— Розовый, или даже сиреневый, ну, цвета розовой сирени.

— Почему розовый? — удивился Сталин.

— Потому что таких машин не делают, и будет у нее единственная в области, ее все будут замечать и дорогу Маринке заранее уступать: она ведь пока еще не очень хорошо рулить умеет…

— Обратите внимание, товарищи: вот вам пример предусмотрительности! — широко улыбнулся Иосиф Виссарионович. — Товарищ Кириллов заранее рассматривает все негативные факторы и старается заранее же их и избежать. А еще он очень заботливый товарищ, вон как заботится о своих… родственницах! Я предлагаю поднять бокалы за такого предусмотрительного и заботливого товарища и за милых и очень ответственных женщин, которые его окружают!

В семь «торжественный ужин» закончился и нас отвезли обратно в гостиницу. А на следующее утро (точнее, даже ночью, но нас и об этом предупредили) посадили в самолет и оправили домой. То есть обратно на аэродром двадцать первого завода, куда доставляли матрицы для газет — а в начале восьмого мы уже и в Кишкино вернулись. Товарищ Сталин сказал, что «германские товарищи с пониманием отнесутся к нашей просьбе» и что сиреневую машину Маринке максимум через две недели привезут — а вот мне и Надюхе машины пригнали уже во вторник. Отец по этому поводу сильно переживал: гараж-то в доме предусмотрели, но из него уже был устроен склад всякого хлама и он весь вечер его освобождал. Однако очень подарку радовался, и все остальные родные тоже…

Когда ужин закончился, Станислав Густавович подошел к Иосифу Виссарионовичу:

— Ну ты же сам сейчас сказал, что таких, как этот мальчишка, у нас еще не было! А премию все равно зажал, и орден тоже. Нехорошо это.

— Слава, уж ты бы помолчал! Парень минимум пяток орденов уже заслужил, и не меньше чем «Знамена», но закон у нас для всех: за один подвиг дважды не награждают. В комиссии едва смогли найти поводы чтобы ему хотя бы медали ВСХВ вручить, а по всем прочим его достижениям ему, еще до того, как мы о них узнавали, уже медали вручили. Он же у нас и герой металлургии, и герой машиностроения, и герой вообще всего чего угодно: у парня отраслевых и областных наград уже семнадцать штук, даже не считая трех орденов имени его самого.

— Это же просто почетные медали!

— Да, но награждение ими идет от имени государства, от имени государственных органов и министерств, и с этим мы уже ничего поделать не можем. Но я уже негласное распоряжение отдал, чтобы ему больше такие медали не выдавали, чего бы он там нового не напридумывал — и почему-то я уверен, что скоро, очень скоро у нас поводы его наградить снова появятся. По крайней мере у Лаврентия такой повод уже вроде точно наклевывается…

— И когда?

— Ты до осени потерпеть сможешь?

— До осени? Смогу, точно смогу. Значит, говоришь, осенью… но после этого я с тебя точно уже не слезу!

— Тоже мне, слезальщик-залезальщик… Сам жду с нетерпением. Но, сам понимаешь, я тебе ничего не говорил.

— А я ничего и не слышал. Я вообще только о мальчугане думаю, насчет того, чтобы взрослые серьезные дяди вроде тебя его не обидели.

— Ну да, конечно. Только ты учти: этот мальчик, если захочет, сам кого угодно обидит. Даже сделает так, чтобы люди сами себя обидели, и обидели очень… обидно. Ну что, ты ко мне вечером заедешь? Есть о чем поговорить за бутылочкой чая…

Глава 12

Второго июня, после совещания, на котором подводились итоги посевной сорок седьмого года, товарищ Струмилин снова приехал к товарищу Сталину «на чай». И, после того, как некоторые поднятые на совещании вопросы тоже были обсуждены, он задал Иосифу Виссарионовичу простой вопрос:

— Я все никак не могу забыть твои слова об этом мальчишке, ну, насчет того, что он может кого угодно больно обидеть. Ты же действительно так считаешь, но я даже вообразить не могу, как он может это сделать. Ему же всего десять, и он даже для своего возраста мелковат, а никаких, скажем, административных рычагов у него нет.

— Ты прослушал: я сказал, что он может сделать так, что люди, обижание заслужившие, сами себя обидят. Помнишь, как мы поменяли руководство на ГАЗе?

— Ну да, а причем здесь Шарлатан?

— Вообще-то сразу это заметить, может, и не очень просто, но мы заметили. После того, как на павловском автобусном люди показали, как нужно работать правильно, мы — сами причем — заметили, что на ГАЗе люди работают очень неправильно, и этих людей заменили. Вот только фокус тут в том, что на ПАЗе молодые и талантливые инженеры работали правильно потому, что искренне считали, что их-то как раз именно Шарлатан в обиду не даст. И эту мысль именно мальчишка этот им и внушил — а поверили они ему потому что уже знали: все, что этот молодой человек делает, делается на пользу нашей стране, и они знали, что мы это тоже знаем и постараемся его — именно Шарлатана — в обиду не дать. А так как там все друг другу вообще родня…

— Но павловские-то инженеры ему никакой родней не были, они все приезжие…

— Верно, однако они все равно знали, что чуть ли не половина Павлово ему родней приходится. И вот за всей этой родней, стоящей во главе с этим мальчиком стройной колонной, они себя чувствовали как за каменной стеной. И делали то, что считали делать нужным, а на заводе все рабочие им помогали как могли. Они же помогали, по их мнению, друзьям своего знаменитого родственника! Кстати, сейчас в Горьковской области по инициативе товарища Чугуновой проходит кампания под лозунгом «узнай свою огромную семью», там в основном, конечно, пионеры дальнюю родню ищут, но результат-то интересный получается. В том числе и на ГАЗе: там тоже почти половина рабочих считает себя довольно близкой родней самого молодого орденоносца страны и самого юного лауреата Сталинской премии. И, что самое приятное, все считают своим долгом буквально помочь этому родственнику в получении новой награды! Те же коляски для младенцев конструкции этого юного изобретателя: на заводе рабочие из серийный выпуск за три недели наладили!

— А ты ему эту новую награду зажал…

— Они производство наладили — и сразу же подали петицию в руководство города о награждении — не заводчан, а именно мальчика — очередным орденом Шарлатана! И орден он этот получил еще до того, как с завода в Москву эту коляски привезли, чтобы новым изделием похвастаться. Но я не об этом: мальчишка как-то очень ловко придумывает, если ему кто-то сильно по разным причинам не нравится, как такого товарища выставить в глазах руководства полным идиотом, а то и вредителем. Он не пишет кляузы, не затевает интриги, а просто на примере показывает их ничтожность и не соответствие занимаемой должности. Причем так показывает, что не заметить этого уже просто невозможно!

— А если человек должности соответствует…

— А тогда, оказывается, у товарища Кириллова к такому человеку претензий не возникает. Мне Лаврентий сказал, когда он кое-что в Ворсме проверял, что его чуть ли не любимая поговорка звучит, что человек может быть полным говном как человек, но если он приносит пользу стране, то пусть себе воняет: проветрить помещение нетрудно. И, что самое интересное, даже полное говно рядом с Шарлатаном почему-то очень быстро вонять перестает.

— Опасаются, что он их обидит больно?

— Нет. Но знаешь, когда к тебе десятилетний мальчишка относится снисходительно…

— Причем имея на то полное моральное право… спасибо, теперь я понял. И понял, почему именно от него такие круги расходятся.

— Какие круги?

— Трудно так сразу сформулировать… но я попробую. Я бы сказал, что от него расходятся круги уверенности в себе. И эволюция его воздействия на окружающих тоже очень интересна. Сначала он что-то очень простое сделал сам, те же кабачки в корзинах выращивать или червяков разводить — сам сделал и сказал окружающим «смотрите, это же очень хорошо, делайте так же». Люди сделали…

— И увидели все, что это хорошо. Извини, продолжай, мне это очень интересно.

— Потом он стал делать то, что в одиночку сделать уже не мог, но те, кто уже убедился, что он полезные вещи придумывает, ему помогли. Сначала, как с самолетиками, родственники, соседка помогла ему самолетик военным показать, затем — это когда он у себя в огороде стал газовую станцию строить, на соседнем заводе помощь оказали: всем стало просто интересно, насколько полезным станет его новое изобретение. К делу уже и ученые подключились, тоже подтвердили, что это хорошо — а когда его придумки, причем все подряд, оказались очень полезными и многие помогавшие ему люди тоже были по достоинству отмечены, даже легенда родилась, что все ему помогающие получат высокие награды. И некоторые даже и из-за корыстных соображений ему помогать стали в надежде на награды, но большинство просто ему поверили. То есть поверили, что Шарлатан пурги не гонит. А еще многие уже поняли, что для того, чтобы ему помогать, нужно самим усердно потрудиться, и руками потрудиться, и головой — но потом всем станет лучше.

— Ну-ну…

— Вот тебе и нуну: поначалу многие их тех, кто ему помогал, скажем, бескорыстно, считали, что они делают то, о чем их мальчишка просил и, как ты сам верно заметил, думали, что в случае неудачи или неприятностей каких он их от неприятностей как раз защитит. Но позже поняли: он-то их может и защитит, но работу-то ведь они делают! И делают ее превосходно! Сами делают, разве что изредка у него спрашивают, а не ерундой ли они занимаются. И чем дальше, тем реже спрашивают: на том же Павловском автобусном машину на конвейер рабочие и инженеры сами поставили, а мальчишка им своим уже огромным после Сталинской премии авторитетом помогал уговаривать других людей тоже что-то для завода самим сделать! Да, какие-то идеи он им подкидывал, но ведь большей частью не свои, а о которых прочитал где-то, а теперь и окружающие его люди, причем уже и по всей области окружающие, занялись тем же: читают, смотрят, что им пригодиться может, кто им помочь в работе способен, сами между собой договариваются. Теперь и в Смоленской области от него круги пошли.

— Так уж и от него!

— От него. Я случайно узнал, почему горьковчане решили шефство над Смоленщиной взять. У Чугуновой муж был из Смоленска, так ее малыш наш уговорил такое шефство организовать чтобы в Смоленске в память о ее усопшем супруге улицу назвали!

— Я не думаю, что это достойная причина, и если так…

— Причина… лично я убежден, что это он лишь повод для Чугуновой такой выдумал. Причем больше, чтобы отвлечь ее от мыслей тяжелых, а на самом деле это получился повод для того, чтобы вдохновить горьковчан на дополнительную, но очень важную для всей страны работу. И с поиском родни кампания туда же направлена: горьковчане сейчас сверхурочно трудятся не чтобы побольше денег заработать, хотя и не без этого, а чтобы вновь обретенным родственникам помочь! Мощнейший, между прочим, стимул оказался…

— Стимул — это ты верно заметил. Кстати, о стимулах: я как раз хотел тебе дать посмотреть докладную Горьковского обкома о результатах перевода небольших артелей на централизованную бухгалтерию, там вроде очень интересно получилось: за три недели одним росчерком пера и усилиями двух бухгалтеров город наполовину увеличил количество доступных стройматериалов. Но там как раз про стимулы интересно: к докладной приложено обоснование, как раз Шарлатаном написанное, и он отметил, что для русского человека в любой работе важны два фактора: как его работу оценят окружающие и насколько это принесет пользу своей семье. А если эти два объединить, то уровень стимуляции вырастет вообще на порядок! То есть если работа будет людям полезны и в семье достаток вырастет, то работать люди будут уже в разы лучше.

— То есть он написал, что за работу нужно людям платить, а до него никто об этом и не догадывался.

— Нет, он написал, что сначала нужно людей морально вознаградить, но и о материальной стороне дела забывать нельзя. А если это объединить… результат мы в Павловском районе уже видим: там производительность труда уже вдвое выше, чем в Горьком. А в строительной индустрии… хотя это нам ТНП и не добавит, однако проблему с жильем… впрочем, и с ТНП похоже, будет лучше: ведь всего за три недели строительные артели в Павловском и Богородском районах производство кирпича и цемента в полтора раза нарастили. Ты там доклад посмотри внимательно, оцени: они сами себя там обманывают или все же что-то в этом есть?

— А по какой причине сомневаешься?

— По простой: товарищ Тихомиров написал, что этот малыш в начале их разговора вообще не мог понять, как работает наша финансовая система. А через два часа он уже в деталях ему расписал, как она должна работать! Не вообще, а в отношении артелей… в общем, посмотри, я бы твое мнение хотел до пятницы узнать…

Домой мы с Надюхой вернулись, буквально лопаясь от гордости — то есть Надюха лопалась, а я думал о том, что «при Сталине и людей награждали по-честному: раз медаль золотая, то она из золота и изготовлена». Из не очень высокопробного, триста семьдесят пятой пробы — но это было именно золото, а не декоративная позолота! Мне пришлось во вторник идти в школу: там был организован праздник в честь нашего награждения, а вечером я выслушал по телефону от «бухгалтерской» тетки много интересного: оказывается, по ее мнению, я злостно прогуливал и не выполнял важное правительственное задание. Вероятно, ей никто не сказал, почему меня дома не было — но и я оправдываться не стал, а просто поинтересовался, все ли артели из тех, что я ей перечислил, она уже взяла под свое заботливое бухгалтерское крыло. Дальше был еще разговор почти на час, из которого я вынес лишь то, что «в артелях к вопросам финучета относятся безответственно» и узнал, что ее бухгалтерия в Ворсме будет окучивать не только артели Павловского района, но и Богородского, и Володарского. И посему мне необходимо все бросить и провести работу и в двух дополнительных районах.

После обретения столь ценного знания я позвонил в город, лично товарищу Тихомирову, и поинтересовался, какому столь альтернативно одаренному товарищу пришла в голову идея районы для централизованных бухгалтерий нарезать по карте, а не по местности, ведь Володары находятся вообще через Оку и прямого сообщения с Володарским районом из Ворсмы просто не существует. А потом подумал, что уж лучше бы мне было промолчать и в бутылку не лезть: вместо одного района (который Виктор Васильевич из Ворсменского списка немедленно вычеркнул) мне было предложено «поработать с артелями Сосновского и Вачского районов. Хотя правильно я все сделал: с народом из этих двух 'новых» районов я все же был знаком, причем «знаком семьями»: тетя Настя была родом как раз из Вачи, а у бабы Насти в Елизарово (это как раз в Сосновском районе) человек пять племянников только проживало. И ладно бы просто родня в этих районах жила, так нет: эта родня теперь в нам в Кишкино часто вообще целыми бригадами наезжала!

Наезжать им было нетрудно: узкоколейка из Ворсмы уже как раз до Сосновского дотянулась, а причиной наездов стало то, что в Кишкино еще в середине мая развернулась грандиозная стройка. Как только закончилась посевная, народ в деревне приступил к строительству новых домов-таунхаусов, а на такие стройки рабочих требовалось немало, и родня (а так же родня родни) от возможности немного подзаработать не отказалась. Причем, как мне кажется, их не столько дополнительный заработок привлекал, сколько возможность ознакомиться с тем, «что еще Шарлатан придумал и как нам такое же у себя учинить». Конечно, крестьянам там работа была исключительно творческая: копать канавы, таскать кирпичи, цемент и трубы — но ведь и такую работу кто-то должен был делать, так что от помощи родственников (хотя и платной помощи) никто отказываться не стал. А сами дома нам ставили все те же пленные немцы, только теперь они были уже полностью «расконвоированные»: большинство из тех, кто когда-то строил в Кишкино новую школу, уже успели вступить в организацию под названием «Свободная Германия» и они теперь просто «дорабатывали срок». Осенью их вроде уже обратно в Германию должны были вывезти, но только при условии, что они этот срок именно «доработают», показав хорошие результаты — вот они и старались. То есть они должны были стараться в Ворсме и в Павлово, но там пока «работы не было»: артели весь кирпич и цемент к нам отправляли, закрывая уже оплаченные еще в прошлом году заказы, а в конце июня Маринка обещала прислать в Ворсму и в Павлово по студенческому стройотряду, так что там местные власти против «нецелевого использования иностранной рабсилы» не возражали: немцам же нужно норматив выполнить, а если больше негде…

Еще мне очень понравилось, что в деревне народ почти единогласно поддержал мое предложение и учителям дома новые поставить «в первой очереди стройки». Потому что «таунхаусы» строить начали со стороны новой электростанции, прокладывая одновременно и трубы для горячей воды, а учительские дома все располагались за школой, то есть от нашей ТЭЦ в самом дальнем конце. И чтобы там новые дома построить, сначала нужно было и трубы в тот конец дотянуть (что в любом случае планировалось в текущем году до осени закончить), но чтобы потом можно было к горячим трубам и промежуточные сооружения подключить, потребовалось еще и то ли шестнадцать, то ли двадцать кранов-тройников на трассу поставить. А краны мало что денег стоят немалых, так их еще и откуда-то взять требовалось…

Впрочем, народ, когда я им сообщил, что краны эти я за свои деньги куплю, сразу решил что я уже достаточно взрослый и высказал мне свое по этому поводу мнение со всей широтой русской пролетарской души. А вот насчет того, чтобы я эти краны нашел и купил (все же за сугубо общинные деньги), никто возражать не стал: все же в деревне точно никто даже не догадывался, где нужные краны можно поблизости заказать. А я — догадывался, хотя уверенности у меня в успехе затеи и не было: знания мои в этой области были… несколько преждевременными. А вот в перестройку один интересный заводик на Бурнаковке очень неплохо делал запорную арматуру для всяких АЭС по заказу шведской ABB, и, как я успел заметить, завод этот уже существовал.

Причем, как я выяснил уже через три дня, не просто существовал: когда я на завод приехал (как меня на территорию пропустили — это тема для отдельного авантюрного романа) и озвучил свои хотелки, какой-то мрачный мужчина у меня поинтересовался:

— Парень, ты что, совсем дурак? Эти патрубки весом по семьдесят пять килограммов без упаковки, мы тебе в машину и два вряд ли положим, а двадцать — они твою машину просто раздавят! Хотя дурак скорее тот, кто тебя послал… ты тогда возвращайся к себе и сам его пошли… в нужное место и скажи, пусть грузовик присылают.

— Дядь, а ты ничего не путаешь? Если эти партубки даже из вольфрама делать, и то они на семьдесят пять не потянут. Еще раз, вот, у меня написано: двадцать т-образных патрубков проходных с шаровым краном на отводе для теплотрассы. Мы в деревне центральное отопление решили устроить и для подключения домов такие и нужны нам.

— В деревне? Что же это за деревня такая, в которой теплотрассу двенадцатидюймовыми трубами прокладывают?

— Почему двенадцатидюймовыми? У нас нормальные трубы, трехдюймовки.

— Ясно. Ты, юноша, когда вернешься, плюнь от моего имени в рожу тому, кто тебе заявку писал. Платить как вы будете, через кассу или вам счет выписывать?

— Думаю, что через кассу быстрее получится. У меня деньги с собой.

— Да, в вашей деревне точно психи какие-то собрались: мальчишку посылают, деньги ему в карман суют огромные… Вот, я тебе квиток выписал, в кассу отнеси и там заплати тысячу четыреста сорок рублей. У тебя столько-то найдется?

— А касса где у вас?

— Сейчас, тебя кто-нибудь проводит, а мы тебе патрубки аккуратно в машину сложим… погоди, я сейчас еще тридцать рублей в счет добавлю: машина у тебя все же чистая, мы их еще в ветошь отдельно завернем чтобы ничего тебе не поцарапать. А то тебя точно взгреют…

Касса оказалась в соседнем здании, меня к ней какая-то девица проводила. И пока я там расплачивался, мне в машину все нужные железяки уже погрузили. А когда первый дядька попросил пропуск, чтобы поставить отметку для проходной о том, что машину с грузом выпустить нужно, я ему сказал что пропуска у меня и нет — то он меня лично туда проводил (чтобы, как я понял, втык охране выдать). Но когда охранник у меня поинтересовался «Ну что, Шарлатан, все уже уладил», он всего лишь удивленно уточнил «так это ты Шарлатан? То-то, я гляжу, рожа знакомой показалось» и охранник, как я понял, остался без втыка.

Втык достался мне, причем пополам с Иваном Кузьмичом: трехдюймовыми у нас были только трубы для отопительной теплотрассы, а горячую воду подавать было решено уже двухдюймовыми — но я смог договориться с заводом и о том, что половину железяк они нам поменяют, так что я отделался легким испугом и потратил лишний день на новую поездку в город. И «втыкала» мне тетка Наталья, за то что я за железяками поехал лишь поговорив с Иваном Кузьмичем, а с ней — как «ответственной за строительство» — «вопрос не согласовал». Но ничего, зато я в город сестренку свозил (и для нее это было первое «большое путешествие» на машине) и кое-что очень нужное там же на заводе приобрел.

На заводе делали очень много разной именно запорной арматуры, и некоторые их изделия были очень непростыми и требовали специальной упаковки. А я, меняя на складе одни железяки на другие, увидел как раз, как рабочие в деревянному поддону одну такую здоровенную железяку привязывают. Широкими стропами — и у кладовщика об этих стропах и спросил:

— Это нам привозят их откуда-то, но откуда — я тебе не скажу. А тебе много нужно-то? Если немного, то у нас обрезки остаются, метра, бывает, и по три, их можно, думаю, купить. То есть точно знаю, что можно, они по семь рублей за метр идут, но обычно наши, заводские покупают. Нитки там хорошие, не гниют, прочные очень, их наши обычно распускают и бредни плетут. Ладно, погоди чуток, я сейчас с этими закончу и с тобой до кассы дойдем, а ты пока вон в том ящике покопайся, туда все обрезки мы скидываем…

Ну что, у отца теперь будет небольшая дополнительная «халтурка»: замок — штука несложная, но все равно его сделать-то надо. А в «Капитане» у меня теперь будут ремни безопасности! А еще они будут и Надюхи, у Маринки… нет, больше мы с отцом точно сделать не сможем, а вот настропалить Маринку, чтобы она через комсомол где-то такие в производство поставила, категорически стоит. Хотя бы потому, что шофера у нас водят машины так, что без такого ремня просто ездить с ними страшно. А еще и в самолетах пока ремней я не заметил…

Но ремни — это штука, безусловно, полезная, однако есть вещи и поважнее. Я потратил целых четыре рубля, купив подходящую клизму, а стекляшки мне наши деревенские стеклоделы изготовили, причем бесплатно — после того, как я им рассказал зачем. Правда, они напрашивались еще и на «испытание» устройства, но тут уж им пришлось утереться: Надюха их послала в очень далекие края. Вежливо послала, но старики и спорить не стали, а вот Надежда очень долго выслушивала мою «инструкцию по применению», а затем, просто плюнув, сказала «сам покажи». Вообще-то сиськи в деревнях хотя и не было принято демонстрировать, но и особо табуированными они пока еще не стали — и демонстрация работы молокоотсоса прошла спокойно. И успешно: Надюха аж подпрыгивала от восторга и кричала, что я просто обязан о нем статью в «Шарлатан» написать как можно быстрее.

— Надюха, ты замечательных директор школы, но как журналист ты вообще никто. Ну сама подумай, какую я могу статью написать? «Тщательно исследовав сиськи кормилицы своей троюродной племянницы, Шарлатан изобрел замечательную штуку»?

Надежда, услышав это, залилась хохотом (и краской), Надюха, все же мозг включив, поинетесовалась:

— Эту штуку, как я понимаю, Надежда никому не отдаст. У тебя еще одна есть? Если ты Маринке отвезешь и покажешь, то она быстро производство таких где-то быстро организует. Штука-то очень нужная!

— Нужная, но не такая. Стекло — это, конечно, здорово, но оно непрочное и легко разбивается. И в горячей воде может лопнуть, а молодая мамочка руки сильно порезать при этом сподобится. Такие штуки нужно делать из пластмассы или резины какой специальной, чтобы они небьющимися были и ничего вредного все же не выделяли.

— А где ты такую пластмассу или резину возьмешь?

— Я — нигде не возьму. Но знаю, что ее уже немцы делают, а может и наши где-то уже наловчились. Но ни я, ни Маринка никакое производство, пока все нужные вещи не найдутся, ничего хорошего не сделаем, поэтому мы с Надеждой поедем сейчас в Ворсму, в роддом, она покажет машинку врачам, врачи все нужные бумажки составят, отправят куда надо — и вот тогда что-то такое у нас в стране появится. Врачи — они люди опытные, лучше нас знают как в таких случаях нужные бумажки составлять.

— Они прям бросятся бумажки составлять, даже чаю не попьют… — недоверчиво прокомментировала мою идею Надюха, а я, изобразив злобную улыбку, ответил:

— Пусть только попробуют отказать заслуженному кабачководу Советского Союза! Не боись, Надюха, там люди тоже вменяемые, увидят, что вещь полезная — и все сделают. У нас большинство людей все же хорошие, а если учесть, что там главврачом в роддоме — моя родственница…

— Какая еще родственница?

— Близкая. Теща моего почти что родного четвероюродного брата тетки Натальи двоюродного племянника, если я не ошибаюсь. Надежда, поехали?

— Вот не зря тебя Шарлатаном прозвали, ох не зря! Ладно, я с вами тогда прокачусь… и сама рулить буду! На моей машине поедем…

Глава 13

Вообще-то «доильная машинка», как назвала мой агрегат Надежда, была уже вторым «изобретением», которое я сделал для удобства выращивания младенцев. Но первый — автоматический нагреватель для бутылочек с молоком, «не взлетел». Его я для Маринки сделал, точнее, я их сразу четыре сделал — не сам, конечно, мне их на Горьковском заводе промавтоматики изготовили, на котором и автоматика для инкубаторов производилась. Но Маринка, узнав цену автомата в производстве, откровенно сказала, что девайс, конечно, интересный — но никому нафиг не нужный: любая мать, начавшая дитятку из бутылочки кормить, уж на второй день точно знает, сколько в ковшик, в котором бутылочка греется, нужно налить холодной воды и кипятка из чайника, чтобы молоко подогрелось до нужной температуры. Вдобавок, в ковшике бутылочка и греется быстрее — а пока автомат будет стоить так дорого, на него ни одна мамочка и не взглянет. Ну да, там же два термодатчика на сильфонах ставить нужно было, а только микровыключатель для такого датчика в промышленности стоил шестнадцать рублей…

А вот молокоотсос врачиха в Ворсме оценила очень хорошо, правда, не сразу оценила. Сначала она обратила внимание на лифчик Надежды и поинтересовалась, где такие шьют: она и сама была дамой довольно фигуристой. А когда та сказала, что лифчик ей Шарлатан сшил, она еще минут пять со мной обсуждала возможность обретения такого же. Пришлось объяснять, что шил его не я, а просто я маме рассказал, как его конструировать: пришлось в свое время это изучить, так как когда у меня старший сын родился, в соответствующих магазинах было шаром покати, то есть для дам с большим бюстом найти ничего было нельзя — но нужные выкройки найти было несложно. И ткани любые в торговле все же имелись, так что мы с женой тогда проблему решили.

А сейчас решалась другая проблема, и врачиха, оценив все же агрегат, меня подробно о нем расспросила и сказала, что уже завтра поставит вопрос о его производстве в Облздраве — а это давало надежду, что дело нигде надолго не застопорится. Потому что врачиха была теткой авторитетной и, как мне кажется, очень пробивной: с войны она вернулась с тремя орденами Красной Звезды (последнюю из Японии привезла), почти всю войну работала начальником фронтового госпиталя — а у нас оказалась вообще почти случайно: возвращаясь из Японии уже в Горьком узнала, что возвращаться-то ей просто некуда, ее родной городок в Белоруссии был вообще полностью снесен и она приняла предложение облздрава поработать в Ворсме. А я с ней познакомился как раз на свадьбе ее дочери и парня из Ворсмы: меня в роли «почетного гостя» туда тетка Наталья притащила. Ну а потом я еще маму к ней несколько раз возил, потому что родители и баба Настя думали, что у нее «что-то не так».

Ну да, «не так», и нетакость окончательно проявилась двадцать первого: у меня появились две новых сестренки. Которые — вот уж неожиданность — получили имена Анастасия и Дарья, в честь бабы Насти и матери отца. Я тогда сказал, что это мама специально сделала, чтобы на днях рожденья сэкономить, и отец после моих слов долго смеялся. Ну а баба Настя меня крапивой отстегала: для нее дочь и внуки были буквально священны и никаких «насмешек» она над ними не допускала…

Не сказать, что это было страшным наказанием: я-то давно знал, а теперь и вся деревня с моей подачи была в курсе, что жжение от крапивы длится пару минут всего, пока чайник греется: если обожженное крапивой место (или укус комаров) просто прогладить бутылкой с горячей водой, то жжение почти мгновенно проходит. И взрослые это тоже теперь знали, так что порка крапивой теперь стала наказанием больше «моральным»… хотя, боюсь, эти взрослые ее применять стали и по менее значительным, чем раньше, поводам. А я вообще теперь о наказаниях не думал: появились дела куда как более интересные.

Вечером двадцать первого июня товарищ Сталин, выслушав официальный доклад товарища Берии, задал несколько уже неофициальных вопросов:

— Поздравляю, и я думаю, что мы объявим о нашем достижении уже завтра: у товарища Мао дела идут уж слишком хорошо с точки зрения товарища Трумэна, и нам желательно его немного… предостеречь. А теперь поясни мне, как вам удалось это сделать на три месяца раньше плановых сроков? И какие у нас ближайшие перспективы?

— Не на три месяца, мы опередили собственные планы минимум на полгода. Сейчас у нас еще два изделия практически готовы…

— Что значит «практически»?

— Еще раз проверяется вся электрическая часть, но это лишь контрольная проверка. А сработать так быстро получилось по двум причинам: во-первых, благодаря графиту повышенной чистоты производительность котла выросла по сравнению с расчетной более чем на полпроцента…

— Это немного.

— Но выросла, а во-вторых, так как генераторный завод материала для щеток производит сейчас по четыре тонны в сутки, на два месяца раньше удалось запустить второй котел. Сейчас товарищ Доллежаль в Березках заканчивает постройку третьего котла, который еще и электричество будет давать — а это мы смогли сделать благодаря тому, что уже добываем металл в значимых количествах в Бештау, и его нам хватит как раз на новый котел, и на Желореченском руднике, его уже хватит и на работу еще одного энергетического котла в Березках, строительство которого тоже началось а конце марта. С пуском одного котла в Березках у нас будет достаточно сырья на изготовление двух изделий в месяц, а после второго — до трех в месяц. А когда в Красном камне рудник заработает, то у нас производство вырастет до пяти или даже до шести в месяц. Но это с учетом поставок из Германии, Чехии и Болгарии.

— То есть, если котел в Березках запустят по плану, а августе, то у нас к концу года будет уже больше десятка изделий?

— Нет, будет в лучшем случае пять-шесть. И переработка сырья занимает довольно много времени, и все же химия у нас пока отстает. Но, если планы по строительству химкомбинатов не сорвутся и руды будет достаточно, то к концу следующего года мы выйдем на производство двух изделий в месяц. Потом, конечно, еще нарастим, товарищ Курчатов предложил в Березках еще три котла поставить — но мы пока с ними не спешим, сырья для еще не хватает.

— А что у нас с этим, колодцем? В Казахстане, Ленинграде?

— Колодец копаем, думаю, что шахту где-то через год в лучшем случае запустят. И там все же действительно большие проблемы с водой, тоже вопрос решить как-то нужно. То есть как — известно, осенью строительство водопровода начнется и как раз через полтора года, после достройки электростанции, его, надеюсь, запустим. В Казахстане… геологи считают, что нужна серьезная доразведка месторождения, а в Ленинграде… В Ленинградской области пока что доразведали и оконтурили месторождение с потенциальными запасами в двести тысяч тонн, однако пока что наши химики не придумали еще способов эффективно сырье из тамошней руды извлекать. Сейчас вроде немецкие товарищи из «Висмута» что-то толковое вроде придумали, но пока не проверим и не убедимся в том, что они придумали не чушь… Да, кстати, наш малыш все же серьезно ошибся: из природного газа после его очистки вполне можно добывать сажу требуемого качества. А если использовать не метан, а выделяемый при очистке пропан и бутан, то наработка сажи заметно возрастает.

— А раньше проверить это не захотели?

— Раньше у нас не было достаточно мощных газоразделительных установок. А сейчас в Оренбурге первую запустили, сажу, полученную из пропан-бутана проверили. Завод по производству газовой сажи для нужд лакокрасочной промышленности там уже начали строить.

— Понятно, а с награждением всех участников работ…

— Списки ведущих специалистов уже у меня, по рядовым работникам подготовят все в течение недели.

— И малыша нашего, наверное, тоже включить в этот список стоит. Или, думаешь, его отдельно, не общим списком, наградить будет лучше?

— Я считаю отдельно, и после того, как в Березках энергетический котел заработает. Там его вклад будет всем понятен, я имею в виду всем, кто котел этот сейчас строит.

— Ну что же, так, пожалуй, и поступим. Так что у нас по списку ведущих специалистов? Он у тебя с собой?

С теткой-бухгалтером я впервые живьем встретился только в понедельник, двадцать третьего, и она, меня увидев, очень сильно удивилась. Не то, чтобы она одиннадцатилетних мальчиков никогда не видела, однако то, что именно такого мальчишку обком назначил «главным переговорщиком» со всеми артелями, ее просто поразило. Впрочем, удивлялась она недолго и вообще она ко мне наконец приехала только чтобы сообщить, что централизованная бухгалтерия теперь охватила все артели в четырех районах, но для успешной работы ей нужны дополнительные люди. И дополнительные автомобили — и почему-то она искренне думала, что я ей могу в этом помочь. То есть думала она до того, как меня увидела, а в разговоре лишь вздохнула и пожаловалась, что ее надежды рухнули и ей теперь придется самой пробиваться сквозь дебри областной бюрократии. Однако бухгалтером она оказалась действительно очень грамотным, и мы с ней проблему — по крайней мере в отношении автомобилей — решили вообще за четверть часа. То есть она это решила с точки зрения бухгалтерии, я — с точки зрения «политпросвета» и вдвоем уже придумали нужную «организационную структуру», а воплощать это нам предстояло в течение минимум всего следующего месяца. Но когда путь к цели ясен и остается лишь качественно провести всю нужную работу, то и работать становится легче.

Причем моя часть этой работа началась и закончилась еще во время нашего с теткой разговора: я просто позвонил в Вачу и в Сосновское и в двух словах описал ситуацию. На том конце провода руководители двух артелей посмеялись, пообещали «все за неделю сделать» — и всё. Суть-то вопроса была проста: те же «Опель-кадеты» продавались только населению за наличные деньги, по восемь-пятьсот продавались, но их и артели имели право купить. И как раз они (не две артели, а все в складчину) для централизованной бухгалтерии два «Кадета» и должны были приобрести, и на каждую отдельную артель там расходов выходило в пределах пятисот рублей — а за это я пообещал «постараться ускорить поставки нужного для расширения производства оборудования». И ведь постарался: на следующее утро я позвонил Виктору Васильевичу, поплакался на тему того, что «стройотрядам стройматериалов не хватает», кратенько перечислил, что можно быстро сделать для «кратного роста производства кирпича и цемента» — и, собственно, всё. То есть, я думаю, этого было вполне достаточно (по крайней мере Маринка мне уже вечером позвонила и спросила «какого черта я выдумываю для нее новые заботы»), а сам я занялся совсем другим делом. Двумя делами…

Вообще-то я этими двумя делами еще в конце зимы занялся. Сначала заехал на турбинный и долго главному инженеру рассказывал, за что он, вместе со всеми своими заводскими инженерами, должен срочно получить Сталинскую премию. И, как оказалось, его убедил. А затем побеседовал с ребятами уже с автобусного завода и рассказал им о куче личных благ, которые на них свалятся — и вот с ними все оказалось сложнее. То есть блага им понравились, а вот в том, что они будут на них валиться указанным мною способом, они все же как-то не поверили. Но я, по крайней мере, смог убедить их в том, что работу сделать все же нужно, так как она в любом случае будет проводиться раньше или позже. И что если они ее выполнят пораньше, то потом им станет просто легче дальше трудиться.

А работа действительно было «по профилю завода»: когда эти двое «изобретали» дизель для автобуса, для отработки отдельных технологий они сначала изготовили маленький одноцилиндровый моторчик и на нем отрабатывали и насос-форсунки для «штатного» двигателя, и балансирующие противовесы для коленвала. Первоначальный вариант у них трясся так, что разорвал винты, которыми их моторчик к стенду крепился, но потом они мотор довели до нормального состояния и во время прогона мотора тряску пола в лаборатории уже в коридоре можно было не сразу заметить. А я им предложил сделать моторчик, который вообще трястись не должен, конструктивно не должен — и в конце концов они все же решили таким мотором заняться: все же серийный автобус даже у очень терпеливых советских пассажиров иногда вызывал определенные нарекания. Иногда даже в матерной форме — но нечего рядом с двигателем садиться, а для водителя кресло все же делалось с очень неплохой амортизацией.

Но кресло такое получалось все же дорогим, а если мотор трястись не будет, то начинали проглядываться довольно интересные перспективы, в том числе и перспективы личного карьерного роста — и как раз в конце июня парни сделали первый «нетрясущийся» мотор. Не «штатный», а пока лишь «модельный»: двухцилиндровый оппозитник с объемом цилиндров в поллитра и мощностью в девять лошадок. И этот моторчик всем понравился — а особенно он понравился мне. И, хотя товарищи мотористы решили от «модельного» перейти уже в «штатному» с двенадцатью цилиндрами, я побежал уже к заводским кузовщикам.

Эти парни меня приняли как родного, все же им страна за автобус повесила на грудь по ордену Красного Знамени, каждому из трех повесила, и они уже верили, что работа «на Шарлатана» принесет им минимум новые награды — так что с ними я и разговаривал недолго. И разговор был взаимно интересным: я парням своими словами пересказал историю «будущего» автомобильчика с интересным для русского уха названием «Дёшево». Правда у французов ударение в названии делалось на букву «о», но они же дикари, не знают, что буква «ё» всегда в слове ударная — но суть не в этом, а в том, что с готовым моторчиком могла получится очень интересная машинка. Причем действительно дешевая, даже несмотря на то, что парням я коробку передач предложил уже «готовую». Да, ценой в половину автомобиля — но с такой любой крестьянин и даже любая сельская бабка, родившаяся до исторического материализма, машинку водить без труда сможет — и будет на ней возить в город свежие продукты.

Хорошо, когда у людей чувство юмора есть: парни, меня выслушав, довольно поржали, затем прикинули, где на заводе они смогут изготовить нужные железки для предложенного мною кузова — я им нарисовал что-то вроде «бешеной табуретки», на которой моя дочь полтора года каталась. На следующий день я с ними уже пошел к директору завода и там они ему мою идею изложили. Директор, понятное дело, очень сильно захотел послать их в определенном направлении, но все же при мне указывать его постеснялся — а я, воспользовавшись паузой, успел ему сказать, что это будет уже «товаром народного потребления» и, если идею моих приятелей воплотить, фонд зарплаты заводы можно будет вообще утроить. То есть утроить, если лишь такую дёшевую машинку делать, а если еще и маленький трактор с таким мотором в производство запустить…

Всю следующую неделю я проводил в Павлово с раннего утра и до позднего вечера, периодически прерываясь на визиты (вместе с директором и главным инженером) на завод уже турбинный и на завод артели «Ворсменский металлист». А в Бор они уже без меня съездили, один раз без меня, а со мной уже через две недели поехали: боровчане сказали, что павловцы им наверняка врут и напрасно на Шарлатана ссылаются, так что пришлось и там «доказывать», что затея это полностью моя. Доказал, стекольщики согласились «попробовать» — но это произошло уже после того, как в кузовной мастерской жестянщики уже молотками на деревянных болванках кузов будущего «чуда автомобилестроения» наполовину изготовить успели.

Конечно, я даже примерно не знал, как была сделана «Дёшево», так что конструктивно новая машинка была, скорее всего, на «француза» совершенно непохожей, но ее действительно парни сумели сделать очень недорогой. Разработчики особо выпендриваться не стали: подвеску они просто «слизали» с немецкой машинки, слегка ее к тому же упростив, раму сварили из труб, кузов — полностью разбирающийся винтами соединялся. Относительно «оригинальной» разработкой был передний привод — но и без него машинка получилась очень нестандартной. Для нее даже шины были специально изготовлены в резинотехническом цеху завода — зато уже в середине августа автомобильчик совершил пробег по заводской территории. Один автомобильчик, на второй, по прикидкам заводских инженеров, потребовалось бы еще месяц всем заводом трудиться, причем «в том же режиме», то есть когда я весь день по заводу бегал и подбадривал «трудящиеся массы»…

А когда автомобиль без посторонней помощи прокатился из Павлово в Кишкино и обратно (я как раз за рулем сидел), директор — обращаясь не ко мне, а к главному инженеру (они оба на заднем сиденье во время этого «пробега» разместились — спросил:

— Ну, машина у нас получилась, слов нет. А что дальше?

— А дальше, ответил уже я, — мы с вами поедем в Москву и покажем машину товарищу Сталину. Он вас наградит, да и не только вас, заводу фонды выделят огромные чтобы вы могли быстро его серийное производство наладить…

— Вот что мне в тебе нравится, — усмехнулся тот, — так это безудержный оптимизм. Думаешь, нам разрешат машину Сталину показать?

— Вам может и не разрешат, а мне точно разрешат. Вы-то всего лишь машину разработали и сделали, а я — я все же не просто мальчик, а самый молодой орденоносец страны и самый юный лауреат Сталинской премии. И товарищ Сталин мне несколько раз лично говорил, что если мне что-то понадобится, то я могу к нему лично обращаться. Вот и обращусь, мне нетрудно…

— Ну Шарлатан, как есть шарлатан! Ладно, я тебя отговаривать не стану: получится у тебя — мы все порадуемся, а не получится…

— Не может не получиться, мы же… вы же уже стольким людям пообещали такие машинки дать! Я не помню, столько вы машинок стекольщикам посулили? А металлистам? Я же не говорю, что этими машинками вы сможете расплатиться за стройматериалы с артелями!

— Ну да, сможем, и даже сможем цеха новые построить из этих материалов. Но станки-то, чтобы в цеха поставить, мы где возьмем?

— Вот за станками мы к товарищу Сталину и поедем. Только вы уж оденьтесь поприличнее, в Москву же едем, не в Кишкино.

Хорошо, что я предусмотрел установку запоров на дверцах, иначе бы оба — и директор завода, и главный его инженер — от смеха из машины бы вывалились. Все же машинка получилась маленькая, там большим дядям смеяться было тесновато. То есть автомобильчик получился даже чуть меньше «Опель-Кадета», однако двухцилиндровый оппозитник позволил передний капот сделать вообще чуть меньше сорока сантиметров, так что салон вышел даже больше, чем у «немца». Но только в длину, в ширину машинка все же была довольно узкой…

Двадцать второго августа, когда Иосиф Виссарионович выслушивал доклад Лаврентия Павловича о досрочном пуске в Березках «энергетического котла», дверь в кабинет открылась в нее просунулся товарищ Александр Николаевич:

— Товарищ Сталин, тут такое дело… необычное. Охрана позвонила, говорят, что у Спасских ворот стоит мальчик, Шарлатан этот, и просит его пустить к… к вам.

— Мы же его вроде только на понедельник вызвали, и вообще вызов утром сегодня послали… Когда это он успел?

— Он не просто так стоит, он на автомобиле приехал каком-то непонятном, и говорит, что приехал показать вам свою новую машинку. С ним еще двое: директор и главный инженер Павловского автобусного.

— А это точно Шарлатан?

— Охрана сообщает, что он. Он при всем параде, весь орденами и медалями увешанный, да и в лицо они его знают. Но вот эта машина…

— Ладно, товарища Шарлатана мы, я думаю, в Кремль пропустить можем. И этих, сопровождающих его лиц, — при этих словах Лаврентий Павлович широко улыбнулся. — Тем более интересно, он ведь в первый раз приехал без своих… родственниц, а раз сам решил приехать, то наверняка что-то важное сказать хочет. И товарищей из Павлово он ведь не просто так захватил. А раз мы с ним все равно уже хотели встретиться… Товарищ Берия, вы уже закончили?

— В основном да.

— Ну так давайте пойдем посмотрим, что нам этот… юный Шарлатан показать хочет. А вы, товарищ Поскребышев, позаботьтесь о том, чтобы награды для Шарлатана нам сюда доставили, скажем, в течение часа.

— Они уже в секретариате лежат…

— Вот пусть их к выходу и принесут. Торжественность, конечно, немного пострадает, но, надеюсь, товарищ Кириллов на нас не обидится…

Домой мы поехали уже на следующее утро: нам все же выделили гостиницу переночевать. Не «Москву», но тоже довольно неплохую. И всю дорогу мои попутчики обсуждали, как быстро у них получится выстроить два новых цеха и куда потом селить новых рабочих завода. А вот то, что товарищ Сталин, причем вместе с товарищем Берией сами нас встречать вышли, они не обсуждали: для них вообще оказалось шоком, когда Лаврентий Павлович с сияющей физиономией зачитал указ о моем награждении «за выдающиеся заслуги перед советской наукой», а не менее сияющий Иосиф Виссарионович тут же, на площадке перед зданием, вручил мне орден Ленина и Золотую Звезду.

Впрочем, шок не помешал им на вопросы этих двух товарищей относительно автомобильчика очень подробно ответить, и они не забыли сказать, что с этим же мотором, к тому же дизельным, на заводе еще и прототип небольшого, но тоже очень дешевого трактора для обработки овощных плантаций. Иосифу Виссарионовичу очень понравилось, что товарищи уже подсчитали себестоимость серийного производства автомобиля (она укладывалась в четыре с половиной тысячи даже при том, что автоматическая коробка обходиться должна в сумму чуть меньше двух с половиной тысяч). Правда, на вопрос о том, а во что обойдется машина «с нормальной коробкой» ответил уже я:

— Именно такая коробка и будет нормальной, с ней любой колхозник машиной управлять сможет. Разве что турбинному заводу придется станочный парк серьезно так увеличить, но лучше, я думаю, для производства таких коробок вообще отдельный завод выстроить, в другом городе — все же Ворсма не резиновая. Лучше в Сосновском…

— Это где у нас такой город — Сосновский?

— Это село… пока, но неподалеку от Ворсмы, если там завод поставить, то ворсменцы там на первых порах и производство наладить помогут, да и рабочих в Ворсме обучить будет несложно. И готовые коробки в Павлово возить будет просто, все же соседний район.

— А станки…

— Я тут перечень нужных станков составил, тут отдельно расписано, что Павловскому автобусному потребуется, что новому заводу — ну, или турбинному для нового производства — нужно будет. Я постарался все подробно расписать, с указанием, кто станки такие делает и чем их при нужде заменить можно будет. И лучше, конечно, нужду испытать и поставить то, что я указал как замену: все же германские и австрийские станки…

— Думаешь, что за границей лучше наших сделают?

— Вы тоже так думаете, но тут важно, что немцы их куда как быстрее поставить смогут. И если все пойдет по плану, который я там в конце указал, то уже в следующем году и автомобилей получится выпускать тысяч минимум по тридцать в год, и тракторов для огородников тысяч по пятнадцать. А если новый тракторный — он на самом деле небольшой будет — в Богородске построить, то и тридцать тысяч тракторов делать получится. Ну, я так думаю.

— Думать — это хорошо, это правильно, а вот подсчитать все же нам придется…

— Там и все расчеты приложены. Технические, финансовые… мне их люди весьма грамотные сделали, я их всех отдельно указал. Потому что люди очень хорошо поработали, их бы тоже наградить не мешало.

— Да уж, размах у тебя на этот раз… Товарищ Кириллов, как ты смотришь на то, чтобы орден Шарлатана сделать не районной наградой, а общесоюзной?

— Я не знаю, и тогда непонятно, кто им награждать будет. Сейчас-то его райком комсомола присуждает, еще Маринка в обкоме — а если на всю страну…

— А на всю страну орден будет присуждать тот, чья очень юная физиономия на людей с этого ордена и смотрит! Между прочим, очень достойная физиономия… хотя иногда и несколько… самоуверенная. Но, нам кажется, повышенная ответственность этот недостаток быстро устранит. Пожалуй, мы так и сделаем, в понедельник в правительстве примем нужное постановление и, скажем, в течение года посмотрим, как товарищ Шарлатан с такой работой справляется. Только ты нам… Вовка, помню я, вот что скажи: на твоей машинке-то ездить людям удобно будет? Какая-то она… необычная.

— Для удобства и сделана: мы же на ней из Павлово почти без остановок сюда ехали. И даже не сдохли по дороге!

— Да уж, аргумент веский. Но все же сначала нужно будет вашу машинку передать в НАМИ, чтобы там все нужные испытания провели… или ты опять все уже и здесь сделать успел?

— Не успел, но… в любом случае, завод расширять нужно: потребуется, так конструкцию доработают уже по ходу дела. Заводы-то строятся не очень быстро, так еще и зима на носу…

— А фонды?

— С фондами я разберусь, артели помогут.

— Очень самоуверенный молодой человек нам попался. Но раз попался, будем его терпеть… пока. И, надеюсь, наше терпение вскорости не лопнет.

— Я тоже на это надеюсь. Ну что, мы поедем уже?

— Завтра поедете, сейчас товарищ Поскребышев вам ордер в гостиницу принесет: нечего на ночь глядя так далеко ехать. Но, товарищ Шарлатан, мы теперь от тебя будем ждать результатов. Очень для страны нужных. А вы, товарищи, все же за ним приглядите, а то у него фантазия, бывает, и зашкаливает…

Глава 14

В воскресенье, двадцать четвертого, в «Известиях» появилось кратенькое сообщение о том, что «за выдающиеся заслуги перед советской наукой группе советских ученых и инженеров, а так же товарищу Кириллову В. В. присвоено высокое звание Героев Социалистического труда». Самые внимательные и заинтересованные читатели в принципе могли связать эту заметку с появившемся там же еще двадцать второго июня сообщением о том, что «советские ученые не только разработали, изготовили и испытали устройства, использующие энергию атомного ядра, но и наладили их серийное производство». Но заинтересованные, скорее всего, были и так в курсе, а внимательных — тех, кто именно на такое внимание обращал — кроме меня, наверное, и не было в СССР.

За границей внимательных вероятно было побольше: я исхожу из того, что в начале июля в наших газетах проскользнуло несколько заметок о том, что НОАК под руководством товарища Мао как-то внезапно снова перешла «в решительное наступление», а десятого августа сообщили о том, что «коммунистическое правительство братского Китая объявило этот день праздником, поскольку коммунисты одержали в Китае окончательную победу». Совсем окончательную, о чем я у Маринки узнал (им в обком приходили более расширенные версии таких сообщений для проведения политработы в массах): из Китая выгнали не только гоминьдан (который, скорее, просто уничтожили, там мало кто слинять успел), но и англичан с португальцами. И янки при этом Чан Кайши помогли только лично слинять, а сами в заваруху (хотя вроде еще полгода назад и пообещали) не полезли…

Я вообще-то был абсолютно убежден, что Сталин с Берией меня наградили исключительно для прикола, ну и чтобы физикам показать, что они не какие-то там супермены, а обычные граждане, такие же, как например товарищ Шарлатан одиннадцати лет от роду. Или даже похуже Шарлатана: меня-то, вон, по фамилии упомянули, а остальные так и остались безымянной «группой товарищей». Но чуть позже я выяснил, что в этом немного все же ошибался. То есть ошибался, но у меня все же уверенность осталась в том, что ошибся я очень немного.

А вот народ мое награждение воспринял довольно спокойно и даже как-то, как само собой разумеющееся. Мне особенно понравилось описание моего награждения, которое я услышал от одного рабочего с завода, которое тот изложил привезшему в Павлово кирпич артельщику:

— Ну они в Москву приехали, в Кремль закатились, а товарищ Сталин и товарищ Берия Вовку уже на крыльце встречают. И говорят ему, мол заходи, мы к твоему приезду много вкусного приготовили, а он такой: да некогда мне, вот, машину посмотрите какую в Павлово сделали и отправьте на завод оборудование, я тут специальный список приготовил. Только вы уж поспешите, нам завод нужно до Нового года запустить.

— А они что?

— А говорят: тогда погодь минуточку, мы тебя за такое наградить решили. И товарищ Берия специальный указ тут же зачитал, а товарищ Сталин ему и орден, и медаль тут же и вручил. А еще говорит: мы все станки, конечно, отправим как только их сделают, а если ты еще чего изобретешь, то тоже сразу говори, мы тебе во всем помогать будем…

— Да врешь ты все!

— Не вру, я сам слышал, как Сергиенко это другим рассказывал…

Товарищ Сергиенко (то есть главный инженер завода) как раз строительством трех уже новых цехов и был директором озабочен, ну а я ему помогал как мог. То есть до первого сентября опять с артелями договаривался о том, что они в Павлово привезут кирпичи и цемент, а рассчитываться с ними завод уже в следующем году за это будет, когда автомобили и трактора с конвейеров пойдут. Причем рассчитываться будут по выбору самих артелей: деньгами, автомобилями или тракторами. А чтобы такие формы расчета обеспечить, мы еще с теткой-бухгалтершей и новые формы финансовой отчетности разработали, из-за чего бухгалтерам в централизованной бухгалтерии работы изрядно прибавилось, но и там никто не роптал. Во-первых, потому что за работу людям зарплату платили, а во-вторых, это же «для товарища Шарлатана сделать нужно»!

И до начала осени дома я только ночевал, а вот с первого сентября снова пошел в школу учиться. Рутина, но рутина необходимая, причем не только «для проформы», но и потому, что как раз программу старших классов я подзабыл более чем основательно. Так что героически по шесть уроков сидел в школе, потом домашние задания делал (и свои, и отдельно с Марусей сидел, а через день еще и к Надюхе ходил и там знания вкладывал уже Надежде: Надюха решила и ее к вершинам знаний подтянуть. А если Надюха что-то решила, то уж лучше с ней не спорить…

А вот от школьных «сельхозработ» меня освободили, причем это не учителя решили, а сами школьники. Потому что что-то там в теплице вырастить, картошку в поле выкопать или кур покормить любой может, а вот изобретать что-то важное и нужное — это как раз дело Шарлатана, и нефиг его на ерунду всякую отвлекать. Тем более, что я и школьникам работу в поле упростил: забрал (для полевых испытаний) в Школу «опытный экземпляр» Павловского тракторишки и, прицепив к нему картофелеуборочный комбайн, убрал всю картошку со школьного поля. Не сам, понятное дело, убрал, трактором инженер с завода управлял — но все знали, что договорился об этом именно я…

А восьмого сентября ко мне в гости приехал один интересный мужичонка. То есть какой-то очередной «ответственный товарищ», и баба Настя потом сказала, что он меня на лавочке перед домом почти два часа прождал: я-то в школе был, а он сказал, что «не надо парня от учебы отрывать». А когда я вернулся, он меня как раз у крыльца встретил и поинтересовался:

— Владимир Васильевич? — Но, увидев мое недоуменное лицо, тут же поправился: — Извини, мне сказали, как у вас тут принято друг к другу обращаться. Но я забыл… от волнения. Шарлатан, меня можешь называть просто дядей Славой, и я хотел бы тебе задать несколько важных для меня вопросов. Мы где-то можем некоторое время побеседовать… наедине?

— Побеседовать можем, проходите в дом. Только беседовать будем после обеда, а то баба Настя нам так задаст! Но она очень вкусно все готовит, так что вы не пожалеете…

После обеда я послал Марусю сказать Надюхе, что занятие переносится и мы поднялись в мою комнату. И там гость несколько поколебал мою уверенность в причинах награждения:

— Мне сказали, что ты юноша довольно сообразительный, так что начну с вопроса, который меня попросили тебе задать. Ты хоть сам-то в курсе, за что именно тебя наградили?

— За бомбу?

— Хм… да ты, гляжу, сообразительный даже больше, чем мне говорили. Тогда постарайся вот что понять: у нас в СССР очень мало молодых людей, в одиннадцать лет получивших высшую награду…

— Согласен, таких немного…

— Тьфу! В общем, к тебе наверняка припрутся какие-нибудь журналисты и станут о всяком расспрашивать. Но ты, надеюсь, им так же отвечать не станешь?

— Я как раз и думаю, как бы их повежливее послать.

— Посылать их не надо. Я, например, занимаюсь статистикой, еще и экономикой немного, и меня попросили проверить твое обоснование системы расчетов с артелями, стройматериалы выделывающими. Я его прочитал, и, скажу, сразу вообще не понял, как ты там все считать предлагаешь. То есть как — это я понял, но почему именно так… Я попросил прислать мне и другие твои обоснования, по совершенно другим проектам — и мне дали почитать, что ты писал про необходимость предоставления определенных размеров жилья молодым семьям. Я очень внимательно посмотрел, как ты из общедоступной статистики выделял факторы значимые и, скажем, выглядящие значимыми, но на самом деле никакого значения не имеющие. А я же статистикой уже очень много лет занимаюсь — и в твоих выкладках хотя и с трудом, но все же разобрался. С трудом потому, что терминологию ты использовал там несколько своеобразную, но благодаря подробно расписанным примерам понять, что же ты придумал, мне удалось. И я вроде понял, но чтобы окончательно разобраться, мне пришлось еще и математиков к разбору твоего метода привлечь…

— Вам еще раз, уже вообще на пальцах, объяснить?

— Уже не надо, слава богу, мы все же разобрались полностью. Но вот товарищ Келдыш, Людмила Келдыш, если ты такую фамилию слышал…

— Слышал, знаю, кто это.

— Ну так вот, она сказала, что ты, по сути, предложил принципиально новый метод анализа больших объемов статистических данных.

Ну да, работа с большими данными ведь была моей узкой специальностью, я ей много лет занимался. Вот только я и понятия не имел, что сейчас об этом вообще никому неизвестно…

— Мы с ней и еще группой специалистов попробовали по твоему способу создать модель нашей металлургической промышленности, довольно общую и пока еще весьма неточную — но уже в процессе этой работы мы вроде обнаружили несколько потенциально узких мест. Заранее их обнаружили, а когда предсказанные в модели проблемы возникли, мы — с помощью этой же модели — их буквально на лету и решили. Если резюмировать, то ты придумал исключительно мощный математический аппарат управления сложными экономическими процессами… который еще развивать и развивать, конечно. Но если тебя журналисты спросят, за что ты получил награду, то можешь им ответить, что за разработку математических методов управления экономическими процессами в социалистической системе. Лично я считаю, что за такое и Звезда слишком высокой наградой не будет, но это пока только я считаю. Сейчас товарищ Келдыш статью по этому поводу в Вестнике Академии готовится опубликовать, со ссылками на тебя, так что…

— Ага, и буду я весь из себя великий математик. Но вы совершенно правы: я журналистам сразу такую кучу формул вывалю, что они дальше меня расспрашивать побоятся, а вот школьники, думаю, после прочтения написанной ими чуши за математику уже всерьез возьмутся.

Дядька рассмеялся:

— Очень приятно было познакомиться со столь… талантливым товарищем! А по поводу того, что ты в обосновании назвал тенденционным анализом…

— А как еще назвать анализ тенденций развития каких-то процессов?

— Что? Я не о названии, но кое-какие моменты мы с математиками не совсем поняли. Однако, судя по тому, что у вас тут в районе и области творится… я даже не понял, как ты смог всю нужную статистику собрать и тем более как ты успел ее проанализировать…

— Собрать-то было несложно, тут же все мне родня — а родному человеку-то как не помочь? А вот с анализом… Вы, видать, дядька не простой, кое-что организовать можете. Не сейчас, а, скажем, во время осенних каникул соберите человек десять-двенадцать ваших математиков, проведем в Ворсме такую «осеннюю школу тенденционного анализа»… хотя школу пока рано, просто семинар устроим.

— А почему на каникулах?

— Мы тогда сможем занять пустые классы ворсменской десятилетки. А здесь — я провел рукой вокруг себя, указывая на комнату — нам делом заняться баба Настя не даст. Потому что дело это будет довольно шумное, а сейчас мама с сестренками младшими спят…

— Ой, извини тогда, что побеспокоил не вовремя.

— Не извиняйтесь, вы же не орете и ногами не топаете. У вас еще вопросы остались?

— На сегодня, пожалуй, нет. Разве что один: у вас как часто поезд в Ворсму ходит?

— Редко, до пяти вечера редко. А предыдущий, — я посмотрел на часы, — минут пятнадцать как ушел. Но это не страшно, я вас в Богородск отвезу, а оттуда в город уже автобус ходит раз в полчаса. Дальше не могу, извините, дел все же еще у меня много…

Дел действительно теперь у меня было куда как больше, чем хотелось. В Павлово решили в НАМИ в сентябре отправить пару новеньких автомобилей (названных «Векшами») — а там хорошо было с моторами и кузовами, да и трансмиссию заводчане сами сделать могли без особых проблем. А вот с автоматическими коробками — тут без турбинного было не обойтись, а на турбинном планы в очередной раз увеличили. И мне теперь нужно было в Ворсму частенько ездить, рабочих на турбинном «воодушевлять» — а просто слова, хотя бы и самого юного в стране Героя Соцтруда, в этом деле помогают все же слабовато. Так что «воодушевлял» я их через другое место, точнее, через много мест одновременно: через артели стройматериалов, через Павловский трубный завод, через ворсменских металлистов (которых тоже «воодушевлять» требовалось, чтобы они много-много сверхплановых батарей отопления для сверхплановых жилых домов изготовили). А чтобы их воодушевление получило какую-то уже материальную основу, пришлось и пионеров воодушевлять на сбор металлолома. Последнее можно было бы и через Маринку проделать — но в нашей области пионеры и так при сборе металлолома разве что гвозди из заборов не повыдергивали, так что воодушевлять пришлось пионеров из соседних и даже не очень соседних областей (вплоть до Смоленской).

Одно хорошо в плане «вдохновления» получилось: на генераторном план по производству графита заметно уменьшили и в Ворсме стало с электричеством (для электропечей плавильных) хорошо, и еще две небольших домны заработали. Потому что профессиональные металлурги еще на Кишкинском металлургическом гиганте пришли к выводу, что такие маленькие печи до капремонта могут проработать года три максимум — и в Ворсме две новых поставили, чтобы они металл давали пока старые ремонтируют (или, что казалось проще, заново перестраивают). Но по факту оказалось, что печи могут проработать гораздо дольше — а лишний металл никогда лишним не оказывался. К моему удивлению, такие печи до сих пор много где строить продолжали: хотя они по топливной эффективности «большим» домнам и проигрывали изрядно, но с кислородом разница была невелика, а так как в «маленькие» можно было и торфяные брикеты сыпать вместо угля, то чугун из них получался даже чуть дешевле. Для местного применения дешевле — а с рудой для них стало уже очень неплохо. В Ворсму тоже всю руду уже издалека привозили, и все пока были довольны.

И в Ворсме были довольны, и в Горьком: жилья уже строили очень много (то есть с помощью стройотрядов успели много выстроить, а теперь в выстроенных домах ставились батареи центрального отопления и ванны. Чугунные, которые ворсменские металлисты тоже наловчились отливать и эмалировать. А еще в Горьком в новых жилых домах тоже решили горячее водоснабжение устроить, поэтому и Павловский трубный заметно нарастил производство. Причем там уже начали делать трубы оцинкованные: и в СССР цинка стали где-то побольше добывать, и из-за границы его теперь много поступало. Но Павловского производства едва на нашу область хватало (то есть не хватало, но трубы начали и в Кулебаках делать), а вот для подшефной Смоленской области…

В Смоленской области, как мне Маринка сказала, с помощью горьковчан выстроили уже два небольших трубных завода — это в дополнение в двум десяткам артельных кирпичных и одному мощнейшему (но тоже артельному) цементному, так что в городах там по крайней мере с прокладкой водопроводов проблем уже не стало. С центральным отоплением проблемы оставались, но мелкие: до Смоленска откуда-то дотянули газовую трубу и там в каждом квартале ставилась очень «местная» газовая ТЭЦ, из-за которых, собственно, нашему турбинному планы и увеличили так заметно. Потому что и котлы, и даже генераторы в Смоленске где-то «своими силами» производить удавалось, а с турбинами было там очень грустно. И в Ворсме было грустно: смоляне, ни с кем особо не посоветовавшись, и котлы, и, главное, генераторы стали делать почти мегаваттные — и нашим турбинщикам пришлось в срочном порядке осваивать новую продукцию. На совершенно новых и незнакомых станках осваивать, ведь для новых турбин прежнее оборудование было просто «маловато». Но основной проблемой было даже не новое оборудование и необходимость рабочих переучивать, проблема была в другом. В том, что освоение нового производства должно было происходить без увеличения численности рабочих на заводе…

Причин этому неприятному для заводского начальства явлению было две. Первая заключалась в том, что новых рабочих было попросту негде взять, и даже часть «старых», из числа ранее «выковырянных», решила вернуться на родину (по счастью таких было все же немного). А вторая причина заключалась в том, что новых рабочих было попросту негде селить. Строили-то в Ворсме много всего, но все же много недостаточно (и наш архитектор тихо радовался, что когда-то повелся на мои уговоры и спроектировал жилые дома так, что на них можно было поставить еще по одному этаже даже без выселения прежних жильцов). А недостаточно было потому, что молодежь, ранее жившая в общагах, как-то быстро взрослела, женилась и уже плотно стояла в очередях на свои семейные квартиры. Которые «были на подходе», но даже в надстройках все коммуникации должны были провести лишь где-то в начале следующего года — а вот новые дома строить было уже просто негде. Город и так уже прилично расползся, а расчеты показали, что тянуть тот же водопровод и канализацию за пределы нынешних городских границ можно лишь полностью эти коммуникации перестроив — а на это ни времени не было, ни средств, и тут речь вообще не о деньгах шла…

Часть производства турбинщики решили переместить в Сосновское, где уже начал строиться новый заводик — но это были планы на следующее лето, а турбины нужно было выдавать уже сейчас, так что народ жил в состоянии «легкого аффекта» и на меня как-то не очень адекватно реагировал. Потому что все в области «знали»: всё это Шарлатан затеял, а мы все за это должны отдуваться — но все же и отдувались, и мне морду лица не били. Потому что да, работать приходилось много и упорно, часто даже сверхурочно — но и плюшки за это все получали очень даже вкусные. Очень вкусные плюшки всем доставались, особенно молодежи: обком принял мои предложения и утвердил новые областные нормы по предоставлению жилья «перспективным семьям».

Своеобразно утвердил: местным руководителям не предписывалось, а всего лишь разрешалось (исходя из «местных возможностей») давать молодым семьям жилье «по экспериментальным нормам» — но централизованные бухгалтерии так поставили дело, что артели буквально заваливали районы стройматериалами. Чему сильно поспособствовали «горизонтальные связи между предприятиями»: я лично, весь из себя в орденах, съездил в соседнюю Владимирскую область, побеседовал с руководством Ковровского экскаваторного завода. Не один съездил, а с теткой-бухгалтершей (которую, как я узнал лишь теперь, звали Зинаида Михайловна), и мы там этому руководству буквально на пальцах объяснили, что поставляя артелям сверхплановые экскаваторы, всю сумму выручки на них можно полностью законно зачислять в фонд премирования работников завода. А для упрощения такого сверхпланового производства я предложил на экскаваторы ставить Павловские дизеля.

Вообще-то с этими моторами чудно получилось: из-за того, что их прямо в Павлово и производить стали, ПАЗ из состава ГАЗ исключили и сделали полностью автономным предприятием. И теперь «лишние» моторы на ГАЗ поставлялись буквально «по желанию руководства» Павловского завода. Немало их поставлялось, и ГАЗ-51 выпускался теперь в двух вариантах, а ГАЗ-51Д теперь в виде шасси шел на бывший уже Горьковский автобусный, которые теперь на базе таких шасси производил самосвалы. Ну а чтобы самосвалов производилось больше, нужно было больше дизельных моторов — так что все кирпичные (и цементные) артели области очень быстро обзавелись самосвалами уже «сверхплановыми». А теперь туда и «сверхплановые» экскаваторы пошли.

Причем пошли не только «за моторы» и «дополнительный фонд зарплаты»: в Коврове наши артельщики еще и небольшой цементный заводик поставили, и тамошний кирпичный автоматизировали так, что производство кирпича там вдвое выросло. А куда «лишние» кирпичи с цементом деть, в Коврове и сами прекрасно разобрались, зато «горизонтальные связи» сильно окрепли. Настолько окрепли, что ковровцы под параметры «овощного трактора» даже мини-экскаватор сконструировали. Правда, пока что только на бумаге, так как трактор пока и существовал лишь в единственном экземпляре, причем в Кишкинской школе существовал…

Когда в народе просыпается трудовой энтузиазм, от этого энтузиазма увернуться бывает очень непросто. В Павлово до конца сентября все же изготовили автомобильчики для передачи в НАМИ на испытания, причем сделали они даже не две, а три машинки. Потому что турбинщики три автоматические коробки им сделали. Нечаянно буквально сделали: думали, что уж брак-то наверняка где-то получится — но не повезло, брака не случилось и в Павлово три агрегата отправились. Очень непростые агрегаты у турбинщиков получились: подающая турбина крутилась от мотора «спереди», а те, которые уже должны были вращать колеса, смотрели «в стороны» — как раз для переднеприводного автомобильчика очень удобно вышло. То есть я именно такое у них и «заказывал» — а они именно так все и сделали! Честно говоря, я даже и не знал, что так делать можно — но, как мне сами конструктора объяснили, именно так у них и вышло сделать коробку очень компактной. Правда агрегат, по их словам, мог передавать на колеса максимум сил пятнадцать — но и этого для «Векши» за глаза хватало.

Пока хватало — то есть пока в мире существовало только четыре машинки. А потом хватать будет только когда в Сосновском новый завод заработает. Но так как это ожидалось не очень скоро, то павловцы решили «перенять передовой опыт» и занялись строительством филиала, который будет и все мелкие моторы делать, и трактора выпускать, уже в Ваче. Фонды-то на такое производство были выделены, а вот фондов на новое жилье и городскую инфраструктуру в Павлово — нет. А вот в Ваче…

На самом деле павловцы решили в Ваче воспользоваться «опытом сосновцев», которые, в свою очередь, бросились перенимать опыт наш, кишкинский. У нас в деревне народ летом поднапрягся, всю родню окрестную мобилизовал — и к октябрю в деревне все жители переселились в новые таунхаусы. Почти все: дед Митяй перебираться «в каменный дом» не захотел, и дед Иван тоже решил остаться в своем старом доме. А вот все остальные жители получили новенькие дома «с городскими удобствами» (хотя такие «удобства» и дедам все же обустроили). Деревня-то на своеобразном холме стояла, там устроить самотечную канализацию оказалось очень нетрудно…

Да и «старые» удобства никто у себя ликвидировать не стал, баня в каждом огороде осталась и даже периодически (раз в неделю) использовалась. Потому что душ или ванна (а ванны в кажном новом доме тоже появились) — это всего лишь гигиена. А баня — это баня…

Еще почти в каждом доме появись гаражи. Скорее, не для размещения там автомобилей, но вот в качестве мастерской или склада такое помещение всем понравилось и люди выбрали именно такие проекты для своих домов. И стало Кишкино уже не деревней, а «маленьким городом» — и в деревне даже народ внешне поменялся. Не внутренне, а именно внешне: все стали и одеваться «по-городскому», и обуваться: улицы-то в деревне тоже в порядок привели и нужды месить грязь сапогами давно уже отпала. Я тоже стал потихоньку «пижонить»: мне Надюха настоящий костюм сшила, а когда мама ей попеняла (в том смысле, что я быстро вырасту, а остальные-то в семье девчонки), директриса ответила, что еще Колька маленький растет, а мне она еще сошьет когда нужно будет.

Надюха меня вообще решила полностью обшивать: шить она умела неплохо, на машинке это много времени не занимала, а вот сделать меня «красивым» она считала своим долгом. Потому что, хотя временами она и была наивна до изумления, сообразила, что медаль ВСХВ на самом-то деле ей дали буквально «для прикрытия награждения товарища Шарлатана», и решила, что она «хоть так награду отработает».

А я и не возражал: мама теперь с близняшками возилась, ей буквально не до меня стало. И не до Маруськи — но Надюха и о ней старалась заботиться (по крайней мере в плане одежды). А как директриса она решила позаботиться вообще обо всей школе — и для девочек устроила (на уроках труда) курсы кройки и шитья. А чтобы от этих курсов реальная польза была, мы с ней вдвоем совершили подвиг: съездили в Москву (на машине) и купили еще четыре немецких швейных машины. Вообще-то Надюха собралась туда одна ехать, но я, ее опыт вождения прекрасно представлявший, этого не допустил — и на ее, правда, Опеле я всю дорогу за рулем просидел. Успешно просидел, мы буквально за день обернулись. То есть в половине четвертого утра выехали и до полуночи уже вернулись: в ГУМе-то мы в очередях не стояли, Герои в СССР везде без очереди обслуживаются!

Я в Москву поехал разукрашенным скромно: на пиджак нацепил только медаль Сталинского Лауреата, Звезду Героя (чтобы в очередях не стоять) и два ордена Ленина. А Надюха все свои ордена нацепила — но, думаю, на нее никто и не глядел особо. Но главное — мы это сделали! И еще до начала каникул девочки в школе смогли педаль машинок и потоптать. А когда уже должны были начаться каникулы, я внезапно вспомнил от давешнем дядьке. Не сам вспомнил, он мне напоминание прислал. О том, что с понедельника в Ворсме начнется недельный семинар по тенденционному анализу…

Глава 15

Коровки, между прочим, очень любят кушать. И какать, так что каждая средней упитанности коровка в зимний стойловый период выкакивает тонны три ценного удобрения. Как раз достаточно, чтобы огород в двадцать соток поддерживать в исключительно плодородном состоянии. А в наших краях этот самый стойловый период начинался обычно в ноябре (иногда и с конца октября), а уж подкармливать скотину сеном требовалось уже с конца сентября, так что в сентябре, когда с огородов выкапывалась вся картошка с морковкой и прочими свеклами и капустами, народ приступал к удобрению опустевшей земли. И удобрять было чем, все же коровки и летом ценное удобрение в стойле при себе не держат, чтобы потом его в поля унести.

У нас в доме коровок стало две: одну (первую) завела тетя Маша чтобы детям молоко всегда в достатке было, а потом и дядя Алексей взял себе дочурку тетимашиной коровки. Так что у нас всегда было в изобилии свое молочко, но так как мама коровку не завела, на нашу семью как раз и возлагалась обязанность сохранения плодородия общего огорода.

Работа была в принципе не особо и трудная: перетаскать в огород за день (ну, за полдня) десяток ведер навоза из «летней кучи» вообще можно было работой не считать. Но этот навоз еще и закопать в землю требовалось — и я вот уже третий год осенью до холодов аккуратно перекапывал небольшие делянки, перемешивая землю с натуральным и совершенно органическим удобрением. Тоже не ахти какой труд, земля-то была ухоженная, рыхлая — но все равно какое-то время такая работа отнимала. И вдруг оказалось, что с третьего ноября у меня времени на перекапывание огорода не будет! А я-то обычно этим занимался как раз в первую половину ноября, когда температура была в районе нуля: в такую погоду и ароматы не особо докучают, и вспотеть, копая все еще мягкую землю, риска немного. А еще, что тоже было немаловажно, обычно земля в это время была достаточно сухая для того, чтобы в дом на ногах пуды грязи не таскать. А я-то про наш разговор с давешним дядькой совсем забыл, так что напоминание о нем меня несколько расстроило. Впрочем, Маруся сказала, что «она меня на огороде заменит». Ну да, девочке уже восемь, а я как раз с восьми лет к этой работе и приступил. Но сестренка, хотя и росла явно быстрее меня, все же была девочкой…

Но поделать-то я ничего не мог, обещания надо выполнять. Так что я быстренько скатался в Ворсму, узнал в десятилетке, что под семинар помещения выделят по договоренности с обкомом, пообещал отдельно тамошнему директору, что «семинаристы» мебель ломать не станут (а ведь он реально этого опасался, но не потому, что ожидал наезда каких-то хулиганов, а потому что мебель в школе большей частью была рассчитана на детей небольшого размера и даже старшеклассники ее часто случайно ломали). И на этом моя подготовка к семинару закончилась. То есть почти закончилась, я еще отдельно договорился со столовой котлозавода (завод был ближе всего к школе), что тамошние повара еще и для семинаристов отдельно обеды будут готовить и в школу их приносить. Потому что…

Судя по тому, что этот дядя Слава как-то договорился, что для семинаристов выделят восемь новеньких квартир в качестве временного общежития, у него и у меня были совершенно разные представления о том, что будет из себя этот семинар представлять. Во-первых, я ему говорил о «десятке специалистов», а он места забронировал уже на три с лишним десятка человек. Во-вторых, для «гостей» он вообще обедов не предусмотрел. Ну да, были в Ворсме места общепита, два даже были: блинная возле «вокзала», где вообще-то можно было и супчика похлебать, и общедоступная (и очень неплохая) «Столовая №5» при городской фабрике-кухне. Скорее всего, первые четыре — это были те, которые на заводах располагались, но и в пятой посетителей хватало: все же на металлургическом столовой вообще не было, да и в городских организациях типа ЖЭКов народ кормить никто не собирался специально.

Что же до блинной, она была заведением артельным и особой популярностью пользовалась как раз у школьников: цены там были исключительно демократическими, а блины можно было купить очень разные. То есть сами блины были одинаковыми, но к ним подавали еще (за небольшую копеечку) пять или шесть разных варений, сгущенку (она теперь перестала быть жутким дефицитом), так же можно там было купить (в уже завернутом виде) блины с мясом и творогом, а как «фирменное Ворсменское блюдо» там продавали и оладьи с кабачками. И — по специальному заказу — мою любимую яичницу с жареной свининой. Кстати, дед Митяй теперь стал членом этой «блинной» артели, он там числился «поставщиком меда». Ну да, возраст уже, ему на рынки стало трудно ездить…

Но, хотя Ворсменский общепит и мог спокойно «переварить» лишние три десятка едоков, «внешнее питание», по моему мнению, сильно бы помешало эффективности проводимого семинара, так что пришлось и об этом позаботиться. Однако вопросы питания и размещения слушателей меня волновали сугубо «попутно», я больше теперь думал о том, как людям материал подать. Именно подать: я этот материал знал прекрасно, да и опыт преподавания у меня был немаленький. Но вот с вопросами подачи было сложнее: я просто совершенно не представлял, что сейчас наука уже знает, а что будет «открыто и исследовано» гораздо позднее. Так что, после некоторых размышлений, я решил, что «подумаю об этом завтра»: все же дядя Слава наверняка не полных болванов на семинар посылал, а там, вы интерактивном режиме, разберемся, как и что им можно будет рассказывать…

Зайдя утром в класс, я первым делом попросил собравшихся выбрать из меню то, что им на обед принесут из столовой. Само по себе меню на колтозаводе давно уже в типографии напечатали заводской, так что выбор сделать было просто: галочками отметить то, что понравилось и сверху фамилию написать. Это я такое проделать предложил: во-первых, благодаря этому удалось прилично сократить время стояния кормимых в очередях, а во-вторых, таким образом получилось время стояния в очередях прилично уменьшить. Потому что теперь каждый посетитель столовой просто подавал листок, на котором он еще утром на проходной отмечал, что он будет брать — и спустя минуту получал поднос, на котором все выбранное уже стояло. А там он просто расписывался на листочке в том, что еду он получил — и листочек отправлялся в бухгалтерию, где сумма заказа просто из зарплаты вычиталась. Никаких касс, никаких поисков сдачи — все быстро и просто. Единственным «неудобством» такой системы было даже не повышение нагрузки на бухгалтерию, а то, что некоторые рабочие по разным причинам утром заказ сделать не могли, а некоторые, напротив, обедать не приходили, так что все блюда готовились с некоторым запасом. Но невостребованный продукт отправлялся уже в «наружный буфет-столовую» возле проходной, где он разбирался уже посетителями из мелких городских контор. На заводе-то обед в двенадцать начинался, а в конторах, как правило, был с часу до двух…

Так что я собрал со слушателей листочки, передал из стоящей за дверью и дрожащей от волнения заведующей столовой, за которой специально по пути из дому заехал, и вернулся в класс. Тетка-заведующая дрожала, потому что еще когда я с ней договоривался, она переживать начала: как же, важные ученые, они, поди, к другим блюдам привыкли, а тут обычная рабочая столовка, вдруг им не понравится? Я ее, конечно, уверил, что после моих рассказов слушатели любую бурду с радостью сожрут, а вообще-то и в Кремле кормят вряд ли сильно лучше, чем в их столовой, я-то знаю — но окончательно успокоить мне ее пока не удалось. Ну да ничего, через день-другой она наверняка в норму придет…

А в классе меня встретили… интересно: какой-то товарищ поинтересовался:

— Мальчик, у тебя еще что-то? Тогда давай побыстрее, у нас сейчас занятия начнутся, преподаватель уже придет…

Сидящий за первой партой дядя Слава заржал неприлично, встал и сообщил всем остальным:

— Товарища, разрешите представить нашего ведущего лектора, Вовку-Шарлатана.

— Нас что, слушать этого… юношу пригласили? — удивился тот же товарищ.

— Именно так. Семинар будет у нас вести лично Герой социалистического труда, кавалер двух орденов Ленина и двух золотых и одной серебряной медалей ВСХВ, множества отраслевых медалей товарищ Кириллов Владимир Васильевич по прозвищу Шарлатан. Вовка, я ничего не забыл?

— Остальное неважно, мы здесь собрались делом заниматься, а не наградами меряться. Итак, приступим. Насколько я понял, мы будем обсуждать вопросы эффективного планирования народного хозяйства, и я надеюсь, что к концу занятий мы все же поймем, что значит именно эффективное планирование и как нужную эффективность обеспечить. Дядя Слава, я просил собрать математиков и экономистов, тут именно такие товарищи собрались? Потому что, боюсь, неспециалистам будет просто непонятно то, что мы будем обсуждать… Ну, отлично, давайте начнем. И начнем мы с простенького примера: есть у нас, скажем, завод, который производит финтифлюшки. И для изготовления одной финтифлюшки требуется два простых винта. Нарисуем схему возможных состояний: винты есть, есть, но их мало и винтов нет. Обратите внимание: возможность производства финтифлюшек вообще никак не зависит от того, каким образом нужные винты появляются на производстве…

Спустя минут десять одна серьезная дама меня вдруг прервала:

— Товарищ… лектор, вы просто придумали давно известную вещь: вы сейчас нам рассказываете о Марковых цепях, которые давно и хорошо науке известны.

Я, услышав это, откровенно обрадовался: теперь можно не задумываться о мелочах терминологии:

— Не придумал, а прочитал где-то. Раз Андрей Андреевич это уже придумал, то придумывать то же самое второй раз считаю совершенно излишним, и вообще я велосипедов не изобретаю, — при этих словах дядя Слава снова засмеялся, то уже тихонько. — Но раз вы с Марковскими цепями знакомы, мне же будет легче все остальное излагать. Кто еще изучал Марковские цепи, прошу поднять руку… так, всего двое… трое. Но это не страшно, я уже минут через пятнадцать всех в курс дела введу. Да и вы… извините, я просто не успел познакомиться…

— Людмила Всеволодовна, — подсказал с места дядя Слава.

— И вы, Людмила Всеволодовна, сейчас, думаю, кое-что новое услышите. Мы все эти состояния изобразим в виде орграфа, но только вместо вероятностей переходов из состояния в состояние мы дуги графа промаркируем ценой этих переходов. Точнее, дополним вероятности ценами… и все получится куда как более забавно. Вот, смотрите, сейчас даже в таком простеньком графе с пятью вершинами чтобы просто определить вероятность достижения целевого состояния, нам нужно решить хоть и несложное, но вполне себе дифференциальное уравнение, а добавление цен переходов сложность уравнения увеличивает практически на порядок. А теперь представим, что вероятности всех этих переходов зависят от вполне определенного внешнего воздействия, и — тут мы переходим уже в область чистой экономики — наша задача превращается в разработку оптимальной стратегии по выбору типов воздействий, времени и места их приложения. Все это описывается довольно простыми уравнениями, хотя решение этих уравнений и вызывает серьезные трудности — но это-то как раз просто математика. А если мы возвращаемся к экономике, то появляется и еще одна задача: необходимо из практически бесконечного числа возможных воздействий выбрать именно те, которые действительно дадут ожидаемый эффект. А выбирать их нам придется чисто статистическими методами, поэтому мы временно о марковских цепях забудет и повернемся к матстатистике…

Вообще-то семинар предполагает «живое общение» со слушателями, но «общались» со мной очень немногие. Людмила Всеволодовна периодически вступала со мной в споры, еще два товарища иногда просили какие-то моменты поподробнее пояснить. Человек двадцать просто усиленно записывали все, что я говорил и тщательно перерисовывали то, что я рисовал на доске, а шестеро или семеро просто откровенно скучали. Я подумал, что это — какие-то плановики, с математикой закончившие общение после четвертого класса школы, и решил их слегка все же расшевелить:

— Вот, получается вот такая матрица. И какой из нее можно сделать вывод?

— Вы точно нигде не ошиблись? Ведь получается, что при оптимизации большей части дуг в графе может получиться, что целевая вершина будет достигнута или позднее, или вообще станет недоступной…

— Не ошибся, а вы, вероятно, чистый математик. Поэтому я то же самое скажу другими словами, уже для экономистов: перевыполнение плана в любом частном узле такого графа, то есть в любой отдельной части общего производства может нанести гораздо больший вред, чем даже его невыполнение и в любом случае нанесет значительный экономический ущерб всему народному хозяйству.

— Молодой человек! — встрепенулся один и дремавших ранее товарищей, — вы нам какие-то антинародные вещи пытаетесь внушить! Перевыполнение плана — это… это…

— Умышленное нанесение ущерба народному хозяйству. Представьте, что винтиковый завод план перевыполнил на сто процентов, а вот гаечный завод просто выполнил план. И у нас появляется куча никому не нужных винтиков, за которые и рабочим зарплату выплатили, и, скорее, еще и премию выдали, и материалы потратили напрасно, причем которых где-то в другом месте теперь хватать не будет. То есть происходит вульгарное омертвление капитала…

— Вы еще и капиталистические идеи протолкнуть пытаетесь!

— Давайте мы марксизмом позанимаемся во внерабочее время, а капитал — это всего лишь накопленный овеществленный труд рабочих. И пока этот капитал без дела валяется на складах или даже отправляется за отсутствием складов в металлолом, он омертвляется, то есть труд рабочих просто выбрасывается на помойку. И если такое будет происходит в массовых масштабах, то это означает, что целевая функция была задана неверно, или, в терминах экономистов, план составлен с ошибками. И мы как раз здесь и собрались, чтобы изучить способы, позволяющие во-первых план сразу составлять верный, а во-вторых — так как в любом случае выполнение плана есть процесс вероятностный — позволяющие оперативно и с минимальными потерями планы корректировать.

— План — это закон! Его нельзя справлять в угоду…

— Раньше по закону преступников на кол сажали, а сейчас закон поменяли, хотя лично я временами об этом и жалею… А, как верно подметила Людмила…Всеволодовна, из вот этой матрицы вытекает единственный неоспоримый вывод: так как состояние системы не зависит от предыстории и определяется вероятностными законами, в каждой конкретной временной точке воздействие на систему требуется заново пересчитывать чтобы в конечном итоге получить нужную нам целевую функцию. Я вам больше скажу: любая ошибка воздействия, то есть любая ошибка в планировании экономической системы впоследствии уже в принципе не может быть исправлена, но результаты ошибки все же можно купировать. И чем раньше мы поменяем план и придумаем верное корректирующее воздействие, тем меньшим окажется негативное воздействие изначальной ошибки или негативное влияние внезапно возникающих факторов непреодолимой силы. Мы этот вопрос отдельно разберем, чуть позже, все же сегодня у нас только вводное занятие…

— А ведь ты, Шарлатан, все же врешь насчет перевыполнения планов. Павловский-то завод автобусов ты запустил как раз благодаря такому перевыполнению!

— Ошибаетесь, дядя Слава, Павловский автобусный как раз и является наглядным примером именно оперативной корректировки планов при неизменной целевой функции. Задача у завода не поменялась: требовалось небольшие автобусы производить. Но так как изменились состояния сразу множества узлов матрицы, последовательность новых управляющих воздействий позволила целевой функции достичь совершенно иным способом, причем — с учетом изменившихся условий — способом более эффективным. — Я посмотрел на часы и продолжил: — Сейчас начинается обед через пять минут, но я предлагаю уже сейчас прерваться. А после обеда — его вам готовят в двух соседних классах — мы продолжим. Примерно через час продолжим, и подробно разберем предлагаемый подход на примере Павловского завода.

— А можно будет с вами за обедом кое-что обсудить? — поинтересовалась Людмила Всеволодовна, когда народ потянулся к выходу из класса.

— Нет, я домой обедать пойду. Если я на обед домой не возвращаюсь, баба Настя может и крапивой по заднице свое недовольство выразить…

За обедом Людмила Всеволодовна Келдыш села за столик вместе со Станиславом Густавовчием Струмилиным:

— Станислав, а вы уверены, что нам не подсунули взрослого лилипута какого-то вместо школьника? Он же меня в матричном исчислении просто уделал, как студентку-прогульщицу, причем уделал как-то очень грамотно и вежливо, так, что даже мои сотрудницы не заметили, в чем я так сильно поплыла. А уж его подходы к матстату… И почему он вас именует дядей Славой? Вы родственники?

— Ну, в СССР все друг другу родственники… в шестом колене. А у них в деревне так принято друг к другу обращаться, кстати, и вы его лучше Вовкой или просто Шарлатаном называйте. И не обижайтесь, если он и вас тетей Людой назовет. А насчет лилипута — тут вы сильно ошибаетесь, молодому человеку ведь не просто так звание Героя Социалистического труда присвоили, и ордена свои он тоже честным трудом заработал. Да вы же и сами его подходы к анализу статданных проверяли, сами же говорили, что тут на новое направление в математике его работы намекают.

— И вы уверены, что все это он сам писал? Хотя… да, наверное сам. Надеюсь, до конца недели он нам все более подробно рассказать сможет, но вот как все это соотнести с экономикой…

— Я думаю, он именно для связи математики этой с экономикой семинар и предложил учредить. Он ведь на самом деле практически в одиночку запустил производство новых автобусов на Павловском заводе, велосипеды, — тут Станислав Густавович снова усмехнулся, — производство велосипедов «Орленок» — тоже его работа. И он не руками все это делал, в головой, составляя планы, как-то их просчитывая и реализуя уже с помощью множества других людей. И меня, как экономиста, интересует способ составления таких выверенных планов, а вас, как математика, скорее всего заинтересуют придуманные им… он это назвал алгоритмами аналитических расчетов. Честно говоря, я поначалу думал, что он использует какие-то эвристические подходы, но на примере расчетов норм по предоставлению жилья он мне почти доказал, что все это можно просто рассчитать! Правда, я не понимаю, когда он успел провести столь объемные расчеты… но, надеюсь, он и об этом нам расскажет…

Женщины — они с рождения женщины. И они это прекрасно осознают, а большинство еще и умело этим пользуется. Когда я приехал домой на обед, баба Настя, посмеиваясь, сообщила, что кто поздно на обед приходит, остается без супа. Потому что весь суп, который она на два дня приготовила, уже съели «Марусины работники».

— Какие работники?

— Да Маруся утром одноклассников привела, пять парней и двух девок — и они до обеда еще весь летний навоз в огород перетаскали и все там перекопали. А работников-то обязательно покормить нужно! — рассмеялась бабуля.

Ну да, Маруся-то уже в четвертом училась, а ее одноклассники некоторые и постарше меня уже были, что таким лбам огород-то перекопать? Но как их сестренка обаяла, я все же не совсем понял. Впрочем, нам, мужчинам, этого вовек не понять…

Когда я отправлялся обратно в Ворсму, баба Настя попросила меня вечером не забыть и купить еще мясца на косточке, чтобы на завтра и послезавтра щей наварить, а если еще и языки в магазине будут, то и их взять, но немного, килограмма полтора, не больше. С мясом в Ворсме теперь совсем хорошо стало, и вечером его в магазинчике мясокомбината как раз и продавали. То есть его и днем продавали, но вечером на прилавки выкладывали «результаты дневной работы», так что народ именно вечерами туда в основном и ходил. Да, обычно нам очереди были немаленькие, но… Когда я в этот магазин заходил, обязательно кто-то орал «дорогу Герою Соцтруда!» и в очереди мне постоять так ни разу и не удавалось. А комбинат (на самом деле небольшой заводик) открыли потому, что в районе очень много коров уже люди у себя развели и как раз осенью молодых бычков народ и старался в заготконторы сдавать, чтобы зимой на них корм не тратить. Так что с середины сентября и до начала декабря мясо в магазине было практически любое, а в остальное время в основном там продавали кур и свинину. У нас в деревне свиней так никто заводить и не стал, и в Грудцино мало кто поросятами занимался, а вот в Ясенцах выстроили уже большую свиноводческую ферму. Тоже «случайно» практически выстроили: там один пленный немец, на стройке работавший, попенял колхозникам, что они очень полезных свинок не разводят (сам свиноводом оказался опытным), и тамошний колхоз немца «законтрактовал». Ферму тоже им немцы строили, по каким-то немецким стандартам — и теперь там только на откорме по шесть сотен поросят держали. В райских условиях держали: я как-то на той ферме побывал и очень удивился: для хрюшек были отдельные залы, отделанные кафелем на стенах и полу, выстроены, со специальными «свиными туалетами» — так что в свинарнике и вони особой не чувствовалось. В следующем году в Ясенцах колхозники решили вторую такую же ферму построить (уже самостоятельно, так как немцев всех по домам распустили) — но свининкой мясокомбинат все окрестности уже обеспечивал. Не от пуза, но «по габариту кошелька» так точно…

После обеда я на семинаре довольно подробно разобрал пример Павловского автобусного завода, сделав упор на том, что там все люди сами сделали, я просто помог им изменившиеся планы со смежниками согласовать. Тоже работа, когда такое согласование в изначальных планах не предусматривалось, и во многом мне в этой работе помогло то, что люди мне просто верили — но ведь все планы они сами согласовывали, а я им лишь «межличностный интерфейс» предоставил! Затем снова вернулись к анализу «больших данных» в плане определения факторов значимых и незначимых, затем — уже на следующих собраниях — обсудили некоторые конкретные «экономические» вопросы и очень некоторые вопросы чисто математические. В первый же день после обеда «отсеялись» два «скучающих слушателя», на третий день состав коллектива похудел уже на семь человек — но с оставшимися началась уже настоящая творческая работа: и вопросы задавались, и споры возникали, причем такие, в которых рождается истина. В общем, было весело — а я узнал, причем практически случайно, что дядя Слава был вообще-то товарищем Струмилиным, а Людмила Всеволодовна носила фамилию Келдыш. Что ничуть на наши взаимоотношения не повлияло.

У меня всю эту неделю два слушателя вызывали легкое недоумение: они посещали все семинары, внимательно все слушали. Но ничего не записывали и никаких вопросов вообще не задавали. И мне было совершенно непонятно, зачем они вообще тут сидят. Но когда семинар закончился и все собрались — уже в актовом зале школы — на «прощальный ужин», они вместе ко мне подошли:

— Шарлатан, у нас к тебе будет пара вопросов. Да, мы так и не представились: Я — Попов, Дмитрий Михайлович меня зовут, а это — Георгий Николаевич Пальцев. У нас, если ты не в курсе, тракторные заводы, один уже работает, другой только строится, но тоже скоро в строй войдет. А ты, как мы поняли, мастер работу таких заводов налаживать. Не можешь нам какую-нибудь помощь оказать? Станислав Густавович сказал, что лучше тебя, пожалуй, с этим никто не справится. А так как твоя область над нашей шефство взяла по твоей инициативе… ну, все так говорят, то мы бы твою помощь очень бы высоко оценили.

— Дяденьки, вы кому все это говорите? Я вообще-то школьник, в девятом классе учусь.

Второй дядька, который был представлен как Пальцев, рассмеялся:

— А мы не школьнику это говорим. Мы это говорим Герою восстановления Смоленска, почетному машиностроителю Владимрщины и знатному сталевару Тульской области. Еще Герою социалистического труда…

— И заслуженному кабачководу. Давайте тогда на следующих выходных где-то соберемся, ваши проблемы обсудим. Я не обещаю, что в чем-то вам реально помочь смогу, и даже не обещаю, что вообще пойму, в чем ваши проблемы — но попробовать будет интересно.

— Ну тогда давай, Георгий Николаевич, у тебя соберемся. Тут вроде аэродром поблизости есть, я за мальчиш… за товарищем Шарлатаном самолет пришлю. Шарлатан, ты на обед что больше любишь? Потому что разговор у нас получится долгий и, вероятно, не очень простой.

— Главное, что получится. А вот что получится из него — это мы уже потом посмотрим…

Глава 16

Ох и хитрая у меня оказалась сестренка! Она не только наш огород к зиме подготовила, она, будучи «самой юной пионеркой» в стране, организовала, оказывается, целый отряд «юных тимуровцев» и наши пионеры помогли с огородами всем кишкинским старикам, инвалидам войны и вдовам. То есть деду Митяю и деду Ивану пионеры полностью огороды перекопали, учительницам, которые в Кишкино поселились (а участок у Надюхи прошел по пионерскому учету как «инвалидский», ее муж так пока от инвалидности не избавился), ну а остальным деревенским старикам уже частично, причем часть они выбирали исходя из числа взрослых работоспособных жильцов каждого дома.

А у нас на огороде просто самые младшие пионеры школы потрудились, и его выбрали в качестве полигона для «демонстрации процесса младшими» в том числе и потому, что у нас «все было проще» — но это обусловило лишь то, что его первым обработали, а главной причиной было то, что все мы были семьей единственного в деревне человека, не вернувшегося с войны. Еще было относительно просто у деда Ивана — но там навоз нужно было таскать уже из стоящей на отшибе конюшни, а деду Митяю «навоза не досталось», так как у него и коровы не было — и ему на огород вообще таскали «отработку» с газовых биореакторов. А с этим илом были свои трудности, заключающиеся даже не в том, что таскать было далеко. Таскали-то на тележке, прицепленной к «экспериментальному трактору», но отработанный в реакторе ил действительно было «близким родственником озерного сапропеля» и от него перенял худшую черту: засыхая, ил превращался в камень и по прочности на уступал бетону. Поэтому ил возили в бочках, а затем, после того, как его из бочек выливали на землю в огороде, его требовалось очень быстро и очень тщательно с землей перемешать — то есть не просто перекопать огород, а перекопать его, тщательно землю разрыхляя. Но пионеры и с этим справились, все же в школе-то их за полсотни было — и когда я вернулся в школу, уже во всей деревне огороды были подготовлены к зиме. И в Грудцино, кстати, тоже: все же тамошних ребят в школе было больше, чем наших, кишкинских.

А «самой юной пионеркой» Маруся стала потому, что всех в ее классе как раз в пионеры приняли — и то ли кто-то случайно не доглядел, то ли (в чем лично я был убежден) Надюха специально не доглядела, и сестренке на торжественной линейке тоже повязали красный галстук. Ну а теперь Маруся его «оправдывала». То есть уже оправдала: сначала о Маруськиной инициативе написали во внеочередном номере «Павловской Пионерии» (летом появилось в районе такое «ежедвухнедельное» издание, этот подзаголовок, насколько я помнил, из какой-то детской книжки содрали), затем в областной прессе заметку перепечатали — и инициативу по всей области пионеры подхватили. Даже городские массово в ближайшие деревни ездили старикам и вдовам помогать — и тут случился первый конфуз. Обком комсомола решил Марусю, как родоначальника нового пионерского движения, наградить — но оказалось, что постановление об этом должна была подписывать Маринка — а ей, в силу даже не «близкого родства», а из-за «личных дружеских отношений с братом награждаемой» этого было делать нельзя. Ну, первый секретарь обкома решил взять дело в свои руки — и сделал вторую ошибку: он написал на Марусю представление на орден Шарлатана. Орден-то вроде областным был и даже в чем-то районным — но тут, как раз к празднику, вышло уже постановление Верховного совета о том, что орден становится общесоюзным и награждать им отныне должен лично я. То есть чисто формально я — но утверждать награждение родной сестры было нельзя…

Маруся, по счастью, обо всех этих «проблемах» вообще не знала: сделала доброе дело и радовалась. И, как и я, снова приступила к учебе. В школе у нее дела в целом шли неплохо, сестренка очень старалась (в том числе и «не посрамить брата»), так что мне довольно часто и с ней опять приходилось дома разбирать какие-то примеры, рассказывать ей что-то непонятное и даже (уже почти каждый день) «проверять домашние задания». А эта проверка у нас заключалась в том, что она мне просто рассказывала (как будто отвечала у доски в школе) все, что было на дом задано. Но это было нетрудно и никому в доме не мешало: сестренка тоже перебралась жить на третий этаж. У нас тут было две комнаты, в «большой», метров в двадцать пять размером, как раз я обосновался, а Маруся заняла «маленькую», площадью метров в восемь. И о наших занятиях вроде даже мама с отцом не догадывались… по крайней мере дома о них никаких разговоров не было. А то, что сестренка в свои восемь в четвертом класса на отлично училась, никого вообще не удивляло: «а вот брат твой в этом возрасте уже в шестом учился!», и я не очень удивлюсь, если ее детям будут рассказывать, что их дядя «в их возрасте» уже и институт заканчивал…

Так что неделя после завершения семинара прошла весело и напряжено, а затем, как мы и договаривались, я вылетел во Владимир. И там состоялась уже очень серьезное совещание, посвященное главным образом «проблемам тракторостроения». Самое забавное в этом деле было то, что об этих проблемах я в целом знал, впрочем о них вообще полстраны знало: часто в газетах упоминались и Владимирский тракторный, и Смоленский. Как я понял, в Смоленске теперь пытались запустить завод, который в моей «прошлой жизни» выстроили в Минске, просто потому, что «тогда» товарищ Попов (или кто-то другой, на этой же должности работавший) у себя завод размещать отказался из-за отсутствия нужной инфраструктуры — а сейчас, в том числе и благодаря «шефству» горьковчан, с инфраструктурой все было относительно прилично. Однако трактора с завода пока так и не пошли…

На Владимирском тракторном тоже все было несколько печально: планы по производству не выполнялись, очень много тракторов сходили с конвейера, мягко говоря, не должного качества, себестоимость тракторов вообще устремлялась в космос (потому что за заводе любая изготовленная без брака деталь была поводом для праздника). И никто ничего с этим поделать просто не мог. Я, конечно, тоже ничего поделать не мог — но меня вообще не для «поделывания» два первых секретаря обкомов пригласили. Да и на семинар они оба приехали вовсе не от безделья: все же дяди были опытными управленцами и им было очень важно понять, каким образом мелкий Шарлатан устроил дело так, что вот уже несколько заводов на Нижегородчине и заработали почти сразу на плановую мощность, и продукцию выдают высшего мирового качества. И не объедают при этом и государственный, и даже областной бюджеты. А особенно сильно их интересовал Павловский автобусный: совершенно государственный завод ежесуточно выпускал по сто с лишним тонн цельнометаллических автобусов, не получая из госфондов ни грамма стали! И если просто смотреть в отчеты, в которых расписывались объемы поставок всякого разного сырья в соотношении с объемами выпускаемой продукции, тот тут и в чудо можно поверить, попутно опровергнув закон сохранения массы — но дядьки были суровыми практиками и коммунистами, в чудеса априори не верящими, так что им пришлось поверить во что-то другое. А конкретно в то, что одиннадцатилетний мальчишка умеет творить чудеса уже сугубо на управленческом уровне. То есть на уровне их компетенций — и освоить сотворение подобных чудес они сочли своим долгом.

А я, что было самым забавным во всей этой истории, очень даже неплохо мог в этом помочь. И для этого мне даже не требовалось хотя бы немного разбираться в проблемах тракторостроения, потому что очень много профессионалов наверняка в этом разбираются куда как лучше, чем я даже теоретически смогу этому научиться. А с моей точки зрения проблемой было как раз то, что эти профессионалы просто не хотели свои профессиональные знания правильно применить. Кто по лености, кто опасаясь «как бы чего не случилось», кто просто не сообразив, что он какую-то важную проблему решить в состоянии…

И для меня самым интересным было то, что два первых секретаря точно так же «знали, как проблему решить, но не знали, что они это знают». Поэтому я, отправляясь во Владимир, решил сделать так, чтобы эти в целом неплохие дядьки просто осознали, что они проблемы все решить могут, и на это даже сил не очень много потратят. А сделать это можно было, используя один старый, применяемый еще с начала семидесятых, способ программистов-постановщиков задач. Способ, который в мое время чуть ли не официально среди программистов именовался «допросом третьей степени с пристрастием»…

Суть метода заключалась в выяснении того, что же заказчику на самом деле нужно, потому что если делать то, что он хочет, получится мусор: этот заказчик просто не понимает, что он хочет получить на самом деле. А в процессе выяснения этого обе стороны приходят к пониманию того, что же они на самом деле хотят получить — и, что для меня сейчас было важнее всего (так как никакие программы я писать не собирался) — это полностью и в деталях понимает именно «заказчик».

Меня в их предложении «приехать и помочь» больше всего устраивало то, что оба они сами очень хотели во всем этом разобраться: тракторные заводы для них были буквально «камнем на шее». Во Владимире полностью укомплектованный завод едва вышел на двадцать процентов от плановой производительности, да и то половину тракторов сразу после поступления на МТС нужно было капитально ремонтировать. А в Смоленске получилось еще смешнее: завод тоже целиком укомплектовали, но смогли за месяц изготовить всего один-единственный трактор, да и то он с главного конвейера смог сойти наполовину. То есть реально наполовину, сломавшись точно в тот момент, когда передняя часть уже на землю сошла, а задняя с кабиной так на конвейере и осталась. И за это оба получили соответствующие воздействия от руководства страны, но лучше от этого никому не стало. Так что я был убежден, что ко мне они обратились (да и на семинар приехали) буквально от безысходности: у них все идет не так, а в Горьковской области уже много заводов почти сразу вышли на полную мощность и работают практически без брака. А посланные на эти заводы гонцы возвращались с одним и тем же ответом:

— Нам Шарлатан сказал так работать, мы и работаем как он сказал…

Но никто так и не смог толком объяснить, что же конкретно этот самый Шарлатан говорил…

Самолет, который в семь утра приземлился на Павловском районном аэродроме, был мне совершенно незнаком. Но он мне понравился (а когда я из него уже во Владимире вылез, мне сказали, что это был Ил-12). Правда, Ил этот был какой-то «не такой», в нем всего двенадцать кресел имелось — зато в салоне было очень просторно. Да и кресла, откровенно говоря, меня совсем не порадовали: они были слишком уж массивными и спинка у них не откидывалась. Однако самолетик оказался довольно шустрым, на дорогу до Владимира мы потратили чуть больше получаса. Мы — потому что товарищ Попов сам на этом самолете прилетел сначала в Кишкино (то есть в Павлово… то есть на Павловский аэродром) и во Владимир мы уже вместе летели. И мне показалось, что Дмитрий Михайлович все это время хотел со мной о чем-то поговорить, но моторы ревели так, что поговорить у него не вышло.

На Владимирском аэродроме нас встретил лично Георгий Николаевич, и мы — на ЗиМе — поехали в горком, где и уединились в большом кабинете. И, когда мы расселись, я поинтересовался:

— Для начала было бы неплохо узнать, чего вы хотите.

— Мы хотим, чтобы ты помог нам разобраться, что не так с нашими тракторными заводами, — ответил товарищ Пальцев.

— Вы в корне неправильно сформулировали задачу. Моя помощь — это всего лишь процесс, а процесс сам по себе не может быть целью. Поэтому давайте вместе подумаем и постараемся разобраться, чего же вы конкретно хотите. Не от меня, а вообще: так потом будет проще понять, как ваше желание может быть исполнено.

— Тогда мы хотим, чтобы тракторные заводы заработали в соответствии с планами как можно скорее, — уточнил задачу товарищ Попов.

— Мне кажется, что ответ снова неверный. А чтобы найти верный, давайте зайдем с другой стороны. Георгий Николаевич, что вы можете рассказать от Ковровском экскаваторном?

— Несколько неожиданный вопрос… но постараюсь ответить. Завод работает, планы полностью выполняет, даже вроде перевыполняет. А что еще тебе узнать хочется?

— А какие у экскаваторного проблемы?

— Да вроде никаких.

— Скорее всего, какие-то проблемы там все же есть, но вы о них не знаете. И не знаете потому, что вам это неинтересно: завод работает, планы выполняются… и со своими проблемами там сами как-то справляются, вас по каждому поводу не дергая. И, отмечу, вас это полностью устраивает. Так вот, я думаю, что вы на самом деле хотите точно так же не знать ни о каких проблемах тракторостроителей, хотите на них вообще внимания не обращать: все же у вас и других забот выше крыши. И Дмитрий Михайлович хочет примерно того же: забыть о Смоленском тракторном как о страшном сне.

— Ну, если так смотреть…

— А мы именно так смотреть и будем. Итак, у нас задача — забыть о том, что на тракторных заводах когда-то были какие-то проблемы. Но для этого нужно, чтобы главные проблемы, которые на заводах сами решить не могут, исчезли. Поэтому переходим к следующему этапу: рассмотрим, что это за проблемы такие, которые заводчане решить не могут? Или они просто не хотят их решать?

— Ну ты, Шарлатан, насчет того, что не хотят решать, загнул: там все на ушах стоят…

— А человекам куда как удобнее стоять все же на ногах. А еще удобнее сидеть или вообще лежать. И смотреть, как другие работу работают. Теперь давайте подумаем, какие-такие проблемы у ваших двух тракторных заводов общие?

— Ты не… заводы разные и проблемы у них разные.

— Разные у них винты с гайками, а проблемы одинаковые, раз приводят к одинаковому результату. Вы же на семинаре все внимательно слушали, а я этот момент отдельно объяснял.

— Вова…

— Вовка.

— Ну хорошо, Вовка, ты там такую математику развел, что даже товарищ Келдыш не сразу понимала, о чем ты говоришь, а мы-то не математики!

— Я и человеческими словами объяснял. Но повторю: одинаковые неверные решения приводят к одинаковым неверным результатам. А вот что было неверно, давайте и подумаем, и для начала рассмотрим три позиции: укомплектованность заводов кадрами и качество этих кадров, применяемые методы стимуляции имеющихся кадров к выполнению целевой задачи заводов и, на что стоит обратить особое внимание, соответствие текущей целевой задачи задаче уже вашей личной.

— Это какой? Забыть о существовании завода что ли?

— Вот именно. И начнем, Георгий Николаевич, с вашего завода.

— Ну можно, а почему ты решил с Владимирского начать?

— Сейчас на дворе сорок седьмой год заканчивается, а завод продолжает с трудом выпускать унылое говно тридцать четвертого года разработки. То есть вы все силы тратите на то, чтобы современный завод в конце концов как-то приспособился к производству принципиально устаревшей машины. Сразу уточню мою позицию: на Павловском автобусном изначально предполагалось тоже повторить чудо техники тридцать третьего года выпуска, но оказалось, что гораздо быстрее и дешевле наладить производство куда как более современного автобуса.

— Но у нас… у завода план…

— И в плане написано «делать унылое говно»? Нет, там написано «делать универсальные трактора», а какие именно в плане никак не указывается.

— Но у нас в стране просто нет более современных конструкций.

— Есть, но об этом мы позже поговорим, немного позже. Здесь я только отмечу, что насколько мне известно — из разговоров с механиками нашей МТС кстати — основные претензии к продукции Владимирского завода касаются качества моторов и трансмиссий. Кстати, на Смоленском, насколько я в курсе из газет, проблема та же: у вас же на выходе с конвейера у трактора мотор заклинило?

— И что? Вывод-то какой?

— Вывод простой: моторы на заводах делать хорошо не умеют. Скорее всего потому, что у рабочих квалификации не хватает.

— Учим мы рабочих, но это дела, сам понимаешь, не особо и быстрое.

— Согласен. Но Ковровский экскаваторный просто перешел на павловские дизеля и планы перевыполняет, потому что дизеля эти качество имеют превосходное. То есть все же терпимое, но ковровцам хватает. И тракторостроителям такое качество подойдет, причем Смоленску можно просто ставить павловский мотор: он изначально для тракторов разрабатывался, там и мощность с большим запасом будет, ну и за качество можно уже не беспокоиться.

— А нам предписано изготавливать трактора, разработанные в Ленинграде.

— Как раз пример неверного планирования: в силу совершенно объективных причин завод такие трактора производить пока не в состоянии. Кадров квалифицированных нет, и вы еще пару лет об этом волноваться будете. Или не будете, если просто начнете ставить на трактора рабочие моторы из Павлово.

— Мы рассмотрим такой вариант…

— Рассматривайте, и он для вас будет простым: грубо говоря, на раме трактора нужно просто дырки крепления мотора в другом месте сверлить. Ну и коробку передач поменять, еще по мелочам машину подработать. А вот с «Универсалом» будет сложнее: в Павлово мотор подходящий изготовить смогут, но на трактор его поставить не выйдет: у «Универсала»-то весь трактор просто к мотору приделывается. Но если конструкцию поменять, взять, к примеру, за образец павловский огородный трактор, то в силу простоты конструкции завод сможет втрое увеличить производство готовых машин буквально за полгода — и уж поверьте, никто не будет интересоваться, по каким таким причинам завод стал делать тракторы лучшего качестве и более дешевые.

— Ну, допустим, а Павловский завод сможет нужное количество моторов изготовить?

— Нет, и там это уже давно поняли. А поняв, начали постройку отдельного именно моторного завода. И если вы в этом поучаствуете, то скоро и для ваших заводов моторов будет достаточно.

— А у нас на такое строительство фондов нет, оно же ни в каких планах…

— Дяденьки, вы кто? Вы первые секретари обкомов! Я вам открою тайную тайну: товарищ Киреев так хорошо в области промышленность поднял потому, что просто не мешал инициативам разных предприятий. То есть не просто не мешал, а поощрял эту инициативу, помогал с материалами, с оборудованием… на политическом уровне помогал. И этого области хватило! Вы там можете с руководством своих заводов поговорить, у вас же инженеры все же толковые. Отправьте их к нам на заводы, пусть посмотрят, как тут дела делаются… и особенно заводских экономистов и бухгалтеров отправьте: эти всяко копеечки считать умеют и что для предприятий окажется выгодным, не упустят. И уже заводские средства на все это изыщут.

— Шарлатан, ты одну вещь упускаешь: заводы планы не выполняют, у них средств и фондов на развитие и модернизацию просто нет и взяться им неоткуда.

— Неправда. То есть вы неверно считаете.

— И что же, по твоему, мы неверно считаем?

— Да всё. Опять: вы просто неверно определили целевую функцию.

— Ну давай, поучи нас… мы же для этого здесь и собрались, так?

— Ну и поучу, мне не жалко. Начнем с вас, Георгий Николаевич, просто потому что Владимирский тракторный уже все планы срывает, да и задача, скажем, перехода на новую модель трактора посложнее выглядит. Уточним позицию: сколько вы сейчас тракторов в год делаете? Тысяч пять?

— А нужно пятнадцать.

— Тогда… сейчас зима, особой нужны в новых тракторах у МТС нет, они и подождать могут… Останавливайте завод.

— Ты не заболел? В смысле, не спятил?

— Нет. Вы останавливаете завод, станки и оборудование с моторного производства, не все, список нужно будет с павловцами согласовать, отправляете в Вачу, где строится, уже построен, новый моторный завод. Завод-то построен, но станками не укомплектован, и вы павловцам в этом поможете. Через месяц оттуда вам пойдет по тысяче новых моторов в месяц, ну через два месяца в крайнем случае, причем вместе с новой коробкой передач. А вы у себя придумаете, как все это, установленное на простенькую раму, совместить с вашими колесами, рулем и прочей лабуденью.

— А ты уверен, что получится все за пару месяцев сделать?

— Не попробуем — так и не узнаем. Но вы своих инженеров сначала к нам в Кишкино пришлите, пусть посмотрят на единственный пока модельный огородный трактор, а заодно прикинут, как быстро они смогут повторить эту незамысловатую конструкцию. С учетом того, что вам… им мотор пойдет уже шестицилинлровый, в двадцать восемь сил, и дизельный. А вы подумаете, где для нового трактора стартеры брать и аккумуляторы. Подсказываю: чисто теоретически стартеры смогут и в Ворсме изготовить, но немного и лишь для начала, а про аккумуляторы я просто не знаю — но, думаю, вы и знающих людей отыскать сможете.

— А когда все твои предложения окажутся пшиком и мы планы сорвем уже окончательно…

— То вы просто начальству скажете, что повелись на обещания Шарлатана, который сулил горы златые — а вы ему просто не смогли не поверить, ведь даже сам товарищ Сталин ему доверял.

— Ну ты и авантюрист!

— Шарлатан я. И об этом все знают.

— Когда к тебе в деревню инженеров присылать?

— А чего они сейчас бесплатно по домам-то сидят? Вызовите их, со мной в самолет посадите — а завтра-послезавтра они поездом вернутся и вам об увиденном доложат.

— Все у тебя так просто…

— Но результат-то каждому виден! Я и у вас, пока сюда ехал, павловские автобусы на улице заметил.

— Заманчиво ты говоришь, но, боюсь, заводчанам все это очень не понравится.

— Ну да, ведь всерьез работать придется. Но есть такая штука, как партийная дисциплина, про комсомольский энтузиазм забывать тоже не стоит. Особенно про комсомольский: вы еще с Маринкой Чугуновой поговорите про энтузиазм этот, она вам много про стимулы для комсомольцев рассказать сможет.

— Это второй секретарь обкома комсомола? Она вроде твоя родственница?

— Да, четвероюродная племянница, или тетка, мы так до конца не разобрались. Но если родословную копнуть, ты тоже оба можете оказаться моими пятиюродными дядьками… или внуками. Но учтите: стимулы там непростые будут, и утверждать их вам придется. Обидев при этом, почти наверняка обидев, некоторых заводских коммунистов. Примерно так же, как на ГАЗе товарищ Сталин обидел Липгарда и всю его шоблу…

— А вот это уже… интересно. Мы эту Чугунову пригласить в ближайшее время сможем?

— Вряд ли, она вдова с тремя детьми, младшему и года нет. Но у вас же самолет, полчаса до Горького.

— Это самолет Смоленского авиазавода, Дмитрий Михайлович его вообще на день поносить взял.

— Это плохо, придется вам на машине в Горький ехать. Или себе самолет завести.

— И кто его нам даст?

— Дмитрий Михайлович же первый секретарь смоленского обкома? Мы можем попозже и про смоленский авиазавод поговорить, есть у меня некоторые по этому поводу мысли. Но не срочные! — добавил я, глядя, как напряглись мои собеседники. — Сначала забудем про тракторные заводы, и вот потом…

— Кажется, я начинаю понимать, почему в Горьковской области на тебя чуть ли не молятся, — хмыкнул Георгий Николаевич. — значит так договариваемся: завтра… да, завтра к тебе в деревню наши инженеры приедут, я постараюсь с товарищем Чугуновой на неделе встретиться, Дмитрию Михайловичу тоже есть уже над чем подумать. А затем мы с тобой…

— Вы без меня. Я вам больше не нужен: в тракторах я все равно ничего не понимаю, и вообще в любых заводах. Я понимаю, как правильно над проблемами думать — но вы уже и сами поняли, как это делать правильно, а это как не велосипеде кататься: один раз получилось — и всю жизнь вы на нем кататься сможете без проблем. Второй раз этому уже учиться никогда не придется…

— Вовка, а ты не знаешь, почему мне тебя стукнуть хочется?

— Нет. Но я знаю, что вы меня уже никогда не стукните, и знаю почему.

— Ну что, закончим на этом? Пошли, Шарлатан, угостим тебя обедом, а потом и домой отправим. Но если что, ты же хотя бы по телефону совет дать сможешь?

— Я вам совет сразу дам, причем на все обозримое будущее достаточный: вы всегда в любой проблеме сами сможете разобраться если эту проблему рассмотреть с определенной стороны. Вот именно так на все проблемы и смотрите: мол, забыть бы о тебе и никогда больше не вспоминать. И уже исходя из этого начинайте думать, что для такого забвения нужно сделать.

— Да ты философ!

— Шарлатан я. Шар-ла-тан. А что у нас на обед будет? Надеюсь, кабачки в меню не значатся?

Глава 17

Все же приятно работать со взрослыми, умными и решительными мужчинами! И очень полезно в плане культурного развития: товарищ Сергиенко (главный инженер Павловского автозавода) до Нового года придумал (я специально записал и подсчитал) четырнадцать эпитетов к слову «шарлатан». Это не считая матерных, на которые мне намекали, но никто при мне их не воспроизводил, так что их количество мне осталось неизвестно. А эпитеты он придумывал каждый раз после встреч с инженерами двух тракторных заводов, так как каждая такая встреча приводила к серьезной корректировке планов по строительству заводика в Ваче. А переделка планов по строительству уже частично заработавшего завода — дело исключительно муторное, да и затратное. Однако польза от всех этих корректировок была, причем взаимная, и Павлово получало приличные бонусы, и «трактористы».

А еще счастье привалило ворсменским генераторщикам: строящийся в Богородске «вероятно тракторный» завод был на лету перепрофилирован под выпуск стартеров, что было проделать совершенно нетрудно, так как пока там только коробки цехов поднялись, на которых еще даже крыши поставить не успели. Что же до завода в Ваче, то там пока что заработал только литейных цех, на котором должны были отливаться чугунные заготовки для «маленьких» моторов, а вот механический цех, который к Новому году тоже успели подвести под крышу, был укомплектован ранее не запланированными станками (привезенными аж из Смоленска) и теперь там должны были изготавливаться насос-форсунки для всех дизелей. А производство «маленьких» моторов целиком было отложено на конец следующего лета, когда — по «скорректированным планам» — там будет выстроено еще два цеха.

Владимирский завод никто останавливать не стал: в целом первым секретарям моя идея понравилась, но вот детали ее имплементации они решили сильно поменять. Сразу после того, как в Смоленске, буквально на коленке переделав пяток уже «частично готовых» тракторов под павловские моторы, свое производство двигателей, как я слышал, там было решено ликвидировать. Я слышал, а вопли из Ленинграда из-за отказа от их «гениальной конструкции» в Москве можно было услышать даже без телефона, но на них никто уже внимания не обращал. Тем более не обращал, что ленинградские трактора уже на нескольких заводах сразу было решено снимать с производства — сразу после того, как во Владимире изготовили (пока еще тоже на коленке) рамный трактор с шестицилиндровым вариантом «маленького мотора» павловцев. То еще чудище хайтека и особенно промышленного дизайна у них получилось, но, по слухам, товарищу Сталину чудище понравилось, ведь оно теперь было с кабиной для тракториста. А что касается дизайна, то его и поменять не особо сложно…

А еще два решительных дядьки решили кооптировать в свое сообщество третьего такого же: Николая Ивановича Чмутова, который работал первым секретарем обкома уже тульского. Исключительно в корыстных целях кооптировали: в Тульской области были единственные два (сколь бы ни смешно такое определение звучало) маленьких артельных металлургических заводика, которые полностью работали «на собственном сырье» — то есть и руду из-под себя копали, и топливом местным пользовались. А на этой металлургической базе «сообщники» затеяли выстроить и новый моторный завод, все же в Павлово на всех моторы изготовить в нужных количествах просто не имели возможности. Да и в будущем не поимеют, все же от планов производства «Векш» у нас никто не отказывался. Однако постройка нового моторного завода намечалась на весну сорок восьмого, то есть начало строительства на весну намечалось, а пока мне друзья и знакомые с редким постоянством спешили сообщить о новом эпитете, придуманном товарищем Сергиенко — и я не отказывал себе в удовольствии лично съездить в Павлово и новый эпитет прослушать в исполнении автора: если эти слова на бумаге читать, то выглядят они чуть ли не панегриком, а вот с авторскими интонациями они смысл приобретают скорее всего строго противоположный.

Впрочем, в Павлово я ездил все же не ради того, чтобы насладиться искусством речитатива, а чтобы узнать об очередных изменениях планов и связанных с этими изменениями новых потребностях в… да во всем. И чтобы потом куда-то звонить или ехать и уговаривать разных людей по возможности эти потребности срочно удовлетворить. И меня радовало то, что вчерашние «острые неудовлетворенные потребности», требующие немедленного вскакивания и потрясания всеми моими наградами перед руководителями разных предприятий, постепенно превращались в регулярные плановые поставки. В Ворсме осенью с чувством глубокого удовлетворения закрыли, наконец, собственное производство шариков для подшипников и отправили ненужное теперь оборудования в печь металлического заводика — потому что выстроенный в Касимове новенький завод «Спецподшипник» теперь нужные шарики, причем уже отсортированные по калибру, отгружал в нашу область в достаточных количествах, да и качество у тамошних шаров было заметно выше. Все же «горизонтальные связи» товарища Киреева с тамошним первым секретарем товарищем Марфиным давали весьма положительные результаты.

А еще товарищ Сергиенко мне сказал, что теперь я могу не беспокоиться о будущем производстве «огородных тракторишек»: завод в Богородске их, конечно, производить уже никогда не будет, а вот строящийся завод в том же Касимове и нашу область этими машинками в достатке обеспечит. Потому что Касимовский тракторный, хотя и строился в Рязанской области, и станками из Горького должен был быть обеспечен, и почти все нужные комплектующие от нас туда будут отправляться. То есть те же моторы, стартеры, шины… С шинами, кстати, товарищ Киреев решил поступить просто: так как в Дзержинске и так воздух здоровья не прибавляет, он решил, что новенький резиновый заводик в городе атмосферу уже не ухудшит. А шины из этой резины (в первую очередь для будущих «Векш», но и для тракторов тоже) должны будут делаться уже в Муроме. Причем их возить будет уже совсем недалеко: павловцы прокинули «рабочую узкоколейку» до Вачи, а высокое начальство решило, что еще тридцать километров рельсов до железки из Мурома в Арзамас будут полезны не только автобусостроителям, но и вообще всей областной промышленности, и ее запланировали выстроить уже следующей весной. По внутренним областным планам — и я подозреваю, что об этой дороге даже железнодорожники не подозревали так как она числилась как «внутризаводская» — зато ее строили очень быстро. Правда, там нужно было еще парочку мостов по пути поставить, но товарищ Сергиенко сказал, что «фонды на это область выделила».

Перед Новым годом, двадцать пятого декабря Кишкино проездом посетил Лаврентий Павлович. Но посетил он вовсе не по мою душу: вероятно товарищ Киреев проникся проблемами Горьковского комсомола и взял дело в свои крепкие руки. Так что Лаврентий Павлович всего лишь собрал всех школьников в актовом зале и торжественно вручил Марусе орден «Знак почета», сообщив всем присутствующим, что он очень рад вручать награды младшим Кирилловым и выразил надежду, что ему еще неоднократно предстоит по такому поводу порадоваться. Все же бурное возрождение тимуровского движения в стране в Москве тоже очень высоко оценили…

На совещании в Москве руководители областей кратко доложили о достигнутых успехах, и Иосиф Виссарионович для себя отметил, что три области (не считая уже традиционных успехов горьковчан) смогли его приятно удивить. То есть планы в промышленном производстве все равно нигде, кроме Горьковской области, выполнены не были, но положительные сдвиги все же были уже заметны. И особенно они были заметны в Рязанской области, где по инициативе товарища Марфина в прошедшем году было выстроено целых шесть очень нужных стране заводов. Причем заводы были выстроены не по госпланам, а в инициативном порядке и за счет бюджета области, но менее важными они не стали. И в следующем году, когда заводы заработают на полную мощность, Рязанщина уже наверняка со всеми промышленными планами справится. А еще, скорее всего, справится и с планами в области сельского хозяйства: все же Касимовский тракторный завод, который планировалось запустить весной, поможет хозяйствам техникой и провалов, как в прошлом году, товарищ Марфин уже не допустит. С топливом для сельского хозяйства вопрос был в принципе решаемый, а инициативу товарища Марфина по строительству в области нефтеперерабатывающего завода следует, скорее всего, поддержать. Но в любом случае это планы на не самое близкое будущее: все же заводы по мановению волшебной палочки не появляются. Хотя…

После окончания совещания товарищ Сталин отловил уже собирающегося уезжать товарища Струмилина:

— Слава, вот ты можешь объяснить, почему заводы, которые выдумывает наш Шарлатан, на свет появляются через пару месяцев, а не через несколько лет?

— Могу. Причем сейчас уже легко могу это объяснить. Но не в коридоре же!

— Тогда давай зайдем ко мне, тебе на объяснения сколько времени потребуется?

— Чтобы все детали расписать, то неделя, и нужна будет помощь Людмилы Келдыш: там математика очень непростая оказывается, а если просто чтобы понять в общих чертах, то минут десять-пятнадцать.

— Пятнадцать минут у меня есть… садись, рассказывай.

— Если совсем коротко, то заводы у него придумываются не новые, там только корпуса цехов новые строятся — а это дело недолгое. Строится три-четыре кирпичных коробки, рядом электростанция маленькая, которые в Ворсме на потоке производятся — и завод готов.

— А станки, оборудование…

— А там новых станков очень мало нужно, он ведь придумывает не новые производства как таковые, а использование уже существующего оборудования в более эффективном режиме. Поэтому чаще в новые цеха просто переставляются старые станки оттуда, где они плохо используются, ну, еще, конечно, что-то по мелочи и нового добавляется. С теми же тракторами как получилось: два завода исключительно паршиво делали моторы. А он предложил по сути дела станки с этих производств выделить в новый, исключительно моторный завод. Его предложение, конечно, в лоб реализовывать не стали, юноша-то предложил ради этого тракторные заводы остановить на несколько месяцев, но сама по себе идея после проработки деталей инженерами-технологами и экономистами оказалась исключительно здравой. И экономисты — не инженеры, а именно экономисты — в рамках предложенной концепции разработали более эффективный вариант. Не такой быстрый как мальчуган этот придумал, точнее даже не такой нахрапистый, зато гарантированный. Причем для товарища Попова и особенно для товарища Пальцева его предложения выглядят вроде как приводящими к гарантированному срыву плановых заданий по тракторам, но мы из за это наказывать не станем: планы-то они сорвали по сорок седьмому году, но уже в следующем, причем еще до начала посевной, они отставание наверстают, а потом и вовсе начнут плановые задания перевыполнять.

— Ты же говорил, что перевыполнение планов — это откровенная диверсия.

— Не я говорил, а Шарлатан, я только за ним пересказывал. И он это, кстати, не просто сказал, а доказал строго математически. Но только при условии, что перевыполнение происходит на промежуточных этапах изготовления продукции, а речь идет о перевыполнении планов по сдаче уже готовых машин, которых экономике страны всегда хватать не будет. Так что перевыполнение перевыполнению рознь, к тому же здесь оно будет следствием повышения производительности труда. Забавного такого повышения: работу будут делать меньше людей на меньшем числе станков, а продукции они будут давать больше — и все это не за счет использования каких-то новых суперсложных станков, а просто за счет перераспределения производственных мощностей. То есть все это будет проделано исключительно административными методами.

— То есть, ты хочешь сказать, Шарлатан придумал новые административные методы?

— Методы те же, он просто придумал, как эти методы более эффективно использовать. У него на семинаре четыре дня из шести мы как раз изучали, как правильно определять нужные методы воздействия на объекты и как вообще способы воздействия выбирать. Правда, Людмила Всеволодовна сказала, что для оптимального выбора нужно такой объем вычислений проделать, что даже если всю страну за арифмометры посадить, нужный результат годами ждать придется. Но парень как-то научился это упрощать, да и, должен сказать, руководство областей, которое с Шарлатаном связалось, начинает на интуитивном уровне верные решения принимать.

— А без мальчишки этого что, никто верных решений принять не способен?

— А кто мальчику ордена да медали лауреатские вручал?

— Хм, а это-то тут причем?

— Ну как бы тебе объяснить…

— Словами.

— В теории игр есть две стратегии, причем строго противоположных: стратегия максимизации прибыли и стратегия минимизации потерь. Так вот, мальчишка придумал, как обе эти стратегии объединить, с позиции руководителей предприятий объединить: он этим руководителям открытым текстом предлагает все неудачи валить на него, ведь вряд ли ты будет наказывать самого молодого лауреата. А все успехи смело на себя записывать, так как ему и без того наград и славы достаточно. И руководители эти, верные решения принимать — хотя бы на интуитивном уровне — все же умеющие, теперь просто не опасаются их принимать! Те же Попов и Пальцев: они, правда в рамках предложенной Шарлатаном концепции, приняли, на мой взгляд, решение максимально оптимальное — я насчет строительства общего моторного завода говорю. Но не побоялись его воплощать начать просто потому, что оба они почувствовали мощную «защиту от дурака» в лице Героя соцтруда и лауреата…

— Это ты имеешь в виду защиту от меня?

— Нет, от Вознесенского.

— А ты разве считаешь его дураком?

— Я прямого начальника дураком считать права не имею, но, судя по тому, сколько планов скорректировал, причем с очень наглядным экономическим эффектом, простой девятиклассник…

— Одиннадцати лет от роду. Я, пожалуй, с этим мнением… не высказанным, а просто результатами работы продемонстрированным товарищем Шарлатаном, соглашусь. Предварительно соглашусь, приму в качестве рабочей гипотезы. А ты мне тогда подготовь вот какую справку… сам подготовь, я тебе еще приказ отдельный напишу, относительно неразглашения результатов анализа нужной информации. Сколько тебе времени потребуется?

— До конца января устроит?

— Нет, конечно, мне она еще вчера нужна была, но ты же выше головы не прыгнешь. В общем, просто не затягивай, хорошо?

На празднование Нового года к нам приехала Маринка с семейством. То есть она вообще-то к родителям приехала, в Павлово — но там у ее родителей был маленький домик без особых удобств — и я предложил ей по крайней мере детей у нас оставить. Потому что баба Настя и мама с отцом (и с Анастасией и Дашей) занимали две смежных комнаты на первом этаже дома, мы с Марусей на третьем разместились, а на втором три комнаты (хотя и не очень больших) и заняты не были. А от Кишкино до Павлово теперь можно было и зимой на машине доехать меньше чем за полчаса: на бывшем Горьковском автобусном теперь делались и снегоочистительные машины, и павловцы (то есть горсовет) три таких себе (за сверхплановые моторы) отъели. А еще одну получила администрация Ворсмы, поэтому и в городе все дороги регулярно чистились. А так как в Кишкино проживало уже больше полусотни рабочих Ворсменских заводов, и к нам дорога всегда была теперь проезжей. Ну а когда она приехала, мама предложила Маринке дурью не маяться и самой тоже у нас остановиться, имея при этом в виду, что на празднование в Павлово я ее отвезу чтобы «за столом насухую не сидеть».

Приехала Маринка не на один день, она на две недели отпуск на работе взяла. То есть ее с работы в отпуск просто выгнали: у нее за сорок седьмой он остался неиспользованным — и бухгалтера в обкоме этим были сильно недовольны, ведь обком — это не завод, там неиспользованный отпуск денежной компенсации не подлежал — так что ей просто отпуск «нарисовали» с двадцать девятого декабря на полных две недели, которые «можно было считать сорок седьмым годом», раз он в сорок седьмом начался.

А вообще-то она рассчитывала во время отпуска еще и подготовкой диплома заняться: пришло ее времечко превращаться в «специалиста с высшим образованием», а так как тема ее диплома была как-то связана с проектированием турбин, ей у нас вообще было максимально удобно этим заниматься. Просто потому, что я-то с турбинщиками был неплохо знаком и всегда мог их попросить «помочь моей близкой родственнице».

Понятно, что за дипломом она с утра до поздней ночи не сидела без перерывов, все же ей иногда и на поесть нужно было прерваться, и на строго противоположные процессы. Ну и просто посидеть, глазами отдохнуть. И мы во время таких перерывов (которые на «просто отдохнуть») периодически всякие вещи обсуждали. Мама-то заботу о ее ребятишках целиком на себя взяла, так что возможность просто «ни о чем потрепаться» у нас была. И вот во время одного такого разговора ни о чем Маринка пожаловалась, что нигде не может найти справочников по материалам для турбин:

— Их и в городских библиотеках нигде нет, и здесь. Я-то думала, что хоть на турбинном нужные справочники найду — а нету!

— Как это на турбинном нету? Они же турбины делают вовсе не по наитию!

— Ну да, только они турбины делают низкотемпературные, для пара давлением до сотни атмосфер и с температурой до трехсот градусов. А я сдуру взяла темой диплома расчет сверхкритических турбин, там и давление за триста атмосфер, и температура свыше шестисот градусов! То есть… что я тебе-то жалуюсь, ты ведь и слов таких не поймешь!

— Слова-то я как раз понимаю, а у тебя-то в чем проблема? Пар, как я понимаю, сухой, насчет коррозии лопатки из нержавейки проблемы все снимают.

— Все, да не все: мне инженеры с турбинного сказали, что используемые ими сплавы ползут уже при температуре в шестьсот пятьдесят. Сначала отпускаются, а затем ползут, а нагрузки-то на лопатки сверхкритических турбин огромные! Ладно, забудь, ты-то мне тут точно не помощник…

— А вот помощник! — слова Маринки пробудили во мне воспоминания о когда-то виденном на ютубе ролике про изготовление турбореактивных двигателей. Я закрыл глаза, ролик буквально встал перед ними и я процитировал вспомненное:

— Сплав, содержащий не менее семидесяти процентов интерметаллида титан-алюминий-никель-три имеет диапазон рабочих температур свыше девятисот градусов Цельсия без потери прочностных свойств. Добавление к сплаву вольфрама, а лучше иттрия и тем более рения в количествах от процентов до долей процента позволяет увеличить этот диапазон до тысячи двухсот градусов и выше.

— Вовка, ты что это сейчас сказал?

— Я сказал то, что когда-то где-то прочитал. Только я не знаю, что такое интерметаллид и про рений и иттрий не знаю. То есть про иттрий знаю, это элемент химический такой… рений, наверное, тоже элемент…

— Ну-ка, повтори, я запишу. Осталось только узнать, где такие сплавы делают. И где вообще берут титан, а уж алюминий и никель я найду. Надо в университет к химикам заехать, разузнать у них еще и про иттрий этот с рением. Ну и… послушай, а если такой сплав при тысяче двухстах градусов даже не плавится, то как его вообще можно выплавить?

— Тетенька, ты кого тут спрашиваешь? Я что-то здесь никого не вижу.

— Тебя спрашиваю.

— А могла бы у Маруси спросить, или у Анастасии с Дашей, они бы тебе не хуже меня ответили. И даже лучше: девочки-то нехорошими словами не ругаются!

— Ты вообще-то гад: сказал вроде очень важную вещь, а пояснить не хочешь!

— Маринка, я просто Шарлатан. А вот ты у нас кто?

— Ну, студентка-заочница, диплом, как видишь, делаю.

— Дура ты, а не студентка! Ты у нас второй секретарь обкома комсомола! Так что быстренько встала, быстро собрала конференцию молодых ученых-химиков, обрисовала им задачу, сроки сжатые поставила — и сиди себе, плюй в потолок, жди положительного результата.

— Сам дурак! Но насчет конференции это ты, похоже, неплохо придумал. Вот только под каким соусом ее устраивать?

— Ты в отпуске где была?

— Я и сейчас в отпуске.

— Я про потом спрашиваю. Ты была в отпуске в Ворсме, посетила турбинный завод, услышала про определенные трудности и, как комсомольский и очень ответственный секретарь, информацию о трудностях мимо ушей пропустить не смогла. А так как в нашей стране партия и правительство всячески пекутся о переводе электростанций на сверхкритические и ультрасверхкритические котлы и турбины…

— Да, ты действительно Шарлатан. С большой буквы Шарлатан, просто с огромной. Может, статью об этом в комсомольской газете, или даже в «Юном Шарлатане»…

— Все же ты как была… Маринкой, так ей и осталась. Тематика-то относится к вопросам государственной важности и покрыта мраком государственной тайны!

— Это кто тебе сказал?

— Это я тебе говорю. Лауреат, между прочим, Сталинской премии первой степени, и дважды кавалер ордена Ленина за работы, как раз по секретным темам и проведенные.

— Ну ты и трепло!

— Мне что, позвонить Лаврентию Павловичу, чтобы он тебе мозги вправил? Думаешь, он просто от нечего делать к нам в деревню приехал Марусю орденом награждать?

— Я не… — Маринка аж побледнела.

— Правильно думаешь, но вот всем об этом рассказывать не надо. Делай важный вид, надувай щеки… очки еще с темными стеклами надень, чтобы на секретного агента похожей быть. Люди — они всякие секреты любят, и если будут думать, что им предлагается секретные секреты изучать, то они тебе все за неделю изучат!

В дверь заглянула Маруся:

— Маринка, ты его слушай! Я вот послушала и ты смотри, какой у меня теперь орден есть! И у тебя такой будет! А вообще мама обедать всех звала, давно уже, а вы тут спрятались. Пошли уже, баба Настя такой борщ сварила!

Снова в Кишкино Маринка заехала уже в начале февраля, причем заехала именно «пожаловаться»:

— Вовка, спасибо тебе большое: в университете химики сплав, про который ты говорил, проверили и там действительно рабочая температура получается больше девятисот градусов. Так что я в дипломе как раз такую турбину рассчитаю. Но так как изготовить ее не получится, боюсь, что красный диплом мне не получить.

— Почему не получится турбину сделать?

— Титан-то, сказали, найти можно, но сплав… его нужно будет плавить в тигле из окиси циркония, а вот с ней у нас в стране плоховато. То есть я вообще не знаю, где ее отыскать можно.

— Не знаешь, говоришь… Послушай, родственница, я всех твоих полномочий не знаю, но ты-то их знаешь. Так что ответь мне честно и откровенно: ты боишься зайцев?

— Что?

— Шутка такая. Ты мне вот что ответь: можешь небольшую геологическую экспедицию организовать? Например, от университета?

— Могу наверное, а тебе зачем?

— Не мне, а тебе. Ходят непроверенные слухи, неизвестно кем распространяемые — а я, например, их никогда не слышал и тем более никому их не пересказывал — что возле Итманово, между Итманово и Саврасово, если быть точным, на небольшой глубине лежит россыпь титан-цирконового песка. Пусть ее университетские геологи найдут, только ты им не говори, что им искать там нужно будет. Они найдут и сами тебе скажут.

— Ну, допустим, они ее найдут. А как нам оттуда циркон достать?

— Тебе его другие люди достанут и вообще бесплатно отдадут. В качестве отхода производства. А обоснование экспедиции ты дашь такое: шла случайно мимо, счетчиком Гейгера помахивая, и заметила на счетчике непорядок. Там еще уран и торий в ассортименте, не сказать, что в изобилии…

— Так, а ты откуда про уран знаешь?

— Вижу, напрасно я тебя дурой называл. А раз ты умная, то вот о чем подумай: за формулы золотые звезды даже академикам не дают. Но так как ты теперь у нас не дура, а умница, то выводы из своих раздумий оставь при себе, это-то понятно?

— Понятно. Значит, гуляла я со счетчиком по полям и лесам… а с тобой вообще незнакома… Но если что, то детей моих ты растить и воспитывать будешь!

— Фигушки, им и одной мамки-орденоноски вполне хватит. Причем многажды орденоноски, прошу заметить. Задача понятна? Тогда иди работай…

Глава 18

В начале января сорок восьмого года в области случилась очередная раздача госнаград, и два павловских моторостроителя — Павел Вершинин и Михаил Окунев — получили по «Трудовому Красному Знамени». И «молодые» участники из моторостроительной команды получили еще и четыре «Знака почета». Не за то, что сумели передрать германский дизель, а за то, что фактически на основе германской модели они разработали целую линейку моторов разного назначения. То есть две линейки, «больших» и «маленьких» моторов. «Большие» начинались с четырехцилиндрового мотора в семьдесят сил, следующим в линейке был уже шестицилиндровик на сотню сил (два шестицилиндровика, рядный и V-образный), а замыкал линейку двенадцатицилиндровый двигатель мощностью чуть больше двухсот сил. А «маленькие» включали в себя двухцилиндровый («модельный») оппозитник на девять лошадок и такие же моторы с четырьмя, шестью и восемью цилиндрами.

И вот «большие» моторы делали в Павлово, а скоро должны были их и в Тульской области выпускать, ну а маленькие — в серию их все же окончательно было решено запускать на новеньком заводе в Ваче. Что же до «Векш» — тут возникли проблемы совсем уж неожиданного свойства. То есть для любого наивного чукотского юноши неожиданного: Павловскому автобусному заводу план по выпуску автобусов на сорок восьмой год увеличили вдвое. Имея в виду то, что на заводе как раз закончили строительство нового сборочного цеха…

Однако в Советском Союзе партия всегда всем в решении разных проблем поможет, и на очередной моей встрече с товарищем Сергиенко он сказал:

— Шарлатан, все нехорошие слова, которые я про тебя говорил, я забираю обратно. Они мне сейчас очень нужны для товарищей из обкома… у тебя есть полчасика? Я с тобой вот что хотел обсудить…

Обсуждать он решил, как все же в обозримые сроки производство «Векш» запустить — а запускать их нужно было уже на новом автозаводике. Партия и товарищ Киреев лично очень переживали, что Левобережная часть области «очень плохо развита в промышленном смысле», и новый автозавод в обкоме решили выстроить в поселке Красные Баки. Ну да, лучшее место для нового завода: до Нижнего всего полтораста километров по железке (а от нее еще пять километров по проселку). Народ живет по «нормам» начала двадцатого века, то есть на жителя приходится почти по четыре метра жилья, если кто там и может числиться рабочим, то это лесорубы (то есть все же древопереработчики) и химики (тоже древопереработчики, там формалин на всю страну из дров добывали). И, что придавало поселку особую привлекательность, с электричеством там было вообще никак. То есть имелось все же электричество, при лесозаводе электростанция была, работающая на отходах лесопереработки, с двумя генераторами киловатт по триста вроде…

Выслушав все жалобы главного автобусного инженера, я, подумав, ответил просто:

— Дядь Петь, я твои намеки про электричество не понял и просить дядю Алексея сверх плана электростанции для Красных Баков не стану, это пусть обком комбинат уговаривает, не забесплатно, конечно. А вот на главный вопрос я ответа от тебя не получил: когда обком запланировал начало производства «Векш»?

— На когда получится. Но товарищ Киреев хочет, чтобы завод выпускал тысяч по двадцать-двадцать пять машин в год, а ведь мы даже здесь думали выйти, причем через года полтора, на двенадцать тысяч. Сам знаешь: металла нет, а с новым планом по автобусам его и не будет…

— Понятно… то есть ничего не понятно. А что товарищ Киреев насчет фондов говорил?

— Тебе такие слова еще рано знать. А если на простой русский перевести, то обком создаст все условия для организации в районе артелей по производству стройматериалов. Ну и стекло… только мне как-то энтузиазм ребят из Бора заметить вообще не удалось.

— Мне на строительство сейчас плевать, тут все проблемы решаемые. А как насчет станков и оборудования?

— Как обычно…

«Как обычно» в Горьковской области было вообще-то не очень обычным для Советского Союза. То есть кое-что здесь оставалось «обычным» с еще довоенных времен: многие большие предприятия (особенно оборонные предприятия) имели свои собственные производства нужного оборудования и даже станки некоторые там для себя делали. И такие инструментальные производства (а местами и станкоинструментальные) на большинстве крупных заводов изначально планировались, но товарищ Киреев в тяжелую военную годину все эти «мощности» большинства горьковских заводов консолидировал, создав, по сути, «теневое производство» очень много чего стране необходимого. Мне товарищ Сергиенко даже рассказывал, как для артиллерийского завода какие-то станки делались то ли на пяти, то ли на шести разных заводах, и тогда в этом и завод автотракторного инструмента сильно поучаствовать успел: в Павлово для станков станины отливались и делались какие-то держатели нестандартные для резцов, другие заводы что-то другое делали — и буквально из ниоткуда «возникали» совершенно внеплановые станки неизвестно чьего производства. А по окончании войны (и когда товарищ Киреев стал первым секретарем обкома) эта практика лишь расширялась: в состав таких «виртуальных станкостроительных заводов» и многие артели включались. По крайней мере ворсменские металлурги не только батареи и ванны из чугуна отливали — и из-за такого участия в горьковском станкостроении они и руду извне получали сколько хотели…

А теперь таким же способом предполагалось и новый автомобильный заводик укомплектовать. Точнее, все же доукомплектовать, серийные станки туда все же с серийных заводов отправлялись. А вот все остальное предстояло «как-то сделать самим». На как-то самостоятельным образом выстроенном заводе.

Ну а что нужно, чтобы завод таким образом построить, было в общем-то понятно, чай не впервой — так что я снова пришел в гости к товарищу Ильгарову. Дядька Бахтияр меня выслушал, посмеялся конечно — и принялся за работу. А еще за работу принялась Маринка: я ее попросил выбить через Сергея Яковлевича новенький Ил-12 для ПАЗа, объяснив, что без собственного самолета автозавод в далекой деревне уж точно не выстроить. Причем детально расписал ей и способ такого «выбивания» — и «родственница», все равно сомневаясь в том, что хоть что-то из этого может получиться, согласилась «попробовать». Ну и где-то до середины марта и пробовала, правда потом позвонила мне и обозвала разными словами. В основном, конечно, приличными — но вот самый неприличный эпитет «жопа с ушами» меня только рассмешил…

А я все это время в основном все же тратил на учебу в школе: все же действительно я почти все, что учил в старшей школе, основательно подзабыл и восстанавливать знания приходилось уже всерьез. И, сколь ни странно, больше всего приходилось налегать на математику. Потому что с каким-нибудь матричным исчислением у меня проблем не было, а вот с обыкновенной алгеброй, которая мне в работе и не пригождалась никогда, пришлось повозиться. С физикой тоже, но учебник Перышкина показался мне просто сборником очень интересных рассказов, настолько в нем все было просто и понятно. Настолько просто, что я без труда постоянно получал по физике «пятерки», хотя в прошлой жизни, изучая эту же физику по учебнику Кикоинов, я с огромным трудом получил в аттестат «четверку». И понял, почему наша школьная «физичка» настоятельно нам советовала «где-то найти учебник Перышкина»: мне «повезло» через год после замены учебника к физике приобщиться и старые книжки, хотя и с трудом, найти было все же можно. А «труд» объяснялся просто: учебники тогда все покупали, а старые чаще всего по окончании учебного года тут же в макулатуру сдавали: пионерам-то очень приличные «планы» по сбору макулатуры назначались и без использования такого «сырья» их почти невозможно было выполнить…

Кстати, тоже это стоило бы взять на заметку, но это как-нибудь потом, когда много времени свободного появятся. Да и не срочно: все же сейчас пока еще учебники «передавались из поколения в поколение», так как из страна печатать просто не успевала. А пока мне приходилось заниматься делами уже совсем другими. То есть в свободное от учебы время приходилось.

С тракторными заводами, слава богу, товарищи первые секретари сами все свои проблемы решили. Пока лишь частично: во Владимире потихоньку переходили на выпуск дизельных тракторов с моторами в двадцать шесть сил — а потихоньку, так как в Ваче моторный завод еще не заработал и штук по десять таких моторов в сутки изготавливались в Павлово из Вачских отливок. Но и это позволило заводу почти вдвое увеличить производство тракторов — а в результате и правительство «обратило особое внимание на проблемы Вачи». Там-то планировалось (павловцами) основные механические цеха укомплектовать «самодельными» станками (ну и теми, которые позже с моторного производства во Владимире снимут), а вот правительство решило, что «ждать милостей от природы» — не наш метод и все нужные станки завезли из Австрии и Германии. Ну молодцы, что сказать: в Ваче новые цеха для станков только в начале апреля строить начинать хотели. Зато теперь лично меня «проблемы Вачи» волновать вообще перестали: туда прибыла какая-то воинская часть, сугубо строительная, и, как мне дядя Петя Сергиенко сказал, цеха там уже в мае и выстроят, и все оборудование в них установят. А с жильем для потенциальных новых рабочих павловцы уже все продумали и даже с нужными артелями обо всем договорились, так что и дома там новые построить успеют.

Для новых рабочих новые дома: весной сорок восьмого только в области ФЗУ должны были выпустить под сотню тысяч «молодых талантливых рабочих» — а это уже привело к серьезным проблемам относительно предоставления этим молодым и очень талантливым рабочих мест. И эта проблема, похоже, не только у нас в области возникла, так что весной, еще в апреле, была полностью отменена «мобилизация» выпускников седьмых классов на обучение в эти самые ФЗУ. Вот так: рабочих везде не хватало, но молодых рабочих стало просто неуда девать…

Впрочем, это было явлением сугубо временным, и с ним «боролись» не только у нас в области: я точно знал, что «малые предприятия» строились и в Смоленской, и во Владимирской области, и в Тульской с Рязанской, да, наверняка, и в других областях народ «передовой опыт» старался перенять. А конкретно в нашей начиная с марта народ начал активно готовиться к посевной, правда, тоже «на основе передового опыта».

Раньше-то как народ готовился: на МТС всю технику в порядок приводили (и обычно это еще в январе заканчивали), а затем народ лежал на завалинках (я до сих пор так и не понял, что этим словом называется) и в носу ковырял, ожидая подходящей для выхода в поля погоды. А сейчас в большинстве колхозов, насмотревшись на результаты, продемонстрированные в прошлом году в Грудцинском сельсовете, готовился уже всерьез. Потому что в уборочную сорок седьмого средний урожай даже пшеницы (культуры, в области мало где популярной) превысил двадцать центнеров с гектара, то есть оказался даже выше, чем на Черноземье.

Объяснялось это просто: пшеницу все же на самом деле у нас мало где сеяли — как раз в силу невысоких урожаев, но в сорок шестом с полями немногочисленными «поступили правильно» — в расчете, конечно, на рост урожаев той же картошки или капусты, то есть хорошо вспахали и хорошо удобрили. А в качестве «хорошего удобрения для полей» использовали заранее подготовленные смеси из торфа, навоза, ила с газовых реакторов (червячное удобрение все же целиком на собственные огороды крестьян уходило) — и удобрения этого (с добавкой фосфатов и калия) на поля высыпали очень много. Торф, конечно, сам по себе — удобрение почти никакое, но почву он разрыхляет очень хорошо, а с добавкой извести или доломита ее еще и не закисляет, а перемешанный с илом (то есть, по факту, перевезенным с юга «концентратом» в виде соломы тех же черноземов) превращает наши суглинки в что-то восхитительное. Да, высыпать на гектар поля пару сотен тонн такой смеси — это тоже трудовой подвиг невероятный, но если уже есть самосвалы и с тракторами особых проблем не наблюдается, подвиг осуществимый. Однако такую «удобрительную смесь» нужно все же заранее приготовить — и в колхозах народ, начиная буквально с января, ее приготовлением и занимался. Заранее ее даже поближе в полям развозя…

В Грудцино тоже от этой работы не отлынивали, все же в прошлом году немного полей таким образом улучшить смогли. И сейчас готовились сев капусты провести на таких «обильно удобренных» полях, а поля под картошку наш сельсовет во всех колхозах успел еще осенью заметно улучшить. Все же газовые генераторы ила дают немного в масштабах мировой революции, но раз уж он «не уступает озерному сапропелю»…

Тетка Наталья, как я уже окончательно осознал, способна была мертвых с кладбищ поднять и отправить их делать работу, которую она решила считать необходимой. Ну, до некромантии пока еще дело не дошло, но когда я ей рассказал все, что знал про сапропель, до того момента, когда на Турбинном рабочие по ее заказу изготовили пяток небольших земснарядов, прошло, по моему, не больше пары недель. А потом ее буквально до морозов проклинали шофера и трактористы Ворсменской МТС: насосы за час по полсотни тонн сапропеля со дна озер вычерпывали — и эти тонны нужно было вывезти в поле и там запахать в землю. Но с соляркой (в отличие от бензина и керосина) в стране проблем особых не было, МТС топливо получала — и тут же тратила. Зато под снег ушло уже очень много полностью готовых к посадке картошки полей, да и некоторые поля, отведенные по плану под ячмень и овес, тоже «свое получили». Пока что «без суперфосфата, калия и торфа с известью» — но и насчет торфа ни у кого сомнений в том, что он в полях появится, не было. Потому что тетка Наталья, если бы этого не случилось, душу из всех колхозников бы вынула…

Но насчет вынимания душ теткой Натальей — это была все же необязательная опция на будущее, а вот Маринка к этой работе (то есть к выниманию душ) уже приступила. Она, конечно, в обкоме предупредила, что сразу после защиты диплома с работы в обкоме уйдет и даже в апреле официально ушла в положенный по закону отпуск для подготовки к защите, но занялась она не подготовкой, а… то есть не подготовкой к защите, а подготовкой к строительству. Сразу после того, как из Красных Баков вернулся дядька Бахтияр, который там свои проекты жилых домов «привязывал к местности», и которого я после привязки к Маринке-то и затащил для обсуждения чисто производственных вопросов.

Завод в Красных Баках было решено строить в основном силами студенческих стройотрядов, и жилье в Ваче собрались только стройотрядами и выстроить — так что она занималась формированием этих отрядов во всех горьковских институтах и техникумах, организовывала обустройство «на местах» временного жилья для студентов, решала вопросы с их питанием и медицинским обслуживанием — в общем, благодаря Маринке весь горьковский комсомол стоял на ушах. И не комсомол тоже: она умудрилась договориться и с преподавателями почти всех институтов о том, что по желанию студентов некоторые из них (ну, кто, по мнению преподавателей, все же в году учился хорошо) могут и экзамены досрочно сдавать. А ведь это — организация экзаменационных комиссий, куча дополнительной бюрократии, так что без вынимания душ тут точно не обошлось. И это еще даже зачетная сессия не началась…

Я тоже постарался сдать экзамены пораньше, но мне-то было куда как проще, чем студентам: и с учителями у меня отношения было в целом неплохие, и Надюха мне во всем потворствовала. Правда, в результате всего мне пришлось сдавать четыре экзамена в течение всего двух дней, но я справился. И справился на «отлично», правда математичка сказала, что пятерку она мне ставит больше из уважения к моим наградам и надеется, что «уж в следующем году»… Я тоже на это надеялся: промежуточные экзамены, в общем-то, ни на что не влияли, а вот выпускные были для меня исключительно важны: я очень хотел получить за школу медаль, которая давала бы право поступления куда угодно без экзаменов. Но если человек был похож на будущего медалиста, на экзамены к нему приезжала комиссия из ОблОНО, а с ними и у Надюхи отношения все еще были отвратительные, и меня там точно не обожали. Так что учиться в следующем году нужно было уже на полную катушку.

Но это было вообще вопросами второго плана, у нас в семье назревали серьезные изменения. Очень серьезные, и хорошо, что я о них вовремя узнал. То есть хорошо, что я вообще о них узнал, случайно буквально услышав, как взрослые, сидя на кухне (а у нас на кухне все взрослые собирались по воскресеньям), обсуждают «проблему». Причем и услышал-то я только потому, что баба Настя буквально кричать на всех начала — и это бабуля, которая даже не меня никогда голос не повышала! Ну да, крапивой отходить — это просто воспитательный момент, а обругать — это же человеку унижение! И поэтому, когда она начала кричать, я прислушался — а услышав достаточно, зашел на кухню и высказал уже свое мнение:

— Ну и чего вы все так орете? Боитесь, что денег не хватит? Так я пойду еще чего-нибудь выдающееся изобрету, премию Сталинскую получу — и с деньгами проблем вообще не будет!

— Вовка, шел бы ты отсюда, тут взрослые люди взрослые проблемы обсуждают. А подслушивать вообще нехорошо.

— А я и не подслушивал, но вы так орали, что даже если бы я уши воском залил, и то бы не смог не услышать. Баба Настя права: у женщин дети, бывает, рождаются, и это совершенно нормально. Вот только, я думаю, тетю Машу все же стоит врачу в Ворсме показать, она ведь уже не молодуха, надо проверить, что все у нее хорошо и послушать, что врачиха скажет, чтобы и дальше все хорошо было. Тетя Маша, ты их всех не слушай, а одевайся и поехали со мной в Ворсму.

— Шустрый ты, Вовка, — усмехнулся отец, — и все-то ты сам решаешь. А вот что другие думают, ты спросить-то забыл!

— Я сам решаю, потому что я сам решаю всегда правильно, а другие, бывает, и ошибаются. И товарищ Сталин подтверждает, что я-то как раз ошибок не допускаю в своих решениях, он мне за это уже вон сколько орденов понавешал!

— Он просто с тобой знаком плохо. А сейчас ты точно ошибся: нынче же воскресенье, в больнице нет никого.

— Нет, так будет: тамошняя врачиха — человек понимающий и отзывчивый. Вдобавок мне она сильно должна…

— Это когда это она тебе задолжать успела? — с подозрением в голосе поинтересовалась мама, причем так поинтересовалась, что у меня аж задница к ремню приготовилась.

— А мне все тамошние врачи должны, ведь это я уговорил дядьку Бахтияра для врачей специальные квартиры спроектировать.

— А, в этом смысле… но все равно, поедете завтра. И ты, Маша, тоже учти: до завтра будешь сидеть спокойно и кашку кушать!

— Да уж, — спокойно заметил дядя Алексей, — лучше уж нам Вовку-то послушать. Ну что, все поели? Тогда, думаю, лясы точить нам пора заканчивать. А ты, Вовка, все же об этом помалкивай.

— А я ничего и не понял: ну поорали друг на друга немножко, с кем не бывает. Вон у тетки Натальи иной раз… все, ушел уже. Теть Маш, я за тобой часиков в восемь зайду…

Вечером я все же не утерпел, с бабой Настей кое-что уточнил. И узнал, что я слишком уж плохо о нашей семье подумал: оказывается, все там тетю Машу уговаривали аборт не делать, а баба Настя заорала только тогда, когда мама моя, отчаявшись сноху переубедить, сказала «ну если уж ей так хочется, то пусть делает».

По дороге в Ворсму (а там и ехать-то было минут пять) тетя Маша сказала, что зря я ее уговаривать пытаюсь, потому что ей перед дядей Николаем стыдно. Но я ответил, что он сейчас с небес на нее смотрит и радуется, что число Голубевых увеличится:

— Ну сама смотри: нас, Кирилловых, четверо уже мелких, у дяди Алексея с тетей Настей тоже, в дядя Николай всегда хотел старшему брату ни в чем не уступить. Сам не успел, к сожалению, но ты же, как за него вышла, сама Голубевой стала — и поможешь ему хоть сейчас брата догнать. Только один вопрос: это кто-то из деревни был?

— Что? А, нет, приезжий, из Сибири откуда-то. Но он, как узнал, что у меня уже трое, так и испарился враз.

— Ну и тьфу на него, будем считать, что его и не было. Я-то только потому спросил, что мы тут все в деревне и так родня, хотя и не прямая, так чтобы дети случайно за братьев и сестер не повыходили потом. Извини, забудь… все, приехали. Пошли, а с врачихой я сам сначала поговорю, пока у тебя слезы просыхают.

— Да, Вовка, ты у нас в семье, получается, теперь вообще как бы за старшего.

— Ну да. А старших надо слушаться! Так что… нам вон туда, на второй этаж…

Все же товарищ Киреев умел всякое организовывать: в Вачу в мае прислали целый батальон солдатиков из весеннего призыва и они как кроты начали копать там землю. Под фундаменты домов копать, под трубы всяких коммуникаций, и вообще на любой стройке (даже на стройке деревенского сортира с ведром) копать приходится много. Дядька Бахтияр теперь сидел в Ваче, внимательно наблюдал, правильно ли там солдатики землю роют, и бил копытом в ожидании «настоящих строителей». Но, в общем-то, напрасно бил: пока яму под фундамент не выкопают, начинать стройку всяко нельзя. А когда к концу месяца все ямы были выкопаны, и «настоящие строители» подтягиваться начали. Не ахти уж какие профессионалы, но в прошлом году немало так студентов класть кирпич все же научились, а так как каменщикам на стройке платили больше всех остальных, то такие студенты как раз и постарались сессии досрочно сдать, ведь это им давало возможность месяцем больше получать «повышенные зарплаты». Конечно, поначалу ручеек «строителей» был жидковат, и там заработало в мае всего два небольших «сводных отряда» — но процесс пошел, и пошел достаточно быстро. Причем каждый день количество строителей росло, а когда закончилась экзаменационная сессия, стройка там закипела с такой силой, что было уже не очень понятно, чем студентов можно будет в августе занять…

И в Красных Баках стройка закипела, но там она уже в мае бурлить стала: туда, еще до студентов, еще и батальон солдатиков прислали. Но не новобранцев, умеющих только копать и кидать, а уже опытных «двухлеток» из военно-строительных частей. Так что выпускники многочисленных горьковских и областных ФЗУ осенью уже точно без работы не останутся.

Но это осенью, а в конце июля ко мне с грацией медведицы, на глазах у которой злые люди медвежат решили обидеть, ворвалась Маринка:

— Так, Вовка, садись и ответь мне на парочку вопросов. В том месте, где ты сказал, геологи наши нашли песок с титаном и цирконием.

— Ну это же хорошо!

— Это замечательно. Но очень важные дяди после того, как они песочек этот славный из скважины достали, прошлись по полю с этим самым счетчиком и… Там, если счетчик к песку поднести, что-то такое показывается, а сверху если измерять, то никакой счетчик вообще ничего не показывает. И, мне кажется, очень скоро эти дяди придут ко мне и станут задавать разные интересные вопросы. Но чтобы на них ответить, мне нужно точно знать: как ты-то узнал, что там, между прочим в двадцати пяти метрах под землей, этот песок вообще есть? И не надо на меня смотреть невинными глазками, на меня вообще смотреть не надо. А вот ответ на свой вопрос я хочу все же получить. И получить его я хочу прямо сейчас…

Глава 19

С Маринкой у меня получилось очень быстро разобраться, к тому же «открытие» Лукояновского месторождения титана и циркония решило еще одну проблему, во весь рост вставшую перед областным руководством. Проблему, которая потенциально могла всю строительную программу области поставить под удар: Павловский стекольный заводик стало нечем «кормить». То есть временно решение было найдено и сырье для заводика стали возить откуда-то из Рязанской области, но оно было именно временным: в Рязани песок возили на небольших баржах по речке, которая хорошо если до середины июля останется судоходной. А еще у рязанцев были свои виды на это сырье, так что на получение его в следующем году рассчитывать не приходилось. А все из-за болот!

Вообще-то болота не очень часто образуются на песке, разве что в меандрах больших рек (как у нас в Заочье), а еще в них песок не часто оказывается стекольного качества. Например на Волге, неподалеку от Дмитрова, дно болот песком просто выстланы, но для стекла тот песок не очень-то и подходит, так как в нем кроме кварца еще и довольно много других перемолотых минералов было. Нам в свое время повезло, торф в Заочье начали копать на подходящем месте — но там хороший песок быстро закончился, а тот, что нашелся позднее, для стекла не годился. То есть для оконного стекла (как и возле Балахны, где из местного песка делали гнусно-зеленые бутылки, а в последнее время наметился переход вообще на коричневую стеклопосуду). А вот песочек из Лукояновского месторождения для изготовления оконного стекла годился. Не сразу, а после того, как из него вытащат ильменит с цирконом и еще кучу очень полезных минералов, а еще слегка «химически» доработают — но получалось, что местное окностекловарение можно обеспечить сырьем вообще из отходов другого очень нужного производства!

А на вопрос «откуда я про это месторождения вообще узнал», ответ у меня для Маринки (и для тех, кто ей может в принципе вопросы задавать) имелся. Не особо кузявый, но если Маринка все же меня послушается и все же «расколется», что «действовала по указке Шарлатана», то он вообще всех удовлетворит. Потому что программирование — это такая специфическая область человеческой деятельности…

Не написание кода, этому-то можно даже медведей научить. Или, как показала мировая практика, самых диких обезьян, а вот постановщикам задач приходится в процессе постановки узнавать много нового и интересного (хотя чаще все же они получают кучу «информационного мусора» в чистом виде). И, когда я вернулся из-за океана, то мне пришлось и на родине позаниматься «геологией»: о том, что я работал по анализу геологических данных, некоторые люди прекрасно знали — и пригласили еще раз заняться «тем, что вы уже хорошо знаете». Правда, работать пришлось не по нефтяным месторождениям, как в Заокеании, а как раз по Лукояновским россыпям. Самым богатым россыпям в Европе и Азии, уступающим только каким-то австралийским, да и то лишь чуток — а чтобы собранные данные обработать (и для начала хотя бы понять, что обрабатывать придется) мне пришлось со специалистами от геологии прилично так пообщаться. И в разговоре как-то всплыло, что об этих россыпях люди знали задолго до революции, просто тогда это вообще никому было не нужно. А еще я с тех времен запомнил, что первое упоминание о россыпи нашли в библиотеке Нижегородского университета: там один химик в своих записках упомянул, что ему принесли «для проверки» песок из деревни Итманово на предмет наличия в нем золота. «Скрытого золота»: в песке после промывки получался «очень тяжелый осадок» — но анализ показал, что осадок этот состоит из «никому ненужного рутила, ильменита и циркона, как и в песке из карьера возле Лукоянова, разве что в количествах вдвое побольше», а так же других «тяжелых минералов». Но так как среди этих минералов ни касситерита, ни вольфрамита не отыскалось, товарищ (то есть тогда еще господин) отметил, что «интереса песок не представляет».

Мне тогда об это как о забавном артефакте сообщили — но теперь-то я мог интересующимся товарищам рассказать, что «в каком-то научном дневнике в библиотеке университета я об этом прочитал». А Маринке я еще подсчитал (то есть сделал вид, что считаю, а на самом деле просто записал вспомненные «с прошлого раза» цифры) «открытые запасы ценных металлов»: до двух миллионов тонн титана, около миллиона тонн хрома, триста пятьдесят тысяч тонн циркония, гафния более четырех тысяч тонн — а за такое открытие и ордена не жалко. Ну а насчет урана с торием все просто было: мне тогдашние геологи тогда сказали, что в цирконе их дофига, а вот насколько дофига, я и понятия не имел. Теперь понятие обрел: Маринка сказала, что геологи уже нынешние урана с торием там нашли в разы меньше, чем их содержится, допустим, в обычном граните. Ну а чтобы к ней никто не придирался, я ей посоветовал «притвориться девочкой»: о том, что в цирконе уран с торием водится, можно в любом справочнике прочитать, правда маловато его там для того, чтобы добычей заниматься — но на такие мелочи девочка-блондинка могла же внимания не обратить?

Когда Маринка, успокоившись, уехала обратно в Горький, я в свою тетрадку записал еще три новых эпитета к слову «шарлатан» — и снова занялся своими делами. Которых, к сожалению, с каждым днем становилось все больше. В том числе и из-за Маринки.

Институт она окончила и диплом получила, как и мечтала, красный. И пошла работать «по распределению», но у нас же партия рулевым работает и эта партия в институте все и разрулила. Так разрулила, что распределили Маринку в обком на работу. Правда, ей там все же пообещали, что через год, в крайнем случае через два ее оттуда все же отпустят, а пока — никак, ведь на ней «висит» все новое автотракторное строительство, которое просто не на кого перевесить. Ну Маринка с этим как-то смирилась (хотя и расстроилась все же), а у меня в отношении нее родилась интересная идея. Потому что я ее диплом очень внимательно прочитал (не из-за любви к турбинам, а потому что я его ей на машинке перепечатал) и до меня внезапно дошло, что же она придумала. В принципе, ничего особо выдающегося, по меркам века так двадцать первого, но сейчас… Она в одном была абсолютно права: пока что изготовить разработанную ею турбину советская промышленность была просто не в состоянии.

Пока была не в состоянии, но мне что-то не хотелось ждать того времени, когда состояние все же случится: я просто «обычным ходом» до этого времени просто не доживу. Доживу, конечно, но не скоро. А мне хотелось «получить все и сразу, причем желательно даром» — а для этого нужно было упорно поработать. И физически тоже потрудиться, но даже для этого нужно было кое-какие навыки приобрести, из числа тех, которые в школе по разным причинам обрести невозможно. И я устроился «учеником» на Павловский автобусный. В инструментальных цех…

Седьмого сентября в Кремле состоялось небольшое совещание, которое проводил Лаврентий Павлович, и на котором в числе прочих рассматривался вопрос о выходе на полную мощность уранового энергетического котла в Березках. То есть вопрос рассматривался о необходимости строительства еще минимум двух таких котлов (с примыкающими электростанциями), и даже, точнее, о возможности строительства: котел-то электричества мог давать много и без непрерывной замены топливных элементов, но в нем электричество вообще рассматривалось как «полезный отход производства», и все упиралось в доступность новых порций урана.

Когда этот вопрос был решен (в целом, в положительном смысле, так как химики уже неплохо отладили процессы возвращения отработанного урана обратно в котел для более глубокой переработки), Иосиф Виссарионович поинтересовался:

— Я слышал, что наш Шарлатан еще какое-то месторождение открыл. И когда с него мы сможем топливо получать?

— Никогда, — хмыкнул отвечающий за «экономику» всей отрасли Станислав Густавович. — Ложная тревога оказалась. В этом месторождении урана всего-то меньше тысячи тонн добыть можно, а скорее, и меньше пятисот.

— Но, думаю, и пятьюстами тоннами разбрасываться мы не будем.

— Ну да. Только чтобы эти жалкие тонны получить, нам потребуется переработать примерно сто миллионов тонн руды. Рудного песка, точнее, так что, по моим расчетам, в год оттуда мы хорошо если по полтонны урана получать сможем, да и то не наверняка.

— Сто миллионов тонн руды на пятьсот тонн урана? И ты всерьез рассчитывал объемы добычи? Это же… нам дешевле окажется уран у американцев закупать, в виде ваз из уранового стекла!

— Ну если про уран только говорить, то да, однако уран оттуда мы, скорее всего, получим в качестве побочной продукции, там другого, как оказалось, полезного очень много. Я посмотрел расчеты, которые Шарлатан проделал, и выходит, что там одного титана от полутора до двух миллионов тонн, хрома не менее семисот пятидесяти тысяч тонн, циркония триста пятьдесят тысяч, гафния не менее четырех тысяч. А цирконий товарищам физикам очень нравится, да и металлурги его очень одобряют, ну и хром — он тоже в народном хозяйстве лишним точно не окажется. Даже жалко, что в ближайшее время мы просто не сможем заняться разработкой этого месторождения: средств просто на такое у нас нет. Хотя у Горьковского обкома… обкома комсомола, какие-то планы на разработку месторождения уже появились, я их не смотрел, но в заявке особо указано, что средств из бюджета на это выделять не потребуется.

— Обком комсомола? Наверняка товарищ Чугунова этим занимается… так?

— Ну, проект в Госплан за ее подписью пришел, но я думаю, то есть я убежден, что его Шарлатан наш составлял. Не в одиночку, конечно, там финансовая часть очень грамотными бухгалтерами просчитана, но вот подсчет рудных запасов в стиле нашего мальчика сделан: несложно, но совершенно непонятно откуда взяты исходные данные и почему использованы такие аппроксимации.

— Я вот думаю, а не перевести ли товарища Чугунову в Москву? Пусть поработает в ЦК комсомола, ведь у нее, похоже, все, за что она берется, прекрасные результаты…

— Я уже закидывал удочки, — недовольно прервал Сталина Берия, — ничего не выйдет. Она весной, в начале лета, диплом инженера получила, ее с трудом и чуть ли не жульнически в обкоме уговорили еще год на работе остаться, чтобы завершить все работы по моторно-тракторным проектам, которые она курирует. С обещанием через год ее на производство отпустить: ну не хочет она больше общественной работой заниматься! Оно и понятно: все же вдова с тремя детьми, ей и семьей позаниматься хочется… так что не выйдет.

— Ну не выйдет так не выйдет. Однако с ее руководящим опытом переходить на работу рядовым инженером… ладно, мы об этом еще подумаем. А что с ураном не получилось, очень жалко.

— Зато со всем прочим получилось, и получилось более чем неплохо, — улыбнулся Струмилин. — помнится, и за куда как меньшие открытия геологам высшие награды…

— Слава, мы знаем, что ты всех готов награждать, но мы сейчас другие вопросы решаем. А по месторождению, по разработке его без привлечения бюджета, только в двух словах: это вообще выглядит возможным? Какой-то смысл в предложениях проглядывается?

— Да, если совсем кратко, то предлагается силами местпрома области и особенно артелей разработку начать: там как раз артелям сырья нужного немало. А начальное финансирование предложено обеспечить с помощью областных облигаций, погашаемых готовой продукцией. И я финансовую часть изучил, ошибок в ней не нашел…

— Тогда займись и подготовь по этой части постановление Госплана. А теперь по поводу третьего энергетического котла: уран для него мы, как я понимаю, иметь будем, а вот на строительство финансирование откуда предлагаете взять? В планах-то оно не предусмотрено, так что мы сейчас послушаем, что по этому поводу думает товарищ Струмилин…

На совещании, состоявшемся седьмого сентября в Ворсме, первым — после того, как я рассказал собравшимся о моем предложении, выступил дядя Алексей:

— Вроде и жары на улице особой нет, где ж это тебе, Вовка, так голову-то напекло что ты бредить начал?

— Ты, товарищ Голубев, видать за племянником вообще не следишь, — прервал дядьку Алексея директор котельного производства, — бредить-то он начал сразу как народился. Вот только что-то завсегда бред его оказывается всем на пользу, хотя это и очень не сразу обычно люди замечают. А так как мы сейчас точно не хотим выглядеть дураками, очевидных выгод не понимающими, мы Шарлатана нашего до конца выслушаем, а потом расспросим о том, чего не поняли. Я лично пока понял лишь зачем сюда он металлистов наших позвал, а вот зачем тут дед Терентий… Терентий Евграфович, ты-то понял, что тебе Вовка сделать предлагает?

— Понять-то я понял, а вот кто нам даст олова столько? Полторы тыщщи пудов — это же… это очень много, да и, боюсь, мы просто денег столько не изыщем, если нам олово продать согласятся.

— Изыщем, — уверенным голосом ответила ему Зинаида Михайловна. Она, как главный бухгалтер уже областной централизованной артельной бухгалтерии, первой с моим планом познакомилась и лично его финансовую сторону просчитала. — Если товарищ Чугунова наш план в Москве утвердит…

— А если не утвердит?

— Тогда мы деньги в другом месте возьмем. Там, в другом месте, их, конечно, не особо и много, но для начала нам хватит. Терентий Евграфович, а вы уже посмотрели ту часть, где о стеклопосуде предложения расписаны были?

— Вот ведь вредная ты баба, Зинка! Сколько раз тебе говорить: стеклопосуда — это банки да бутылки, а это — стеклянные изделия… художественного назначения.

— Ага, — усмехнулся главный инженер с турбинного, — особенно рюмки художествам способствуют. Как народ к художеству припадет, так и сам такие художества вытворять начинает!

— Тетка Зина, дед Терентий, не вредная, а полезная, — прервал эти рассуждения я. — А банки с бутылками нынче, согласно ГОСТу, называются стеклотарой. Но мы не об этом сейчас.

— И ты, Вовка, туда же! Но если вы мне, как обещаете, еще пятерых парнишек на работу зачислите, то все стекло, что печь переработать успеет, на эти изделия… пес с вами, на стеклопосуду потратить сможем. Но даже если эти коробки стеклянные по три рубля продавать, на полторы тыщщи пудов олова…

— Дед Терентий, мы пока только о карьере говорим. Два самосвала автобусный нам уже пообещал, экскаватор… с ним тоже, надеюсь, вопрос к весне решим, времени пока достаточно.

— Однако пока карьер не заработает мы опыты-то с отливками и провести не сможем, — заметил кто-то из металлистов.

— На опыты мы там песочку и лопатами накопать сможем. Сколько вам нужно, тонны две?

— Где-то так, может и тонной обойдемся. Но чтобы нам тонну дать, нужно же будет сколько песка-то нарыть? Тонн сто поди?

— Нет, если в Лукояновском карьере копать, то тонн уже полтораста. Зато там до железки совсем недалеко, а насчет вагонов я договорюсь.

— А потом все это в Муроме в баржи перегружать еще… Успеем ли до холодов?

— Не будем перегружать, через Ковров так в вагонах и повезем.

— Это же какого кругаля!

— Даже по деньгам гораздо дешевле выйдет, и по времени тоже.

— Ладно, попробовать можно, — подвел итог этого невнятного и непонятного (для любого постороннего человека) совещания директор генераторного производства. — А вот по последнему пункту повестки…

— С ним вообще все просто. У нас всего три варианта: Пьянский Перевоз — и там нам придется все самим строить и самим все оборудовании туда откуда-то за свой счет доставать, Шахунья — там нам все облсовет выстроит, но оборудование все равно наше будет. И последний вариант — Ветлуга: там нам и построят все за казенный счет, и станки с оборудованием поставят.

— А тогда о чем вообще думать? — несколько удивился дядя Алексей.

— А о том, что мы в любом раскладе всех рабочих обучить должны будем и своих мастеров на производство назначить. И если до Перевоза даже ты при нужде съездить сможешь на машине…

— Так нет у меня машины-то!

— Вовка говорит, что к следующему лету уже будет, но это вообще неважно: в Ветлугу-то даже поезда не ходят!

— Пока не ходят, — у меня в этот момент родилась новая «интересная» мысль, — рельсы, я думаю, руководство туда прокинуть все же сочтет делом полезным, иначе им там и стройку толком не провести. Я в Кремле об этом упомянуть не забуду…

— Ты что, Шарлатан, с таким простым вопросом к товарищу Сталину ехать решил?

— Нет, но наш-то обком где сидит? Вот им и намекну… что если вопрос не решат они сами, то у меня и в Москву поехать не заржавеет. Однако, думаю, на сегодня мы уже все обсудили, и нам нужно теперь подождать ответа из Госплана.

— То есть карьер откладываем…

— Нет, пока ждем, как раз песочку и накопаем.

— А людей…

— Людей я уже нашел: пятнадцатисуточникам, думаю, улицы подметать незачем, пусть лопатами помашут.

— У нас их столько? Двое в месяц? Да и в Павлово вряд ли больше десятка наберется.

— Наши пусть как раз улицы чистят, но неподалеку есть прекрасный город, с кремлем как раз. И вот там операторов совковой лопаты нам на три вагона песка как раз хватит…

Уходя с совещания, я услышал, как дед Терентий тихо говорил «вредной тетке»:

— Вот умеет же Шарлатан выражения выдумывать! Точно тебе говорю: он, когда вырастет, без единого слова неприличного любого с головой в дерьмо окунуть сумеет!

— Почему только когда вырастет? Он уже и сейчас это постоянно проделывает, причем так, что иные и не замечают… так и ходят с макушки до пят в дерьме на радость людям. А ты когда чертежи оснастки по стекло… художествам принесешь? Мне же с артелями нужно будет и сметы успеть составить, и заказы сторонние разместить…

В конце сентября заработал новенький автозавод в Красных Баках. То есть пока что он был не автомобильным, а, скорее, автосборочным, да и сборку там вели по сильно «обходной технологии»: цех главного конвейера выстроить успели, но даже крышу на нем еще не поставили — так что машинки собирали на стапелях в двух других цехах, куда оборудование тоже еще не завезли. А детали для сборки машин тоже шли с множества «совершенно посторонних заводов»: моторы туда отправлялись из Вачи (в небольшом количестве, так как молодые рабочие — почти поголовно вчерашние выпускники ФЗУ — пока еще два из трех изготовленных моторов сразу отправляли на переплавку из-за брака), и еще часть моторов шла туда из Павлово. С автобусного же в Красные Баки отправлялись заготовки рамы (то есть стальное дно с приваренными элементами жесткости) и часть заготовок для крыльев машин. А другая (подавляющая) часть кузова поступала чуть ли не с десятка горьковских заводов, но так как все эти детали шли на завод «по возможности», машин там собиралось хорошо если по десятку в сутки. В день: даже на двухсменную работу пока что деталей не хватало. Но в Иваново обещали два очень нужных для изготовления кузовных деталей пресса к весне поставить, а многочисленные мелкие заводики, выпускающие всякие нужные для машин мелочи, тоже потихоньку обороты набирали — и в Павлово все были убеждены, что к следующему лету завод в Красных Баках достигнет выпуска минимум сотни автомобилей в сутки.

Ну это если Борский завод стекла сможет поставлять в достатке, но и на случай, если не сможет, у нас уже тоже определенные планы были заготовлены. То есть «мощности для производства недостающего» усердно подготавливались, и места для размещения «мощностей» тоже уже строиться начали. Одно место, в полукилометре от Кишкино — а чтобы это место не простаивало, в другом месте тоже велась очень непростая работа. В месте, всем жителям советской страны известном: в Хохломе. То есть не непосредственно в Хохломе, а неподалеку от знаменитого села, и там эта работа велась по указанию обкома. Маринка в очередной раз организовала мне встречу и областным руководством, и я товарищу Кирееву целую речь закатил. Сергей Яковлевич, думаю, меня слушая, изрядно повеселился, но после примерно часового общения он, несколько удивленно хмыкнув, пришел к парадоксальному выводу:

— Вот сколько я тебя знаю, Шарлатан, ты все время врешь. Искусно врешь, но ведь каждый раз из твоего вранья польза-то немалая в результате выходит. Так что я, пожалуй, сейчас с тобой соглашусь и работу развернуть нужным специалистам поручу. Но ты мне за это сразу скажи: что на самом-то деле в результате у нас получится?

— Я не вру! То есть сейчас точно не вру: газ природный в область уже совсем скоро придет, но сами понимаете, что тратить его в городе можно будет ровно столько, сколько труба прокачать сможет. И ладно бы, если его для чего-то хватать не будет, его и углем заменить можно. А вот если летом столько газа не нужно будет, куда его девать? В факелах сжигать некузяво, а вот в соляной пласт закачать как раз очень удобно будет. Зимой потребуется больше газа — а он вот он лежит, только кран открыть нужно и пустить его по той же трубе в обратном направлении. Так что и трубу из Оренбурга летом затыкать не придется, и зимой плакать от недостачи газа не нужно будет. А из соляного пласта газ точно никуда не денется. То есть вы с геологами это еще раз уточните, но я читал, что даже если пласт этот где-то треснет, то трещина в соли сама очень быстро зарастет…

— Ну и фантазия у тебя! Но фантазия полезная, тут не отнять. А соль-то тебе зачем?

— Ну как зачем? Суп солить, кашу. Грибы и огурцы с помидорами на зиму запасать, капусту квасить…

— А у тебя желудок от такой соленой пищи…

— Кислоту соляную делать и щелочь, соду чтобы стекло варить, да мало ли на что еще соль-то нужна. Я тут где-то читал, что в область чуть ли не полмиллиона тонн соли каждый год завозится…

— Хм… тоже верно. Но что-то мне подсказывает, что ты мне всё же не всё говоришь. И кто-то это подсказывает, например, товарищ Чугунова. Она мне вообще-то сказала перед нашей встречей, что у тебя какие-то запросы невероятные, а ты мне только про соль рассказал, да и то не в качестве просьбы, а, по сути, в виде подарка. Так что все еще тебя внимательно слушаю.

— А не надо меня слушать. Я тут в тетрадочке написал, что мне еще нужно. То есть не мне, а области нашей и всему Советскому Союзу, и если вы кое-что сможете как-то для области и для меня достать… я тут по каждой теме отдельно потребности расписал.

— Так, интересно… поэтому проекту я тебя вынужден процитировать: а личико у тебя не треснет?

— Нет.

— Сам вижу, что нет, какой-то ты все еще худосочный. Но вот ответить я тебе сейчас просто не смогу. Ты мне тетрадочку-то оставь…

— Для этого и принес ее.

— Ага… а вот по этому пункту… Тебе сопровождающие нужны будут? Не уверен я, что тебя туда хотя бы на пушечный выстрел…

— А я уверен. Но не потому, что на проходной охрану блеском орденов ослеплю: мне товарищ Струмилин пропуск сделал.

— Куда, прямо туда?

— Вы, Сергей Яковлевич, не поверите, но вам и не нужно верить. Мне не нужно верить, я же снова навру. А последней моей вракой на сегодня будет такая: у меня вездеход.

— Какой вездеход?

— Именно такой…

Глава 20

Когда я был взрослым, под словом «вездеход» на предприятиях оборонной девятки подразумевали не какое-то специальное транспортное средство, а пропуск, дающий право прохода на все предприятия сразу. Они вообще-то были нескольких типов: на все предприятия отрасли, на предприятия нескольких отраслей и последний вариант открывал двери проходных уже на любые предприятия девятки. Тогда об этих пропусках среди работников (по крайней мере работников инженерного звена) много легенд ходило, но все они отличались некоторой неточностью: «вездеход» не означал, что его обладатель мог куда угодно припереться и ходить где захочет, а был, по сути, заранее выписанным командировочным предписанием на указанные в пропуске предприятия, а заодно — и удостоверением личности, то есть при посещении этих предприятий просто не требовалось каждый раз оформлять кучу документов, а затем отчитываться в бухгалтерии о командировке. И мне именно такой пропуск и был оформлен, благодаря помощи товарища Струмилина. Я ему пожаловался, что иногда у меня придумываются разные интересные вещи, которые легко, дешево и быстро можно было бы сделать на оборонных заводах, но у меня просто не получается встретиться с инженерами и руководством таких заводов, что сильно затягивает (а иногда и вообще срывает) работу по их изготовлению и испытанию. Он кому-то о моей жалобе рассказал, и летом (как раз в качестве «подарка на день рождения») один очень ответственный дядька такой пропуск и привез. И долго объяснял, как я должен его хранить и куда и как я могу с ним проходить.

Объяснения существенно развеяли мои прежние иллюзии относительно «вездеходов» — но в моем положении это действительно оказалось подарком: я получил допуск к руководству огромной кучи предприятий. Которое, безусловно, могло меня выслушать и вежливо выпроводить обратно «за забор», а могли и не выслушивать и сразу выпинать наружу — но большинство тех, с кем я встречался, были людьми по крайней мере вежливыми и обычно мы быстро находили общий язык. Тем более находили, что и просил-то я о всяких мелочах, но которые теоретически могли прилично (или хотя бы немного) увеличить премиальный фонд предприятия с минимальными затратами сил и времени, или упрочнить репутацию предприятия, или работникам его просто жизнь немного улучшить. Например, на одном заводе я договорился о том, чтобы они сделали из отходов своего производства (из настоящих отходов) маленькие хитрые колесики для тележек, на которых детали к конвейеру в Ваче подвозили, и подробно объяснил зачем мне именно такие колесики требуются и что еще с ними сделать можно — и они колесики эти поставили на поток, потому что из других своих же отходов они с такими колесиками стали изготавливать ставшие сразу же популярными в народе сумки-тележки складные. А другому заводу я — из-за того, что строительство всякого (и жилья, и промышленных зданий) было действительно массовым — заказал изготовление очень непростого инструмента. То есть я на завод приехал, рассказал, чего я от них хочу, потом с инженерами заводскими два дня спорил, доказывая, что механизм работать все же будет — и они изготовили небольшую партию перфораторов. Что называется, «под мою ответственность» изготовили, так как были абсолютно уверены, что «пьяный подшипник» через полчаса работы развалится. А когда он не развалился и через неделю постоянной работы на стройке, мы с инженерами оформили все документы на изобретение (совместное, так как я только голую идею им вывалил, а всю кинематику они придумывали и рассчитывали) и тоже машинку в серию запустили.

Но в основном я все же на заводах заказывал всякое очень нестандартное оборудование, причем мои заказы формулировались «а сделайте мне такую штуку, которая вот это может» — и они эту «штуку» сами выдумывали и делали (с большим удовольствием, так как оплата таких «штук» как раз через артели проводилась за «наличный расчет») — но пока что я в основном по своей области этим занимался. Но когда у Маринки начались трудности с работой, у меня появились идеи поглобальнее — и я, дождавшись, пока товарищ Киреев не скажет «а пес с тобой, но все это под твою ответственность будет» географию своих «производственных вояжей» расширил. Впрочем, и Маринка расширила — в плане обеспечения автозавода отдельным самолетом: она несколько раз посетила Смоленск и там на авиазаводе провела интересную «воспитательную работу». Вот только сначала товарищу Кирееву пришлось к ней провести подготовку в Москве — однако «Москва согласилась» и за дело принялась как раз Маринка.

А дело было именно «общественным»: она просто руководство авиазавода уговаривала и уламывала взяться на совершенно несвойственную им работу, параллельно проводя аналогичную работу среди уже горьковских заводов, ведь там требовалось немало очень специфического оборудования изготовить. Дело в том, что, насколько я помнил, Смоленский авиазавод никогда самолеты не делал. То есть вообще не делал (хотя производил другие очень не плохо летающие механизмы). А сейчас завод занимался исключительно тем, что переделывал оставшиеся с войны самолетики По-2 из ночных бомбардировщиков в сельскохозяйственные машины. То есть дело имел исключительно с дендрофекальными конструкциями, а я предложил для увеличения производства Ил-12 в Москве передать часть работ (а конкретно, изготовление крыльев самолета) в Смоленск. То есть предложил «деревяшечникам» переквалифицироваться в «металлистов».

Маринка рассказала, что товарищ Ильюшин такое предложение сначала высмеял, а потом вообще отверг: ну не доверял он «лесорубам от авиации». Однако товарищ Чугунова, хотя и была «наивной блондинкой», уже наработала огромную пробивную силу — и идею внезапно поддержал лично товарищ Сталин. Поэтому Сергей Владимирович утерся, а я как раз и стал «жопой с ушами», так как Маринке поручили курировать переобучения смолян на двадцать первом заводе. Однако столь нетривиальным органом человека я пробыл все же очень недолго: сестренке Вовка решил существенно помочь и организовал на своем производстве «ускоренные курсы по работе с металлом». У него-то как раз нужный опыт (именно в переобучении) тоже появился: его подразделение (включающее уже четыре немаленьких цеха) перешло на выпуск новеньких и именно алюминиевых летающих поделок.

У него кое-какие детали для этих поделок стали изготавливаться почти по той же технологии, по которой раньше пропеллеры к бумажным самолетикам делались, то есть просто штамповались. Но не из обычного куска алюминия штамповались, а из специальных отливок — и Вовка решил и в Смоленске такую же технологию применить. Но для этого нужно было и могучие прессы изготовить, и, главное, формы для этих прессов — и возле Мызы как-то сама собой организовалась производственная артель, которая очень непростые формы и начала выпускать. Стоили они крайне недешево, зато артельщики их относительно быстро делали — и я закинул очередную удочку на Павловский автобусный. Наживка оказалась вкусной — и завод внезапно стал и поставщиком «комплектующих» на тридцатый авиазавод (где как раз самолеты Ильюшина и изготавливались).

А я всего лишь предложил на автобусы ставить «более удобные кресла». С алюминиевой рамой, откидные — то есть, в моем «будущем» понимании, обычные самолетные. Которые получились настолько легкими (ну и удобными), что Сергей Владимирович уже сам решил, что зря он с нижегородцами спорить затеял и теперь самолеты именно такими креслами и комплектовались. Просто потому, что в стандартной комплектации на двадцать семь мест вес всех кресел в салоне сразу уменьшился на четыре с лишним центнера, появилась возможность легко поставить кресла там немного поплотнее (настолько поплотнее, что теперь в самолет устанавливалось по тридцать три кресла), а стоимость машины даже с учетом «лишних» кресел уменьшилась почти что на восемь тысяч рубликов. Немного, конечно, но ведь уменьшилась!

Самое интересное тут было то, что пока никто, кроме павловцев, такие кресла делать просто не мог. Ни технически, ни — что было, пожалуй, поважнее — экономически. С «экономикой» все просто объяснялось: чтобы производство все же было неубыточным (то есть чтобы алюминиевые кресла оказались не дороже старых, со стальным каркасом) нужно было производить (и где-то использовать) минимум четыре сотни таких кресел в день. В автобусы примерно столько теперь и ставилось, ну, самую малость побольше — а завод легко мог и пять сотен кресел изготовить, и даже шесть, если народ поднапряжется немного. А Ильюшину для своих самолетов требовалось с десяток кресел в день, так что никакой «сторонний изготовитель» просто не требовался.

Что же до технической невозможности, то она обуславливалась не только сложностью пресс-форм и необходимостью использования не очень распространенных прессов, был еще один — причем именно технический — момент. Детали кресел штамповались из алюмо-магниевого сплава, который был достаточно мягким для штамповки всего пару часов после отливки, так что его и выплавляли непосредственно на заводе. И если с алюминием особых проблем не было (его все же очень много из Германии привозили), то с магнием в стране были проблемы. То есть проблемы были без магния — и вот их в Павлово сумели решить. Причем самым что ни на есть «тупым» способом.

В Поволжье, в Астраханской губернии, еще до войны были обнаружены огромные залежи бишофита, то есть хлористого магния. А в Павловском районе несколько «вольных артелей» (то есть юридически никак не оформленных групп сельских жителей вроде кишкинцев) успели понастроить себе в Мордовщиково «моторных лодок» грузоподъемностью тонн до пятидесяти, на который они иногда за солью на Баскунчак плавали, ну и за шерстью для выделки валенок. Но плавали максимум раз в год, и автозаводцы во время простоя этих «лодок» у мужиков их «брали в аренду». То есть Павловский райсовет просто организовал отдельную артель «рекоплавателей», которые по заказу владельцев лодок все им оттуда нужное привозили, а еще они же — уже по заказам автозаводцев — привозили бишофит.

После того, как в Ворсме резко сократили производство графита, с электричеством в районе стало уже совсем хорошо, а ведь кроме огромной по нынешним временам Ворсменской ТЭЦ в районе успели объединить в единую сеть и почти все сельские электростанции — так что электричества для добычи магния из бишофита хватало. Электролизную установку в Павлово рассчитали в Горьком, в политехе, изготовили все для нее необходимое на нескольких заводах. Как я понял, самым сложным было выпрямлять переменный ток при мощности в десятки мегаватт — но ведь и первые по-настоящему рабочие ртутные выпрямители именно в Нижнем Новгороде были разработаны. И в Павлово всю «электрическую» часть магниевой линии налаживал лично и персонально товарищ, который в двадцатых у профессора Вологдина над доведением ртутных выпрямителей и работал. В общем, магний теперь делали на Павловском Магниевом Заводе (входящим в состав предприятий Горьковского облместпрома), который с самого начала стал выпускать чуть ли не треть советского магния — а вот кому это магний давать (и по какой цене его отпускать), решал уже отнюдь не Госплан, хотя и его мнение все же учитывалось.

А в результате ПАЗ получил собственный самолет, который был поставлен на маршрут Павлово — Красные Баки — Ветлуга. И нам самолетик достался в «просторной» компоновке, с новыми креслами, но на восемнадцать мест. Но и в таком варианте он летал почти всегда полупустым. Зато летал он три раза в день, и все попытки областного отделения Аэрофлота машину «отъесть» пока что пресекались. Однако это лишь «пока» пресекались, пока автозавод в Красных Баках полностью не заработал, так что в октябре я все же сделал то, о чем говорил Сергею Яковлевичу. То есть воспользовался своим «вездеходом» за пределами области. А точнее — в Москве…

То есть, чтобы туда поехать, я сначала очень много всякого обсудил с мотористами Павловского завода — но результат обсуждений меня дополнительно вдохновил. Так что я прилично оделся (за лето я как-то слишком быстро подрос и Надюха мне новый костюм сшила, по последней моде годов так восьмидесятых — я ей такой нарисовал), из синей шерсти немецкой с золотыми пуговицами. К костюму я рубашку белую подобрал (таких наша директриса мне штук пять нашить успела, разных цветов), галстук естественно надел красный (но не пионерский все же). На пиджак нацепил лауреатскую медаль и Звезду Героя — и отправился в столицу. На машине поехал, хотя быстрее было даже на поезде туда добираться, не говоря уже о самолете — но мне удобство передвижение было важнее. А Московское шоссе уже было достаточно приличное для того, чтобы по нему можно было передвигаться со скоростью иногда даже свыше шестидесяти километров в час, так что меня дорога не пугала. То есть технически почти по всей трассе можно было и под сотню ехать: на шоссе еще до войны щебенку пролили цементным раствором, а после войны и гудроном почти всю дорогу пропитали, так что камни из-под колес не летели. Но вот народ (причем часто вместе со скотиной) дорогу переходил как хотел, а тормозить на пусть даже облитой битумом щебеночной дороге — это значило остаться без шин, так что я старался все же не спешить. Тем более, что через обком я забронировал себе номер в «Москве», договорившись заранее, что я могу туда и ближе к полночи приехать.

Но приехал я туда в воскресенье часикам в семи вечера — а утром отправился «к цели». Конечно, я не поперся на какое-то особо «закрытое» предприятие: думаю, если бы я попробовал вломиться к товарищу Курчатову, то вылетел бы за проходную быстрее собственного визга и уже без пропуска. А вот в обычный учебный институт (хотя и тоже «закрытый») я проник без труда. Тетка-вахтерша на входе, конечно же, поинтересовалась, к кому это я иду, и я ей честно ответил, что к Владимиру Михайловичу. Однако она не угомонилась:

— А он знает о том, что ты к нему идешь?

— Думаю, нет. Он, скорее всего, вообще не знает, что я на свете существую, но обычно я сам решаю, с кем и когда мне встречаться.

— Думаю, что о тебе, товарищ Кириллов, не знают только жители аула какого-то, в котором еще не узнали даже, что в стране Советская власть давно установлена, — и вахтерша довольно рассмеялась. — А куда здесь идти, ты хоть знаешь?

— Язык до Киева доведет.

— Ну-ну. Сейчас-то языка тебе не поймать, все на занятиях… ага, вот тебе и провожатый нашелся!

Вахтерша остановила явно опаздывающую на занятия девушку:

— Опаздываем? Вот тебе наказание: отведи товарища Шарлатана к Владимиру Михайловичу, и побыстрее!

Девица с огромным облегчением выдохнула: у нее явно появилась кузявая отмазка о причине опоздания. И не спеша проводила меня до нужного места, и я, аккуратно постучавшись в дверь, зашел в кабинет декана:

— Добрый день, Владимир Михайлович, я — Шарлатан и пришел к вам с небольшой просьбой о помощи.

Тот поглядел на меня и тяжело вздохнул:

— Ну вот, уже и школьники за помощью приходят. И что вам, товарищ… — он ненадолго задумался. Затем вспомнил: — товарищ Кириллов, от нашего института нужно?

— Он института мне ничего не нужно, а от вас помощь требуется. Я хочу вас попросить сделать мне самолетик небольшой… проект самолетика. Примерно вот такого, на восемь пассажиров.

— А у нас в стране больше некому этим заняться?

— Некому. Потому что те, кто сейчас самолеты выдумывает, или заняты по уши, или изобретают летающее дерьмо. А вы конструированием самолетов сейчас не заняты, дерьмо принципиально не изобретаете, а еще у вас по рукой толпа студентов, которые все могут быстренько просчитать по вашему проекту, так что самолет, если вы за работу возьметесь, можно будет уже летом в производство запускать. А мне дольше ждать уже никак нельзя, на самом деле мне такой самолет еще вчера был нужен.

— Ох и шустрая у нас молодежь! А где вы, товарищ Кириллов, самолет в производство запускать-то собрались? Если вы как-то уговорили товарища Ильюшина разделить производство со Смоленском, он все равно вам не даст на своем заводе еще и ваш самолетик изготовить.

— Я, Владимир Михайлович, вот это вот все и многое другое, — указав на висюльки, ответил я, — получил главным образом за то, что я прежде всего думаю, где что сделать можно. И новый, ваш новый самолетик я буду делать на новом заводе, который уже строиться начал. Место, конечно, довольно дремучее: город Шахунья в Горьковской области, но там и железная дорога есть, и аэродром уже строится, и жилье для будущих рабочих тоже. И все прочее, что вы сочтете для завода необходимым, там тоже выстроено будет.

— Молодой человек, вы это всерьез говорите? Да вы знаете, сколько стоит строительство авиазавода?

— Знаю. Я даже знаю, сколько стоит постройка нового авиамоторного завода. У нас, видите ли, в стране почему-то никто не желает строит авиамоторы небольшой мощности, а для такого самолетика, о котором я говорю, как раз такие моторы и нужны будут. Весом в пару центнеров и мощностью около двухсот пятидесяти сил, работающие на автомобильном бензине. То есть с октановым числом в районе восьмидесяти: павловские моторостроители его уже спроектировали и опытные образцы делать начали.

— То есть, молодой человек, у вас нет ни мотора, ни самолета, ни заводов…

— Заводы будут. Я же не просто юный пионер, а юный Шарлатан, мне люди, по крайней мере в нашей области, верят. И заводы уже строить начали. Что же до мотора… а вы знаете, что чуть ли не половина тракторов в стране будет в следующем году делаться с моторами, которые в Павлово как раз и разработали? И автомобили, по тридцать тысяч легковушек в год, тоже с павловскими моторами выпускаться будут. Там уже то ли девять, то ли десять вариантов моторов разработали, все в серию пошли — так что и новый авиамотор наверняка в серию весной пойдет. Я принес его описание вам, вот, посмотрите: по мне так очень даже неплохой моторчик получается.

— Ну, написать-то что угодно можно.

— Можно, но мы, шарлатаны, врем только в устной форме, а пишем только то, в чем полностью уверены — это чтобы нас за задницу не взяли и за слова отвечать не заставили в грубой и очень болезненной форме. И я потому и написал, что завод должен выпускать по одному такому самолетику в сутки, а вот в том, что второй такой же завод вскорости не понадобится, я не уверен и поэтому такого не написал. Кстати, вот постановления обкома о строительстве этих заводов — это чтобы у вас поменьше сомнений в моих словах было…

— Так, а это кто догадался такое написать?

— Угадайте с трех раз.

— Нет, мне интересно: я вообще ни сном, ни духом, а ваш обком пишет о строительстве завода для производства нового самолета конструкции В. М. Мясищева. Ты мне, мальчик, лучше признайся, кто только такую чушь придумать-то смог?

— Ну не хотите угадывать, и не надо: я это написал. И не придумал, а тщательно продумал все возможные варианты. То есть возможных у нас всего один вариант и есть: кроме вас никто в стране такое сконструировать в заданные сроки просто не сможет.

— Самолеты конструируются в наше время большими коллективами инженеров…

— Наберите их сколько потребуется.

— А хотя бы зарплату…

— Они у нас и зарплату достойную получат, и жилье. Не в Шахунье, конечно, а в Горьком или, если туда ехать не захотят, в Москве. Если мы сейчас с вами договоримся, я прямо от вас к товарищу Сталину пойду и кусочек земли для жилищного строительства тут, в Москве, у него выцыганю. А строить все равно наши, горьковские люди будут, они очень быстро все построить смогут. У нас уже научились очень быстро и хорошо жилье строить.

— Знаешь что, товарищ… Шарлатан, для меня постановление Горьковского обкома — это филькина грамота…

— Товарищ генерал-майор, а постановление, скажем, подписанное Иосифом Виссарионовичем, для вас филькиной грамотой не будет?

— Нет, но…

— Давайте так сейчас все решим: если вам интересно будет этим самолетиком заниматься, я до конца недели постановление у товарища Сталина для вас добуду. Если нет — то пойду плакать и готовиться к самой страшной порке в жизни: если я перед людьми обещания не сдержу, баба Настя о мою задницу всю крапиву из ближайших лесов измочалит.

— Почему из лесов? — недоуменно решил уточнить Владимир Михайлович.

— Потому что крапива вкусная, если из нее щи варить, по огородам ее всю молодой еще срывают. А лесу кому она нужна если на огороде ее вдоволь, вот она там и вырастает здоровая и очень жгучая. Ну так что?

— Работа-то интересная… а вот товарища Сталина по этому поводу беспокоить, мне кажется, все же не нужно. Проект можно будет и по учебному плану провести…

— Тогда договорились. Смету — на проектные работы, с учетом премий студентам и зарплат инженерам, тем же преподавателям например — вы тогда в Горьковский обком отошлите, чем раньше тем лучше, и если оборудование какое для исследований потребуется, туда же пишите, на имя товарища Чугуновой. А если что-то срочное будет, то мне звоните. Только лучше уж вечером, после часов семи, в лучше после восьми: я же в школе еще учусь, днем вы меня не застанете…

— Ответь мне, товарищ Шарлатан, вот на какой вопрос… то есть да, мы, считай, договорились, но кое-что все же уточнить не мешает. У тебя хоть раз какой-то проект срывался?

— Нет. Бывало, что что-то в работе затягивается, но это-то нормально: все же лучше делать лучше чем раньше. Так что если вы подготовите самолет в производству не в конце весны, а даже в середине или даже к концу лета…

— То есть у тебя и сомнений нет в том, что самолет получится?

— Конечно нет, я же к вам пришел, а не к Туполеву или Яковлеву. Ладно, я все материалы вам оставил, не буду больше вас отвлекать о работы…

Уже выйдя за дверь, я вдруг вспомнил еще об одной своей идее на будущее. Поэтому, не закрыв даже дверь за собой, я просунул голову обратно в кабинет и добавил:

— Да, извините, Владимир Михайлович, совсем забыл. Вы, когда самолетик проектировать будете, предусмотрите возможность замены мотора на другой, сил так уже под пятьсот. Турбореактивный, и не сразу конечно, но годика через два уже наверняка…

Глава 21

Видимо, судьба мне такая в этой жизни выпала: постоянно всем врать. То есть я не врал, в смысле, никогда не выдавал людям откровенную ложь, я вообще всегда только правду излагал. Но вот выдавал я эту правду в очень ограниченном объеме, так что в результате все равно получалось вранье. Хотя и довольно для всех полезное: результаты-то всех радовали!

То есть пока радовали, а вот что дальше будет… Потому что товарищу Мясищеву я, если положить руку на сердце, тоже наврал. Даже два раза наврал, хотя второй раз исключительно по ошибке и от волнения. Но в главном-то я ведь… в главном как раз и наврал: постановления о строительстве заводов товарищ Киреев подписал, и именно постановления я Владимиру Михайловичу почитать и дал. А они были исключительно лаконичны, в них всего лишь говорилось, что да, обком и облсовет выделяют для строительства заводов определенные участки земли и даже строительство каждого берут под свою опеку. Вот только и форма опеки, и все остальное в тексте постановления не описывались, там была лишь отсылка классического вида «см. рисунок 1», а в приложениях все же не картинка соответствующая была, а лишь указывалось, что обком в рамках программы строительства заводов организует «централизованные бухгалтерии», ведущие все финансовые расчеты строек. То есть по смыслу от известной картинки это мало отличалось — но по сути все же отличия были. Вот только понять эти отличия человек, со спецификой работы «централизованных бухгалтерий» в Горьковской области не мог, так что я со спокойной душой детали товарищу Мясищеву пояснять не стал: он все равно или не поймет, или не поверит…

Вернувшись из Москвы я снова отправился учиться в школу, и на этот раз совершенно уже не переживая по поводу пропущенных уроков. Вероятнее всего потому, что в десятом классе у меня ни малейших трудностей в изучении математики уже не было: скорее всего, всякий совершенно ненужный в жизни материал исчерпался в девятом классе и я теперь действительно просто вспоминал когда-то уже изученное. А еще мне Надюха рассказала, что в ОблОНО прошла серьезная такая чистка и теперь там «наши недоброжелатели» вообще закончились. Но прежние «образованцы» просто удачно подставились в самый подходящий момент: они включили в программу по литературе книжку какого-то «известного писателя» и книжку напечатали в типографии на Варварке, за счет средств ОблОНО, и даже гонорар вдове «известного» успели перечислить. Однако «внезапно» выяснилось: мало что «известный» был правым эсером, так еще оказалось, что эта вдова сидит в лагере за сотрудничество с фашистами во время войны. Ну, весь состав горьковских «образованцев» тут же и поменялся…

Меня во всей этой истории порадовало лишь то, что шансов получить золотую медаль за школу прибавилось, но вот с обязательствами перед товарищем Мясищевым следовало что-то сделать. То есть сделать так, чтобы все ему обещанное в озвученные ему сроки как-то возникло — и тут уж без Зинаиды Михайловны я никак обойтись не мог. Ведь «централизованные бухгалтерии», про которые упомянул товарищ Киреев, были всего лишь «виртуальными» подразделениями единой такой бухгалтерии, обслуживающей все счета всех областных артелей. Ну, почти всех, потому что даже ворсменские металлисты пришли к выводу, что выгоднее в нее все дела передать, а не держать собственных бухгалтеров. Причем выгоднее это было не в том плане, что «теперь бухгалтерам зарплату платить не нужно», ведь эти самые бухгалтера (обе) просто поменяли официальное место работы не вставая со стула, а за централизованное обслуживание нужно было платить даже больше, чем раньше на зарплату им выплачивалось. А вот то, что теперь за любые ошибки и неточности в бумагах артель теперь никакой ответственности не несла, оказалось куда как важнее. Да и с отчетностью никаких теперь проблем и волнений не возникало, ведь контора, которой теперь руководила Зинаида Михайловна, вообще была подразделением областной налоговой инспекции. Точнее, подразделением облфинкомиссии, в которую и налоговая служба входила.

А вот эта самая финансовая комиссия являлась, по сути дела, областным «министерством финансов» и там люди подобрались исключительно профессиональные, причем не только как финансисты. И выложили на стол Сергею Яковлевичу расчеты, которые ясно показывали: в Горьком еще несколько лет строить новое жилье просто нельзя. Потому что дома-то выстроить несложно, а вот вся инфраструктура и все коммуникации должна быть предварительно модернизированы так, что проще просто все снести и выстроить заново. Именно проще, не дешевле, но если этим заниматься постепенно, то лет через пять…

Именно после получения таких бумажек товарищ Киреев и сказал мне «черт с тобой»: улучшать-то жилищные условия власти были просто обязаны, а с приемлемыми затратами это можно было сделать лишь в небольших городках области. Поэтому-то такое строительство (жилищное) в Ветлуге и в Шахунье шло в основном за счет областного бюджета, да еще какие-то средства (не деньги, а материалы и фонды все же) оттуда же поступали и на строительство заводов. А вот обеспечение заводов станками должно было идти исключительно за счет тех средств, которые «централизованная бухгалтерия» где-то надыбит.

А вот как раз это «централизованные» умели делать очень хорошо, благо уже опыта набрались. Они, конечно, никого на дыбу не таскали и не пытали — физически, но очень хорошо устраивали пытки моральные, и таким образом и завод в Красных Баках по сути выстроили. Завод — нужен, а денег у области на его постройку нет. Но деньги есть у населения, и если это население простимулировать правильно, то народ денежки с удовольствием на строительство даст. Это в области называли «товарным кредитом»: выпускались местные облигации, безвыигрышные и беспроцентные, но владельцы облигаций после запуска завода свои денежки возвращали уже в материальной форме, продукцией этого завода. И, хотя завод по статусу считался государственным, вся его продукция до завершения «выплат» по такому кредиту распределялась как раз через централизованную бухгалтерию: именно она по местному положению была эмитентом этих облигаций и считалась «временным владельцем» предприятия.

Но с автомобилями это было все же несложно сделать, а вот с авиазаводом такое проделать вроде бы было невозможно. То есть самолетами с простыми гражданами страны расплачиваться было просто нельзя, а платить выручкой от их продажи государству — тоже вроде бы невозможно: государство-то расплачивается за продукцию по безналу, а людям наличные нужны. То есть нужны деньги, получаемые за «товары народного потребления», к которым самолеты уж точно не относились. Но люди, в расчеты с артелями влезшие по уши, очень неплохо разобрались в процессе обращения и наличных, и безналичных денег…

Моторный завод, который начал строиться в Ветлуге, был оформлен как филиал автозаводика в Красных Баках (который и сам был «филиалом автобусного завода»), так что здесь просто путем чисто формальных бюрократических процедур «немного увеличивался срок окупаемости автозавода». То есть за моторный завод расплата будет позже вестись автомобилями (которые, правда, «заранее приобретали» все же в основном не отдельные граждане, а колхозы). А с авиазаводом Зинаида Михайловна предложила «еще более элегантный трюк» провернуть: после довольно недолгих переговоров с руководителями нескольких областей был учрежден «Межобластной комбинат бытового обслуживания», в котором сразу же было создано и подразделение «транспортного обслуживания населения». В котором были сразу же организованы автобусные парки в четырех областях (не существующие переданы, а созданы именно новые), таксопарки в нескольких городах (и в них в качестве такси использовались «Векши») — ну а для кучи и служба авиационного сообщения организовалась. В нее как раз был передан самолетик Павловского автобусного завода, так и продолжавший летать все по прежнему маршруту — а для обслуживания всей этой моторизованной техники предполагалось выстроить и собственные ремонтные предприятия.

И вся эта хитрая контора изначально была учреждена как «кооперативное предприятие», создаваемое на средства пайщиков, а вот гасить займы населению предполагалось по исключительно простой схеме: на выручку от услуг комбинат в приоритетном порядке приобретал продукцию собственных предприятий и «вне очереди» этой продукцией расплачивался с заимодавцами, причем с приличной — до двадцати процентов — скидкой от действующих розничных цен. Правда, при такой схеме нужно было и кучу «собственных предприятий» откуда-то взять…

И вот тут-то и проявились во всей своей мощи финансовый гений Зинаиды Михайловны и бюрократический опыт Виктора Васильевича Тихомирова, который взял на себя тяжелую ношу решения всех бюрократических вопросов. Очень непростых, ведь идея состояла в том, чтобы «принять в комбинат в качестве независимых структурных подразделений» большинство артелей, которые производили хоть что-то, имеющее отношение к ТНП. Артелям такой «соучастие» было выгодно, ведь они по сути дела бесплатно получали доступ к новой технике, позволяющей резко нарастить производство (это оформлялась как аренда станочного парка, являющегося уже собственностью комбината), области тоже было выгодно: с минимальными затратами резко увеличивалось количество доступных населению товаров. А «комбинат» — благодаря мелким изменениям в управлении потоками денег (как наличных, так и в большей степени безналичных) получал возможность финансирования довольно серьезных новых проектов, в том числе и строительства авиазавода. Который «по документам» был вообще-то авиаремонтным…

Ну а мне — после того, как Зинаида Михайловна и Виктор Васильевич очень подробно и в мельчайших деталях всю эту схему разъяснили, снова пришлось очень активно «торговать лицом»: то, что всем такая схема будет выгодна, очень хорошо поняли люди грамотные — а вот объяснять все эти детали простым рабочим было делом крайне непростым, да и, в общем-то, не особенно и нужным. Ведь рабочему плевать, как там в бухгалтерии деньги считают, ему важно лишь то, сколько этих денег он за работу получит. Так что я мотался теперь по артелям и с важным видом говорил «люди, верьте мне: так будет лучше» — и, поскольку моя морда лица всем была прекрасно известна, люди верили. Ну как не поверить тому, кому сам Иосиф Виссарионович верит!

Конечно, если в этой схеме что-то пойдет не так, бить будут именно меня, но все вроде выглядело вполне обоснованно, да и первые результаты работы «комбината» обнадеживали. Причем для получения таких результатов даже не пришлось пока окучивать и «рынки соседних областей», в одной Горьковской — после того, как в нескольких артелях зарплата почти сразу выросла примерно вдвое — комбинат смог собрать средств достаточно, чтобы уже кое-какое оборудование для будущего авиазавода заказать. Те же здоровенные прессы в Иваново…

А зарплата сразу выросла в артелях, которые изготавливали самую немудреную мебель. То есть именно немудреную они только начали делать — но артельщики сразу прочувствовали, что «Шарлатан знает, что предлагать людям». Я им просто нарисовал простенькие кухонные гарнитуры «образца восьмидесятых» — а оказалось, что людям такие нужны просто позарез. Все же в области (и в Горьком особенно) жилья нового много строилось, однако люди въезжали в абсолютно пустые квартиры, а разнообразием мебели магазины их порадовать ну никак не могли. И даже относительным изобилием не могли, в стране простых табуреток — и тех не хватало.

Не хватало — и вдруг появились, причем не только табуретки, а столы, шкафчики, полки. Простые, примитивные даже — но всяко лучше, чем «самодельные», сколоченные из плохо выструганных досок поделия «народных умельцев», да еще и по цене весьма недорогие. Разве что приобрести их было не очень просто. Точнее просто, но не очень быстро, а еще точнее нужно была заранее оплатить изготовление этой мебели и подождать пару месяцев, пока ее сделают и домой покупателю доставят. Был, конечно, вариант и побыстрее мебелью обзавестись: поездить по магазинам, найти тот, в котором такую мебель просто всем желающим продают и купить ее безо всякого ожидания. Но мебели «просто так» продавали немного, ее еще и «поймать» требовалось, да и стоила она в магазине на четверть дороже…

Артелям это было страшно выгодно, в том числе и потому, что продукцию у них буквально «от станка» комбинат забирал и им не приходилось самим торговлей заниматься. Да и «внутрикомбинатовская кооперация» помогала товаров делать больше: например, столешницы для кухонных обеденных столов делались на двадцать первом заводе (там на термопрессах на деревянные панели наклеивалась «декоративная бумага», пропитанная клеем БФ и получалось и красиво, и удобно: стол можно было без скатерти использовать и мыть его после еды). Но это было все же в большей степени «бухгалтерским трюком», а вот с бюрократией сильно поспособствовал притоку денежек товарищ Тихомиров. Он какими-то кривыми путями добыл для города аппаратуру для телевизионных передач, и в Горьком появился собственный телецентр. И населению «срочно потребовались» телевизоры, которые начали выпускать несколько сугубо «военных» заводов. То есть заводов было несколько, и они «в кооперации» делали одну модель телевизора, который был разработан вообще местными радиолюбителями. Но радиолюбители оказались достаточно талантливыми, телевизор у них получился неплохой — и девайс сразу получил широчайший спрос. То есть достаточно широкий, чтобы народ на ними в очередь выстраивался, хотя он и стоил тысячу восемьсот рублей (или полторы тысячи «с предоплатой» за три месяца). Я себе такой купил, причем сразу три купил — нам, тете Маше и дяде Алексею с тетей Настей — и порадовался, что агрегат был совсем не похож на известный мне (по картинкам исключительно) «КВН». По крайней мере у него трубка было диаметром в двадцать четыре сантиметра и на экране можно было что-то разглядеть без огромной лупы…

Самое интересное в деле отелевиживания народа заключалось в том, что телецентр тоже стал подразделением КБО, а самым неинтересным то, что меня тоже к телевидению припахали. В качестве ведущего еженедельной программы «Областные новости», где я должен был рассказывать людям, что же хорошего на Нижегородчине за прошедшую неделю произошло и что еще хорошее должно произойти на следующей неделе. Ну, допустим, языком молоть мне нетрудно, я этот навык в этой жизни до совершенства довел — но сидеть в студии, освещенной чуть ли не прожекторами противовоздушной обороны было, мягко говоря, жарковато. Очень-очень мягко говоря: температура в студии меньше чем за пять минут поднималась выше пятидесяти градусов (а насколько выше, я измерить не сумел, у меня градусник больше не показывал), так что пришлось как-то проблему решать. По счастью, в телецентре имелось две телекамеры: она обычная, а другая позволяла кино показывать с шестнадцатимиллиметровой пленки, и я договорился, что каждые несколько минут, «по свистку» (я ногой кнопку, лампочку зажигающую, нажимал) операторы будут переключаться на вторую камеру с киносюжетом. Сюжеты теперь эти снимала специальная команда «местных новостей», и благодаря этому я все же смог выжить в этом кошмаре. И почти даже не вспотев в предновогоднем выпуске сообщил телезрителям (всем примерно пяти тысячам, именно столько телевизоров успели в области продать), что машиностроители нашей области достигли очередных высот. Очень высоких высот: завод в Ветлуге изготовил первый авиадвигатель для самолетов местной авиации…

На самом деле мотор сделали, правда всего один, а на самолет, который товарищ Мясищев проектировал, их два нужно было. И сделали один, отправив пять штук в брак — но ведь со временем рабчие-то научатся почти без брака там работать! И научатся все детали для мотора самостоятельно делать: пока что там освоили только отливку и обработку блока цилиндров и картера, а все остальное, включая чугунные гильзы цилиндров, пока что привезли из Павлово. Но это ведь тоже временно: чугунолитейку ведь еще даже не достроили, и станки очень не все успели приобрести для завода. А мотор получился неплохой, его можно было (пока что теоретически, негде было проверить) даже не снимая с самолета перевести с восемьдесят восьмого бензина на восьмидесятый и даже на семьдесят второй. Правда, в последнем случае он и мощность ронял с двухсот шестидесяти сил до двухсот, и бензина начинал жрать на треть больше. Почему и как — я понятия не имел, мне об этом павловские двигателисты сказали и я просто в новости эти же слова и произнес. Тихо радуясь: Владимир Михайлович, когда мне в начале зимы показывал «предварительный проект» самолетика, сказал, что в принципе он сможет летать и с моторами по сто восемьдесят сил. Правда, тогда он разгоняться по полосе будет уже метров семьсот… но это же мелочи!

На встрече «группы товарищей» перед Новым годом разговор все же коснулся и очередных «затей товарища Шарлатана». И Иосиф Виссарионович поинтересовался:

— Лаврентий, мне вот что непонятно: мы товарищу Мясищеву как-то не очень доверяем, а мальчик, как я вижу, именно на него решил опереться в своей новой затее. Мы что-то пропустили? Что-то о товарище Мясищеве не знаем, из того, что знает Шарлатан?

— Не думаю. Из известных… относительно известных конструкторов сейчас только товарищ Мясищев конструкторской работой не занят, так что у парня и выбора, по сути, не было.

— А я вот думаю, и думаю, что такие средства, такие усилия, которые сейчас в Горьком прикладывают для реализации этого проекта, любого конструктора очень бы заинтересовали. Мне товарищ Яковлев уже жаловался, что его туда не пригласили, а товарищ Микоян прямо просил, чтобы страна и ему подобный проект позволила выполнить. Однако у нас средств на такие затеи просто нет…

— Ну да, а у Шарлатана — есть. И мы сами ему эти средства и дали.

— Он вроде ничего из бюджета не брал, и не просил даже.

— Мы ему дали имя, которое все люди, по крайней мере в Горьковской области, знают. И в Смоленской, и во Владимирской, и в Рязанской тоже. Ему люди верят, и, боюсь, что поверят в любой бред, который ему только в голову придти может. Я больше скажу: ему верят… точнее в то, что он может практически все, даже товарищи, которым вообще верить в чудеса категорически не стоит.

— Что ты имеешь в виду?

— Именно это. У товарища Курчатова в коллективе начался раздрай, то есть споры начались относительно принципов изготовления нового изделия. И товарищ Харитон на полном серьезе предложил пригласить Шарлатана чтобы он уже определили, кто там прав, а кто не прав. У него сестра сотрудника сейчас в Кишкино, в школе физику преподает и оттуда в Саров слухи невероятные доносятся о том, как парень в науке этой разбирается.

— Ну, сравнивать физику школьную и атомную…

— В том-то и дело, что по словам этой женщины он демонстрирует удивительное понимание по некоторым очень специальным вопросам. Причем сама эта учительница понятия не имеет, чем ее брат занимается, и ему как о курьезе на каком-то семейном празднике сказала, что у нее ученик, причем самый младший из старшеклассников, предложил на электростанции сельской выстроить атомный реактор на уране.

— Реактор?

— Это он так котел назвал, у него всё реакторами называется, где реакция какая-то происходит. Дерьмовый реактор, дровяной, угольный — а теперь еще и атомный.

— Дети умеют фантазировать, а уж этот-то…

— Мы эту даму срочно отправили на курсы повышения квалификации, а вместо нее послали… другую учительницу. И теперь знаем, что малыш этот нарисовал. В общем, если в мелкие подробности не углубляться, нарисовал схему котла, который товарищ Доллежаль хотел для подводных лодок предложить. Вот только у мальчишки схема куда как более подробная получилась!

— Ты думаешь, утечки? Там же поблизости по его инициативе какой-то карьер строить собрались.

— Ну да, поблизости, в масштабе всей страны вообще рядом, всего-то километрах в семидесяти. Кстати, карьер не собираются строить, а уже в работу пустили… и добывать там будут в том числе и очень нужные товарищу Курчатову металлы. Уже добывают, хотя, как это всегда у Шарлатана случается, использовать их предполагается в совершенно иных целях. Но тем не менее…

— Ты что, всерьез собираешься двенадцатилетнего мальчишку в работу посвящать?

— Нет. Пока нет. Учительница та с курсов повышения вернется в середине февраля, мы ей довольно продолжительные курсы нашли. И мы пока постараемся понять, насколько очередные идеи… бредовые идеи этого мальчугана могут нам в работе помочь. А проблему мои специалисты пока в одном видят: Шарлатан всегда врет.

— Что ты под этим подразумеваешь?

— То, что он врет. Всегда врет, хотя, как, например, тому же товарищу Мясищеву сказал, говорит исключительно правду. И на самом деле всегда правду говорит — но не говорит зачем он говорит эту правду. Так что он врет… умалчивает о том, что мы можем получить, когда его такой урезанной правде поверим. А сам-то он об этом знает! Мы, мои люди уже начали потихоньку догадываться, зачем ему потребовался самолет, которым товарищ Мясищев сейчас занимается.

— Ну, зачем самолеты нужны, догадаться, в общем-то, не особо трудно.

— А вот мы не угадали, и никто в Горьковской области не угадал. Конечно, сам по себе такой самолет будет стране полезен, но для него этот самолет — только повод. А в результате самолет только на картинках имеется, но в области уже создано только новых предприятий почти две сотни. Небольших, до десятка работников на каждом, и вообще зимнего режима работы: на них колхозники в зимнюю пору в основном полезную продукцию стране давать будут. Уже дают, а если четыре области смотреть, где наш Шарлатан наследил, то там таких уже больше трех сотен. Продукцией там свои рынки почти насытили, сейчас и в Москву, и в Ленинград уже очень много поставлять начали…

— Вы о Шарлатане? — поинтересовался Станислав Густавович. — У него очень интересный подход к производству ТНП, если к этой систему еще пяток областей подключатся, то нам и денежную реформу можно будет не проводить: очень быстро балансировка спроса и предложения таким образом идет.

— То есть, — Иосиф Виссарионович на слова товарища Струмилина, казалось, внимание вообще не обратил, — ты думаешь, что он все это затеял чтобы страну товарами для народа обеспечить?

— Я же сказал: мы не догадались и даже близко догадаться не могли. Но случайно совершенно все же о цели его узнали. Помнишь товарища Чугунову, которую насильно в Горьковском обкоме оставили?

— Конечно.

— Так вот, Шарлатан все это затеял для одной-единственной цели. Он ей сказал, цитирую по памяти, буквально следующее:

— Маринка, все плохое уже заканчивается. И не позднее мая у тебя будет место для работы. Причем такое, что и ты будешь очень довольна, и обком тебя туда отпустит просто приплясывая от радости. Я же обещал, что тебе помогать буду? Так вот, уже помог. А теперь твоя очередь мне помогать будет, но это не очень срочно. Если к концу следующего года сделаешь, что я хочу, то я буду очень доволен. А уж как ты довольна будешь… да, ты с Надюхой поговори, пусть она и тебе парадный костюмчик сошьет: на этом звезда Героя смотреться не будет. Цвета не очень гармонируют…

Глава 22

Станислав Густавович с интересом посмотрел на Лаврентия Павловича:

— Это что же получается, Шарлатан теперь собирается и звания Героев людям самостоятельно присваивать?

— Очевидно нет, он просто считает, что за то, что товарищ Чугунова для него сделает, мы будем просто вынуждены ей звание присвоить.

— А конкретно за что?

— Станислав Густавович, вы начало нашего разговора пропустили, а там я сказал, что Шарлатан всегда врет, просто не договаривая, зачем и что он делает. Мы считаем, что он придумал что-то действительно очень полезное, но вот что именно… Мы же не можем ребенка пытать, выясняя, о чем он так яростно молчит? Но, с другой стороны, если нам подождать будет нужно всего лишь год, то мы подождем. Спокойно подождем, раз уж его затею не придется из бюджета страны финансировать…

Новогодние каникулы в Кишкино прошли очень интересно: все деревенские дети с утра приходили на остановку узкоколейки и с интересом разглядывали проходящие мимо деревни «поезда». У младших развлечением было подсчитывать, сколько на платформах провезли станков и спорить друг с другом чуть не до драки, какие именно станки повезли в этот раз. А старшеклассники там не околачивались, они (причем с огромным воодушевлением) на самом первом поезде уезжали в Сосновское, где работали на разгрузке этих самых вагонов и помогали привезенные станки на месте собирать. Понятно, что сами тяжеленные станки они не ворочали (да их просто к ним не допускали: станки-то были дорогущие, а дети, как известно, сломать могут вообще всё), однако в вагонах и не особо тяжелые грузы ехали, например крепеж разный, инструментальные ящики и прочая мелочевка — и вот для перемещения таких грузов и детские ручки вполне себе подходили. К тому же в школе на уроках труда мальчишки освоили и тяжелый труд электромонтера, и взрослые все же доверяли парням лампочки вкручивать. И даже плафоны на место ставить!

Школьникам вдохновения добавлял тот фактор, что за работу им платили деньги, немного, но и немало. А столь бурный погрузочно-разгрузочный и монтажный ажиотаж объяснялся тем простым фактом, что в Сосновском полностью закончилось строительство нового завода. С опозданием на пару недель от ранее намеченного плана, так что руководство завода (и района) решило воспользоваться школьными каникулами и по возможности отставание наверстать — а несколько сотен старшеклассников в наверстывании все же помощь могут оказать довольно заметную.

Дядя Алексей тоже каждый день мотался в Сосновское, где занимался именно пусконаладочными работами в главном сборочном цехе новенького завода. А необходимость присутствия на этой работе слесаря-инструментальщика шестого разряда объяснялась просто: большую часть поступающего оборудования без подгонки «напильником по месту» даже установить не всегда получалось. А то, что на заводике уже инструментальный цех работал, помогало с такими проблемами справиться очень быстро: все же знал наш рабочий класс, какие производства в первую очередь понадобятся и заранее к этому готовился.

Впрочем, готовиться к пуску нового завода начали гораздо заранеее, все же в селе избытка электричества раньше не было, а теперь одна электроплавильная печь энергии потребляла в разы больше, чем все село с окрестностями. Поэтому там пришлось еще осенью запускать и новую электростанцию, для которой на «трех заводах» пришлось изготовить четыре совершенно сверхплановых полумегаваттных агрегата. Именно такие стали сейчас основной продукцией Ворсменского энергетического комбината: вся электростанция могла вообще быть установлена на одной двухосной железнодорожной платформе и именно в таком варианте больше половины продукции с комбината и уходило. Да, платформы (или, чаще, основы чуть ли не дореволюционных «нормальных» вагонов) на завод поступали в виде «не чихай, развалится», но их и возить далеко никто не собирался. Точнее, везли-то их все же далеко, просто всего лишь один раз везли: сейчас все такие именно «железнодорожные» электростанции отправлялись в Корею. Мне это Василий сказал, старший сын дяди Алексея: он после школы пошел работать к отцу на завод, а теперь именно подготовкой вагонов к установке на них электростанций и занимался. И Валька там же работала, оформлением транспортных документов занималась, и слова брата вроде подтверждала. Правда, Валька говорила что в Корею отправляется не больше двух третей «наплатформенных» электростанций, а остальные по Союзу расходятся, но суть была не в том, куда их отправляют, а в том, сколько их стране нужно. Но даже в таких условиях заводчане смогли четыре таких станции сделать сверх планов «для собственных нужд». Очень собственных, ведь завод в Сосновском был всего лишь филиалом турбинного.

Правда, теперь в Сосновском возник новый «неудовлетворенный спрос»: там тоже решили, что централизованное отопление в домах — штука исключительно полезная, но пока его удовлетворять возможности не было. Новые дома для рабочих там выстроили как раз с таким отоплением, но село-то было огромное и всем жителям хотелось получить кусочек «ласкового центрального тепла», а с трубами пока было никак. То есть сами трубы в Павлово изготовить могли, не могли их оцинковать — а цинк туда пока как раз из Кореи поступал. Но пока в Корее с электричеством было плохо, цинка поступало немного, так что разгрузить энергокомбинат, передав производство автоматических коробок на новый завод и тем самым побыстрее обеспечить свои дома теплом очень сильно хотели все тамошние жители. Ну и ворсменцы тоже хотели, поэтому-то школьников на работу и привлекли. А вот будущие рабочие нового завода его пуском не занимались: они в Ворсме срочно осваивали профессию, то есть учились эти коробки делать. Но так как днем завод «выполнял план», учились они в ночную смену и просто не могли еще и днем в Сосновском потрудиться: они просто спали после ночи в цехах…

В общем, весело прошли каникулы — а когда они закончились, учеба в школе продолжилась. И продолжилась она куда как менее весело, чем раньше: новая физичка ко мне постоянно придиралась, причем не из-за того, что я что-то по программе на понял или не выучил, а потому что «ты же больше можешь, но ленишься!» Ну да, могу, но знания-то, в школьном учебнике не расписанные, мне ну никак не помогут золотую медаль получить! И уж тем более не помогут те «знания» которые она мне пыталась сверх программы всучить: иногда она такую откровенную чушь несла! Пришлось пару раз ее макнуть мордочкой в это самое — но я все же не хотел ее перед школьниками позорить и макал ее на «дополнительных занятиях». Думал, что она обидится и от меня отстанет, но какая-то училка толстокожая попалась: я ее разве что дурой не называл, а она только улыбалась, изображая из себя Джоконду-блондинку, и чушь в мои широкие народные массы нести продолжала, хотя и с несколько меньшим энтузиазмом…

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, а еще заканчивается и все плохое: в феврале с курсов повышения вернулась прежняя наша физичка и обучение вернулось в нормальную спокойную колею. И в последний день февраля (это был понедельник) я со спокойной совестью уроки прогулял: меня пригласили на официальный пуск завода в Сосновском. Ну что, завод пустили довольно успешно, за день там смогли изготовить уже десять автоматических коробок для «Векш». А вечером дядя Алексей сказал, что тамошние молодые рабочие на торжественном комсомольском собрании взяли на себя обязательство к лету достичь плановой мощности в сотню коробок в сутки. Правда, он выразил сильные сомнения, что у ребятишек это получится, но уже то, что они действительно хотят этого добиться, вдохновляло.

Вдохновляло, но на турбинном пока производство коробок не прекратили: заводу в Красных Баках их все равно еще сильно не хватало. Все же в Сосновском подавляющее большинство рабочих составляли совсем молодые выпускники ФЗУ и им опыта набираться еще и набираться было. Хотя и стимул его набираться имелся более чем веский: всех молодых рабочих пока что поселили в трех больших общежитиях, а когда отдельные участки начнут выходить на плановую производительность, то рабочих с такого участка начнут — в порядке личных достижений в труде — переселять в отдельные квартиры и даже в отдельные дома. Точнее, в дома (все же таунхаусы на две семьи) переселять будут все же рабочих семейных, у которых уже один ребенок родился и второй явно намечается, но и отдельная квартира — это очень веский стимул. А то, что большинству рабочих там пока что всего шестнадцать лет только что стукнуло — это не повод «социальные гарантии со стороны государства» не выполнять, ведь это им только пока шестнадцать, а пройдет совсем уже немного времени… да и в любом случае дома еще выстроить нужно будет. А чтобы их построить, тоже нужно и времени, и всякого прочего кой-чего.

И это самое «всякое прочее» тоже усиленно готовилось. Например, в Лукоянове выстроили новенькую обогатительную фабрику. На которой, правда, и работало-то пока всего меньше двух десятков человек — но и фабрика пока была скорее «демонстратором технологии». Демонстратором технологии трехэтапного обогащения песка: сначала там проводили «гравитационное обогащение», затем — «магнитное» (на этом этапе из песка вытаскивали практически полностью хромит), а напоследок проводили «фракционное обогащение» — и получающийся при этом самый мелкий песочек — из которого уже и хром извлекли, и титан, и цирконий — по железной дороге отправлялся в Павлово. Слегка через задницу отправлялся, что есть через Арзамас и Горький, однако песка такого было все же немного и лишний пробег вагонов никого особо не напрягал. Песочек более крупной фракции вроде бы еще как-то дополнительно чистился (то есть из него старались вроде бы извлечь оставшийся в нем титан и цирконий, но пока вроде без особого успеха) и отправлялся уже на другие нужды, главным образом на строительные. Там ведь недалеко еще и превосходный известняк добывали, так что появление в Лукоянове завода по производству силикатного кирпича было уже делом самого ближайшего будущего.

А поступивший в Павлово мелкий песочек слегка «дорабатывался»: его тщательно промывали в соляной кислоте, которую в изобилии выдавал магниевый заводик, и отправляли уже на завод стекольный. То есть можно было песочек и сразу на стекольный отправлять и тогда бы из него стекло выходило чуть-чуть зеленоватое, на бытовые нужды вполне годное — а вот после кислоты, которая вымывала из песка последние остатки железа (а, возможно, и титана, да и всю прочую вредную дрянь) стеклышко получалось совершенно прозрачное. Даже более чистое, чем сейчас в Боре делалось, но в Бор песочек не отправляли, так как того, что в Лукоянове пока добывалось, и Павловскому заводу не хватало. Но это лишь пока…

Дома у нас тоже произошли некоторые изменения: Василий Голубев, получив квартиру в Сосновском (и должность бригадира на новом заводе) Кишкино покинул, но вместо него в доме появился юный Лёшка. Правда тетя Маша решила, что ей лучше все же тоже из деревни уехать и она на полном серьезе стала готовиться к переезду к родителям в Ичалки, но на семейном совете взрослые решили, что «с этим спешить не стоит». Потому что у ее родителей там был пока только небольшой домик, а мы прикинули наши возможности и пообещали тете Маше там выстроить уже нормальный кирпичный дом. Можно было его и за предстоящее лето построить, но пока что в Ичалках и центрального отопления не было, и кучи прочих удобств, семье с четырьмя детьми «абсолютно необходимых», так что переезд был запланирован уже на пятидесятый год. То есть на пятидесятый, «если у Шарлатана получится там все нужное обеспечить». Меня на этом семейном совете не было, так что я о том, что мне еще и в Ичалках придется «поднимать культуру жизни», я только через пару дней узнал…

Ну узнал и узнал, меня же никто не собирался заставлять канавы там копать и трубы класть, а сказать пару слов во время своей воскресной телепередачи мне было совсем нетрудно. Ну я и сказал, не про конкретную деревню, конечно, и вообще. То есть сказал, что даже в самой дремучей деревне людям хорошо если живется в ней хорошо и очень плохо, если жить в ней плохо. И в нескольких словах рассказал, какая получается разница в условиях жизни если в доме появляется водопровод и какие дополнительные радости жизни добавляют чугунные батареи. Причем отдельно упомянул, что для обретения чугуния в доме вовсе не обязательно по деревне прокладывать теплотрассы, ведь в славном областном центре автоматические отопительные котлы уже три завода делают. А еще там делают и водогрейные колонки — а в заключение своей краткой, минуты на полторы, речи озвучил «полную стоимость обретения этих удобств в одном отдельно взятом деревенском доме». И, как мне потом Маринка сказала, именно заключительные цифры сделали мое выступление «настолько весомым, что горьковские заводы вздрогнули, представив объемы грядущего производства оборудования».

Ну и пусть вздрагивают дальше, им полезно, а то когда артели в деревнях цемент да кирпич для жилищного строительства в городе делали, работая по четырнадцать часов в сутки, им что-то спокойно слишком было, так что пора и поволноваться. На себе, так сказать, прочувствовать… ну, что нужно, то и прочувствовать. Не хочу сказать, что в городе (во всех больших городах) народ слишком уж расслабился, в войну там тоже большинство людей вкалывали как роботы с Энерджайзером в заднице, но вот с проявлением любой инициативы в городах было как-то… никак. Нет, народ в больших городах работал даже с большей ответственностью, что ли, за результат своей работы и всегда был готов поработать больше для того, чтобы жилось людям лучше — но вот сам инициативы в этом направлении не проявлял. Скорее всего, потому что им просто инициативничать было некогда, они работу работали и были очень заняты.

А вот я занят не был, так что время на «придумывание» всякого у меня было просто завались. Так что я и придумывал — а отдуваться приходилось за это уже другим людям. И двадцать пятого марта в Горький, на двадцать первый завод, прилетел Владимир Михайлович Мясищев. Уж не знаю кто (хотя догадки насчет персоны у меня и были) ему в качестве «базового производства» для изготовления опытного экземпляра самолета выделил именно этот завод. Понятно, что руководство завода было от обретения подобного счастья просто в восторге, но мне еще немного раньше удалось бурное выражение этого восторга погасить: я, узнав об этом (а не узнать у меня просто не получилось благодаря родственникам и особенно родственнице) обсудил проблему с Вовкой Чугуновым и заводчане языки свои засунули… восторг свой приглушили. Так как Вовка решение проблем взял на себя.

То есть он еще в феврале все «взял», а вот когда наступили каникулы, оказалось, что он без меня почему-то обойтись не может. Но раз уж в каникулы учиться можно не, то я, одевшись поудобнее, оседлал свой Опель и поехал разбираться в возникших проблемах. Однако кое-что я с удивлением узнал еще до того, как мне проблему обрисовали. Просто когда я только еще к заводу ехал, я узрел, что хорошо знакомый мне (внешне) район очень сильно преобразился: микрорайончик, известный в городе под названием «Третья площадка» просто исчез. Вообще-то это и была третья площадка, отведенная заводу под строительство жилья для рабочих, и застроена она была довольно приличными деревянными двухэтажными домиками. Там и сам Вовка жил, на улочке с «древним» названием «Стрелецкая» — но когда я повернул на эту улочку с Московского шоссе, то оказалось, что Вовка там больше не живет. И вообще никто не живет: домов там больше просто уже не было. У меня даже на секунду возникло впечатление, что я просто заблудился и свернул не туда, однако недавно выстроенный двухэтажный детский садик (кирпичное оштукатуренное здание, почему-то выкрашенное ярко-розовой краской, из-за которой его с чем-то еще спутать было невозможно) доказывал мне, что я все же не ошибся. Но домов — вообще всех домов на Третьей площадке — не было.

В легком недоумении (точнее, в состоянии полного обалдения) я все же до проходной завода доехал, меня пропустили (в охране меня и мою машину по-моему вообще все уже знали, так что мне даже пропуск свой доставать не пришлось), доехал до Вовкиных цехов. И там, зайдя к старому приятелю, проявил… некоторое отсутствие вежливости:

— Здасьте, Владимир Михайлович. Вовка, где твой дом? Куда вся улица пропала? Я вам вкусненького всякого от бабки Анны привез, а куда все это теперь девать…

— Так все дома еще в январе снесли. Посчитали, что если коммуникации все прямо через Третью площадку провести, то тут получится втрое больше народу поселить, причем всем уже нормальные квартиры выстроить по твоим проектам.

— Вовка, не мои это проекты, не мои! Это все дядька Бахтияр придумал! Но тебя же не на улицу выкинули? Рассказывай, где ты теперь живешь, я хоть жене твоей продукты отвезу…

— Шарлатан, не нервничай ты по поводу продуктов. Тут поводов понервничать и без них хватает. Думаешь, Владимиру Михайловичу просто делать нечего и он будет ждать…

— Ой, извините, Владимир Михайлович, это я от обалдения некоторого. Все, забыли про пирожки, рассказывайте, что за проблема-то возникла? Кто начнет?

— Ну давайте я, — начал товарищ Мясищев. — Видите ли, Володя… извините, забыл. Видишь ли, Вовка, мы проект самолета уже подготовили и собрались было уже его в металле изготавливать. Но возникла небольшая проблема с технологиями. Так получилось, что мы лишь во вторник выяснили, что здесь, на заводе, просто нет нужного оборудования для изготовления деталей в соответствии с технологическими картами, а производство их по обходной технологии резко снижает их прочностные характеристики.

— Понятно. А теперь, Вовка, ты, а то я вообще ничего не понял. Что за проблема-то?

— Чего уж тут непонятного? В ВИАМе предложили Владимиру Михайловичу сплав новый для самолета использовать, для каркаса. На Павловском автобусном из этого сплава каркас для кресла сделали, в ВИАМе все прочностные и усталостные характеристики проверили: все просто идеально выходит. То есть у них вышло, а когда мы из этого сплава стали детали точить, то оказалось, что и прочность чуть ли не вдвое ниже получается, а по усталости я-то проверить не могу, что что-то мне подсказывает, с ней вообще караул будет. Но у нас нет на заводе пресса на две с половиной тысячи тонн, и я уже не говорю, что там потребуется больше полусотни пресс-форм.

— А артель на Мызе? Скажи сестре, она там все закажет.

— Во-первых, наш завод деньги на такой заказ точно не выделит, а во-вторых, пресса-то все равно нет!

— Ну и зачем так орать? В Иваново обещали, что в марте пятитысячник в Шахунью отгрузят, то есть наверное уже отгрузили.

— Вовка, а у нас-то город не Шахуньей называется, а Горьким! И даже если пресс и отгрузили, то когда его там поставят и запустят? Летом? А мне в план воткнули выпуск опытного изделия не позднее мая! Точнее, поставку его на стапель.

— Все равно не повод орать. Скажу Маринке сам, раз ты с сестрой общаться не желаешь, формы она у артели закажет, ведь они и для серийного самолета нужны будут? Так что это пойдет в счет оборудования авиазавода тамошнего. А для опытной машины все детали откуют автобусостроители. Кстати, сам бы мог с отцом об этом договориться.

— Он всего лишь мастер цеха, причем кузовного…

— Вовка, а я сколько раз говорил: если вам что-то нужно, вы просто говорите, что это нужно Шарлатану — и люди все вам сделают. Потому что все в курсе: если нужно Шарлатану, значит это нужно стране, товарищу Сталину лично нужно.

— Вот сколько я тебя знаю, но все равно привыкнуть не могу к тому, какое ты трепло. Ну как ты не поймешь: отец на тебя ссылаться не может! Он во-первых, тебя и не знает почти, а во-вторых, за другого человека решения принимать… а вдруг человек решит иначе?

— Вот сколько я вас с сестрой знаю, вы такими же перестраховщиками и остаетесь. Я хоть раз на твоей памяти отказывался от чужих решений, если люди на меня ссылались?

— А если решение неверное?

— Еще раз повторяю, в сотый раз уже или в тысячный: никто не может принимать только верные решения. И если решение будет неверное, то я понимаю, что человек просто ошибся. То есть старался сделать хорошо, но у него не получилось. Однако только за то, что человек старался, его нужно поддержать — и взять его вину на себя. Сам знаешь, мне-то никто ничего за ошибки не сделает, а тому человеку просто будет немного стыдно за то, что он самого меня подставил и в следующий раз он постарается уже не ошибаться.

— Но ты же рискуешь…

— Если человек — сволочь, то он очень скоро об этом сильно пожалеет. И все сволочи в области об этом тоже знают, так что риск минимальный. У тебя чертежи всех пресс-форм готовы?

— Нет, только чертежи самих деталей. Но несколько комплектов чертежей, так что если тебе нужно…

— Давай их сюда, я сам с артельщиками про формы договорюсь. Там народ грамотный и опытный, по таким чертежам формы изготовить сумеют. И отправят их к нам на автобусный… тебе куда готовые детали привозить? Сюда или сразу в сборочный?

— Сюда, планер мы будем в нашем старом ангаре собирать.

— Если я тебе все поковки в апреле привезу, в мае самолет соберете?

— Даже пытаться не стану. Не раньше июля, причем в конце июля.

— Я Маринке-то скажу, что ты меня на день рождения без подарка хочешь оставить!

— А она мне уже ничего не сделает! Маринка сказала, что она и из обкома уже уходит в мае и вообще куда-то переезжать собралась. Кстати, она тебе не говорила куда?

— Не говорила, и ты ее не спрашивай. Потому что я и так знаю куда. Владимир Михайлович, что была единственная проблема?

— Не совсем, но в отношении производства пока новых мы не увидели. Скажите… Шарлатан, скажи, у вас тут все проблемы так легко и быстро решаются?

— Если бы все проблемы так решались, мы бы уже при коммунизме жили. Но иногда некоторые решить выходит относительно быстро, по-родственному. В конце концов Вовка мне вообще племянник четвероюродный…

— И пятиюродный прадед!

— А вот это Маринка доказать не смогла еще, так что пока что, племянничек, заткнись и слушай старших! С материалами, комплектующими проблем нет?

— Вроде нет. Стойки шасси я, правда, в Коврове на экскаваторном заказал, но они гарантировали, что в начале июня уже их нам поставят. Да, я им сказал, что оплата работы через тебя пойдет…

— Ну наконец-то! Не прошло и… сколько мы тут с тобой знакомы, лет пять, больше? Вот столько и не прошло, а ты уже потихоньку осваиваешь высокое искусство шарлатанства! Да, Владимир Михайлович, я вот еще что просить хотел: а у вас самолетик хоть примерно в техзадание укладывается?

Апрель выдался прохладным, но все же достаточно теплым для того, чтобы все в полях посеять и посадить. А вот май получился уже жарким, и не только в отношении температуры на улице. Седьмого мая в Кишкино рано утром приехала «временная физичка», о которой я уже почти и забыл как о страшном сне, и еще перед началом первого урока отвела меня в уголок и сообщила:

— Шарлатан, некоторым людям кажется что определенные твои физические знания могут сослужить хорошую службу отечественной науке. Надежда Ивановна уже в курсе, так что садись иди в мою машину и мы с тобой кое-куда прокатимся. Довольно далеко, но к вечеру обещаю вернуть тебя домой. Если ничего серьезного не произойдет, но все же такое вряд ли случится…

Глава 23

У крыльца школы стояла не совсем обычная «Победа». Цвет ее был очень необычный, машина была светло-зеленая — а такие, насколько мне было известно, заводом не выпускались. Конечно, перекрасить машину больших проблем не представляло, однако цвет… Такого цвета в моей «прошлой молодости» делались двадцать четвертые «Волги»-такси, и я в жизни нигде не видел никаких других автомобилей в той же раскраске. Вероятно, Зоя Николаевна уже сталкивалась с некоторым обалдением окружающих, поэтому лишь хмыкнула:

— Красивую краску на масложирокомбинате придумали? Но она к свинцу не пристает, так что много таких машин встретить не получится. На переднее сиденье садись, рядом со мной — и она, все еще улыбаясь, села за руль.

Насчет свинца — это был серьезный недостаток: кузова «Победы» штамповались из очень толстого горячекатанного листа и часто под штампом детали шли складками, поэтому все такие «неровности» сразу же, на специально организованном участке, залуживали именно свинцом. И никакие «технологические ухищрения» ситуацию исправить не помогали, так что «морщинистые кузова» этих автомобилей, конструктивно морщинистые, стали в свое время дополнительным гвоздем в гробик товарища Липгарда. А после того, как на Павловском автобусном из листа толщиной меньше миллиметра стали штамповать абсолютно гладкие кузовные детали, «приговор» горьковским автоконструкторам стал уже совершенно окончательным и не подлежащим обжалованию.

Однако я, усаживаясь в машину, меньше всего думал о проблемах использования автомобильных красок, мне было очень интересно, куда это меня собирается эта училка отвезти. Вероятно, не самая простая училка, из мне знакомых автомобили имелись только у Надюхи (но это я ей подарил, так что ее можно и не считать) и у «немки» из Павловской десятилетки. Но последняя только в сорок седьмом демобилизовалась, а в армии последние годы служила старшим переводчиком советской комендатуры в Мюнхене, так что ее «трофей» (вообще «Опель-Адмирал») «учительским» тоже было бы считать неправильным.

Но долго думать о том, а куда это мы едем, не получилось: уже через десять минут мы остановились на Павловском аэродроме возле довольно странного самолета, каких я вообще никогда в жизни не видел. В обеих жизнях, и даже на картинке не видел, поэтому не смог удержаться от вопроса:

— А это что за чудище?

— «Зибель», нам эти самолеты немцы поставляют, ну и чехи немножко. Неплохой самолет получился, только моторы… Ну да ничего, если что случится, то сесть на нем мы всегда сможем. Давай, залезай быстрее, нас люди ждут!

Внутри самолетик оказался таким же странным, как и снаружи. То есть в салоне стояло восемь пассажирских кресел — но сами эти кресла мне напомнили почему-то больничку годов так шестидесятых: каркас из стальных небрежно покрашенных труб, сиденья, обитые лакированной, но изрядно обшарпанной кожей, да и конструкция явно рассчитана лишь на то, чтобы можно было все же попу на что-то положить ненадолго, а вот про удобство сидения в таком кресле без поручней явно никто и не задумывался. И, конечно же, никакого даже намека на ремни безопасности тут не было.

Я было решил, что меня все же в Москву везут, однако самолетик после взлета сразу же повернул в явно противоположном направлении (день был ясный и по солнышку узнать направление труда не составляло), и мысли мои тоже направление поменяли. Тоже в противоположном направлении — и, как пелось в популярной, известной всему Советскому Союзу арии, «предчувствия его не обманули»: через полчаса после того, как самолет приземлился, Зоя Николаевна завела меня в небольшую комнату, где вокруг стола сидело пятеро мужчин. И двоих я сразу же узнал, а Лаврентий Павлович, сказав училке «вы пока свободны», повернулся ко мне и сообщил:

— Товарищ Шарлатан, у нас к вам появились некоторые вопросы…

— И я даже знаю какие, — не смог удержаться от улыбки я, — вот только отвечу я на них в более… в более узком кругу.

— Что значит «в более узком»? — очень удивился товарищ Берия.

— В кругу, где вот этого — я демонстративно показал пальцем на очень хорошо знакомую мне морду, — не будет.

— Это почему?

— Потому. Потому что этот — и как физик говно, и как человек — тоже говно. Человек из говна, — я едва удержался от смеха, вспомнив памятник персонажу, именно так в народе и прозванном. — Я просто не могу отвечать на вопросы, которые будет задавать мне человек-какашка.

— Молодой человек, что вы себе позволяете⁈

— Я позволяю себе говорить то, что я думаю. Я всегда говорю то, что думаю, и людям почему-то после этого жить становится лучше. И я думаю, что хреновый физик, предлагающий просто выкинуть в помойку очень много миллионов народных денег для изготовления придуманного им говна — сам говно. Лаврентий Павлович, если хотите, мы сейчас выйдем на десять минут и я свое мнение изложу более аргументировано, но только вам и, пожалуй… если вы пригласите еще и товарища Харитона, чтобы он вам пояснил кое-какие чисто физические моменты, то мы, мне кажется, придем к единственно верному выводу. По крайней мере, мне кажется, вам в любом случае будет интересно узнать, я прав или… абсолютно прав, не так ли? Ну что, пойдем выйдем?

Берия ненадолго задумался, поглядел на меня «страшным взглядом». Я неоднократно читал, что Лаврентий Павлович умел глядеть на человека так, что человек с трудом мог сдержать непроизвольную дефекацию — но мне почему-то страшно не стало. Все же мне тут пока всего лишь двенадцать лет, и что он мне мог сделать? Выпороть, в угол поставить? И даже если расстрелять прикажет: я уже очень прилично пожил, и даже когда-то успел смириться с тем, что долго мне не протянуть — так чего бояться-то? Так что я в ответ на Лаврентия Павловича глядел с улыбкой на устах, а он все же был человеком весьма умным. Поэтому спустя несколько секунд он встал:

— Юлий Борисович, давайте выйдем… с этим удивительно нахальным молодым человеком и послушаем, что он нам сказать хочет. Я думаю, что товарищи нас десять минут подождут, а мы… ваш кабинет сейчас ведь свободен?

Я, хотя и учился на программиста, учился-то в «атомном» институте и кое-что про -бомбу знал. На самом дилетантском уровне, но, думаю, по нынешним временам и мои знания были «вершиной науки». Поэтому, когда мы прошли по коридору и зашли в небольшой кабинет, на стене которого видела обычная школьная доска (почему-то зеленого цвета), я «тянуть резину в долгий ящик» не стал, а подошел к доске, взял в руки мел и начал свою (уже неизвестно которую по счету) «лекцию»:

— Лаврентий Павлович, вы со мной согласны хотя бы в том, что человек, предлагающий потратить многие миллионы на заведомо провальный проект — полное говно? Ну так вот, эта, извините за выражение, какашка предлагает бомбу сделать вот так: — и я нарисовал на доске общую схему «слойки». — Но так как человек-говно физику не знает, и особенно не знает физику взрыва, в отличие от Юлия Борисовича… кстати, очень приятно познакомиться, я — Шарлатан, а Лаврентий Павлович вас уже представил. Так вот человек-говно не учел, что при такой схеме рабочее вещество разлетится задолго до того, как успеет прореагировать, просто потому разлетится, что при атомном взрыве нейтроны будут лететь со скоростью в пятую часть от скорости света и просто вытолкнут большую часть продукта в область, где реакция синтеза уже будет невозможной.

— А у вас есть другие предложения? — с недовольным лицом поинтересовался товарищ Харитон, правда, причина его недовольства мне была совершенно непонятной.

— Конечно, ибо сказано: критикуя — предлагай. Если мы изделие соорудим вот по такой схеме, и здесь напихаем что-то сильно водородосодержащее, лучше всего, думаю, простой полиэтилен подойдет, но водород этот сразу после взрыва сам нагреется до температуры, разгоняющий атомы до одной десятой скорости света. Даже больше, если и гамма-излучение учитывать, но оно все же мало тут температуру поднимет, поэтому его мы тупо проигнорируем в расчетах. А скорость света — она очень большая, то есть мы можем с высокой достоверностью считать, что вся эта полиэтиленовая оболочка мгновенно нагреется до миллионов градусов и создаст давление, в том числе и сжимающее и плутониевый вторичный заряд. Но сжимает-то его все тот же дейтерид лития, который при такой схеме не разлетается в стороны, а наоборот собирается поплотнее, чтобы посильнее впоследствии жахнуть. И если по первой схеме даже теоретически нельзя сделать бомбу мощнее мегатонны, то вот по такой хоть десять, хоть сто мегатонн делай — и все прекрасно получится.

Берия сидел буквально с каменной мордой, а Харитон, все же во взрывах разбирающийся прекрасно, попросил кое-что уточнить:

— Молодой человек, а вы можете немного более подробно расписать тут физику всех процессов?

— Нет, физику я знаю плохо, и все это я где-то просто прочитал… или услышал. А вот по математике… тут же как раз чистая математика, причем не особо и сложная. Вот только если я и в дебри арифметики закапываться начну, Лаврентий Павлович тут просто уснет со скуки: не думаю, что ему будет интересно повторение школьного курса, причем где-то в пределах пятого-шестого класса.

— Но… а вы все это на бумаге расписать можете?

— Юлий Борисович, — прервал его Лаврентий Павлович, — вы можете сразу ответить: то, что этот… Шарлатан сейчас нам рассказал, хоть какой-то смысл имеет?

— Очень необычное предложение, но выглядит крайне интересно. И я, конечно, отдельно просчитаю озвученные нам пределы мощности «слойки»… но в целом вроде все изложенное законам физики не противоречит. А если окажется, что и математика, которую нам товарищ пообещал отдельно расписать…

— Вы сможете этим заняться без… без участия указанного Шарлатаном товарища?

— Лаврентий Павлович, как вам не стыдно! Вы что, все же считаете возможным говно товарищем считать?

— Шарлатан, все уже, больше тебе не стоит говорить ничего вообще. Помолчи лучше, и, надеюсь, за пределами этой комнаты ты на рассматриваемую тему ни звука не издашь. Однако верно про тебя рассказывали: удивлять ты умеешь. Вообще-то мы хотели тебя расспросить про атомный котел, который ты в школе рисовал.

— Про водоводяной реактор?

— Ну да, про… реактор. А почему водоводяной?

— Потому что там сначала вода работает как замедлитель и теплоноситель в ядерном контуре, а потом во внешнем снова вода, но уже другая, испаряется и крутит турбину. Но там тоже засада есть: водород-то иногда нейтроны захватывает и превращается в дейтерий, поэтому со временем реактивность реактора повышается. Не очень быстро, но все равно и этот эффект придется в расчетах учитывать.

— Да заткнись уже! Это ты другому товарищу подробно расскажешь.

— А я уже всё рассказал что знал. Вообще всё, я же с физикой все же не очень. А с математикой, думаю, и без меня стопятьсот человек легко справятся. Может, отпустите меня домой?

— Домой? Пожалуй, домой тебя отпустить можно. Но нужно ли? Ты же несовершеннолетний еще, с тебя даже подписку о неразглашении не взять… А тут мы тебе и квартиру выделим, и к работе интересной привлечем, как ты на это смотришь?

— Резко отрицательно. Потому что тут, мне кажется, люди все же физикой занимаются, а я ее почти не знаю и мне она в принципе неинтересна. По физике я уже рассказал абсолютно все, что знал и что придумать смог, большего вы из меня точно ничего полезного вынуть не сможете. Да и математиков тут получше меня на порядок тыщщи бродят, так зачем я тут нужен? А на воле — я же сейчас новой автоматикой занимаюсь, для ракет — и вот там я что-то полезное наверняка сделать смогу. А бомба… она ведь без ракет вообще не нужна, не так ли?

— Так… а про ракеты поподробнее… откуда у тебя такая информация?

— Ну думать-то мне никто не запрещает, а если в промавтоматике просят рассчитать автомат с очень определенными параметрами, то понятно же, где его ставить будут. Ну так что, отпускаете?

— Посадить бы тебя… в угол, на горох коленями, но ведь все равно это пользы не принесет. Ладно, катись домой, вот только к тебе в гости товарищ один заедет, с девяносто второго завода. Игорь Иванович его зовут, его, я надеюсь, ты в дерьме мазать не станешь. Лично я его таким точно посчитать не могу, и ты тоже… воздержись.

— Мне и воздерживаться не придется, я родственников дерьмом в принципе считать не могу, а так как в Горьком у меня все родственники… он же из наших, из нижегородцев?

— Шарлатан, скройся с глаз моих пока я тебя не… в общем, езжай домой. И помалкивай. Без подписки помалкивай, а то…

— Вы меня в угол поставите. На горох. Лаврентий Павлович, я уже больше семи лет только и делаю, что помалкиваю, у вас по этой части ко мне претензии есть?

— Ты точно допрыгаешься! Зоя Николаевна, — Берия высунулся в коридор, — заберите этого юного… вот этого и отвезите его домой! — Затем он еще несколько секунд подумал и неожиданно закончил свою речь пассажем, ситуации явно не соответствующим: — А если спросят, зачем тебя куда-то возили, то честно отвечай: возили, чтобы орден очередной вручить. Но что-то кто-то перепутал и орден привезли с другим номером, поэтому твой на неделе отдельно тебе привезут. Все, исчезни! Надеюсь тебя еще долго не увидеть…

Я на самом деле успел рассказать причем скорее все же Юлию Борисовичу чем Лаврентию Павловичу вообще все, что я знал про бомбы. Потому что все, что я об этом знал, я узнал на семинаре по физике, который нам несколько недель вел аспирант с кафедры физики вместо заболевшего «штатного» преподавателя. И у этого аспиранта были, как нам позднее сказал уже наш преподаватель, несколько своеобразные взгляды на протекающие в бомбе процессы, но — поскольку он именно над этой темой и работал, готовя диссертацию — то, вероятно, не все в его словах было бредом. По крайней мере соотношение между нейтронным нагревом и нагревом от гамма-излучения я еще тогда посчитал (на первом в жизни калькуляторе, привезенном отцом из-за границы), и очень вычисленному удивился. Но в любом случае еще более активно в атомом проекте мне было поучаствовать просто нечем, а вот в ракетном…

Лаврентий Павлович, скорее всего, недоучел высоту волны, поднятой в области с подачи Маринки — а она ведь вообще всех местных захлестнула. И даже в магазинах все чаще к продавщицам обращались не на «женщина» и уж тем более не на «товарищ», а «родственница». Не «тетушка», не «дочка», если пожилой человек обращался к молодой, а именно «родственница»!

И про ракеты я Лаврентию Павловичу не наврал: еще в начале весны к мне из города приехал один такой «родственник» и попросил «немного помочь» с проектированием релейной системы управления. Системы управления именно для ракет: ведь «родственник» был в курсе, что для «бумажных самолетиков» именно я все управление придумал и не счел необходимым скрывать «новую цель». А ко мне он обратился потому, что первоначальный проект, разработанный по «традиционной методике» аналоговых схем, получился у них таких габаритов, что ракета его вряд ли бы вообще подняла. Зато после долгих посиделок со специалистами этого «родственника» (который оказался мне пятиюродным дядей и одновременно пятиюродным же внучатым племянником) и переходом к примитивной «цифровой» (то есть релейной) автоматике они не только уложились по весам и габаритам, но и прилично превзошли плановые задания. А теперь мы с группой товарищей всю это релейную схему старались перевести в более простую в исполнении, но гораздо более сложную в проектировании схему на герконах. И там вся сложность заключалась в том, что в схеме не обычные магниты использовались, а катушки, и приходилось отдельно учитывать магнитное поле этих катушек, которое в отдельных случаях, складываясь, могло произвести «лишние» переключения. Собственно, на мою долю выпала самая «простая» работа: «развести алгоритмы» по схеме таким образом, чтобы несколько рядом расположенных катушек не включались одновременно. Чистая логика, чистая матричная логика, причем — если аккуратно задачку рассмотреть — четырехмерная, а сейчас матаппарата по расчетам подобных схем просто еще не существовало. Но с невероятной скоростью он появлялся: потому что «другие родственники» с математикой не только в начальной школе дело имели…

Так что в этот раз я товарищу Берии вообще не наврал — но и он мне «всю правду доложил». Четырнадцатого мне из Горького позвонил упомянутый Берией Игорь Иванович и пятнадцатого довольно рано утром он приехал в Кишкино. А так как было воскресенье, я его пригласил поговорить в школу — имея в виду воспользоваться классной доской для «обсуждения» всякого. И обсуждали мы это «всякое» до довольно позднего вечера, с перерывом на обед, естественно. А так как Маруся пригласила в гости половину девчонок из класса и они плотно оккупировали весь третий этаж, нам обед баба Настя принесла в мой подвальчик, и, когда мы закончили, Игорь Иванович обратил внимание на мою «тряпочку почета»:

— Я гляжу, в вашей семье много людей, наградами отмеченных. И награды-то… за очень разнообразные достижения.

— Это верно, наград в семье много, но здесь только мои. Просто, сами видите, у меня на пиджаке они просто не поместятся, так что я решил, что путь тут повисят. Очень удобно: для каждого случая легко нужные найти и на пиджак перевесить. Только вот Надюха ругается: в пиджаке-то приходится дырки для орденов всяких делать, а ей каждый раз его штопать лень.

— Ну да, есть такое дело… но тем более горжусь, что у меня родственник такой человек заслуженный.

— Да вся область гордится. Вы мне кто, пятиюродный дед?

— Сколь ни странно, всего лишь троюродный дядя. Я же родился тут неподалеку, в Пушкарке, это рядом с Арзамасом. Ну что, продолжим? Я меня по котлу такой вопрос возник: а почему ты считаешь, то урановые таблетки нужно помешать в трубочки из циркония?

— Догадаться-то нетрудно: Маринке нужны тигли из окиси циркония, которого у нас в карьере тыщщи тонн — но добывать цирконий там пока никто особо и не хочет, так как не знают, куда его потом девать. А вот если вам для реакторов он потребуется, то Лаврентий Павлович за неделю добычу циркония поставит на промышленные рельсы и у Маринки проблем уже не будет, ей же немного его нужно… пока. Шучу, просто цирконий для нейтронов почти прозрачный, хотя и у него есть неприятные свойства. Пароциркониевая реакция называется… пойдемте в школу, я там вам все подробно расскажу. И да, цирконий еще и легировать придется, ниобием, вроде бы двух процентов ниобия хватит. Но все равно это еще проверить нужно будет… да оставьте все, Маруся придет и все уберет. Значит так, пароциркониевая… но если давление держать в пределах атмосфер так под триста…

А двадцать девятого мая меня «поразила» новая новость: на павловском аэродроме теперь стал базироваться отдельный Павловский авиаотряд, которому передали сразу три новеньких самолетика Зибель Си-204. И который официально даже к Аэрофлоту не относился. А был приписан в качестве «транспортного подразделения» к автобусному заводу — правда, «за это» Ил у завода забрали. Понятно, что авиаторы прилетели (и приехали), не забыв захватить своих тараканов — и, в частности, первым делом потребовали (то есть все же вежливо попросили) «фирменные» кресла заменить на «нелицензионную поделку». Понятно, что с учетом мощности «кресельного цеха» переукомплектовать салоны труда не составило, а вот потом…

Собственно, новостью стало то, что по приказу на создание авиаотряда там полагалось один самолет постоянно иметь «на дежурстве», имея в виду в случае необходимости меня куда-то срочно доставить. В приказе так и писалось: «обеспечить возможность перелетов товарища Шарлатана в течение не более часа после поступления соответствующего запроса». Правда, кто запрашивать будет, в приказе не говорилось, но летчики решили, что именно я такое право теперь имею. И летчики в отряде были все очень опытными, все они из бомбардировочной авиации в отряд пришли и, как сами сказали, поголовно имели допуск к ночным полетам.

Ну имели — так молодцы, грех, как говорится, не воспользоваться. Мне вечером первого июня домой позвонил Владимир Михайлович и как бы мимоходом закинул одну интересную идейку. И не просто закинул, а даже подробно рассказал, кто ее может в жизнь воплотить. Не думаю, что он имел в виду все бросить и идти чинить велосипед… то есть что я немедленно этим и займусь, все же в школе экзамены начались выпускные. Но первый-то экзамен назначили на четвертое, так что я просто позвонил на аэродром, затем погрузился в свой «Капитан» — а спустя полчаса уже летел в дальние края. Не очень дальние, всего лишь в Воронеж. Зато у всех летчиков отряда навсегда исчезли вопросы относительно того, почему это «какой-то Шарлатан имеет право ими распоряжаться»: «вездеход» — он, конечно, и сам по себе документ уважаемый, но повешенные в два ряда на пиджаке ордена в решении определенных вопросов могут тоже очень неслабо так помочь. Особенно, например, в вопросе получения номера в воронежской обкомовской гостинице при условии появления там в районе полуночи. Очень, знаете ли, способствует…

А в половине девятого утра я приступил к решению очередной «важной задачи». Задачи, в которой я вообще ничего не понимал, но ведь чтобы любую задачу решить, в ней разбираться не обязательно? Если есть люди, которые в ней разбираются досконально — и именно с таким человеком я и начал разговаривать. По крайней мере Владимир Михайлович был абсолютно уверен, что именно с таким…

Глава 24

С Семеном Ариевичем я договорился очень быстро, причем он даже не стал меня спрашивать, как (по мнению многих людей) должны были делать его соплеменники и как (уже по закону) должен был делать руководитель предприятия «а что институт за это получит». Причин было, скорее всего, две: во-первых, я сразу предложил ему заключить «хозяйственный договор», а во-вторых…

Когда я попросил доработать его систему прямого впрыска топлива под разработанный павловскими мотористами двигатель, он — еще до того, как я хоздоговор даже успел упомянуть — ответил просто:

— Вы, молодой человек, пришли именно туда, где вам могут помочь, и мы с удовольствием за такую работу возьмемся. Вот только выполним мы ее не очень быстро, нам потребуется не меньше, чем полгода, а, возможно и больше. Поэтому я бы попросил согласовать срок закрытия работ где-то к началу следующего июня. Рады бы быстрее, но ведь людей не хватает!

— А вы наберите новых, ведь скоро из институтов повалит свежий выпускник, и если вы вот прям сейчас подсуетитесь, то вообще сможете число сотрудников у вас в ОКБ удвоить!

— Смеетесь? Да кто к нам работать пойти согласится? Вы, когда к нам ехали, по сторонам-то смотрели? В городе жилья людям катастрофически не хватает, мы за места в общежитии постоянно ругаемся с заводами, а из прошлогоднего набора я был вынужден семерых молодых инженеров уволить по собственному желанию сразу, не дожидаясь отработки ими сроков по распределению: им просто жить было негде! Семерых из тех девяти, которые к нам распределены были!

— Конечно, если людям предлагать койку в общаге на другом конце города, к вам люди не пойдут. Но вы ведь можете молодым специалистам пообещать к осени уже нормальные квартиры предоставить — и у вас просто очередь желающих выстроится!

— Молодой человек, вы сейчас на улицу выйдите, пройдитесь, по сторонам поглядите…

— Я уже прошелся и по сторонам поглядел. Потому в дополнение к хоздоговору, который мы сейчас с вами отдельно обсудим, я предлагаю вашему ОКБ вытроить до осени две сотни квартир: у вас же не только новым специалистам жилья не хватает, все прежние-то работники ведь не в хоромах же живут?

— Это ты их выстроишь⁈

Мне вообще очень нравилось, когда взрослые в разговорах со мной обращались на «ты»: общение на «ты» людей как-то сближает, а такие разговоры с начальниками сразу же превращают формально-бюрократическое общение в почти семейный разговор. В разговор с родственниками, в котором, кроме всего прочего, допускается обсуждать в том числе и вопросы, которые в разговорах с «чужими» не принято затрагивать. И сейчас я тоже «воспользовался случаем»:

— Ну, как сами видите, я вовсе не богатырских статей и сам даже одну квартиру вряд ли до осени выстроить смогу, даже если очень сильно этого захочу. Но вот сагитировать несколько человек мне в этой работе помочь… несколько тысяч человек сагитировать я, безусловно, смогу. А еще я могу, то есть полное право имею, отправить к вам в Воронеж несколько… много тысяч не совсем профессиональных строителей из студенческих стройотрядов. И практика уже показала, что если к этим непрофессиональным строителям добавить немного профессионалов, которые студентам объяснят и покажут, как правильно строить нужно, то обещанное выполнить окажется вообще нетрудно. И остается только согласовать с вашим городским и областным руководством парочку мелких вопросов: где строить и что строить. На второй вопрос у меня ответ уже есть, а вот на первый… вы же в городе не последний человек, можете мне встречу с городским начальством устроить?

— Когда? — несколько ошарашено поинтересовался Семен Ариевич.

— Времени у нас нет, то есть у меня нет: мне мотор с вашим прибамбасом уже через месяц понадобится. Поэтому с воронежскими властями было бы желательно все вопросы утрясти уже сегодня…

— А они с тобой хоть говорить-то согласятся? — с легким сомнением в голосе решил на всякий случай уточнить мой собеседник. С легким, потому что мой пиждак, увешанный наградами в два ряда (медали я просто вешать не стал), все же определенное впечатление на людей производил.

— Нас главное через секретаря в приемной пробиться, — хмыкнул я, — а когда я им скажу, что город парой сотен квартир для вашего ОКБ не отделается, они, чтобы меня ублажить, хоть ананасы из-под земли добудут. Идемте?

Честно говоря, я раньше даже примерно не представлял, насколько сильный удар стране нанесла война. То есть Маринка-то рассказывала, что вон Смоленск был полностью разрушен и только благодаря «шефской помощи» со стороны горьковчан в Смоленске хоть как-то удалось жилой фонд восстановить, но одно дело просто услышать рассказы о разрушениях и совсем другое дело — увидеть все собственными глазами. С окончания войны прошло уже пять лет, а в Воронеже, особенно по окраинам города — еще множество зданий стояли в виде развалин. Да и в центре развалин хватало — и это на меня произвело очень тяжелое впечатление: люди ведь в городе буквально выживали, а не жили!

Секретаря в приемной мы прошли без малейшего труда: Семен Ариевич просто сказал, что «тут товарищ их Горького предлагает существенно помочь с жилищным строительством», и первый секретарь обкома тут же свернул проходившее у него в кабинете совещание и пригласил нас. Правда, когда он меня увидел, сильно сморщился — но все же человеком он оказался вежливым и из кабинета нас с матюками не выгнал. Правда, довольно желчным голосом все же меня спросил:

— Это вы у нас товарищ из Горького, который хочет нам с жильем помочь? — и очень внимательно взглянул на мой «иконостас», очевидно, пытаясь что-то вспомнить. Ну, я его мучить не стал и сам представился:

— Добрый день, Константин Павлович, я — Шарлатан, и действительно я хочу помочь вам решить проблемы с жильем для горожан. И я это могу сделать, вот только для этого мне придется и в деревне эту проблему порешать как можно быстрее.

— Вы тот самый… Шарлатан, который в Горьковской области…

— Так точно, а теперь давайте быстренько обсудим, в какой такой глубокой заднице находится жилой фонд области, строительный сектор, какие стройматериалы уже производятся и сколько. Мне это нужно чтобы прикинуть, какую помощь и в каких объемах я буду должен учинять. Сами понимаете, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но если в эти руки сунуть спасательный круг, то дело пойдет гораздо веселее. И круги у меня есть, но надо теперь выбрать самый подходящий…

— Шарлатан, я слышал, что ты у себя в области буквально чудеса какие-то творил…

— Вам наврали, я никаких чудес не сотворял. Я просто помогал людям эти чудеса для себя творить — а теперь хочу помочь вам.

— А почему именно нам?

— У меня родственница сейчас институт закончила, я для нее заводик выстроил, но чтобы заводик этот всерьез заработал, нам нужны кое-какие железячки, которые Семен Ариевич может придумать… и изготовить, кстати, тоже. Поэтому мне нужно, чтобы у него в ОКБ люди очень быстро и качественно поработали — а лучшего стимула для такой работы, чем жилье нормальное, я пока придумать не могу. Когда он все разработает, мне нужно будет так же стимулировать рабочих и инженеров механического завода, чтобы они эти железяки в нужных количествах для родственницы моей изготавливали — а ей их немало потребуется. А рабочим потребуются и детские сады для детей, чтобы они на обдумывание вопросов, куда детей девать, если сверхурочно поработать придется, времени не тратили, будут нужны школы и больницы — а это, как ни крути, жилье для учителей и врачей. Так что выход тут один для себя я вижу: нужно воронежцам помочь с жильем… ну и со всем прочим, для хорошей жизни нужным.

Константин Павлович слушал это с таким видом, будто у меня на его глазах вторая голова выросла, а когда я закончил, повернулся к Семену Ариевичу:

— Товарищ Косберг, что же он от вас получить хочет? И сколько, если он мехзавод чуть ли не полностью под свои изделия загрести собрался?

— Он хочет провести небольшую доработку наших НВ-ЗУ, а мезхавод все его грядущие потребности за два часа в неделю обеспечить сможет.

— И это все?

— Ну да, — ответил товарищу Жукову уже я. — Но меня очень сроки поджимают: моторы нужны срочно, товарищ Мясищев новый самолет на испытания хочет до начала июля поставить, а, сами понимаете, испытывать самолет без моторов несколько… проблематично. Так что я предпочитаю дать людям мощнейший стимул, чтобы они мою потребность удовлетворили с огромным желанием — но, опять повторю, для этого придется и их потребность удовлетворить, а вы мне сейчас расскажете, чего в области для этого не хватает.

— Да ничего не хватает!

— Хороший ответ, но неправильный. Давайте вы сейчас сюда позовете тех, кто на отдельные части этого вопроса сможет ответить, а пока они идут, ответьте мне уже вы: вы хоть знаете, сколько в городе жилья, в котором люди могут хотя бы от дождя и снега спрятаться? Сколько жилой площади на человека приходится?

— Общую я так сразу не скажу, а на душу приходится около трех с половиной метров, чуть меньше. Точнее — тоже не скажу, мы пока даже подсчитать не можем, сколько на самом деле людей в бараках проживает.

— Ну это уж совсем никуда не годится!

— Да знаю я, только вот в это кресло я три месяца как сел и пока занимаюсь тем, что разгребаю завалы, оставшиеся после Тищенко. Он предприятия-то восстановил, и проделал это неплохо — но от него восстановления заводов и требовали, а вот с жильем…

— Системе безразлично, каким путем она попала в текущее состояние, и меня волнует лишь то, что творится сейчас. В городе народу-то сколько живет? Ну, примерно хотя бы?

— Чуть меньше четырехсот тысяч.

— По три с половиной метра на рыло, а нужно метров по девять-двенадцать, — задумчиво пробормотал я, и оба взрослых мужчины посмотрели на меня как на… ну, не совсем как на идиота, но что-то такое в их взглядах читалось. — А быстро такое не сделать, минимум пара лет потребуется, — и легкое сомнение в их взглядах сменилось полной уверенностью. Но я на их взгляд внимания решил не обращать и начал задавать конкретные вопросы, по тем позициям, которые мне в позапрошлом году приходилось «согласовывать» с артелями и заводами в Горьковской области. На свою феноменальную память я, естественно, не полагался, все ответы тщательно записывал (на позаимствованной тут же бумаге). Спустя минут пятнадцать Семен Ариевич, уточнив «я вам больше не нужен?» ушел, я ему только успел сказать, что пусть он пока подготовит хоздоговор, который я заберу, когда все вопросы в обкоме закончу согласовывать. А кабинет по приглашению товарища Жукова время от времени заходили разные «ответственные товарищи», чтобы поточнее на некоторые мои вопросы ответить, и часам к пяти картина окончательно для меня прояснилась.

— Ну что, глубина вашей задницы мне теперь понятна. В Липецке, я полагаю, дела не лучше обстоят?

— Даже хуже, — печально ответил мне Константин Павлович, — в Воронеже вообще, если с другими городами области сравнивать, дела идут просто блестяще…

Да уж, забыли мы, какая глубокая… разруха постигла Советский Союз. Но если можно последствия войны преодолеть побыстрее, то сделать это необходимо. Так что я, не спрашивая разрешения у хозяина кабинета, просто снял трубку хорошо знакомого мне (по кабинету товарища Киреева, эти аппараты разнообразием дизайна не отличались) телефона и произнес:

— Добрый вечер, это Шарлатан. Соедините меня с Иосифом Виссарионовичем, у меня вопрос к нему буквально на полминутки, но срочный очень.

Вообще-то аппараты «ВЧ» имели довольно громкую мембрану, поэтому через полминуты все собравшиеся в комнате люди хорошо расслышали ответ:

— А, Шарлатан! На ловца и зверь… Какой у тебя вопрос на полминуты?

— Товарищ Сталин, разрешите мне заняться восстановлением жилого фонда и предприятий соцкультбыта в Воронеже и области, а то тут люди стараются-стараются, из штанов буквально выпрыгивая — но такими темпами они все восстановят еще лет через десять.

— А ты думаешь, что быстрее справишься?

— Я постараюсь. И если через два года область не превзойдет довоенные показатели, можете меня вообще в угол поставить! Даже коленями на горох!

В телефоне раздался смех, причем дружный смех: Сталин в кабинете явно был не один и остальные люди там тоже мои слова услышали.

— Ну, на горох мы тебя ставить не станем, у нас гороха маловато, чтобы им так разбрасываться. Тебе особое постановление правительства нужно?

— Зачем зря бумагу марать? Мне и устного разрешения достаточно будет.

— А если мы не разрешим, ты же все равно по-своему сделаешь. Ладно, назначаю тебя послом! — очевидно, Иосиф Виссарионович тоже читал «Маленького принца». — А через два года доложишь о результатах. У тебя всё?

— Всё

— Тогда успеха в твоих начинаниях! — и с этими словами на том конце положили трубку. Люди в кабинете притихли, и когда я сообщил им, что «пойду займусь работой, мне все же хочется до темноты домой вернуться, а туда лету два часа», все абсолютно молча разошлись. Только Константин Павлович поинтересовался, нужна ли мне машина, чтобы до аэродрома доехать. По дороге я заехал все же к товарищу Косбергу забрать хоздоговор, и Семен Ариевич, передавая мне бумаги, не удержался от вопроса:

— Шарлатан, я вот что спросить хочу? Если мы под ваш проект наберем новых специалистов, то чем они будут заниматься, когда работа эта закончится?

— А вы не думали заняться проектированием двигателей для ракет? Мне кажется, что у вас и это неплохо получится.

— А…

— А финансирование таких работ я изыщу, мне реактивные моторы тоже скоро понадобятся. Только новые, современные, а не унылое германское дерьмо на спирту. Мне моторы нужны будут на керосине с кислородом или даже на керосине с азотной кислотой. Но с азоткой вы все же пока не возитесь, для начала мне и керосин с кислородом вполне подойдет…

Перед тем, как в половине шестого в кабинете Сталина зазвонил телефон, Лаврентий Павлович как раз докладывал результаты «небольшого расследования»:

— Товарищ Харитон все выкладки нашего юного гения проверил и перепроверил и пришел к однозначному выводу: Шарлатан в физике разбирается разве что на уровне средней школы и никаких особых атомных секретов не знает. Он даже схему ядерного взрыва рассчитывал, представляя атомы в виде каких-то резиновых шаров, а потому в расчетах ошибся примерно на порядок. То есть получаемую температуру в пластиковой оболочке при ее нейтронном испарении он завысил раза в три минимум, других ошибок понаделал. Однако с позиции здравого смысла… его идея вместо того, чтобы при взрыве как можно дольше удерживать в оболочке рабочее вещество это вещество просто сжимать энергией самого взрыва в принципе очевидна и логична, и даже непонятно, почему до этого другие физики… то есть почему до этого наши физики не доперли сами. То есть уже понятно, мы этого… человека-какашку из проекта были вынуждены убрать, несмотря на возражения отдельных товарищей, а товарищ Харитон уверен, что с предложенной моделью изделие они минимум на год, а то и на два быстрее разработать смогут. Возможно, что уже в начале следующего года на испытания выйдут…

— То есть Шарлатан все же в физике разбирается, раз такие эффективные решения предлагает.

— Да не разбирается он в физике, он вообще ни в чем не разбирается! Товарищ Струмилин говорит, что он и в экономике ни уха, ни рыла…

— Но в Горьковской области по его предложениям…

— Нет. Все, что он сам придумал — это кабачки на высоких грядках выращивать, червяков курам на корм разводить, свет в курятники зимой провести чтобы те яйца лучше несли.

— И его придумки дали стране не менее десяти процентов продуктов в самое трудное время!

— И самолетики, да, хотя для них он, по сути, только схему управления… но там-то чистая логика, а вот с логикой у него все отлично. И не только с математической: он же просто делает вид, что в чем-то разбирается, а люди ему верят и сами всё делают… как он говорит. Точнее, о чем он говорит, сам-то он чаще всего просто не понимает, как что-то сделать можно. Одно слово: шарлатан.

— Но шарлатан полезный.

— Ну да, поэтому я и самолеты для него туда отправил: придумывает он много… другим людям придумывает много занятий, и если у него получится больше людей в свои затеи вовлекать… одно не пойму: как он буквально с первого взгляда в людях гнильцу определяет. Но это и неважно, главное, чтобы стране польза от него была. Мне даже интересно: вот он сейчас школу заканчивает, причем хочет медаль золотую получить, чтобы в институт без экзаменов поступить. А в какой — пока никто этого не знает, а знает ли он сам? Товарищ Келдыш говорила, что из него получится выдающийся математик…

Зазвонил телефон и товарищ Поскребышев сообщил, что товарища Сталина срочно просит к телефону как раз «предмет разговора», «с вопросом на полминуты».

— Вот как раз мы у него это и уточним, — хмыкнул Иосиф Виссарионович, — Соединяйте!

Выпускные экзамены в школе я сдал без проблем, и даже много времени на это не потратил. Хотя пришлось очень много времени на другое потратить, и на дела совсем не радостные. Еще до окончания экзаменов Кишкино проводило в последний путь деда Ивана: старый он уже очень был, по нынешним временам старый: ему уже шестьдесят девять исполнилось. Правда деду Митяю семьдесят стукнуло, а он ходил бодрячком — но, говорят, пчеловоды вообще дольше нормальных людей живут. Деда Ивана деревня, несмотря на то, что имелся в Ворсме уже автобус-катафалк, в последний путь отправило на телеге, запряженной четверкой его любимых лошадей, и вся деревня прошла за телегой путь от его дома до кладбища. Но дед Иван себе замену на конюшне все же подготовил, лошадки без присмотра не остались…

Дед Митяй после этого все же поддался уговорам и жить перебрался к Надюхе: хоть какая, но все же родня — но мы с ним все же почти каждый день снова и снова сидели на крыльце его старого дома за самоваром. И обсуждали всякое, в особенности его интересовало, как у нас в деревне, да и во всей стране, дальше дела пойдут.

— Хорошо пойдут, — уверял его я. — В деревне ты и сам видишь, а в стране… в стране тоже народ рукастый да головастый, скоро уже все порушенное отстроят и заживут лучше прежнего. Вон, Маринка уже приступила к изготовлению моторов для новых самолетов пассажирских, товарищ Мясищев буквально на днях самолет свой на испытания передаст — и уже в следующем году мы с нашего аэродрома куда захочешь летать сможем. И ты к братьям слетать сможешь…

— Ну… да, Пашка, конечно, старается за могилами следить, но у него и работа, и дети, и жена-егоза. А ты за ней следи: она всякое придумывать горазда, а за мужем ухаживать…

— А он, чай, сам не безрукий, чего за ним ухаживать-то? И она его и обшивает, и кормит вкусно — ну а с остальным он и сам справляться должен.

— Но ведь положено же!

— Ты, дед, сколько сам за собой ухаживал? И ничего, вот какой крепкий получился!

— А за тобой сколько баб ухаживает? И Настя, и Аня, теперь и Маруська…

— Это да, не спорю. Но зато я ухаживаю за очень многими людьми. Порой даже удивляюсь: они что все, безрукие и безмозглые, сам не могут?

— Ну не скажи, ты-то… ты с собой их не сравнивай. Вон, уже десятилетку окончил, а люди многие разве что начальную школу успели — но не потому, что глупые, а потому что времени у них на школу не было. Жизнь-то нынче попроще стала, времени больше у людей появилось на дела всякие, не нужно им с рассвета и до заката ради хлеба насущного трудиться. А ты, как экзамен последний сдашь, поди, уедешь в город? Или даже в Москву: тебе-то с твое головой светлой и десятилетки, чай, мало будет.

— Нет, не уеду. Пока не уеду: тут других дел поднавалилось. В том же Воронеже: меня же лично товарищ Сталин назначил ответственным за восстановление города и области. А мне отсюда, из дому, этим заниматься всяко проще…

Вообще-то, когда я ехал в Воронеж, имел в виду тому же Косбергу только денег отвалить, заметно смету превысив «за срочность», и в крайнем случае для его института один дом выстроить по проекту дядьки Бахтияра. Причем в «минимальном» варианте, на восемнадцать квартир, а если людям большего захочется, то пусть они сами двухэтажку достраивают до четырехэтажки: все же институт у Семена Ариевича был маленьким, ему и такой домик был бы просто даром небесным. Но когда я Воронеж увидел собственными глазами, то понял: такая стройка будет там просто издевательством над людьми выглядеть.

А еще я уже очень неплохо представлял, как можно относительно быстро с такой проблемой справиться. То есть не как я с этим могу справиться, а как люди сами могут такую проблему решить — но это знал я, а вот тамошнее население было явно не в курсе. И тамошнее руководство, если и подозревало, что есть «быстрый путь решения проблемы», то отнюдь не спешило на этот путь свернуть. Потому что путь этот казался (очень многим «ответственным товарищам» казался, из тех, кто вообще ни за что отвечать не хотел) не вполне соответствующим «идеалам коммунизма», что ли — и все просто тупо «выполняли план». Иногда успешно выполняли, иногда безуспешно: в том же Воронеже, допустим, «план по больницам» в прошлом году выполнили полностью, по школам — вообще на треть перевыполнили. А по жилым домам точно так же на треть недовыполнили, несмотря на то, что никто там, по большому счету, саботажем не занимался и люди все трудились как могли. Но могли они слабовато: то кирпича не хватает, то цемента, то вообще песок для изготовления раствора кто-то не доставил в нужное место…

Да и у строителей стимулов работать получше (и уж тем более сверхурочно) не имелось, а ведь у нас в области уже все поняли: народ нужно стимулировать, и не только почетными грамотами или даже медалями районного масштаба, а вещами очень даже материальными. Но у нас-то такие вещи были, а там…

А раз уж я людям пообещал помочь, то обещание нужно выполнить. Как всегда, при помощи языка. А еще при помощи наглядной агитации: мне Вовка Чугунов по два раза в неделю присылал фотографии собираемого на стапеле самолета Мясищева. Большие фотографии, примерно формата А3, и я с этими фотографиями (причем со всеми, начиная с самой первой, где на стапеле только пяток продольных балок уложено было) ездил по деревням и селам, рассказывал мужикам, какая у нас классная жизнь настанет, когда сотни таких самолетиков деревни с городами свяжут — а затем говорил, что такое счастье без помощи несчастных и рукожопых воронежцев нам придется еще долго ждать и призывал артельщиков тем помочь и показать им, из какого места руки на самом деле расти должны и как ими в новом (для воронежцев месте) пользоваться правильно. Потом, конечно, уточнял, что и в Воронежской области у людей и руки из нужного места растут, и головы у них варят — но там фашист вообще все порушил, и им — в отличие от смолян — просто помочь было некому. Но раз мы смолянам уже помогли и теперь умеем помогать куда как лучше прежнего…

Вообще-то в Воронежской области было очень паршиво с топливно-энергетическим комплексом: в самом городе (и в районе) только в прошлом году восстановили довоенную ГРЭС (и теперь на город, причем не только на один Воронеж, но и на Липецк) приходилось чуть больше пятидесяти мегаватт мощности. Хорошо хоть уголь с Донбасса туда поступал в нужном количестве, и дрова тоже заводились в достатке, ведь все отопление в городе было печным. Но на такой базе что-то приличное выстроить было крайне проблематично. А вот у нас, причем конкретно даже в Павловском районе, народ уже не только «научился помогать», но и многое другое научился делать. Да и не напрасно я много разного интересного рассказал Игорю Ивановичу Африкантову: Лаврентий Павлович действительно озаботился резким расширением Лукояновского карьера, и возле Итманово работы развернулись с невероятной скоростью. Там, конечно, еще добычу не очень скоро начнут, скорее всего ближе к осени — но уже и хромит из Лукояновского карьера позволил ворсменским металлургам начать выплавку простенькой нержавейки, а в Павлово на трубном уже и первые из нее трубы научились делать. А если взять эти трубы да правильно применить…

Поэтому в Воронежской области массовое строительство началось совсем не так, как ожидал тот же товарищ Жуков. То есть я все же постарался обещание, данное товарищу Косбергу выполнить, и сразу четыре бригады строителей стали в Воронеже строить четыре новых жилых дома. По «промежуточному» проекту, пока что в трехэтажном варианте: все же там и цемент свой имелся, хотя «без излишеств», и завод кирпичный работал. И электростанции золу и шлак производили, так что поменяв часть кирпича на ведущихся ранее стройках на шлакоземляные, наши строители смогли и эти, совершенно «сверхплановые» дома местными материалами обеспечить. Пока смогли — то есть пока «сельская артельная индустрия стройматериалов» в области не поднимется и помощью нижегородских артельщиков.

Но основные стойки оказались для областного руководства совершенно неожиданными. Все же Воронежская область — зернопроизводящая, а значит — и соломопроизводящая. А куда можно деть миллионы тонн соломы, у нас народ уже очень хорошо знал. И прекрасно знал, что солома, пропущенная через биореактор, превращается еще и в очень неплохое удобрение. Но главное — эта солома очень заметно улучшает местный топливно-энергетический баланс, так что первыми возле Воронежа (и возле Липецка тоже) стали подниматься огромные биогазовые заводы.

Поднимались и заводики поменьше, например кирпичные (причем самые конструктивно современные, работающие на перемолотой угольной пыли) или цементные (эти были попроще, но тоже оборудованные «по последнему слову». А двадцать четвертого июня в Воронежской области приступили к работе в студенческих стройотрядах сразу чуть больше десяти тысяч студентов и старших школьников. Между прочим, это куда как больше, чем просто дофига, ведь всем им нужно было зарплату платить. В среднем — по опыту прежних лет — студент нарабатывал более чем на тысячу в месяц — а в бюджете города на весь сорок девятый на строительство предусматривалось выделить всего чуть больше сорока миллионов. Но это было уже не моей заботой. То есть тоже моей, но я знал, кто мне поможет решить и эту проблему.

Я был уверен, что поможет, полностью уверен…

Глава 25

Тринадцать лет — это все же дата далеко не рядовая, это — время подведения каких-то итогов (надеюсь, что все же промежуточных, но уж как получится). Это — значимый юбилей, если хотите. Не дня всех людей, конечно, для большинства это обычный очередной день рождения мальчишки (или девчонки), но для тех, кого зовут Шарлатаном это дата очень солидная. Потому что эта некруглая цифра означает, что я прокоптил наше голубое небо уже восемьдесят лет.

Ну, чуть больше, однако считать недели и дни неудобно, а я уже привык к тому, что родился двадцать первого. И еще я предпочитаю все же думать, что сейчас я копчу уже немножко другое небо, а там, под старым, я еще, возможно, сижу на кресле-качалке в доме у дочери и играю с внуками. А может и вообще… но сейчас-то мне всего тринадцать! И в этом мире я точно снова не появлюсь: мой отец из прошлой жизни, как я смог выяснить благодаря Маринке (даже не представляю, каких трудов ей стоило это выяснить) поступил не в университет, а в Бауманку, а мамы в университете тоже не оказалось. Или она на другой факультет поступила — но в любом случае с отцом из «прошлой жизни» у нее встретиться уже не выйдет.

Да, мир сильно поменялся, но все же, по моему «единственно верному» мнению, недостаточно сильно. И я в общем-то знал, что еще следовало бы поменять, но вот как это проделать? Поступить в институт и стать знаменитым ученым, к мнению которого прислушиваются власти? Но если все пойдет в прежнем темпе, то я даже институт закончить к нужному времени не успею, а уж знаменитым стать — об этом и думать смешно. Пойти по партийной линии? Идея выглядит на первый взгляд довольно неплохо, но ведь я все еще просто пионер, даже до комсомола не дорос! Так что остается одно, а раз уже в свои тринадцать я могу с институтом вообще не спешить… А раз могу, то и не буду спешить, пока у меня и других дел хватает. Обязательств перед людьми, которые я на свою голову набрал…

День рождения мы в этом году не отмечали: именно тринадцатый день рождения на Нижегородчине предпочитали вообще никак не отмечать. Правда, несколько человек все же подсуетились с небольшими подарками, например Владимир Михайлович именно двадцать первого приступил к пробежкам своего самолета. Пока он именно по земле пробежал по взлетке несколько раз, в воздух его еще не поднимали — но и это был уже очень хороший признак того, что скоро в стране появится свой небольшой (и очень нужный, судя по объемам закупок «Зибелей» у немцев) самолет. Причем самолет у Владимира Михайловича получился гораздо меньше «немца»: на три метра короче и размах крыльев на семь метров меньше, а пассажиров в него влезало столько же и места пассажирские были куда как более удобными даже если на «Зибели» павловские кресла ставить. Ну а то, что этот самолетик можно было заправлять автомобильным бензином (да, «первого класса», но все же не авиационным) делало его лучше устаревшего все же германца вообще по всем параметрам.

Маринка как раз к этому времени окончательно распрощалась с работой в обкоме. Правда, когда она получила «новое распределение», то позвонила мне и очень долго ругалась на всех, в том числе и на меня: она-то рассчитывала перейти на работу на Ворсменский турбинный, а ее назначили главным инженером на Ветлужский авиамоторный. Так что мне пришлось срочно ехать в Горький (даже лететь, я опасался, что родственница в обкоме устроит погром какой-нибудь) и объяснять, что жизнь (и обком) ей просто подарок бесценный сделала. Часа полтора ей объяснял — и она в конце концов согласилась с тем, что да, это подарок, причем именно такой, о котором она всю жизнь мечтала. Конечно, Ветлуга — это город довольно провинциальный, а Маринке пришлось еще и шикарную квартиру в Горьком освободить, но провинция провинции рознь, да и с квартирой все оказалось не так печально, как казалось поначалу.

Полтора года назад, в начале сорок седьмого, товарищ Сталин инициировал программу строительства высотных зданий, причем строить их предполагалось не только в Москве, но и во всех крупных городах страны. Например, Лев Руднев, который составил план восстановления того же Воронежа, там такое здание в проект города заложил: горсовет именно в виде высотки и должен был когда-то подняться. Но хотя Ветлуга и не была именно «большим городом», в ней (как и в Красных Баках, и в Шахунье, которые застраивались теперь по проектам дядьки Бахтияра), свои «высотки» тоже выстроить намечалось. То есть в Красных Баках и в Шахунье их уже и строить начали — а в Ветлуге уже закончили.

Небольшие в общем-то «высотки» строились, по семнадцать этажей, но все же для маленького города они выглядели весьма солидно. Все же по семьдесят метров высотой, да еще над каждой шпиль в двадцать пять метров поднимался. Но строились они вовсе не по «московским» проектам, то есть не на стальном каркасе, а из монолитного железобетона. То есть каркас делался бетонным, а стены выкладывались уже из керамзитобетонных блоков: как раз неподалеку от Шахуньи было обнаружено месторождение очень хорошей керамзитовой глины и там этот ценный (и легкий) продукт и начали массово производить. А выстроили пока только одно здание потому, что для этого монолитного бетона были нужны не самые простые опалубки, а так как все три здания собирались строить по одному проекту, то на опалубках решили сэкономить — ну а я заранее подсуетился и устроил так, что именно для авиамоторного завода этот домик в Ветлуге первым и выстроили. Потому что дом-то проектировался как жилой, и — по сталинской традиции — там собирались квартиры давать «заслуженным людям», а главный инженер завода ведь человек точно заслуженный?

Проект зданий был действительно «стандартный» в плане домик представлял собой букву «н» с перекладиной в три подъезда, на первом этаже располагались разные «общественные помещения» вроде магазинов, библиотек, кинотеатр размещался и даже бассейн был устроен (из-за которого я с дядькой Бахтияром чуть не разругался окончательно) — небольшой, на четыре дорожки по двадцать пять метров, но там и зимой можно было плавать, что для школьников я счел очень важным. А над «общественным этажом» уже располагались на восьми этажах квартиры, в основном трехи и четырехи, хотя и несколько двушек все же было. Везде на восьми этажах, кроме центрального подъезда «перекладины»: там квартиры поднимались еще на восемь этажей в центральной башне, и в этой части квартиры были совсем уже непростые: двенадцать «обычных» пятикомнатных квартир на «нижних» шести этажах и две вообще двухэтажных на двух последних. И вот одну такую Маринке и выделили…

Когда я Маринку туда отвез (на самолете), чтобы она приготовилась к переезду, она долго хлопала глазами, а затем, как и положено взрослой самостоятельной женщине, поинтересовалась:

— Вовка, ты вообще с ума сошел? Как я в этой квартире хотя бы убираться буду? И где мне на нее хотя бы мебели достать?

— Убираться будешь при помощи пылесоса, хочешь, я тебе специальный закажу, с мотором на киловатт, чтобы он сильнее пыль сосал? А насчет мебели ты истерику не закатывай. Во-первых, не обязательно сразу все комнаты хламом забивать, а во-вторых, у нас в Горьком уже любую заказать можно. Какую, скажем, нарисуешь, такую тебе и сделают. А денег на нее — ты же теперь будешь зарплату главного инженера получать? Но я бы тебе все равно спешить не посоветовал бы: вот сделаешь, что я прошу — и получишь уже Сталинскую премию, а там денег хватит чтобы мебель вообще хоть из красного дерева заказать… не надо на меня руками махать, особенно кулаки сжимая при этом неразумном действии!

— Почему это неразумном?

— Потому что сейчас билет на самолет купить довольно трудно, всего-то три рейса в день выполняется, а если ты меня поколотишь, то я могу в свой самолет тебя и не взять.

Ну что могу сказать: работу Маринка поменяла, а лексикон остался прежним. Но на обратном пути уже в самолете, Маринка все же согласилась со мной, что наличие одной большой свободной комнаты для обустройства в ней домашней библиотеки — дело исключительно хорошее. И мы почти всю дорогу с ней обсуждали, какую именно в такой библиотеке лучше поставить мебель и где ее заказать. И для меня этот разговор был очень важен, причем не из-за того, чтобы создать старой подруге «домашний уют», я все же ни на секунду не забывал о том, что только в одном Воронеже стройотрядовцам предстоит заплатить за ударный труд минимум двадцать миллионов очень даже полновесных и совершенно наличных рубликов. И это если студенты будут работать не прикладая рук, а ведь были серьезные такие шансы, что сумма эта и вырасти может разика так в два если студент за работу всерьез возьмется. А если взять не один Воронеж, а всю область… а если взять не одну область, а все, куда стройотряды поехали… Да, тут было над чем подумать, и думать следовало очень быстро.

Страна-то студентам деньги заплатит, но если эти деньги не будут обеспечены товарами, то произойдет разгон инфляции — а оно нам надо? Правда, тут был и один успокаивающий фактор: студент заработанные денежки проматывать не бросится сразу, а будет их тратить потихоньку — ну, большей частью, так что с появлением на прилавках товаров можно было и не спешить. То есть можно было не очень сильно спешить, пара месяцев в запасе точно у меня была. Именно у меня, ведь это я сдуру подписался «все быстро наладить и построить», забыв предварительно выяснить, а на какие шиши. То есть откуда взять столь нужные шиши, я примерно представлял, осталось придумать, как это сделать.

Ведь деньги, как писал основоположник социалистической экономики Давид Рикардо — это овеществленный труд. И где взять труд, в целом было понятно, но вот как его овеществить… в целом тоже понятно, только здесь фактор времени играл существенную роль. Вот взять к примеру ту же мебель: в стране сейчас каждый год «улучшает жилищные условия» заметно больше миллиона семей. Мало, конечно, но все же — и вот если каждая их этого миллиона потратит на покупку очень нужной для них мебели хотя бы пятьсот рублей, то страна получит прирост наличных денег в бюджете заметно больше трехсот миллионов. Потому что, даже если не считать «торговые наценки», на изготовление всей этой мебели затраты на зарплату рабочим вряд ли составят больше четверти, а остальное уйдет по «безналичным» статьям расходов на сырье и материалы. Сплошной профит казалось бы — но если с сырьем (той же деревяшкой) хотя бы относительно понятны источники, то уже с сырьем (клеем, например) есть определенные сомнения, а насчет энергии изначально понятно, что ее пока просто нет. А ведь «энергетическая составляющая» в деревяшечном производстве тоже более чем заметна — в общем, было над чем подумать. И думать над конкретными частями этой мозгодробительной головоломки все же должны будут совсем другие люди, обладающие совсем другими знаниями, просто потому, что я знаю лишь о чем думать надо, а вот как об этом думать правильно, я и понятия не имел…

Думать правильно в экономическом направлении я не умел, зато умел считать. Лучше всего, конечно считать на компьютере, но когда их нет и не предвидится, то и те навыки, которыми сейчас детей обучали в школе, вполне комп заменят. Ну, если не нужно считать с точностью в кучу знаков после запятой — а тут и ошибку процентов в десять можно и ошибкой даже не считать. И осталось лишь найти то, что нужно было считать.

А считать нужно было, по сути дела, всю мебельную промышленность целиком, причем создаваемую с нуля. В принципе, в Советском Союзе какая-то мебельная промышленность была, вот только была она, на мой взгляд, совершенно антисоветская. На всю страну — если не считать кучу табуреткостроительных артелей — насчитывалось всего двадцать семь мебельных фабрик, но дело было даже не в количестве. И делали на этих фабриках очень неплохую мебель, а до войны советскую мебель и иностранцы с огромным удовольствием покупали. Потому что она была действительно очень хорошей и довольно красивой, не уступающей «лучшим зарубежным образцам» — вот только для советского человека она была неподъемно дорогой. А для буржуев она могла показаться очень дешевой, так за такую же мебель денег прочили в разы больше. Но в войну и эти «антисоветские» фабрики в большом количестве просто были уничтожены, а оставшиеся переключились на изготовление чего-то дешевого, но примитивного и качества уже отвратительного. Собственно, на этом и «сыграли» нижегородские артели, приступившие к производству простой, но довольно качественной мебели по приемлемым ценам.

Низкие цены объяснялись просто: артели практически не использовали дорогие сорта дерева вроде дуба и бука, а свою мебель строгали из дешевой березы в основном. Вид у мебели, конечно, получался тоже «дешевый», но она в любом случае свою функцию выполняла. А я прекрасно знал, как и березовой мебели придать «дорогой» вид, просто знания эти никто использовать не мог потому что не было чем их применять.

Зинаида Михайловна, когда я рассказал ей, что, собственно придумал, сразу вспомнила свое фронтовое прошлое. Причем так хорошо вспомнила, что я узнал неизвестные ранее подробности своей биографии на десяток колен предков. Однако у нее все же теперь работало только в нашей области больше полутора сотен довольно неплохих бухгалтеров, так что уже в началу июля я выяснил и некоторые экономические аспекты существования всей нашей семьи и многочисленных своих родственников — на этот раз примерно до пятого колена. То есть выяснил, наконец, как в Горьковской области — с финансовой точки зрения — «процветают» все мои родственники. И что нужно срочно сделать, чтобы процветание это распространилось и на «новую родню», причем не только воронежскую, но и еще из пяти ближайших областей. Все же у бухгалтеров наверняка существует какое-то тайное общество, позволяющее им получать информацию из мест, куда им, казалось бы, доступа нет. И обретя столь ценные данные, я поехал пообщаться со старым знакомым (и очередным родственником) в Горький. Ну да, старым, я с ним уже почти два месяца как познакомился.

Когда я начал только думать о том, как быстро и недорого (но «быстро» все же стояло на первом месте) резко нарастить производство мебели, первой мыслью было приобретение оборудования у иностранцев. Однако мне потребовалась всего пара дней, чтобы выяснить, что известных мне производителей лучших станков для древообработки, таких, как Хомаг и Райхенбахер, пока еще не существовало в природе, а изготовитель лучших на данный момент таких станков Барберан был, оказывается, совершенно испанской фирмой и с ними по понятным причинам Союз никаких дел иметь не собирался. Можно было, конечно, по неофициальным каналам через третьи страны там кое-что приобрести — хотя бы чтобы узнать, как эти станки сделаны, но этот путь к слову «быстро» отношения точно не имел. Но был и другой пусть, и я решил попробовать воспользоваться именно им. А раз решил, то сел в машину и поехал пользоваться…

Когда в десятых годах века уже двадцать первого в России возродился массовый интерес к атомной промышленности, стало очень часто упоминаться имя Игоря Ивановича Африкантова — и у многих сложилось впечатление, что он был каким-то атомным физиком. Но как раз физиком он вообще не был (хотя науку эту и знал, как любой выпускник технического ВУЗа). А был он гениальным технологом и придумывал не реакторы сами по себе, а то, как их сделать. Как варить сталь, сварке в нормальных условиях не поддающуюся, как резать сплавы, которые были прочнее любых резцов — в общем, он «материал» чувствовал буквально на уровне инстинктов и лучше всех понимал, как с любым материалом работать. И что требуется, чтобы с материалом правильно работу вести. На порядок лучше всех: именно под его руководством девяносто второй завод в годы войны увеличил производство пушек во много сотен раз (и это не метафора)!

Но война давно уже закончилась и теперь Игорь Иванович решал уже совершенно другие задачи — а я решил, что «в свободное время» он и мою задачку решить сможет. Точнее, поможет ее решить… не мне, другим людям, и я еще надеялся, что он скажет, каким именно:

— Игорь Иванович, я к вам с небольшой просьбой: мне кое-какие станки срочно нужны, а вот как их сделать, я не знаю.

— Я, вообще-то, тоже не знаю, а еще у меня своей работы довольно много. Так что… уложишься в десять минут? Я как раз собрался в столовую заскочить.

— Баба Настя, если люди слишком быстро едят, ложкой по лбу лупит. И правильно делает, ибо сказано: тщательно пережевывая пищу ты помогаешь обществу.

— Убедил, пятнадцать минут, — рассмеялся Игорь Иванович. — Так в чем твоя проблема заключается?

— Мне Иосиф Виссарионович поручил… разрешил заняться восстановлением разрушенной Воронежской области, и я туда сагитировал поехать на стройки два десятка тысяч студентов в составе стройотрядов.

— Это ты молодец!

— Сам знаю, но вот ведь засада: студентам за работу платить надо, и платить живыми деньгами. А денег у меня нет…

— Ты, наверное не поверишь, но и у нашего завода…

— Да я не о том. Я знаю, где деньги взять, но для этого… в общем, буду краток: мне нужно до октября нарастить производство товаров народного потребления, а конкретно корпусной и мягкой мебели, на миллиард рублей. А для этого мне нужны некоторые станки. Простенькие, дешевенькие, но много. И очень быстро. Да не дергайтесь, я знаю, что это не ваша работа, я к вам за другим пришел: покажите мне пальцем на десяток инженеров, желательно молодых, которые мне такие станки быстренько спроектируют. И производство их так же быстренько наладят.

— Да, мне говорили, что ты умеешь широко мыслить, но чтобы настолько широко… а где производство-то налаживать собираешься?

— На заводе в Сергаче, где сейчас шлифмашинки и перфораторы делают, еще на девяносто втором заводе, на инструментальном производстве…

— У нас завод, если ты внимательно слушал, полностью загружен плановыми заданиями!

— А я что, возражаю? Я-то как раз о внеплановой работе говорю, сверхурочной и совершенно добровольной.

— Уже интересно, давай дальше, добавляю тебе еще десять минут. А то в цирк мне ходить некогда, а раз уж цирк сам ко мне пришел…

— Тогда я продолжаю буффонаду. Мне от вашего завода нужно вообще немного: примерно тысяча прессов, термопрессов, если быть точным… тысяча двести сорок штук, тут у меня все подсчитано. Есть, правда, одна загвоздка: денег-то у меня нет.

— А без денег…

— Но у меня есть кое-что куда как более вам нужное. Заводу нужное: вы, небось, видели, что Третью площадку снесли и сейчас там стройка вовсю идет?

— Ну да, двадцать первый завод…

— Я вам там выстою и передам, начиная с октября и до конца года передам двести квартир, трехкомнатных. А в следующем году, причем до мая… с этой же стороны от Параши просто пустое место, и в конце мая там вы получите там еще три сотни квартир.

— Хм, а где ты их возьмешь? Я, конечно, слышал, что на двадцать первом у тебя родственник…

— Четвероюродный, а вы ведь уже троюродный, так что вам мне помочь с жильем для рабочих даже более… в общем, пять сотен квартир за тысячу двести сорок прессов и пять проектов деревообрабатывающих станков. Дешевка же получается, покупайте пока предлагаю! Ну как, договорились?

— Хоть и врешь ты, но врешь красиво…

— Это вы верно заметили: красиво. И не упустили того, что я именно вру: я же сам вам квартиры не построю. Поэтому насчет квартир с заводом договор подпишет товарищ Тихомиров или товарищ Киреев.

— А они-то что, двадцать первый обдерут, что ли?

— Тоже нет: там сейчас намечено выстроить дома по проекту дядьки Бахтияра… по проекту Ворсменского архитектурного бюро товарища Ильгарова, а дома эти непростые. Их сначала строят в трехэтажном варианте, а потом их можно еще на этаж поднять. Но можно и сразу по четыре этажа ставить — и я договорюсь, чтобы там их такими и строили. А вы — не сразу, конечно, но ведь рабочие потом с вас не слезут — и Парашу в приличное состояние приведете…

Честно говоря, я предполагал что речка с этим замечательным названием когда-то именно речкой и была, и даже название носила поприличнее. Но теперь, когда в ней текла не вода, а мутная и очень вонючая жижа, никто ее по-другому и не называл. Причем аромала речка не канализацией, а какой-то ядреной химией, и я даже догадывался, с какого завода эта погань и прет — так что если на девяносто втором поставят, наконец, какие-то очистные сооружения, то всем сразу станет лучше. Ну а если прямо на берегу Параши дома для рабочих этого завода выстроить, то лучше всем станет гораздо быстрее…

Горький я покинул только через двое суток: и с Игорем Ивановичем (и кучей его инженеров) долго всякое обсуждал, и с Сергеем Яковлевичем пришлось поспорить — но он в конце концов все же договор с заводом он подписал. После того, как я письменно ему пообещал все стройку на Третьей площадке перевести на четырехэтажный вариант домов дядьки Бахтияра. Ночевал я у Вовки в его новой квартире (он как раз в таком же новом доме квартиру зимой и получил, буквально в паре кварталов от Стрелецой, так что относительно долго мне ехать по городу пришлось лишь в Кремль. И еще один раз пришлось отпинываться (правда, по телефону) уже от секретаря Сормовского района: он с какого-то перепугу решил, что я и здесь могу выстроить «высотку», а то ему, видите ли, прежнее здание райкома разонравилось. Ну что, отпинался, а с новым первым секретарем у меня уже отношения были хорошими: туда товарищ Киреев назначил Катю Селиванову, которая когда-то меня по поручению Маринки в Кишкино сопровождала и даже соизволила у меня переночевать. Вот забавно: люди часто запоминают события, никакого существенного влияния на их жизнь не имевших, а Катя при новой встречи первым делом поинтересовалась, продолжаю ли я по-прежнему жить в подвале…

Но на одной мебели, даже очень хорошей, целый город и уж тем более область не поднять, и мебельный проект был всего лишь одним из более чем десятка моих новых затей. Просто на него пришлось больше всего времени потратить, в сумме получалось, что дней примерно десять. Но половину из этих дней я потратил еще до окончания школьных экзаменов, а потом уже и другими проектами заниматься пришлось более чем плотно. Проектами заметно менее «прибыльными», но более быстрыми в исполнении. Надюха, конечно, меня обругала разнообразно когда я ей сказал, что в институт поступать пока не буду, но когда я ей объяснил, что стало причиной моего такого решения, она заявила, что «берет надо мной шефство». По части «обеспечения мне достойного внешнего вида»: по ее мнению, заниматься такой работой в привычной мне одежде просто недопустимо. У меня было, конечно, иное мнение, но меня вообще никто спрашивать не стал…

В начале августа с аэродрома двадцать первого завода в воздух поднялся новенький самолет товарища Мясищева. Со «старыми» моторами поднялся, хотя у ОКБ Косберга еще в июле систему прямого впрыска для мотора и разработали, и даже изготовили. Но оказалось, что с этой системой мотор слегка «раздался», а переделывать капоты мотогондол никто не стал. На всех трех изготовленных здесь самолетах не стал, а вот в Шахунье на заработавшем «авиаремонтном» заводе делать самолеты начали уже с прицелом на модернизированный мотор. Да, самолет еще испытания в ЛИИ не прошел, а к его производству уже приступили и никто этому помешать не мог: официально завод-то был приписан не к авиапрому, а к «Комбинату бытового обслуживания» и о том, что там начали самолеты делать, в министерстве авиапромышленности просто были не в курсе. В самом-то деле, какое авиастроителям дело до бытового обслуживания населения? И Сергей Яковлевич, специально завод посетивший в связи с его официальным пуском, тоже так считал: это было удобнее. Что-то хорошее получится — он молодец, а не выйдет — какое ему дело за того, чем артели в области занимаются? Но все же он максимально возможное содействие строительству и пуску завода оказывал, и его забота сильно с обустройством завода помогла.

Особенно помогла его помощь по «бюрократической» части: завод в Красных Баках потихоньку приближался к производству уже пятидесяти автомобильчиков в сутки, а в документах, проходящих через обком «наверх», он все еще числился как находящийся в стадии наладки — и вся выручка за эти автомобили (а это, между просим, триста тысяч наличных рубликов в сутки) пока оседала на счетах комбината бытового обслуживания. Очень нужных рубликов, к началу сентября там только из этого собирался фонд в районе двадцати миллионов совершенно зарплатных рублей, которые Зинаида Михайловна решила направить на выплату «воронежским» студентам. А оплату потраченных материалов на самом автозаводе она намечала на время уже после официального пуска завода в штатную эксплуатацию. В принципе, нехилая такая выходила махинация, но если все остальные проекты «взлетят», то уже к концу октября баланс «Комбината» обещал сойтись. Вот только иногда даже самые тщательные расчеты натыкаются на форс-мажор, и ничего с этим поделать становится нельзя. Форс-мажор — он такой. И почему-то абсолютно всегда совершенно внезапный…

Глава 26

Немцы перед самой войной купили у американцев лицензию на производство клея ПВА. И хотя Фарбен его производил, как говорил в институте наш препод по химии по химии, «в следовых количествах», они его производили, а в соответствии с актом капитуляции все, что там производилось, могло теперь производиться и в СССР безо всяких лицензий. Янки, конечно, возбухнули, их, конечно, товарищ Сталин послал в заданном направлении, а клей потихоньку начали выпускать на заводе в Сталиногорске. А когда под Оренбургом заработал газоперерабатывающий завод, его и там начали делать, причем в довольно больших количествах. И, как выяснилось, объемы производства там ограничивались лишь доступностью уксуса, так что теперь туда шли эшелоны, везущие цистерны с уксусом с заводов, выжигающий уголь из дров, а обратно шли вагоны с бочками ПВА. И это было критически важно для задуманной мною «мебельной программы».

Важно хотя бы потому, что до использования ДСП в производстве мебели советская наука, слава богу, пока не додумалась и мебель делали (раньше делали) в основном, как говорили столяры, «из массива». Но если ее делали не из дуба или бука, то дерево «велось», немного, но для, скажем, шкафов это было уже критично. И фанера «велась», но с появлением ПВА картина изменилась. Когда при мне говорили, что тезис «голь на выдумки хитра» советский человек впитывал с молоком матери, я эти речи яростно отвергал: советский человек это усваивал еще в утробе и на свет являлся уж с этим тезисом в качестве жизненного кредо. Не потому что он был «голью» (хотя иногда и не без этого), а потому что с выдумкой у него все в порядке было: жизнь его постоянно выдумывать заставляла. И люди придумали собирать панели для изготовления мебели из склеенных деревянных планок, причем каким-то «правильным» способом укладываемых, так что даже такая «доска» толщиной в полдюйма не велась и не прогибалась под весом, например, кучи книг на полке. Но традиционным столярным клеем такие панели клеить было очень сложно технологически, а с помощью ПВА в простеньком термопрессе это делалось просто и довольно быстро.

И все было хорошо, но мебель-то не из одних досок состоит. Она состоит в том числе из овеществленного труда, который овеществляется с помощью станков (так как без них овеществление происходит уж слишком медленно и печально). На девяносто втором заводе нужные станки придумали, передали чертежи и даже оснастку для и производства в Сергач, в Сергаче начали потихоньку делать станки, из березовых дров строгающие нужные для сборки плит дощечки — и тут случился тот самый форс-мажор. Станки-то из металла делаются, а конкретно станины станков отливаются из чугуния. Ну а чугуний для Сергача варился на Ворсменском металлургическом. Из руды варился, а более точно — из лимонита, и под именно эту руду вес процесс на заводике и был заточен. Ну а лимонит добывался на шахтах возле Кулебак: там в одном месте нашли прослойку этого лимонита толщиной аж в шестнадцать метров. Узкоколейку от Вачи к Родяково еще в начале лета заменили на дорогу нормальной колеи, и теперь руда с шахты шла в Ворсму практически по прямой, через Павлово (а Кулебаки и Выксу перевели на руду уже Криворожскую так дешевле получалось). Но Ворсму не перевели: оказывается, по каким-то непонятным мне причинам на торфе чугун только из этого лимонита получалось нормально сварить.

Так как руду было возить недалеко, на заводе ее запасов и не делали, буквально с колес ее в печи отправляли — и вдруг случилась неприятность. То есть случилась настоящая катастрофа на шахте, там что-то обрушилось и пятерых шахтеров вообще насмерть засыпало. И сколько-то покалечило — и шахту остановили. А больше нигде поблизости (да и не поблизости тоже) лимонит для выплавки чугуна не добывали. И металлургический завод остановился.

А следом остановился и завод в Сергаче. То есть, как и раньше, выпускал болгарки, перфораторы и пылесосы — а вот строгальные станки делать не стал, успев выпустить из меньше двух десятков всего. А без таких станков не было смысла и термопрессы тащить с девяносто второго завода, и там их тоже (уже после моей отмашки) делать прекратили. А еще прекратилось производство кастрюли из нержавейки, так как и нержавейку это туже в Ворсме для кастрюль варили, ложки-вилки тоже штамповаться перестали. И вообще дофига всего выпускаться перестало, включая даже автобусы и автомобили «Векша». Но с автобусами и автомобилями, которые все же не на сто процентов от Ворсмы зависели, руководители промышленности как-то быстро помощь оказали, но вот производство «новых ТНП», средствами от продажи которых я предполагал закрыть «дефицит наличности», прекратилось почти полностью.

Однако это еще не было тем самым форс-мажором, это был только самый первый свисточек. Точнее, громкий сигнал, не позволивший все же всё окончательно провалить. Потому что внезапно выяснилось (как раз в самые последние дни августа, когда все заводики встали), что вся эта затея изначально была провальной. То есть все же не полностью провальной, однако стало понятно, что куча еще не построенных и не запущенных заводов по выпуску этих самых «ТНП» просто не нужна. Потому не нужна, что я в своих рассуждениях упустил одну мелкую, но очень значимую деталь. Критически значимую.

Я не учел той простой вещи, что экономическая система в Союзе была довольно неплохо сбалансирована — с формальной точки зрения сбалансирована. И людям платили столько денег, сколько в стране было разных товаров. Ну, чуток побольше, а «совсем лишние» деньги из оборота вынимались с помощью займов на восстановление. И в среднем у людей просто лишних денег на покупку всяких, даже самых нужных товаров не было. Конечно, лишь «в среднем», некоторые товарищи могли считаться все же довольно обеспеченными — вот только процент таких людей в стране был маловат. И именно поэтому большинство даже получивших новые квартиры мебель себе сами из купленных (или сворованных) досок сами сколачивали, а не потому, что ее в продаже не было. Я еще удивлялся, что полтора десятка довольно мелких артелей свои простенькие поделки и в Москве продавали, и даже в Ленинграде — а все потому, что в Горьком большинство новоселов просто не могли себе позволить эту мебель купить. Копеечную, по нынешним временам — но все равно не могли.

Пока квартиры давались редко и не всем, то обычно друзья на новоселье как раз небольшие суммы в подарок приносили — «на обзаведение». Но когда квартиры стали давать уже очень многим горожанам, то таких подарков стало уже мало: ну не могли «дарители» всех друзей и знакомых облаготетельствовать! И в Горьковской области был еще один довольно мощный фактор, все же «сверхплановую торговлю» поддерживающий: почти у всех в Горьком были родственники в деревне, которые все же и за войну, да и после нее денег поднакопили и родне с обстановкой новеньких квартир помогали. А «чем ближе к фронту», тем даже в деревнях у людей с накоплениями было хуже — и там торговля шла исключительно вяло.

А уж на бывших оккупированных территориях шансов что-то «ненужное продать» не было совсем: чтобы купить хотя бы минимальный набор мебели, семье требовалось бы месяц вообще ничего не есть. Причем, если бы у меня было время подумать, то я мог бы и догадаться, что по меркам даже восьмидесятых страна была просто нищей: завод в Красных Баках сейчас делал по полсотни машин в сутки, а граждане, причем тут уж действительно по всей стране, за те же сутки из покупали в пределах десяти штук. Да, машины продавалсь все, но основным «покупателем» были колхозы и разнообразные артели, которым эти машины требовались в производственных целях. А граждане с деньгами смотрели уже на достаточно дорогие зарубежные автомобили или на те же «Победы», причем как раз на «Победы» смотрели в основном презрительно: две трети выпуска их уходило в такси и использовались в качестве служебных машин. Уверен, товарищ Сталин и особенно товарищ Струмилин были бы счастливы, если бы население «Побед» больше покупало, они бы с радостью функционеров вообще на брички бы пересадили — однако простые граждане на покупку автомобиля оказались не способны. На вилки-ложки и даже на кастрюли из нержавейки люди деньги бы все же нашли, но на кастрюлях область не поднять.

Студентам тем не менее все заработанное выплатили — частью из фонда Комбината бытового обслуживания, частью и государственных резервов, и пока эти «студенческие» деньги на рынок не давили. Но ведь это временно, а даже если у меня получится всю запланированную мебельную промышленность запустить, ее продукция перекос по части ТНП не устранит: студент шкафы покупать не будет. А вот что бы такого студенту дать, чтобы эти денежки стерилизовать…

Чтобы найти крысу, надо думать как крыса, а чтобы понять, что нужно студенту, надо самому стать студентом. Но в этом году я с этим опоздал, да и не получится у меня стать именно «простым студентом». Не выдел я простых студентов с собственным «Опель-Капитаном», да что там автомобиль — у большинства студентов наверное второй пары штанов не было! Хотя теперь наверное, появится — но я к этому буду непричастен. Впрочем… еще-то немного времени у меня все же есть!

Четырнадцатого сентября и в Кишкино, наконец, был произведен пуск нового заводика. Наконец — потому что строили его без малого два года, ну, полтора. И строили его на том месте, где когда-то стоял наш металлургический гигант — вот только гигант был все же поменьше. То есть рядом с этим заводиком он вообще выглядел дровяным сараем рядом, скажем, с ГУМом, ну или рядом с Зимним. Потому что заводик — хотя и снова был сугубо «опытным», состоял из занимающего всю бывшую площадку «меткомбината» цеха «подготовки материалов (тут в основном только крыша была, а всякие бункеры и смесители никакими стенами по бокам не огораживались) и 'производственного цеха» шириной чуть меньше тридцати метров и примерно в четверть километра длиной. А внутри этого цеха стояла довольно небольшая туннельная печь для собственно плавки стекла и — главное — установка горизонтального разлива этого стекла. Ну да, после многочисленных пинков и взятия конструкторов «на слабо» они всю эту установку все же сделали. «Опытную», с нее стекло сходило шириной в четверть метра со скоростью около пяти сантиметров в секунду, но уже через пару часов после официального ее пуска народ что-то там отладил достаточно хорошо, чтобы продукция получалась абсолютно ровная. Внутри цеха еще очень много всякого оборудования размещалось: камеры для выдержки стекла, установки для разбивания обрезков стекла, чтобы потом его снова в шихту вернуть, много всякого другого, о чем я даже представления не имел. А вот собравшиеся на «открытие» специалисты — в том числе и с Павловского завода, и из Горького — представление имели. И если павловцы внимательно изучали саму флоат-установку, то, скажем, горьковчане в основном бродили вокруг печки, в которой — после «выхода на режим» — погасли газовые горелки. В конце концов один из инженеров со второго Горьковского стеклозавода не выдержал и поинтересовался у меня:

— Шарлатан, мне сказали, что это ты такую печь сделать предложил. А не слишком ли роскошно ради этого рядом элеуктростанцию держать? — и он показал рукой на стоящую рядом с заводиком ТЭЦ. Угольную, между прочим.

— Если печь греть газом, то теплопотери превышают девяносто процентов, а тут они меньше десяти процентов. Так что если газ вместо печи пустить на электростанцию, то вообще две трети электричества придется в сеть отдавать, так что такая печь выходит минимум втрое дешевле по топливу. Конечно, она посложнее в управлении, но у нас все управление автоматизировано, и мы модем и для вашего завода всю автоматику повторить.

— А электростанцию где брать?

— А вот это вопрос не ко мне. У нас-то генераторы австрийские, турбины калужские, генераторы я просто не знаю чьи. Но есть люди, которые знают, вы Сергею Яковлевичк правильные вопросы задайте, он поможет… я надеюсь. Не сразу, так как он не господь бог, но под лежачий камень…

Но для меня этот заводик был важен не новизной, а тем, что хоть немного, но и он давал копеечку Комбинату — у которого дыра в бюджете получилась просто огромная. А тут — если стекло, как и намечалось, всё «частнику» продавать, все же по сорок с лишним тысяч в сутки наличных денег поступать в кассу будет. Немного, но за год это уже пятнадцать миллионов…

А девятнадцатого сентября товарищ Струмилин принес Иосифу Виссарионовичу отчет по итогам прошедшей недели, в котором подробно рассматривалась ситуация с финансовым балансом всей страны. Он такие отчеты дважды в неделю Сталину приносил, причем лично основные позиции отчета озвучивал: Сталину нравилось, что Станислав Густавович очень хорошо определяет важные позиции и ему, Иосифу Виссарионовичу, не приходится изучать данные по позициям несущественным. Но сегодняшний отчет был не совсем обычным: в нем подводился в том числе и итог работа студенческих стройотрядов, которым как раз во второй неделе сентября заплатили деньги за летнюю работу. Очень много наличных денег, и это, по опасениям некоторых товарищей, могло серьезно повлиять на товарное обеспечение в розничной торговле. Пожтому он, вопреки обыкновению, не стал дожидаться, пока Струмилин сам в своем сообщении доберется до этой части отчета и сам задал вопрос:

— А что у нас по студентам-то сейчас? А то отдельные товарищи считают…

— Терпимо у нас со студентами. Стройотрядам по всей стране было выплачено примерно двести семьдесят восемь миллионов наличными, некоторые выплаты частного порядка мы, конечно, подсчитать не можем, но они уж точно на балансе не сказываются. Но вопреки катастрофическим предсказаниям… отдельных товарищей примерно сто восемьдесят миллионов из этих денег сращу же попали в сберкассы. А вот в торговлю вброс наличности оказался довольно скромным, по предварительным подсчетам до конца уже текущей недели вряд ли превышение против средней нормы составит больше сорока миллионов. Конечно, товарные запасы несколько просели, в основном по текстильной продукции и по обуви, и до ноября мы ожидаем еще до тридцати миллионов повышения спроса на зимнюю одежду. Но до двухсот миллионов студенты точно до Нового года так в сберкассах и оставят, и особых дефицитов в торговле мы не ожидаем. Возможно, в отдельных городах небольшие проблемы и возникнут, но мы с ними точно справимся, тем более что наш Шарлатан, похоже, собрался с проблемой справиться с другого конца, создав уже дефицит денег у населения.

— Не понял, поясни, что ты только что сказал.

— Структура, которую в Горьком назвали комбинатом бытового обслуживания, а на самом деле являющейся своеобразным областным… межобластным уже министерством местной и артельной промышленности, на планам этого комбината к концу года выйдет на производство ТНП на сумму свыше миллиарда рублей. Причем, должен заметить, все это организуется в том числе и для того, чтобы в следующем году уже полностью обеспечить финансирование всех студенческих стройотрядов, да и не только их.

— А мне в субботу доложили, что там огромный кассовый разрыв образовался и вообще этот комбинат законы нарушает.

— Не нарушает, а зарплаты артельщикам задерживает частично, но с полного согласия самих артельщиков… и рабочих остальных предприятий комбината, рабочие на это добровольно согласились.

— Так же добровольно, как и облигации займов восстановления…

— Нет. Там их Шарлатан агитирует, я, правда, его новые сказки не слышал, но народ ему верит. Причем знает что он врет, а все равно верит!

— Ну, раз нарушения законов нет… посмотрим, что еще этот Шарлатан выкинет. А ты не в курсе его новых планов?

— Я не уверен даже в том, что он сам в курсе. Но вот посмотреть на то, что он еще придумает, было бы интересно: как ни крути, а в одном Воронеже за лето построили жилья больше, чем за три предыдущих года. И если он хотя бы в том же темпе продолжит…

— Не продолжит. Я хочу сказать, в том же темпе не продолжит: у него будто скипидаром там намазано, он буквально каждый день все быстрее и быстрее… он людей подгоняет так, что все всё быстрее дела делают. И делают правильно, а вот что он еще сотворить сможет, мы посмотрим. Внимательно посмотрим.

— Чтобы он кобылу вусмерть не загнал.

— Ну да. Сейчас за ним Лаврентий присматривает, но и тебе придется этим заняться. Не хотелось бы, чтобы он сорвался и начал вред стране приносить. Он и сам, конечно, не хочет, но ты все же присмотри. Как экономист…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Шарлатан 2

Content

Шарлатан 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene