Амитав Гош

Стеклянный Дворец

Памяти моего отца

Amitav Ghosh

The Glass Palace

© Мария Александрова, перевод, 2024

© Андрей Бондаренко, оформление, 2024

© “Фантом Пресс”, издание, 2025

Часть первая

Мандалай

1

Только один человек в харчевне знал наверняка, что это за звук разнесся над речной долиной вдоль серебристой ленты Иравади до западных стен форта Мандалай. Человека этого звали Раджкумар, и он был индийцем, мальчишкой одиннадцати лет – не та фигура, на чей авторитет можно положиться.

Звук был незнакомым и тревожным, далекий гром, за которым последовал низкий раскатистый рокот. Потом словно треск сухих веток, внезапный и резкий, который вдруг сменялся утробным грохотом, сотрясавшим харчевню, от чего дребезжали горшки с супом. В заведении имелось всего две лавки, и на обеих, тесно прижавшись друг к другу, сидели люди. Было зябко, в Центральной Бирме начиналась короткая, но холодная промозглая зима, солнце не поднималось достаточно высоко, чтобы рассеять туман, на рассвете плывущий над рекой. С первыми ударами грома в харчевне повисло молчание, а следом хлынул шквал вопросов и шепоток ответов. Люди озирались в замешательстве: Что это? Ба ле? Что это может быть? А потом сквозь гомон предположений прорезался высокий, взволнованный голос Раджкумара.

– Английская пушка, – на свободном, но с сильным акцентом бирманском сообщил он. – Они стреляют где-то на реке. Направляются сюда.

Некоторые из посетителей нахмурились, заметив, что это сказал мальчишка-слуга, калаа[1] из-за моря – индиец с зубами белоснежными, как белки его глаз, и кожей цвета полированного дерева. Он стоял в центре харчевни со стопкой щербатых глиняных мисок. И улыбался смущенно и глуповато, как будто стеснялся выставлять напоказ свои познания, неположенные по возрасту.

Его имя означало Принц, но во внешности не было ничего королевского – забрызганная маслом рубаха, небрежно завязанная лоунджи[2] и босые ноги с загрубевшими мозолистыми подошвами. Когда люди спрашивали, сколько ему лет, он отвечал, что пятнадцать, а иногда восемнадцать или девятнадцать, это придавало ему уверенности и силы – выдавать себя за взрослого и самостоятельного, зрелого телом и духом, когда на самом деле ты всего лишь ребенок. Но Раджкумар мог даже сказать, что ему двадцать, и люди поверили бы, потому что он был крупным крепким парнем, выше и шире в плечах, чем многие мужчины. И поскольку он был еще и очень смуглым, не догадаешься, что подбородок у него такой же гладкий, как ладони, без малейших признаков пробивающегося юношеского пушка.

Тем ноябрьским утром Раджкумар оказался в Мандалае по чистой случайности. Его лодке – сампану, на котором он работал матросом и мальчиком на побегушках, – потребовался ремонт после плавания вверх по Иравади от Бенгальского залива. Хозяин судна переполошился, узнав, что на починку уйдет месяц, а то и больше. Он не мог себе позволить столько времени кормить команду, а потому принял решение: кое-кому придется найти себе другой заработок. Раджкумару велено было отправляться в город, что в паре миль от реки. На базаре, у западной стены форта, он должен был спросить женщину по имени Ма Чо. Она была наполовину индианкой и держала небольшую харчевню – может, у нее найдется работа.

Вот так и получилось, что в свои одиннадцать лет, входя пешком в Мандалай, Раджкумар впервые в жизни увидел прямую улицу. Вдоль этой улицы стояли бамбуковые хибары и крытые пальмовыми листьями лачуги, между ними высились кучи отходов, там и сям лежали навозные лепешки. Но прямую линию дороги не мог осквернить никакой хаос, тянущийся вдоль нее, она была как несокрушимая дамба, рассекающая морскую зыбь. Она уводила взор вдаль через весь город, мимо красных кирпичных стен форта к далеким пагодам на холме Мандалай, сиявшим на склоне, как белые колокола.

Раджкумар был для своего возраста опытным путешественником. Сампан, на котором он работал, обычно держался в прибрежных водах, курсируя вдоль протяженного побережья, соединявшего Бирму и Бенгалию. Раджкумар бывал и в Читтагонге[3], и в Бассейне[4], и во множестве городков и деревень между ними. Но ни в одном из своих путешествий он никогда не встречал таких широких дорог, как эта в Мандалае. Он привык к улочкам и переулкам бесконечно извилистым, когда не разглядеть, что делается за следующим поворотом. А здесь нечто совсем новое – дорога, которая идет прямым неизменным курсом, и горизонт становится частью повседневности.

Когда же во всей своей грандиозности перед ним открылся форт, Раджкумар замер прямо посреди дороги. Цитадель, с ее тянущимися на целую милю стенами и безбрежным рвом, оказалась истинным чудом. Красные зубчатые стены почти в три этажа высотой, словно невесомо возносящиеся ввысь, с резными воротами, увенчанными семиярусными крышами. Длинные прямые улицы расходились от ворот в разные стороны, образуя идеально ровную геометрическую сетку. Рисунок этих улиц завораживал настолько, что Раджкумар, исследуя их, забрел далеко от нужного ему места. Почти стемнело, когда он вспомнил, зачем его послали в город. Он вернулся к западной стене форта и принялся разыскивать Ма Чо.

– Ма Чо?

– У нее харчевня, она продает еду – байя-гьо[5] и прочее. Она наполовину индианка.

– А, Ма Чо. – Неудивительно, что этот индийский оборвыш ищет Ма Чо, у нее частенько подрабатывали индийские бродяжки. – Вон она, худая такая.

Хозяйка харчевни оказалась маленькой и изможденной, кудряшки жестких волос свисали надо лбом. Ей было за тридцать, и на вид скорее бирманка, чем индианка. Она жарила овощи, прикрывая рукой глаза от поднимающегося чада. Ма Чо с подозрением взглянула на Раджкумара:

– Чего тебе надо?

Только он начал объяснять про лодку, ремонт и что ему нужна работа на несколько недель, как она прервала его. И заверещала, зажмурив глаза:

– Ты что себе думаешь – у меня тут куча работы под мышкой, просто вынь да положь? На прошлой неделе один такой смылся и прихватил пару моих горшков. Откуда мне знать, что ты не такой же? – И так далее.

Раджкумар понимал, что взрыв негодования вызван вовсе не его появлением, – это все жара, брызжущее масло и цены на овощи, а вовсе не он сам и не его слова. Опустив глаза, он героически стоял на месте, ковыряя ногой пыль, пока торговка не унялась.

Она замолчала, переводя дух, и окинула мальчика взглядом с головы до ног.

– Кто твои родители? – спросила она наконец, вытирая потный лоб рукавом влажной аинджи[6].

– У меня нет родителей. Они умерли.

Торговка поразмыслила, закусив губу.

– Ладно. Берись за работу, но помни, что получишь только еду три раза в день и место для ночлега.

– Мне большего и не нужно, – улыбнулся он.

Заведение Ма Чо состояло из двух лавок под бамбуковым навесом. Она готовила, сидя на маленькой табуретке у открытого огня. Кроме жареных байя-гьо, подавала еще лапшу и суп. Раджкумар должен был разносить посетителям миски с супом и лапшой. В остальное время он мыл посуду, поддерживал огонь и нарезал овощи в суповой котел. Рыбу и мясо Ма Чо ему не доверяла, их она резала сама узким да[7] с короткой рукоятью. По вечерам он мыл всю посуду сразу, таская ко рву форта полные корзины.

Между забегаловкой Ма Чо и рвом лежала широкая пыльная дорога, огибавшая громадный квадрат форта. Чтобы добраться до рва, Раджкумару нужно было лишь пересечь это открытое пространство. Прямо напротив харчевни Ма Чо находился мост, который вел к одному из непарадных входов, похоронным вратам. Раджкумар расчистил под мостом местечко, раздвинув лотосовые листья, покрывавшие поверхность воды. Это стало его персональной купальней, здесь он и мылся сам, и мыл посуду, а деревянные доски моста служили и зонтиком от солнца, и укрытием.

На том берегу начинались стены форта. Из того, что находилось внутри, можно было разглядеть только девятиярусный шпиль, завершавшийся сияющим позолоченным зонтиком, – это был великий золотой хти[8] бирманских правителей. Под шпилем располагался тронный зал дворца, где Тибо, король Бирмы, устраивал приемы вместе со своей супругой, королевой Супаялат.

Раджкумару было ужасно любопытно, что там в форте, но он знал, что для таких, как он, это запретная территория.

– Ты когда-нибудь бывала внутри? – спросил он однажды Ма Чо. – В смысле, в форте?

– О да, – важно кивнула Ма Чо. – По крайней мере трижды.

– И какой он?

– Очень большой, гораздо больше, чем кажется снаружи. Он как целый город, с длинными улицами, каналами и садами. Сначала дома чиновников и знатных людей. А потом вдруг оказываешься перед изгородью из громадных тиковых столбов. А за ней располагаются покои королевской семьи и их слуг – сотни и сотни комнат с полированными колоннами и блестящими полами. А прямо в центре громадный зал, как гигантский столб света, со сверкающими хрустальными стенами и зеркальными потолками. Люди называют его Стеклянный Дворец.

– А король когда-нибудь выходит из форта?

– За последние семь лет – нет. Но королева с придворными иногда прогуливается вдоль стен. Те, кто их видел, рассказывают, что придворные дамы – самые прекрасные женщины на свете.

– А кто они, эти дамы?

– Юные девушки, сироты, многие из них еще совсем дети. Говорят, девочек во дворец привозят с далеких гор. Королева удочеряет их, воспитывает, а они ей служат. И еще говорят, что она никому, кроме них, не доверяет заботиться о ней и ее детях.

– А когда эти девушки выходят к воротам? – не унимался Раджкумар. – Можно на них хоть глазком глянуть?

Взгляд его сверкал, а лицо пылало от нетерпеливого любопытства.

– Ты что, – расхохоталась Ма Чо, – надеешься пробраться туда, глупый индиец, ты, черномазый калаа? Да тебя за милю опознают и тут же отрубят голову.

Той ночью, лежа на спине на своей циновке, Раджкумар смотрел через просвет между собственными стопами и вдруг увидел, как блеснул позолоченный хти – в той стороне, где дворец; он сиял, как маяк, в лунном свете. Неважно, что сказала Ма Чо, решил мальчик, он все равно переберется через ров – до того, как покинуть Мандалай, он найдет способ это сделать.

Ма Чо жила прямо над своей харчевней в бамбуковой хибаре, стоящей на тех же сваях. Шаткая занозистая лесенка соединяла ее комнату с помещением внизу. Раджкумар ночевал прямо под жилищем Ма Чо, между бамбуковых столбов, где днем сидели посетители. Полы у Ма Чо были сколочены кое-как, из плохо пригнанных досок. Когда Ма Чо зажигала у себя лампу, чтобы переодеться, через щели в полу Раджкумару отлично было ее видно. Лежа на спине, заложив руки за голову, он, не мигая, наблюдал, как она развязывала аинджи, свободно обернутую вокруг груди.

Днем Ма Чо была измученной издерганной мегерой, хватавшейся за все дела сразу, визгливо оравшей на каждого, кто попадется ей на пути. Но к ночи, когда работа заканчивалась, в движениях ее появлялась томность. Обхватив руками груди, она приподнимала их, охлаждая, обмахивалась ладошками, медленно проводила пальцами по ложбинке между грудей, по выпуклости живота, вниз к бедрам. Пока Раджкумар смотрел на нее снизу, рука его медленно ползла под узел лоунджи, к паху.

Однажды ночью Раджкумар неожиданно проснулся от ритмичного скрипа досок наверху, стонов, вскриков и шумных вздохов. Но кто это там с ней? Он не заметил, чтобы кто-то входил.

Наутро Раджкумар увидел, как по лесенке из комнаты Ма Чо сползает маленький мужичок в очках, похожий на сову. Одет он был по-европейски: рубашка, брюки и мягкая шляпа. Наградив Раджкумара долгим печальным взглядом, незнакомец церемонно снял шляпу.

– Как поживаете? – спросил он. – Кайса хай? Суб кухх тиик-таак?[9]

Раджкумар прекрасно понял его слова – именно их можно было ожидать от индийца, – но все равно удивленно открыл рот. С тех пор как пришел в Мандалай, он повидал множество разных людей, но этот незнакомец не был похож ни на одного из них. Одевался он как европеец и, кажется, знал хиндустани – по лицу же не был ни белым, ни индийцем. Больше всего, вообще-то говоря, он был похож на китайца.

Улыбнувшись потрясенному Раджкумару, мужчина водрузил шляпу обратно на голову и растворился в суете базара.

– Кто это был? – спросил Раджкумар у спустившейся вниз Ма Чо.

Вопрос явно вызвал раздражение, она грозно сверкнула глазами, давая понять, что не намерена отвечать. Но любопытство Раджкумара лишь возросло, он не отставал:

– Кто это, Ма Чо? Ну расскажи.

– Это… – отрывисто начала Ма Чо, как будто слова рождались из самой глубины ее утробы, – это… мой учитель… мой Саяджи.

– Учитель?

– Да… Он учит меня… Он знает много таких вещей…

– Каких вещей?

– Неважно.

– Где он научился говорить на хиндустани?

– За границей, не в Индии… Он откуда-то из Малайи. Малакки, кажется. Сам спроси.

– Как его зовут?

– Неважно. Ты можешь называть его Сая, как и я.

– Просто Сая?

– Сая Джон. – Она в гневе напустилась на него: – Мы все его так называем. Хочешь знать больше, сам его расспрашивай.

Она выхватила из потухшего очага горсть пепла и швырнула в Раджкумара.

– С чего это ты расселся и болтаешь все утро, ты, полудурочный калаа? Марш работать.

В ту ночь и на следующую Сая Джон не появлялся.

– Ма Чо, – поинтересовался Раджкумар, – что случилось с твоим учителем? Почему он давно уже не приходит?

Ма Чо сидела у огня, жарила байя-гьо. Не отрывая взгляда от раскаленного масла, она коротко бросила:

– Уехал.

– Куда?

– В джунгли.

– В джунгли? Зачем?

– Он подрядчик. Доставляет оборудование на лесные делянки. Редко бывает в городе. – И вдруг она выронила черпак и спрятала лицо в ладонях.

Раджкумар нерешительно подсел поближе.

– Почему ты плачешь, Ма Чо? – Он погладил женщину по голове, неловко выражая сочувствие. – Ты хочешь за него замуж?

Она потянулась к полам его потрепанной лоунджи и промокнула глаза комком тряпки.

– Его жена умерла год или два назад. Она была китаянка, из Сингапура. У него есть сын, маленький. Он говорит, что никогда больше не женится.

– Может, он еще передумает.

Ма Чо оттолкнула его в привычном приступе раздражения.

– Ничего ты не понимаешь, тупоголовый калаа. Он христианин. Каждый раз, как он ко мне приходит, наутро должен бежать в церковь помолиться и попросить прощения. Думаешь, я хочу замуж за такого человека? – Подняв черпак с земли, она погрозила им Раджкумару. – А теперь берись за работу, не то поджарю в горячем масле твою чернявую физиономию…

Через несколько дней Сая Джон вернулся. И вновь поприветствовал Раджкумара на ломаном хиндустани:

– Кайса хай? Суб кухх тиик-таак?

Раджкумар принес ему миску лапши и стоял рядом, глядя, как тот ест.

– Сая, – решился он наконец спросить, по-бирмански. – Как вы научились говорить на индийском языке?

Сая Джон поднял голову и улыбнулся:

– Я научился в детстве. Я был, как и ты, сиротой, подкидышем. Меня принесли католическому священнику в городе под названием Малакка. Там жили люди отовсюду – из Португалии, Макао, Гоа. Мне дали имя Джон Мартинс, но оно не прижилось. Меня обычно звали Джао, но позже я стал называть себя Джоном. Они говорили на очень многих языках, эти священники, и от того из них, что был родом с Гоа, я выучил несколько индийских слов. Когда я подрос и уже мог работать, я поехал в Сингапур, где служил санитаром в военном госпитале. А солдаты там были в основном индийцы, и они тоже задавали мне тот же вопрос: как так вышло, что ты, с виду китаец, но с христианским именем, говоришь на нашем языке? А когда я рассказывал, откуда научился, они смеялись и говорили: ты дхоби ка кутта – собака прачки, на гхар ка на гхат ка – ты ничему не принадлежишь, ни земле, ни воде, и я сказал: да, я именно такой и есть. – И Сая так заразительно рассмеялся, что Раджкумар тут же засмеялся вместе с ним.

Однажды Сая Джон привел в харчевню своего сына. Мальчика звали Мэтью, ему было семь лет, симпатичный ясноглазый малыш, не по годам сдержанный. Он только что приехал из Сингапура, где жил с родственниками матери и учился в известной миссионерской школе. Пару раз в год Сая Джон устраивал для сына каникулы в Бирме.

Вечер только начинался, обычно самое бойкое время, но в честь гостей Ма Чо решила закрыть заведение пораньше. Отозвав Раджкумара в сторонку, она попросила его сводить Мэтью прогуляться на часок-другой. На другом конце форта была пве[10] – мальчику понравится ярмарочная толчея.

– И помни, – тут ее яростная жестикуляция стала совершенно невнятной, – ни слова про…

– Не волнуйся, – с невинной улыбкой ответил Раджкумар, – даже не заикнусь про твои уроки.

– Идиот калаа. – Сжав кулаки, она обрушила град ударов на его спину. – Убирайся, живо проваливай отсюда.

Раджкумар переоделся в свою единственную приличную лоунджи и надел потрепанную домотканую фуфайку, которую дала ему Ма Чо. Сая Джон вложил ему в руку несколько монет:

– Купи что-нибудь вам обоим, побалуйте себя.

По пути к пве их отвлек продавец арахиса. Мэтью проголодался и настоял, чтобы Раджкумар купил им обоим по большой порции. Они уселись на берегу рва, болтая ногами в воде и рассыпая вокруг ореховую скорлупу.

Мэтью вытащил из кармана листок бумаги. На листке картинка – трехколесная повозка, два больших колеса сзади и одно маленькое спереди. Раджкумар, нахмурившись, разглядывал картинку – по виду повозка, но непонятно, куда впрягать лошадь или вола.

– Что это?

– Автомобиль. – Мэтью показал детали – маленький двигатель внутреннего сгорания, вертикальный коленвал, горизонтальный маховик сцепления. Он объяснил, что этот механизм создает силу не меньшую, чем лошадь, и развивает скорость до восьми миль в час. В нынешнем 1885 году это устройство продемонстрировал в Германии Карл Бенц.

– Когда-нибудь, – тихо проговорил Мэтью, – у меня будет такой. – Он совсем не хвастался, и Раджкумар ему сразу поверил. Поразительно, как ребенок его возраста может так здорово разбираться в столь странных вещах.

Потом Мэтью спросил:

– Как ты оказался здесь, в Мандалае?

– Я работал на лодке, на сампане, вроде тех, что ты видел на реке.

– А где твои родители? Твоя семья?

– У меня их нет. – Раджкумар помедлил. – Я потерял родителей.

Мэтью разгрыз очередной орешек.

– Как?

– В нашем городе, Акьябе, случилась лихорадка, болезнь. Многие умерли.

– Но ты выжил?

– Да. Я болел, но выжил. Из моей семьи единственный. У меня были отец, сестра, брат…

– И мать?

– И мать.

Мать Раджкумара умерла на сампане, привязанном в мангровых зарослях в устье реки. Он помнил туннель навеса над лодкой – тростниковые обручи, поверх которых кровля из того же тростника; рядом с маминой головой, на деревянной палубной доске, стояла масляная лампа. Ее мерцающее желтое пламя затуманивало облачко ночных насекомых. Ночь была тихой и душной, мангровые деревья и их мокрые корни заслоняли от бриза, покачивающего суденышко меж двумя грязевыми отмелями. Но во влажной тьме, окружающей лодку, повисла тревога. То и дело доносились всплески – стручки падали в воду, а в илистой воде скользила рыба. Под навесом сампана было жарко, но мама дрожала в ознобе. Раджкумар обшарил лодку и накрыл ее всеми тряпками, которые сумел отыскать.

К тому времени Раджкумар уже многое знал про лихорадку. В их дом она пришла с отцом, который работал в пакгаузах у порта. Он был тихим человеком, зарабатывающим на жизнь как дубаш и мунши – переводчик и писарь – у многочисленных купцов восточного побережья Бенгальского залива. Родом их семья была из Читтагонга, но отец рассорился с родственниками и уехал оттуда вместе со всеми домашними; он медленно кочевал вдоль берега, предлагая свои услуги и знания арифметики и языков, пока в итоге не осел в Акьябе, главном порте Аракана – бурного побережья, где Бирма и Бенгалия сливались в мятежном водовороте. Здесь он задержался на дюжину лет, народив троих детей, из которых старшим был Раджкумар. Их дом стоял на берегу небольшого залива, провонявшего сушеной рыбой. Родовое имя их было Раха, и когда соседи спрашивали, кто они такие и откуда явились, они всегда отвечали, что индусы из Читтагонга. Вот и все, что Раджкумар знал о прошлом своей семьи.

Следующим после отца заболел Раджкумар. Придя в сознание, он обнаружил, что они в море, вместе с мамой. Направляются обратно в родной Читтагонг, сказала мама, и еще, что они теперь остались вдвоем – все остальные умерли.

Плавание оказалось долгим и медленным, течение было против них. Сампан с квадратным парусом и его команда кхаласи[11] пробивались вдоль побережья, прижимаясь к берегу. Раджкумар быстро поправился, но затем пришел мамин черед заболеть. За пару дней до Читтагонга она начала дрожать в ознобе. Берег густо зарос мангровым лесом, и однажды вечером лодочник завел сампан в устье какой-то речушки и решил ждать.

Раджкумар закутал маму во все сари из ее узла с одеждой, накрыл лоунджи, одолженной у лодочника, даже сложенным парусом. Но вскоре зубы ее вновь начали стучать, тихонько, как игральные кости. Она позвала его поближе, поманила пальцем, чтобы наклонился. Почти прижавшись ухом к ее губам, он почувствовал, что тело источает жар, как пылающие угли.

Она показала узелок, завязанный на подоле ее сари. Там был спрятан золотой браслет. Мама вытащила украшение, отдала ему и велела спрятать в узле его саронга. Накхода[12], хозяин судна, надежный старик, сказала мама; Раджкумар должен отдать ему браслет, когда доберутся до Читтагонга, – только там, не раньше.

Мама сомкнула его пальцы вокруг браслета, согретый жаром ее тела, металл, казалось, плавился в его ладони.

– Останься в живых, – прошептала она. – Бече тако[13], Раджкумар. Живи, мой Принц, сохрани свою жизнь.

Голос угас, и Раджкумар внезапно расслышал хлюпающие звуки – сом резвился в грязи. Подняв глаза, он увидел, что накхода, лодочник, сидит на корточках на носу сампана, попыхивая кальяном из кокосовой скорлупы, и почесывает жиденькую седую бороденку. Его команда расселась вокруг хозяина, поглядывая на Раджкумара. Они удобно устроились, обхватив покрытые саронгами колени. И трудно сказать, что скрывалось за невозмутимостью в их глазах – сочувствие или нетерпение.

Теперь у него остался только браслет – мать хотела, чтобы он заплатил украшением за возвращение в Читтагонг. Но мать умерла, и к чему ему возвращаться в город, который бросил его отец? Нет, лучше уж он заключит сделку с накхода. Раджкумар отвел старика в сторонку и попросился в команду сампана, предложив браслет в качестве платы за обучение.

Старик внимательно оглядел мальчика. Сильный и усердный и, что важнее, уцелел после лихорадки, опустошившей множество городов и селений на побережье. Одно это говорило о полезных качествах его тела и духа. Он кивнул и взял браслет: да, оставайся.

На рассвете сампан встал на якорь у песчаной косы и товарищи по команде помогли Раджкумару соорудить погребальный костер для матери. Руки мальчика задрожали, когда он подносил огонь к телу. Он, у которого прежде была такая большая семья, остался совершенно один и все свое наследство отдал за учебу у кхаласи. Но он совсем не боялся, ни единого мгновения. Испытывал лишь печаль и горечь – что родные покинули его так быстро, так рано, не познав богатства и почестей, которые, он был непоколебимо уверен, ожидают его в один прекрасный день.

Давно Раджкумар не говорил о своей семье. Среди матросов такие темы редко обсуждали. Многие из них происходили из семей, которые стали жертвами катастроф, часто обрушивавшихся на это побережье, и потому предпочитали не упоминать о печальном. Удивительно, как этот ребенок, Мэтью, с его грамотной речью и приличными манерами, сумел разговорить Раджкумара.

Раджкумар невольно расчувствовался. На обратном пути он приобнял мальчика за плечи:

– И надолго ты здесь?

– Я завтра уезжаю.

– Завтра? Но ты только что приехал.

– Знаю. Я должен был побыть тут две недели, но отец говорит, что грядет смута.

– Смута? – Раджкумар недоуменно уставился на мальчика. – Какая еще смута?

– Англичане готовятся направить флот вверх по Иравади. Начнется война. Отец говорит, они хотят захватить все тиковое дерево в Бирме. Король им этого не позволяет, поэтому они собираются его прогнать.

– Война из-за дерева? – расхохотался Раджкумар. – Да где такое слыхано?

И покровительственно похлопал мальчика по макушке: в конце концов, тот еще совсем ребенок, несмотря на взрослые ухватки и знание обо всяких чудных механизмах, – может, накануне ему просто приснился кошмар.

Но это оказался первый из множества случаев, когда Мэтью показал себя более мудрым и прозорливым, чем Раджкумар. Два дня спустя город охватили слухи о войне. Большой военный отряд промаршировал из форта и двинулся вниз по реке в направлении лагеря Минган. Смятение охватило базар, торговки рыбой повыбрасывали свой товар в помойку и поспешили по домам. Растрепанный Сая Джон примчался в харчевню Ма Чо. В руках он держал листок бумаги.

– Королевское воззвание, – объявил он. – За подписью самого короля.

Все в харчевне затихли, когда он начал читать:

Всем подданным Короля и жителям Королевства: эти еретики, английские варвары калаа, выдвинув в самой грубой форме требования, рассчитанные на то, чтобы нанести ущерб и даже уничтожить нашу религию, разрушить наши национальные традиции и обычаи, погубить нашу расу, демонстративно делают вид, будто готовятся к войне с нашей страной. Им был направлен ответ в соответствии с обычаями великих наций и в выражениях справедливых и взвешенных. Если все же эти иноземные еретики посмеют явиться и каким-либо способом предпримут попытку покуситься на покой нашего государства, Его Величество, который бдительно следит за тем, чтобы интересы нашей религии и нашего государства не пострадали, сам поведет в бой своих генералов, капитанов и лейтенантов во главе могучей армии из пехоты, артиллерии, кавалерии, боевых слонов, на земле и в море, и всей мощью своей армии сметет этих еретиков и завоевателей и захватит их собственную страну. Отстоять религию, отстоять национальную честь, отстоять интересы страны – значит принести тройное благо: благо нашей религии, благо нашему господину и благо самим себе, и мы достигнем важной цели, обретя себя на пути к небесным полям и Нирване.

– Храбрые слова, – поморщился Сая Джон. – Посмотрим, что будет дальше.

После первоначальной паники улицы быстро угомонились. Базар вновь открылся, и рыбные торговки принялись рыться в отбросах, выбирая ранее выброшенное добро. Следующие несколько дней люди занимались своими делами, как обычно. Самым заметным изменением стало исчезновение не местных – не бирманских – лиц. Число иностранцев, живших в Мандалае, всегда было довольно значительным: дипломаты и миссионеры из Европы; купцы и торговцы греческого, армянского, китайского и индийского происхождения; разнорабочие и лодочники из Бенгалии, Малайи и с Коромандельского побережья; астрологи в белоснежных одеждах из Манипура; дельцы из Гуджарата – такого человеческого разнообразия Раджкумар никогда прежде не видел, пока не оказался здесь. Но теперь вдруг все иностранцы исчезли. Поговаривали, что европейцы сбежали вниз по реке, а остальные забаррикадировались в своих домах.

Еще через несколько дней дворец выпустил новое воззвание, на этот раз радостное – сообщалось, что королевское войско нанесло захватчикам важное поражение возле крепости Минхла´. Английская армия была разбита и отброшена за пределы государственных границ. Вниз по реке должна была отплыть королевская баржа, нагруженная наградами для солдат и офицеров. Во дворце планировалась церемония благодарения.

По улицам разносились радостные крики, дымка тревоги, повисшая над городом в последние дни, стремительно рассеялась. Ко всеобщему облегчению, жизнь быстро вернулась в норму: продавцы и покупатели вновь запрудили рынок, и в харчевне Ма Чо стало даже оживленнее, чем прежде.

А потом как-то вечером, помчавшись на базар пополнить запасы рыбы для Ма Чо, Раджкумар наткнулся на знакомую седобородую фигуру – накхода, хозяин сампана.

– Наше судно скоро отплывает? – спросил Раджкумар. – Раз война закончилась?

Старик криво ухмыльнулся украдкой:

– Война не закончилась. Пока нет.

– Но мы слышали…

– То, что слышно на реке, сильно отличается от того, что говорят в городе.

– А что вы слышали?

Хоть они и разговаривали на своем диалекте, накхода понизил голос.

– Англичане будут здесь со дня на день, – сказал он. – Лодочники их видели. Сюда идет огромный флот, какого прежде не бывало на этой реке. У них есть пушки, которые могут в пыль разнести стены форта, а суда у них такие быстрые, что обгоняют прилив; ружья их стреляют быстрее, чем вылетают слова изо рта. И они движутся, как океанский прилив, ничто не может встать на их пути. Сегодня мы слышали, что их корабли занимают позиции вокруг Мингана. Завтра, наверное, услышим канонаду…

И точно, на следующее утро далекий раскат взрыва прокатился по речной долине до самой харчевни Ма Чо у западной стены форта. Когда прозвучали первые залпы, рынок был забит народом. Крестьянки из предместий явились с утра пораньше и, расстелив циновки, разложили аккуратными кучками овощи. Рядом расположились рыбаки со свежим ночным уловом. Через час-другой овощи увянут, а рыбьи глаза подернутся пленкой. Но пока все похрустывало и сияло свежестью.

Первые выстрелы вызвали лишь короткое волнение в утренней толчее. Люди озадаченно поглядывали в ясное голубое небо, а лоточники, нагнувшись над горами товара, спрашивали друг у друга, что случилось. Ма Чо и Раджкумар хлопотали с самого рассвета. Как всегда прохладным утром, люди заглядывали перекусить чем-нибудь перед дорогой домой. И вот привычное обеденное оживление прервал внезапный гул. Люди встревоженно переглядывались. Что за странный шум?

Тут-то и встрял Раджкумар.

– Английская пушка, – сказал он. – Они идут сюда.

Ма Чо захлебнулась от раздражения:

– Откуда тебе знать, что это такое, ты, дурак из дураков?

– Лодочники их видели, – ответил Раджкумар. – Целый английский флот движется сюда.

У Ма Чо харчевня была битком набита голодными людьми, и она не в настроении была позволить единственному помощнику отвлекаться на какой-то там шум.

– Довольно глупостей, – отрезала Ма Чо. – Марш работать.

Стрельба вдалеке стала сильнее, миски на лавках задрожали. Посетители беспокойно заерзали. На улице по соседству ку´ли уронил мешок с рисом, зерно белым пятном рассыпалось в дорожной пыли, и тут люди ринулись бежать, расталкивая друг друга. Лавочники сметали товар с прилавков в мешки и корзины, крестьянки вытряхивали свои корзинки в мусорные кучи.

Посетители харчевни вскочили на ноги, переворачивая лавки и роняя миски. Ма Чо в смятении напустилась на Раджкумара:

– Я велела тебе помалкивать, ты, идиот калаа? Посмотри, всех клиентов мне распугал.

– Я не виноват…

– А кто? Что мне теперь делать со всей этой едой? Что станет с рыбой, которую я вчера купила? – Ма Чо рухнула на табуретку.

А за их спинами, на опустевшей рыночной площади, собаки уже дрались за выброшенное мясо, собираясь в стаи вокруг мусорных куч.

2

Во дворце, меньше чем в миле от заведения Ма Чо, главная наложница короля, королева Супаялат, поднималась по крутой лестнице, чтобы лучше расслышать пушечные выстрелы.

Дворец располагался в самом центре Мандалая, внутри города в городе, за высокими стенами; это был разветвленный комплекс павильонов, садов и коридоров, в центре которого высился девятиярусный хти королей Бирмы. От окружающих улиц дворцовый комплекс отделял частокол из высоких тиковых столбов. На каждом из четырех углов ограды стояла дозорная башня, которую охраняли личные телохранители короля. На одну из этих башен и решила подняться королева Супаялат.

Королева была маленькой хрупкой женщиной с фарфоровой кожей, крошечными руками и ногами и правильными чертами миниатюрного личика, которое лишь слегка портило небольшое пятнышко у правого глаза. Талия королевы, от природы тонкая как тростинка, была раздута третьей беременностью, каковой уже шел восьмой месяц.

Королева шествовала не одна – за ней вплотную следовали полдюжины служанок, держащих на руках двух маленьких царственных дочерей, Первую и Вторую принцессу, Ашин Хтейк Су Мят Фая Джи и Ашин Хтейк Су Мят Фая Лат. В силу сложного периода беременности королева постоянно тревожилась о своих детях. Последние несколько дней она даже на минуту не выпускала дочерей из поля зрения.

Первой принцессе было три, и она невероятно походила на своего отца, Тибо, короля Бирмы. Это была доброжелательная, послушная, улыбчивая круглолицая девочка. Второй принцессе, двумя годами младше, не исполнилось еще и года, и она была полной противоположностью сестре, абсолютно мамина дочка. Бедняжка мучилась коликами и плакала часами напролет. Несколько раз за день с ней случались истерики. Тело напрягалось, крошечные кулачки сжимались, грудь начинала часто вздыматься, но ни звука не доносилось из широко раскрытого рта. Даже опытные няньки пугались, когда с маленькой принцессой случался очередной припадок.

Чтобы справляться с малышкой, королева постоянно держала при себе несколько самых доверенных прислужниц – Эвелин, Хемау, Августу, Нан Пау. Все эти девушки были очень юны, еще подростки, и почти все сироты. Их выбирали специальные агенты королевы в маленьких деревушках качинов, ва и шанов вдоль северных границ королевства. Некоторые девочки происходили из христианских семей, некоторые из буддистских, но когда они оказывались в Мандалае, это уже не имело значения. Их передавали на попечение дворцовой челяди и воспитывали под личным присмотром королевы.

Лучше всего управлялась со Второй принцессой самая младшая из служанок – хрупкая десятилетняя Долли, робкое скромное дитя с огромными глазами, податливым и гибким телом танцовщицы. Долли привезли в Мандалай совсем крошкой из пограничного города Лашио, она не помнила ни своих родителей, ни других родственников. Считалось, что она шанского происхождения, но это было чистое предположение, основанное на хрупкой внешности и гладкой шелковистой коже лица.

В то самое утро у Долли ничего не ладилось со Второй принцессой. Пушечные выстрелы разбудили малышку, и с того момента она кричала не переставая. Долли, которая сама была боязлива, перепугалась до смерти. Когда загрохотали пушки, она зажала ладонями уши и забилась в угол, стиснув зубы и тряся головой. Но потом королева прислала за ней, и дальше Долли была так занята, пытаясь успокоить маленькую принцессу, что на страх времени уже не оставалось.

У Долли не хватало сил, чтобы подниматься по крутой лестнице с принцессой на руках, потому Эвелин, которой исполнилось шестнадцать и которая была крепкой для своего возраста, взяла ребенка. Долли поспешила за остальными и последней выбралась на дозорную площадку – деревянный помост, огражденный перилами из тяжелых деревянных брусьев.

Четверо солдат в форме сгрудились в углу. Королева засыпала их вопросами, но ни один не отвечал и избегал встречаться с ней взглядом. Понурив головы, они ковыряли пальцами замки своих кремневых ружей.

– Далеко стреляют? – спрашивала королева. – Что у них за пушки?

Солдаты мотали головами: правда заключалась в том, что они знали не больше, чем она. Когда послышался странный шум, они взволнованно принялись обсуждать его происхождение, поначалу отказываясь верить, что такой грохот может быть порожден человеческой волей. В этой части Бирмы никогда не слыхали оружия такой мощи, да и нелегко было представить стрельбу столь частую, что выстрелы сливались в непрерывный гул.

Королева поняла, что от этих бедолаг ничего не добьешься. Она прислонилась к деревянным перилам отдохнуть. Если бы тело ее было чуть полегче, если бы только она не была такой уставшей и медлительной.

Удивительно, но в последние десять дней, с тех пор как англичане перешли границу, она слышала только хорошие новости. Неделю назад командир гарнизона прислал телеграмму, что иноземцы остановлены у Минхла, в двух сотнях миль ниже по реке. Дворец отпраздновал победу, и король даже отправил награды генералу. Как так вышло, что теперь захватчики настолько близко, что их пушки слышны в столице?

Как быстро все переменилось: несколько месяцев назад случился конфликт с британской лесопромышленной компанией, формально касавшийся тиковых бревен. Компания была очевидно не права – они жульническим путем обходили таможенные правила королевства, обрезая бревна покороче, чтобы не платить пошлину. Королевская таможня оштрафовала компанию, потребовав выплаты задолженности за пятьдесят тысяч бревен. Англичане заявили протест и отказались платить, написали жалобу британскому губернатору в Рангун. Последовал унизительный ультиматум. Один из главных королевских советников, Кинвон Минджи, осторожно предположил, что, может, лучше принять условия; британцы могли бы позволить королевской семье остаться во дворце в Мандалае примерно на тех же условиях, что и индийским раджам, – иными словами, на положении свиней, которых откармливают и лелеют их хозяева, свиней, содержащихся в свинарниках с пышным убранством.

Короли Бирмы не какие-нибудь раджи, возмущенно ответила Кинвону Минджи королева, они правители, суверены, они разбили императора Китая, покорили Таиланд, Ассам, Манипур. И она сама, Супаялат, поставила на карту все, чтобы сохранить трон для Тибо, своего супруга и сводного брата. Можно ли представить, что сейчас она готова будет отказаться от всего этого? А если дитя у нее во чреве – мальчик (и на этот раз она была уверена, что так оно и есть), то как она объяснит сыну, что пожертвовала его наследством из-за какого-то скандала по поводу тиковых бревен? Королева настояла на своем, и бирманский двор отказался уступить ультиматуму британцев.

Сейчас, вцепившись в перила, королева напряженно прислушивалась к далекой канонаде. Сначала она надеялась, что стрельба – это своего рода учения. Самый надежный генерал их армии, Хлетин Атвинвон, находился в форте Минган, в тридцати милях отсюда, с восемью тысячами солдат.

Только вчера король поинтересовался мимоходом, как обстоят дела на фронте. Она ответила, что, по ее мнению, война – это уже нечто далекое, как та экспедиция, что отправили в горы к шанам, дабы покончить с бандитами и дакойтами.

Все идет как должно, сказала она супругу, беспокоиться не о чем. И до сего момента думала, что это истинная правда. Ежедневно она встречалась с самыми важными сановниками, Кинвоном Минджи, Таингдой Минджи, даже с вонджи[14], вондаук[15] и мьовон[16]. И никто из них не намекнул, будто что-то неладно. Но звук пушечных выстрелов ни с чем не спутать. Что же ей сказать королю теперь?

Внезапно двор внизу заполнили голоса.

Долли бросила взгляд на лестницу. Внизу суетились солдаты, много солдат, в цветах дворцовой гвардии. Один из них заметил девочку и закричал: “Королева? Королева там?”

Долли поспешно отшатнулась, скрываясь. Кто эти солдаты? Чего они хотят? Она услышала топот их ног на лестнице. Где-то рядом заплакала принцесса – коротким, захлебывающимся плачем. Августа сунула ребенка ей в руки: вот, Долли, держи ее, она не унимается. Малышка заливалась слезами, размахивая кулачками. Долли пришлось уворачиваться, чтобы та не задела ее по лицу.

На дозорную площадку вышел офицер, обеими руками он держал перед собой меч, подняв его как скипетр. Он что-то говорил королеве, жестом показывая, чтобы та спустилась по лестнице обратно во дворец.

– То есть мы узники? – Ярость исказила лицо королевы. – Кто прислал тебя?

– Нам отдает приказы Таингда Минджи, – сказал офицер. – Ради вашей безопасности, Мибия[17].

– Нашей безопасности?

Площадку заполонили солдаты и начали теснить девушек к лестнице. Долли глянула вниз: ступени показались ей ужасно крутыми, у нее закружилась голова.

– Я не могу, – заплакала она, – не могу. – Она точно знала, что упадет. Принцесса очень тяжелая, ступеньки высокие, и, чтобы не упасть, ей нужно держаться за перила.

– Шагай.

– Я не могу. – Долли едва могла расслышать свой голос за младенческими воплями. И застыла, отказываясь двигаться с места.

– Живей, живей! – За спиной возник солдат, он подталкивал ее холодной рукоятью меча.

В глазах защипало, слезы полились по щекам. Разве они не понимают, что она упадет, что принцесса вывалится у нее из рук? Почему никто не поможет?

– Живей.

Она обернулась, посмотрела прямо в суровое лицо солдата.

– Я не могу. У меня на руках принцесса, она слишком тяжелая. Вы что, не видите? – Но, кажется, никто не расслышал ее слов сквозь крики ребенка.

– Что с тобой, девочка? Чего ты застыла? Шевелись.

Она закрыла глаза и шагнула вперед. И в тот момент, когда ноги ее готовы были подкоситься, раздался голос королевы:

– Долли! Стой!

– Я не виновата! – Она уже рыдала, крепко зажмурившись. Кто-то выхватил принцессу у нее из рук. – Я не виновата. Я пыталась сказать, они не слушали.

– Все в порядке. – Королева говорила строго, но спокойно. – Спускайся. Осторожно.

Облегченно всхлипнув, Долли заковыляла вниз по ступенькам и дальше через двор. Она чувствовала на плече руку подруги, направлявшей ее по коридору.

Большая часть зданий дворцового комплекса представляла собой невысокие деревянные постройки, соединенные длинными коридорами. Дворец был выстроен сравнительно недавно, всего тридцать лет назад. Он напоминал королевские резиденции ранних столиц Бирмы – Ава и Амарапур. Часть королевских апартаментов была перевезена сюда целиком после основания Мандалая, но множество мелких второстепенных зданий пока не достроили и они были неведомы даже обитателям дворца. Долли никогда не бывала в зале, куда ее сейчас привели, – темное помещение с сырыми оштукатуренными стенами и тяжелыми дверями.

– Приведите ко мне Таингду Минджи, – гневно крикнула королева гвардейцам. – Я не намерена сидеть в заточении. Пришлите его сюда. Немедленно.

Прошел час или даже два – судя по движению теней из-под двери, полдень уже миновал. Маленькая принцесса наплакалась до изнеможения и уснула на коленях у Долли.

Двери распахнулись, и, пыхтя, ввалился Таингда Минджи.

– Где король?

– Он в безопасности, Мибия.

Сановник, грузный мужчина с лоснящейся кожей, в прошлом всегда был наготове с советами, но сейчас королева не могла добиться от него ни одного внятного ответа.

– Король в безопасности. Вам не следует волноваться. – Длинные волоски свисали из его родинок и тихо подрагивали, когда он улыбался, демонстрируя зубы. Он протянул телеграмму: – Хлетин Атвинвон одержал знаменательную победу в Мингане.

– Но это не наши пушки я слышала сегодня утром.

– Иноземцы остановлены. Король отправил медали, награды воинам. – Сановник вручил королеве еще одну бумагу.

Она даже не взглянула на нее. За последние десять дней она видела много посланий, и все с сообщениями о знаменательных победах. Но пушки, что королева слышала утром, были не бирманскими, в этом она не сомневалась.

– Это были английские пушки, – проговорила королева. – Я знаю. Не лги мне. Они близко? Когда они будут у Мандалая?

– Мибия в деликатном положении, – сановник отвел взгляд, – ей нужен покой. Я вернусь позже.

– Покой? – Королева махнула рукой в сторону служанок, сидящих на полу: – Девочки измучены. Смотри, – указала она на красные глаза и заплаканное лицо Долли. – Где остальные слуги? Пришли их ко мне.

Таингда Минджи, поколебавшись, кивнул:

– Мибия. Они будут здесь.

Спустя час явились остальные прислужницы. Лица их были мрачны. Королева не произнесла ни слова, пока за гвардейцами не закрылась дверь. А потом все бросились к вновь прибывшим, тесно обступили их. Долли пришлось вытянуть шею, чтобы расслышать, что они говорят.

А сказали девушки вот что: британцы разрушили до основания форт Минган исключительно силой своих пушек и не потеряли ни одного своего солдата. Хлетин Атвинвон сдался. Армия разгромлена, солдаты бежали в горы вместе с оружием. Кинвон Минджи и Таингда Минджи отправили эмиссаров к британцам. Оба министра теперь соперничают друг с другом, кто из них будет держать под стражей королевскую семью. Они понимают, что британцы отблагодарят того, кто отдаст им в руки правящую чету, – за это полагается щедрая награда. Иноземцы скоро явятся в Мандалай, чтобы арестовать короля и королеву.

Вторжение прошло настолько гладко, что удивило даже тех, кто его планировал. Имперский флот пересек границу 14 ноября 1885 года. Два дня спустя, после нескольких часов бомбардировки, британские солдаты захватили бирманские аванпосты Ньянбинмо и Синбонгве. На следующий день английский флот в Минхла попал под жестокий обстрел. Бирманский гарнизон в Минхла был маленьким, но сопротивлялся с неожиданным упорством.

Британская армия была вооружена новейшими винтовками, заряжавшимися с казенника. Артиллерийская поддержка состояла из двадцати семи скорострельных пулеметов – больше, чем когда-либо появлялось на азиатском континенте. Бирманцы не могли противостоять такой огневой мощи. После перестрелки, продолжавшейся несколько часов, британская пехота высадилась на берег.

Британские силы вторжения включали в себя около десяти тысяч солдат, и большинство из них – примерно две трети – составляли индийские сипаи. Среди подразделений, задействованных в Минхла, сипаев было три батальона, из Хазарейского и 1-го Мадрасского Пионерского[18] полков. Индийцы были закаленными в боях воинами. Хазарейцы[19], набранные на афганской границе, доказали свою преданность британцам десятилетиями военной службы в Индии и за ее пределами. 1-й Мадрасский Пионерский был из самых лояльных пехотных полков. Они непоколебимо стояли на стороне своих хозяев даже во время восстания 1857 года, когда почти вся Северная Индия поднялась против британцев. У бирманских защитников Минхла почти не было шансов устоять против сипаев с их новым вооружением британского производства и громадным численным превосходством. Маленький стойкий отряд рассеялся, когда был взят редут.

Слухи о падении Минхла разнеслись далеко вверх по реке. Гарнизон в Пакхоуку испарился; в Ньяунгу, возле великой, покрытой пагодами долины Паган, бирманские артиллеристы сами забили стволы своих орудий после нескольких выстрелов. В Мигинган, которым командовал Хлетин Атвинвон, защитники вынуждены были оставить позиции после нескольких часов артобстрела. Спустя несколько дней, не ставя в известность короля Тибо, бирманская армия сложила оружие.

Война продолжалась четырнадцать дней.

3

В течение двух дней после обстрела Мингана в Мандалае было странно, почти пугающе тихо. А потом поползли слухи. И вот как-то утром мимо харчевни Ма Чо по рыночной площади пробежал мужчина. Он орал, срывая голос: иноземные корабли встали на якорь у берега, английские солдаты идут к городу.

Паника охватила базар. Люди забегали, началась давка. Раджкумар умудрился пробиться через толпу к большой дороге. Что там вдали, никак было не разглядеть: клубы пыли, поднимаемой сотнями бегущих ног, висели над дорогой. Люди мчались во всех направлениях, сталкивались друг с другом, слепо отшвыривая все, что попадалось им на пути. Раджкумара повлекло в сторону реки. На бегу он чувствовал пульсацию под ногами, барабанную дробь земли, ритмичную дрожь, которая поднималась от стоп по позвоночнику.

Люди впереди разбегались в стороны, расступались, рвались к обочинам. Внезапно Раджкумар оказался прямо лицом к лицу с двумя английскими кавалеристами на гнедых лошадях. Всадники расталкивали народ саблями в ножнах, освобождая путь. Пыль оседала на их начищенных сапогах. А позади них сквозь пыльную завесу проступало полчище людей в форме, надвигавшееся, как приливная волна.

Раджкумар метнулся в сторону и прижался к стене дома. Первоначальная паника в толпе таяла, по мере того как отряд маршировал мимо с ружьями на плечах. На лицах солдат не было злобы, вообще никаких чувств. Никто из них и бровью не повел в сторону толпившихся на улице.

– Англичане! – выдохнул кто-то, и слово понеслось, передаваемое из уст в уста, все громче и громче, пока не переросло в почти приветственный оживленный ропот.

Но когда авангард промаршировал мимо и в поле зрения появился следующий отряд, изумленное молчание опустилось на толпу зрителей: эти солдаты не были англичанами – это были индийцы. Народ вокруг Раджкумара зашевелился, словно озадаченный при виде такого же индийца среди них.

– Кто эти солдаты? – спросил у него кто-то.

– Я не знаю.

До Раджкумара внезапно дошло, что за весь день он не увидел на базаре ни одного привычного индийского лица – ни одного кули, или сапожника, или лоточника, которые обычно сновали вокруг. Сначала это показалось странным, но потом он отвлекся и вот только сейчас вспомнил при виде марширующих сипаев.

Люди засыпали Раджкумара вопросами: “Что тут делают эти солдаты?”

Мальчик пожал плечами. Откуда ему знать? Он имеет к этим солдатам не большее отношение, чем все остальные. Вокруг собралась кучка мужчин, они подступали все теснее, так что ему пришлось даже сделать шаг назад.

– Откуда они? Зачем они здесь?

– Я не знаю, откуда они. И не знаю, кто они такие.

Оглянувшись через плечо, Раджкумар понял, что сам загнал себя в тупик. Его окружили семь или восемь мужчин. Они подтянули лоунджи, затолкав полы за пояс. Сипаи были совсем рядом, сотни, а может, тысячи сипаев. Но он вдруг оказался совсем один, единственный индиец – не докричаться – в кольце людей, которые явно намеревались заставить его ответить за присутствие этих солдат в городе.

Из полумрака стремительно высунулась рука. Ухватив за волосы, мужчина приподнял мальчика. Раджкумар попытался извернуться и пнуть обидчика, целясь ему промеж ног. Но тот, угадав маневр, закрылся ладонью. Развернув Раджкумара к себе лицом, мужик впечатал кулак ему в нос. Брызнула кровь. От шока мир для него словно замер. Струйка крови аркой будто зависла в воздухе, поблескивая, точно гранатовое ожерелье. И тут же в грудь Раджкумара вонзился чей-то локоть; задохнувшись, мальчик отлетел в сторону. Он сполз по стене, ухватившись за живот, словно пытаясь удержать на месте внутренности.

А потом неожиданно пришла помощь. Над переулком прогремел голос:

– Прекратить!

Мужчины озадаченно обернулись.

– Оставьте его в покое.

Сая Джон приближался к ним, воздев одну руку вверх, непривычно внушительный в пиджаке и шляпе. Вскинутая ладонь сжимала маленький тупоносый пистолет. Мужчины медленно отступили, и лишь когда они скрылись неизвество куда, Сая Джон сунул пистолет в карман пиджака.

– Тебе повезло, что я оказался неподалеку, – обратился он к Раджкумару. – Ты что, не знал, что сегодня на улице лучше не показываться? Все прочие индийцы попрятались в поселке Хаджи Исмаила у подножия холма Мандалай.

Он протянул руку и помог Раджкумару подняться. Мальчика пошатывало, он провел рукой по лицу, размазывая кровь. Они вместе вышли из переулка. По главной улице все еще маршировали солдаты. Раджкумар и Сая Джон, стоя рядом, наблюдали триумфальный парад.

Помолчав, Сая Джон сказал:

– Я уже видел таких солдат.

– Где?

– В Сингапуре, когда подростком работал санитаром в госпитале. Пациентами там были в основном такие вот сипаи – индийцы, воевавшие за своих английских хозяев. Я до сих пор помню запах гангренозных повязок на ампутированных конечностях и крики двадцатилетних парнишек, подскакивающих на койках от ночных кошмаров. Они были крестьянами, эти парни из маленьких деревень, их одежда и тюрбаны еще хранили запах очага, который топится коровьими лепешками. “Что заставляет вас воевать, – спрашивал я их, – когда вам следовало бы возделывать поля у себя дома?” “Деньги”, – отвечали они, хотя зарабатывали лишь несколько анна в день, немногим больше, чем кули в портовых доках. За пригоршню монет они позволяли своим хозяевам использовать себя как угодно, дабы уничтожить любой намек на сопротивление англичанам. Мне всегда это было удивительно, китайские крестьяне ни за что не пошли бы на такое – позволить использовать себя в чужой войне безо всякой выгоды. Я смотрел в их лица и спрашивал себя: как бы я поступил, если бы мне пришлось защищать – защищать дом, страну, семью – от таких призраков, от этих слепо преданных парней? Как сражаться с врагом, который воюет не из враждебности, ненависти или гнева, но лишь подчиняясь приказам, не возражая и не размышляя?

В английском языке есть такое слово – оно из Библии – зло. Именно оно приходило мне в голову, когда я разговаривал с теми солдатами. А какое еще слово сгодится, чтобы описать их готовность убивать за своих хозяев, исполнять любой приказ, независимо от его последствий? Да, там, в госпитале, эти сипаи дарили мне подарки в знак своей благодарности – резную флейту, апельсин. Я смотрел в их глаза и видел невинность, простоту. Эти люди, которые не задумываясь сжигали целые деревни, если им приказывали, они были в чем-то совершенно невинны. Невинное зло. Я представить не мог ничего более опасного.

– Сая, – Раджкумар пожал плечами, – они просто орудия. Без собственного разума. Они ничего не значат.

Сая Джон потрясенно уставился на него. Что-то необычное было в мальчике – эдакая настороженная решимость. Ни подчеркнутой благодарности, ни подарков и подношений, ни разговоров о чести, и неизвестно, что на уме. Никакого простодушия в лице, ни малейшей невинности – глаза его были исполнены мирской практичности, любопытства, целеустремленности. Так и должно было быть.

– Если тебе когда-нибудь понадобится работа, – сказал Сая Джон, – приходи ко мне поговорить.

Перед закатом оккупационные войска вышли из форта. Они тащили полные телеги награбленного во дворце. К восторгу горожан, военные ушли, не оставив караульных в форте. Впервые ворота цитадели стояли открытыми и без охраны.

Солдаты прошагали обратно тем же путем, но на этот раз улицы были пусты. Когда топот их ног растаял вдали, в городе воцарилась напряженная тишина. А затем, с внезапностью ночного переполоха в курятнике, из форта вырвалась стайка женщин и помчалась по погребальному мосту, выбивая стопами дробь по его деревянной поверхности.

Ма Чо узнала некоторых из этих женщин – дворцовая прислуга; она из года в год видела, как они входили и выходили из форта, надменно выступая в своих туфельках, а лоунджи изысканно облегали их лодыжки. Сейчас они бежали, спотыкаясь на пыльной дороге и нимало не заботясь о нарядах. Они тащили с собой узлы с тряпьем, мешки, даже мебель, некоторые сгибались под тяжестью груза, как прачки у реки. Ма Чо выбежала на улицу и остановила одну из них:

– Что такое? Что случилось?

– Солдаты разграбили дворец. А мы пытаемся спасти хоть что-нибудь для себя.

Женщины исчезли, и вновь все затихло. Вдруг вокруг форта зашевелились какие-то тени. Странное шебуршание во тьме, словно шелест моли по углам заплесневевших шкафов. Из домов, окружавших цитадель, медленно выползали люди. Приближаясь к стенам, они недоверчиво приглядывались к пустым караульным будкам. Не было видно не только английских солдат, но и дворцовой стражи. Неужели и впрямь ворота оставили без охраны? Несколько человек вступили на мост, проверяя реакцию. Медленно, на цыпочках, они двинулись к дальнему берегу восьмидесятифутового рва. Добравшись до противоположного конца моста, они подкрались к воротам, готовые бежать прочь при малейшей тревоге.

Это оказалось правдой: и стражники, и гвардейцы – все разбежались. Дворец никто не охранял. Лазутчики проскользнули в ворота и скрылись в глубинах форта.

Ма Чо нерешительно наблюдала, почесывая подбородок. Потом подхватила свой остро заточенный да. Заткнула деревянную рукоятку за пояс и двинулась к мосту. Стены форта казались размытым кроваво-красным пятном в темноте.

Раджкумар побежал следом и влетел на мост одновременно с возбужденной толпой. Это был самый ненадежный из всех мостов форта, слишком узкий для той массы народа, что пыталась по нему прорваться. Началась безумная давка. Мужчина позади Раджкумара поскользнулся и свалился с моста, проломив деревянные перила, и две женщины с воплями полетели в ров. Раджкумар был моложе и проворнее многих. Протиснувшись сквозь людское скопище, он ринулся в форт.

Раджкумар воображал, что форт – это сплошные сады и дворцы, богато украшенные и с роскошной позолотой. Но улица, на которой он сейчас оказался, была лишь прямым и невзрачным проулком, вдоль которого стояли деревянные дома, не слишком отличавшиеся от остального города. Дворец с девятиярусным шпилем высился впереди – видно было, как в полумраке блеснул позолоченный хти. Людская масса хлынула на улицы, некоторые держали в руках пылающие факелы. Вдалеке Раджкумар разглядел Ма Чо, сворачивающую за угол. Он бросился за ней, потуже затянув лоунджи на поясе. Дворцовый комплекс имел несколько входов, включая двери для слуг и торговцев. Дверные проемы были прорезаны нарочито низко, ни дать ни взять мышиные норы, дабы никто не мог войти во дворец, не поклонившись. У одной из таких дверок Раджкумар вновь углядел Ма Чо. Ворота и двери во дворец взломали быстро. Люди хлынули внутрь, как вода из носика чайника.

Раджкумар старался держаться за Ма Чо, которая локтями расчищала себе дорогу. Она втолкнула мальчика первым, а потом протиснулась сама. Раджкумару почудилось, будто он упал на надушенные простыни. Перевернувшись, он обнаружил, что лежит на ковре из мягкой травы. Он оказался в саду, в паре шагов от сверкающего канала, воздух внезапно стал чистым и прохладным, никакой пыли. Ворота дворца были обращены на восток, с этой стороны прибывали церемониальные гости, шествуя по парадной аллее, которая вела в громадный, облицованный стеклом павильон, где король творил суд и принимал гостей. В западной стороне комплекса – той, что ближе всего к погребальным воротам, – располагались женские покои. Те самые залы и апартаменты, что сейчас лежали прямо перед Ма Чо и Раджкумаром. Ма Чо подобралась и с пыхтением заспешила в сторону каменной арки. Сразу за аркой виднелись распахнутые настежь двери главного зала женского дворца. Люди задерживались у входа, чтобы потрогать инкрустированные нефритом резные панели. Какой-то мужчина упал на колени и принялся колотить камнем по деревянной филенке, выковыривая украшения. Раджкумар пробежал мимо, следуя за Ма Чо, прямо в здание. Зал был огромным, стены и колонны облицованы тысячами стеклянных осколков. На подставках сияли масляные лампы, и казалось, что все вокруг охвачено пламенем, каждый фрагмент стекла поблескивал золотистыми искрами. В зале стоял рабочий шум мастерской, где что-то режут и рубят, – звук ломающегося дерева и бьющегося стекла. Повсюду мужчины и женщины, вооруженные топорами и ножами, взламывали украшенные самоцветами сун-ок – сосуды для подношений, вырубали резные камни из мраморного пола, рыболовными крючками выковыривали слоновую кость из инкрустированных лаковых садаик – шкатулок для священных манускриптов. Девочка камнем выколачивала изысканный узор из длинной, похожей на крокодила цитры; здоровенным разделочным ножом мужчина соскребал позолоту с изящной изогнутой шейки саунг-гак – традиционной арфы; женщина с остервенением вырубала долотом рубиновые глаза у бронзового льва. Раджкумар и Ма Чо подошли к двери, которая вела в освещенную свечами комнатку. Там в дальнем углу у решетчатого окна стояла женщина.

– Королева Супаялат! – ахнула Ма Чо.

– Убирайтесь! – закричала королева, потрясая кулаками. – Вон!

Ярость была вызвана и собственной беспомощностью, и присутствием во дворце всякой швали. Еще днем раньше она могла бы заточить простолюдина в темницу просто за прямой взгляд в лицо. Сегодня весь городской сброд ввалился во дворец, и она бессильна была это остановить. Но королева не выглядела напуганной. Ма Чо рухнула на пол, прикрыв руками голову в благоговейном шико[20].

Раджкумар опустился на колени, не в силах отвести взгляд. На королеве было алое шелковое одеяние, просторное, но приподнимавшееся над ее выдающимся вперед животом. Волосы были уложены блестящими кольцами на маленькой голове, на фарфоровой маске лица проступили красные пятна, единственная капля пота прочертила темную полоску. Королева приподняла полу платья чуть выше лодыжки, и Раджкумар увидел, что ноги ее затянуты розовым шелком, – чулки, деталь одежды, о которой он и представления не имел. Королева сверкнула глазами в сторону Ма Чо, распростершейся перед ней на полу. В одной руке Ма Чо сжимала медный подсвечник с основанием в форме хризантемы.

Королева резко вытянула вперед руку:

– Отдай мне, где ты это взяла? Верни немедленно. – С трудом наклонившись из-за своего раздутого живота, королева попыталась выхватить подсвечник.

Ма Чо увернулась и спрятала руки, по-крабьи отползая назад.

– Ты знаешь, кто я такая? – прошипела королева.

Ма Чо отвесила еще один почтительный поклон, но не пожелала расстаться с добычей. Как будто ее решимость сохранить трофей вовсе не противоречила стремлению оказать должное уважение королеве.

Еще вчера преступное проникновение во дворец завершилось бы казнью на месте. И всем это было известно – и королеве, и каждому, кто оказался сегодня в толпе. Но вчерашний день миновал – королева сражалась и была побеждена. Какой смысл услужливо возвращать ей то, что она уже утратила? Ни один из этих предметов больше не принадлежал ей, так что ж теперь, оставлять их чужеземцам, чтобы те захапали себе?

Все годы ее правления народ ненавидел королеву за жестокость, боялся ее безжалостной суровости. Ныне благодаря алхимии поражения правительница преобразилась в их глазах. Словно волшебным образом возникла связь, которой никогда раньше не существовало. Впервые за время своего правления королева стала тем, кем должен быть суверен, – доверенным лицом своего народа. Каждый из ворвавшихся в двери падал на пол в инстинктивном жесте почтения. Сейчас, когда она бессильна была покарать, они рады были выказать знаки своего уважения, рады были даже слышать, как она бранит их. Хорошо, что полагается пасть в шико, и хорошо, что она поносит их. Прими она покорно свое унижение, никто не был бы настолько глубоко пристыжен. Как будто они доверили ей бремя собственного невнятного неповиновения.

Взгляд Раджкумара упал на девочку – одну из прислужниц королевы. Худенькая и длинноногая, с лицом того же цвета, что и пудра танака[21], которой оно было покрыто. У девочки были огромные темные глаза и вытянутое, идеально симметричное лицо. Она была самым прекрасным созданием на свете, такую красоту и представить себе невозможно.

Раджкумар нервно сглотнул, в горле внезапно пересохло. Она стояла в дальнем конце зала в группе других девушек. Он осторожно, вдоль стены, двинулся в ее сторону.

Она служанка, догадался Раджкумар, ей, наверное, лет девять или десять. Совсем маленькая девочка рядом с ней, увешанная драгоценностями, – наверняка принцесса. В углу позади них валялась куча яркой одежды и всякой всячины из металла и слоновой кости. Девушки, очевидно, спасали королевское имущество, когда их прервала ворвавшаяся толпа.

Раджкумар опустил глаза и заметил валявшуюся в углу забытую резную шкатулку из слоновой кости. На шкатулке имелся золотой замочек, а по бокам две маленькие ручки, вырезанные в форме играющих дельфинов. Раджкумар точно знал, что делать. Подхватив с пола шкатулку, он метнулся через весь зал и протянул находку стройной девочке:

– Вот.

Она не смотрела на него. Отвернулась, губы ее шевелились, словно повторяя мантры.

– Возьми, – подсказала одна из подруг. – Он же тебе дает.

– Вот, – почти сунул он шкатулку в руки девочки. – Не бойся. – Удивляясь сам себе, он взял ее ладонь и бережно положил на шкатулку. – Я принес обратно, для вас.

Девочка не убрала ладонь. Рука у нее была легкая, как листочек. Взгляд скользнул сначала по резной крышке, потом медленно переместился от темных костяшек его пальцев на рваную запачканную рубаху, а потом выше, к лицу. И тут же глаза ее заволокло страхом, и она опустила взгляд. Он понял, что мир ее окружен боязнью и опасениями, и каждый ее шаг был шагом во тьму.

– Как тебя зовут? – спросил Раджкумар.

Она едва слышно пролепетала всего два слога.

– До-ли?

– Долли.

– Долли, – повторил Раджкумар. – Долли. – Он не знал, что еще сказать и стоит ли говорить еще что-то, поэтому повторял имя все громче и громче, пока в конце концов едва не кричал: – Долли. Долли.

Он увидел, как легкая улыбка мелькнула на ее лице, а потом услышал голос Ма Чо, гаркнувший в самое ухо:

– Солдаты! Бежим.

В дверях он обернулся. Долли стояла на том же месте, сжимая в руках шкатулку, и смотрела на него.

Ма Чо потянула Раджкумара за руку:

– Чего ты уставился на эту девчонку, ты, полоумный калаа? Хватай что есть и беги. Солдаты возвращаются. Бежим.

Из зеркального зала донеслись крики. Раджкумар, уходя, чуть вскинул руку, скорее давая знак, чем прощаясь.

– Мы с тобой обязательно снова встретимся.

4

Королевское семейство провело ночь в одном из отдаленных строений на территории дворца – Южном Садовом Дворце, маленьком павильоне, окруженном прудами, каналами и пасторальными садами. На следующий день незадолго до полудня король Тибо вышел на балкон и уселся ждать британского посланника полковника Слейдена. Король надел церемониальную перевязь и белый гаун-баун[22], головной убор скорби.

Король Тибо был среднего роста, с пухлым лицом, тонкими усиками и изящно подведенными глазами. В юности он был известным красавцем – говорили, что он самый красивый бирманец в стране (на самом деле он был наполовину шаном, его мать переехала в Мандалай из маленького княжества у восточной границы). Он вступил на престол в двадцать лет и за семь лет правления ни разу не покидал территории дворца. Столь длительное заточение пагубно повлияло на его внешность. Королю было всего двадцать семь, а выглядел он как мужчина среднего возраста.

Сам Тибо никогда не стремился занять бирманский престол. Никто в королевстве и не представлял, что он когда-нибудь получит корону. В детстве он с энтузиазмом, необычным для особы его происхождения, прошел традиционную школу послушничества в буддийском монастыре. Несколько лет провел в дворцовом святилище, покинув его в одночасье по воле своего отца, августейшего короля Миндона. Король отправил Тибо и нескольких его сводных братьев в английскую школу в Мандалае. Под руководством англиканских миссионеров Тибо выучил английский язык и показал недюжинные способности к крикету.

Но затем король Миндон изменил точку зрения, забрал принцев из школы, а в итоге прогнал и миссионеров. Тибо с радостью вернулся в монастырь на территории дворца, с видом на водяные часы и святилище Зуба Будды. Он заработал награду за изучение священных текстов, в девятнадцать лет сдав трудный экзамен на патама-биан[23].

Король Миндон был, возможно, самым мудрым и дальновидным правителем из всех, что когда-либо восседали на бирманском троне. Отдавая должное заслугам сына, он в равной мере осознавал его слабости. “Если Тибо когда-нибудь станет королем, – однажды заметил король, – страна окажется в руках чужеземцев”. Но из всех вариантов этот казался крайне маловероятным. В Мандалае имелось еще сорок шесть других принцев, чьи права на трон не уступали правам Тибо. И многие далеко превосходили его в политических амбициях и дарованиях.

Но вмешалась судьба, как часто бывает, в обличье тещи, а заодно и мачехи Тибо, королевы Аленандо, старшей наложницы, коварной и безжалостной классической дворцовой интриганки. Она устроила брак Тибо со всеми своими тремя дочерьми одновременно. А потом пропихнула на трон мимо всех сорока шести соперников. У него не было иного выхода, кроме как принять свою судьбу, – принять было легче, чем сопротивляться, и менее опасно для жизни. Но случился неожиданный поворот, нечто, что нарушило все расчеты: Тибо влюбился в одну из своих жен, в среднюю королеву, Супаялат.

Супаялат далеко превосходила всех прочих принцесс в жестокости и своеволии и единственная не уступала матери в коварстве и решительности. От женщины подобного склада можно было ожидать исключительно равнодушия, когда дело касалось мужчины с наклонностями ученого, вроде Тибо. Однако и она тоже, вопреки традициям дворцовых интриг, без памяти влюбилась в своего мужа-короля. Его бесхарактерное добродушие, казалось, пробудило в ней материнскую ярость. Чтобы защитить мужа от своей семьи, она лишила мать власти и сослала ее на задворки дворца, вместе с сестрами и остальными женами. Затем занялась устранением соперников Тибо. Она приказала казнить каждого члена королевской семьи, который мог бы когда-либо представлять угрозу для ее супруга. Семьдесят девять принцев были умерщвлены по ее приказу, среди них были и новорожденные младенцы, и старики, уже еле таскавшие ноги. Дабы избежать пролития королевской крови, она повелела заворачивать их в ковры и забивать до смерти. Трупы выбрасывали в ближайшую реку.

Война тоже в значительной степени была делом рук Супаялат: именно она взбаламутила главный совещательный орган страны, Хлутдо, когда британцы начали выдвигать свои ультиматумы из Рангуна. Король склонен был к политике умиротворения; Кинвон Минджи, самый доверенный министр, всячески призывал к миру, и король намеревался уступить. Но затем со своего места поднялась Супаялат и медленно вышла на середину зала совета. Это был пятый месяц ее беременности, и она двигалась крайне неторопливо, медленно переставляя крошечные ноги не больше чем на несколько дюймов за раз, – маленькая одинокая фигурка посреди скопления сановников в тюрбанах.

Зал был облицован зеркалами. Когда она оказалась в центре, казалось, что армия Супаялат материализовалась вокруг нее, они были повсюду, на каждой зеркальной грани, тысячи маленьких женщин с руками, сложенными на разбухшей талии. Она подошла к старому грузному Кинвону Минджи, развалившемуся в кресле. Тыча своим раздутым животом ему прямо в лицо, прошипела:

– Знаешь, дед, это тебе надо нацепить юбку и купить ступку для растирания пудры. – Она шептала, но голос ее заполнил весь зал.

А теперь война была окончена, и он, король, сидел на балконе садового павильона, ожидая визита полковника Слейдена, представителя завоевателей-британцев. Накануне вечером полковник навестил короля и сообщил в максимально вежливых и тактичных выражениях, что на следующий день королевская семья будет вывезена из Мандалая и что Его Величеству следует использовать оставшееся время для сборов и подготовки.

Король семь лет не выходил из дворца, за всю жизнь он вообще не покидал пределов Мандалая. Что ему собирать? С таким же успехом он мог готовиться к путешествию на луну. Король и полковник были хорошо знакомы. Слейден много лет провел в Мандалае в качестве британского эмиссара и часто бывал во дворце. Он свободно говорил по-бирмански, всегда был предельно корректен, а по временам приветлив и даже дружелюбен. Ему нужно больше времени, сказал король Слейдену, неделя, несколько дней. Какое это теперь имеет значение? Британцы победили, а он потерял все, потому что´ могут изменить день или два?

Было далеко за полдень, когда на дорожке, ведущей к Южному Садовому Дворцу – вымощенной булыжником тропинке, петляющей между живописными прудами и ручьями с золотыми рыбками, – появился полковник Слейден. Король Тибо остался сидеть при приближении полковника.

– Сколько у меня времени? – спросил король.

Слейден был в парадной форме, с саблей на поясе. Он почтительно поклонился. И пояснил, что подробно описал сложившуюся ситуацию своему начальству. Генерал выразил всяческое сочувствие, но у него приказ, и он связан обязательствами своего положения. Его Величество должен понять: будь это в его власти, он, Слейден, был бы только рад уступить, но здесь ни он, ни кто-либо еще ничего не может поделать…

– Так сколько у меня времени?

Слейден выудил из кармана золотые часы:

– Около часа.

– Час! Но…

Почетный караул уже выстроился у ворот дворца; ожидали выхода правителя.

Новость потрясла короля.

– У каких именно ворот? – встревоженно поинтересовался он.

Каждая часть дворца имела особое символическое значение. Церемониальный вход обращен на восток. Через эти ворота являются и покидают дворец почетные гости. Долгие годы британским посланникам в Мандалае было предписано пользоваться скромными западными воротами. Это была давняя обида. Слейден много раз вступал в схватку с официальными лицами по поводу этих деталей протокола. Неужели он сейчас стремится отомстить, вынудив короля покинуть дворец через западные ворота? Король устремил встревоженный взгляд на полковника, и Слейден поспешил успокоить: Его Величеству будет позволено удалиться через восточные ворота. Британцы, как победители, решили продемонстрировать благородство.

Слейден еще раз взглянул на часы. Оставалось совсем мало времени, а нужно было урегулировать жизненно важные вопросы: ближайшее окружение, которое должно сопровождать королевское семейство в изгнании.

Пока Слейден вел переговоры с королем, остальные британские военные занимались собиранием дворцовой челяди в саду. Туда согнали множество придворных и работников, включая королевских горничных, нянек и прочих слуг, все еще остававшихся на территории дворца. Король Тибо и королева Супаялат наблюдали, как полковник обращается к их подданным.

Королевское семейство отправляется в изгнание, сообщил полковник собравшимся. Они поселятся в Индии, пока не решено, где именно. Британское правительство хотело бы обеспечить бывших правящих особ достойным эскортом из прислуги и советников. И потому он спрашивает, есть ли желающие добровольно последовать за королем и его семьей.

Когда полковник закончил, наступило молчание, за которым последовала волна смущенных покашливаний; ноги зашаркали, головы понурились, все тщательно разглядывали свои ногти. Влиятельные вонджи бросали косые взгляды на властных вондауков, надменные мьовоны неловко уставились на траву под ногами. У многих из собравшихся здесь придворных никогда не было иного дома, кроме дворца; никогда они не пробуждались в день, часы которого не определялись бы подъемом и графиком жизни короля; никогда не знали мира, в центре которого не высился бы девятиярусный хти бирманских монархов. Всю жизнь они посвятили служению своим повелителям. Но это служение связывало их с королем только до тех пор, пока он воплощал собой Бирму и суверенитет бирманцев. Они не были ни друзьями монарха, ни его доверенными лицами, и не в их власти было облегчить бремя его короны. Тяготы королевской власти лежали только на Тибо, и одиночество было не последним среди них.

Призыв Слейдена не нашел ответа, добровольцы не вызвались. Королевский взгляд, знак благосклонности, которого когда-то так страстно добивались, безответно скользнул над головами придворных. Тибо бесстрастно наблюдал, как самые преданные слуги отворачиваются, смущенно теребя золотые перевязи цало[24], обозначающие их ранг.

Вот так и меркнет власть: в момент предельной реальности, между угасанием одной иллюзии величия и заменой на следующую, в одно мгновение, когда мир вырывается из оков мечтаний и оказывается опутан многообразием путей выживания и самосохранения.

– Не имеет значения, кто пойдет, а кто нет, – произнес король. И обратился к Слейдену: – Но вы обязаны сопровождать нас, Слейден, как старый друг.

– Сожалею, но это невозможно, Ваше Величество, – ответил Слейден. – Мои обязанности удерживают меня здесь.

Королева, стоявшая позади кресла короля, метнула на мужа один из своих суровых взглядов. Ему легко выражать тут свои тонкие чувства, но она вообще-то на восьмом месяце беременности, и вдобавок у нее на руках еще капризный ребенок, которого мучают колики. Как она сможет обойтись без слуг и помощников? Кто успокоит Вторую принцессу, когда с той случится очередной припадок? Глаза внимательно изучали придворных и остановились на Долли, которая сидела на пятках и плела веночек из стеблей травы.

Долли подняла глаза и увидела устремленный на нее с балкона взгляд королевы. Она вскрикнула и выронила венок. Что-то случилось? Принцесса плачет? Она вскочила на ноги и бросилась к павильону, а следом за ней Эвелин, Августа и еще несколько девушек.

Слейден с облегчением выдохнул, когда девочки подбежали к лестнице, ведущей в павильон. Наконец-то есть добровольцы!

– Итак, вы идете? – на всякий случай уточнил он.

Девочки изумленно застыли; Эвелин улыбнулась, а Августа принялась хохотать. Конечно, они идут – они же сироты, им единственным во дворце некуда податься, ни семей, ни средств к существованию. Что еще им остается, кроме как последовать за королем и королевой?

Слейден еще раз оглядел придворных и челядь. Больше никто из присутствующих не согласится сопровождать короля? Один-единственный дрожащий голос ответил утвердительно. Он принадлежал чиновнику преклонных лет, Падеину Вону. Он пойдет, если можно взять с собой сына.

– Сколько осталось времени?

Слейден посмотрел на часы:

– Десять минут.

Всего десять минут.

Король повел Слейдена в павильон, отпер дверь. Клин света прорезал темноту комнаты, воспламенив мерцающие светлячки золотых бликов. Самые богатые на свете месторождения драгоценных камней находились в Бирме, и множество великолепных самоцветов были переданы во владение королевской семье. Король медленно провел ладонью по инкрустированному ларцу, в котором хранилась самая большая драгоценность, перстень Нгамаук, увенчанный самым большим и самым ценным рубином, когда-либо добытым в шахтах Бирмы. Предшественники Тибо коллекционировали драгоценные камни и ювелирные изделия из прихоти, ради развлечения. А теперь этим безделушкам суждено обеспечить существование его самого и семьи в изгнании.

– Полковник Слейден, как все это будут перевозить?

Слейден торопливо посоветовался с подчиненными. Все будет в целости и сохранности, заверил он короля. Сокровища под охраной доставят на королевское судно. Но сейчас пора трогаться в путь, почетный караул ждет.

Король, в сопровождении королевы Супаялат и ее матери, вышел из павильона. На полдороге королева обернулась. Принцессы с прислужницами следовали за ней на расстоянии нескольких шагов. Девушки тащили свое имущество в узлах и ящиках. У некоторых в волосы были вплетены цветы, кое-кто надел самые яркие наряды. Долли шла рядом с Эвелин, которая несла на бедре Вторую принцессу. Девочки хихикали, не обращая внимания на всеобщее напряжение, как будто собрались на какой-то праздник.

Процессия медленно прошествовала по длинным коридорам дворца, через зеркальный Зал Приемов, мимо почетного караула с винтовками на плечах, под приветственный салют английских офицеров.

У восточных ворот ждали две повозки. Обычные телеги, йетас, именно такие чаще всего попадаются на улицах Мандалая. На первую водрузили церемониальный балдахин. Вступая под его покров, король заметил, что балдахин поддерживают семь шестов – число, приличествующее сановнику, – а не девять, положенные правителю.

Он помедлил, переводя дыхание. Итак, сладкоречивые обходительные полковники все же отомстили, провернув напоследок нож победителя в ране. В последней встрече с бывшими подданными он будет публично унижен, как нашкодивший школьник. Слейден рассчитал правильно: из всех оскорблений, которые мог вообразить Тибо, это было самым болезненным, самым вопиющим.

Запряженные волами повозки были невелики, в них не хватило места для прислужниц. Девушки пошли пешком – жалкая процессия из восемнадцати празднично одетых сирот, волокущих на себе узлы и коробки.

По обе стороны от повозок и вереницы девушек следовали строем несколько сотен британских солдат. Вооруженных до зубов, готовых к бою. Жители Мандалая не собирались безучастно сидеть и наблюдать, как короля и королеву погонят в ссылку. Ходили слухи о планирующихся бунтах и выступлениях, об отчаянных попытках освободить королевскую семью.

Британское верховное командование считало это потенциально самым опасным моментом во всей операции. Некоторые из офицеров служили в Индии, и события недавнего прошлого камнем легли им на сердце. В последние дни индийского мятежа 1857 года майор Ходсон в предместьях Дели захватил Бахадур Шаха Зафара, последнего из Моголов. Слепой и немощный старый властитель вместе с двумя сыновьями нашел убежище в гробнице своего предшественника Хумаюна. Когда пришло время сопровождать падишаха с сыновьями обратно в город, вдоль их пути собралось великое множество людей. Толпа росла и росла, становясь все более неуправляемой и грозной. В конце концов, чтобы обуздать толпу, майор приказал казнить принцев. Их вывели вперед и на глазах у всего народа вышибли им мозги.

Этим событиям было всего двадцать восемь лет, и память о них оставалась свежа, и они часто всплывали в разговорах в офицерских столовых и клубах. Оставалось надеяться, что сейчас не произойдет ничего подобного, но на всякий случай эскорт короля Тибо был готов ко всему.

В Мандалае немного нашлось мест, где могла уместиться процессия такого размера. Повозки медленно грохотали по широким дорогам, на перекрестках резко сворачивая под прямым углом. Улицы города, хотя и прямые, были узкими и немощеными. Их земляная поверхность изрыта была глубокими колеями, оставленными ежегодными муссонными потоками. Массивные колеса повозок были вырезаны из цельных спилов дерева. Жесткие каркасы бешено раскачивались на выбоинах. Королеве пришлось скрючиться и обхватить руками свой огромный живот, чтобы не ударяться о борта повозки.

Ни солдаты, ни их царственные пленники не знали дороги к порту. И вскоре процессия заблудилась в геометрическом лабиринте улиц Мандалая. Они медленно ползли в сторону северных холмов, а к тому времени, когда ошибка была обнаружена, уже почти стемнело. Путь назад повозки проделали при свете масляных факелов.

При дневном свете горожане старались не высовываться на улицу, они наблюдали за движением процессии из окон и с крыш домов, на безопасном расстоянии от солдат и их штыков. Но с наступлением сумерек бирманцы начали просачиваться из домов наружу. Ободренные сгущающейся темнотой, небольшими группками они присоединялись к процессии.

Когда Раджкумар заметил Долли, она показалась ему совсем маленькой. Девочка шла рядом с высоким солдатом, неся на голове узелок с одеждой. Лицо ее было чумазым, а хтамейн[25] покрыта пылью.

У Раджкумара еще оставалось несколько мелочей, которые он прихватил из дворца накануне вечером. Он помчался в лавку и обменял их на пару горстей сладостей. Завернул лакомство в банановый лист и перетянул бечевкой. Метнувшись обратно, он нагнал процессию, как раз когда она уже выходила из города.

Британский флот стоял на якоре примерно в миле от того места, но уже стемнело, и по такой неровной дороге повозки ползли еле-еле. Когда спустилась ночь, тысячи жителей Мандалая хлынули на улицы. Они сопровождали процессию, держась подальше от солдат и света факелов.

Раджкумар побежал вперед и взобрался на тамариндовое дерево. Когда показалась первая повозка, он разглядел короля, едва видного в крошечном окошке. Король сидел выпрямившись и смотрел прямо перед собой, тело его раскачивалось в такт движениям повозки.

Раджкумар пробирался через толпу, пока не оказался в нескольких футах от Долли. Он пошел рядом, наблюдая за солдатом, который шагал бок о бок с девочкой. Солдат на минутку отвернулся переброситься словом с кем-то позади. И Раджкумар воспользовался шансом: он кинулся к Долли и сунул ей в руку банановый сверток.

– Держи, – прошептал он. – Это еда.

Долли недоуменно уставилась на мальчика.

– Это тот вчерашний мальчишка калаа, – толкнула ее локтем Эвелин. – Возьми.

Раджкумар торопливо отступил в тень и двинулся в каких-то десяти футах от девочки, почти невидимый в ночной тьме. Долли отогнула банановый лист и уставилась на сладости. Потом приподняла сверток повыше, предлагая солдату. Тот улыбнулся и добродушно покачал головой. Кто-то сзади произнес несколько слов по-английски, и солдат рассмеялся. Некоторые из девочек подхватили смех, и Долли среди них.

Раджкумар оторопел, даже разозлился. Что она делает, эта Долли? Зачем предлагает с трудом завоеванные лакомства людям, что ведут ее в плен и изгнание? Но постепенно чувство, будто его предали, уступило место облегчению, даже благодарности. Ну конечно, именно так и следует поступать – Долли делала именно то, что должна была. Какой смысл бедным девочкам публично демонстрировать свое возмущение и обиду? Что толку в сопротивлении, когда целая настоящая армия потерпела поражение? Нет, сейчас лучше затаиться и выждать и пока улыбаться. Так Долли сможет выжить.

За полмили до порта солдаты перекрыли дорогу, останавливая толпу. Люди начали взбираться на деревья и крыши, занимать наблюдательные позиции. Неожиданно Раджкумар оказался рядом с Ма Чо, пристроившейся на пеньке. Она всхлипывала и в промежутках между рыданиями рассказывала каждому, кто хотел слушать, историю своей встречи с королевой накануне вечером.

Раджкумар попытался успокоить ее, ласково погладив по голове. Он никогда раньше не видел, чтобы взрослые так убивались. О чем она плакала? Мальчик поднял глаза, словно надеясь найти ответ на лицах стоящих вокруг людей. И только в эту минуту заметил, что многие из них тоже плачут. Он так был поглощен погоней за Долли, что ни на кого не обращал внимания. Но сейчас, оглядевшись, увидел, что все лица вокруг мокры от слез.

Раджкумар узнал некоторых из тех, кто вчера громил дворец. Он вспомнил, как эти люди крушили мебель и взламывали полы. А теперь те же самые мужчины и женщины рыдают от горя, скорбят по своему королю, предаются безутешной печали.

Раджкумар растерялся, он не понимал их горя. Сам он был в некоторой степени дикарем, не сознающим, что существуют невидимые нити, связывающие людей друг с другом, объединяя их. В его родной Бенгалии эти узы были разорваны веками порабощения и не сохранились даже в памяти. Раджкумар знал лишь узы крови, дружбы, да еще взаимной выгоды, об обязательствах и долге он представления не имел. Доверие и любовь он испытывал лишь к тем, кто доказал ему свои добрые намерения. Но его верность, если уж удалось ее завоевать, не признавала никаких оговорок, которыми люди обычно пытаются уберечь себя от предательства. И в этом он тоже мало отличался от дикого создания. Существование целой системы верности, не имеющей отношения к нему лично и его непосредственным нуждам, было для него непостижимо.

Болезненный ропот пробежал по толпе: в процессии наметилось движение – пленники начали выбираться из повозок, чтобы подняться на корабль. Раджкумар вскарабкался на ближайшее дерево. Далеко вперед убегала лента реки, и он мог разглядеть лишь пароход и цепочку крошечных фигурок, поднимавшихся по трапу. Лица различить было невозможно. Затем огни парохода погасли, и судно растворилось во тьме.

Тысячи людей не спали той ночью. Пароход назывался “Тория” – “Солнце”. На рассвете, когда небо над холмами посветлело, он исчез.

5

Через пять дней плавания по Иравади в вечерних сумерках “Тория” незаметно вошел в реку Рангун. И встал на якорь посередине реки, на приличном расстоянии от шумных городских доков.

На следующий день с первыми рассветными лучами король поднялся на палубу с позолоченным биноклем в руках. Линзы были французского производства – драгоценное наследство, доставшееся от короля Миндона. Старый король не расставался с этим биноклем и повсюду носил его с собой, даже в Тронный Зал.

Холодным утром матовый туман поднимался над рекой. Король терпеливо ждал, пока солнце прожжет молочную пелену. Едва туман начал рассеиваться, король поднес к глазам бинокль. И вдруг вот оно – зрелище, которое он мечтал увидеть всю свою жизнь: стремящаяся ввысь громада пагоды Шведагон, даже больше, чем он себе представлял; ее хти, устремленный в небеса, словно плывущий на ложе из облаков и тумана, сиял в лучах восходящего солнца. Он сам трудился над сооружением хти, своими собственными руками помогал золотить шпиль, укладывая слоями листы сусального золота. Король Миндон велел изготовить хти в Мандалае, потом его отправили к пагоде Шведагон на королевской барже. Он, Тибо, был тогда послушником в монастыре, и все, даже самые почтенные монахи, соперничали друг с другом за честь участвовать в работе над шпилем.

Король опустил бинокль, рассматривая прибрежную часть города. Окуляры прибора оставляли вне поля зрения множество деталей: стены, колонны, повозки и спешащих по делам людей. Тибо слышал о Рангуне от своего сводного брата, принца Тонзая. Город был основан их предком, Алаунпхая, но мало кто из представителей династии бывал тут. Британцы захватили город еще до рождения Тибо, вместе со всеми прибрежными провинциями Бирмы. Тогда-то границы Бирманского королевства и были отодвинуты вверх по Иравади, почти до середины течения реки. С тех пор единственными представителями королевского семейства, которым выпадал шанс посетить Рангун, были бунтовщики и изгнанники, принцы, которые порвали с правящими кругами в Мандалае.

Принц Тонзай был именно из таких – он повздорил со старым королем Миндоном и уплыл вниз по реке, найдя убежище в оккупированном британцами городе. Позже принц был прощен и вернулся в Мандалай. Во дворце на него напустились с расспросами, каждый хотел разузнать про Рангун. Тибо был тогда подростком и зачарованно слушал, как принц описывал корабли, которые видел в порту Рангуна: китайские джонки и арабские дау, сампаны Читтагонга, американские клипперы и британские линкоры. Тибо узнал про Стрэнд, его огромные здания и особняки с колоннами, банки и отели; про набережную Годвина[26], склады и деревянные мельницы, стоящие вдоль ручья Пазундаун; про широкие проспекты и толпы людей и про иностранцев, наводнявших общественные пространства, – англичане, индийцы, тамилы, американцы, малайцы, бенгальцы, китайцы.

Одна из историй принца Тонзая была про Бахадура Шаха Зафара, последнего императора Моголов. После подавления восстания 1857 года британцы выслали свергнутого императора в Рангун. Он жил в небольшом домике неподалеку от пагоды Шведагон. Однажды ночью принц вместе с несколькими друзьями сбежал посмотреть на дом императора. Они застали его на веранде, перебирающим четки. Император был слеп и очень стар. Принц с друзьями хотели было подойти к нему, но в последний момент передумали. Что можно сказать такому человеку?

В Рангуне, сказал принц, есть улица, названная в честь старого императора, – улица Моголов, там живет много индийцев. Принц вообще утверждал, что в Рангуне больше индийцев, чем бирманцев. Это англичане привезли их туда, работать в доках и на мельницах, таскать рикшу и выносить горшки с нечистотами. Должно быть, не нашли местных для такого дела. И впрямь, с чего бы бирманцам браться за грязную и тяжелую работу? В Бирме никто никогда не голодал, все умели читать и писать, а землю получали, обратившись с просьбой к властям, так зачем впрягаться в рикшу и мыть ночные вазы?

Поднеся бинокль к глазам, король заметил на берегу несколько индийских лиц. Какая могучая, непостижимая власть – вот так перемещать огромные массы людей с места на место: императоров, королей, крестьян, грузчиков, солдат, кули, полицейских. Зачем? К чему это неистовое перемешивание – выдергивать людей с одного места и переселять в другое, чтобы возить рикши, чтобы ослепнуть в изгнании?

И куда денут его народ теперь, когда они стали частью империи? Людям это не придется по душе, все эти перемены. Они не легки на подъем, бирманцы, король прекрасно знал это по себе. Он никогда никуда не хотел уезжать. И все же вот он здесь, на пути в Индию.

Король развернулся, намереваясь спуститься вниз, ему не хотелось надолго оставаться вне стен каюты. Некоторые из его ценностей испарились, причем кое-какие в тот самый первый день, когда английские офицеры конвоировали его из дворца на “Торию”. Он спросил о потерянных вещах, офицеры напряглись, сделали вид, что обижены, и завели разговор о создании комиссии по расследованию. И король понял, что, несмотря на всю их важность и парадную форму, они не гнушались банальным воровством.

Забавно, а ведь если бы они просто попросили, он с радостью подарил бы им любые свои побрякушки, и, возможно, им достались бы гораздо более ценные вещи, чем те, что они похитили, – в конце концов, что они понимают в драгоценных камнях?

Даже перстень с рубином пропал. До всего остального ему не было особого дела – просто безделушки, – но Нгамаук было жалко. Они должны были оставить ему Нгамаук.

По прибытии в Мадрас короля Тибо и его свиту поместили в особняке, предоставленном в их распоряжение на время пребывания в городе. Дом был большим и роскошным, но что-то в нем смущало. Возможно, караул суровых британских солдат, выстроившихся у ворот, или, может, толпа любопытных зевак, каждый день толпящихся неподалеку. Как бы то ни было, никто из девушек не чувствовал себя там хорошо.

Мистер Кокс настаивал, чтобы домашние чаще выходили наружу, гуляли в просторном ухоженном саду. (Мистер Кокс был английским полисменом, который сопровождал их в поездке из Рангуна и неплохо говорил по-бирмански.) Долли, Эвелин и Августа послушно гуляли вокруг дома, но всякий раз радостно спешили обратно.

Начали происходить странные вещи. Из Мандалая пришла весть, что умер королевский слон. Слон был белым, и им так дорожили, что вскармливали грудным молоком, – кормилицы, бывало, выстраивались в ряд и снимали перед ним блузы. Всем было понятно, что слон не переживет падения королевской династии. Но кто мог предположить, что он скончается так скоро? Это было похоже на предзнаменование. Дом погрузился в печаль.

Король воспылал необъяснимой страстью к свинине и вскоре начал поглощать непомерное количество бекона и ветчины. Однажды он объелся и занемог. Приехал доктор с кожаным саквояжем, прошагал через весь дом прямо в башмаках. Девушкам пришлось идти за ним по пятам, подметая ошметки грязи. В ту ночь никто не спал.

Как-то утром Аподо Мата, старуха, которая командовала королевскими няньками, выбежала из дома и забралась на дерево. Королева послала остальных нянек уговорить ее слезть. Они битый час простояли под деревом, но Аподо Мата ни на кого не обращала внимания.

Королева вернула нянек и отправила Долли и других девушек поговорить с Аподо Мата. Это было дерево ним[27], с густой листвой. Девушки встали кружком и подняли головы. Аподо Мата устроилась в развилке между двух ветвей.

– Спускайся, – попросили девушки. – Скоро стемнеет.

– Нет.

– Почему?

– В прошлом воплощении я была белкой. Я помню это дерево. И хочу тут остаться.

У Аподо Мата было массивное пузо и все лицо усеяно бородавками.

– Она больше похожа на жабу, чем на белку, – прошептала Эвелин.

Девочки завизжали от смеха и умчались обратно в дом.

Вышел У Маун Джи, переводчик, и погрозил ей кулаком. Сейчас из своих покоев спустится король, крикнул он, и сгонит ее оттуда палкой. На этих словах Аподо Мата шустро поползла вниз. Она прожила во дворце в Мандалае очень долго и боялась короля.

Кто угодно понимал, что последнее, что стал бы делать король, это выходить в сад и грозить палкой старухе. За все время, что семья провела в Мадрасе, он ни разу не покидал дома. В самом начале их пребывания король однажды пожелал посетить Мадрасский музей. Просьба застала мистера Кокса врасплох, и он довольно решительно ответил “нет”. После этого, словно в знак протеста, король отказывался пересекать порог дома.

Сидя в своей комнате без дела, король начал чудить, в голову ему приходили всякие странные фантазии. К рождению очередного ребенка он пожелал огромное золотое блюдо. Блюдо должно было весить несколько фунтов и быть украшено ста пятьюдесятью самыми ценными рубинами из его коллекции. Чтобы заплатить за блюдо, он начал распродавать часть имущества. Эмиссарами в этом деле стала тамильская прислуга.

Некоторые из слуг шпионили за королем, и мистер Кокс вскоре узнал о распродаже. И пришел в ярость. Король теряет богатства, сказал он, и что еще хуже, его обманывают. Слуги продают его собственность за бесценок.

Тогда король начал действовать еще более скрытно. Он вручил Долли и Эвелин дорогие украшения и повелел устроить их продажу. В результате получил еще меньше. И англичане, разумеется, тут же все узнали через своих шпионов. Они заявили, что королю нельзя доверять финансовые вопросы, и издали закон, по которому отобрали самое ценное из оставшегося у него.

Мятежная тишина опустилась на особняк. Долли начала замечать небольшие, но странные перемены в Эвелин, и в Августе, и в остальных подружках. Их шико стали небрежными, они начали жаловаться на боль в коленях и отказывались стоять на четвереньках в ожидании королевы. А когда она порой покрикивала на них, они огрызались.

Однажды ночью королева проснулась от жажды и обнаружила, что все прислужницы спят возле ее кровати. Она так разозлилась, что швырнула лампу в стену и надавала пощечин Эвелин и Мэри.

Эвелин очень расстроилась.

– Она не смеет больше бить нас, – сказала она Долли. – Мы не обязаны оставаться тут, если не хотим.

– Откуда ты знаешь?

– Мистер Кокс сказал. Он сказал, что в Мандалае мы были рабынями, но сейчас мы свободны.

– Но мы ведь узники, разве нет?

– Не мы. Только Мин и Мибия. – Она имела в виду короля и королеву.

Долли поразмыслила.

– А принцессы?

Теперь настал черед Эвелин задуматься.

– Да, – сказала она в итоге. – Принцессы тоже узницы.

По мнению Долли, это решало дело. Она будет там, где и принцессы, Долли просто не могла представить, как они обойдутся без нее.

Однажды утром у ворот появился человек, заявивший, что он приехал из Бирмы забрать домой свою жену. Его жена – Таунцин Минтами, одна из любимых нянек королевы, – оставила в Бирме детей и очень тосковала по дому. Она решила вернуться вместе с мужем.

Этот случай напомнил всем о том, о чем все они пытались забыть, – что будь они предоставлены сами себе, то предпочли бы вернуться домой, что все они здесь вовсе не потому, что захотели этого. Королева забеспокоилась, что все девушки бросят ее, и принялась осыпать подарками своих фавориток. Долли была одной из счастливиц, но ни Эвелин, ни Августа ничего не получили.

Эти две обозлились, что их обошли стороной, и принялись отпускать саркастические замечания, хотя королева могла их слышать. Королева обратилась к Падеину Вону, и он отвел их в кладовку, и порол там, и таскал за волосы. Но в результате девицы стали еще более строптивыми. На следующее утро они отказались обслуживать королеву.

Тогда королева решила, что ситуация зашла слишком далеко. Она вызвала мистера Кокса и сообщила ему, что хочет отправить семерых девушек обратно в Бирму. Взамен она наймет местную прислугу.

Когда королева принимала решение, не было никакой возможности убедить ее передумать. Через неделю уехали семь девушек: Эвелин, Августа, Мэри, Ватау, Нан Пау, Минлвин и даже Хемау, которая была ближе всех к Долли по возрасту. Долли всегда считала их своими старшими сестрами, своей семьей. Она понимала, что никогда больше никого из них не увидит. В день отъезда она заперлась в комнате и отказывалась выходить, даже чтобы проводить коляски за ворота. У Маун Джи, переводчик, повез девушек в порт. Когда он вернулся, то рассказал, что девочки плакали, поднимаясь на борт корабля.

Наняли много новых слуг, мужчин и женщин, все из местных. Из прежней мандалайской свиты теперь осталась одна Долли, и потому ей пришлось учить новую прислугу принятым у них во дворце порядкам. Новые айя[28]и горничные обращались к Долли, когда хотели узнать, как то или иное делали во дворце в Мандалае. Это ей пришлось учить их выполнять шико и передвигаться по спальне королевы на четвереньках. Сначала было очень трудно, потому что ее не понимали. Она объясняла самым любезным и деликатным образом, но впустую, и потому приходилось кричать все громче и громче, и они боялись ее все больше и больше. Начинали ронять все подряд, ломать стулья и опрокидывать столы.

Постепенно Долли выучила несколько слов на тамильском и хиндустани. Стало чуть проще работать с новыми слугами, но они все равно казались какими-то неловкими, неуклюжими и бестолковыми. Порой Долли не могла удержаться от смеха – когда видела, как они пытаются делать шико, елозя локтями и поправляя сари. Или когда наблюдала, как неуклюже они ползают на коленках, пыхтя и кряхтя, или путаются в одежде и падают прямо лицом вниз. Долли никак не могла взять в толк, почему им так трудно передвигаться на четвереньках. Ей казалось, что так гораздо легче, чем подниматься на ноги всякий раз, как нужно что-то сделать. Так ведь гораздо меньше устаешь, а когда ничем особо не занят, можешь спокойно сидеть на пятках. Но новые айя считали, что это невыносимо тяжело. Им нельзя было доверить подать поднос королеве. Они или проливали то, что нужно было пронести через комнату, или ползли так медленно, что от двери до кровати добирались добрых полчаса. Королева теряла терпение, лежа на боку и наблюдая, как ее стакан воды ползет через комнату, будто его тащит на себе улитка. Иногда она гневно кричала, но тогда все становилось еще хуже. Перепуганная айя тут же опрокидывала поднос и то, что на нем, и все приходилось повторять с самого начала.

Было бы, конечно, много проще, если бы королева не настаивала так на соблюдении всех мандалайских правил – шико, ползание на коленях, – но она и слышать не желала ни о каких переменах. Она королева Бирмы, заявила она, и если не будет требовать подобающего обращения, как можно рассчитывать, что окружающие будут оказывать ей соответствующие почести?

Однажды случился грандиозный скандал из-за У Маун Джи. Одна из нянек зашла в детскую и застала его на полу с другой нянькой, лоунджи его была задрана до пояса. Вместо того чтобы пристыженно бежать, он набросился с кулаками на разоблачительницу. И выбежал за ней в коридор, и преследовал до самой спальни короля.

Король сидел за столом и скручивал сигару. У Маун Джи настиг няньку ровно в тот момент, когда она вбежала в комнату. Она споткнулась и ухватилась за скатерть. Все, что лежало на столе, взмыло в воздух, табак разлетелся повсюду. Король чихнул и продолжал чихать, казалось, несколько часов. Когда чихание наконец унялось, король впал в такую ярость, в какой его никогда еще не видели. Это означало новые отъезды.

Поскольку главная нянька вообразила себя белкой, а еще одна вернулась в Бирму, у королевы осталось всего несколько надежных прислужниц. И она решила пригласить английскую акушерку. Мистер Кокс нашел такую, некую миссис Райт. С виду вроде милая и дружелюбная дама, но ее появление вызвало очередные проблемы. Повитуха не желала делать шико и опускаться на четвереньки в ожидании королевы. Королева воззвала к мистеру Коксу, но англичанин встал на сторону миссис Райт. Она могла бы кланяться в пояс, сказал мистер Кокс, но ей ни к чему шико, и уж точно она не станет ползать. Она же англичанка.

Королева приняла предложенные правила, но это не добавило симпатии к миссис Райт. Королева начала все больше и больше полагаться на бирманского массажиста, который каким-то образом оказался частью ее свиты. У него были ловкие руки, и он умел снять боли у королевы. Однако английский доктор прознал об этом и устроил грандиозный скандал. Он заявил, что то, что делает массажист, это оскорбление медицинской науки. Сказал, что мужчина прикасался к Ее Величеству в неподобающих местах, причиняя вред здоровью. Королева решила, что доктор рехнулся, и объявила, что ни за что не прогонит массажиста. Доктор отомстил, отказавшись лечить ее далее.

К счастью, роды прошли быстро и без осложнений. Родилась девочка, которую назвали Ашин Хтейк Су Мят Пхая.

Все очень переживали, потому что знали, как сильно королева хотела мальчика. Но та всех удивила. Она рада, сказала королева, девочке легче будет переносить боль изгнания.

На некоторое время Мандалай обратился в город призраков.

После британского вторжения многие солдаты королевской армии разбежались по округе со своим оружием. Они начали действовать самостоятельно, нападать из засады на оккупантов, иногда ночами материализуясь даже в самом городе. Завоеватели отвечали ужесточением репрессий – облавы, казни. Звуки винтовочных выстрелов разносились по пустынным улицам, люди прятались по домам и держались подальше от базара. Целыми днями Ма Чо сидела без дела, не разводя огня под своими котлами.

Однажды ночью в ее харчевню вломились грабители. Раджкумару и Ма Чо вдвоем удалось прогнать злоумышленников, но нанесенный ущерб оказался серьезным. Засветив лампу, Ма Чо обнаружила, что большая часть горшков, сковородок и мисок либо украдены, либо разбиты. Она испустила горестный вопль:

– Что мне делать? Куда мне теперь податься?

Раджкумар присел на корточки рядом с ней.

– Почему бы тебе не поговорить с Сая Джоном? – предложил он. – Может, он сумеет помочь.

– Не смей говорить мне про Сая Джона, – сердито фыркнула сквозь слезы Ма Чо. – Какая польза от мужчины, которого никогда нет рядом, если он нужен? – И зарыдала, закрыв руками лицо.

Раджкумара затопила волна жалости.

– Не плачь, Ма Чо. – Он неловко обхватил ее голову, перебирая пальцами кудряшки. – Перестань, Ма Чо. Хватит.

Женщина шумно высморкалась, выпрямила спину.

– Все в порядке, – резко бросила она. – Это ерунда. – Она нашарила впотьмах подол его лоунджи и потянула к себе, утереть лицо.

И прежде приступы рыданий у Ма Чо частенько заканчивались подобным образом, когда она утиралась его тонким хлопковым одеянием. Но на этот раз, когда ее пальцы ухватили свободную складку, трение ткани совершенно по-новому подействовало на Раджкумара. Он почувствовал, как глубоко внутри тела разгорается жар, а затем его таз сам собой подался вперед, навстречу ее пальцам, ровно в тот момент, как она сжала руку. Не обращая внимания на лишнюю деталь, Ма Чо неспешно провела комком ткани по лицу, вытерла щеки, промокнула морщины вокруг рта и глубокие ямки под глазами. Раджкумар, стоя прямо перед ней, покачивался, двигая бедрами вслед за движением ее руки. И только когда кончик тряпки оказался между ее губ, тонкая ткань предала его. Сквозь складки, теперь влажные и липкие, она почувствовала, как твердое естество, которое не спутать ни с чем, касается уголков ее рта. Она стиснула тряпочный комок посильнее, внезапно насторожившись, и ущипнула, проверяя. Раджкумар ахнул, выгнувшись дугой.

– Ого? – проворчала она.

Затем с поразительным проворством одна из рук метнулась к узлу его лоунджи и потянула, развязывая, другая толкнула его вниз, опуская на колени перед табуреткой. Раздвинув ноги, Ма Чо привлекла Раджкумара к себе. Теперь лоб Раджкумара оказался прижат к ее щеке, кончик тонкого носа зарылся глубоко в ямку под ее подбородком. Он чувствовал запах куркумы и лука, поднимавшийся от ложбинки между ее грудей. А потом вдруг перед глазами полыхнуло и повисла белая пелена, а голова его запрокинулась, потому что вдоль позвоночника прокатилась судорога.

Ма Чо резко оттолкнула его с возгласом отвращения.

– Что я творю? – воскликнула она. – Что я делаю с этим мальчишкой, этим ребенком, этим полоумным калаа? – Отпихнув его локтем, она вскарабкалась по лесенке и скрылась в своей комнате.

Раджкумару понадобилось время, чтобы собраться с духом и заговорить.

– Ма Чо, – позвал он тонким, дрожащим голосом, – ты сердишься?

– Нет, – рявкнули сверху. – Я не сержусь. Я хочу, чтобы ты забыл про Ма Чо и отправлялся спать. Тебе нужно подумать о собственном будущем.

Они никогда не говорили о том, что произошло тем вечером. Следующие несколько дней Раджкумар почти не видел Ма Чо, она исчезала рано утром и возвращалась только поздней ночью. А потом как-то раз Раджкумар проснулся и узнал, что она ушла навсегда. И впервые он поднялся по лесенке, которая вела в ее комнату. И нашел там одну-единственную вещь – новая синяя лоунджи, аккуратно сложенная, лежала посреди комнаты. Он понял, что Ма Чо оставила это для него.

Что ему теперь делать? Куда идти? Он ведь раньше предполагал, что в конце концов вернется на сампан, к своей команде. Но сейчас, вспоминая жизнь на судне, он понял, что не хотел бы возвращаться. Он слишком многое увидел и узнал в Мандалае, у него появилось слишком много новых целей.

В последние несколько недель он часто думал о том, что сказал Мэтью, сын Сая Джона, насчет того, что причиной британского вторжения стало тиковое дерево. И мысль эта прочно угнездилась в разуме Раджкумара, одновременно любопытном и хищном. Если британцы готовы были начать войну из-за каких-то деревьев, это могло быть только потому, что они знали о некоем тайном сокровище, скрытом в лесах. Что это за богатства, он не понимал, но ясно было, что нет другого способа выяснить, кроме как увидеть собственными глазами.

Обдумывая эту мысль, он уже быстро шел, удаляясь от базара. Озираясь, чтобы понять, где находится, Раджкумар обнаружил, что стоит у беленого фасада церкви. И, пройдя разок-другой мимо, решил задержаться. Он ходил кругами и ждал, и точно – не прошло и часа, как он заметил Сая Джона, приближающегося к церкви рука об руку со своим сыном.

– Сая.

– Раджкумар!

Оказавшись лицом к лицу с Сая Джоном, Раджкумар растерялся. Как рассказать про Ма Чо, когда именно из-за него Сая стал рогоносцем?

Но первым заговорил Сая Джон:

– С Ма Чо что-то случилось?

Раджкумар кивнул.

– Что такое? Она ушла?

– Да, Сая.

Сая Джон глубоко вздохнул, возведя глаза к небу.

– Может, это и к лучшему, – сказал он. – Думаю, это знак, что пришло время этому грешнику вернуться к целибату.

– Сая?

– Неважно. И что ты теперь будешь делать, Раджкумар? Вернешься в Индию на своей лодке?

– Нет, Сая, – покачал головой мальчик. – Я хочу остаться здесь, в Бирме.

– А чем будешь зарабатывать на жизнь?

– Вы сказали, Сая, что если мне когда-нибудь понадобится работа, я могу прийти к вам. Сая?

Однажды утром король прочитал в газетах, что вице-король приезжает в Мадрас. В состоянии невероятного возбуждения он послал за мистером Коксом.

– Вице-король собирается навестить нас? – спросил он.

– Ваше Величество, – покачал головой мистер Кокс, – меня не информировали о подобных планах.

– Но этого требует протокол. Король Бирмы такой же суверен, как короли Сиама[29] и Камбоджи, как императоры Китая и Японии.

– Сожалею, Ваше Величество, вероятно, уже слишком поздно вносить изменения в программу поездки вице-короля.

– Но мы должны увидеться с ним, мистер Кокс.

– Время вице-короля уже расписано. Мне очень жаль.

– Но мы хотели бы знать, что с нами намерено делать правительство. Когда мы прибыли сюда, мне сказали, что это не постоянная резиденция. Нам необходимо знать, где мы будем жить и когда туда отправимся.

Мистер Кокс удалился и вернулся несколько дней спустя.

– Ваше Величество, – сказал он, – рад проинформировать вас, что вопрос относительно постоянной резиденции для пребывания вас и вашей семьи наконец-то решен.

– О? И где это?

– Место под названием Ратнагири.

– Что? – Король растерянно уставился на него. – Где это?

– Примерно в ста двадцати милях к югу от Бомбея. Великолепное место, с чудесным видом на море.

– Чудесным видом?

Король послал за картой и попросил мистера Кокса показать, где находится Ратнагири. Мистер Кокс ткнул в карту где-то между Бомбеем и Гоа. Король был всерьез обеспокоен – место настолько незначительно, что даже не отмечено на карте.

– Но мы предпочли бы остаться в городе, мистер Кокс. Здесь, в Мадрасе. Или в Бомбее. Или в Калькутте. Что мы будем делать в захолустной деревушке?

– Ратнагири – это районный центр, Ваше Величество, ни в коем случае не деревушка.

– Как долго мы должны там оставаться? Когда нам позволят вернуться в Бирму?

Теперь настал черед мистера Кокса растеряться. Ему не приходило в голову, что король до сих пор лелеет надежды на возвращение.

Мистер Кокс был по-своему добрым человеком.

– Ваше Величество, – произнес он тихим и ласковым голосом, – вы должны подготовиться к тому, что в Ратнагири придется прожить некоторое время, довольно значительное, боюсь. Возможно…

– Возможно, остаться там навсегда?

– Я этого не сказал, – мистер Кокс закашлялся. – Ничуть. Это не мои слова. Нет, я должен настаивать, что они не…

Король резко вскочил и удалился к себе. И несколько дней не выходил из комнаты.

Через месяц они отплыли из Мадраса на пароходе “Клайв”. Это путешествие было совсем другим. Они плыли вдоль побережья, и берег все время оставался в пределах видимости. Прошли Полкским проливом, и слева видно было северную оконечность Цейлона, а справа – самую южную точку Индии, мыс Коморин.

Спустя четыре дня после отплытия из Мадраса “Клайв” вошел в широкую, залитую солнечным светом бухту. По обеим сторонам пустынного пляжа высились скалы, дальше виднелась петляющая река. Городок стоял на холме над бухтой и так густо зарос кокосовыми пальмами, что его едва удалось разглядеть сквозь зелень.

Ночь они провели на судне и наутро сошли на берег. “Клайв” подполз к причалу, который выдавался далеко в мелководную бухту. В дальнем конце причала, около рыбацкой деревушки, их ждали экипажи. Короля приветствовали салютом из пушек и почетным караулом. Потом экипажи цепочкой потянулись по узкой тенистой дороге. По обе стороны стояли дома под красными черепичными крышами, в окружении садов из деревьев манго и пальм арека. Полицейские сдерживали толпу, собравшуюся поглядеть на короля. Миновали базар, серые стены тюрьмы и череду казарм. Дорога закончилась у большого двухэтажного бунгало, стоящего посреди окруженного стеной сада на утесе, возвышавшемся над городом и бухтой. Усадьба называлась Аутрем-хаус.

Король вошел первым и медленно поднялся по лестнице. Постоял на пороге большой спальни и шагнул внутрь. Стол, кровать и три кресла. С небольшого балкона открывался вид на запад, в сторону моря. Король медленно обошел комнату. Пощелкал деревянными планками жалюзи, поскреб ногтем пятнышко парафина на подсвечнике, провел ладонью по полустертой отметине на стене, раскрошив между большим и указательным пальцами отслоившуюся пластинку штукатурки. В помещении стоял легкий запах затхлости, на стенах кое-где проступила плесень. Он постарался запечатлеть в памяти эти детали, потому что знал, что со временем они потускнеют, но придет день, когда он захочет вспомнить – вспомнить первую встречу с местом своего заточения, его кислую плесневую вонь и шероховатость его текстуры на коже.

А внизу Долли бегала по саду с Первой принцессой, гоняясь за ярко-красной ящеркой. Здесь все было совсем иначе, чем в особняке в Мадрасе, гораздо меньше места, но много уютнее. Здесь можно было бегать и играть в прятки между стволами клонящихся кокосовых пальм. Долли подошла к дереву манго, чьи ветви тянулись до окна верхнего этажа бунгало. Может, это будет ее комната, ее окно, и ветки будут постукивать в стекло.

Где-то в городе зазвонил колокол в храме. Долли замерла, прислушиваясь, глядя вниз по склону сквозь полог пальмовых листьев, в сторону широкого, сверкающего залива. Пахло сушеной рыбой и пряностями. Как светло, как спокойно. Здесь, под защитой высоких каменных стен, все выглядело так безопасно.

Король тоже расслышал колокол. Он вышел на балкон спальни. Внизу расстилался весь город, обрамленный изгибом залива и обрывами мысов с обеих его сторон. Вид великолепный, как и обещал мистер Кокс. Король вернулся в комнату. Сел в кресло и долго следил, как покачиваются на белых оштукатуренных стенах тени пальмовых листьев. В этой комнате один за другим будут песчинками сыпаться часы, пока в конце концов не погребут его под собой.

Часть вторая

Ратнагири

6

Для Раджкумара и Сая Джона самое напряженное время в году наступало, когда поднималась вода в реках. Каждые несколько недель они загружали партию мешков, клетей и ящиков на одну из барж Пароходной флотилии Иравади: дребезжащие колесные пароходы, капитанами которых чаще всего были шотландцы, а команда состояла по большей части из кхаласи из Читтагонга, каковым в свое время стремился стать и сам Раджкумар. Подгоняемые мощью вздымающейся позади реки, баржи неслись вниз по течению от Мандалая на такой скорости, что пролетали мимо всех обычных пунктов маршрута. На закате, когда пора было приставать к берегу, они часто становились на ночлег у какой-нибудь крошечной деревушки – несколько соломенных хижин, сгрудившихся вокруг плаца полицейского участка.

Независимо от размеров деревушки, вокруг стоящего на якоре парохода немедленно образовывался рынок – разносчики, лоточники с едой, торговцы с лодок, продавцы жареных закусок и деревенского самогона спешили со своим добром, радуясь, что в их сети неожиданно попалась такая внушительная стая клиентов. Иногда новость о прибытии парохода доносилась до трупп бродячих артистов. С наступлением ночи, под аккомпанемент взращенного дождями кваканья, над берегом поднимались ширмы кукольников и из темноты проступали пританцовывающие фигуры Бодо и Байин, Митами и Митаджи, Наткадо и Нан Белу[30], такие же большие и знакомые, как пятна на диске луны.

Сая Джон любил путешествовать первым классом, в каюте, – бизнес его процветал, и у него имелись средства. В Мандалае он переехал в большой дом на 33-й улице, там же поселились и Раджкумар, и все прочие, так или иначе связанные с бизнесом Сая Джона. Британская оккупация изменила все, Бирма быстро стала частью Империи, насильно превращенная в провинцию Британской Индии. Аристократичный Мандалай сделался суетливым деловым центром, природные ресурсы эксплуатировались с энергией и эффективностью, о которых доныне и помыслить не могли. Дворец в Мандалае обновили в соответствии с малопонятными потребностями завоевателей: западное крыло превратили в Британский клуб; Зал Приемов королевы стал бильярдной; Зеркальный Зал обклеили старыми выпусками “Панч” и “Лондонских иллюстрированных новостей”; сады вырубили, чтобы освободить место для теннисных кортов и площадок для поло; изысканный маленький монастырь, в котором Тибо проходил послушание, стал часовней, где англиканский священник благословлял британскую армию. Можно было с уверенностью предсказать, что вскоре Мандалай превратится в азиатский Чикаго, процветание было естественной судьбой города, который контролирует слияние двух величайших водных артерий – Иравади и Чиндуин.

Сая Джон получал громадные прибыли, поставляя оборудование и продовольствие на тиковые делянки. Будучи человеком, вовсе не испытывающим тяги к роскоши, он тем не менее считал необходимым вознаграждать себя хорошим ночным сном, когда отправлялся в очередную экспедицию. Каюту первого класса на пароходе, плывущем по Иравади, можно было считать небольшой уступкой слабостям.

А Раджкумар ночи на судне проводил на нижней палубе. В команде были мальчишки его возраста, чьей работой было, свесившись за борт с отвесом в руках, как некогда делал и он сам, следить за приближением мели и громко выкрикивать глубину: Эк гач, до гач, тин гач…[31]С ними он переходил на родной язык Читтагонга, а когда пароход становился на якорь, они поднимали его с циновки и брали с собой на берег, показать места, где проводят ночи моряки.

По утрам невыспавшийся Раджкумар встречал свеженького, плотно позавтракавшего Сая Джона, который спешил встретить свой груз и везти его дальше на плантации. Первую часть пути обычно преодолевали на воловьих повозках. Преодолевая реки грязи, скрипящие телеги ползли к далеким горам.

Когда все шло по плану, их путешествие завершалось в крошечной деревушке, где груз перемещали на спины дожидавшихся здесь слонов, после чего можно было налегке возвращаться обратно. Но зачастую они прибывали на место и выяснялось, что в лагере лесорубов не нашлось свободных слонов, и тогда нужно было искать собственный транспорт, чтобы доставить груз в горы. И Раджкумару тоже приходилось взваливать на спину корзину, глубокую плетеную пах с налобным ремнем. Его персональным грузом становились мелкие предметы роскоши, заказанные “лесными комиссарами”, которые управляли тиковыми разработками, – сигары, бутылки с виски, жестянки с консервированным мясом и сардинами, однажды даже хрустальный декантер из Rowe & Co, большого рангунского универмага.

Они отправлялись в путь на рассвете, Сая Джон во главе длинной цепочки носильщиков, а Раджкумар замыкающим, ползли вверх по бездорожью, как мулы, по раскисшим от дождя тропинкам, врезаясь ребрами стоп в красную скользкую грязь. У Сая Джона был ритуал, нечто вроде суеверия, всегда начинать такой путь в европейской одежде: пробковый шлем, кожаные башмаки, штаны хаки. Раджкумар шел босиком, как все носильщики, в рубахе, лоунджи и крестьянской шляпе с широкими полями.

Но независимо от того, как тщательно он его берег, наряд Сая Джона никогда не выдерживал долгого пути. Подлесок оживлялся, когда они проходили через него, пиявки вставали торчком на травинках, пробужденные теплом шагающих мимо тел, и, как самый плотно одетый в команде, именно Сая Джон непременно снимал самый богатый урожай этих чертовых тварей. Каждые пару часов он объявлял привал. Вдоль троп через равные промежутки были сооружены тростниковые навесы. Скорчившись под соломенной крышей, с которой непрерывно капало, Сая Джон доставал из сумки завернутый в брезент сверток, куда Раджкумар упаковал спички и сигары. Разжигая сигару, он глубоко затягивался, пока на кончике не появлялся яркий сияющий кружок. А потом проходился по всему телу, выжигая пиявок одну за другой.

Самые большие скопления кровососущих личинок всегда собирались в складках тела, где одежда натирала кожу, морщины и неровности помогали этим тварям добраться до излюбленных целей – подмышек, паха, складок между бедрами и ягодицами. В своих башмаках Сая Джон иногда находил целые скопища пиявок, которые впивались во влажную кожу между пальцами – самые лакомые кусочки человеческой плоти для них. Некоторые оказывались раздавлены весом стопы, и их челюсти застревали в коже. Эти места привлекали все новых и новых хищников, не только пиявок, но и насекомых, а если оставить укусы без внимания, они начнут гноиться, превращаясь в зловонные глубокие тропические язвы. К таким ранкам Сая Джон прикладывал коу-йок – смолистый кусочек красного табака, намазанный на клочок бумаги и ткани. Припарка сама собой так плотно прилипала к коже, что не отваливалась даже в воде, защищая рану и обеззараживая. На каждом привале Сая Джон снимал с себя очередную деталь одежды, и уже спустя несколько часов он был одет как Раджкумар – лоунджи и рубаха.

Почти неизменно они следовали вдоль чаунга[32], бурного горного потока. Каждые несколько минут в воде проносилось бревно вниз в долину. Оказаться на пути такого двухтонного снаряда означало неминуемое увечье или смерть. Когда тропа пересекала чаунг, выставляли дозорного, который давал знать, когда носильщикам можно безопасно перейти поток.

Часто бревна приплывали не по одному, а сразу несколько, десятки тонн тяжелого дерева подскакивали в водоворотах, и когда они сталкивались друг с другом, то удар ощущался по всему руслу. По временам бревно застревало на порогах посреди стремнины или возле берега, и уже через несколько минут из воды вырастала корявая дамба, перегораживая поток. Бревна одно за другим врезались в преграду, добавляя массы тяжелому дереву. Громада затора росла, пока вес ее не превращался в непреодолимую силу. А потом что-то не выдерживало, очередное бревно девяти футов в обхвате ломалось, как спичка. С чудовищным грохотом дамба рушилась, и приливная волна из дерева и воды окатывала склон горы.

– Чаунги – это пассаты тиковой торговли, – любил приговаривать Сая Джон.

В сухой сезон, когда земля трескалась и леса увядали, потоки превращались в прерывистые ручейки, с трудом несущие пригоршню сухих листьев, жалкие струйки грязи между цепочками мутных луж. В это время для заготовщиков тика наступала пора прочесывать лес. Выбранные деревья следовало убить и оставить сохнуть, поскольку плотность тиковой древесины такова, что бревно не удержится на воде, пока дерево сырое. Убийство осуществлялось путем кольцевых надрезов, тонких глубоких насечек на стволе на высоте четырех футов и шести дюймов над землей (несмотря на дикую местность, вырубка тика регулировалась имперскими правилами до мельчайших деталей).

Приговоренные деревья оставляли умирать стоя – иногда года на три или даже дольше. И только когда они засыхали достаточно, чтобы держаться на воде, их намечали к вырубке. Вот тогда приходили лесорубы с оружием на плечах и, прищурившись вдоль лезвия топора, прикидывали на глазок место падения своих жертв.

Деревья, пускай уже мертвые, грохотали набатными колоколами протеста, падая на землю, эти громовые раскаты слышны были на мили вокруг, в падении они разрушали все на своем пути: молодые побеги, подлесок, переплетение лиан ротанга. Толстые стволы бамбука расплющивались мгновенно, тысячи сочленений одновременно взрывались смертоносными осколками, выбрасывая грибовидные облака щепы.

А потом выходили на работу отряды слонов, направляемые погонщиками – у-си и пе-си, слоны толкали, бодали, подтягивали хоботами. На землю укладывали полосы деревянных катков, и сноровистые па-киейк – цепных дел мастера, которые запрягали слонов и закрепляли бревна, – сновали между ног животных, застегивая стальную сбрую. Когда в конце концов бревна приходили в движение, трение при их перемещении было таким, что водоносам приходилось бежать рядом, поливая дымящиеся валки из ведер.

Доставленные к берегам чаунга бревна складывали штабелями и оставляли до того дня, когда потоки очнутся от спячки сухого сезона. С первыми дождями грязные лужицы вдоль ручьев оживали, потягивались и брались за руки, медленно поднимаясь и приступая к расчистке мусора, накопившегося за долгие месяцы засухи. А потом всего за несколько дней проливных дождей они вздымались в своих руслах, вырастая в высоту в сотни раз, и там, где неделю назад они сникали под весом прутиков и листочков, ныне уже швыряли вниз по течению двухтонные бревна, как оперенные дротики.

Так начиналось путешествие древесины к тиковым складам Рангуна: слоны сталкивали бревна по склонам в пенящиеся воды чаунгов. Следуя рельефу местности, бурливые воды проделывали путь от притока к притоку, пока не впадали наконец в полноводные реки равнин.

В засушливые годы, когда чаунги были слишком немощны, чтобы поднять столь могучий вес, тиковые компании терпели убытки. Но даже в хорошие годы они были ревнивыми, жестокими и требовательными надсмотрщиками – эти горные потоки. В разгар сезона из-за одного-единственного застрявшего дерева мог образоваться затор из пяти тысяч бревен и даже больше. Обслуживание этих бурных вод было отдельной наукой, со своими знатоками, экспертами, специальными командами погонщиков и слонов, которые проводили месяцы муссона, неустанно патрулируя лес, – это были знаменитые аунджин, слоны, искусные в трудном и опасном ремесле расчистки чаунгов.

Как-то раз, когда они укрывались за умирающим подрезанным стволом тика, Сая Джон вложил Раджкумару в одну руку листочек мяты, а в другую – опавший с дерева лист. Потрогай их, сказал он, разотри в пальцах.

– Тик – родственник мяты, tectona grandis, происходящий из того же рода цветковых растений, но от боковой ветви, во главе которой самая успокаивающая из трав, вербена. Среди его близких родственников много других ароматных и привычных трав – шалфей, чабер, тимьян, лаванда, розмарин и, что самое удивительное, священный базилик, со своим многочисленным потомством, зеленым и фиолетовым, с гладкими листиками и жесткими, острый и ароматный, горький и сладкий.

В Пегу росло некогда тиковое дерево, ствол которого тянулся вверх до первой ветви на сто шесть футов. Представь, какие были бы листья у мяты, если бы она выросла на сто футов от земли, не слабея и не клонясь, – стебель прямой, как отвес, а первые листья появляются почти на самом верху, собраны вместе и вытянуты, как ладони всплывающего ныряльщика.

Листик мяты был размером с большой палец Раджкумара, в то время как другой лист легко накрыл бы след слона; один – сорняк, годящийся, чтобы приправить суп, а другой упал с дерева, из-за которого рушились династии, начинались войны, рождались баснословные состояния и новый образ жизни. И даже Раджкумар, который никоим образом не был склонен поддаваться натянутым аналогиям или предаваться фантазиям, вынужден был признать, что между легкой ворсистостью одного и щетинистым, грубым мехом другого существовало безошибочное сходство, родство, ощутимая семейная связь.

Именно звуками слоновьих колокольчиков давали о себе знать тиковые лагеря. Даже приглушенный дождем или расстоянием, этот звук волшебным образом действовал на колонну носильщиков, удлиняя и освежая их шаг.

Независимо от того, сколько он прошел и насколько устал, Раджкумар всегда ощущал волнение в сердце, когда внезапно показывался лагерь – расчищенная поляна с несколькими хижинами, сосредоточенными вокруг таи, длинного деревянного дома на сваях.

Все тиковые лагеря были одинаковыми, и все они были разными, ни один лагерь не строился на одном и том же месте от сезона к сезону. Изначальную вырубку леса производили слоны, в результате чего поляны неизменно покрывались вывернутыми из земли деревьями и корявыми ямами.

В центре каждого лагеря стоял таи, и его всегда занимал лесной комиссар – представитель компании, организовавшей лагерь. На взгляд Раджкумара, эти таи были невероятно изящны и роскошны – построенные на деревянных платформах, опиравшихся на тиковые столбы, они возвышались футов на шесть над землей. Каждый дом был разделен на несколько больших комнат, расположенных анфиладой, выходящей на широкую веранду, с которой всегда открывался самый лучший вид. В лагере, где лесному комиссару прислуживал работящий луга-лей, веранда таи обычно была укрыта навесом из дикого винограда, цветы которого сияли, как угли, на фоне бамбуковых циновок. Здесь по вечерам сиживал комиссар, со стаканом виски в одной руке и трубкой в другой, любуясь тем, как солнце садится над долиной, и вспоминая свой далекий дом.

Они были отстраненными, угрюмыми людьми, эти комиссары. Перед встречей с ними Сая Джон всегда переодевался в европейское платье – белая рубашка, парусиновые брюки. Раджкумар издалека наблюдал, как Сая Джон подходил к таи, приветственно окликал комиссара снизу, почтительно положив руку на нижнюю ступеньку лесенки. Если его приглашали наверх, он медленно карабкался по лесенке, аккуратно переставляя ноги. Потом следовал шквал улыбок, поклонов, приветствий. Иногда Сая возвращался уже через несколько минут, а иногда комиссар предлагал выпить виски и приглашал остаться на ужин.

Как правило, комиссары были очень вежливы и любезны. Но однажды случилось так, что комиссар напустился с бранью на Сая Джона, обвиняя, что тот забыл что-то из заказанного.

– Вали отсюда со своей ухмыляющейся рожей! – орал англичанин. – Увидимся в аду, Джонни Китаец[33].

В то время Раджкумар еще плохо знал английский, но гнев и презрение в голосе комиссара распознал безошибочно. На миг Раджкумар увидел Сая Джона глазами англичанина: маленький, чудаковатый, по-дурацки выглядящий в своей неловко сидящей европейской одежде; его полноту подчеркивали залатанные парусиновые штаны, свисавшие складками вокруг лодыжек, а на голове кривовато пристроен пробковый шлем.

Раджкумар работал на Сая Джона три года и привык смотреть на него как на наставника во всех смыслах. И вдруг почувствовал, как в нем разгорается негодование и обида за своего учителя. Он бросился через поляну к таи, полный решимости взобраться по лестнице и сцепиться с комиссаром прямо на его собственной веранде.

Но Сая Джон уже торопливо спускался, мрачный и суровый.

– Саяджи! Можно я поднимусь?..

– Куда поднимешься?

– В таи. Показать этому ублюдку…

– Не дури, Раджкумар. Ступай займись чем-нибудь полезным. – И, раздраженно фыркнув, Сая Джон повернулся спиной к Раджкумару.

На ночь они остановились у хсин-оука, старосты погонщиков. Хижины, где обитали рабочие, стояли далеко позади таи – так, чтобы не загораживать вид комиссару. Это были маленькие домишки, свайные хижины с одной или двумя комнатами, каждый с небольшой терраской. Погонщики строили дома своими руками и, живя в лагере, заботливо ухаживали за территорией, ежедневно устраняя дыры в бамбуковых стенках, латая соломенные крыши и сооружая святилища для своих натов[34]. Они разбивали вокруг своих хижин небольшие, аккуратно огороженные грядки, чтобы пополнять овощами сухой паек, доставляемый с равнин. Некоторые выращивали кур или свиней в загончиках между свай; другие делали запруды на ближних ручьях и устраивали рыбные садки.

В результате такой хозяйственности тиковые лагеря частенько напоминали маленькие горные деревушки с семейными жилищами, кучкующимися полукругом позади дома старосты. Но вид этот был обманчив, поскольку поселения были сугубо временными. У команды у-си уходила всего пара дней на сооружение лагеря, для которого требовалась только виноградная лоза, свежесрезанный бамбук и плетеный тростник. В конце сезона лагерь бросали в джунглях только для того, чтобы разбить через год новый в другом месте.

В каждом лагере самую большую хижину занимал староста, и там-то обычно и останавливались Сая Джон и Раджкумар. Порой они допоздна засиживались за разговорами на террасе. Сая Джон курил чируту[35] и предавался воспоминаниям – о своей жизни в Малайе и Сингапуре и о своей умершей жене.

В ту ночь, когда на Сая Джона наорал комиссар, Раджкумар долго лежал без сна, глядя на мерцающие огоньки в таи. Несмотря на предостережения Сая Джона, он никак не мог унять возмущение поведением комиссара.

Уже засыпая, Раджкумар услышал, как кто-то пробирается на террасу. Это был Сая Джон, с коробкой спичек и сигарой. Раджкумар мгновенно проснулся и разъярился точь-в-точь как днем.

– Саяджи, – выпалил Раджкумар, – почему вы ничего не сказали, когда этот человек кричал на вас? Я так разозлился, что хотел забраться в таи и преподать ему урок.

Сая Джон бросил взгляд в сторону таи, где по-прежнему горел свет. На фоне тонких плетеных стенок отчетливо виден был силуэт комиссара – он сидел в кресле и читал книгу.

– Тебе вовсе не следует злиться, Раджкумар. На его месте ты был бы таким же, а может, даже хуже. Меня гораздо больше удивляет, что большинство из них не такие, как этот.

– Почему, Саяджи?

– Представь, как им живется здесь, этим молодым европейцам. В лучшем случае они проведут в джунглях года два или три, прежде чем малярия или лихорадка денге обессилит их настолько, что им придется до конца дней жить поближе к докторам и больницам. Компании это хорошо известно, они понимают, что всего через несколько лет эти люди преждевременно одряхлеют, станут стариками в двадцать один год и их придется перевести в контору в городе. Только сразу по прибытии сюда, когда им по семнадцать-восемнадцать, они могут вести такую жизнь, и за эти несколько лет компания должна извлечь из них всю возможную выгоду. Вот они и посылают бедолаг из одного лагеря в другой, держат их там месяцами практически без перерывов. Взять хоть вот этого – мне рассказали, что у него уже был тяжелый приступ лихорадки денге. А этот парень немногим старше тебя, Раджкумар, может, лет восемнадцать-девятнадцать, – и вот он здесь, больной и одинокий, за тысячи миль от родного дома, в окружении людей, которых он вообще не знает, в чаще тропического леса. Но посмотри: сидит, читает книжку, без тени страха на лице.

– Вы тоже далеко от родного дома, Саяджи, – возразил Раджкумар. – Как и я.

– Но не так далеко, как он. И по доброй воле никто из нас не оказался бы здесь, собирая дары этого леса. Посмотри на у-си в лагере, посмотри на хсин-оука, который валяется на циновке, одурманенный опиумом, посмотри на ложную гордость, которой они исполнены, козыряя своим умением обучать слонов. Они думают, что если их отцы и прочие предки умели обращаться со слонами, то никто другой не знает этих животных так, как они. Хотя пока сюда не пришли европейцы, никому из них в голову не приходило использовать слонов на заготовке леса. Эти огромные животные нужны были только в пагодах и дворцах, для войны и торжественных церемоний. Именно европейцы поняли, что покорные ручные слоны могут выполнять разные работы на пользу человеку. Это они изобрели все, что мы видим вокруг в лесных лагерях. Вся здешняя жизнь – их творение. Это они придумали способ кольцом подсекать деревья, придумали, как перевозить бревна на слонах, как сплавлять их вниз по рекам. Даже такие мелочи, как конструкция и расположение здешних хижин, план таи, использование бамбука и ротанга – вовсе не у-си с их древней мудростью придумали эти вещи. Все родилось в умах таких людей, как тот, что сидит сейчас в таи, – мальчишка немногим старше тебя.

Купец ткнул пальцем в сторону силуэта на стене таи.

– Видишь этого человека, Раджкумар? – сказал он. – Вот у него тебе стоит поучиться. Подчинять природу своей воле, произрастающее на земле делать полезным человеческим существам – что может быть более достойным восхищения, более захватывающим? Вот что я сказал бы любому мальчику, у которого впереди вся жизнь.

Раджкумар понимал, что Сая Джон думал не о нем, своем луга-лей, а о Мэтью, своем отсутствующем сыне, и осознание это вызвало внезапный и острый приступ горечи. Но боль длилась лишь мгновение, и когда она утихла, Раджкумар почувствовал себя намного более сильным, более зрелым. В конце концов, это ведь он сейчас здесь, в лесном лагере, – а Мэтью далеко, в Сингапуре.

7

В Ратнагири многие верили, что король Тибо всегда первым узнает, когда море потребует жертвы. Каждый день он долгие часы проводил на балконе, глядя вдаль в свой бинокль в золотой оправе. Рыбаки научились отыскивать характерные двойные блики света в его линзах. Вечером, возвращаясь в гавань, они поглядывали в сторону балкона на вершине холма, словно ища утешения. В Ратнагири ничего не случилось, говорили люди, но король узнал об этом первым.

Хотя самого короля никто не видел с того первого дня, когда он вместе с семьей проехал из гавани к дому, королевские экипажи с их упряжками пятнистых лошадей и усатым кучером стали привычным зрелищем в городе. Но сам король никогда из дворца не выезжал, а если и выезжал, то об этом невозможно было догадаться. У королевского семейства имелось два гаари[36]: одно – открытая коляска, а другое – карета с занавешенными окошками. Ходили слухи, что иногда в карете скрывается и король, но из-за плотных бархатных шторок нельзя было сказать наверняка.

С другой стороны, три или четыре раза в год в городе видели принцесс, которые ехали к причалу Мандви, или в храм Бхагавати, или к тем британским чиновникам, в дома которых было позволено наносить визиты. Горожане узнавали их по лицам – Первая, Вторая, Третья и Четвертая принцессы (последняя родилась в Ратнагири, на второй год королевского изгнания).

В первые годы жизни в Индии принцессы обычно одевались по-бирмански. Но с течением времени наряды изменились. Однажды, никто не помнил в точности когда, они появились в сари – не в дорогих или роскошных сари, а в простых местных хлопковых, зеленых и красных. Они начали заплетать и умащать маслом волосы, как школьницы в Ратнагири. Научились свободно говорить на маратхи[37] и хиндустани, как любой горожанин, – по-бирмански они теперь говорили только с родителями. Они были симпатичными девочками, и было в них нечто искреннее и непринужденное. Когда принцессы проезжали по улицам города, они не отводили взгляд, не отворачивались. В глазах их светились любопытство и тоска, как будто они жаждали узнать, каково это – пройтись по базару Джинджинака, заглянуть в лавку и поторговаться за сари. Они сидели напряженно выпрямившись, впитывая окружающее, и время от времени задавали вопросы кучеру: “Чей это магазин сари?”; “Что это за сорт манго на том дереве?”; “Какая это рыба висит вон там над прилавком?”

Мохан Савант, кучер, был местным парнем, из обнищавшей деревушки у реки. В городе у него имелись десятки родственников, работавших рикшами, кули или извозчиками на тонга[38], и все его знали.

Когда Мохан Савант появлялся на базаре, народ зазывал его: “Передай Второй принцессе эти манго. Настоящие «альфонсо» из нашего сада”; “Угости-ка маленькую девочку вот этой сушеной гарцинией. Я видел, как она у тебя просила”.

Взгляды принцесс задевали за живое каждого, на кого они падали. Совсем же дети, что такого они сделали, чтобы так жить? Почему им не разрешают ходить в гости к местным, почему нельзя дружить с детьми маратхи[39] из образованных семейств? Почему они взрослеют и превращаются в женщин, не зная иного общества, кроме компании слуг?

Раз или два в год вместе с дочерьми выезжала королева; лицо ее напоминало белую маску, мрачную и неподвижную, губы из-за курения чирут были окрашены в глубокий мертвенно-лиловый цвет. Люди толпились на улицах, чтобы поглазеть на королеву, но она, казалось, никогда не замечала никого и ничего, сидя идеально прямо, как палка, с суровым и неподвижным лицом.

А еще была мисс Долли, с длинными черными волосами и точеными чертами – прекрасная, как принцесса из сказки. С годами все, кто сопровождал королевскую семью в Ратнагири, постепенно исчезали кто куда, свита редела – прислуга, родственники и управляющие хозяйством. Осталась только мисс Долли.

Король знал, что говорят о нем люди в Ратнагири, и хотя его несколько тревожило приписываемое ему могущество, одновременно он был приятно удивлен и немало польщен. И как мог старался исполнять роль, которой от него ожидали. Женщины, бывало, стояли на крышах домов, с новорожденными младенцами на руках, в надежде привлечь воображаемое благословение его взгляда. И он порой по несколько минут не отводил бинокля от этих доверчивых матерей. Просьба казалась наивной и незначительной, так почему бы ему не даровать то, что было в его власти?

Вообще-то не все, что говорили о нем, было неправдой. Насчет рыбаков, к примеру: каждый день, с рассветом выходя на балкон, он видел квадратные паруса рыбацких лодок, наклеенные на воды залива, как цепочка почтовых марок. Это были хорис, выдолбленные из ствола катамараны с одним балансиром, из рыбацкой деревушки Карла в устье реки. По вечерам, когда солнечный диск вырастал все больше и больше, опускаясь к горизонту, он видел, как те же самые лодки лавируют против ветра, проскальзывая в бухту. Король никогда не пересчитывал лодки, отплывавшие поутру, но каким-то образом всегда знал, сколько их. Однажды, когда суденышки были далеко в море, он увидел, как на них надвигается шквал. Тем вечером, когда флотилия пробиралась назад, он был уверен, что число не сходится, одного не хватает.

Король послал за Савантом: он знал, что рыбацкая деревня располагается неподалеку от селения, где жила семья мальчика. В то время Савант еще не был кучером, ему было всего четырнадцать, и он пока служил простым конюхом.

– Савант, – сказал король, – в море был шторм. – И объяснил, что произошло.

Савант помчался в город, и новость добралась до рыбацкой деревни еще прежде, чем лодки вернулись в гавань. Вот так и родилась легенда о всевидящем оке короля.

С наблюдательного пункта на балконе перед королем открывался самый лучший морской вид в округе, потому неудивительно, что многое он должен был видеть раньше, чем остальные. В бухте, недалеко от пристани, стоял маленький эллинг – крытый соломой навес с примыкающим к нему сарайчиком. К сараю прилагалась легенда. Рассказывали, что однажды британский генерал, лорд Лейк, оказался в Ратнагири с подразделением отборных войск, известных как Королевский Батальон. Дело происходило после долгой военной кампании, в ходе которой наголову были разгромлены несколько местных правителей. Его Лордство был в приподнятом настроении и вечером, после разгульного веселья, устроил офицерские лодочные состязания. Лодки конфисковали у местных рыбаков, и офицеры Королевского Батальона вышли в залив на покачивающихся каноэ и челноках, неистово работая веслами под подбадривающие крики своих солдат. Легенда гласит, что Его Лордство опередил всех на целый корпус.

Впоследствии у местных чиновников в Ратнагири это стало чем-то вроде традиции – гребля в водах залива. Прочие военные базы в Индии могли позволить себе такие развлечения, как охота на кабанов или поло, а вот в Ратнагири единственную возможность предоставлял залив. С годами эллинг обзавелся собственным пантеоном героев-гребцов и героев парусного спорта. Самым знаменитым из них считался некий мистер Гибб, моряк из Кембриджа и широко известный районный администратор. Мистер Гибб был настолько искусным гребцом, что сумел провести свое длинное узкое гоночное судно через тесный и бурный канал, ведущий в открытое море. Именно король стал первым свидетелем этого удивительного подвига, именно от него в Ратнагири узнали об этом.

По этой причине жители Ратнагири и ждали надежной информации о приближающихся муссонах от короля. Каждый год наступало утро, когда, проснувшись, он замечал легкое, но безошибочное изменение цвета в линии горизонта, рассекавшей вид из окна. Эта полоска, тонкая, как черточка сурьмы на веке, стремительно росла, превращаясь в надвигающуюся стену дождя. Расположенный высоко на холме Аутрем-хаус первым встречал удар муссона, дождь хлестал по балкону, просачивался под дверь и сквозь щели в закрытых ставнях, собираясь в лужу глубиной в несколько дюймов под королевской кроватью.

– Савант! Дождь приближается. Быстрее. Закрывай ставни, доставай ведра и убери все с пола.

Уже через несколько минут новость слетала к подножию холма: “Король увидел дождь”. Внизу начиналась суматоха, старушки спешили убрать сушеные заготовки, а детвора с радостными криками выскакивала на улицы.

И именно король первым замечал пароходы, направлявшиеся в бухту. В Ратнагири приходы и отходы этих судов отмечали движение времени, примерно как в других городах это делали выстрелы пушки и бой часов на башне. С самого утра в ожидании парохода толпа народа собиралась на пристани Мандви. На рассвете в залив заходили рыбацкие лодки с грузом сушеной рыбы. Торговцы подъезжали на воловьих повозках, груженных перцем и рисом.

Но никто не ждал прибытия парохода с бо´льшим нетерпением, чем король Тибо. Несмотря на предостережения врача, он не смог обуздать свою страсть к свинине. Поскольку в Ратнагири ничего такого было не достать, каждую неделю ему привозили партию бекона и ветчины из Бомбея, а из Гоа прибывали острые португальские колбаски чоризо, приправленные перцем чили.

Король изо всех сил старался побороть свою неподобающую страсть. Он часто вспоминал о своем давнем предшественнике, короле Бирмы Наратхихапати, известном обжоре и любителе свинины. За трусливую сдачу столицы армиям хана Хубилая король Наратхихапати заслужил вечный позорный титул “Король, который сбежал от китайцев”. Собственные жена и сын вручили ему яд, чтобы Наратхихапати покончил с жизнью. Любовь к свинине не считалась добрым предзнаменованием для короля.

Король обычно замечал пароход, когда тот был еще далеко в море, примерно в часе пути до причала.

– Савант! Судно!

И спустя несколько минут кучер уже мчался в карете к городу.

Появление королевского экипажа стало предвестником прихода парохода. Людям больше не нужно было весь день ждать на пристани – спускающаяся с холма карета подавала ясный знак, что судно на подходе. И вот так бремя подсчета дней постепенно перешло к черной карете с павлиньим гребнем, как будто само время оказалось в руках Тибо. Невидимый на своем балконе, Тибо стал духом-хранителем города, вновь стал королем.

В тот год, когда Долли исполнилось пятнадцать, на побережье разразилась чума. Особенно сильно пострадал Ратнагири. День и ночь пылали погребальные костры. Улицы опустели. Многие люди покинули город, оставшиеся заперлись в своих домах.

Аутрем-хаус располагался достаточно далеко от населенных центров, чтобы оставаться на безопасном расстоянии от заразы. Но по мере того, как страх расползался по окрестностям, стало очевидно, что и в такой изоляции таится угроза – Аутрем-хаус оказался отрезанным от мира. В бунгало не было канализации и водоснабжения. Каждый день необходимо было очищать отхожие места, это делали уборщики, воду нужно было носить в ведрах из ближайшего ручья. Но с началом эпидемии уборщики больше не появлялись, и ведра для воды валялись пустые у входа в кухню.

Обычно посредником между прислугой и королевским семейством выступала Долли. И так вышло, что с течением лет все больше и больше домашних обязанностей перекладывалось на нее. Нелегко было иметь дело со множеством людей, работавших в поместье, – носильщики, конюхи, садовники, няньки, повара. Даже в лучшие времена Долли с трудом находила слуг и уговаривала их остаться. Проблема состояла в том, что не хватало денег на выплату им жалованья. Король и королева продали почти все, что привезли с собой из Мандалая, постепенно все богатства разошлись, кроме нескольких памятных пустяков и сувениров.

Сейчас, когда город замер в ужасе перед болезнью, Долли ощутила, каково это – вести дом без всякой помощи. К концу первого дня уборные источали невыносимое зловоние, цистерны с водой опустели и не осталось ни капли, чтобы умыться, постирать или принять ванну.

Единственные, кто остался, это полдюжины слуг, живших в самом поместье, и Савант среди них. Савант быстро поднялся с должности конюха до кучера, а невозмутимость и жизнерадостность придавали ему солидности, несмотря на юный возраст. В кризисные моменты все обращались именно к нему.

За первые пару дней с помощью Саванта Долли сумела организовать дело так, чтобы емкости для воды в спальне королевы были всегда наполнены. Но королю воды не хватало, и уборными почти невозможно было пользоваться. Долли воззвала к Саванту:

– Сделай что-нибудь, Моханбхай.

– Подожди.

Савант нашел решение: если королева позволит прислуге построить времянки около стен поместья, они тоже окажутся далеко от источника заразы. Тогда слуги вернутся и, что важнее, всегда будут под рукой для необходимых работ. Не нужно будет посылать гонцов в город, звать кухарок или нянек, и никто больше не станет заводить разговоров про увольнение. Они станут самодостаточной маленькой деревней на вершине холма.

Долли благодарно пожала парню руки.

– Моханбхай!

Впервые за много дней она смогла выдохнуть с облегчением. Какой же он верный и надежный, всегда готов помочь. Что бы они без него делали?

Но как теперь получить разрешение королевы? Та вечно жаловалась, какой маленький у них участок, какой тесный, как похож на тюрьму. Что она скажет, если предложить, чтобы вся прислуга из города перебралась сюда? Но времени не оставалось. Долли пошла к королевским покоям.

– Мибия?

– Да?

Долли оторвала голову от пола и села на пятки.

– Слуги перестали приходить из-за болезни в городе. Через пару дней они разбегутся по деревням. В Ратнагири никого не останется. И в доме скоро не будет воды. Уборные заполнятся. Нам самим придется выносить помои. Моханбхай говорит, почему бы не позволить людям построить хижины у наших стен, снаружи? Когда страх минует, они уйдут. Это решит все проблемы.

Королева отвела взгляд от стоящей на коленях девушки и взглянула за окно. Она тоже очень устала от конфликтов со слугами – негодяи, неблагодарные негодяи, что еще можно о них сказать? Чем больше им даешь, тем большего они хотят – да, даже лучшие из них, вроде этой девочки Долли. Что бы они ни получали, всегда нужно что-нибудь еще, вечно новые требования – больше одежды, новое ожерелье. А что до прочих, этих кухарок, уборщиков и нянек, почему их с каждым годом все труднее находить? Стоит оказаться в городе, как видишь тысячи людей, стоящих просто так на обочинах, глазеющих по сторонам, которым нечем заняться, кроме как слоняться без дела. И тем не менее, когда возникает необходимость найти прислугу, можно подумать, что живешь в мире призраков.

А теперь, с распространением эпидемии, они наверняка погибнут тысячами. И что тогда? Те, кто готов работать, станут еще большей редкостью – как белые слоны. Уж лучше пускай они переедут, пока еще есть время. Девочка сказала правду: безопаснее держать их на холме, подальше от города. В противном случае они могут занести заразу в поместье. И можно будет компенсировать неприглядность ситуации – они будут доступны в любой момент, когда понадобятся, днем и ночью.

Королева повернулась к Долли:

– Я приняла решение. Позволим им построить свои хижины на холме. Вели Саванту сообщить им, что могут приступать.

За несколько дней вокруг поместья вырос басти, поселок из лачуг и хибарок. В ванных комнатах Аутрем-хаус заструилась вода, уборные вновь стали чистыми. Обитатели басти денно и нощно благодарили королеву. Настал ее черед быть обожествленной – в одночасье она стала богиней-хранительницей, защитницей обездоленных, воплощенной деви[40], которая спасла сотни душ от ужасов чумы.

Через месяц эпидемия пошла на спад. Вокруг поместья теперь жило около пятидесяти семейств. Они вовсе не собирались возвращаться в свои старые дома на перенаселенных улицах города, ведь здесь, на продуваемом ветрами холме, было гораздо уютнее. Долли обсудила вопрос с королевой, и та решила позволить поселенцам остаться.

– Что, если опять эпидемия? – рассуждала королева. – В конце концов, мы пока не знаем, закончилось ли все на самом деле.

Принцессы были в восторге, что вокруг останутся хижины прислуги: у них никогда прежде не было товарищей по играм их возраста, а сейчас появились десятки. Первой принцессе было восемь лет, самой младшей – три. Они целыми днями носились по поместью со своими новыми друзьями, открывая для себя новые игры. Проголодавшись, они забегали в бедные лачуги своих новых друзей и просили чего-нибудь поесть, а после полудня, когда играть на улице было слишком жарко, они дремали на земляном полу какой-нибудь крытой соломой хижины.

Четыре года спустя случилась новая вспышка чумы. И еще больше людей переселилось на холм. Как и предсказывал Савант, басти вокруг поместья превратился в маленькую деревню, живущую своей жизнью, с кривыми переулками и лавчонками на углах. Поселение больше не состояло из одних только хибар и лачуг, один за другим начали появляться крытые черепицей дома. Но в этом маленьком поселке не было ни канализации, ни других удобств. И когда менялся ветер, запах помоев и экскрементов, поднимавшийся из ущелья с дальней стороны обрыва, накрывал Аутрем-хаус.

Английский окружной чиновник обеспокоился образованием принцесс и организовал приезд английской гувернантки. Только одна из принцесс обнаружила склонность к учебе, самая младшая. Именно она и Долли получили наибольшую пользу от пребывания гувернантки. Обе вскоре свободно заговорили по-английски, а Долли даже начала рисовать акварелью. Но гувернантка задержалась ненадолго. Она была настолько возмущена условиями заточения королевской семьи, что разругалась с местной британской администрацией. В конце концов ее пришлось отправить обратно в Англию.

Принцессы повзрослели, как и их товарищи по играм. Мальчишки иногда дергали девочек за косички и якобы случайно прижимались к ним, бегая по поместью. Саванту пришлось взять на себя роль защитника и лидера. Он в гневе мчался в басти и возвращался оттуда с синяками на лице и разбитой губой. Долли с принцессами в молчаливом благоговении собирались вокруг него: без всяких вопросов они знали, что он получил эти раны, защищая их.

Савант к тому времени превратился в высокого смуглого юношу, с широкой грудью и аккуратными черными усиками. Теперь он работал не только кучером, но и привратником. Для службы в этом качестве ему отвели в пользование домишко у ворот. Комнатка была маленькой, с одним окном и плетеным топчаном, а единственным украшением служило изображение Будды – символ обращения Саванта, под влиянием короля.

Обычно девочкам запрещено было заходить в жилище Саванта, но они не могли оставаться в стороне, когда он лежал там, залечивая раны, полученные из-за них. Они находили способ проскользнуть внутрь незамеченными, с тарелками еды и свертками сладостей.

Одним жарким июльским днем, зайдя в домик Саванта по какой-то хозяйственной надобности, Долли обнаружила его спящим на плетеной койке. Он был обнажен, если не считать белой набедренной повязки, хлопкового лангота, завязанного между ног. Присев рядом, она наблюдала, как его грудь приподнимается в такт дыханию. Думая разбудить, она потянулась к его плечу, но вместо этого рука коснулась его шеи. Кожа у него была скользкой, покрытой тонкой пленкой влаги. Долли провела указательным пальцем вниз к середине груди, через лужицу пота, скопившуюся в углублении, к спиральной ямке его пупка. Линия тонких волос змеилась вниз и исчезала во влажных складках лангота. Она коснулась волосков кончиком пальца, погладила против направления роста, приподнимая их. Савант пошевелился и открыл глаза. Она почувствовала его пальцы на своем лице – пальцы, обрисовывающие линию ее носа, приоткрывающие губы, поглаживающие кончик языка, следующие изгибу подбородка и опускающиеся к шее. Когда он добрался ниже, она остановила его руку:

– Нет.

– Ты первая начала трогать меня, – поддразнил он.

Она не ответила. И сидела неподвижно, пока он возился с ее завязками и застежками. Грудь у нее была маленькая, запоздало развивающаяся, с крошечными бутончиками сосков. Ладони кучера были в колючих мозолях, и грубая кожа царапала нежные бугорки груди. Долли положила руки ему на бока и провела вниз вдоль грудной клетки. Прядь волос выбилась у нее на виске, и капли пота, кружась, покатились по локонам, медленно стекая с кончиков на его губы.

– Долли, ты самая прекрасная девушка на свете.

Ни он, ни она не знали, что нужно делать. Казалось невозможным, чтобы их плоть можно было совместить. Тела скользили, неловко ворочались, царапались. А потом внезапно она ощутила вспышку жгучей боли между ног. И громко вскрикнула.

Он развязал свою набедренную повязку и вытер ею кровь с ее бедер. Она взяла другой конец ткани и вытерла красные потеки с его члена. Он потянулся к ее промежности и погладил по лобку. Потом оба сели на пятки, глядя друг на друга, тесно прижавшись коленями. Он расстелил влажную белую ткань поверх их соединенных ног, солнечные лучи ее крови были испещрены опаловыми искрами его семени. В молчаливом изумлении они уставились на яркий рисунок ткани – это было их произведение, знамя их союза.

Долли вернулась на следующий день и приходила еще много дней после. Она ночевала в гардеробной на верхнем этаже. В соседней комнате находилась спальня Первой принцессы. Кровать Долли стояла у окна, а снаружи, только руку протянуть, росло манговое дерево. Ночью Долли соскальзывала по нему вниз и забиралась наверх перед рассветом.

Однажды днем в домике у Саванта они уснули, обливаясь потом, на его плетеной койке. Но вдруг комнату заполнил пронзительный крик, и оба мгновенно вскочили. Над ними стояла Первая принцесса – глаза сверкают, руки уперты в бедра. В пылу гнева она из двенадцатилетней девочки превратилась во взрослую женщину.

– Я подозревала, а теперь знаю наверняка.

Принцесса велела Долли одеться и немедленно убираться.

– Если еще когда-нибудь увижу вас вместе наедине, тут же пойду к Ее Величеству. Вы слуги. Она вышвырнет вас вон.

Савант, абсолютно голый, бросился на колени и умоляюще сложил ладони:

– Принцесса, это была ошибка, ошибка. Моя семья, они зависят от меня. Откройте свое сердце, принцесса. Это была ошибка. Больше не повторится.

С того дня взгляд Первой принцессы следовал за ними, куда бы они ни направились. Она сообщила королеве, что видела, как грабитель карабкался на манговое дерево. Дерево срубили, а на окно поставили решетку.

Было решено, что вместе с поставками свинины для короля в Аутрем-хаус будут доставлять бомбейские газеты. В первой же партии обнаружились репортажи, вызвавшие всепоглощающий интерес: рассказ о европейском туре короля Чулалангкорна из Сиама. Впервые азиатский монарх посетил Европу с государственным визитом. Путешествие продолжалось в течение нескольких недель, и все это время для короля Тибо не существовало никаких иных тем.

В Лондоне король Чулалангкорн останавливался в Букингемском дворце, в Австрию его пригласил сам император Франц Иосиф, в Копенгагене он подружился с королем Дании, президент Франции встретил его в Париже с распростертыми объятиями. В Германии кайзер Вильгельм стоял на перроне, ожидая прибытия королевского поезда. Король Тибо перечитывал репортажи еще и еще раз, пока не выучил их наизусть.

Совсем недавно прадед Тибо, Алаунгпайя, и дед, Баджидо, завоевали Сиам, разгромили его армию, свергли правителей и разорили Аюттайю, главный город. Впоследствии поверженная знать избрала нового правителя, и Бангкок стал новой столицей страны. Именно благодаря королям Бирмы, предкам Тибо, благодаря династии Конбаунов в Сиаме возникла нынешняя династия и правящий король.

– Когда наш предок, великий Алаунгпайя, завоевал Сиам, – сказал однажды дочерям Тибо, – он отправил письмо королю Аюттайи. Копия его хранится в дворцовых архивах. Вот что там сказано: “Нет равных нашей славе и нашей карме; поставить вас в один ряд с нами это все равно что сравнить Гаруду Вишну с ласточкой, солнце – со светлячком, божественную королевскую кобру небес – с земляным червяком, Дхатараттху, великого правителя Востока, – с навозным жуком”. Вот что наш предок сказал королю Сиама. А теперь они ночуют в Букингемском дворце, тогда как мы похоронены заживо в этой навозной куче.

Нельзя было отрицать истину этих слов. По прошествии многих лет Аутрем-хаус все больше напоминал окружающие его трущобы. Черепицу сдуло ветром, и новой не положили. Штукатурка осыпалась со стен, обнажив кирпичную кладку. Сквозь трещины пробились ростки фикуса и быстро выросли в крепкие молодые деревца. Плесень в комнатах поползла вверх от пола, и стены выглядели так, словно были задрапированы черным бархатом. Увядание и разложение стали для королевы символом неповиновения.

– Ответственность за содержание этого дома не на нас, – заявила она. – Они выбрали его в качестве нашей тюрьмы, вот пусть и следят за ним.

Вновь прибывающие районные администраторы порой заговаривали о сносе басти и переезде слуг обратно в город. Королева лишь хохотала: насколько же одурманены эти люди собственным высокомерием, воображая, что в такой стране, как Индия, они смогут удержать всю семью в одиночном заточении на холме? Да сама земля восстанет против такого!

Редкие визитеры, которым позволено было навещать королевскую семью, были шокированы видом басти, запахами отходов и экскрементов, пеленой дыма от очагов, висевшей в воздухе. Зачастую гости выходили из своих экипажей с выражением ошеломленного удивления на лицах, не в силах поверить, что резиденция последнего короля Бирмы стала ядром трущоб.

Королева приветствовала гостей гордой ироничной улыбкой. Да, оглянитесь вокруг, взгляните, как мы живем. Да, мы, кто правил богатейшей страной Азии, низведены вот до такого. Вот что они сделали с нами, и вот что они сделают со всей Бирмой. Они отобрали наше королевство, обещая железные дороги, шоссе и порты, но запомните мои слова: все закончится точно так же. Через несколько десятилетий богатства иссякнут – драгоценные камни, тик и нефть, – а тогда уйдут и они. В нашей золотой Бирме, где никто никогда не голодал и никто не был настолько беден, чтобы не уметь читать и писать, останутся лишь нищета и невежество, голод и отчаяние. Мы были первыми, кого заключили в тюрьму во имя их прогресса; за нами последуют еще миллионы. Вот что ждет всех нас, вот так мы все и закончим – узниками, в трущобах, порожденных чумой. Спустя сто лет в вопиющей разнице между королевством Сиам и состоянием нашего порабощенного королевства вы прочтете обвинительный акт жадности Европы.

8

Иравади была не единственной водной артерией, которой пользовался Сая Джон. Работа часто заводила его далеко на восток, вниз по реке Ситаун и в Шанские горы. В дне пути вглубь страны от города Пинмана, стоявшего на берегу реки, находилась деревня под названием Хуай Зеди. Много лет назад, когда тиковые компании только начинали осваивать этот участок лесов, Хуай Зеди была таким же временным тиковым лагерем, как прочие. Но с течением времени лагеря перемещались все выше и выше по склонам, и снабжать их припасами становилось все труднее. Постепенно благодаря своему выгодному местоположению на спуске, где горы переходили в равнину, Хуай Зеди стала своеобразным перевалочным пунктом на пути в горы. Многие носильщики и погонщики слонов, сопровождавшие компанию в этот прежде малонаселенный район, решили поселиться в окрестностях деревни.

Мало кто из погонщиков слонов и прочих работников, живших в Хуай Зеди, были бирманцами по происхождению, некоторые были из каренов, кто-то – каренни, а еще па-о, падаун, каду-канан; было даже несколько семей из индийских махаутов – погонщиков слонов из Корапута в Восточных Гхатах. Жители деревни держались обособленно, мало общаясь с народом равнин; Хуай Зеди была местом самодостаточным, частью нового цикла жизни, порожденного добычей тикового дерева.

Деревня стояла прямо над песчаной отмелью, где протока изгибалась широкой извилистой дугой. Поток здесь мелел, растекаясь по галечному руслу, и бо´льшую часть года вода поднималась лишь до колен – идеальная глубина для деревенских ребятишек, которые патрулировали реку дни напролет с маленькими арбалетами наготове. В протоке хватало легкой добычи – серебристые рыбы кружили на мелководье, ошеломленные внезапной переменой скорости потока. Постоянное население Хуай Зеди состояло в основном из женщин, поскольку на протяжении многих месяцев трудоспособные мужчины в возрасте от двенадцати лет и старше работали в том или ином тиковом лагере на склонах горы.

Поселок был окружен огромными прямоствольными деревьями, растущими так тесно, что листва образовывала высокую стену. За этой стеной скрывались многочисленные стаи попугаев, семейства мартышек и разных приматов – белолицых лангуров и меднокожих резусов. Даже обычных бытовых звуков, доносившихся из деревни, – скрежета кокосовой плошки по металлической кастрюле, скрипа колесика детской игрушки – было достаточно, чтобы посеять панику в пестром сумраке леса: обезьяны разбегались с истеричным верещанием, а с вершин деревьев вздымалось облако птиц, словно подхваченная ветром простыня.

Жилища в деревне Хуай Зеди отличались от построек в тиковых лагерях только высотой и размером, а формой и внешним видом они были точно такие же, из того же самого материала – плетеного бамбука и тростника, – каждое приподнято над землей на сваях из тикового дерева. Лишь несколько сооружений заметно выделялись на фоне окружающей зелени: деревянный мост, пагода с белеными стенами и церковь под тростниковой крышей, увенчанная раскрашенным тиковым крестом. Последняя служила значительной части обитателей Хуай Зеди, многие из которых были выходцами из каренов и каренни – народов, что были обращены последователями американского баптистского миссионера, преподобного Адонирама Джадсона.

По пути через Хуай Зеди Сая Джон обычно останавливался у почтенной вдовы бывшего старшины погонщиков, христианки-каренни, которая держала небольшой магазин на увитой виноградом террасе своей хижины. Сын дамы, которого звали До Сай, стал одним из ближайших друзей Раджкумара.

До Сай был на пару лет старше Раджкумара – скромный нескладный юноша с широким плоским лицом и коротким носом, похожим на окурок чируты. Когда они впервые встретились с Раджкумаром, парень работал всего лишь помощником па-киейк, цепных дел мастера. До Сай был слишком юн и совсем неопытен, чтобы доверить ему закреплять цепи самостоятельно, его работа состояла в том, чтобы подавать цепи мастеру. Но До Сай был упорным и старательным работником, и когда Раджкумар с Сая Джоном вернулись в деревню в следующий раз, он уже дослужился до мастера. Год спустя он был уже пе-си, помощником погонщика, и трудился со стадом аунджи, занимаясь расчисткой ручьев.

В лагере Раджкумар по пятам ходил за До Саем, стараясь быть полезным – разжечь огонь или вскипятить воды. От До Сая Раджкумар научился заваривать чай, как любят погонщики – крепкий, горький и кислый, – сначала набивая чайник листьями до половины, а потом добавляя еще при каждом доливе воды. Вечерами он помогал До Саю плести тростниковые ограждения, а по ночам сидел на ступеньках лесенки его хижины, жевал бетель и слушал рассказы. Ночью стадо не нуждалось в присмотре. Ноги слонов опутывали цепями и отпускали их самостоятельно добывать себе пропитание в окрестных джунглях.

В лагере было одиноко, и До Сай частенько рассказывал о своей возлюбленной, Нау Да, юной девушке, стройной и цветущей, в белой тунике с кисточками и домотканой лоунджи. Они должны были скоро пожениться, как только До Сай станет старшим погонщиком.

– А ты? – спрашивал До Сай. – Есть девушка, о которой ты мечтаешь?

Раджкумар обычно равнодушно пожимал плечами, но однажды До Сай был чересчур настойчив и пришлось утвердительно кивнуть.

– Кто она?

– Ее зовут Долли.

Раджкумар впервые заговорил о ней, но те дни минули так давно, что сейчас он едва мог припомнить, как она выглядит. Тогда она была совсем ребенком, но все же задела его душу, как никто и ничто прежде. В ее огромных, наполненных страхом глазах он разглядел собственное одиночество, вывернутое наизнанку, ставшее видимым, практически осязаемым всей кожей.

– И где она живет?

– Думаю, в Индии. Точно не знаю.

До Сай озадаченно поскреб подбородок.

– Однажды тебе придется отправиться ее искать.

– Это очень далеко, – рассмеялся Раджкумар.

– Все равно придется. Иного пути нет.

Именно благодаря До Саю Раджкумар узнал, под какими разными личинами смерть преследует погонщиков: цепочная гадюка, случайное бревно, нападение дикого буйвола. Однако худшие из страхов До Сая были связаны не с этими узнаваемыми воплощениями смерти, а с одной особенно мстительной ее формой. Сибирская язва, самая смертоносная из болезней слонов.

Сибирская язва была распространена в лесах Центральной Бирмы, и эпидемию невозможно было предотвратить. Эта болезнь может дремать на лугах лет по тридцать. Тропинка или просека, с виду мирная и признанная вполне годной после многих лет покоя, может внезапно оказаться дорогой к смерти. В своих самых опасных формах сибирская язва убивала слона за несколько часов. Обладатель гигантских бивней, возвышающийся на добрых пятнадцать локтей над землей, мог в сумерках мирно пастись, а к рассвету уже лежать бездыханным. Всего за несколько дней можно было потерять целое рабочее стадо в сотню животных. Взрослые слоны оценивались в много тысяч рупий, и потери во время эпидемии была таковы, что эхо докатывалось до Лондонской фондовой биржи. Страховые компании редко готовы были рисковать, опасаясь убытков.

Слово “антракс” – сибирская язва по-гречески – происходит от того же корня, что “антрацит”, разновидность угля. Поражая человека, сибирская язва сначала проявляется в виде маленьких воспаленных прыщиков. По мере того как ранки увеличиваются, по центру становятся заметны маленькие черные точки, крохотные гнойники, похожие на угольную крошку, – отсюда и название болезни. Когда сибирская язва поражает шкуру слона, эти раны развиваются с вулканической энергией. Сначала они появляются на задних ногах животного – размером с человеческий кулак, красновато-коричневого цвета. Язвы быстро набухают и у самцов покрывают кожу полового члена.

Карбункулов особенно много в задней части тела, и по мере роста они закупоривают анус животного. Слоны потребляют огромное количество корма и должны постоянно испражняться. Функции их пищеварительной системы не прекращаются с началом болезни, кишечник продолжает производить фекалии, даже когда выделительные пути уже закрыты, мощно толкая неизвергнутые каловые массы к перекрытому анальному проходу.

– Боль такая дикая, – говорил До Сай, – что больной слон бросается на все, что видит. Он может вырывать с корнем деревья и ровнять с землей стены. Самые кроткие слонихи становятся безжалостными убийцами, самые нежные детеныши бросаются на своих матерей.

Когда разразилась эпидемия, они оказались вместе в тиковом лагере. Сая Джон и Раджкумар по своему обыкновению остановились у старшины погонщиков, маленького сгорбленного человечка с усиками-ниточкой. Однажды поздно вечером в дом ворвался До Сай – сообщить старшему, что один из у-си погиб и, похоже, его убил собственный слон.

Хсин-оук не мог поверить. Слон находился на попечении этого погонщика уже лет пятнадцать, и с ним прежде не было никаких трудностей. Однако незадолго до смерти у-си увел своего подопечного подальше от стада и приковал к дереву. Сейчас слон стоял над телом погонщика и никого близко не подпускал. Все это выглядело очень и очень неправильно. Но что пошло не так? Несмотря на поздний час, старшина отправился в джунгли вместе с До Саем и еще несколькими рабочими. Сая Джон и Раджкумар решили идти с ними.

Так случилось, что лесной комиссар, который отвечал за этот лагерь, уехал на пару дней и задержался в общежитии компании в Проме. В его отсутствие в лагере не было огнестрельного оружия. В распоряжении погонщиков были только пылающие факелы и привычное вооружение – копья и да.

Слона Раджкумар услышал издалека. По мере их приближения рев животного становился все громче. Раджкумар и раньше часто удивлялся, сколь оглушительные и разнообразные звуки может издавать слон: трубный рев, визг, испускание газов, и все это сопровождает треск молодых деревьев и подлеска. Но этот рев отличался от обычного слоновьего шума – сквозь привычные звуки прорывалась пронзительная нота боли.

Прибыв на место, они обнаружили, что слон расчистил вокруг себя большую поляну, вытоптав все, до чего смог дотянуться. Мертвый погонщик лежал под деревом, искореженный и окровавленный, всего в паре ярдов от скованных цепями слоновьих ног.

Сая Джон и Раджкумар издалека наблюдали, как хсин-оук и его люди окружали разъяренную самку, пытаясь понять, что с ней произошло. И вот старшина вскрикнул и вскинул руку, указывая на зад животного. Несмотря на неровный свет факела, Раджкумар сумел разглядеть темные шишки на спине слона.

Хсин-оук с подручными мгновенно развернулись, ринулись в лес и помчались обратно в лагерь.

– Саяджи, что такое? Почему они убежали?

Сая Джон уже торопливо продирался через подлесок, стараясь не упустить из виду факелы погонщиков.

– Из-за сибирской язвы, Раджкумар, – крикнул он.

– Что?

– Сибирская язва!

– Но, Сая, почему они не забрали тело погибшего?

– Сейчас никто не может подойти близко из-за страха заразиться. – Сая Джон говорил, задыхаясь, на ходу. – И в любом случае у них есть гораздо более насущные заботы.

– Более насущные, чем тело друга?

– Гораздо более. Они могут потерять все: животных, работу, средства к существованию. Погибший человек отдал свою жизнь, чтобы не дать этому слону заразить остальных. Ради него они обязаны уберечь остальное стадо от опасности.

Раджкумар повидал немало эпидемий – тиф, оспа, холера. Одна из болезней забрала его семью, для юноши был привычен риск, что несла с собой каждая эпидемия. И потому Раджкумар поверить не мог, что у-си так легко бросили тело своего товарища.

– Они бегут, как будто за ними тигр гонится!

Сая Джон обернулся и крикнул с неожиданной для него яростью:

– Осторожнее, Раджкумар! Сибирская язва – это чума, и Господь насылает ее в наказание за гордыню.

Голос его хоть и прерывался от быстрой ходьбы, зазвучал торжественно, как бывало, когда он цитировал Библию:

– И сказал Господь Моисею и Аарону: возьмите по полной горсти пепла из печи, и пусть бросит его Моисей к небу в глазах фараона; и поднимется пыль по всей земле Египетской, и будет на людях и на скоте воспаление с нарывами, во всей земле Египетской[41].

Раджкумар понял из этого только несколько слов, но самого тона Сая Джона было достаточно, чтобы он умолк.

Вернувшись в лагерь, они обнаружили, что тот опустел. До Сай и все остальные увели слонов подальше. Остался только старшина, хсин-оук, – дожидаться комиссара. Сая Джон решил задержаться с ним за компанию.

На следующий день с утра пораньше они вернулись на место трагедии. Заболевший слон, одурманенный болью и ослабевший от борьбы с болезнью, вел себя тише, чем накануне. Шишки на его шкуре увеличились до размера ананаса, кожа натянулась и пошла трещинами. Спустя еще несколько часов язвы сделались обширнее, обнажилось мясо. Вскоре пустулы начали сочиться белесой слизью, и шкура животного заблестела от выделений. Ручейки гноя с прожилками крови ползли по телу слона, капали на землю. Почва вокруг ног животного постепенно обращалась в топкую грязь из-за крови и слизи. Раджкумар не мог больше выносить это зрелище. Он согнулся пополам, подобрав лоунджи, и его вырвало.

– Если даже на тебя так подействовало, Раджкумар, – сказал Сая Джон, – представь, каково у-си видеть, как погибают их слоны. Они нянчатся с ними, как с родственниками. Но когда болезнь развивается до такой стадии, все, что остается погонщикам, это смотреть, как гора живой плоти разлагается прямо у них на глазах.

Зараженный слон умер к середине дня. Вскоре после этого хсин-оук с помощниками забрали тело товарища. Сая Джон и Раджкумар издалека наблюдали, как растерзанный труп переносили в лагерь.

– Они взяли пепла из печи, – тихонько себе под нос процитировал Сая Джон, – и предстали пред лице фараона. Моисей бросил его к небу, и сделалось воспаление с нарывами на людях и на скоте. И не могли волхвы устоять пред Моисеем по причине воспаления; потому что воспаление было на волхвах и на всех Египтянах…[42]

Раджкумар стремился как можно скорее убраться из лагеря, удрученный событиями последних дней. Но Сая Джон был неумолим. Хсин-оук – мой старый друг, сказал он, и он останется рядом с ним, пока погибший у-си не будет похоронен и мытарства его не закончатся.

В обычных обстоятельствах похороны были бы устроены немедленно, как только вернули тело. Но из-за отсутствия лесного комиссара возникла непредвиденная заминка. По обычаю умерших официально освобождали от плена земных уз подписанием специальной расписки. Нигде этот обряд не соблюдался строже, чем среди у-си, которые проводили всю жизнь в ежедневном ожидании смерти. Документ об освобождении покойного должен быть подписан, и только комиссар, как работодатель, мог его подписать. Гонца к нему отправили. Ожидалось, что тот вернется на следующий день с подписанной запиской. Оставалось только переждать ночь.

В лагере не было никого, кроме старшины погонщиков, Раджкумара с Сая Джоном да нескольких слуг в доме комиссара. Раджкумар долго лежал, не смыкая глаз, на террасе. Таи в центре лагеря сияла огнями. Луга-лей комиссара запалил все лампы, и во мраке джунглей пустая хижина обрела некое жуткое величие.

Поздно ночью Сая Джон вышел на террасу выкурить сигару.

– Сая, почему хсин-оук должен так долго ждать похорон? – с ноткой досады спросил Раджкумар. – Что плохого случится, Сая, если похоронить мертвого сегодня, а бумагу получить позже?

Сая Джон глубоко затянулся, красный кончик чируты отражался в его очках. Он так долго молчал, что Раджкумар забеспокоился, расслышал ли он вообще вопрос. Но в тот момент, когда мальчик уже готов был повторить, Сая Джон заговорил.

– Я однажды был в лагере, – сказал он, – где произошел несчастный случай и погонщик погиб. Тот лагерь был недалеко отсюда, максимум два дня пути, и стадо было в ведении моего друга, здешнего хсин-оука. Несчастье произошло в самое напряженное время года, в конце сезона дождей. Работы были близки к завершению. Оставалось всего несколько штабелей, когда очень большое бревно рухнуло на берег чаунга, перегородив желоб, по которому скатывали в ручей готовый тик. Ствол застрял между двух пней так, что остановилось все, нельзя было скатить вниз никакие другие бревна, пока не убрали это.

Комиссаром в том лагере был молодой парень, лет девятнадцати-двадцати, по имени, если я правильно помню, Мак-Кей – Мак-Кей-такин[43], так его прозвали. Он прожил в Бирме всего два года, и это был его первый опыт самостоятельного управления тиковым лагерем. Сезон выдался долгий и трудный, дождь лил стеной несколько месяцев. Мак-Кей-такин гордился своими новыми обязанностями и работал на износ, проводя весь период муссона в лагере, не давая себе ни малейшей передышки, не уезжая из леса хотя бы на один выходной. Он перенес несколько тяжелых приступов лихорадки. Болезнь настолько ослабила его, что иногда он не мог собраться с силами, чтобы спуститься из таи. И вот когда сезон подходил к концу, ему пообещали месячный отпуск в приятной прохладе холмов Маймьо. В компании сказали, что он будет свободен, как только территория, находящаяся в его ведении, окажется очищена от бревен, которые помечены к вывозу. По мере того как приближался день отъезда, Мак-Кей-такин становился все более беспокойным, заставляя подчиненных работать все больше и больше. Когда работы были почти завершены, произошла эта неприятность.

Желоб заклинило около девяти утра, в это время рабочий день подходит к концу. Хсин-оук был на месте, и он немедленно послал своих людей обвязать бревно цепями, чтобы его можно было оттащить. Но бревно лежало под таким неудобным углом, что невозможно было надежно закрепить цепи. Хсин-оук сначала попытался передвинуть его, запрягая одного могучего буйвола, а когда не вышло, привел пару самых надежных слоних. Но все усилия были тщетны, бревно так и не сдвинулось с места. В конце концов Мак-Кей-такин, теряя терпение, приказал старшине отправить на склон самого большого слона, чтобы высвободить упрямое бревно.

Склон был очень крутым, а после того как по нему месяцами скатывали огромные бревна, поверхность его представляла слякотную жижу. Хсин-оук понимал, что у-си очень опасно вести слона по такой ненадежной почве. Но Мак-Кей-такином уже овладела агония нетерпения, и, будучи начальником, он одержал верх. Против собственной воли старшина вызвал одного из своих людей, молодого погонщика, который приходился ему племянником, сына сестры. Опасности предстоящего мероприятия были совершенно очевидны, и хсин-оук знал, что любой другой погонщик откажется, прикажи он вести слона вниз по склону. Но племянник – это другое дело. “Спускайся, – велел ему старшина. – Но будь осторожен, и если что, сразу поворачивай обратно”.

Спуск по склону прошел нормально, но едва бревно высвободилось, как юный погонщик поскользнулся и оказался прямо на пути катящегося двухтонного бревна. И произошло неизбежное: бревно раздавило его. Когда его поднимали, на теле не было открытых ран, но все кости были раздроблены, буквально размолоты.

Так случилось, что этого юного у-си очень любили и товарищи, и его подопечная, ласковая и добродушная слониха по имени Шве Доук. Она уже несколько лет служила этому юноше.

Те, кто хорошо знает слонов, утверждают, что они могут испытывать самые разные чувства – гнев, удовольствие, ревность, печаль. Шве Доук была абсолютно безутешна, потеряв своего погонщика. Не меньше горевал и хсин-оук, почти убитый собственным чувством вины и угрызениями совести.

Но худшее ждало впереди. Тем вечером, когда тело было подготовлено к похоронам, хсин-оук принес традиционное письмо освобождения Мак-Кей-такину и попросил его подписать.

К тому моменту Мак-Кей-такин был уже не совсем в здравом рассудке. Он осушил бутылку виски, и вдобавок лихорадка вернулась. Мольбы старшины не произвели на него никакого впечатления. Он попросту не понимал, чего тот от него хочет.

Напрасно хсин-оук объяснял, что погребение нельзя откладывать, что тело не сохранится, что человек должен получить освобождение перед последними обрядами. Он просил, он умолял, в отчаянии он даже попытался взобраться по лестнице и ворваться в таи комиссара. Но Мак-Кей увидел, что тот приближается, и вышел на террасу со стаканом в одной руке и тяжелым охотничьим ружьем в другой. Разрядив магазин в небо, он проорал: “Ради всего святого, можешь ты оставить меня в покое хотя бы на один вечер?”

Хсин-оук сдался и решил продолжить похороны. Тело покойного было предано земле, когда уже сгущалась темнота.

Я, как всегда, остановился на ночь в хижине старшины. Мы перекусили, а потом я вышел на улицу выкурить чируту. Обычно в это время в лагере людно и шумно: из кухни доносится громыхание жестяных мисок и металлических кастрюль, темноту пронзают яркие огоньки, где около своих хижин сидят у-си, смакуя последнюю сигару и дожевывая последнюю порцию бетеля. Но тут я, к своему изумлению, увидел, что вокруг ни души, я не слышал ничего, кроме пения лягушек, уханья сов и хлопанья крыльев гигантских ночных бабочек в джунглях. Отсутствовал и самый привычный и успокаивающий из звуков лагеря, звон слоновьих колокольчиков. Видимо, едва успев утрамбовать землю на могиле погибшего, остальные у-си сбежали из лагеря, прихватив с собой своих слонов.

Единственным слоном в окрестностях лагеря осталась Шве Доук, слониха погибшего парня. После случившегося хсин-оук принял на себя заботы об осиротевшем животном. Он сказал, что слониха нервничала, беспокойно переминалась, часто хлопая ушами и втягивая воздух кончиком хобота. В этом не было ничего необычного или неожиданного, поскольку слон, помимо всего прочего, существо привычек и рутины. Столь явные перемены, как отсутствие старого погонщика, могут вывести из равновесия даже самого миролюбивого слона, а это опасно.

Потому на всякий случай хсин-оук решил не пускать Шве Доук пастись ночью, как было заведено. Вместо этого он отвел ее на поляну в полумиле от лагеря и принес ей огромную кучу сочных ветвей с верхушек деревьев. Затем он накрепко привязал ее между двух громадных, прочно стоящих деревьев. Чтобы быть вдвойне уверенным, что путы надежны, он взял не обычные легкие цепи, которыми слонов привязывают на ночь, а воспользовался тяжелыми железными кандалами, которые применяют при транспортировке бревен. Это, сказал он, предосторожность.

– Предосторожность против чего? – удивился я.

К тому моменту глаза его помутнели от опиума. Искоса взглянув на меня, он ответил мягко и уклончиво:

– Просто предосторожность.

Теперь в лагере остались только мы с хсин-оуком и, разумеется, Мак-Кей-такин в своем таи. Хижина была ярко освещена, во всех окнах сияли лампы, и она казалась очень высокой на своих длинных тиковых сваях. По сравнению с ней хижина хсин-оука была совсем маленькой и жалась к земле, так что, стоя на террасе, мне приходилось запрокидывать голову, чтобы заглянуть в светящиеся окна Мак-Кей-такина. Пока я курил, стоял и смотрел, низкий пронзительный вой доносился из освещенных окон. Это был звук кларнета, музыкального инструмента, на котором такин иногда играл вечерами, чтобы скоротать время. Как странно было слушать эту жалобную меланхоличную мелодию, доносившуюся из ярко светящихся окон, звуки зависали в воздухе, пока не становились неотличимы от ночного шума джунглей. Именно так, подумал я, должен выглядеть океанский лайнер в глазах гребцов на каноэ-долбленке – надвигающаяся в ночной тьме махина, оставляющая за собой шлейф из обрывков музыки, что играет в танцевальном зале.

В тот день дождя почти не было, но с приближением вечера небо начали заволакивать тучи, и к тому времени, как я задул лампу и расстелил циновку, звезд уже не было видно. Вскоре разразилась гроза. Хлынул дождь, и гром грохотал над долиной, эхом отражаясь от склонов. Я проспал, наверное, час или два, когда меня разбудили струйки воды, просочившейся сквозь бамбуковую крышу. Поднявшись, чтобы перетащить циновку в сухой угол, я случайно глянул на лагерь. Внезапно при вспышке молнии из тьмы проступил силуэт темного таи, лампы больше не горели.

Я уже почти засыпал вновь, когда сквозь шум дождя расслышал слабый тоненький звук, отдаленный звон. Он доносился издалека, но неуклонно приближался, и я узнал звяканье слоновьего колокольчика, которое ни с чем не спутаешь. Вскоре в едва уловимой вибрации бамбуковых балок хижины я ощутил торопливую тяжелую поступь животного.

– Ты слышишь? – прошептал я. – Что это?

– Это слониха, Шве Доук.

У-си узнают слона по звуку колокольчика, и утром, идя на этот звук, они находят своего подопечного после того, как животное всю ночь паслось в джунглях. Хсин-оук должен знать звук каждого колокольчика в своем стаде, чтобы в случае необходимости по одному только звуку сразу определить, где находится каждый из его слонов. Мой хозяин был очень опытным и умелым хсин-оуком. И я знал, что нет ни малейшей вероятности, что он ошибся.

– Может, – сказал я, – Шве Доук испугалась грозы и в панике смогла разорвать цепи.

– Если бы она разорвала цепи, – возразил хсин-оук, – обрывки волочились бы следом. – Он помолчал, прислушиваясь. – Но я не слышу звяканья цепей. Нет. Ее освободили человеческие руки.

– Но чьи? – удивился я.

Он прервал меня, вскинув ладонь. Колокольчик теперь звучал совсем близко, и хижина тряслась от слоновьего топота.

Я двинулся было к лесенке, но хсин-оук оттащил меня назад:

– Не надо. Оставайся здесь.

В следующий миг небо прорезала молния. В короткой вспышке ярчайшего света я увидел, как Шве Доук идет прямиком к таи, опустив голову и подвернув хобот к губам.

Вскочив на ноги, я закричал:

– Такин, Мак-Кей-такин…

Мак-Кей-такин уже расслышал звон колокольчика, почувствовал дрожь земли под ногами приближающегося слона. В одном из окон таи мелькнул огонек, и молодой человек появился на террасе – с лампой в одной руке и охотничьим ружьем в другой.

В десяти футах от таи Шве Доук застыла как вкопанная. Еще ниже опустила голову, как будто осматривая постройку. Это была старая слониха, хорошо обученная разным работам. Такие животные очень умелы в искусстве разрушения. Им достаточно одного взгляда, чтобы оценить размер завала из застрявших деревьев и выбрать точку удара.

Мак-Кей выстрелил, едва Шве Доук приступила к делу. Она стояла так близко, что промахнуться он не мог, попал именно туда, куда целился – в самое уязвимое место, между ухом и глазом.

Но инерция движения понесла Шве Доук вперед, хотя она умирала стоя. И она тоже попала ровно в ту точку, куда целилась – в место соединения двух опорных балок. Казалось, что постройка взорвалась – бревна, балки и солома взлетели в воздух. Мак-Кей-такина отбросило на землю, через голову Шве Доук.

Искусный взрослый слон так ловко владеет своими ногами, что может балансировать на кромке водопада, садиться, как журавль, на небольшой валун посреди реки, поворачиваться в таком тесном пространстве, где и мул застрял бы. Именно такими мелкими, отточенными практикой шагами поворачивалась сейчас Шве Доук, пока не оказалась прямо перед распростертым телом комиссара. Затем, очень медленно, она позволила своему умирающему телу всей массой обрушиться на него головой вперед, перекатывающимися движениями, технически совершенным маневром опытного слона, – точка соприкосновения настолько точна, что слон одним ударом может распутать десятитонный клубок из тиковых стволов, как простой матросский узел. Лампа Мак-Кей-такина, мерцавшая рядом с его телом, погасла, и больше мы ничего не могли разглядеть.

Я бросился к лестнице, хсин-оук следом за мной. Подбегая к таи, я споткнулся в темноте и шлепнулся лицом в грязь. Хсин-оук помогал мне подняться, когда опять сверкнула молния. Он вдруг выпустил мою руку и издал хриплый, захлебывающийся крик.

– Что такое? – заорал я. – Что ты увидел?

– Взгляни! Посмотри на землю!

При следующей вспышке молнии прямо перед собой я увидел громадный зубчатый след стопы Шве Доук. Но рядом с ним был отпечаток поменьше, странно бесформенный, почти овальный.

– Что это? – испугался я. – От чего это след?

– Это след ноги, – сказал хсин-оук. – Человеческой, хотя раздавленной и искалеченной почти до неузнаваемости.

Я в ужасе застыл на месте, молясь, чтобы еще раз сверкнула молния, чтобы я сам мог убедиться в истинности того, что он сказал. Я ждал и ждал, но, казалось, прошла целая вечность, прежде чем небеса вновь осветились. А дождь тем временем лил с такой силой, что следы на земле смыло.

9

В 1905 году, на девятнадцатый год королевского изгнания, в Ратнагири прибыл новый районный администратор. Он, по сути, единолично отвечал за сношения с бирманской королевской семьей. Должность была важной, и на этот пост почти всегда назначали сотрудников Индийской гражданской службы – избранных, авторитетнейших среди кадровых чиновников, управлявших территорией Британской Индии. Чтобы попасть в Индийскую гражданскую службу, кандидаты должны были сдать трудные экзамены в самой Англии. Подавляющее большинство среди прошедших испытание были англичанами, но изредка среди них встречались и индийцы.

Администратор, прибывший в 1905-м, был индийцем по имени Бени Прасад Дей. Ему было чуть за сорок, и в Ратнагири он был чужаком – бенгалец из Калькутты, которая на карте Индии находилась ровно на другом конце по диагонали. Администратор Дей был худым и сутулым, нос у него заканчивался острым, похожим на клюв кончиком. Он одевался в элегантные костюмы с Сэвил-роу и носил очки в золотой оправе. В Ратнагири он прибыл в сопровождении жены Умы, которая была лет на пятнадцать моложе, высокая энергичная женщина с густыми вьющимися волосами.

Король Тибо с балкона наблюдал, как официальные лица Ратнагири собирались на пристани Мандви, чтобы приветствовать нового администратора и его молодую супругу. Первое, на что он обратил внимание, это необычный наряд мадам администратор. Озадаченный король передал бинокль королеве:

– Что это на ней надето?

– Это просто сари, – после долгой паузы проговорила королева. – Но она носит его в новом стиле.

И рассказала, что индийские чиновники придумали новый способ носить сари, со всякими мелочами, заимствованными из европейского костюма, – нижняя юбка, блузка. Королева слышала, будто по всей Индии женщины перенимают новый стиль. Но в Ратнагири, конечно же, все приходит с опозданием – сама она никогда не имела возможности ознакомиться с новой модой из первых рук.

Королева повидала множество официальных лиц, которые приходили и уходили, индийцы и англичане; она считала их своими врагами и тюремщиками, выскочками, не заслуживающими уважения. Но сейчас она была заинтригована.

– Надеюсь, он приведет с собой жену, когда явится с визитом. Было бы интересно узнать, как носят такое сари.

Несмотря на многообещающее начало, первая встреча королевской семьи с новым администратором едва не закончилась катастрофой. Администратор Дей и его супруга прибыли как раз в то время, когда политика серьезно занимала умы людей. Каждый день поступали сообщения о митингах, маршах и петициях, народ призывали бойкотировать товары британского производства, женщины разводили костры из ланкаширской ткани. На Дальнем Востоке шла война между Россией и Японией, и впервые, кажется, азиатская страна могла одержать верх над европейской державой. Индийские газеты полны были новостей об этой войне и о том, что это будет означать для колонизированных стран.

Не в обычаях короля было встречать чиновников, являвшихся в Аутрем-хаус. Но он очень внимательно следил за русско-японской войной и желал знать, что об этом думают люди. Когда гости появились на пороге, король первым делом заговорил о войне.

– Администратор-сахиб, – без преамбул начал он, – вы видели новости? Японцы разгромили русских в Сибири?

Гость сдержанно поклонился:

– Разумеется, я видел сообщения, Ваше Величество. Но должен признаться, что не склонен придавать этому событию такое большое значение.

– Вот как? Что ж, я удивлен. – Король нахмурился, давая понять, что не намерен оставлять эту тему.

Накануне вечером Уму и администратора подробно проинструктировали о предстоящем визите в Аутрем-хаус. Им рассказали, что король никогда не участвует в подобных мероприятиях, их примет королева в приемной на первом этаже. Но, войдя, они обнаружили, что король очень даже участвует: одетый в мятую лоунджи, он расхаживал по комнате, шлепая себя по бедру свернутой в трубку газетой. Лицо его было бледным и одутловатым, а редкие седые волосы в беспорядке сбились на затылке.

Королева же оказалась ровно такой, какой должна была быть, – она сидела в высоком кресле спиной к дверям. Ума знала, что это часть заведенного порядка: посетители должны войти и в полном молчании рассесться на низких табуретах вокруг Ее Величества. Так королева пыталась сохранить дух мандалайского протокола: поскольку британские представители были непреклонны в своем отказе выполнять шико, она, в свою очередь, взяла за правило не замечать их присутствия. Уме велено было держаться начеку в приемной и внимательно глядеть под ноги, на валяющиеся там и сям мешки с рисом и корзины с далом. Эту комнату иногда использовали в качестве кладовой, и несколько неосторожных посетителей уже имели несчастье попасть в коварные ловушки: запросто можно было наткнуться на горы перца чили, спрятанные под диваном, или горшки с соленьями на книжных полках. Однажды грузный суперинтендант уселся прямо на колючие кости сушеной рыбы. В другой раз почтенный старый окружной судья, застигнутый врасплох мощным ароматом перца, чихнул так, что его вставные зубы пролетели через всю комнату и с клацанием упали у ног королевы.

Эти “истории в приемной” вызвали у Умы большие опасения, побудив ее закрепить свое сари непомерным количеством заколок и булавок. Однако, войдя, она обнаружила, что обстановка подействовала на нее вовсе не так, как ожидалось. Ума не только не сконфузилась, но странным образом почувствовала себя спокойно среди привычных запахов риса и мунг-дала. В любой другой обстановке королева Супаялат, с ее лицом-маской и лиловыми губами, показалась бы жутковатым призраком, но домашние запахи, такие знакомые, словно смягчали черты королевы, разбавляли суровую непреклонность.

В противоположном конце комнаты король громко похлопывал по ладони свернутой газетой.

– Итак, администратор-сахиб, – сказал он, – думали вы когда-нибудь, что мы доживем до дня, когда станем свидетелями того, как восточная страна громит европейскую державу?

Ума затаила дыхание. За несколько последних недель администратор много раз вступал в жаркие споры о последствиях японской победы над Россией. Некоторые из них заканчивались взрывами гнева. Сейчас она с тревогой наблюдала, как ее муж откашлялся.

– Я убежден, Ваше Величество, – ровным голосом заговорил администратор, – что победа Японии вызвала бурное ликование среди националистов в Индии и, без сомнения, в Бирме тоже. Но поражение русского царя ни для кого не стало сюрпризом и нисколько не успокоило врагов Британской империи. Империя сегодня сильнее, чем когда бы то ни было. Стоит лишь взглянуть на карту мира, чтобы увидеть истину.

– Но со временем, администратор-сахиб, все меняется. Ничто не длится вечно.

Голос гостя зазвучал резче:

– Могу ли я напомнить Вашему Величеству, что хотя Александр Великий провел в степях Центральной Азии не более нескольких месяцев, основанные им сатрапии существовали и столетия спустя? Британской империи, напротив, уже более ста лет, и вы можете быть уверены, Ваше Величество, что ее влияние сохранится и на грядущие века. Могущество Империи таково, что она способна противостоять всем вызовам, и останется таковым в обозримом будущем. Я мог бы взять на себя смелость указать, Ваше Величество, что вас не было бы здесь сегодня, если бы вам объяснили это двадцать лет назад.

Король вспыхнул, молча глядя на администратора. Ответить за него пришлось королеве. Она подалась вперед, впившись длинными острыми ногтями в подлокотники кресла.

– Довольно, мистер администратор, – прошипела она. – Хватит, бас каро[44].

На мгновение воцарилась тишина, в которой единственным звуком был скрип ногтей королевы, царапавших полированные подлокотники кресла. Воздух в комнате, казалось, заколебался, как будто над полом внезапно поднялось горячее марево.

Уму усадили между Долли и Второй принцессой. Застыв, она в ужасе и смятении слушала разговор мужа с королем. На стене перед ней висела маленькая акварель, пейзаж: залитая багряным рассветным сиянием равнина, сквозь дымку тающего ночного тумана проступают шпили пагод. Ума хлопнула в ладоши и громко воскликнула:

– Паган!

В тесной комнате слово это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все вскочили, обернувшись к Уме. Она подняла руку, указывая на картину:

– Это ведь Паган, верно?

Вторая принцесса, сидевшая рядом с Умой, с готовностью поддержала отвлекающий маневр:

– Да, совершенно верно. Долли может вам рассказать – это она нарисовала.

Ума повернулась к стройной даме, сидевшей по левую руку. Долли Сейн, припомнила она, их представили друг другу. Ума еще обратила внимание на ее необычный вид, но была слишком сосредоточена на соблюдении церемоний и не успела приглядеться к Долли.

– Это в самом деле нарисовали вы? Поразительно, прекрасная работа.

– Благодарю вас, – тихо ответила Долли. – Я перерисовала из книги.

Глаза их встретились, и они обменялись короткими улыбками. Внезапно Ума поняла, что ее так поразило: эта мисс Сейн – возможно, самая красивая женщина из всех, что она видела.

– Мадам администратор, – королева постучала костяшками пальцев по подлокотнику кресла, – откуда вы знаете, что это Паган? Вы бывали в Бирме?

– Нет, – с сожалением призналась Ума. – Хотела бы, но нет. Мой дядя живет в Рангуне, и он однажды прислал мне картину.

– Вот как? – И королева кивнула.

На нее произвело впечатление то, как молодая женщина вмешалась, чтобы спасти положение. Самообладание было качеством, которым она всегда восхищалась. Было что-то привлекательное в этой женщине, Уме Дей, – ее живость и естественность составляли приятный контраст с высокомерием ее мужа. Если бы королева не держала себя в руках, она бы точно указала на дверь администратору, и это непременно плохо закончилось бы. Нет, эта миссис Дей очень правильно поступила, вмешавшись.

– Мы желали бы поинтересоваться, мадам администратор, – заговорила королева, – как ваше настоящее имя? Мы так и не смогли привыкнуть к вашей манере называть женщин по имени мужа или отца. В Бирме мы так не поступаем. Возможно, вы не против сообщить нам ваше имя по рождению?

– Ума Деби, но все зовут меня просто Ума.

– Ума? – удивилась королева. – Это имя нам знакомо. Должна сказать, вы хорошо говорите на хиндустани, Ума.

В голосе прозвучала нотка очевидного одобрения. И она, и король свободно говорили на хиндустани, именно этот язык она предпочитала в общении с чиновниками. Королева обнаружила, что беседа на хиндустани обычно ставит правительственных служащих в невыгодное положение – особенно индийцев. Чиновники из Гражданской службы зачастую неплохо говорили на хиндустани, а те, кто не говорил, без колебаний отвечали на английском. Индийцы же, среди которых часто встречались парсы или бенгальцы, какие-нибудь мистер Чаттерджи или мистер Дорабджи, очень редко свободно владели хиндустани. И, в отличие от своих британских коллег, не решались переходить на другой язык, хотя их, казалось, смущало то, что королева Бирмы говорит на хиндустани лучше, чем они. Они запинались, заикались, и уже через несколько минут язык у них окончательно прилипал к гортани.

– Я выучила хиндустани в детстве, Ваше Величество, – сказала Ума. – Мы некоторое время жили в Дели.

– Ачча?[45] Что ж, теперь мы хотели бы спросить вас еще кое о чем, Ума. – Королева взмахнула рукой, подзывая: – Вы можете подойти к нам.

Ума приблизилась к королеве и склонила голову.

– Ума, – прошептала королева, – мы хотим рассмотреть вашу одежду.

– Ваше Величество!

– Как видите, мои дочери носят сари на местный манер. Но я предпочитаю новую моду. Она гораздо элегантнее – так сари больше похоже на хтамейн. Будет не слишком навязчиво попросить вас открыть нам секреты этого нового стиля?

Ума весело прыснула:

– Я буду очень рада, когда вам будет угодно.

Королева резко повернулась к администратору:

– Вам, администратор-сахиб, несомненно, не терпится отправиться в офис и приступить к исполнению множества возложенных на вас задач. Но могу ли я просить вас позволить вашей жене задержаться у нас еще ненадолго?

Администратор удалился, и, вопреки изначальным катастрофическим предзнаменованиям, визит завершился очень дружелюбно, остаток дня Ума провела в Аутрем-хаус, болтая с Долли и принцессами.

Дом администратора называли резиденцией. Это было большое бунгало с портиком и высокой черепичной крышей. Оно стояло на гребне холма, окнами на юг – на залив и долину реки Каджали. Вокруг раскинулся окруженный стеной сад, который тянулся вниз по склону, обрываясь прямо над речной долиной.

Однажды утром Ума обнаружила узкую калитку, скрытую зарослями бамбука в дальнем конце сада. Калитка заросла травой, но Ума смогла сдвинуть ее ровно настолько, чтобы протиснуться в щель. В каких-то двадцати футах от калитки начинался лесистый утес, нависающий над долиной Каджали. На самом краю стоял пипул – священный фикус – величественное старое дерево с густой бородой воздушных корней, свисающих с корявых серых ветвей. Судя по всему, тут паслись козы – земля под деревом была вытоптана, подлесок начисто обглодан. Цепочки черного помета вели вниз по склону. Пастухи устроили себе здесь наблюдательный пункт, насыпав земли и камней под стволом дерева.

Открывшийся вид поразил Уму: извилистая река, устье, излучина залива, продуваемые ветрами скалы – отсюда видно было больше, чем из резиденции на вершине холма. Она вернулась сюда на следующий день, и еще через день. Пастухи приходили только на рассвете, остальное время место было совсем пустынным. Она завела привычку каждое утро выскальзывать из дома, оставляя дверь спальни закрытой, чтобы слуги думали, будто она еще спит. И час-другой сидела с книгой в густой тени пипула.

Однажды утром из бороды воздушных корней пипула внезапно появилась Долли. Она пришла в резиденцию вернуть кое-какую одежду, которую Ума отправила в Аутрем-хаус, – нижние юбки и блузки, чтобы принцессы могли заказать такие же у портного. Долли ждала в гостиной, пока слуги повсюду разыскивали Уму. Они обыскали весь дом и сдались, мемсахиб нет дома, сказали они, – должно быть, улизнула погулять.

– Но как ты узнала, что я здесь?

– Наш кучер дружит с вашим.

– Так это Канходжи сказал тебе?

Канходжи был старшим кучером, который возил Уму по городу.

– Да.

– Интересно, а он откуда прознал о моем секретном дереве?

– Сказал, что услышал от пастухов, которые приводят сюда коз по утрам. От пастухов из деревни.

– Правда? – Ума смутилась. Неловко было узнать, что пастухи осведомлены о ее тайном месте, хотя она ни разу не встречала их здесь. – Ладно, но вид отсюда великолепный, правда же?

Долли окинула долину безразличным взглядом.

– Я так привыкла к нему, что совсем не задумываюсь.

– Мне кажется, тут потрясающе. Я прихожу сюда почти каждый день.

– Каждый день?

– Ненадолго.

– Могу понять почему. – Долли помедлила, глядя на Уму. – Вам, должно быть, одиноко здесь, в Ратнагири.

– Одиноко?

Ума была захвачена врасплох и смущена. Ей ни разу не приходило в голову использовать это слово по отношению к себе. Не то чтобы она никогда ни с кем не виделась или ей нечем было заняться – об этом заботился администратор. Каждый понедельник из его офиса присылали служебную записку со списком дел на неделю – муниципальное мероприятие, спортивный праздник в школе, вручение наград в профессиональном колледже. Обычно у нее была только одна официальная встреча в день, не так много, но и не настолько мало, чтобы дни казались утомительно длинными. В начале недели она внимательно просматривала список, а потом оставляла на туалетном столике, придавив чем-нибудь тяжелым, чтобы случайно не улетел. Ума опасалась ненароком пропустить какое-нибудь мероприятие, но шансов на это было мало. Офис администратора исправно присылал напоминания – примерно за час до каждой встречи в резиденцию прибывал слуга напомнить Канходжи, чтобы тот подготовил гаари. Она всегда слышала, что лошади уже у крыльца, они фыркали, топтались по гравию, а Канходжи цокал языком, ц-ц-ц….

Лучшей частью всех этих мероприятий была поездка в город и обратно. В стенке кареты за сиденьем кучера имелось окошко. Каждые несколько минут Канходжи просовывал в него свое маленькое сморщенное лицо и докладывал о местах, мимо которых они проезжают, – судебная палата, тюрьма, колледж, базар. По временам ей ужасно хотелось выскочить из кареты, заглянуть на базар, поторговаться с торговками рыбой. Но Ума понимала, что это будет скандал, администратор вернется домой и скажет: “Тебе следовало предупредить меня, и я отдал бы бандобаст”[46]. Но бандобаст испортило бы все удовольствие: собралась бы половина города, каждый из кожи вон лез бы, чтобы угодить администратору. Лавочники отдали бы все, на что упал ее взгляд, а по возвращении домой носильщики и хансама[47] дулись бы на нее, как будто она их попрекала.

– А ты, Долли? – спросила Ума. – Тебе одиноко здесь?

– Мне? Я прожила тут почти двадцать лет, теперь это мой дом.

– Да ты что? – поразилась Ума. Было просто невероятно, что женщина такой красоты и достоинства большую часть своей жизни провела в этом маленьком захолустном городишке. – Ты хоть немного помнишь Бирму?

– Я помню дворец в Мандалае. Особенно стены.

– Почему стены?

– Многие стены были облицованы зеркалами. Там был огромный зал, его называли Стеклянный Дворец. Все из хрусталя и золота. Если лечь на пол, можно было увидеть свое отражение повсюду.

– А Рангун? Ты помнишь Рангун?

– Наш пароход стоял там на якоре пару ночей, но нам не позволили выйти в город.

– У меня дядя в Рангуне. Работает в банке. Если бы я навещала его, я бы тебе рассказала про город.

Долли внимательно посмотрела на Уму:

– Думаете, я хочу узнать про Бирму?

– А разве нет?

– Нет. Нисколько.

– Но ты так давно там не была.

Долли рассмеялась:

– Кажется, вы меня жалеете, да?

– Нет, – снова смутилась Ума. – Нет.

– Нет повода жалеть меня. Я привыкла жить за высокими стенами. Мандалай не слишком отличался. И я на самом деле не жду большего.

– Ты никогда не думала вернуться?

– Никогда! – страстно выдохнула Долли. – Если я сейчас поеду в Бирму, я буду там иностранкой, меня станут звать калаа, как всех индийцев, – захватчик, чужак из-за моря. Думаю, для меня это будет очень тяжело. Я никогда не смогу избавиться от мысли, что однажды мне снова придется уехать. Вы поняли бы, если бы знали, каково нам пришлось, когда мы уезжали.

– Это было так ужасно?

– Я мало что помню, и это, наверное, своего рода милость Господня. Иногда вижу как будто урывками. Это как каракули на стене – сколько их ни закрашивай, всегда кусочек проступает, но недостаточно, чтобы сложить целое.

– Что ты видишь?

– Пыль, факелы, солдаты, толпа людей, чьи лица неразличимы в темноте… – Долли вздрогнула. – Я стараюсь об этом много не думать.

После этой встречи, за удивительно короткое время, Долли и Ума стали близкими подругами. По меньшей мере раз в неделю, иногда дважды или даже чаще, Долли приезжала в резиденцию и они проводили вместе целый день. Обычно они сидели в доме, разговаривали и читали, но время от времени Долли приходила в голову мысль совершить небольшую экспедицию. Канходжи вез их к морю или в деревню. Когда администратор уезжал по делам, Долли оставалась и на ночь. В резиденции имелось несколько гостевых комнат, и одну из них отвели персонально ей. Они засиживались за разговорами заполночь. Часто даже просыпались на кроватях друг друга, незаметно задремав посреди разговора.

Однажды ночью, набравшись смелости, Ума решилась:

– Про королеву Супаялат говорят ужасные вещи.

– Какие?

– Что по ее приказу убили много людей… в Мандалае.

Долли промолчала, но Ума не отставала:

– Неужели тебе не страшно жить в одном доме с таким человеком?

Долли не ответила, и Ума начала переживать, что обидела подругу. Но тут Долли заговорила:

– Знаешь, Ума… всякий раз, приходя в ваш дом, я вижу картину, что висит прямо напротив парадных дверей…

– Ты имеешь в виду портрет королевы Виктории?

– Да.

– И что? – недоуменно спросила Ума.

– Тебе никогда не приходило в голову, сколько людей было убито во славу королевы Виктории? Должно быть, миллионы, разве не так? Думаю, мне было бы страшно жить рядом с такими портретами.

Несколько дней спустя Ума сняла портрет королевы Виктории со стены и отправила его в судебную палату, в кабинет администратора.

Уме исполнилось двадцать шесть, и уже пять лет она была замужем. Долли на несколько лет старше. Ума беспокоилась: как сложится будущее Долли? Неужели она никогда не выйдет замуж и не родит детей? А как же принцессы? Первой принцессе двадцать три, самой младшей – восемнадцать. Неужели у этих девушек впереди нет ничего, кроме пожизненного заточения?

– Почему никто ничего не делает, – обратилась Ума к мужу, – чтобы устроить брак этих девушек?

– Дело не в том, что никто не пытается, – ответил администратор. – Это королева не позволяет.

В своем кабинете в суде администратор отыскал толстую папку с перепиской, свидетельствующей о попытках его предшественников решить вопрос о будущем принцесс. Девушки были в расцвете своей женственности. Случись в Аутрем-хаус скандал или деликатное происшествие, ответственность легла бы на действующего администратора, бомбейский секретариат не оставлял сомнений на этот счет. Дабы защитить себя, несколько предыдущих администраторов попытались найти принцессам подходящих женихов. Один из них даже написал своим коллегам в Рангун, навести справки о достойных бирманских холостяках, – только чтобы узнать, что во всей стране наберется лишь шестнадцать подобных особ.

По незыблемому обычаю представители правящей династии Бирмы заключали браки исключительно с кровными родственниками. Только мужчины, по обеим линиям происходящие из Конбаунов, могли жениться на ком-то из королевской семьи. Именно королева была виновна в том, что почти не осталось чистокровных принцев, это она уничтожила династию, казнив потенциальных соперников Тибо. Что касается немногих достойных мужчин, ни один не получил одобрения королевы. Она заявила, что никто из них не годится в пару истинной принцессе Конбаун. Она не позволит своим дочерям осквернить кровь, выйдя замуж за мужчину низкого происхождения.

– А как же Долли? – возразила Ума. – Долли ведь не нужен никакой принц.

– Верно, – согласился администратор. – Но ее обстоятельства еще более странные. Всю свою жизнь она провела в обществе четырех принцесс. Но при этом она зависимый человек, прислуга, неизвестного рода и происхождения. Как приступить к поискам мужа для нее? Откуда начать – здесь или в Бирме?

На это Уме нечего было ответить. Ни она, ни Долли больше не поднимали тему замужества и детей. С другими подругами Ума разговаривала только о мужьях, браке, детях – и, конечно, о средствах от собственной бездетности. Но с Долли все было иначе, их дружба не была основана на интимных откровениях и советах по домоводству – ровно наоборот. Обе инстинктивно знали, о чем не следует упоминать – о попытках Умы зачать ребенка, о стародевичестве Долли, – и именно это придавало их встречам такую живость. Когда она была с Долли, Ума чувствовала, как напряжение, обручем стягивающее ее разум, ослабевает, что она может оглядеться вокруг, а не переживать бесконечно о собственной несостоятельности в роли жены. Например, проезжая по сельской местности, она удивлялась тому, как люди выбегают из домов поболтать с Долли, передать ей какую-нибудь мелочь – фрукты, немного овощей, отрез ткани. Долли несколько минут беседовала с ними на конкани, а когда отправлялись дальше в путь, улыбалась и рассказывала: “Дядя этой женщины (или брат, или тетка) когда-то работал в Аутрем-хаус”. Она пожимала плечами, словно говоря, что все это не имеет значения, но Ума видела – в этих встречах есть нечто большее, выходящее далеко за рамки обыденности. Часто Уме хотелось узнать, кто эти люди, о чем они разговаривают с Долли. Но здесь чужой была она, мемсахиб, и это на нее распространялось молчание изгнания.

Порой, когда вокруг собиралась уж очень большая толпа, Канходжи принимался браниться со своего насеста, приказывая деревенщине освободить путь гаари администратора и угрожая вызвать полицию. Женщины и дети косились на Уму, а узнав супругу администратора, испуганно пучили глаза и разбегались.

– Видишь, – однажды со смехом заметила Долли, – люди твоей страны чувствуют себя спокойнее в компании заключенных, чем тюремщиков.

– Я не твой тюремщик.

– А кто же ты тогда? – Долли улыбалась, но в голосе звучал вызов.

– Подруга. Разве нет?

– И это тоже, но случайно.

Ума даже обрадовалась нотке презрения в голосе Долли. Это бодрило после зависти и подобострастия, с которыми она сталкивалась повсюду, будучи женой администратора и верховной мемсахиб этих краев.

Как-то раз, когда они ехали в карете, Долли с Канходжи перебросились парой резких слов через окошко. Довольно быстро завязалась перебранка, и Долли будто забыла о присутствии Умы. Время от времени она делала попытки взять себя в руки и, как обычно, продолжить показывать достопримечательности и вспоминать анекдоты о разных деревушках. Но всякий раз гнев брал вверх, и она снова набрасывалась на кучера.

Ума была заинтригована, ведь говорили эти двое на конкани и она ничего не понимала. О чем они могли спорить так яростно – просто настоящий семейный скандал?

– Долли, Долли, – потрясла она подругу за колено, – что, черт возьми, происходит?

– Ничего. – Долли плотно сжала губы. – Ничего особенного. Все в порядке.

Они направлялись в храм Бхагавати, что стоял на голой скале над бухтой, окруженный стенами средневековой крепости Ратнагири. Едва гаари остановилась, Ума подхватила Долли под руку и повела к полуразрушенным бастионам. Они взобрались на зубчатую стену и огляделись. Под ними стена уходила отвесно вниз, обрываясь в море сотней футов ниже.

– Долли, я хочу знать, в чем дело.

Долли растерянно покачала головой:

– Я хотела бы рассказать, но не могу.

– Долли, ты не можешь взять и наорать на моего кучера, а потом отказываться говорить, о чем шла речь.

Долли заколебалась, и Ума продолжила настаивать:

– Ты должна сказать мне, Долли.

Закусив губу, Долли пристально посмотрела прямо в глаза подруге.

– Если я скажу, обещаешь не рассказывать администратору?

– Да, конечно.

– Даешь слово?

– Официально. Даю слово.

– Дело касается Первой принцессы.

– Продолжай.

– Она беременна.

Ума ахнула, в изумлении прижав ладонь к губам.

– А кто отец?

– Мохан Савант.

– Ваш кучер?

– Да. Вот поэтому ваш Канходжи так злится. Он дядя Моханбхая. Их семья хочет, чтобы королева дала согласие на брак, чтобы ребенок не родился бастардом.

– Но, Долли, как может королева позволить своей дочери выйти замуж за кучера?

– Мы не считаем его простым кучером, – резко возразила Долли. – Для нас он Моханбхай.

– Но его семья, его происхождение?

Долли с отвращением взмахнула рукой.

– Ох, индийцы, – фыркнула она. – Все вы одинаковы, все помешаны на ваших кастах и организации правильных браков. В Бирме женщина, если она любит мужчину, свободна делать что пожелает.

– Но, Долли, – возразила Ума, – я слышала, что королева крайне щепетильна в подобных вопросах. Она считает, что в Бирме нет мужчин, достойных ее дочерей.

– Это ты про список будущих мужей? – Долли засмеялась. – Но, понимаешь, это просто имена. Принцессы ни с кем из них и знакомы не были. Выйти замуж за кого-то из них дело сложное, государственное. А вот то, что произошло между Моханбхаем и принцессой, вовсе не сложно. Это как раз очень просто: они обычные мужчина и женщина, которые провели вместе годы, живя внутри одних и тех же стен.

– Но королева? Неужели она не гневается? А король?

– Нет. Видишь ли, все мы очень привязаны к Моханбхаю, а Мин и Мибия больше других. Думаю, мы все немного любим его, каждый по-своему. Он вместе с нами прошел через все, он всегда оставался рядом. Мы, в некотором смысле, живы благодаря ему, он помог нам сохраниться в добром здравии. Единственный человек, который огорчен случившимся, это сам Моханбхай. Он думает, что твой муж посадит его в тюрьму, когда обо всем узнает.

– А принцесса? Как она себя чувствует?

– Как будто родилась заново, как будто ее вызволили из дома смерти.

– А ты, Долли? Мы никогда не говорили о тебе и твоем будущем. Есть ли у тебя планы выйти замуж, иметь собственных детей? Ты никогда об этом не задумывалась?

Долли прислонилась к стене, глядя на бушующее внизу море.

– Сказать по правде, Ума, раньше я все время думала о детях. Но как только мы узнали о ребенке принцессы – ребенке Моханбхая, – случилась странная вещь. Все подобные мысли разом улетучились из моей головы. Сейчас, просыпаясь, я чувствую, что это мой ребенок, что он растет внутри меня. Сегодня утром я слышала, как девочки расспрашивали Первую принцессу: “Малыш растет?”, “Ты чувствовала ночью, как он ворочается?”, “Это малышка? Где сейчас ее пяточки?”, “Можно потрогать ее головку?” А мне не нужно было ни о чем спрашивать, я чувствовала, что могу ответить на любой такой вопрос, как будто это мой собственный ребенок.

– Но, Долли, – мягко проговорила Ума, – это не твой ребенок. Как бы тебе ни хотелось, но он не твой и никогда не будет твоим.

– Тебе это, должно быть, кажется очень странным, Ума. Я понимаю, как это выглядит для человека со стороны, такого, как ты. Но для нас все иначе. В Аутрем-хаус мы живем очень тесной жизнью. Каждый день на протяжении двадцати лет мы просыпаемся под одни и те же звуки, слышим одни и те же голоса, видим одни и те же лица и пейзажи. Нам пришлось довольствоваться тем, что имеем, искать то счастье, которое можем найти. Для меня не имеет значения, кто вынашивает этого ребенка. В глубине души я чувствую, что несу ответственность за его зарождение. Достаточно того, что он приходит в нашу жизнь. Он станет моим.

Взглянув на Долли, Ума увидела, что глаза ее полны слез.

– Долли, разве ты не видишь, что после рождения этого ребенка все изменится? Привычная вам жизнь в Аутрем-хаус закончится. Долли, ты должна уйти, пока можешь. Ты вольна уйти – лишь ты остаешься здесь по своей воле.

– И куда я пойду? – улыбнулась Долли. – Это единственное место, которое я знаю. Это мой дом.

10

Когда полные тиковых бревен чаунги, порожденные муссоном, вливались в Иравади, это было похоже на столкновение поездов. Разница заключалась в том, что эта катастрофа непрерывно нарастала, длилась много дней и ночей, несколько недель. Река к тому времени превращалась в разбухший яростный поток, изнуренный перекрещивающимися течениями и изрытый водоворотами. Когда притоки врывались в реку, двухтонные бревна, кувыркаясь, взлетали в воздух, пятидесятифутовые стволы подпрыгивали над водой, словно запущенные озорниками плоские камешки. Грохот напоминал артиллерийскую канонаду, а звуки взрывов разносились на многие мили вглубь материка.

Именно в этих местах, где река встречалась со своими притоками, прибыль тиковых компаний подвергалась максимальному риску. В это время года течение Иравади становилось настолько стремительным, что дерево можно считать потерянным, если его быстро не доставить к берегу. Именно здесь по необходимости бревна передавали от наземных носильщиков водным, от у-си и слонов – матросам и плотовщикам.

Слияния водных потоков охраняли специальные ловцы, которые вытаскивали бревна из реки, за скромные три анна за бревно пловцы устраивали живую сеть через всю реку, вытягивая стволы из бурного течения и направляя к берегу. К началу сезона целые деревни снимались с места и перебирались к реке, занимая удобные позиции. Дети дежурили вдоль берега, в то время как старшие по грудь в воде шныряли между гигантскими стволами, пританцовывая вокруг бурлящих тиковых водоворотов. Некоторые из ловцов возвращались на берег, лежа ничком на пойманном бревне, другие сидели верхом, свесив ноги. Были и те, кто стоял в полный рост, цепкими пальцами ног управляя вертлявым, поросшим мхом стволом, – это были владыки реки, признанные ловцы-мастера.

Доставленные к берегу бревна пришвартовывали и закрепляли. Когда их набиралось достаточно, опытные плотогоны связывали их вместе в плот. Все плоты были одинакового размера, количество бревен установлено распоряжением компании, ровно триста шестьдесят в каждом, круглое число – тридцать дюжин. По одной тонне или даже больше на бревно – каждый такой плот имел тоннаж небольшого линкора, а его палуба вполне могла вместить ярмарку или армейский плац. В центре каждой из этих плавучих платформ стояла хижина, выстроенная плотогонами для команды. Как и временные жилища в тиковых лагерях, эти плавучие хижины возводились за считаные часы. И точно так же они были совершенно одинаковыми в плане, но всегда различными по исполнению – одна выделялась быстрорастущими побегами дикого винограда, другая – курятником или даже навесом для свиньи или козы. На каждом плоту имелась высокая мачта и шест с охапкой травы на верхушке – подношение речным натам. Прежде чем отправить плоты в плавание, им присваивали номера, которые должны быть вывешены на мачтах вместе с флагом компании, которой они принадлежат. Плоты двигались только от рассвета до заката, покрывая в день от десяти до пятнадцати миль, приводились в движение исключительно течением реки и управлялись лишь веслами. Путешествие в Рангун из дальних лесов могло занять пять недель или даже больше.

Каждый сезон Раджкумар находил тот или иной предлог, чтобы провести хотя бы несколько дней на этих плотах. Было какое-то гипнотическое наслаждение в цикличности ритма жизни на этих громадных прямоугольных платформах – в контрасте между восхитительной томностью дневных часов, когда зачастую заняться было нечем, кроме как наблюдать за волочащимся по воде рыболовным крючком, и напряженным волнением закатной швартовки, когда тросы с шипением летают между палубой и берегом и всем приходится бегать гасить дымящееся дерево. Несмотря на свои огромные размеры, плоты были хрупкими, и, натолкнувшись на перекат или песчаную отмель, они могли развалиться в считаные минуты. Крепкая с виду поверхность их была обманчива, как зыбучий песок. Между бревнами постоянно открывались и закрывались тысячи щелей, каждая из которых была маленькой, но смертельной ловушкой для застрявшей лодыжки.

Многие из плотогонов были родом из Читтагонга, и для Раджкумара было особым удовольствием вернуться к диалекту своего детства; смаковать на языке памятную остроту дала с рыбьими головами или джол[48] с рыбьими хвостами, приправленных семечками нигеллы и горчицей; вновь следить, как меняется течение реки – замедляется по мере того, как она растекается по равнине, а потом вновь резко ускоряется, приближаясь к ущелью; наблюдать за неожиданными переменами пейзажа – то зеленый густой лес, то выжженная красная пустыня, усеянная скелетами иссохших, опаленных солнцем пальм.

Из всех речных видов самым странным был тот, что открывался чуть южнее великого вулканического пика горы Поупа. Иравади здесь описывала широкую плавную дугу, разливаясь в невиданную ширину. На восточном берегу реки появлялась гряда невысоких зловонных курганов. Эти холмы были покрыты густым илом, массой, которая по временам сама собой воспламенялась под жарким солнцем, выбрасывая в реку струи огня. По ночам часто можно было увидеть маленькие колеблющиеся языки пламени, ковром покрывающие склоны.

Местные жители называли этот ил земляным маслом; он был темного, переливающегося зеленого цвета – цвета крыльев навозной мухи. Он сочился из скал, подобно поту, собираясь в блестящие, подернутые зеленой пленкой лужицы. Местами лужи сливались вместе, образуя ручьи и речушки, маслянистую дельту, которая веером растекалась вдоль берегов. Запах этого “масла” был настолько сильным, что разносился по всей Иравади, и лодочники энергичнее махали веслами, проплывая мимо этих склонов, мимо земли вонючих ручьев – Енанджауна.

Это было одно из немногих мест в мире, где нефть сама собой просачивалась на поверхность земли. Задолго до открытия двигателя внутреннего сгорания это земляное масло уже имело неплохой рынок сбыта, его широко использовали в качестве мази для лечения некоторых кожных заболеваний. Купцы приезжали в Енанджаун даже из далекого Китая, чтобы добыть этого вещества. Сбор нефти был делом местного народа горящих холмов, племени, известного как твин-за, – сплоченная скрытная группа изгнанников, беглецов и чужестранцев.

На протяжении поколений семьи твин-за держали за собой персональные источники и прудики, собирая нефть ведрами и тазами и отвозя ее в ближайшие городки. Многие из резервуаров Енанджауна использовались так долго, что уровень нефти опустился ниже поверхности земли, вынуждая их владельцев копать ямы. В результате некоторые из прудов постепенно превратились в колодцы глубиной в сотню футов и больше – гигантские пропитанные нефтью ямы, окруженные горами вынутого песка и грунта. Некоторые из этих колодцев были выработаны настолько, что внешне напоминали маленькие конические вулканы с крутыми склонами. На такой глубине нефть нельзя уже было зачерпнуть, просто опустив туда ведро, и твин-за опускались туда сами, на веревках, задерживая дыхание, как ловцы жемчуга.

Частенько, когда плот причаливал не слишком далеко от Енанджауна, Раджкумар ходил посмотреть, как работают твин-за. Стоя на краю колодца, он наблюдал, как человек спускается в шахту, медленно вращаясь на стропе. Веревка через блок привязана к его жене, другому родственнику или домашней скотине. Они опускали его, поднимаясь по склону холма, а почувствовав, как он дергает за другой конец, вытаскивали наружу, спускаясь вниз. Устья колодцев были скользкими от пролитой нефти, и нередко неосторожные работники и маленькие дети сваливались туда. Часто эти падения оставались незамеченными: никаких брызг, лишь легкая рябь. Невозмутимость – одно из свойств нефти, на ее поверхности нелегко оставить след.

После посещения Енанджауна пропитанные нефтью призраки преследовали воображение Раджкумара. Каково это – утонуть в такой слизи? Почувствовать, как зеленая жижа цвета крыльев навозной мухи смыкается над твоей головой, заливает уши и ноздри?

Когда ему было восемнадцать, Раджкумар наткнулся в Енанджауне на необычное зрелище. Он заметил пару иноземцев, белых, расхаживающих от колодца к колодцу. С того времени, когда бы он ни возвращался туда, на нефтяных склонах появлялось все больше и больше европейцев, вооруженных инструментами и геодезическими треногами. Они приезжали из Франции, Англии и Америки и, говорят, предлагали твин-за хорошие деньги, выкупая их скважины и колодцы. На холмах стали подниматься деревянные обелиски, похожие на деревянные пирамиды, внутри которых беспрестанно стучали по земле огромные механические клювы.

В одно из посещений Енанджауна на плот Раджкумара взяли пассажира. Его звали Бабурао, и был он из Гунтура, из Индии. Волосы так густо покрывали его тело, что даже когда на нем была всего лишь одна хлопковая безрукавка, казалось, что он одет в тонкую проволочную сетку. У него была куча денег, и поздно вечером он щедро наливал плотогонам выпивку. Он называл себя майстри, вербовщик, и только что привез сорок восемь куринги с востока Индии в Енанджаун. Нигде не сделаешь деньги быстрее, рассказывал он. Иностранные компании разрабатывают нефть и отчаянно нуждаются в рабочих. Им нужны люди, и они готовы щедро платить. В Бирме рабочих найти трудно, мало кто из бирманцев настолько беден, чтобы мириться с такими условиями, как в Енанджауне. Но у нас в Индии, рассказывал Бабурао, несметные тысячи людей, которые до того отчаянно стремятся уехать, что готовы подписаться на многолетние заработки. Молодой парень вроде Раджкумара мог бы быстро разбогатеть на этом деле. Что может быть легче? Нужно всего лишь несколько сотен рупий, чтобы оплатить проезд в одну сторону для нанятых.

Раджкумар медленно побрел к краю плота, закурил чируту и улегся плашмя на бревна. Лицо его оказалось в нескольких дюймах от воды, и косяки крошечных речных рыбок поднялись к поверхности, чтобы подхватить падающий пепел. Встреча с майстри случилась ровно в тот момент, когда вопросы о будущем не выходили у него из головы. Почти весь прошлый год Сая Джон твердил, что Раджкумару надо решать, что делать дальше: “Славные деньки в качестве моего луга-лей подходят к концу. Пришло время найти собственное место в мире”.

Больше всего на свете Раджкумар хотел заниматься торговлей тиком, потому что знал, что никогда не будет так хорошо знаком ни с каким иным ремеслом. Но проблема заключалась в том, что он не обладал никакими специальными умениями, которые позволили бы работать в компании в качестве у-си или плотогона. Впрочем, и перспектива зарабатывать жалкие двадцать-тридцать рупий в месяц не слишком привлекала. Что тогда?

Лучший способ войти в тиковый бизнес, решил Раджкумар, это приобрести лесной склад. В своих путешествиях вниз по реке он время от времени останавливался в речном порту Хензада. Там теперь жил его старый друг До Сай со своей женой Нау Да и двумя детьми. Он работал на небольшом складе, командовал парой слонов. До Сай предложил Раджкумару организовать собственную лесную биржу: владение складским хозяйством – хороший способ входа в торговое дело.

– Ты можешь начать с малого, – сказал он. – Хотя бы с одного слона. Я буду работать с тобой за половину обычного жалованья в обмен на долю в бизнесе.

Все, что нужно было, это первоначальное вложение капитала.

Раджкумар взял за правило никогда не забирать больше определенной части своего жалованья, а остальное класть на банковский счет Сая Джона. Но за все эти годы его сбережения составляли не больше пары сотен рупий. Чтобы завести тиковую биржу, требовалось несколько тысяч – слишком много, чтобы занимать у Сая Джона. С другой стороны, поездка в Индию с Бабурао обойдется немногим дороже, чем позволяет его нынешний капитал. А если удастся уговорить Сая Джона одолжить недостающее, тогда через несколько лет у него будет достаточно, чтобы открыть свое дело.

Вернувшись в Мандалай, Раджкумар дождался удобного момента для разговора с Сая Джоном.

– Мне нужно в долг всего несколько сотен рупий, – скромно произнес он, не вдаваясь в излишние объяснения. – И они вернутся с лихвой. Сая?

Через три месяца Раджкумар уехал в Индию с Бабурао. Путь от Рангуна до Калькутты занял четыре дня, и еще четыре ушло на поездку вниз по побережью в сторону Мадраса. В небольшом торговом городке Бабурао нанял две повозки, запряженные волами, нарядил их в праздничные попоны. Купил на базаре несколько мешков обжаренного риса и нанял полдюжины искусно владеющих дубинками латиялов в качестве охраны.

Они отправились в путь под грохот барабанов, шествие напоминало свадебную процессию, движущуюся к месту церемонии. По пути Бабурао расспрашивал встречных о ближайших деревнях. Богатые они или бедные? Владеют ли крестьяне землей или арендуют? Представители каких каст там живут?

Они остановились в маленьком селении – кучка ветхих домишек, сгрудившихся вокруг громадного дерева баньяна. Бабурао уселся под деревом и велел барабанщикам начинать. Вся жизнь в деревне разом остановилась. Мужчины бегом примчались с поля, побросав запряженных волов. Ребятишки ринулись, спотыкаясь и падая, прямиком через рисовые чеки. Из хижин вышли женщины с младенцами на руках.

Бабурао созывал всех в тень баньяна. Когда собралась достаточно плотная толпа, он заговорил, голос его звучал так, словно он благоговейно декламировал священные строки Рамаяны. Он говорил о земле золота, Бирме, которую Британский Сакар[49] объявил частью Индии. Он показал на платок с кистями, обернутый вокруг его шеи, и предложил слушателям пощупать его; он воздел вверх руки, чтобы каждый мог увидеть его золотые перстни с рубинами. Все это, сказал Бабурао, из Бирмы, золотого края. Пока он не отправился туда, у него самого не было ничего, ни козы, ни коровы.

– И все это может быть и вашим, – убеждал Бабурао крестьян. – Не в следующей жизни. Не через год. Прямо сейчас. Это может быть вашим уже сейчас. Нужно лишь, чтобы крепкий мужчина из вашей семьи поставил отпечаток пальца вот на этой бумаге.

Он зачерпнул из бархатного мешочка пригоршню серебряных монет и высыпал обратно с громким звяканьем.

– Есть здесь кто-нибудь, у кого имеются долги? Есть среди вас тот, кто задолжал землевладельцу? Вы можете разобраться со своими обязательствами прямо сейчас, прямо здесь. Как только ваши сыновья и братья поставят отпечаток на этом контракте, эти деньги станут вашими. А через несколько лет они заработают достаточно, чтобы выкупить себя. И тогда они будут вольны или вернуться, или остаться в Бирме, как пожелают.

Пятнадцать человек подписали контракт в этой деревне и двадцать три – в следующей, некоторые с охотой сами бросились вперед, других подтолкнули родственники, а чьи-то руки были насильно прижаты к бумаге отцами и братьями. С маленькими коробками и узелками с одеждой в руках бедолаги побрели следом за повозкой Бабурао в город. Латиялы прикрывали тылы, следя, чтобы никто не отстал. Каждые несколько часов они останавливались перекусить рисом с солью.

Когда добрались до побережья, Бабурао нанял лодку до Калькутты. Многие из мужчин никогда прежде не видели моря. Волны пугали их, и ночью один из нанятых прыгнул за борт. Бабурао прыгнул следом и затащил парня обратно в лодку. Неудачливый беглец наглотался воды. Он был вялым, тощим, с торчащими костями. Барбурао перекинул парня через борт лодки, согнув его пополам над планширом. Потом взгромоздился сверху, прижав корпус коленом. Ритмично толкая ногой, он прижимал парня к балке, надавливая на желудок, пока проглоченная вода не потекла изо рта вместе с губчатой массой соленого риса.

– Куда это ты собрался? – почти нежно ворковал Бабурао, как будто напевал песню своей возлюбленной. – А как же деньги, что я отдал твоему отцу, чтобы он мог выплатить долг? Что пользы от твоего трупа и для него, и для меня?

В Калькутте они сели на пароход “Дафферин”, принадлежавший британской компании. У Бабурао был уговор со стюардом: поскольку он, со своим бизнесом, был ценным клиентом, ему предоставили бесплатный проезд вторым классом. Прикарманив деньги Раджкумара, Бабурао позволил тому спать на полу в своей каюте. Тридцать восемь мужчин, прибывших с ними, отправили вниз, в охраняемый трюм на корме судна.

Там уже обретались пара тысяч других будущих иммигрантов. По большей части мужчины, но были среди них и полторы сотни женщин. В задней части, выступая над кильватерным следом корабля, была закреплена узкая деревянная платформа с четырьмя отверстиями, служившими гальюном. Качка была сильной, и вскоре пол в трюме заливала рвота вперемешку с мочой. Дурно пахнущий слой слизи переливался туда-сюда вместе с качкой корабля, поднимаясь вдоль стен на несколько дюймов. Новые работники сидели, сбившись в кучку, на своих сундучках и узлах. Едва показалась земля, побережье Аракана, несколько человек прыгнули за борт. К третьему дню плавания количество людей в этом загоне сократилось на несколько дюжин. Тела умерших на борту перенесли на корму и сбросили в пенистый след корабля.

В рангунском порту Бабурао обнаружил, что недосчитался двух человек. Он не особенно огорчился.

– Двое из тридцати восьми – это неплохо, – пояснил он Раджкумару. – Иногда я терял и по шесть.

Вместе они доехали до Енанджауна, а потом Раджкумар сказал Бабурао, что ему нужно в Мандалай. Но слукавил. Раджкумар двинулся в северном направлении, но едва между ним и Бабурао пролегло достаточное расстояние, повернул обратно, прямиком в Рангун. В маленькой лавке на Могол-стрит он купил золотую цепочку и перстень с ярким изумрудом. Потом вернулся в порт и сел на “Дафферин”. Во время плавания с Бабурао он заключил собственный договор со стюардами судна, и теперь его самого по праву встречали как самостоятельного майстри.

Раджкумар отправился в тот же район, где побывали они с Бабурао. На том же самом рынке нанял повозку и тех же самых латиялов. Ему удалось завербовать пятьдесят пять мужчин и трех женщин. По пути в Калькутту, памятуя о том, что случилось в прошлый раз, он всю ночь в лодке не смыкал глаз, приглядывая за завербованными. И, разумеется, в ночи один из мужчин попытался потихоньку шмыгнуть за борт. Раджкумар был крупнее и решительнее, он был настороже, и потому не пришлось прыгать в море. Он за волосы вытащил парня из воды и держал его на весу в назидание остальным. Ему удалось привезти в Енанджаун всю группу в целости и сохранности, а там он продал их контракты местному начальству. Денег хватило, чтобы вернуть долг Сая Джону.

Прошло три года, прежде чем До Сай нашел обещанный тиковый склад. К тому времени Раджкумар еще восемь раз съездил в Индию. Его сбережения теперь составляли почти две трети от запрашиваемой за склад цены. Недостающее одолжил Сая Джон.

Склад располагался в Рангуне, недалеко от Нижней Киминдайн-роуд. В этом районе было много лесопилок, и в воздухе всегда стоял запах древесных опилок. Неподалеку, в Санчаунге, находилось индуистское место кремации, и порой ветер, меняя направление, приносил клубы пепла, поднимавшиеся над погребальными кострами. Вокруг участка тянулась кирпичная стена, а сзади примыкал узкий причал, языком высовывавшийся над рекой Рангун. Во время отлива берег реки превращался в обширную отмель из мягкого ила. Перед складом стояли два домишки, сооруженные из обломков древесины и крытые тростником. Раджкумар поселился в том, что поменьше, в другом обосновались До Сай, Нау Да и их дети, которых теперь было четверо.

В свой первый визит на склад Сая Джон отобедал в доме у До Сая и Нау Да. Сая Джон раньше не знал, что До Сай деловой партнер Раджкумара, но, узнав, не слишком удивился. Раджкумар всегда отличался своеобразным упрямым постоянством, это качество довольно сильно отличалось от преданности, но было не менее стойким. В его жизни, казалось, снова и снова появлялись одни и те же тени, как на занавесе кукольного театра.

На следующий год Сая Джон частично отошел от дел и переехал из Мандалая в Рангун. Продажа фирмы сделала его богатым человеком. Он устроил себе небольшую контору на Меркант-стрит и купил квартиру на Блекберн-лейн. В квартиру он приобрел много всякой мебели, надеясь на скорое возвращение домой сына, Мэтью. Но мальчик жил теперь далеко как никогда раньше – родня увезла его в Сан-Франциско, и он написал отцу, что учится в католической семинарии. О возвращении не было сказано ни слова.

Имея в распоряжении свободное время, Сая Джон начал совершать долгие прогулки, выводя подышать своих птичек. Лесная биржа Раджкумара находилась всего в получасе ходьбы от его дома, и вскоре у Сая Джона появился своеобразный ритуал – непременно по пути заглянуть в гости, с птичьей клеткой в руке и с газетой под мышкой.

Однажды утром Раджкумар с нетерпением поджидал его у ворот.

– Вы сегодня опаздываете, Сая.

– Опаздываю? Куда?

– Опаздываете с газетой, Сая. – Раджкумар почти выхватил “Рангун Газетт” из рук Сая Джона. – До Сай слышал в доках, что индийская железнодорожная компания собирается опубликовать объявление про тендер на поставки шпал.

– Подряд на поставки шпал?

Майна в клетке Сая Джона защебетала, подражая веселому хихиканью хозяина.

– И что с того, Раджкумар? Контракт с железнодорожной компанией будет означать доставку тысяч тонн тика. Чтобы поставлять древесину в таком масштабе, тебе понадобятся большие команды у-си, пе-си, плотогонов, агентов, администраторов. А у тебя есть только До Сай и один слон. Как ты собираешься выполнять условия такого контракта?

– Эта железнодорожная компания маленькая и новая, Сая, им необходимы недорогие поставщики. Мне не нужно начинать с приобретения древесины, я начну с контракта. Как только я его получу, древесина появится автоматически. Вот увидите. Здесь десятки переполненных складов. Как только они узнают, что я предлагаю аванс, все прибегут ко мне.

– А откуда ты возьмешь деньги на этот аванс?

– Что за странный вопрос, Сая, – чуть застенчиво улыбнулся Раджкумар. – У вас, разумеется. Почему бы не предоставить такую возможность ближнему?

– Но оцени риски, Раджкумар. Крупные английские компании могут уничтожить тебя, превратить в посмешище для всего Рангуна. Тебя могут вышвырнуть из бизнеса.

– Да взгляните, что я имею сейчас, Сая. – Раджкумар жестом обвел свое убогое жилище и полупустой склад. – Это же ничуть не лучше придорожной забегаловки, с таким же успехом я мог продолжать мыть котлы у Ма Чо. Если я собираюсь заставить этот бизнес работать, придется рисковать.

– Подумай, Раджкумар, подумай. Ты только начинаешь. Ты понятия не имеешь, как делаются такие дела в Рангуне. Все эти воротилы знакомы друг с другом. Они ходят в одни и те же клубы, ужинают в одних и тех же ресторанах, ставят деньги на лошадей друг друга…

– Не только воротилы всегда в курсе всего, Сая, – возразил Раджкумар. – Если я узнаю, сколько намерены предложить другие компании, то моя заявка сможет победить.

– И как ты намерен это выяснить?

– Пока не решил, Сая. Но, похоже, у меня есть способ. Посмотрим.

– Но, Раджкумар, ты ведь даже не умеешь читать по-английски, как ты будешь вносить заявку?

– Это правда, – ухмыльнулся Раджкумар. – Я не умею читать по-английски, Сая, но говорить научился. А зачем мне читать, если вы это можете сделать за меня? Сая?

Итак, Сая Джону пришлось заняться оформлением документов для участия в тендере. Именно к нему отправился Раджкумар с ответным письмом от компании.

Разломав красную сургучную печать, Сая Джон, не веря своим глазам, громко закричал:

– Раджкумар! Директора Чота-Нагпурской железнодорожной компании приглашают тебя встретиться на следующей неделе. Они приезжают в Бирму рассмотреть заявки. Ты должен явиться в офис Чартеред-Банка на Стрэнде в четверг в десять утра. – Сая Джон недоверчиво поцокал языком, поднимая взгляд от хрустящих листков бумаги. – Раджкумар, я и представить не мог, что ты зайдешь так далеко.

– Я же говорил вам, Сая, – улыбнулся Раджкумар. – Я разузнал, что предлагают другие компании, и внес самую выгодную заявку.

– А как тебе удалось разузнать?

Раджкумар покачал головой:

– Это останется моим секретом, Сая.

– Сейчас твой секрет тебе не поможет. Эта встреча все решит. Вот о чем тебе нужно подумать. – Сая Джон критическим взглядом окинул зеленую лоунджи Раджкумара и старую потрепанную рубаху из пинни[50]. – К примеру, что ты намерен надеть? В Чартеред-Банк в такой одежде тебя на порог не пустят.

На следующий день Сая Джон явился на склад в сопровождении франтоватого молодого человека.

– Это У Ба Кьяу, – представил он парня Раджкумару. – Служил камердинером у английского плантатора в Маймьо. Он научит тебя разным вещам, как, например, есть по-европейски с помощью ножа и вилки. Купи именно то, что он велит, и делай в точности так, как он скажет.

Утром в назначенный день Сая Джон подъехал к складу в нанятой коляске, одетый в свой лучший черный костюм и новую шляпу, вооруженный ротанговой тростью. Раджкумара он застал в доме – уже полностью одетый, в новой сорочке и брюках, юноша неподвижно застыл, пока У Ба Кьяу колдовал над его галстуком.

Когда с нарядом было покончено, Сая Джон оглядел Раджкумара и пришел к выводу, что придраться не к чему: костюм, как положено, скромный и черный, галстук повязан аккуратно, воротничок загнут под нужным углом. Да, одежда не так хорошо сшита, как в Сингапуре или Гонконге, но для Рангуна это более чем приемлемо. В любом случае, независимо от того, сколько заплачено за костюм и насколько хорошо он сидит, можно быть уверенным, что Раджкумара никогда не примут за человека, родившегося в богатстве. Была в его лице жесткая грубоватость, которая это гарантировала.

– Я пойду с тобой, Раджкумар, – сказал Сая Джон. – Просто на счастье.

В банке кассир-индиец проводил их вдвоем в приемную. К своему удивлению, Сая Джон выяснил, что Раджкумар уже знаком с этим человеком – его звали Д. П. Рой.

– Все готово, – вполголоса произнес мистер Рой. – Директора сейчас в зале заседаний. Вас скоро пригласят.

Кассир удалился, и они остались вдвоем. В огромной комнате было сумрачно, а глубокие кожаные кресла пропахли сигарным дымом. После долгого ожидания явился лакей в тюрбане и позвал Раджкумара. Сая Джон тоже поднялся, намереваясь произнести несколько ободряющих слов. Но, едва открыв рот, умолк, глядя на Раджкумара. Его внезапно поразило осознание того, что этот некогда луга-лей теперь настолько уверен в себе, настолько спокоен, что любые слова тут будут излишни. Сая Джон отодвинулся на шаг-другой, чтобы получше рассмотреть юношу. И под этим новым углом зрения ему вдруг показалось, что он смотрит на человека, которого никогда прежде не знал, на совершенно новое, преображенное существо, грозно внушительное и властное. В этот момент перед глазами Сая Джона промелькнуло ясное видение того мандалайского утра, когда он мчался по переулку, чтобы спасти Раджкумара, – он вновь увидел его мальчиком, одиноким брошенным калаа, индийцем-оборвышем, который оказался слишком далеко от родного дома. Уже тогда мальчик прожил целую жизнь, и, судя по его нынешнему виду, теперь он начинает еще несколько новых.

А потом Раджкумар сделал то, чего никогда не делал прежде. Уже почти в дверях он остановился и наклонился, чтобы коснуться стоп Сая Джона, как делают индийцы.

– Благословите меня, Сая.

Сая Джон чуть повернул голову, скрывая слезы, заволакивающие глаза.

– Никто не может отказать человеку в том, что по праву принадлежит ему. Контракт будет твоим, Раджкумар. Я ошибался, сомневаясь в этом.

11

Почта приходила дважды в неделю, и ее доставляли прямиком в кабинет администратора в здании суда. Письма на имя Умы администратор отправлял в резиденцию с посыльным. Обычно ей писали только родители, но пару раз в месяц приходили книги или журналы из магазина в Калькутте.

В дни доставки почты Ума часами грезила под священным фикусом. Если на этот день выпадала одна из ее официальных встреч, она бывала раздраженной и нетерпеливой, спеша как можно скорее вернуться к своим письмам. Она представляла, как дома в Калькутте мама пишет ей, сидя в постели и беспокоясь, как бы не опрокинуть чернильницу на простыни.

Однажды утром посыльный принес письмо с необычной маркой. На конверте администратор подписал “Из Рангуна”. Перевернув конверт, Ума увидела на обороте имя своего дяди, Д. П. Рой. Она удивилась: уже много лет от него ничего не было слышно. Но после замужества Ума не раз получала письма от давно забытых родственников – ее муж был влиятельным человеком, который мог решать проблемы. Видимо, дядюшке что-нибудь нужно.

Она прихватила письмо с собой под фикусовое дерево. Как и ожидалось, дядя обращался с просьбой, от имени своего друга – Раджкумара Раха, у которого дела в Бомбее. Этот человек выразил горячее желание нанести краткий визит в Ратнагири. Он жаждал выразить почтение бывшим королю и королеве.

Я был бы невероятно признателен, Ума, если бы твой супруг устроил для Раджкумара-бабу прием у бывшего короля. Каким-то образом узнав о моей связи с администратором, он специально обратился ко мне с просьбой о помощи в этом вопросе. Могу добавить, что я обязан Раджкумару-бабу, он оказал мне ряд дружеских услуг, – и, откровенно говоря, многие члены нашей бенгальской общины в Рангуне получили от него помощь того или иного рода.

Раджкумар-бабу, говорилось дальше в письме, много лет прожил в Рангуне, но контакты с другими бенгальцами города поддерживал редко. И вдруг в одно прекрасное утро он обрушился градом среди ясного неба прямо в храм Дурги на Спарк-стрит, где собирались все индуисты города. Он явился в костюме, идеально соответствовавшем случаю – накрахмаленное белое дхоти[51] и панджаби[52] с золотыми пуговицами. Чтобы облегчить вступление в общину, он предусмотрительно принес существенное пожертвование пурохиту[53].

Выяснилось, что господин Раха занимается торговлей тиком. Он намеревался подавать заявку на очень большой контракт и пришел просить пурохита помолиться за него. Как и все его сородичи, пурохит обладал развитым чутьем голодного тигра, когда дело касалось потенциальной добычи. Он не просто благословил. Храм посещали несколько сотрудников больших европейских банков и тиковых компаний, и пурохит определил для себя цель – представить Раджкумара-бабу всем этим людям.

Следующие несколько дней между Спарк-стрит и Меркант-стрит, между Калибари и конторами тиковых компаний туда-сюда летали сообщения. В итоге, когда дирекция Чота-Нагпурской железнодорожной компании объявила о своем решении, все узнали, что господин Раджкумар Раха, имя которого тогда никому не было известно в мире торговли тиком, сумел перебить цену, предложенную всеми крупными компаниями.

Только на одном этом контракте Раджкумар-бабу заработал восемь лакх[54] рупий чистой прибыли – целое состояние. В благодарность он фактически перестроил храм: полы вымостили мрамором, стены святилища позолотили, а для пурохита и его семьи возвели новый прекрасный дом. С тех пор он добился еще ряда успехов и достиг высокого положения в деловом мире. И все это в тридцать лет, еще не успев жениться.

Ты поймешь, что я имею в виду, Ума, когда говорю, что наш Раджкумар-бабу не из тех людей, к обществу которых ты привыкла. Ты, возможно, найдешь его несколько грубым и неотесанным. И, несомненно, удивишься, узнав, что хотя он свободно говорит на нескольких языках, включая английский и бирманский, но при этом абсолютно неграмотен и едва умеет написать свое имя.

Дома в Индии у такого человека, как Раджкумар-бабу, было бы мало шансов получить признание в обществе таких людей, как мы. Но здесь, в Бирме, правила немного мягче. Некоторые из самых богатых людей в городе индийцы по происхождению, и большинство из них начинали, не имея ничего, кроме жестяного сундучка и узла с одеждой.

Я прекрасно понимаю, что в Индии человек вроде Раджкумара-бабу едва ли смеет надеяться, что ему окажет гостеприимство – и вообще впустит в дом – окружной администратор. Но ты должна принять во внимание, что он так долго прожил в Бирме, что стал теперь более бирманцем, чем индийцем, и его вполне можно считать иностранцем. Надеюсь, вы учтете это, и напоминаю, что я, со своей стороны, безусловно, был бы очень признателен за вашу снисходительность в этом вопросе.

В дни получения корреспонденции дома появлялось также особое лакомство – свежий лед, доставляемый пароходом из Бомбея. И вечерами администратор любил посидеть в саду в плетеном кресле с бокалом ледяного напитка. Ума подождала, пока мужу подадут виски, прежде чем зачитать ему письмо дяди. Когда она закончила, администратор взял у нее листок и перечитал еще раз самостоятельно.

Возвращая письмо, он с сожалением взмахнул рукой:

– Будь это в моей власти, я с удовольствием оказал бы услугу твоему дяде. Но, к сожалению, об этом не может быть и речи. Правительственные инструкции предельно ясны. Их Величества не должны принимать посетителей.

– Но почему? – воскликнула Ума. – Ты же администратор. Ты можешь ему позволить. Никто не узнает.

Муж со стуком опустил стакан на маленький столик около своего кресла.

– Это невозможно, Ума. Я должен отправить запрос в Бомбей, а они перешлют его в Колониальный секретариат в Лондоне. На это уйдут месяцы.

– Только ради одного визита в Аутрем-хаус?

– Наши старейшины, – это была дежурная шутка администратора насчет британских коллег, которых он называл амадер гуруджон[55], – наши старейшины не хотят политических волнений в Бирме. Это их богатейшая провинция, и они не желают рисковать. Король – единственная фигура, которая может объединить страну против них. Там живут десятки племен и народностей. Монархия – единственное, что их связывает. Наши старейшины это понимают и хотят быть уверены, что король позабыт. Они вовсе не стремятся быть жестокими, они просто не хотят мучеников, и все, что им нужно, – чтобы король был стерт из памяти народа, забыт навеки, как старый зонтик в пыльной кладовке.

– Но что может изменить один-единственный гость?

– Он может вернуться домой и рассказать. Что-то может попасть в газеты. Колониальный секретариат не позволяет королю даже фотографироваться – из опасений, что фото может оказаться в Бирме. На днях я получил письмо от женщины-фотографа, из парсов. Она путешествует, фотографируя мир, и хотела заехать сделать несколько снимков в Аутрем-хаус. Я отправил ее просьбу в Бомбей и почти сразу получил ответ: никаких изображений королевской семьи. Такова правительственная политика.

– Но это чудовищно. – Ума с трудом сдерживала слезы.

– Вовсе нет. Простая целесообразность. Думаешь, Бирме пойдут на пользу политические конфликты? Полагаешь, этот парень Раха смог бы разбогатеть, если бы там по-прежнему правил Тибо? Да если бы не англичане, бирманцы взбунтовались бы против этих индийских дельцов и вышвырнули их, как стадо овец.

Ума понимала, что в споре ей мужа не одолеть. Понизив голос, она ласково положила ладонь ему на руку.

– Знаешь, я прошу тебя не ради короля и даже не ради своего дяди.

– Тогда почему?

Ума колебалась.

– Скажи.

– Из-за Долли.

– Долли?

– Она всю жизнь прожила здесь фактически пленницей и не в состоянии даже вообразить другой жизни. Но однажды ей придется покинуть Аутрем-хаус, и куда она денется? Она совсем забыла Бирму, и, думаю, ей нужно просто поговорить с людьми, которые смогут напомнить ей о родине.

– Долли может вернуться в Бирму в любой момент как только пожелает.

– Но у нее нет родных в Бирме, и она там никого не знает. Вот потому-то ей и нужно познакомиться с теми, кто там живет.

Администратор замолчал, и Ума почувствовала, что он постепенно смягчается.

– Это такой пустяк, – подтолкнула она. – Уверена, что можно найти решение.

– Ладно, – в конце концов с некоторым раздражением согласился муж. – Раз уж это так много для тебя значит, полагаю, я могу кое-что сделать.

– Что именно?

– Я могу пригласить этого Раху в качестве своего личного гостя. Скажу, что он родственник жены. И затем, если он пожелает нанести визит в Аутрем-хаус, это будет просто частный визит – ничего официального…

– Как я буду рада…

На следующее утро в Рангун полетела телеграмма дядюшке Умы, сообщающая, что его друга, господина Раху, приглашают посетить Ратнагири; его ждут в качестве личного гостя господина администратора.

12

С прибытием парохода по набережной мгновенно разнеслась весть о том, что на борту находится богатый принц, некий Раджкумар, иностранец, который сорит деньгами. Началась суматоха: кули и носильщики осадили сходни, досужие гуляки медленно выползали из тени на берегу и собирались на пляже.

Раджкумар мирно спал в своей каюте, когда пароход пришвартовался. Его разбудил У Ба Кьяу. Раджкумар имел обыкновение брать с собой несколько своих людей, когда путешествовал за границу. Это был его способ защитить себя от ловушек новых обстоятельств. Данная же поездка вызывала опасения совершенно нового рода, и в результате его свита оказалась даже больше, чем обычно. Наряду со стенографисткой и бухгалтером он захватил с собой У Ба Кьяу, самого доверенного служащего.

Раджкумар отправил У Ба Кьяу вперед отвлечь толпу, а сам незаметно улизнул с корабля. В дальнем конце пристани дожидались два экипажа, один из них от резиденции. Этим утром администратора не было в городе, но он оставил подробные инструкции, как следует принимать гостя. Канходжи должен отвезти его в Дак-бунгало, где гость остановится. Вечером он будет ужинать в резиденции.

Другой экипаж был фаэтоном из Аутрем-хаус. Савант вместе с Канходжи облокотился на перила, наблюдая галдеж и суету на пристани. Но оба кучера были застигнуты врасплох, когда им указали на Раджкумара. Из всей компании он менее всего походил на человека, которого велено было встретить Канходжи.

Доставив Раджкумара в Дак-бунгало, Канходжи вернулся в резиденцию, дабы дать Уме полный отчет о событиях на пристани. Доклад был исключительно подробным: он рассказал Уме и про полусжеванную сигару во рту Раджкумара, и про его затрапезный, неопрятный наряд – мятая лоунджи, засаленный жилет, – и про нечесаные волосы. Ума осталась с чувством неотвязной тревоги. Разумно ли было приглашать такого человека на ужин? Что вообще он ест?

Поразительным образом отступив от традиций, муж доверил организацию ужина Уме. Обычно он сам контролировал проведение мероприятий в резиденции. Не особенно интересуясь домашними делами в целом, он был крайне придирчив к званым ужинам – любил лично проверить, как накрыт стол, в порядке ли сервировка, поправить цветы и указать на тарелки и бокалы, которые нуждались в дополнительной полировке. Именно к нему обращалась прислуга за указаниями, что подавать и какой использовать сервиз.

Когда утром кансама[56] явился узнать насчет меню, Уму это застигло врасплох. Быстренько прикинув, она распорядилась подавать в точности то, что подавали неделей раньше, когда у них ужинал инспектор народного просвещения. Она вспомнила про пастуший пирог, жареную рыбу и бланманже.

– Я хочу, чтобы сегодня вечером подали все вот это, – велела она повару. – Екдум вон хи чииз[57].

Затем, повинуясь импульсу, написала записку суперинтенданту полиции господину Райту, англо-индийцу, приглашая его на ужин вместе с супругой. Господина судью Наиду и госпожу Наиду она уже пригласила – пожилая пара, неизменно приятные люди без претензий. И разумеется, должна была прийти Долли, об этом условились уже давно.

Вечер приближался – Ума старалась припомнить, что муж делал накануне приема. На этот раз в кои-то веки, сказала себе Ума, она будет образцовой мемсахиб. Прошла в столовую, принялась суетиться над приборами, тарелками и цветами. Но когда муж вернулся домой, выяснилось, что можно было и не стараться. На администратора ее усилия не произвели никакого впечатления. Заглянув в столовую проверить результаты ее трудов, он вышел с упреком на лице.

– Рыбные ножи не на своем месте. И на винных бокалах пыль… – Он велел ей все исправить. – Я позже вернусь проверить.

В ожидании гостей Ума сидела у окна, сложив руки на коленях, как примерная школьница. Может, это ошибка, вся эта затея с ужином, с приглашением Долли на встречу с незнакомцем? Может, само ее присутствие здесь тоже ошибка? Такая мысль никогда прежде не приходила в голову, но ее холодная тень стремительно удлинялась в сознании. Это и есть то, что называют предчувствием?

– Мадам… – это были супруги Наиду, седые, высокие, исполненные мягкоголосой доброжелательности, – как приятно…

Следом вошли Райты, а спустя несколько минут – Долли.

Раджкумар явился последним. Поднимаясь приветствовать его, Ума удивилась, что ее первое впечатление оказалось неожиданно благоприятным. Бросив взгляд поверх сложенных ладоней, она отметила, что гость дал себе труд одеться аккуратно и скромно, в “английскую” одежду – строгий черный костюм, тщательно повязанный галстук. Туфли начищены до блеска, в руках трость с изысканной резной нефритовой рукоятью. Он выглядел гораздо старше, чем она ожидала. Лицо обветренное и уставшее, а губы пухлые и яркие, очень красные на фоне смуглой кожи. Вдоль линии челюсти шла складка, намекавшая на будущий второй подбородок. Далеко не красавец, но было в нем нечто такое, что приковывало внимание, – массивность конструкции в сочетании с неожиданной ее подвижностью, как будто в сланцевую стену вдохнули жизнь.

Обернувшись через плечо, Ума заметила сидящую Долли, наполовину скрытую витым подлокотником шезлонга. На ней был лиловая хтамейн и аинджи из белого шелка. В черных блестящих волосах сияла лилия.

– Долли! – Ума приветственным жестом указала на Раджкумара: – Это господин Раха, полагаю, вы с ним никогда не встречались…

Он узнал ее сразу, с первого взгляда, без малейших сомнений. Не потому что она выглядела точно так же, вовсе нет: лицо ее было гораздо более вытянутым, чем он помнил, а вокруг глаз и в уголках рта появились тонкие, почти невидимые черточки, как следы работы инструмента ювелира. Он помнил нечто другое – особенное выражение ее лица, безысходность и одиночество в ее глазах. Этот полный тоски взгляд поразил его в ту ночь в Стеклянном Дворце и вновь поразил сейчас.

– Господин Раха, – в голосе Умы прозвучала нотка беспокойства, – что-то случилось?

– Нет. – Он опустил глаза и обнаружил, что все еще держит трость приподнятой. – Нет, вовсе нет. Ничего не случилось.

Чтобы не выскочить пулей из комнаты, он заставил себя опуститься в ближайшее кресло. Все произошло слишком быстро, он не ожидал увидеть ее здесь. А больше всего на свете Раджкумар ненавидел быть застигнутым врасплох. Он рассчитывал, что подготовится к этой встрече, медленно и постепенно. В этот дом и войти-то было нелегко. Даже сейчас, спустя два года торжественных обедов и приемов, он с трудом мирился с атмосферой чинной скованности.

– Путешествие было приятным, господин Раха?

Хозяйка, жена администратора. Судя по выражению лица, она пытается вывести его из ступора. Он кивает и пытается изобразить улыбку. Чувствует, как взгляд невольно стремится к шезлонгу, и торопливо опускает глаза. Подходят другие люди, он чувствует, как они нависают над плечом. Что полагается говорить? Никогда еще он так сильно не хотел остаться в одиночестве.

– Ужин. Позвольте?..

По пути в столовую Ума на секунду осталась наедине с Долли.

– Что скажешь про нашего гостя? – шепотом поинтересовалась она.

– Совсем не такой, как я представляла, не похож на крупного воротилу.

– Потому что такой тихоня?

– Кажется, ему не по себе, да?

– Ты заметила, как он на тебя уставился? Как будто уже видел тебя где-то раньше.

Долли изумленно посмотрела на нее:

– Какие странные вещи ты говоришь, Ума. Интересно, что заставило тебя так думать?

Столовая резиденции была слишком велика, освещения не хватало. Длинный стол красного дерева словно парил на острове тьмы. На столе стояло несколько громадных канделябров, но из-за покачивающейся над головами панки[58] свечи на серебряных ветвях нельзя было зажечь. В результате лица гостей тонули в полумраке, едва различимые даже для соседей.

Ума усадила Раджкумара по правую руку от себя, а мистера Райта, суперинтенданта полиции, по левую. Долли сидела на другом конце стола, рядом с администратором. Вдоль стен, на расстоянии нескольких шагов от стола, выстроились официанты, по одному за каждым стулом. Было заведено, что каждый из гостей приводит своего лакея, – все, кроме Долли, которая была практически членом семьи. Лакеи Наиду были из местных, лакей мистера Райта – сикх. За стулом Раджкумара встал У Ба Кьяу, в розовом гаун-баун и лиловой лоунджи, прочие слуги на его фоне выглядели блекло.

Хозяин дома вскоре отложил салфетку и через весь стол обратился к Раджкумару.

– А что Бирма, господин Раха, – начал он в своей ироничной манере. – Вы почти ничего не рассказали нам о ней. Прежде всего, что привело вас туда?

– Случайность, – коротко бросил Раджкумар.

– Какого рода случайность может забросить человека в другую страну?

– Я служил матросом на речном судне и оказался в затруднительном положении на пути в Мандалай. Это было в самом начале британского вторжения. Реку перекрыли для движения судов.

– Богатое событиями, знаменательное время.

– Странное время, сэр.

– В самом деле? Отчего же?

Долли наблюдала за ним с другого конца стола. Он видел только ее лицо, фигура тонула в полумраке.

– Британский флот за две недели поднялся вверх по реке, – ответил Раджкумар. – И большую часть этого времени в Мандалае все было спокойно. Я тогда был совсем мальчишкой, но, кажется, одним из немногих в городе, кто осознавал, что грядут большие несчастья.

В этот момент произошел странный маленький инцидент. Только что подали рыбу, Раджкумар нетерпеливо взглянул на ножи и вилки, окружавшие тарелку. И тут же, словно раздосадованный обилием столовых приборов, поднял правую руку и щелкнул пальцами. Еще прежде, чем он опустил руку, рядом возник У Ба Кьяу, протягивая нужный предмет. Это заняло лишь мгновение, но все присутствующие изумленно оцепенели. Только сам Раджкумар, казалось, не обратил внимания на заминку. Он продолжал рассказ как ни в чем не бывало:

– Однажды утром мы услышали далекую пушечную канонаду. Но едва шум стих, все продолжилось своим чередом, как обычно. И только когда иноземные солдаты строем вошли в город, люди поняли, что произошло – король разгромлен, город захвачен. Вечером мы видели, как войска маршируют из форта, нагруженные трофеями. А за ними и обслуга дворца. Вокруг стен форта собралась толпа. Я никогда не был внутри. И когда я увидел, как люди ринулись через ров, то поспешил с ними. Мы ворвались внутрь. Нас были сотни. Полагаю, это немного напоминало бунт. Никто не понимал, что надо делать, каждый смотрел на соседа. Мы добежали до задней части дворца – женской половины. Самое ценное уже забрали, но и то, что осталось, казалось нам невиданным богатством и великолепием. Люди бросались на все, до чего могли дотянуться, на что падал их взгляд, ломали мебель, выковыривали камни из пола. Через некоторое время я вышел из главного зала и свернул в соседнее помещение, приемную. И там стояла женщина. Она была маленькой и худощавой, и хотя я никогда ее раньше не видел, сразу понял, что это королева Супаялат.

– Королева?

– Да. Ее Величество собственной персоной. Она, наверное, пришла туда, чтобы спасти то, что осталось от ее имущества. Без охраны, без свиты. Она должна была бы испугаться, но нет. Она закричала на нас, угрожала нам. Но что примечательно: каждый, кто входил в ту комнату, мгновенно падал на пол, делая шико королеве. Представьте, как это удивительно. Люди грабили дворец и в то же самое время оказывали почести своей королеве. Я как завороженный сидел в углу и наблюдал. И через несколько минут осознал, что королева там не одна. С ней было двое детей и свита, группа юных девушек. Старшей из детей, девочке, было, наверное, года три. Я решил, что она принцесса, судя по одежде. Рядом с принцессой стояла придворная дама, тоже еще ребенок, на пару лет младше меня, а может, и больше, не знаю, потому что это был ребенок, каких я прежде никогда не видел, – немыслимо прекрасная, за гранью понимания. Она сама была как тот дворец, хрупкое стеклянное создание, внутри которого можно увидеть все, на что способно ваше воображение. Вокруг нас стоял шум – скрежет ножей, стук топоров, топот бегущих ног. Девочка была явно перепугана, но в то же самое время абсолютно спокойна и невозмутима. Я глаз от нее отвести не мог. И понимал, что вижу нечто, что никогда не смогу позабыть.

– Кем она была? – перебила Ума. – Эта девочка – кто она? Вы узнали?

– По правде говоря… – Раджкумар уже готов был ответить, как вдруг его внезапно прервала Долли.

– Похоже, – резко бросила она, обращаясь к хозяину дома, – похоже, для господина Раха это было грандиозным развлечением.

– Нет, – повысил голос Раджкумар. – Вовсе нет.

Долли продолжала, не глядя на него:

– Господин Раха, кажется, получил огромное удовольствие.

– Нет. Я вовсе не это хотел сказать.

Взглянув на Раджкумара, Ума увидела в лице его невыразимое смятение. И внезапно ей стало его жаль: Долли излишне жестока и несправедлива, любой видел, что этот человек не хотел никого обидеть.

– Господин Раха… – Ума положила руку ему на запястье, возвращая в реальность и напоминая, что он не один.

Но тут ее локоть случайно задел край стола. Вилка соскользнула с тарелки и упала на пол. Звук был очень тихим, легкий металлический звон, но в этом пространстве он разнесся подобно взрыву. Двое лакеев одновременно метнулись от стены, один подхватил с пола упавший предмет, а другой положил на замену новую вилку, обернутую салфеткой.

– О, мадам…

Голос мужа, полный веселой иронии, прозвучал громко и раскатисто. Услышав его, Ума в ужасе вжалась в кресло. Она боялась этой насмешливой нотки, этой интонации, которая так часто сопровождала его комментарии по поводу разных мелких ее неловкостей. Она знала, что еще не раз за вечер этот инцидент будет упомянут в беседах, что последует бесчисленное количество шуток, намеков, лукавых отступлений, – это будет ее наказанием.

– О, мадам, – возгласил администратор, – могу я попросить вас впредь воздержаться от жонглирования правительственным серебром?

Ума вздрогнула, не поднимая взгляда от тарелки. Разве можно стерпеть такое? Она покосилась на новую вилку, лежащую возле тарелки, и рука словно сама собой пришла в движение. Запястье дернулось, подбрасывая вилку в воздух.

За миг до того, как прибор завершил полет по дуге, Раджкумар резко выставил ладонь и подхватил вилку на лету.

– Вот так, – шлепнул он вилку на скатерть. – И все в порядке.

Администратор остолбенело наблюдал за сценой со своего конца стола.

– Ума! – воскликнул он уже без всякого намека на иронию. – Ума! Да что с тобой сегодня такое?

Последовало молчание, в котором все ясно расслышали скрежет колес экипажа, с грохотом подъехавшего к воротам резиденции. “Каун хай?”[59] – донесся окрик сторожа. Ответ прозвучал неразборчиво, но Долли мгновенно вскочила на ноги:

– Это Моханбхай. Должно быть, в Аутрем-хаус что-то произошло.

В помещение вошел лакей и с поклоном протянул администратору конверт:

– Срочное, сэр.

Разрезав конверт, администратор вынул листок тисненой бумаги. Он прочел письмо и поднял взгляд, мрачно улыбаясь.

– Боюсь, я вынужден покинуть эту пирушку. Вызывают. Ее Величество хочет видеть меня в Аутрем-хаус. Немедленно.

– Тогда я тоже поеду, – отодвинула стул Долли.

– Не стоит, – похлопал ее по руке администратор. – Останьтесь и отдыхайте. Она хочет видеть меня, а не вас.

Долли с Умой переглянулись: обе догадались, что королева вызвала администратора, чтобы сообщить о беременности принцессы. Долли никак не могла сообразить, что лучше – вернуться в Аутрем-хаус или держаться пока подальше.

“Долли, останься”, – безмолвно попросила Ума.

“Хорошо”, – кивнула Долли.

Молчаливый диалог между женщинами не ускользнул от внимания администратора. Он переводил взгляд с Умы на Долли и обратно, а затем спросил:

– Что там происходит в Аутрем-хаус? Кто-нибудь из вас в курсе?

– Ничуть, – непривычно высоким голосом поспешно ответила Ума. – Что бы там ни было, уверена, это не потребует присутствия Долли.

– Ну ладно. – Администратор быстро обошел гостей, прощаясь. – Я вернусь, как только позволит Ее Величество. Не скучайте…

Внезапность отъезда хозяина вызвала переполох. Наиду и Райты перешептывались, встав со своих мест. “Уже очень поздно…” – “Нам пора…” Последовала череда вежливых расшаркиваний и рукопожатий. Провожая гостей до дверей, Ума задержалась, чтобы вполголоса предупредить Долли:

– Я провожу всех и вернусь. Дождись меня…

Долли в некотором ошеломлении прошла в гостиную, распахнула одно из французских окон. Шагнув в сад, задержалась, прислушиваясь к голосам отъезжающих гостей. Они прощались с хозяйкой. “Благодарю вас…” – “Как мило…” Один из голосов принадлежал Уме, но звучал как будто очень издалека. Долли никак не могла сосредоточиться, все расплывалось перед глазами. Надо бы закрыть французское окно, чтобы насекомые не налетели. Но бог с ним, и без того есть о чем беспокоиться.

Прямо сейчас, в этот самый момент в Аутрем-хаус принцесса, возможно, сидит у окна, глядя на дорогу, прислушивается, не едет ли экипаж администратора. Двери приемной внизу, вероятно, уже открыты, лампы зажжены – только две, ради экономии масла. Королева скоро спустится вниз в своей залатанной алой хтамейн и через мгновение усядется спиной к двери. И будет ждать, пока не появится администратор.

Так и закончится привычный мир Аутрем-хаус, они знали это с самого начала, она и принцессы. Так и должно было произойти – в один прекрасный день королева решит, что время пришло. Тут же пошлют за администратором, не теряя ни минуты. На следующий день узнают все – губернатор, вице-король, вся Бирма. Моханбхая отошлют прочь, принцесс, возможно, тоже. И только она, Долли, останется нести бремя вины.

– Мисс Долли.

Она узнала голос. Этот человек, гость из Бирмы.

– Мисс Долли.

Она обернулась с нарастающим раздражением:

– Откуда вы узнали мое имя?

– Я услышал… – Он запнулся, поправляя сам себя: – Дело в том, что вы сами назвали мне свое имя.

– Невозможно.

– Но это так. Вы не помните? Той ночью, в Стеклянном Дворце. Это вы были той девочкой рядом с принцессой. Вы должны помнить. Я заговорил с вами, спросил, как вас зовут.

Долли прижала ладони к ушам.

– Это ложь. Каждое слово. Вы все это выдумали. Все, до последнего слова. В том, что вы сегодня рассказали, нет ни тени правды. Мин и Мибия были божествами для жителей Мандалая. Никто не осмелился бы на такие вещи, которые вы описывали… Люди рыдали, когда нас увозили в ссылку.

– Рыдали. Это верно. Но верно и иное: толпа, дворец. Я был там, как и вы. Вы должны вспомнить, как той ночью во дворце кто-то выхватил у вас нечто из рук – шкатулку. Я нашел ее и вернул вам. Тогда-то вы и назвали свое имя: Долли. У меня до сих пор звучит в ушах ваш голос.

Она отвернулась.

– И поэтому вы здесь? Из-за того, что увидели той ночью во дворце?

– Да.

– Вы совершили ошибку, господин Раха. – Голос поднялся до жалобного крика. – Вы видели не меня. Это был кто-то другой. Дети изменяются, взрослея. Я не помню того, о чем вы говорите. Меня там не было. Нас было много – девушек, служивших во дворце. Возможно, это была какая-то другая девочка. Не я. Меня там не было.

– Я помню, что я видел.

– Как вы можете быть уверены? Я ничего не помню из того времени. И никогда не хотела помнить. И вы были всего лишь мальчиком, ребенком.

– Но я по-прежнему помню.

– И ради этого вы явились сюда, разыскивая меня?

– Мисс Долли, у меня нет семьи, нет родителей, нет братьев и сестер, нет полотна, сотканного из маленьких воспоминаний, из которого можно было бы выкроить одежду. Люди считают, что это печально, и так оно и есть. Но это означает также, что у меня нет иного пути, кроме как выбирать свои собственные привязанности. Это нелегко, как видите. Но это своего рода свобода и потому не лишено ценности.

– И что вы рассчитывали найти? Вы приехали сюда, надеясь обнаружить здесь все того же ребенка? Который вернет вас в ваше детство?

– Я приехал, потому что смог. Ничего не ожидая.

Долли обмахивала лицо ладонями, ощущая аромат вечерних цветков франжипани, осыпающихся на траву вокруг ее ног.

– Мистер Раха. – Она чуть успокоилась, дыхание стало ровнее. – Мне сказали, вы богатый человек – и успешный. У вас наверняка яркая жизнь. Я теряюсь в догадках, что же именно привело вас сюда. Я должна сказать вам, что тут мой дом и другого у меня нет. Я провела здесь двадцать лет. Я веду очень простую, неинтересную жизнь. Во мне и моей жизни нет ничего, что могло бы представлять хоть малейший интерес для такого человека, как вы.

– Я хотел бы сказать, со всем уважением, что об этом не вам судить.

– Господин Раха, вам лучше уйти.

– Я не могу уйти, не объяснившись, вы неправильно поняли меня сегодня вечером за ужином. Вот почему я вернулся. Я проделал долгий путь. И не могу уйти вот так.

В открытом окне гостиной возникла тень. Послышался голос Умы:

– Долли, ты где? В саду?

– Господин Раха, – понизила голос Долли, – прошу прощения, если сказала что-то несправедливое или недоброе. Уверена, вы не имели в виду ничего дурного. Но ваш приход сюда был ошибкой, и вам следует как можно скорее оставить это все в прошлом. Жаль, что вы так много времени и усилий потратили напрасно.

– Не напрасно.

– Мне нечего больше сказать, господин Раха. – Долли сложила ладони на груди. – А теперь я должна идти. Не думаю, что мы еще встретимся, но желаю вам всего наилучшего. Намасте.

Королева встретила администратора, как всегда, сидя в резном кресле спиной к двери. Лицо ее было нарисованной маской, губы полыхали красным. Кожа цвета слоновой кости казалась почти прозрачной в тусклом свете масляных ламп. Она была облачена в хтамейн красного шелка, а ноги в чулках запрятаны в черные шлепанцы с потрепанной золотой вышивкой.

Жестом предложив администратору сесть, королева начала без всяких преамбул, на хиндустани:

– По воле Его Величества короля, администратор-сахиб, вам сообщают, что наша старшая дочь, принцесса Ашин Хтейк Су Мят Фая Джи, беременна и разрешение ее от бремени ожидается в течение одной-двух недель. Мы будем признательны, если вы сообщите добрые вести своим начальникам в правительстве Индии.

Повинуясь первому побуждению, администратор возразил:

– Но, Ваше Величество, этого не может быть, поскольку у принцессы нет мужа.

– Возможно, лишь по вашему мнению.

– Дело не в моем мнении, – растерялся администратор. – Я не давал письменного разрешения на брак принцессы. Таким образом, она не может быть замужем законно.

Королева помолчала, затем легкая улыбка появилась на ее лице.

– Администратор-сахиб, вы так хорошо информированы обо всем. Я удивлена, что никто из ваших шпионов не догадался сообщить вам, что дети рождаются без письменных разрешений.

– То есть вы хотите сказать, что ребенок…

– Да. По вашим законам ребенок будет незаконнорожденным.

– А кто отец?

– Вы часто встречались с ним. – Королева устремила на него пристальный взгляд. – Это наш кучер, милый молодой человек.

Только сейчас до администратора начала доходить вся суть новости.

– Но как я должен доложить эту новость? Что я сообщу правительству?

– Сообщите то, что я уже сказала. Вы скажете, что у нашей дочери скоро будет ребенок и что отец его – наш кучер Савант.

– Но, Ваше Величество, – пролепетал администратор, – подумайте о репутации принцессы, о вашем положении в обществе.

– Нашем положении? И каково же оно, администратор-сахиб?

– Ваш супруг – король Бирмы, пускай и низложенный. Ваша дочь – принцесса.

– Уверяю вас, администратор-сахиб, вы последний, кому следует напоминать нам об этом.

Он чувствовал, как лоб покрывается испариной. Время еще есть, убеждал он себя, дело еще можно уладить без шума, без всякого намека на публичную огласку. Молодого человека необходимо убедить тихо вернуться в свою деревню, к родственникам. Если возникнут проблемы, мистер Райт со своими полицейскими с ним разберется.

– Ваше Величество, я прошу вас задуматься. Пристойно ли, чтобы принцесса Бирмы связала свою судьбу с простым работником, слугой?

Тихий звенящий смешок сорвался с губ королевы.

– Администратор-сахиб, Савант не больший слуга, чем вы. У него, по крайней мере, нет иллюзий по поводу своего места в мире.

Администратор недоуменно уставился на королеву.

– Я искренне удивлен, – сказал он, – что Ваше Величество предпочло обнародовать такой скандал.

– Скандал? – Взгляд королевы стал жестким, когда она повторила это английское слово. – Вы имеете дерзость явиться сюда и говорить нам о скандалах? В том, что сделала моя дочь, нет ничего скандального. Скандально то, что вы сделали с нами, условия, до которых вы нас довели, само ваше присутствие здесь. Что такого совершили мои дочери, администратор-сахиб, что они должны провести свою жизнь в этой тюрьме? Разве их обвинили в преступлении? Их судили и приговорили? От вас и ваших коллег мы выслушали без счета лекций о варварстве королей Бирмы и человечности британцев, мы были тиранами, говорили вы, врагами свободы, убийцами. Только англичане понимают, что такое свобода, уверяли нас, они не казнят королей и принцесс, они руководствуются законами. Если это так, тогда почему короля Тибо никогда не вызывали в суд? Где ваши законы, о которых мы столько слышали? Это что, преступление – защищать свою страну от захватчиков? Разве англичане не делают то же самое?

Администратор понимал, что подходящим ответом был бы протестующий жест, выражение негодования. Но под суровым взглядом королевы он не мог найти нужных слов.

– Ваше Величество, – выдавил он наконец, – я вам не враг. Напротив, много раз я признавался вам, что считаю ваши претензии вполне обоснованными. Но, к сожалению, решение проблемы не в моей власти. Прошу вас, верьте мне, когда я говорю, что искренне беспокоюсь только о ваших интересах. Исключительно из сочувствия вам и вашей семье я прошу вас пересмотреть решение принять этого человека – этого кучера – в вашу семью. Умоляю вас, Ваше Величество, подумать о том, как воспримет это общество – об ущербе для репутации вашей семьи.

Королева гордо вскинула голову:

– Мы не государственные служащие, администратор-сахиб. Для нас мнение общества совершенно безразлично.

– Вижу, вы приняли окончательное решение.

– Как вам не стыдно, администратор-сахиб, осмелиться осуждать поведение моих детей, как вам не стыдно иметь наглость явиться в этот дом и говорить со мной о скандале.

– Ваше Величество, – администратор встал, – Ваше Величество, могу я привести еще одно соображение, последнее? Я не рассчитываю, что оно будет иметь для вас большое значение, но полагаю, что тем не менее имею право обратить на него ваше внимание. Вы должны знать, что если это дело станет достоянием общественности, именно я, как ваш главный хранитель, буду, по всей вероятности, нести за это ответственность. И это почти наверняка будет означать конец моего пребывания здесь в качестве администратора.

– Уверяю вас, администратор-сахиб, – рассмеялась королева, – мы прекрасно осознаем это. – И вновь рассмеялась, прикрыв рот маленькой ладошкой. – Уверена, вы найдете способ защититься. Государственные служащие это умеют. В противном случае вам останется винить только себя.

Добавить было нечего. Пробормотав какие-то слова сожаления, администратор удалился. Покидая усадьбу, он заметил Саванта, выходящего из сторожки. Из домика донесся женский голос, звавший его. Проходя мимо открытой двери и скромно отводя глаза, администратор уловил волну жаркого влажного воздуха. И ускорил шаг. Неужели они сожительствовали здесь, кучер и Первая принцесса, в этом убогом домишке? Перед глазами его возникло множество образов: Савант, опершись на дверной косяк, поглаживая намасленные усы, с улыбкой подзывает девушку; принцесса, украдкой пробирающаяся из главного дома, пока остальные домашние спят; грязная комнатенка, провонявшая потом, и сдавленные крики, скрип чарпой[60].

Он поспешно вскочил в гаари, нетерпеливо крикнул Канходжи:

– Чало! Джалди чало, джалди[61] в резиденцию, живо.

Он высунулся в окошко, тяжело дыша, но даже прохладный ночной воздух не мог очистить его ноздри от душного запаха. Была ли это любовь – совокупление в темноте принцессы Бирмы и кучера маратхи, это безрассудное потное соединение?

А королева, с ее звериными черными глазами? Говорили, что она по-настоящему любила Тибо. Но что они могли знать о любви, о тонких чувствах, эти кровожадные аристократы, эти полуневежды, не прочитавшие в жизни ни одной книги, не знающие удовольствия созерцания живописи? Что означает любовь для этой женщины, убийцы, повинной в жестоких казнях множества собственных родственников? Но вместе с тем она действительно предпочла свободе заточение ради своего мужа, обрекая собственных дочерей на двадцать лет изгнания. Решилась бы Ума на такое ради него? И кто вообще решился бы? Он вздрогнул и ухватился обеими руками за стенки экипажа.

Ума ждала его. Подбежала к дверям, сама отворила, взмахом руки отослала прислугу.

– Что случилось? Что она сказала?

– Где Долли?

– Она устала и сразу пошла спать.

– Идем.

Администратор повел жену в спальню, закрыл за ними дверь.

– Ты знала. Так ведь?

– О чем?

– Ума, я кто угодно, только не дурак. Я говорю про беременность принцессы.

Ума присела на краешек их кровати с москитной сеткой, смущенно отвела взгляд.

– То есть ты знала?

– Да.

– Тебе рассказала Долли?

– Да.

– И тебе не пришло в голову рассказать мне? Что это может быть важным обстоятельством? Что будет иметь последствия для меня?

– Как я могла рассказать? Я пообещала молчать.

Он остановился перед кроватью, глядя сверху на ее поникшую голову.

– И твое обещание Долли значит больше, чем связь между нами, между тобой и мной? – Он ласково взял руки жены в свои ладони. – Посмотри на меня, Ума. Почему ты не доверяешь мне? Разве я когда-либо предавал тебя? Ты думаешь, я не умею хранить тайны?

– Я дала слово.

Он в недоумении смотрел на нее.

– Ты знала об этом много дней, возможно, месяцев. Все это время мы жили вместе. Неужели у тебя ни разу не возникло желания рассказать мне? Не как администратору Ратнагири, даже не как своему мужу, но как партнеру, товарищу, вместе с которым ты проводишь свои дни?

Она высвободила руки. Чего он от нее хочет? Она во всем следовала его указаниям – ходила в клуб, когда он велел, посещала все официальные встречи. Что еще она должна была сделать?

Ума разрыдалась, закрыла лицо ладонями. Женские добродетели, которые она могла предложить, ему были не нужны, Кембридж научил его желать большего – ему требовалось быть уверенным, что от него ничего не утаивают, ему требовалась женская душа в обмен на крохи доброты и терпения. Мысль эта ужаснула ее. Это же покорность, выходящая за рамки любых приличий, за пределы ее воображения. Она даже помыслить о таком не могла. Все что угодно, только не рабство.

13

Уме казалось, что она едва задремала после долгих часов бессонницы, как рядом с кроватью раздался голос:

– Мемсахиб! Мемсахиб!

Она заворочалась, сдвигая подушки к полированному изголовью кровати.

– Мемсахиб! – Это айя, лицо ее смутно виднеется сквозь марлевую дымку москитной сетки. – Вставайте, мемсахиб! Вставайте!

Окна распахнуты, потолок заливает солнечный свет. Пахнет свежескошенной травой. Слышен свист косы, и она вспоминает, что накануне велела мали[62] покосить газон.

– Мемсахиб, просыпайтесь. Господин ждет в баитак-кана[63].

– Господин? Какой?

– Тот, что был тут вчера на ужине, – бахаарка[64] господин.

– Господин Раха? – Ума резко приподнялась. – Что ему тут нужно?

– Хочет увидеться с вами. И с Долли-мемсахиб.

– Ты ей об этом сказала?

– Долли-мемсахиб нет дома. Она уехала рано утром.

– Когда?

– Очень рано. Канходжи отвез ее в Аутрем-хаус.

Москитная сетка обвилась вокруг Умы, она никак не могла выпутаться из нее.

– Почему мне не сообщили?

– Администратор-сахиб не велел вас будить.

Ума нетерпеливо дергала сетку. Послышался резкий звук рвущейся ткани, и внезапно перед лицом ее образовалась дыра. Она выбралась через нее, свесила ноги с кровати.

Это так не похоже на Долли – уехать в такой спешке, не сказав ни слова.

– Подай чай в баитак-кана, – распорядилась она. – И скажи господину, что я скоро выйду.

Ума быстро оделась и поспешила по коридору. Для приличия прихватила с собой айя и оставила ее сидеть на корточках около двери.

– Господин Раха?

Он стоял в дальнем конце комнаты, курил в открытое окно. При звуке ее голоса резко обернулся, отбросил сигару. Он был одет по-английски – в белый льняной костюм.

– Мадам администратор, прошу прощения, что побеспокоил вас…

– Нисколько. – Она закашлялась – в комнате плавали клубы едкого табачного дыма.

– Простите. – Он виновато махнул рукой, разгоняя дымное облако. – Я пришел поблагодарить вас… за вчерашний вечер. – Последовала пауза, в которой она расслышала, как гость нервно сглатывает, словно собираясь с духом, прежде чем сказать что-то. – И я хотел бы поблагодарить и мисс Сейн, если можно.

– Долли? Но ее нет. Она вернулась в Аутрем-хаус.

– О. – Он тяжело опустился в кресло, беззвучно шевеля губами, как будто разговаривал сам с собой.

Ума отметила, что волосы у него растрепаны, а глаза воспаленные, как после бессонной ночи.

– Могу я поинтересоваться, вернется ли она сегодня?

– Господин Раха, – сдержанно проговорила Ума, – должна признаться, что я несколько удивлена, что вы так заинтересовались человеком, с которым едва познакомились.

– Мадам администратор…

– Да?

– Я должен вам рассказать кое о чем.

– Прошу вас.

– Я не был с вами полностью откровенен. И с вашим дядюшкой.

– В каком смысле?

– Это не первая моя встреча с мисс Сейн. Правда в том, что я здесь именно из-за нее. Я приехал в поисках нее.

– Что? – Ума неуверенно улыбнулась. – Это, должно быть, какая-то ошибка, господин Раха. Вы наверняка имели в виду кого-то другого. Вы не могли встречаться с Долли прежде. Долли всю свою жизнь прожила здесь. Могу вас в этом заверить. Она не покидала Ратнагири с тех пор, как ей исполнилось десять лет.

– Девочка, о которой я говорил вчера вечером, – девочка из Стеклянного Дворца…

– Да?

– Это была она – Долли, мисс Сейн.

Внутри у Умы все замерло. Она встала и вышла в сад.

– Пойдемте, господин Раха.

Не дожидаясь его, она направилась прямо через только что выкошенную лужайку. Садовники сгребали траву для своих коров и коз, они кланялись, приветствуя хозяйку.

Раджкумар нагнал ее, только когда Ума уже открывала потайную калитку в дальнем конце сада.

– Вам это, наверное, кажется странным.

– Да, верно.

Она повела его к старому фикусу. Река Каджали внизу сверкала, точно стекло.

– Прошу вас, садитесь, господин Раха.

– Я не был уверен, что найду ее здесь, – сказал Раджкумар. – Полагал, что это станет лишь отправной точкой. Если есть место, где можно навести справки, я должен был это сделать. Иначе я не мог. Я не сомневался, что даже если найду ее, будет поздно – она замужем, может даже, у нее есть дети. Или умерла, или изменилась так, что не узнать. Что ж, тогда ее новый облик сотрет воспоминания из моей памяти, освободит меня. А потом я вошел в ваш дом вчера вечером и увидел ее. Узнал сразу – те же черты, то же выражение лица. Но потом все пошло не так, как я себе представлял.

– И вы виделись с ней только в тот единственный раз?

– Дважды. В Мандалае. Но встречай я ее и тысячу раз, это ничего не изменило бы. Я точно знаю. Уверен. В юности я работал матросом на сампане, ходившем из Читтагонга. Это было очень давно, еще до того, как я оказался в Мандалае. Однажды мы попали в шторм. Мы шли в открытом море, и шторм налетел внезапно, так часто бывает у берегов Бенгалии. Вода начала заливать лодку с кормы. Меня привязали к мачте и вручили ведро, чтобы вычерпывать воду. Вскоре небо потемнело так, что я не видел ничего вокруг, кроме сверкающих молний. И в одну из вспышек я заметил нечто. Животное, маленькую зеленую черепаху. Ее принесло на борт волной, и она запуталась в сетях. Я не мог до нее дотянуться, волны хлестали с такой силой, что я не решался отвязать свою веревку. Мы оба были накрепко привязаны к своему месту, черепашка и я. При каждой вспышке молнии я поглядывал туда, и она оставалась все там же. И это продолжалось всю долгую-долгую ночь – черепаха и я, приглядывающие друг за другом сквозь волны и ветер. К рассвету шторм утих. Я отвязался от мачты и высвободил черепаху из сетей. Я ясно вижу ее по сей день. Если вы сейчас поставите передо мной тысячу черепах, они не будут для меня более реальными, чем то единственное животное.

– Почему вы рассказываете мне об этом, мистер Раха?

– А кому еще мне рассказать?

– Долли.

– Я попытался. Вчера вечером. Я увидел, что она пошла в сад, и вернулся, уже попрощавшись с вами.

– И что она сказала?

– Она была решительно настроена гневаться – как и за ужином. Она придиралась ко всему, что я говорил. И велела мне убираться. И сказала, что больше не желает меня видеть. Я не спал всю ночь, думая, что делать дальше? В любом другом месте мне было бы к кому обратиться, мои друзья разузнали бы у ее друзей, что она думает. Я попросил бы кого-нибудь поговорить с ее семьей. Потом сам пошел бы встретиться с ее отцом. Мы обсудили бы денежные вопросы, условия. Всякое такое. Мне помогли бы. Люди, которые поговорили бы за меня.

– Понятно, – кивнула Ума. – Посредники. Люди, которые могут объясниться за нас лучше, чем мы сами.

Она понимала, что он прав – так обычно все и устраивается, слово передается из уст в уста, и так оно распространяется, слухи ползут, как усики по решеткам теплиц. Ровно так все произошло и в ее собственном случае: однажды вечером в мощеный двор их фамильного дома в Калькутте с грохотом въехала гаари – двор дома, которому ее отец дал имя “Ланкасука”[65]. Раздался громкий стук в парадную дверь. Было уже поздно, ужин закончился. Отец работал в кабинете над трактатом о храмовой архитектуре. Мама готовилась ко сну. “Наверное, кто-то умер, – заволновалась она. – В такое время приходят лишь дурные вести”.

Ума с младшим братом выбежали на веранду, выходящую во двор. У дверей стояла одна из их тетушек.

– Кто-то умер? – спросила Ума.

– Умер? – прыснула тетка. – Нет, глупышка. Открывайте двери.

Ума с братом подслушивали у дверей, как мама беседует с гостьей. Они услышали имя администратора и сразу поняли, кто это – как раз недавно они читали о нем в газетах и журналах. Говорили, что это выдающийся джентльмен. Он настолько блестяще учился в Калькуттском университете, что зажиточные семейства его района объединили свои средства, чтобы отправить его в Кембридж. Молодой человек вернулся почти героем, ведь его приняли в штат самой значительной и самой влиятельной государственной структуры – Индийской гражданской службы.

Выяснилось, что он видел Уму на пудже[66], в то время ей было шестнадцать, еще школьница. Вернувшись из Кембриджа, он навел о ней справки. Его семья была не слишком довольна: они получали предложения от всего города и думали, что смогут найти лучшую партию. Но он упорствовал, настаивая, что не желает традиционного брака. Он работает с европейцами, ему не годится иметь консервативную, привязанную к дому жену. Ему нужна девушка, готовая выйти в общество; юная, которая не станет противиться изучению новых обычаев.

– И он интересуется моей Умой?

Неверяще-изумленный вопль матери разнесся по всему дому. Ума вовсе не была самой привлекательной или самой образованной девушкой своего круга, она не умела ни петь, ни шить, волосы ее были не совсем прямыми, и она была слишком высокой, чтобы считаться изящной.

– Моя Ума?

Брат попятился от нее, недоверчиво разинув рот:

– Ты!

Поддразнивая его, она сказала:

– Ну, вряд ли он хочет жениться на тебе.

Малыш расплакался, как будто именно на такой исход он и надеялся.

– Но почему я? – вновь и вновь задавала вопрос Ума, допытываясь у всех обычных посредников и свах. – Почему я?

Самое большее, что ей могли ответить, было: “Он считает, что ты быстро научишься”.

И свадьба их была не похожа на остальные. Прибыли губернатор, множество гражданских английских чиновников и офицеров. Вместо шенхай[67] играл военный оркестр из Форт-Уильям.

Когда в свою первую ночь они остались наедине в увешанной цветами спальне, оба долго молча сидели на кровати, скованные застенчивостью, и он не меньше, чем она. Прислушивались к голосам друзей и родственников, которые толпились за закрытыми дверями и смеялись, отпуская обычные непристойные шутки. Наконец, к ее облегчению, он заговорил: он рассказывал ей про Кембридж, про булыжные мостовые и каменные мосты, про концерты, на которых бывал. Напел мелодию – его любимого композитора, как он сказал. Ей понравилась живость музыки, и она спросила: как это называется? Он обрадовался, что ей интересно.

– Это из “Форели”, – объяснил он. – Шуберта.

– Мило. Напой еще. – И она задремала, проснувшись спустя несколько часов от его прикосновений. Боль оказалась не такой ужасной, как ей рассказывали, – не страшнее, чем во время визита к врачу, – и в комнате стояла кромешная тьма, от чего все казалось проще. Когда на следующий день мать расспрашивала ее, ей было неловко, что она не может поведать душераздирающие подробности, как обычно делают другие невесты.

– Он был добрым, ласковым.

– Чего еще можно желать? – воскликнула мать. – Цени свою удачу, Ума. Каждый день благодари за все, что тебе досталось.

Месяц спустя, в поезде, муж неожиданно спросил, помнит ли она название мелодии, которую он напел ей той ночью. В голове у нее было совершенно пусто. Они ехали по суровым равнинам Западной Раджпутаны, и она была просто околдована пейзажем. “Не помню”, – сказала она. Он резко отвернулся, лицо его вытянулось в гримасе разочарования. Ума почувствовала, как дрожь ужаса медленно расползается по ее телу, подобно параличу. Она поняла, что это повторится еще не раз, краткие мгновения разочарования будут следовать друг за другом длинной свинцовой цепью.

Голос Раджкумара вернул ее в настоящее.

– Вы поможете мне, мадам? Вы единственный человек, через которого я могу связаться с Долли. Больше мне не к кому обратиться.

Она попыталась увидеть Долли глазами человека, сидящего сейчас рядом с ней, фактически иностранца. И вдруг почувствовала, как сердце наполняется любовью и нежностью. Чья она была, эта любовь? Его? Или ее собственная? Или, возможно, их общая? Что она будет делать, если Долли ее покинет? Столько света в ее жизни появилось вместе с Долли, хотя по справедливости должно было быть наоборот. В конце концов, пленницей была именно Долли, она-то сама – счастливая госпожа Ума Дей, о которой все говорят, что ей и желать-то нечего. Но сейчас, представив, каково будет в Ратнагири без Долли, Ума чувствовала, как подступают слезы. Она отодвинулась от края помоста, чтобы случайно не потерять равновесие, и рука ее коснулась его руки.

– Мадам? Госпожа Дей? – Он озабоченно нахмурился, пристально глядя на нее. – Госпожа Дей, вы в порядке?

– Да, да. – Она отдернула руку. – Просто голова закружилась. Не пойму, в чем дело.

– Может, нам лучше вернуться?

– Да. – Ума встала. – Господин Раха, вы так и не сказали, чего конкретно вы ожидаете от меня?

– Может, вы могли бы поговорить с ней.

– Вы сами должны поговорить с ней, господин Раха. Когда вмешиваются посредники, это обычно ни к чему хорошему не приводит.

Он внимательно посмотрел на нее, а потом, к ее удивлению, произнес:

– Администратор – хороший человек, госпожа Дей, добрый. Такие мужчины, как он, стоят многих…

– Да, конечно, – поспешно перебила она. – Да. Пойдемте обратно в сад.

Айя проводила Долли в гостиную и показала на открытое французское окно:

– Мадам в саду.

Долли кивнула – ну конечно, в это время дня Уму всегда можно застать под фикусовым деревом. Она поспешила через лужайку, мимо кланяющихся садовников, к заветной калитке. Пока она возилась с защелкой, услышала голоса. И не успела повернуть назад, как перед ней появились Ума и Раджкумар, внезапно вышедшие из-за корявой седой бороды пипула. Все трое замерли.

Первой заговорила Ума.

– Господин Раха, – спокойно сказала она. – Надеюсь, вы не обидитесь, если я попрошу вас оставить нас ненадолго? Я хотела бы поговорить с Долли. Может, вы подождете нас у калитки?

– Разумеется.

Ума подхватила Долли под руку:

– Пойдем присядем на минутку под деревом.

Пока они пробирались через лабиринт корней у ствола пипула, Долли шепотом расспрашивала:

– Что он тут делает, Ума? Чего он хочет?

– Пришел поговорить. О тебе.

– И что он сказал?

– Думаю, он пытался рассказать мне, что влюблен в тебя.

Ума уселась под деревом и потянула Долли за руку, предлагая сесть рядом.

– Ох, Ума. – Долли спрятала лицо в ладонях. – Вчера вечером в вашем саду он мне столько всего сказал. Это было так странно, так меня расстроило. Я не могла уснуть, все вспоминала дом – Мандалай, дворец, зеркальные стены.

– Он сказал, что ты его не помнишь.

– Я думала, что нет.

– То есть на самом деле да?

– Я не уверена, Ума. Я помню кого-то, мальчика, очень смуглого, помню, как мне суют пакет с едой, помню, как Эвелин говорит: бери, возьми это. Но все смутно. Это было так давно, и всякий раз, как я думаю об этом, мне страшно.

– Я думаю, он и в самом деле влюблен в тебя, Долли.

– Он влюблен в воспоминание. Но это не я.

– А ты, Долли? Что ты чувствуешь?

– Мне страшно, Ума. В прошлом я совершила такую ужасную ошибку. И пообещала себе, что ничего подобного никогда не повторится.

– Какую ошибку?

– Я никогда не рассказывала тебе, Ума, но много лет назад я думала, что влюблена в Моханбхая – нашего кучера. А потом об этом узнала принцесса. Она нам угрожала. Думаю, она уже тогда сама влюбилась в него.

– Ты хотела за него замуж?

– Я не знаю, Ума. Я была совсем юной и не понимала до конца, что происходит. Днем я могла выбросить его из головы. Но он снился мне по ночам, и я просыпалась с мыслью: “Почему мы не можем сбежать? Почему я не могу прямо сейчас завязать свои вещи в узелок, спуститься к нему, разбудить и сказать: «Моханбхай, пойдем, нам нечего делать здесь, в Аутрем-хаус»”? Но куда мы могли пойти? И что бы мы стали делать? Его семья очень бедна, и они зависят от сына. В глубине души я знала, что даже если бы я умоляла его, он ни за что не сбежал бы. И это было самым худшим во всей этой истории – унижение. Я даже задумалась тогда – неужели я тоже рабыня, как и он?

– Ты когда-нибудь говорила ему об этом?

– Нет. Мы никогда больше не разговаривали, только о хозяйственных делах. А вскоре и сны прекратились, и я подумала, что я наконец-то освободилась от него, что все наконец-то успокоилось. Но прошлой ночью, когда я спала в вашем доме, сны вернулись. Я словно оказалась в Аутрем-хаус, в своей кровати. Под окном росло манговое дерево. Я выбралась из постели, связала в узел свои вещи, привязала узел за спиной. Я слезла по стволу дерева и побежала через всю усадьбу к сторожке у ворот. Дверь была открыта, я вошла. Было темно, и я могла разглядеть только белую набедренную повязку, туго завязанную между его ног, которая приподнималась и опадала в ритме его дыхания. Я положила ладонь на его обнаженное тело. Костяшки моих пальцев идеально подходили к ямке у основания его горла. Он проснулся, посмотрел на меня, коснулся моего лица. А потом сказал: “Пойдем?” Мы вышли наружу, и в лунном свете я увидела, что это не Моханбхай.

– А кто это был?

– Он. – Долли кивнула в сторону садовой калитки, где они оставили Раджкумара.

– А потом?

– Я проснулась. В ужасе. Я была в твоем доме, все в той же спальне. Но не могла оставаться там больше ни минуты. Я встала, разбудила Канходжи.

– Долли. Мне кажется, тебе следует рассказать ему.

– Кому?

– Господину Раха.

– Нет. – И Долли уткнулась в плечо Умы и разрыдалась. – Нет, Ума, я сейчас могу думать только о том, как родится мой ребенок. В моей голове нет места ни для чего другого.

Ума нежно погладила подругу по голове.

– Ребенок не твой, Долли.

– Но мог бы быть моим.

– Долли, послушай меня. – Обняв Долли за плечи, Ума повернула ее так, чтобы заглянуть подруге в глаза. – Долли, ты мне поверишь, если я скажу, что люблю тебя так, как никого никогда раньше не любила? До встречи с тобой я была совсем девчонкой. Ты показала мне, что такое отвага, сколько всего может выдержать человек. Я не могу даже помыслить о жизни без тебя. Думаю, я не выдержала бы здесь ни единого дня, если бы тебя не было рядом. Но при этом я знаю, Долли, что ты должна уйти, если можешь. Ты должна уйти прямо сейчас. Рождение ребенка лишит тебя разума, если ты останешься в Аутрем-хаус.

– Не говори так, Ума.

– Долли, послушай. Этот человек любит тебя. Я убеждена. Ты должна позволить себе хотя бы выслушать его.

– Ума, я не могу. Не сейчас. Когда ребенок должен вот-вот родиться. Если бы все случилось в прошлом году…

– Тогда ты должна сказать ему об этом сама. Просто обязана.

– Нет, Ума, нет.

– Я пришлю его. – Ума поднялась с места. – Это займет всего минуту.

– Не уходи, Ума. Прошу тебя. – Она вцепилась в руку Умы. – Прошу, не надо.

– Это нужно сделать, Долли. Иного пути нет. Я пришлю его. А сама вернусь в дом. И буду ждать. Ты придешь и расскажешь обо всем.

Раджкумар увидел ее издалека. Долли сидела, выпрямившись, на глинобитной лавке, аккуратно сложив руки на коленях. Он отшвырнул погасшую сигару и сунул в рот другую. Руки у него дрожали так сильно, что пришлось несколько раз чиркнуть спичкой.

– Мисс Долли.

– Господин Раха.

– Меня зовут Раджкумар. Я был бы рад, если бы вы звали меня по имени.

Она нерешительно произнесла по слогам:

– Раджкумар…

– Благодарю вас.

– Ума ждет, что я поговорю с вами.

– Да?

– Но правда в том, что мне нечего сказать.

– Тогда позвольте мне…

Она приподняла ладонь, останавливая его:

– Прошу вас. Позвольте мне закончить. Вы должны понять. Это невозможно.

– Почему невозможно? Я хотел бы знать. Я деловой человек. Расскажите, и я попытаюсь все устроить.

– Это ребенок.

– Ребенок? – Раджкумар вынул сигару изо рта. – Чей ребенок? Ваш?

– Первая принцесса ждет ребенка. Его отец работает в Аутрем-хаус. Я тоже была некогда влюблена в него – в отца ребенка принцессы. Вам следует об этом знать. Я больше не та девятилетняя девочка из Мандалая.

– Вы любите его сейчас?

– Нет.

– Тогда все прочее не имеет для меня значения.

– Господин Раха, вы должны понять. Есть вещи, которые вы не можете изменить, и неважно, сколько у вас денег. В другое время, в другом месте для нас все могло бы сложиться иначе. Но теперь слишком поздно. Это мой дом. Я всю жизнь прожила тут. Мое место здесь, в Аутрем-хаус.

И вот теперь надежды, которые до сих пор поддерживали его, начали медленно испаряться. Он сказал все. Он не мог придумать ничего иного, кроме как умолять ее, но она заставила его умолкнуть, прежде чем он заговорил.

– Прошу вас. Искренне прошу, не нужно больше ничего говорить. Вы лишь причините себе лишнюю боль. В мире есть вещи, которые невозможны, как бы сильно мы их ни желали.

– Но это возможно… может быть возможно, если бы вы только позволили себе подумать об этом.

– Нет. Прошу, ни слова больше. Я приняла решение. И хочу просить вас только об одном.

– О чем же?

– Я прошу вас покинуть Ратнагири как можно скорее.

Он вздрогнул, потом склонил голову:

– Не вижу причин возражать.

И, не произнеся больше ни слова, он развернулся и нырнул под нити бородатого пипула.

14

– Савант. – Отодвинув бинокль от глаз, король жестом указал в сторону бухты. У пристани стояло пришвартованное судно – большая посудина местной постройки, которую здесь называли хорис, – катамаран-долбленка с одним балансиром. – Савант, он уезжает.

– Мин?

Было очень рано, Савант принес королю чашку чая, который он всегда пил на рассвете.

– Человек, что прибыл накануне на пароходе из Бомбея. Он уезжает. Его багаж грузят на лодку.

– Мин, но сегодня нет парохода.

– Он нанял лодку.

В это время года, вскоре после муссона, преобладающие течения менялись и воды вокруг залива на краткий период становились исключительно опасными. Несколько недель хори были единственным парусным судном, которые могли преодолеть водовороты, бурлившие вдоль побережья.

– Мин. – Савант поставил чайник с чаем рядом с королевским креслом и поспешно вышел.

Все в доме еще спали. Комната Долли находилась на пару дверей дальше по коридору. Но теперь апартаменты были целиком в ее распоряжении, поскольку Первая принцесса редко показывалась наверху, предпочитая оставаться в сторожке с Савантом.

Приоткрыв дверь, Савант проскользнул в комнату Долли. Она спала на той же самой узкой койке, что служила ей постелью последние двадцать лет. Волосы на ночь она распустила, и они рассыпались по подушке. В безмятежности сна кожа ее казалась почти прозрачной, а умиротворенное прекрасное лицо напоминало храмовую резьбу. Стоя над ней, глядя, как медленно и спокойно она дышит, Савант колебался.

Вчера по дороге в свою деревню в устье реки Савант повстречался с пастухом, который как раз возвращался от резиденции. Они поболтали немного – про дерево пипула, про мемсахиб, про богатого принца из Бирмы, который очарован Долли.

Невозможно было представить себе Аутрем-хаус без Долли, невозможно вообразить опустевший без нее Ратнагири. Но это лучше, чем видеть, как она угасает у него на глазах. Нет, он перед ней в долгу. Савант опустился на колени у кровати.

На ней было смятое ночное сари. Белая ткань полупрозрачной вуалью покрывала длинные стройные ноги. Он вспомнил, как они когда-то сидели на его плетеной койке, а испачканная кровью набедренная повязка лежала поверх их сомкнутых бедер. Он уже готов был разбудить ее, но рука замерла в воздухе. Остаться без Долли – это же безумие! Он попятился было к двери. Но затем остановился. Нет, он перед ней в долгу.

Вдруг Долли распахнула глаза.

– Ты! – Она стремительно села, прижав руки к груди.

Он прижал палец к губам:

– Тише. Все спят. Одевайся, быстрее.

– Зачем?

– Он уезжает. Твой мужчина.

Она недоуменно вытаращила глаза:

– Так скоро?

– Да.

– Но ведь пароходов нет. Я не думала, что в это время года он сможет уехать.

– Он нанял хори.

– Но разве уже не поздно?

– Нет. Они не отплывут, пока не рассветет окончательно. Поторопись. Ты должна остановить его. Слишком многое в твоей жизни пошло не так, Долли. Больше такого не повторится. Пойдем. Быстрее.

– Но как?

– Я запрягу коляску и отвезу тебя к Мандви. Поторопись.

Когда она оделась, коляска уже стояла у ворот. Савант запряг самую быструю лошадь, серую кобылу. Он помог Долли забраться на сиденье и щелкнул кнутом над головой лошади. Коляска рванулась вперед, и они помчались вниз, мимо полицейского участка, тюрьмы, здания суда. У базара Джинджинака пара бродячих собак облаяла повозку, когда они проносились мимо. Хори они увидели издалека, лодка отделилась от пристани и под взмахи весел уходила в залив.

– Моханбхай!

Он щелкнул кнутом.

– Я не могу быстрее, Долли.

Когда они добрались до пристани, лодка уже была далеко, приближаясь к выходу из бухты.

– Беги, Долли, беги! – Савант на ходу выскочил из коляски, схватил удила. – Беги! Беги!

Она побежала по пристани, размахивая руками. Вдали лодка маневрировала носом, чтобы проскользнуть между мелью и встречным течением. Корма резко дернулась, когда до суденышка докатились бушующие волны открытого моря. Еще несколько минут – и лодка уйдет совсем. Долли неистово размахивала руками, и когда она уже готова была сдаться, хори начала разворачиваться в обратную строну. Обогнув весь залив, тяжело груженное судно вернулось к берегу и причалило к пристани. Хори сидела достаточно высоко в воде, и Раджкумар легко преодолел расстояние между планширом и краем причала.

Он подошел к Долли, попыхивая сигарой.

– Да?

Она почувствовала, как краснеет, как кровь бросилась в лицо.

– Господин Раха, – она старательно подбирала слова, – в это время года течения крайне опасны, а Дак-бунгало забронировано на всю неделю. Нет причин уезжать в такой спешке.

– Но вы же сами сказали…

– Да, но есть разница между тем, что человек говорит, и тем, что хочет сказать…

Раджкумар очень медленным, плавным движением вынул сигару изо рта, как будто поверить не мог тому, что слышит. А потом вдруг громко расхохотался и подбросил недокуренную чируту в воздух. И они стояли рядом, бок о бок, смеялись и смотрели, как она, кружась, взлетает над их головами. Горящий кончик неожиданно развалился, и вниз полетел дождь искр. Казалось, с небес запустили фейерверк.

Администратор сделал вид, что невероятно обрадовался, когда Ума сообщила ему, что Раджкумар и Долли решили пожениться.

– Великолепно! Великолепно!

Ума объяснила, что Долли хочет, чтобы церемония состоялась как можно скорее, – она уверена, что если королева узнает, то сделает все возможное, дабы помешать браку.

В свете текущих обстоятельств администратор внес несколько вполне разумных предложений. Почему бы не провести церемонию в резиденции? Он сам выдаст разрешение и лично зарегистрирует их брак. А потом, может, даже откроют шампанское, только для них четверых, – Ума должна экономить последнюю порцию льда из Бомбея… В голосе его было столько воодушевления, что Ума не могла избавиться от ощущения, что ее муж в восторге от перспективы больше никогда не увидеть Долли.

Настал день церемонии, Ума подготовила две гирлянды, из календулы и жасмина. В конце гражданской церемонии, в “полевом офисе” администратора Раджкумар и Долли увенчали друг друга гирляндами, улыбаясь, как дети.

Первую брачную ночь молодые планировали провести в Дак-бунгало, где остановился Раджкумар. С помощью Первой и Второй принцесс Долли сумела тайком получить из Аутрем-хаус кое-какие вещи и мешок с одеждой. Первая принцесса подарила ей пару сережек, а Вторая – нефритовый браслет. Они радовались за нее и были уверены, что другие девушки тоже обрадуются. Но пока, чтобы сохранить новость в тайне, ничего не рассказали двум младшим принцессам. Позже, когда все будет благополучно подписано и скреплено печатью, Долли сможет вернуться в Аутрем-хаус с мужем и засвидетельствовать свое почтение.

Все шло по плану, пока не настал момент расписываться в метрической книге. Ума оказалась единственным свидетелем, а Долли категорически отказалась просить носильщиков с рынка. Но тут, как по волшебству, подъехала гаари, в которой сидела госпожа Камбатта, женщина-фотограф из Бомбея, вместе со всем своим оборудованием и с фотокамерой. Раджкумар выбежал позвать ее. Она с радостью согласилась стать свидетельницей, а потом все вышли в сад. Администратор велел подать шампанское. С моря дул легкий бриз. Свет был мягким и золотистым.

Фотокамера госпожи Камбатты была инструментом тончайшей работы: однообъективный зеркальный “Графлекс” 1901 года выпуска в кубическом корпусе, с гофрированной фокусировочной гармошкой и массивным объективом. Широкоугольный объектив “Глоб” идеально подходил для съемки панорам. Прежде чем сделать первый снимок, госпожа Камбатта добрых полчаса возилась с актинографом Хертера и Дриффилда[68], всматриваясь в его счетную линейку и подкручивая вращающийся цилиндр, чтобы выставить время и широту. Потом, вскинув руку в знак готовности, быстро сделала несколько снимков, отойдя чуть в сторону от камеры и краем глаза наблюдая за группой своих моделей, прежде чем сжать грушу затвора.

В сумерках Раджкумар и Долли собрали вещи. Ума одолжила им гаари Канходжи. Но по пути к Дак-бунгало Долли вдруг передумала.

– Поедем в Аутрем-хаус прямо сейчас, – предложила она. – Поговорим с королевой. Давай покончим с этим.

Когда они добрались до места, уже совсем стемнело. Свет горел только в комнате короля и в сторожке Саванта. Принцессы, наверное, внизу, подумала Долли, сидят при свете маленькой масляной лампы, экономят. Вот они удивятся!

Ворота оказались заперты, и она велела Канходжи постучать. Он колотил добрых пять минут, но никто не отзывался.

Долли подошла к окну сторожки и постучала в деревянные ставни.

– Моханбхай, – позвала она. – Открой ворота. Это я, Долли. Я приехала попрощаться. Отвори.

Свет внутри погас, и через пару минут она услышала шепот Саванта:

– Долли?

– Где ты, Моханбхай?

– Здесь, у ворот. – Он выглядывал в щель между стеной и створкой ворот. – Долли, Мибия уже знает. Она запретила мне впускать тебя и даже отпирать ворота.

Долли ахнула. Как же она уедет из Ратнагири, не попрощавшись с Мином и Мибией, с принцессами?

– Но, Моханбхай, это же я, Долли. Впусти меня.

– Не могу, Долли. Ты знаешь, я бы впустил, если б мог. Но Мибия в ярости. Ты же знаешь, какой она бывает, когда злится.

Наступила тишина, а потом над воротами возник узел с одеждой.

– Мибия велела нам собрать твои вещи, – сказал Савант. – И распорядилась проследить, чтобы ты их точно забрала.

Долли уронила узел на землю.

– Моханбхай, впусти меня. – Теперь она умоляла. – Только на несколько минут. Только попрощаться.

– Не могу, Долли. Правда не могу. Мибия сказала, что вышвырнет меня со службы, если посмею впустить тебя, она сказала, что отныне мы не смеем даже имя твое произносить в этом доме.

Разрыдавшись, Долли принялась биться головой о ворота.

– Не плачь, Долли, – уговаривал сквозь щель Савант. – Мы будем скучать по тебе, все мы. Посмотри, девочки машут тебе сверху.

В одном из окон наверху стояли все четыре принцессы. Они махали ей, и Долли попыталась помахать в ответ, но ноги у нее подкашивались. Долли опустилась на колени, заливаясь слезами. Раджкумар бросился к ней, чтобы поднять.

– Давай, Долли. Пойдем. Тут ничего не поделаешь.

Ему пришлось подхватить ее на руки, чтобы усадить в гаари.

– Чало, чало, джалди чало!

Когда они проезжали мимо полицейских казарм, мимо плаца, детишки и жены констеблей вышли помахать им на прощанье. Кажется, все в округе уже знали, что мисс Долли уезжает.

И она махала в ответ, вытирая безудержно льющиеся слезы. Она не позволит лишить себя этого последнего взгляда на знакомую улицу – склонившиеся кокосовые пальмы, “Юнион Джек”, развевающийся над тюрьмой на покосившемся флагштоке, ветхая чайная на углу. Это ее дом – эта узкая улочка с мшистыми стенами из латерита[69]. Она знала, что больше никогда все это не увидит.

Долли скорчилась на сиденье, обнимая свои пожитки. Узел с одеждой, опять, только на этот раз ей не пришлось нести его на голове.

Подняв руку, чтобы постучать, Ума заметила, что дверь в кабинет мужа приоткрыта. Она видела его в щелку. Он сидел, выпрямившись, в кресле. Очки болтались на шее, а он невидящим взглядом смотрел в пространство.

Муж, вздрогнув, обернулся, едва она постучала:

– Войдите.

Она села напротив, в кресло без подлокотников. Здесь, наверное, сидит стенографист, мистер Ренейд, держа на коленях свою машинку. Они смотрели друг на друга через широкое, затянутое кожей пространство стола. Перед администратором лежало раскрытое письмо, Ума мимоходом заметила, что конверт был запечатан красной восковой печатью. Ума первой отвела глаза, и только тогда он заговорил:

– Ты пришла сообщить мне, что хочешь уехать домой. Верно?

– Да, – кивнула она.

– Могу я спросить почему?

– От меня здесь никакой пользы. Все, что я делаю, ты можешь делать сам гораздо лучше. А теперь, когда Долли уехала…

Он кашлянул, прерывая ее.

– А могу я поинтересоваться, когда ты планируешь вернуться?

Она не ответила, молча глядя на собственные колени.

– Итак?

– Ты заслуживаешь лучшей жены, чем я.

Он резко отвернулся, так что ей теперь была видна только половина его лица.

– Ты можешь жениться второй раз, – торопливо продолжила она. – Найти другую жену. Уверена, моя семья не будет возражать.

Он вскинул палец, призывая ее замолчать.

– Не могла бы ты объяснить, – голос его звучал холодно и официально, – что я делал не так? Я дурно обращался с тобой? Вел себя недостойно?

– Нет. Никогда. – Слезы мешали ей видеть. – Ты всегда был только добр и терпелив. Мне не на что жаловаться.

– Я мечтал, что у меня будет такой брак, которого я хочу, – проговорил он, обращаясь скорее к себе, чем к ней. – Жить с женщиной, с которой мы будем равны, духовно и интеллектуально, казалось мне самым прекрасным, что может предложить жизнь. Вместе открывать мир литературы, искусства – что может быть более насыщенным, полноценным, что может принести большее удовлетворение? Но то, о чем я мечтал, увы, невозможно – не здесь, в Индии, не для нас.

Он провел пальцем по письму, лежащему перед ним, рассеянно поддев краешек тяжелой сургучной печати.

– Итак, ты возвращаешься к своим родителям?

– Да.

– Ты выбрала удачное время, – он иронично улыбнулся, – тебе в любом случае пришлось бы срочно собирать вещи.

– Но почему? – встревожилась она. – О чем это ты?

Он взял со стола письмо, постучал по листку позолоченной дужкой очков.

– Это из Колониального секретариата, из Бомбея. Пришло сегодня. Нагоняй, так сказать. Беременность принцессы заставила наших старейшин внезапно осознать всю чудовищность того, что они сотворили с этой семьей. Все письма моих предшественников и мои не имели никакого эффекта. Но запах смешанного брака встревожил их как ничто другое, они терпимы ко многому, но не к такому. Они предпочитают строго разделять расы. Перспектива иметь дело с бастардом-полукровкой заставила их бесноваться за своими столами. И я должен стать козлом отпущения за двадцать лет жестокого обращения с этой семьей. Мое пребывание здесь заканчивается, я должен вернуться в Бомбей. – Он сложил кончики пальцев и улыбнулся ей через стол кроткой ироничной улыбкой. – Как я уже сказал, ты выбрала прекрасный момент, чтобы уехать.

В эллинге Ратнагири имелось одно суденышко, которое использовалось крайне редко. Гоночная лодка, некогда принадлежавшая мистеру Гиббу, легенде гребли.

Администратор обычно заглядывал в эллинг пару раз в неделю. В Кембридже он немного занимался греблей и тренировался бы больше, если бы не был так занят, готовясь к экзаменам в Гражданскую службу. Ему нравилась целеустремленность, свойственная этому виду спорта, ощущение движения вперед в размеренном темпе, быстро, но без спешки. Кроме того, он почти религиозно верил в важность физических упражнений.

Сегодня, едва администратор вошел в эллинг, как взгляд его упал на гоночную лодку мистера Гибба. Старый чокидар[70], который присматривал за эллингом, часто рассказывал про мистера Гибба. Он был помешан на гребле, этот мистер Гибб, да вдобавок моряком был искусным. Согласно легенде, только он в истории клуба Ратнагири сумел вывести узкое хрупкое суденышко в открытое море и вернуться обратно.

Уезжая, мистер Гибб подарил свою лодку клубу. С тех пор она превратилась в нечто вроде памятника, реликварий от мистера Гибба. Она стояла в дальнем углу, и на ней никогда не плавали.

– А вот эта? – спросил у чокидара администратор.

– Это же лодка мистера Гибба. Именно на ней Гибб-сахиб вышел в море.

– Она на ходу?

– Да, сахиб, конечно. – Чокидар гордился своей работой, и все его лодки были в отличном состоянии.

– Ну что ж, тогда, пожалуй, сегодня я возьму ее.

– Вы, сахиб? – ахнул чокидар. – Но мистер Гибб был очень опытным…

– Полагаю, я сумею с ней справиться, – ледяным тоном ответил администратор.

– Но, сахиб…

– Прошу, делайте, что вам приказано.

Лодку поставили на воду, администратор забрался в нее, взял весла. Он прокатился по бухте, развернулся. Он чувствовал странное воодушевление. Проход между двумя берегами залива манил его.

Уже несколько недель он прикидывал, как бы преодолеть опасное место. Наблюдал за местными рыбаками, когда те выскальзывали из гавани, отмечал в уме точку их выхода, маршрут, по которому они вели суда в открытое море.

Однажды, говорил он себе, настанет день… Он начнет с короткой пробной вылазки, попробует почву, то есть воду, так сказать. Когда настанет день. Но вот теперь дней больше не осталось. На следующей неделе он уже окажется в Бомбее, в кабинете без окон, и будет заниматься вопросами муниципального налогообложения.

Он и не заметил, как его суденышко отклонилось от курса, как нос развернулся на запад, указывая прямо на выход из залива. Как будто корпус захватил чей-то дух, другого отставного чиновника, словно лодка правила по своей воле.

Он чувствовал странное спокойствие и умиротворение. Лучше довериться в этом деле людям вроде мистера Гибба, с ними ты всегда в безопасности, под присмотром, они позаботятся обо всем.

В резиденцию спешить не надо. Никто его там не ждет. Море выглядело теплым и манящим, и лодка как будто сама знала маршрут.

Высоко над бухтой в Аутрем-хаус король вышел на балкон, сжимая в руке отцовский позолоченный бинокль. Он почти всю ночь не спал и поднялся сегодня даже раньше, чем обычно. Отъезд Долли нарушил спокойную жизнь дома. Король был чувствителен к такого рода вещам, они его огорчали. В его возрасте нелегко привыкать к переменам. Потому король не смог уснуть.

Он поднес бинокль к глазам. Толком не рассвело, видно плохо. Деревенские рыбаки еще не вышли из устья реки. Потом он заметил тонкую длинную полоску гоночной лодки на темной воде бухты. Гребец работал веслами в мощном мерном ритме, почти касаясь головой коленей в наклоне и резко выпрямляясь.

Король был озадачен. Прошло много времени с тех пор, когда он в последний раз видел, как лодка направляется в открытое море, – со времен мистера Гибба, а это случилось больше десяти лет назад. И даже мистер Гибб не осмеливался выходить в море в пору муссона, ему это и в голову не приходило, он знал о водоворотах, бушующих у побережья в сезон дождей.

Король в изумлении наблюдал, как легкое суденышко устремилось в направлении пенящейся белой линии, отделяющей спокойные воды залива от бушующего муссонного моря. Внезапно лодку подбросило, ее нос вылетел из воды. Гребец вскинул руку, а потом течение подхватило его и затянуло под воду. Король вскочил на ноги, потрясенный. Ухватившись за перила балкона, он перегнулся через балюстраду и закричал:

– Савант! Савант!

Было раннее утро, голос его недостаточно окреп и звучал еле слышно. Савант спал у себя в сторожке, на веревочной койке, одной рукой бережно обнимая Первую принцессу.

– Савант, Савант!

Крики расслышала королева. Она тоже не спала ночью – думала о Долли, вспоминала, как та появилась у них совсем ребенком, как она была единственной из всей дворцовой челяди, кто мог успокоить Вторую принцессу, как она осталась с ними, когда все остальные их бросили.

– Савант!

Королева неспешно выбралась из постели и пошла глянуть, чего хочет король.

Король указал на деревянные обломки, плававшие далеко у выхода из бухты:

– Администратор!

Королева долго смотрела в бинокль:

– Он погиб?

– Думаю, да.

Если бы не этот человек, Долли по-прежнему оставалась бы в Аутрем-хаус, – Долли, которую она вырастила и любила, как собственное дитя. Но Долли больше нет, и правильно, что он должен заплатить за это. Королева перегнулась через балюстраду и плюнула в память о смерти своего тюремщика.

Часть третья

Денежное дерево

15

Пассажирский причал на Барр-стрит в Рангуне был местной диковинкой – плавучий павильон с изысканной деревянной отделкой и островерхой крышей, как у альпийского коттеджа. Сая Джон, держась за один из резных столбов, наклонился над краем пристани, вглядываясь в речную даль в поисках “Нувара Элия”, парохода, на котором Раджкумар возвращался в Рангун вместе с Долли. Когда Сая Джон наконец заметил судно, оно было еще далеко, только приближалось к устью речки Пазундаун, борясь с мощными течениями, разрывавшими грязно-бурую поверхность воды.

Было решено, что сначала Раджкумар и Долли остановятся у Сая Джона, в его просторной квартире на втором этаже дома на Блекберн-лейн, – жилище Раджкумара в Киминдайне чересчур аскетично, чтобы привезти туда жену. Сая Джон отправил Раджкумару телеграмму, сообщить, что они с Долли могут оставаться на Блекберн-лейн сколько потребуется, пока не построят пригодный для жизни дом.

Речка Пазундаун широким водным рукавом обозначала южную границу города. Большинство рангунских лесопилок и рисовых мельниц были сосредоточены вдоль берегов этой водной артерии, среди них и тот самый тиковый склад, который был основным местом предпринимательской деятельности Раджкумара. Когда пароход поравнялся с устьем речки, Раджкумар, обозревавший окрестности с носа “Нувара Элия”, заметил тиковую хижину на сваях, служившую ему офисом. А затем перед ним открылась вся набережная Рангуна: пагода Ботатаун, величественные здания Стрэнда, золотое навершие пагоды Шведагон вдалеке.

Раджкумар поспешил в каюту. С раннего утра он пытался уговорить Долли выйти на палубу, он ужасно хотел показать ей вид Рангуна с реки, а еще жаждал узнать, помнит ли она что-нибудь из своего путешествия двадцать пять лет назад. Но в последние три дня, по мере того как судно приближалось к Бирме, Долли делалась все более замкнутой. Тем утром она категорически отказалась выходить на палубу, сказала, что ее укачало, что выйдет позже, когда ей полегчает, что сейчас она хочет только отдохнуть и собраться с мыслями.

Но теперь уже совсем не оставалось времени. Они будут у пристани через считаные минуты. Раджкумар влетел в каюту, голос его радостно звенел:

– Долли, мы дома! Пойдем наверх…

И осекся. Долли сидела на краешке кровати, скорчившись и уткнув лоб в колени, одетая в красную шелковую хтамейн, которую она берегла для такого случая.

– Что случилось, Долли? – Раджкумар коснулся ее плеча и ощутил, что она дрожит. – В чем дело?

– Ничего. – Она сбросила его руку. – Все в порядке. Я выйду позже, дай мне посидеть здесь, пока все не сойдут с корабля.

Ему хватило ума не возражать.

– Хорошо. Вернусь за тобой через двадцать минут.

– Да. К тому времени я буду готова.

Долли сидела все так же сжавшись в комок, обхватив себя руками и пытаясь успокоиться. Она почувствовала толчок, когда пароход пришвартовался, затем до нее донеслись голоса кули и портовых рабочих. На потолке танцевали блики света, отражавшегося от илистой поверхности реки и через иллюминатор проникавшего в каюту. Через некоторое время дверь скрипнула и она услышала голос Раджкумара:

– Долли…

Она вскинула голову. Раджкумар ввел в каюту гостя – низенький и тучный, похожий на сову мужчина в сером костюме и фетровой шляпе. Посетитель снял шляпу и улыбнулся так широко, что глаза почти скрылись в складочках испещренного морщинами лица. Должно быть, это Сая Джон, догадалась Долли, и ее снова затрясло. Именно этой встречи она больше всего боялась: Раджкумар рассказывал о своем наставнике так много и подробно, что в ее глазах тот стал кем-то вроде тестя, которого надо либо бояться и ублажать, либо противиться ему и скандалить, – она понятия не имела, как сложатся отношения между ними. Сейчас же, оказавшись лицом к лицу с ним, она поймала себя на том, что сложила ладони вместе, на индийский лад, в силу давно укоренившейся привычки.

Он рассмеялся, быстро пересек каюту и сказал по-бирмански:

– Смотрите-ка, у меня есть кое-что для вас.

У него был очень сильный иностранный акцент.

Он достал из кармана золотой браслет тонкой работы, завернутый в папиросную бумагу. Взяв Долли за запястье, надел браслет ей на руку.

– Это принадлежало моей жене. Я сохранил его для вас.

Она покрутила браслет на запястье. Полированные золотые грани поблескивали в мерцающем свете из иллюминатора. Он положил сверху ладонь, и Долли почувствовала, как под теплом его руки все ее опасения улетучиваются. Она смущенно взглянула на Сая Джона и улыбнулась:

– Какая красота, Сая. Я буду беречь его.

Раджкумар, наблюдавший за ними от дверей, углядел просвет в мрачных тучах, сгущавшихся вокруг Долли все последние дни.

– Отлично, – поспешно встрял он. – Пойдемте. Гаари уже ждет.

В коляске по пути к Блекберн-лейн Сая Джон опять полез в карман:

– И для тебя, Раджкумар, у меня тоже кое-что есть.

Он вынул маленький круглый предмет, тоже завернутый в папиросную бумагу. Бережно вручил его Раджкумару.

Развернув обертку, Раджкумар увидел мячик, сплетенный из серо-белых нитей. Он поднес клубок к лицу и поморщился от странного запаха.

– Что это?

– Каучук, – ответил Сая Джон.

– Каучук? – Раджкумар слышал это английское слово, но имел довольно смутное представление о том, что оно означает.

Он протянул мячик Долли, та тоже понюхала, с некоторым отвращением – запах скорее человеческий, чем растительный, напоминает телесные выделения вроде пота.

– Где вы взяли это, Сая? – озадаченно спросил Раджкумар.

– В моем родном городе, Малакке.

Пока Раджкумар был в Индии, Сая Джон тоже отправился в путешествие – на восток, в Малайю, повидать друзей и родных, и задержался в Малакке, чтобы навестить могилу жены. Он не бывал в городе несколько лет и сразу заметил, что там многое изменилось, что грядет нечто совсем новое. Долгие годы, сколько он помнил, Малакка медленно умирала – порт заиливался, торговцы перебирались либо на север, в Пенанг, либо на юг, в Сингапур. Но теперь вдруг Малакка переменилась, в засоренных венах сонного старого города ощущалось явное оживление. В один из дней приятель повез его в пригород, в район, который Сая Джон помнил с самого детства, – район маленьких садов с пряностями, где на вьющихся лианах рос перец. Но теперь никаких лиан не осталось, а на их месте появились длинные ровные ряды изящных саженцев с тонкими стволами. Сая Джон недоуменно разглядывал деревья.

– Что это?

– Каучук.

Девять лет назад мистер Тан Чай Ян, потомок хорошо известного в Малакке семейства перанакан[71], преобразовал свой перечный сад в каучуковую плантацию. В 1897 году это казалось абсолютным безумием. Все его отговаривали: каучук был рискованным предприятием. Мистер Ридли, куратор Сингапурского Ботанического сада, годами пытался заинтересовать британских плантаторов разведением каучуковых деревьев. Имперские чинуши в Лондоне потратили целое состояние на организацию похищения семян из Бразилии. Впрочем, мистер Ридли первым же признавал, что потребуется не меньше десяти лет, чтобы каучуковые плантации начали приносить доход. Узнав об этом, плантаторы-европейцы отступили. Но мистер Тан Чай Ян, действуя неуклонно и неустрашимо, добился, чтоб каучуковые деревья дали сок уже через каких-то три года. И ныне все, даже самая неповоротливая британская корпорация, последовали его примеру, и в город хлынули деньги. Компания “Б. Ф. Гудрич” отправила своих представителей из самого Акрона, штат Огайо, с призывом к плантаторам Малайи сажать новую культуру. Это ведь материал грядущего века, следующие поколения машин не смогут функционировать без этого незаменимого нейтрализатора трения. Новейшие автомобили имели десятки резиновых деталей, потому рынки открываются потенциально бездонные, а грядущие прибыли превосходят воображение.

Сая Джон навел справки, расспросил знающих людей, что необходимо для выращивания каучука. Ответы были простыми: нужны лишь земля и работники, а семена и саженцы достать легко. С землей было просто, а вот рабочей силы не хватало. Британское Колониальное правительство рассчитывало, что Индия предоставит кули для работы на плантациях.

Сая Джон начал прикидывать, не прикупить ли земли для Мэтью, своего сына, и быстро выяснил, что цены на земельные участки в окрестностях Малакки резко взлетели. Ему посоветовали съездить на север, в сторону границы с Сиамом. И он поехал, все еще не до конца уверенный в решении. Он слишком стар, чтобы начинать масштабное новое дело, это понятно, но ведь можно рассчитывать на Раджкумара – тот придумает, как набрать рабочую силу, – и, конечно, есть Мэтью, который уже много лет жил в Америке. Никто точно не знал, чем он там занимается, последнее, что они слышали, – мальчик перебрался на восточное побережье, в Нью-Йорк. Некоторое время назад от него пришло письмо, Мэтью писал что-то насчет поисков работы – и ни слова про возвращение домой. Может, именно это и нужно, чтобы вернуть мальчика, – масштабное новое предприятие, которому он сможет полностью посвятить себя, дело, которое будет полностью принадлежать ему, дело, которое он сам построит. Сая Джон представлял, как стареет, живя подле сына, – у мальчика появится семья, дети, все вместе они поселятся в уютном тихом месте, в окружении садов и зелени.

Эти картины стояли у него перед глазами, когда с палубы парома он увидел то самое идеальное место: южный склон горы, потухший вулкан, возвышающийся над долиной, как голова фантастического зверя. Место совсем дикое, сплошные джунгли, но вместе с тем недалеко от острова Пенанг и порта Баттерворт.

– Теперь у меня есть там участок, – сообщил Сая Джон. – И он ждет того дня, когда Мэтью вернется домой.

Раджкумар, молодожен, предвкушающий удовольствия семейной жизни, не расположен был принимать идеи наставника всерьез:

– Но, Сая, что Мэтью знает про каучук и плантации?

– Это неважно. Узнает. И разумеется, ему поможешь ты. Мы станем партнерами, все трое – ты, я и Мэтью.

– Сая, – Раджкумар пожал плечами, – я разбираюсь в этом еще меньше, чем Мэтью. Мой бизнес – тик.

– Тик – это прошлое, Раджкумар, а ты должен смотреть в будущее, и если существует такое дерево, про которое можно сказать, что на нем растут деньги, то это каучук.

Раджкумар почувствовал, как Долли чуть сжала его руку, словно задавая вопрос. И успокаивающе пожал в ответ: это просто одна из стариковских причуд, не беспокойся.

Овдовев, Ума незамедлительно вернулась в “Ланкасуку”, родительский дом в Калькутте. Семья у них была маленькой – у Умы имелся только один брат, гораздо младше нее. Дом был просторным и удобным, хотя и не особо большим – два этажа с полукруглыми балконами на каждом. В светлых, полных воздуха комнатах с высокими потолками и каменными полами было прохладно даже в самую жаркую летнюю пору.

Но возвращение домой не принесло радости. Отец Умы, ученый-археолог, был не из тех людей, что настаивают на соблюдении всех индуистских обычаев вдовства, однако и не настолько просвещенным, чтобы оставаться невосприимчивым к осуждению со стороны соседей. Он сделал все, что в его силах, чтобы смягчить тяготы положения дочери. Но жизнь Умы в отцовском доме в качестве вдовы все равно была полна строгих ограничений и лишений: ей обрили волосы, она не могла есть ни мяса, ни рыбы, а одежду ей было позволено носить только белого цвета. Ей было двадцать восемь, и впереди ее ждала целая жизнь. По прошествии нескольких месяцев стало ясно, что придется придумать какое-то другое решение.

Благодаря солидной пенсии Ума обрела финансовую независимость. При жизни ее муж занимал одну из самых высокооплачиваемых должностей в Империи, а после его смерти выяснилось, что он сделал много дальновидных инвестиций, причем часть – на имя Умы. Поскольку средства к существованию ей были обеспечены, а детей не имелось, ничто не удерживало ее дома. Дело решилось, когда она получила письмо от Долли с приглашением посетить Рангун. Было очевидно, что отъезд за границу станет для нее наилучшим выходом.

Во время путешествия Ума накрывала голову шалью, пряча обритую голову. Долли и Раджкумар встретили ее на пристани Барр-стрит, и не успела Ума сойти с трапа, как Долли сняла с нее шаль.

– Зачем ты прячешь лицо? – удивилась она. – Ты так очаровательно выглядишь.

Долли и Раджкумар повезли Уму прямо к себе в Киминдайн, куда они только недавно переехали, в доме еще завершалась отделка. Возведенный очень быстро, дом представлял собой хаотичную старомодную постройку: два этажа соединенных в анфиладу комнат, тянущихся по периметру квадратного двора. Полы из полированного красного камня, а во двор выходили похожие на коридор балконы с коваными металлическими балюстрадами. У ограды, окружавшей усадьбу, располагалось несколько небольших флигелей. Там жили сторожа, садовники и домашняя прислуга.

Для Долли, как и для Умы, Рангун был заграничным городом, и они с Долли начали исследовать его вместе: взбирались по ступеням пагоды Шведагон; навещали дядюшку Умы в калаа-басти, индийском квартале; ходили на скачки пони на ипподром Киайкасан; бродили по узким улочкам Сириама[72] за рекой; гуляли вокруг Королевского озера[73] и катались по колониальным кварталам. Где бы они ни появились, всюду Долли была нарасхват, с ней норовили заговорить, ее осаждали толпы с вопросами про короля и королеву и про жизнь за границей. Эта тема вызывала в Бирме всеобщий интерес, и рассказы Долли о судьбе королевской семьи в изгнании превратили ее саму в знаменитость.

Ума от всего этого получала огромное удовольствие. Ее часто приглашали вместе с Долли, и ей всегда было чем заняться. Но по мере того, как проходила неделя за неделей, она обнаружила, что все болезненнее осознает разницу между безоглядным счастьем Долли и собственными обстоятельствами. Раньше Ума часто задавалась вопросами о браке Долли: неужели та вышла за Раджкумара, только чтобы сбежать из заточения в Аутрем-хаус? Или просто влюбилась? Сейчас, глядя на них, Ума поняла, что одно не исключает другого, каждая из причин сыграла свою роль, так в целое складываются детали головоломки. Ума впервые видела столь полное счастье – она, всегда гордившаяся своим умением владеть чувствами, никогда ничего подобного не знала и, возможно, никогда не познает, поскольку не способна, как Долли, принимать происходящее.

Долли и Раджкумар, казалось, имели очень слабое представление о том, что нравится или не нравится другому, о привычках и предпочтениях друг друга, но каким-то чудом – и это Ума тоже видела совершенно ясно – это никоим образом не ослабляло их привязанности друг к другу, их расхождения скорее укрепляли близость меж ними. В ее собственном браке на каждый случай имелись четко определенные правила и порядки. Всякий раз, когда возникал вопрос касательно каких-либо желаний или предпочтений, нужно было лишь неукоснительно следовать обычаям или этикету. Сейчас, оглядываясь назад, Ума понимала, что стала похожа на администратора гораздо больше, чем осмеливалась себе признаться, – она тоже сделалась приверженцем правил, скрупулезности и упорства, и в этом смысле они с Долли совершенно разные.

Дни шли, и она чувствовала, как горе внутри не слабеет, но лишь разрастается, и чувство это было гораздо сильнее, чем все, что она испытывала раньше. Оглядываясь назад, Ума теперь понимала, что слова, которые люди всегда говорили про администратора – он хороший человек, – были абсолютной правдой, он действительно был хорошим человеком – честным, с выдающимися умом и талантами, человеком, волею случая родившимся в обстоятельствах, которые не могли предложить ему подходящего пути для реализации этих талантов. В качестве окружного администратора он обладал огромной властью, но, как это ни парадоксально, должность не принесла ему ничего, кроме беспокойства и неуверенности. Ума вспоминала, с какой досадой и иронией он играл роль чиновника, вспоминала, как он присматривал за ней за столом, вспоминала невыносимую мелочность его надзора, усилия, которые он прилагал, чтобы сформировать из нее отражение того, чем сам стремился быть. Казалось, не было ни минуты, когда бы его не преследовал страх показаться несостоятельным своим британским коллегам. И при этом все сходились во мнении, что он был одним из самых успешных индийцев своего поколения – образец для соотечественников. Означало ли это, что однажды вся Индия станет тенью того, чем был он? Миллионы людей, пытающихся строить свою жизнь в соответствии с непонятными правилами? Уж лучше быть такой, как Долли, – женщиной, не питающей никаких иллюзий относительно своего положения, узницей, которая знает точные размеры своей клетки и готова отыскать счастье в этих пределах. Но она-то не Долли и никогда ею не станет, она отчасти сотворена супругом, и поскольку нет никакого толку оплакивать свою некрасивость, тогда ее долг – обратить свои способности на поиск исцеления от нее.

Однажды Раджкумар сказал Уме:

– Всем, что у нас есть, мы обязаны тебе. Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, мы бы хотели, чтобы первым делом ты обратилась к нам.

– Все что угодно? – улыбнулась она.

– Разумеется.

Ума набрала полную грудь воздуха.

– Что ж, тогда я прошу тебя заказать мне билеты на рейс… до Европы.

Судно Умы продвигалось на запад, а в обратную сторону, к порогу дома Долли в Киминдайне, хлынул поток писем и открыток. Из Коломбо пришла открытка с морем у горы Лавиния, Ума писала, что встретила на корабле друга их семьи – госпожу Кадамбари Датт, из знаменитых Хаткхола Датт из Калькутты, кузину Тору Датт[74], поэтессы, и родственницу выдающегося писателя и ученого мистера Ромеш Датта[75]. Госпожа Датт намного старше ее и некоторое время жила в Англии, опытная и много повидавшая дама, встретиться с таким человеком в путешествии – настоящая удача. Они чудесно проводят время вместе.

Из Адена пришла открытка с изображением узкого канала меж двух громадных утесов. Ума с восторгом писала, что этот водный путь, соединяющий Индийский океан с Красным морем, по-арабски называется Баб-эль-Мандеб, “Врата слез”, или “Врата скорби”. Можно ли найти более удачное название?

Из Александрии прилетело изображение крепости с несколькими ироничными замечаниями по поводу того, насколько дружелюбнее стали европейцы на борту, после того как судно прошло Суэцкий канал. Уму это озадачило, но миссис Датт сказала, что так бывает всегда – похоже, есть нечто такое в воздухе Средиземноморья, что даже самых надменных колонизаторов превращает в учтивых демократов.

Из Марселя от Умы прибыло первое пространное письмо: они с ее новой подругой госпожой Датт решили провести несколько дней в этом городе. Перед тем как сойти на берег, госпожа Датт переоделась в европейское платье, заодно и Уме предложила одно из своих, но Уме было неловко, она отказалась и на берег сошла в сари. Не успели они далеко отойти, как Уму по ошибке приняли – подумать только! – за камбоджийку, люди столпились вокруг, расспрашивая, не танцовщица ли она. Оказалось, что совсем недавно город посетил король Камбоджи Сисоват, с труппой дворцовых танцовщиц. Девушки имели грандиозный успех, город буквально помешался на них, а великий скульптор мсье Роден приехал из Парижа, только чтобы запечатлеть их красоту. Уме даже почти жаль было разочаровывать публику, объясняя, что она индианка, а вовсе не камбоджийка.

Они восхитительно провели время, гуляли по городу, осматривали достопримечательности и даже съездили за город. Это было так странно, пьяняще и волнительно – две женщины путешествуют одни, и никто к ним не пристает, лишь изредка поглядывают в их сторону с любопытством. Ума спрашивала себя, почему дома невозможно подобное – почему женщины и помыслить не могут вот так путешествовать по Индии, наслаждаясь чувством свободы. Хотя немного грустно осознавать, что эта привилегия – наслаждаться свободой, пускай и кратковременной – стала возможной только благодаря обстоятельствам ее брака и тому, что теперь у нее есть деньги на путешествия. Она долго и подробно говорила об этом с госпожой Кадамбари Датт: почему такие свободы не могут быть доступны всем женщинам повсюду? И госпожа Датт сказала, что, конечно, это один из многих плюсов британского правления в Индии, благодаря британцам женщины получили права и защиту, которых никогда не имели прежде. И вот тут Ума впервые испытала крайнее разочарование в своей новой подруге. Она инстинктивно поняла, что это ложный аргумент, необоснованный и нелогичный. Как вообще может прийти в голову, что свободу даруют путем подчинения? Что можно открыть клетку, запихнув ее в другую клетку, большего размера? Как может какая-то часть народа надеяться получить свободу, когда все население порабощено? Она долго спорила с госпожой Датт, и в конце концов ей удалось убедить подругу, что ее точка зрения верна. Она восприняла это как грандиозную победу – поскольку госпожа Датт была гораздо старше (и намного лучше образована) и до сих пор именно она указывала Уме, как той следует думать о тех или иных проблемах.

Долли читала письмо, лежа в кровати. Она пила пряный отвар, прописанный акушеркой, и пыталась отдыхать. Несколько недель назад она начала подозревать, что беременна, и недавно подозрения подтвердились. В результате ей прописали режим, который предполагал употребление самых разнообразных целебных настоек и много покоя. Но какой уж тут покой при столь хлопотливом и суматошном домашнем хозяйстве, как у нее. Даже когда она прилегла почитать письмо Умы, ее постоянно отвлекали – кухарка, У Ба Кьяу и старший каменщик то и дело врывались в комнату за указаниями. В паузах между попытками сообразить, что приготовить на ужин и сколько денег выдать У Ба Кьяу на поездку домой, Долли пыталась представить наслаждающуюся свободой Уму, гуляющую в одиночестве по Европе. Она интуитивно понимала, почему Ума испытывает от этого такое удовольствие, хотя она сама относилась к подобному с полным безразличием. В ее разуме, казалось, не оставалось места ни для чего, кроме многолюдной повседневности, в которой, по сути, мало что происходит. Поразительно, как редко она задумывалась о таких вопросах, как свобода, независимость и прочее.

Долли взяла было ручку, чтобы приняться за ответ Уме, но поняла, что ей нечего сказать, что она попросту не может передать ту радость, что кроется в обыденности ее жизни. Она могла бы попробовать написать, например, о том, как в прошлую среду к ней заглянула ее новая подружка До Ти и как они пошли взглянуть на новую мебель в “Роу и компания”, или описать свое последнее посещение ипподрома Киайкасан – Раджкумар тогда выиграл почти тысячу рупий и пошутил, что надо бы купить пони. Но разве это заслуживает изложения на бумаге – уж точно не в ответ на такие серьезные мысли, какими делится с ней Ума. Или можно рассказать о своей беременности, о том, как счастлив Раджкумар и как он уже начал придумывать имена (родится, конечно же, мальчик). Но на этот счет Долли была суеверна, ни она, ни Раджкумар еще никому не сообщали о ее беременности, да и не станут говорить до самого последнего момента. А уж Уме она точно не хотела ничего писать об этом – это ведь все равно что похваляться своим семейным счастьем и указывать на бездетность подруги.

В следующие два месяца вестей от Умы не поступало. Время шло, у Долли начались проблемы со сном. По ночам резкие боли в животе заставляли ее корчиться в постели. Она перебралась в отдельную спальню, чтобы не беспокоить Раджкумара. Акушерка сказала, что беременность протекает нормально, но Долли не поверила, она все больше убеждалась – что-то не так. А однажды ночью уже привычные боли перешли в судороги и спазмы, охватившие всю нижнюю часть тела. Она поняла, что теряет ребенка, и громко закричала, зовя Раджкумара. Он переполошил весь дом, разослал людей во всех направлениях – за врачами, сестрами, акушерками. Но было уже слишком поздно, и когда на свет появился мертворожденный плод, Раджкумар и Долли оказались с этим один на один.

Когда прибыло письмо от Умы, Долли еще не оправилась. На конверте стоял обратный лондонский адрес, и начиналось оно с многословных извинений и скрытого упрека. Ума писала, как ей грустно, что они не получали вестей друг от друга уже столько месяцев. Сама она была очень занята в Лондоне, рассказывала она. Госпожа Датт помогла ей найти жилье – в пансионе у пожилой миссионерки, которая большую часть жизни провела в Индии. Все устроилось хорошо, Ума не страдает от отсутствия общения. Вскоре после приезда ее стали разыскивать разные люди – в основном бывшие друзья и коллеги супруга, по большей части англичане. Некоторые из них знали ее покойного мужа еще по Кембриджу, другие работали с ним в Индии. Все они были очень милы, показывали город, приглашали в такие места, которые любил посещать муж, – в театры, на концерты, лекции в Королевской академии. Через некоторое время Уме начало казаться, что муж как будто вновь рядом с ней – она слышала его голос, рассказывающий про Друри-лейн и Ковент-Гарден, муж словно указывал на знаменитые произведения искусства, объяснял, какое исполнено хорошего вкуса, а какое дурного.

К счастью, она поддерживает отношения и с госпожой Датт. Оказалось, что госпожа Датт знакома с каждым индийцем, живущим в Лондоне, ну почти с каждым. Благодаря ей Ума познакомилась со многими интересными людьми, и в первую очередь с Мадам Кама. Родом из бомбейских парсов, Мадам Кама на первый взгляд больше европейка, чем индианка, – по одежде, манерам и внешнему облику. Однако Ума не знает никого, кто говорил бы о проблемах Индии с такой прямотой и откровенностью. Мадам Кама оказалась достаточно любезна, чтобы ввести Уму в свой круг. Ума никогда не встречала таких людей – интересных, полных возвышенных идеалов, мужчин и женщин, чьи взгляды и чувства настолько близки ее собственным. Благодаря этим людям Ума начала понимать, что такая женщина, как она, могла бы внести большой вклад в борьбу Индии, живя за границей.

В последнее время Мадам Кама уговаривает ее посетить Соединенные Штаты. У нее есть друзья среди ирландцев в Нью-Йорке, многим из которых, по ее словам, небезразличны индийские проблемы. Мадам Кама полагает, что для Умы важно познакомиться с такими людьми, и ей кажется, что Уме понравится жить в этом городе. Так что она всерьез обдумывает эту идею. В любом случае она уверена, что в Англии она надолго не задержится. В Лондоне ее преследует ощущение, будто весь город сговорился постоянно напоминать о покойном муже.

Утомленная чтением письма, Долли бросила его на прикроватный столик. Позже в тот же день Раджкумар, вернувшись домой, заметил конверт.

– От Умы?

– Да.

– И что пишет?

– Почитай.

Раджкумар развернул листок и медленно прочел, водя пальцем по строкам и с трудом разбирая убористый почерк Умы, время от времени обращаясь за помощью к Долли, когда не мог понять какое-нибудь слово. Дочитав, он аккуратно сложил письмо, вернул его на столик Долли.

– Она пишет, что собирается в Нью-Йорк.

– Да.

– Туда, где живет Мэтью.

– Точно, я и позабыла.

– Ты должна отправить ей его адрес. Если она туда поедет, Мэтью поможет устроиться.

– Верно.

– И если будешь писать ей, скажи заодно, что Сая Джон волнуется за Мэтью. Что он написал ему, предлагая вернуться домой, но Мэтью так и не ответил. Саяджи не понимает, почему мальчик не возвращается. Может, Ума поможет разобраться с этой загадкой.

– Хорошо, – кивнула Долли. – Теперь мне хотя бы есть о чем ей написать.

Целую неделю она составляла письмо, сочиняя по абзацу за раз. О своем состоянии не упоминала. Если уж она ничего не рассказала о беременности, совсем ни к чему говорить о выкидыше. Долли писала в основном про Сая Джона и Раджкумара, письмо она отправила на лондонский адрес Умы.

К тому времени, как пришел ответ, Ума уже пересекла Атлантику – вот уже несколько недель, как она в Нью-Йорке. И вновь поток извинений, что не написала раньше, – столько всего случилось, что она не знает, с чего начать. Нью-Йорк оказался именно таким, как она надеялась, – безопасная гавань для людей, подобных ей, но этот приют предоставляет не тишину и покой, а ровно наоборот. Ума решила пока остаться здесь, уже по пути в Америку она поняла, что это место придется ей по вкусу, поскольку среди пассажиров было множество людей, уставших, как и она, от безжалостного лицемерия Европы.

Что же касается просьбы Долли, у нее есть важная информация. Вскоре после прибытия в Америку она встретилась с Мэтью Мартинсом, он навестил ее в миссии Рамакришнан на Манхэттене, где она временно остановилась. Мэтью оказался совершенно не таким, как она себе представляла. Он атлетически сложен, очень привлекателен и невероятно учтив. Быстро выяснилось, что он страстно увлечен автомобилями, и гулять с ним по улицам очень поучительно, потому что он то и дело показывает пальцем туда-сюда и объявляет: “Вон новенький «хаттон» 1908 года выпуска”, или “Это «бистон-хамбер»”, или “А вот «гаггенау»…”

Что до его “загадочного” нежелания покидать Нью-Йорк, то тайна быстро разрешилась. У Мэтью, оказывается, есть невеста-американка, зовут ее Эльза Хоффман. Он познакомил их с Эльзой, и Ума сочла ее весьма приятной особой – раскрепощенная, очень по-американски энергичная и доброжелательная, к тому же хороша собой, с нежным лицом в форме сердечка и длинными темными волосами. Они быстро сошлись, и Эльза призналась, что они с Мэтью тайно обручены. Своей семье она не рассказала, потому что не сомневается, что они не одобрят брак, более того, могут отослать ее куда-нибудь. Мэтью тоже не знает, как отреагирует отец, Эльза ведь иностранка, да вдобавок еще и протестантка. Ума полагала, что именно это и удерживает Мэтью от возвращения домой. Если бы Сая Джон каким-либо образом намекнул сыну, что тому нечего опасаться, то, вполне вероятно, Мэтью передумал бы оставаться в Америке…

Когда письмо доставили, Долли уже совсем выздоровела. Новости ее настолько взволновали, что она решила немедленно отправиться в контору к Раджкумару. Гаари везла ее по пыльным деревенским улицам Киминдайна к черному щебню Стрэнда, где у пристаней стояли пришвартованные баржи, мимо пагоды Ботатаун с ее прудами и золотыми рыбками, через железнодорожный переезд и по узким переулкам Пазундауна к огороженному участку, где располагались владения Раджкумара. За стеной работали слоны, перетаскивая бревна. Долли заметила Раджкумара под навесом у деревянной хижины, которая служила ему кабинетом. Он был в лоунджи и куртке, с сигарой во рту, лицо и голова усыпаны мелкими опилками.

– Долли! – удивился он, увидев жену.

– У меня новости, – помахала она письмом.

Они вместе вскарабкались по лесенке в кабинет Раджкумара. Долли стояла над душой, пока он читал, а как только добрался до конца, выпалила:

– Что скажешь, Раджкумар? Как думаешь, Саяджи не одобрит, что невеста Мэтью не католичка и все такое?

Раджкумар громко расхохотался.

– Саяджи не миссионер. Его религия – его личное дело. За все годы, что я у него проработал, он ни разу не предложил мне пойти в церковь.

– Но все равно, когда будешь ему рассказывать, говори осмотрительно, – посоветовала Долли.

– Ладно. Сегодня же навещу его. Думаю, он будет рад узнать, что на деле ничего страшного не произошло.

А вскоре Долли узнала, что опять беременна. Она мигом забыла и про Мэтью, и про Эльзу, и даже про Уму, все ее силы уходили на то, чтобы в этот раз никаких неприятностей не случилось. Семь месяцев пролетели быстро, а затем она, по совету врача, легла в больницу при миссии на Дафферин-роуд, недалеко от Киминдайна.

Как-то раз Сая Джон заглянул навестить ее. Уселся рядом с кроватью, взял ее руку, бережно стиснул в своих ладонях.

– Я пришел поблагодарить тебя.

– За что, Саяджи?

– За то, что вернула мне сына.

– В каком смысле, Саяджи?

– Я получил письмо от Мэтью. Он возвращается домой. Уже все устроил. Я знаю, что именно тебя надо благодарить. Раджкумару я пока ничего не говорил. Хочу, чтобы ты первая узнала.

– Но, Саяджи, это Уму надо благодарить. Это все она.

– Это вы обе.

– А Мэтью один приезжает?

Сая Джон улыбнулся, глаза его сияли.

– Нет. Он возвращается с женой. Они поженятся по специальному разрешению, прямо перед отъездом, чтобы можно было путешествовать вдвоем.

– И что это означает, Саяджи?

– Это означает, что пришло время и мне переезжать. Я продаю свое имущество здесь. А потом поеду в Малайю, подготовить все к их приезду. Но времени еще много. До рождения вашего ребенка я останусь.

Спустя шесть недель Долли родила здоровенького мальчика весом в восемь фунтов. По такому случаю Раджкумар закрыл контору и объявил, что выплачивает всем недельное жалованье в качестве премии. Для выбора имени пригласили астролога, нужно было выбрать два имени – по обычаю бирманских индийцев. После нескольких недель раздумий и дискуссий было решено, что бирманским именем мальчика станет Сейн Вин, а индийское имя будет Нииладхри, коротко – Нил. Имена выбрали как раз вовремя, Сая Джон успел узнать их накануне отъезда в Малайю.

Спустя четыре года Долли родила второго ребенка, еще одного мальчика. Как и Нилу, ему дали два имени, одно бирманское, другое индийское, Тун Пе и Динанатх. Последнее быстро сократилось до Дину, и дома его только так и звали.

Вскоре после рождения сына Раджкумар получил письмо от Сая Джона; так совпало, что у Эльзы тоже только что родился малыш – девочка, которую назвали Элисон. Более того, Мэтью и Эльза решили построить собственный дом на плантации, место уже расчистили и назначили дату торжественной церемонии закладки. Сая Джон очень хотел бы, чтобы на церемонии присутствовали и Раджкумар с Долли.

С тех пор как Сая Джон уехал из Рангуна, Раджкумар много времени проводил в дороге, путешествуя между Бирмой, Малайей и Индией. Как партнер в разработке каучуковой плантации, он отвечал за бесперебойное обеспечение рабочей силой, а большинство рабочих приезжали из окрестностей Мадраса, из Южной Индии. Раджкумар держал Долли в курсе дел на плантации, но, несмотря на все его уговоры, она отказывалась сопровождать его в поездках в Малайю. Она, мол, плохо переносит путешествия, оправдывалась Долли. Ей нелегко дался переезд из Ратнагири в Бирму, и больше она никуда не торопится. В итоге Долли так ни разу и не виделась с Мэтью и Эльзой.

Раджкумар показал жене письмо от Сая Джона, сопроводив словами:

– Если ты вообще собираешься туда когда-нибудь, то сейчас самое время.

Прочитав, Долли согласилась:

– Ладно, поехали.

От Рангуна до острова Пенанг на севере Малайи путь занимал три дня. В последний день морского путешествия Раджкумар показал Долли размытое пятнышко далеко на горизонте. Оно быстро увеличивалось, превратившись в скалистую гору, пирамидой выраставшую прямо из моря. Одинокая вершина, и никакой суши вокруг не видно.

– Это Гунунг Джерай, – сказал Раджкумар. – Там находится плантация.

В прошлые годы, рассказал он, когда вырубали леса, гора как будто оживала. По пути к Пенангу он порой видел, как от вершины горы в небо поднимаются огромные черные клубы дыма.

– Но это было давно, сейчас это место сильно изменилось.

Пароход причалил в Джорджтауне, главном порту острова Пенанг. Оттуда предстояло еще несколько часов пути до плантации – сначала паромом через узкий пролив до конечной железнодорожной станции Баттерворт, а дальше поездом, на север, через густые кокосовые рощи и мимо ярко-зеленых рисовых полей. Впереди, ни на миг не исчезая из поля зрения, высилась громада Гунунг Джерай, вершина ее скрывалась в облачной дымке. Гора вздымалась над равниной, западные ее склоны спускались прямиком в сверкающие голубые воды Андаманского моря. Долли, уже привыкшая к речным пейзажам Южной Бирмы, была потрясена пышной красотой острова. Она вспомнила Ратнагири и впервые за многие годы заскучала по своему альбому для рисования.

Этот этап их путешествия завершился в Сунгай Паттани, столице округа, раскинувшейся на подветренной стороне горы. Железнодорожные пути были проложены недавно, и станция представляла собой просто утрамбованный участок земли и сарайчик под черепичной крышей. Поезд еще не затормозил, когда Долли заметила Сая Джона, он выглядел старым и показался ей как будто ниже ростом; Сая Джон близоруко всматривался в газету, пока поезд, пыхтя, вползал на станцию. Рядом с ним стояли высокий мужчина в костюме цвета хаки и женщина в черной юбке до щиколоток. Долли догадалась, что это Мэтью и Эльза.

Едва поезд замер, как Эльза кинулась к окну их купе.

– Я сразу вас узнала! – воскликнула она. – Ума вас описала точь-в-точь.

– И я вас тоже сразу узнала, – рассмеялась Долли. – Обоих.

Позади крошечной станции расстилался обширный двор, в центре которого росло тонкое деревце, не выше самой Долли.

– Надо же, – поразилась Долли. – Это же розовое дерево, верно?

– Здесь его называют ангсана, – сказала Эльза. – Мэтью посадил его вскоре после рождения Элисон. Говорит, что через несколько лет ангсана вырастет и крона гигантским зонтом укроет тенью всю станцию.

Взгляд Долли привлекло нечто совершенно невиданное: автомобиль – блестящий, с плоской крышей, закругленным капотом и колесами со сверкающими двенадцатью спицами. На всю округу это была единственная машина, и вокруг собралась небольшая толпа, чтобы полюбоваться сияющим черным чудом.

Машина принадлежала Мэтью.

– Это “олдсмобиль дефендер”, – торжественно объявил он. – Вообще-то довольно скромный автомобиль, но совсем новый, только что выпущенный, модель этого года, 1914-го. Изготовлен на заводе в январе, а уже через шесть месяцев доставлен сюда.

Он говорит, как американец, подумала Долли, и голос его нисколько не похож на отцовский.

Компания получилась немаленькая: айя для Дину и Нила и еще человек, помогавший с багажом. Автомобиль не мог вместить такую уйму пассажиров. После того как Долли, Эльза и дети расселись, осталось место только для айя и для Мэтью за рулем. Остальным пришлось следовать за ними в двуколке.

Они проехали через Сунгай Паттани, по широким улицам, вдоль которых выстроились шопхаусы[76], витрины и фасады которых смыкались, образуя длинную изящную аркаду. Потом город внезапно закончился и машина поползла вверх.

– Когда вы в последний раз получали вести от Умы? – спросила Долли у Эльзы.

– Я виделась с ней в прошлом году, – ответила та. – Я ездила на праздники в Штаты, и мы встретились в Нью-Йорке.

Ума переехала в собственную квартиру, рассказывала Эльза. Устроилась на работу, корректором в издательстве. Но у нее еще много других дел – похоже, она очень занятой человек.

– А чем именно она занимается?

– Политической деятельностью, насколько я поняла. Она рассказывала про митинги, речи, про журналы, для которых она пишет.

– Вот как?

Долли все еще пребывала в задумчивости, когда Эльза показала рукой вперед:

– Смотрите – вон поместье. Здесь оно начинается.

Они медленно двигались по круто уходящей вверх грунтовой дороге, по обе стороны стеной стоял густой лес. Впереди показались широкие ворота с вывеской над ними. Три слова, громадными золотыми буквами, которые Долли прочла вслух, словно пробуя на вкус: “Каучуковое Поместье Морнингсайд”.

– Это Эльза придумала, – сказал Мэтью.

– В детстве я жила возле парка Морнингсайд, – пояснила Эльза. – Мне всегда нравилось это название.

У ворот, в густой завесе зелени, покрывавшей склон, вдруг появился просвет – насколько хватало глаз, тянулись стройные ряды деревцев, совершенно одинаковых, высаженных в идеальном геометрическом порядке. Автомобиль перевалил через невысокий холм, засаженный деревцами, и перед ними открылась долина – неглубокая котловина, словно лежащая в ладонях изогнутого горного хребта. Котловина была расчищена от леса, и в центре ее образовалось открытое пространство. По краям плантации стояли два ветхих здания под жестяными крышами – неказистые хижины.

– Здесь должна была располагаться контора, – виновато произнесла Эльза. – Но пока мы обитаем в этих лачугах. Боюсь, условия тут крайне скромные, вот почему нам нужно построить нормальный дом.

Они устроились, и чуть позже в тот же день Эльза повела Долли прогуляться в каучуковых рощах. На каждом дереве имелся диагональный надрез поперек ствола, к которому снизу была прикреплена половинка кокосовой скорлупы. Эльза провела пальцем по донышку одной из кокосовых чашек и вынула затвердевший полумесяц латекса.

– Это называется млечный сок. – Эльза протянула Долли латекс.

Та поднесла мягкий серый комочек к носу, пахло кислым и слегка прогорклым. Она бросила комок обратно в кокосовую чашку.

– Утром придут сборщики и соберут все, что натекло, – продолжала рассказывать Эльза. – Ни капли сырья нельзя потерять.

Они направились через каучуковую рощу вверх по холму, по направлению к вершине Гунунг Джерай, скрытой облаками. Мягкая почва под ногами слегка пружинила из-за ковра высохших листьев, сброшенных деревьями. Склон впереди был испещрен тенями тысяч стволов, идеально параллельных, словно нанесенные машиной штрихи. Вокруг вроде бы дикий лес, но все же нет. Долли несколько раз бывала в Хуай Зеди и полюбила напряженную тишину джунглей. Но это место не походило ни на город, ни на ферму, ни на лес, было нечто жутковатое в этом единообразии, в том, что пышному естественному пейзажу можно насильно придать такую монотонную одинаковость. Долли вспомнила, как поразилась, когда автомобиль выехал из пьянящего изобилия джунглей на упорядоченную геометрию плантации.

– Это как вход в лабиринт, – сказала она Эльзе.

– Да, – согласилась та. – И вы удивитесь, насколько легко тут заблудиться.

Они вышли на большую поляну, и Эльза остановилась.

– Вот. Здесь и будет построен Морнингсайд-хаус.

Оглядевшись, Долли увидела, что с этого места открывается великолепный вид во все стороны. На западе горы мягко спускались к розовеющему закатному морю, на севере прямо над ними вздымался заросший зеленью пик Гунунг Джерай.

– Чудесное место, – согласилась Долли.

Но, уже произнося вслух эти слова, поняла, что не хотела бы жить здесь, под хмурым взором горы, в доме, затерянном в лабиринте деревьев.

– Красиво, да? Но видели бы вы, что тут было, пока не расчистили джунгли.

По словам Эльзы, она была в ужасе, когда впервые приехала в Гунунг Джерай. Место невообразимо красивое, но это были джунгли – густые, непроходимые джунгли. Они с Мэтью прогулялись немножко пешком, и это было похоже на проход по укрытому ковром церковному нефу – верхушки деревьев смыкались высоко вверху, образуя бесконечный готический свод. Трудно, почти невозможно было представить, что эти склоны можно сделать пригодными для жизни.

Когда началась вырубка леса, Мэтью перебрался на участок и выстроил себе маленькую хижину, теперь там контора поместья. Она жила отдельно, в арендованном доме в Пенанге. Она предпочла бы остаться рядом с мужем, но Мэтью не позволил. Слишком опасно, сказал он, здесь как на поле боя, джунгли сопротивляются, сражаясь за каждый дюйм. Сая Джон какое-то время жил с Мэтью, но потом заболел и вынужден был переехать в Пенанг. Хотя сама плантация была его идеей, он понятия не имел, какие усилия потребуются для ее закладки.

Прошло несколько месяцев, прежде чем Эльзе было позволено вновь навестить участок, и тогда она поняла, почему Мэтью не пускал ее раньше. Склон холма выглядел так, будто пережил череду стихийных бедствий, огромные участки земли были покрыты пеплом и обгоревшими пнями. Мэтью похудел и непрерывно кашлял. Эльза увидела хижины работников – крохотные лачуги, крытые ветками и листьями. Все эти люди были индийцами, с юга страны, Мэтью успел выучить их язык – тамильский, – но она, конечно, не понимала ни слова. Она заглянула в глинобитную хижину, куда работники обращались за лечением, если заболевали, – невообразимое убожество, вместо пола слякотная земля. Эльза хотела остаться на плантации в качестве медсестры, но Мэтью запретил. Ей пришлось уехать обратно в Пенанг.

Но когда она вернулась в следующий раз, встретившие ее перемены были столь грандиозны, что казались чудом. В прошлый раз она чувствовала себя так, словно попала в чумной барак, а теперь – словно очутилась в молодом саду. Пепел смыт дождями, почерневшие пни вывезены, и уже тянутся ввысь первые саженцы каучуковых деревьев.

Впервые Мэтью разрешил ей остаться на ночь в его домике. На рассвете Эльза выглянула в окно и увидела, как утренний свет заливает склон, ложась на землю листком сусального золота.

– Вот тогда я и сказала Мэтью, что у этого места может быть только одно название: Морнингсайд.

Позже, когда они вернулись в дом, Эльза показала Долли свои наброски будущего Морнингсайд-хаус. Она хотела, чтобы дом напоминал особняки в Лонг-Айленде, какими она их помнила, – круглая башенка, фронтоны и веранда по всему периметру, чтобы наслаждаться великолепными видами. Единственным восточным элементом должна была стать крыша – красная, с резными, загибающимися вверх карнизами.

Пока женщины изучали эскизы, Сая Джон просматривал газету, которую купил на станции, вчерашний выпуск “Стрейт таймс”, издаваемой в Сингапуре. Внезапно он оторвался от чтения и поманил к себе Мэтью и Раджкумара с другого конца комнаты:

– Взгляните на это.

Сложив газету пополам, Сая Джон показал им на репортаж об убийстве великого герцога Фердинанда в Сараево. Раджкумар и Мэтью прочли пару абзацев, переглянулись и недоуменно пожали плечами.

– Сараево? – удивился Раджкумар. – Где это?

– Очень далеко, – хохотнул Мэтью.

Ни один из них, как и никто в мире, не подозревал, что из-за убийства в Сараево вспыхнет мировая война. И точно так же они не догадывались, что каучук станет критически важным стратегическим сырьем в этом конфликте, что в Германии станут карать за выбрасывание предметов, изготовленных из каучука, что за контрабандным каучуком за океан будут отправлять подводные лодки, что этот товар непомерно взлетит в цене и размеры их богатства превзойдут самые сумасбродные мечты.

16

Даже когда Нил и Дину были совсем маленькими, не оставалось никаких сомнений, что каждый из детей пошел лишь в одного из родителей. Нил был вылитый Раджкумар: крупный, крепкий, цветом кожи больше индиец, чем бирманец. Дину, напротив, унаследовал тонкие черты своей матери, равно как и нежный, слоновой кости цвет лица и почти хрупкое телосложение.

Каждый декабрь Долли и Раджкумар возили мальчиков в Хуай Зеди. Несколько лет назад До Сай и Нау Да вернулись в свою старую деревню. Растущий бизнес превратил До Сая в богатого человека, и он приобрел несколько домов в самой деревне и в ее окрестностях, и один из них предназначался как раз для ежегодных визитов Долли и Раджкумара. Долли считала, что мальчикам нравятся эти поездки, особенно Нилу, который подружился с одним из сыновей До Сая, задумчивым крепышом Реймондом. Сама Долли тоже с нетерпением ждала ежегодного отпуска, после поездки в Морнингсайд она опять начала рисовать, и в Хуай Зеди часами просиживала у реки с альбомом на коленях, пока Дину играл неподалеку.

Как-то раз, когда они гостили в Хуай Зеди, Дину заболел. Долли и Раджкумар не особенно встревожились. Мальчик имел предрасположенность ко всяким недомоганиям, редкая неделя обходилась без простуды, кашля и лихорадки. Но Дину был также одарен врожденной способностью к самоисцелению, организм его активно боролся с хворями, и через пару дней все обычно приходило в норму. Зная, что сын неплохо справляется с болезнями, Долли с Раджкумаром и в этот раз не сомневались, что мальчик быстро поправится. И решили остаться в Хуай Зеди.

Дом, в котором они всегда останавливались, был очень похож на таи в тиковом лагере – он возвышался над землей на массивных тиковых сваях, располагался чуть в стороне от деревни, выше по лесистому склону, служившему фоном остальному селению. Сразу за таи начинались высоченные джунгли, огибая дом с трех сторон. С балкона открывался вид на Хуай Зеди, галечный пляж и высокий бамбуковый шпиль церкви.

Как и во всех таи, комнаты в доме шли анфиладой, одна вела в другую. Из-за болезни младшего сына Долли решила, что в эту ночь они лягут спать не так, как обычно. Малыша она взяла к себе в постель, а Раджкумара отправила в одну из следующих комнат. Дину уснул рядом с ней, и Долли тоже начала проваливаться в сон. Ей снилось, будто она приподнимает москитную сетку, встает, выходит на террасу и садится в кресло. Таи погружен в темноту, но ночь полна жизни – цикады, светлячки. Долли слышит, как в паре комнат от нее шумно храпит Раджкумар. Она видит себя сидящей в кресле, а затем вдруг рядом раздался голос, хорошо знакомый голос – то был король Тибо. Он что-то повторял с большой настойчивостью. Как часто бывает в снах, Долли слов не разбирала, но ясно поняла, что именно он пытался ей сообщить.

Она закричала.

Раджкумар со свечой в руках примчался на крик и обнаружил жену сидящей в кресле на террасе, она раскачивалась взад-вперед, обхватив себя руками и трясясь всем телом.

– Что случилось?

– Мы должны уехать немедленно. Нужно отвезти Дину в Рангун, в больницу.

– Почему?

– Не спрашивай меня сейчас. Потом я все объясню.

Они выехали затемно. До Сай раздобыл для них воловью повозку и лично проводил до Пиинмана. Следующим вечером они добрались до Рангуна. Дину немедленно положили в больницу.

После томительно долгого обследования врачи вызвали Долли и Раджкумара. У мальчика полиомиелит, и если бы Долли промедлила, они вполне могли потерять ребенка.

– Я знала, что нужно срочно отвезти его в больницу, – сказала Долли.

– Откуда?

– Мне сказали.

– Кто?

– Неважно. Важно, что мы приехали.

Долли провела в больнице ночь, утром медсестра принесла ей поднос с завтраком.

– Вы слышали, мэм? – сказала сестра. – Старый король умер. В Индии.

Поднос соскользнул с колен Долли.

– Когда это случилось?

– Дайте посчитаю… – Сестра принялась задумчиво загибать пальцы. – Кажется, как раз накануне вашего приезда.

Вину за смерть короля взяла на себя бывшая подопечная Долли, Вторая принцесса. Ясным декабрьским днем 1916 года она сбежала с бирманским чиновником и спряталась в резиденции администратора. Это стало началом конца.

К тому времени в Ратнагири многое изменилось. Первая принцесса родила ребенка, девочку (этого события Долли не дождалась всего несколько недель). Малышку назвали Баису, Толстушка, и, ко всеобщему удивлению, она скоро стала любимицей королевы.

Вскоре после рождения ребенка окружной администратор обнаружил, что располагает денежными суммами, вполне достаточными для строительства давно обещанного королю дворца. На склоне холма, обращенном к резиденции, появился особняк. В нем нашлось место залу для торжественных приемов, балконам, флигелям, а вдобавок прилагались водопровод и гараж на два автомобиля, которые недавно предоставили королю и королеве (один – “форд”, а другой – “де дион”). Отпраздновать новоселье явился весь Ратнагири. Ликующие толпы выстроились вдоль дороги, когда королевская семья в последний раз выезжала из Аутрем-хаус. Но, как всегда бывает при переездах, на новом месте быстро обнаружились определенные недостатки. Выяснилось, что для содержания такого особняка требуется небольшая армия: двадцать семь привратников, десять стражников, шесть мажордомов и несметное количество прочей прислуги – уборщиков, лакеев, шоферов и айя – общим числом сто шестьдесят один.

Вдобавок увеличился поток гостей из Бирмы и всяких разных досужих дармоедов. Как их прокормить? Как обслуживать? Без Долли никто не понимал, что делать.

А потом однажды утром исчезла Вторая принцесса. Расследование показало, что она сбежала с молодым человеком и укрылась в резиденции администратора. Король отправил с Савантом записку дочери, предлагая той вернуться во дворец. Стоя у окна, он направил бинокль на “де дион”, преодолевавший холм. Когда автомобиль развернулся, чтобы пуститься в обратный путь, он увидел, что дочери в салоне нет. Бинокль выпал из его рук. Король рухнул на пол, стискивая левое плечо. Врач прибыл через час и констатировал инфаркт. Спустя десять дней король скончался.

Королева дала понять, что Второй принцессе отныне никогда не будет позволено предстать перед Ее Величеством.

А похороны, Долли, – рассказывала Первая принцесса в первом из своих тайных писем, – это было настолько печальное и неприглядное зрелище, что Ее Величество категорически отказалась присутствовать. Правительство представлял лишь заместитель администратора! Ты бы расплакалась, увидев это. Никто поверить не мог, что это похороны последнего короля Бирмы! Мы хотели, чтобы гроб хранился таким образом, чтобы когда-нибудь мы смогли перевезти останки в Бирму. Но когда власти об этом узнали, гроб у нас насильно отобрали. Они боятся, что тело короля может стать в Бирме поводом для объединения! На его могиле практически за одну ночь поставили памятник, чтобы мы никогда не смогли вернуть его обратно! Ты должна была быть здесь с нами, Долли. Мы все скучали по тебе, даже Ее Величество, хотя, конечно, не могла этого сказать, поскольку сама запретила нам даже упоминать твое имя.

Пока Дину не поправился, Долли ни разу не покинула территорию больницы. У них была отдельная палата – большая, светлая, полная цветов. Из окна открывался вид на величественный, сияющий хти пагоды Шведагон. Раджкумар сделал все, что было в его силах, чтобы обеспечить им комфорт. У Ба Кьяу трижды в день привозил свежеприготовленную еду в громадных медных судках. Руководство больницы убедили смягчить правила. Друзья навещали их в любое время дня, а Раджкумар и Нил задерживались допоздна, уходя, только когда Дину пора было спать.

Дину выдержал месячное пребывание в больнице с образцовым стоицизмом, заслужив похвалы персонала. Хотя правая нога пока плохо слушалась, врачи пообещали, что со временем он выздоровеет и единственным последствием болезни останется легкая хромота.

По возвращении домой Долли изо всех сил старалась вернуться к обычным хозяйственным хлопотам. Она поселила Дину в отдельной комнате под присмотром айя. Первые несколько дней мальчик не жаловался. Но однажды ночью Долли проснулась, почувствовав чье-то дыхание на своем лице. Сын стоял рядом, привалившись к краю кровати. Пока айя храпела в его комнате, он полз по коридору, волоча правую ногу. Долли взяла его к себе в постель, прижала худенькое тело к груди, вдыхала мягкий, омытый дождем запах его волос. В ту ночь она спала лучше, чем за несколько последних недель.

Когда Дину начал заново учиться ходить, Долли хлопотала над ним, бросалась убирать с пути табуретки и прочую мебель. Наблюдая, как он сражается за то, чтобы восстановить подвижность, Долли поражалась упорству и стойкости сына – силе духа, которая заставляла его вставать, вновь и вновь, пока не удавалось проковылять хотя бы на шаг-другой больше, чем днем ранее. Но она видела и другое – как эта ежедневная борьба меняет его. Он сделался куда более замкнутым и в своем сосредоточенном упорстве выглядел гораздо старше своего возраста. С отцом и братом Дину держался отстраненно и скованно, будто сознательно препятствовал их попыткам вовлечь его в их бурные игры.

Долли была настолько поглощена выздоровлением Дину, что эта тема целиком овладела ее разумом. Она все меньше и меньше думала о друзьях и обо всем, что занимало ее раньше, – домашние посиделки, вечеринки, чаепития, пикники. Когда время от времени к ним заходил кто-то из друзей или знакомый, повисало неловкое молчание, Долли притворялась, что ей интересны рассказы гостя, но сама не вставляла ни слова. Когда ее спрашивали, чем она занята, она не могла объяснить. Столь крошечными были единицы измерения успехов Дину – еще один шажок, еще пара дюймов, – что невозможно было передать ни радость, ни удручающую пустоту, сопровождавшие каждый прожитый день. Друзья вежливо кивали, слушая ее объяснения, а когда уходили, Долли понимала, что пройдет немало времени, прежде чем она увидит их снова. Странно, но она не только не чувствовала сожаления, а была даже рада.

Как-то в выходной день Раджкумар заметил:

– Ты уже несколько месяцев никуда не выходила.

В Рангунском клубе его лошадь должна была бежать на Кубке губернатора, и Раджкумар настоял, чтобы жена пошла с ним на скачки.

Она бездумно перебирала наряды, одевалась – точно припоминала давно забытый ритуал. Когда она спустилась к машине, У Ба Кьяу поклонился и помог усесться в автомобиль с таким видом, словно приветствовал ее возвращение домой после долгого отсутствия. Их автомобиль “пик-пик” – “пикар-пиктет” швейцарского производства – был просторной надежной машиной со стеклянной перегородкой, отделяющей сиденье водителя от салона.

“Пик-пик” обогнул Королевское озеро, миновал китайское кладбище, и наконец в пределах видимости показался Рангунский клуб. Вот теперь Долли почувствовала некоторое волнение – как же давно она здесь не бывала. Хорошо знакомые виды казались новыми и ошеломительными – отражение Шведагон в озерной воде, длинное приземистое здание Гребного клуба, приткнувшееся к берегу. Она даже подалась вперед, высунулась в окно, как будто видела этот город впервые. Дороги вокруг ипподрома были перекрыты полицией, но “пик-пик” узнали и их пропустили. Над трибунами празднично развевались флаги и вымпелы. По пути к ложе Раджкумара Долли поймала себя на том, что то и дело машет людям, имена которых она позабыла. Едва они заняли свои места, как десятки знакомых и приятелей ринулись приветствовать ее возвращение. Не сразу она осознала, что Раджкумар шепотом, прикрывшись программкой, подсказывает: “У Та Дин Джи, он стюард клуба; У Он, судья; мистер Мак-Дональд, букмекер…”

Все были очень милы. Старый мистер Пиперно, букмекер, прислал одного из сыновей узнать, не желает ли она сделать ставку. Растроганная Долли выбрала пару случайных лошадей из программки. На поле строевым шагом вышел оркестр Глостерширского полка и сыграл серенаду “Лола” Карла Фридеманна. Затем очень торжественно заиграли следующую пьесу, и Раджкумар неожиданно дернул ее за руку.

– Это же “Боже, храни короля”, – сердито прошипел он.

– Ой, прости. – Долли поспешно вскочила. – Я и не заметила.

И вот наконец-то начались скачки. Перед следующим заездом и после него пришлось долго ждать. В то время как все вокруг становились все более и более возбужденными, Долли делалась все более рассеянной. Уже много недель она не оставляла Дину так надолго – но он, возможно, даже не заметил, что она ушла.

Внезапный взрыв аплодисментов вернул ее в реальность. Рядом с ней сидела До Ти, жена сэра Лайонела Ба Тан, одного из стюардов клуба. До Ти рассеянно перебирала пальцами крупные, с ноготь большого пальца, камни в своем знаменитом рубиновом ожерелье. Долли поймала ее выжидающий взгляд.

– Что случилось? – удивилась Долли.

– Лохинвар победил.

– Вот как?

До Ти продолжала смотреть на нее, а потом вдруг рассмеялась.

– Долли, глупышка, вы что, забыли? Лохинвар – это лошадь вашего мужа!

В автомобиле на обратном пути Раджкумар вел себя непривычно тихо. Когда они почти подъехали к дому, он наклонился захлопнуть окошко в перегородке, которая разделяла салон и место водителя. Затем обернулся, неуверенно глядя на жену. В паддоке победителя щедро угощали шампанским, и Раджкумар был слегка навеселе.

– Долли?

– Да?

– С тобой что-то происходит.

– Нет, – помотала она головой. – Вовсе нет. Ничего подобного.

– Ты изменилась… Ты нас бросаешь.

– Кого?

– Меня… Нила…

Долли отвела взгляд. Она знала, что это правда, что в последнее время она уделяла мало внимания старшему сыну. Но Нил был полным сил, шумным, страстным, горластым добряком, и Раджкумар души в нем не чаял. А с Дину, наоборот, отец держался нервно и нерешительно, его тревожили слабость и болезненность младшего сына, он не понимал, как себя вести с ним.

– Нилу я не нужна так сильно, как Дину, – сказала Долли.

– Долли, – муж взял ее за руку, – ты нужна всем нам. Ты не можешь просто раствориться в себе. Не можешь бросить нас.

– Ну разумеется, нет, – натянуто рассмеялась она. – Куда я подамся, если брошу тебя?

Он выпустил ее ладонь и отвернулся.

– Иногда мне кажется, что ты уже бросила – исчезла за стеклянной стеной.

– За какой еще стеной? – возмущенно воскликнула Долли. – О чем ты толкуешь?

Она увидела, что У Ба Кьяу смотрит на нее в зеркало заднего вида. Закусила губу и умолкла.

Этот разговор потряс Долли. Сначала она не нашла в нем никакого смысла. Но через день-другой решила, что Раджкумар прав, ей следует чаще выходить из дома, хотя бы на Скотт-Маркет[77], пройтись по магазинам. Дину уже стал более самостоятельным, скоро настанет день, когда он отправится в школу. Ей придется привыкать жить без него, да и вдобавок не слишком полезно для здоровья все время сидеть в четырех стенах.

И она начала устраивать небольшие вылазки. Однажды утром Долли оказалась в одном из самых людных районов города, рядом с Ратушей. Впереди находилось пересечение Далхаузи-стрит и Пагода-Суле-стрит, оживленный перекресток. Повозка столкнулась с рикшей, и явно имелись пострадавшие. Вокруг собралась толпа, в воздухе разносились крики, висели клубы пыли.

В центре перекрестка стояла пагода Суле. Ее недавно побелили, и она высилась над запруженными народом улицами, как скала, вздымающаяся из моря. Долли сотни раз проезжала мимо пагоды, но никогда не была внутри. Она велела У Ба Кьяу подождать неподалеку и вышла из автомобиля.

Долли осторожно пересекла многолюдную улицу и поднялась по лестнице. Сняв обувь, ступила на прохладный мраморный пол. Уличный шум стих, и воздух, свободный от пыли, казался прозрачным. Она заметила группу монахов в шафрановых одеждах, распевающих мантры в одном из небольших святилищ, которые окружали круглый неф пагоды. Она вошла и опустилась на колени на циновку позади них. В нише стояло маленькое позолоченное изваяние Будды, сидящего в бхумиспарша мудра[78], средний палец его правой руки касался земли. Возле статуи лежали цветы – розы, жасмин, розовые лотосы, – от их пьянящего аромата кружилась голова.

Долли закрыла глаза, прислушиваясь к пению монахов, но вместо мантры в ушах у нее зазвучал голос Раджкумара: “Ты изменилась… бросаешь нас”. В умиротворении этого места слова звучали иначе, и она поняла, что муж прав, что недавние события изменили ее ничуть не меньше, чем Дину.

Как-то ночью в больнице, лежа в кровати рядом с сыном, она вдруг услышала голоса, которых не замечала днем: бормотание взволнованных родственников, приглушенные крики боли, рыдания женщин, оплакивающих утрату. Как будто в ночной тишине стены стали пористыми и в палату хлынул поток людских страданий. И чем больше она прислушивалась к этим голосам, тем более откровенно они разговаривали с ней, иногда напоминая о прошлом, иногда предостерегая.

Глубокой ночью она услышала, как где-то старушка плачет и просит воды. Голос был слабым – хриплый скрипучий шепот, – но он заполнил всю комнату. Хотя Дину крепко спал, Долли прикрыла ладонями его уши. Она лежала неподвижно, прижимая к себе ребенка, спящим телом его закрываясь от звука. Потом выскользнула из кровати и вышла в коридор.

Ее остановила медсестра-каренка:

– Что вы тут делаете?

– Голос, – пояснила Долли. – Кто-то просит воды…

Сестра прислушалась.

– А, да, – небрежно отмахнулась она. – Это из малярийной палаты внизу. Кто-то бредит. Возвращайтесь к себе.

Стоны вскоре прекратились, но Долли так и не заснула в ту ночь, прислушиваясь к больничным звукам.

В другой раз она вышла из палаты и обнаружила в коридоре носилки. На них лежало тело ребенка, накрытое белой казенной простыней. Дину мирно спал в нескольких футах, за закрытой дверью, но Долли не смогла подавить приступ паники, охватившей ее при виде савана. Рухнув на колени, она сдернула простыню, накрывавшую мертвое тело. Это был мальчик возраста Дину, так похожий на ее сына. Долли истерически зарыдала, охваченная одновременно чувством вины и облегчения. Сестре и санитару пришлось поднять ее на ноги и отвести обратно в палату.

И вновь она не смогла уснуть той ночью. Все думала о мертвом ребенке, о том, во что превратилась бы ее жизнь без Дину, думала о матери мальчика. И снова расплакалась, и ее голос как будто слился с голосом неизвестной женщины, как будто между всеми ними возникла невидимая связь – между ней, Дину, умершим мальчиком, его матерью.

Сейчас, стоя на коленях в пагоде Суле, она вспомнила голос короля Тибо в Ратнагири. В последние годы король, казалось, все больше и больше размышлял о тех истинах, которые усвоил во время своего послушничества в дворцовом монастыре. Она припомнила слово, которое часто звучало в его устах, каруна, – буддистское слово, означающее на языке пали сострадание, присутствие всех живых существ друг в друге, притяжение всего живого к своему подобию. Придет время, сказал король девочкам, когда и вы откроете для себя, что означает слово каруна, и с этого момента ваша жизнь никогда уже не будет прежней.

Вскоре после похорон короля Тибо королева написала своим тюремщикам, прося позволения вернуться в Бирму. Просьбу отвергли по соображениям безопасности, из-за войны в Европе – посчитали, что присутствие королевы может оказаться провокационным в момент, когда Империя уязвима. Только после завершения войны королеве и ее дочерям позволено было возвратиться на родину.

И тут Первая принцесса вызвала новый кризис. Неужели она должна покинуть Ратнагири вместе с матерью? Или должна остаться с Савантом?

Принцесса дала супругу обещание: она поедет с матерью в Бирму, но вернется сразу же, как только Ее Величество устроится на новом месте. Савант поверил ее слову и не возражал. Но с тяжелым сердцем спустился он к пристани Мандви в день отъезда королевской семьи. Кто знает, может, это последний раз, когда он и дети видят принцессу.

Королевский поезд медленно продвигался через весь субконтинент, из Бомбея на восток. В Калькутте королева со свитой остановилась в “Гранд-Отеле”. Так случилось, что Вторая принцесса в то время жила со своим мужем в Калькутте – не могла же она проигнорировать присутствие матери и сестер. Однажды вечером опальная принцесса собралась с духом и явилась в “Гранд-Отель”, поговорить с матерью.

Королева наотрез отказалась принять и дочь, и зятя. Принцесса, слишком хорошо знавшая свою мать, смиренно удалилась – в отличие от супруга, который осмелился рискнуть и без приглашения явиться к Ее Величеству. Этот штурм был мгновенно отбит: одним-единственным яростным воплем королева спустила своего зарвавшегося зятя с мраморной лестницы “Гранд-Отеля”. На его несчастье, на ногах у него оказались кожаные туфли на скользкой подошве. Ноги заскользили, и бедолага полетел прямиком в лобби, где камерный ансамбль исполнял серенаду перед группой гостей. Он плюхнулся в самую середину слушателей и забился, как форель, вышвырнутая на сушу. Виолончель раскололась, альт издал истошный стон. Сидевшая в лобби Третья принцесса, чьи нервы были натянуты до предела из-за недавнего путешествия, немедля впала в истерику, и ее никак не могли успокоить. Пришлось посылать за доктором.

16 апреля 1919 года королева и ее свита сели на пароход “Аранкола”. Спустя четыре дня они прибыли в Рангун, и их без лишнего шума отвезли в бунгало на Черчилль-роуд. Две недели прошли в бурной деятельности. А потом Первая принцесса огорошила всех, объявив, что намерена вернуться к Саванту. Советники семейства заламывали руки. Предполагалось, что принцесса, как старшая дочь, обязана остаться при матери, – обещания, в конце концов, часто приходится нарушать ради здравого смысла и достоинства королевской семьи. Никто не сомневался, что можно найти благовидный предлог, чтобы захлопнуть дверь перед Савантом.

И вот тут Первая принцесса показала себя достойной своей династии, выяснилось, что она истинная Конбаун до кончиков ногтей и ее любовь к бывшему кучеру столь же непоколебима, как и преданность ее матери покойному королю. Бросив вызов семье, она вернулась к Саванту и никогда больше не покидала Ратнагири. Остаток жизни она провела с мужем и детьми в маленьком доме на окраине города. Там она и умерла двадцать восемь лет спустя.

Вторая принцесса и ее муж прожили в Калькутте еще несколько лет, а потом переехали в горное поместье Калимпонг, недалеко от Дарджилинга. Там они завели молочную ферму.

Вот так и получилось, что из четырех принцесс две, родившиеся в Бирме, предпочли остаться в Индии. А вот их младшие сестры, родившиеся в Индии, решили поселиться в Бирме, обе вышли замуж и родили детей. Что до королевы, свои последние годы она провела в особняке на Черчилль-роуд. Деньги, которые ей удавалось вытянуть у колониальных властей, она раздавала в качестве подаяния, жертвовала храмам и на пищу монахам. И всегда одевалась только в белое – бирманский цвет траура.

После возвращения королевы в Рангун Долли отправила ей несколько писем, умоляя об аудиенции. Все они остались без ответа. Королева умерла в 1925 году, через шесть лет после возвращения из Ратнагири. Несмотря на то что она провела столько лет в изгнании, ее кончина вызвала невероятный всплеск чувств, весь город вышел оплакивать ее. Королеву похоронили возле пагоды Шведагон в Рангуне.

17

В 1929 году, после паузы в несколько лет, Долли получила письмо из Нью-Йорка. Ума сообщала, что уезжает из Америки. Ей уже исполнилось пятьдесят, и больше двадцати лет она не была в Индии. В ее отсутствие родители умерли, оставив ей в наследство первый этаж семейного дома (верхний этаж отошел брату, который был женат и имел троих детей). Ума решила вернуться домой в Калькутту, окончательно.

В связи с разными обязательствами и встречами в Токио, Шанхае и Сингапуре, писала Ума, ей придется плыть через Тихий океан, а не через Атлантику. Одним из преимуществ такого маршрута станет возможность навестить друзей – Мэтью с Эльзой в Малайе и, конечно, Долли и Раджкумара в Рангуне. Она писала заранее, предлагая им с Долли встретиться в поместье Морнингсайд и провести там пару недель, они бы отдохнули в приятной обстановке, а потом вместе вернулись в Бирму – после стольких лет им многое нужно наверстать. А еще лучше, если бы Долли захватила с собой Нила и Дину, тогда у нее была бы возможность познакомиться с мальчиками.

Это письмо странным образом взбудоражило Долли. Хотя она и рада была получить известие от подруги, но при этом испытывала довольно серьезные опасения. Восстановить так долго дремавшую дружбу дело нелегкое. Она не могла не восхищаться энергий Умы – Долли понимала, что сама отдалилась от мира, стала более замкнутой, не желая не то что путешествовать, но даже выходить из дома. Долли счастлива была жить такой жизнью, но ее беспокоило, что мальчики мало видели мир – Индию, Малайю и вообще другие страны. Неправильно, что они не знали ничего, кроме Бирмы, ведь никто не может предсказать, что их ждет впереди. Даже сквозь закрытые ставни своей комнаты она ощущала тревогу, накрывшую мир.

Долли, как и мальчики, не была в поместье Морнингсайд уже пятнадцать лет, ровно с того первого визита. Маловероятно, подумала она, что Раджкумар согласится поехать. Сейчас он работал как никогда много, и бывало, что целыми неделями она почти не видела мужа. Когда Долли издалека завела разговор, Раджкумар решительно затряс головой, как она и предполагала, – нет, он слишком занят, он не может никуда ехать.

Но ей самой, вдруг обнаружила Долли, идея встретиться с Умой в Морнингсайд казалась все более и более привлекательной. И было бы любопытно увидеть Мэтью и Эльзу. Как-то раз Мартинсы приезжали погостить у них в Бирме, со своими двумя детьми – после Элисон у них родился мальчик, Тимми. Детишки тогда все были маленькими и отлично ладили друг с другом, даже Дину, который по натуре был замкнутым и с трудом заводил друзей. Но это было очень давно, сейчас Дину уже четырнадцать, он учится в школе Сент-Джеймс, одной из лучших в Рангуне. Нилу восемнадцать, мускулистый и общительный, он с неохотой поступил в рангунский Джадсон-колледж – мальчик рвался работать в тиковом бизнесе, но Раджкумар заявил, что не возьмет сына в семейное дело, пока тот не получит образование.

Едва Долли только заикнулась Нилу о поездке в Морнингсайд, как тот немедленно загорелся этой идеей и начал собираться в дорогу. Долли ничуть не удивилась, ее старший сын вечно искал повод прогулять занятия. Реакция Дину была куда более сдержанной, но он заявил, что готов на сделку: он поедет, если мать купит ему фотокамеру “Брауни”. Долли согласилась без раздумий, она и так поддерживала его интерес к фотографии – отчасти потому что считала это увлечение продолжением его детской привычки заглядывать маме через плечо, когда та рисует, отчасти потому что полагала, что должна поощрять любую деятельность, которая отвлекает его от погружения в себя.

И началась подготовка, письма летали между Бирмой, Малайей и Соединенными Штатами (в Рангуне недавно появилась авиапочта, и связь стала гораздо быстрее). В апреле следующего года Долли с обоими сыновьями взошла на борт парохода, направлявшегося в Малайю. Раджкумар провожал семью, и когда Долли, поднявшись по трапу, оглянулась, то увидела, как муж машет ей с пристани, неистово жестикулирует, пытаясь обратить ее внимание на что-то важное. Взглянув на нос судна, она обнаружила, что это “Нувара Элия”, тот самый корабль, который привез ее в Рангун после свадьбы. Какое странное совпадение.

Мэтью с семьей встречали их в порту Джорджтауна. Дину первым заметил их в видоискатель своего “Брауни”.

– Вон… там… смотрите.

Долли, прикрыв ладонью глаза, склонилась над планширом. Мэтью выглядел очень представительно, с густой изморозью седины в волосах. Эльза слегка погрузнела с их прошлой встречи, но это придало ей царственности и внушительности. Рядом с матерью стоял Тимми, высокий для своего возраста и худой, как бобовый стручок. И Элисон тоже была тут – в школьной форме, волосы заплетены в длинные косички. Какая необычная девочка, подумала Долли, лицо – поразительная смесь черт, унаследованных от обоих родителей, скулы Мэтью и глаза Эльзы, шелковистые волосы и прямая осанка. Было совершенно очевидно, что однажды она вырастет в настоящую красавицу.

Мэтью поднялся на борт и помог им сойти с корабля. Все вместе они переночевали в Джорджтауне, Мэтью снял для них номера в отеле. Ума должна была прибыть на следующий день, и потом они поедут в Морнингсайд. Мэтью организовал два автомобиля с шофером, машины дожидались гостей в Баттерворт, на материке.

На следующее утро сразу после завтрака они отправились в порт, все семеро. И на пристани вдруг оказались в шумной толпе. Здесь собралось множество людей, большинство – индийцы. Многие с букетами и цветочными гирляндами. Две красочные фигуры во главе толпы сразу бросались в глаза: один – садху в шафрановых одеждах, а другой – сикх-джняни[79], с развевающейся бородой и кустистыми белыми бровями. Нил, крепкий и не по возрасту напористый, протолкался через толпу, намереваясь выяснить, по поводу чего столько шума. Вернулся он очень озадаченный.

– Люди говорят, что пришли приветствовать Уму Дей.

– Думаешь, они имеют в виду нашу Уму? – недоверчиво спросила Долли у Эльзы.

– Ну разумеется. Едва ли на одном корабле могут быть две Умы Дей.

Как только в гавани показался корабль, толпа взорвалась радостными криками: “Ума Дей зиндабад, зиндабад – Да здравствует, да здравствует Ума Дей”. А потом и другие лозунги и возгласы, все на хиндустани: “Инкилаб зиндабад”[80] и “Халла бол, халла бол!”[81] Когда корабль пришвартовался, лидеры толпы ринулись по сходням с гирляндами цветов. А потом на трапе появилась Ума, и ее встретили дикими овациями: “Ума Дей зиндабад, зиндабад!” На некоторое время воцарилась полная неразбериха.

Наблюдая за происходящим с дальнего конца пристани, Долли заметила, что Уму застигли врасплох – она явно не готова была к такому приему и не вполне понимала, как реагировать. Она вглядывалась в толпу, словно искала кого-то определенного. Долли вскинула руку и помахала. Жест привлек внимание Умы, и она растерянно помахала в ответ, беспомощно пожимая плечами. Долли знаками успокоила подругу – мол, не волнуйся, мы подождем.

Затем Уму торжественно свели по трапу и еще раз увенчали гирляндами цветов. Какие-то люди произносили речи, пока все остальные стояли под палящим солнцем, обливаясь потом. Долли пыталась сосредоточиться на том, что говорят, но взгляд упорно возвращался к подруге. Ума похудела, глаза глубоко ввалились, словно протестуя против суетливой неопределенности жизни. Но в то же время в повадке ее появилась новая уверенность. Она явно привыкла, что к ней прислушиваются, и когда настал ее черед говорить, Долли с трепетом заметила, что Ума точно знает, что сказать, и умеет управляться с толпой.

А потом речи внезапно закончились и Ума начала пробираться к ним через скопище народа. И вот она стоит перед Долли, раскинув руки: сколько лет! Сколько лет! Они смеялись, и обнимались, и крепко приникали друг к другу, а дети озадаченно поглядывали на них, держась в стороне.

– Как ты чудесно выглядишь, Эльза! А ваша дочь – она просто красавица!

– И ты чудесно выглядишь, Ума.

– Не стоит лукавить, – рассмеялась Ума. – Я выгляжу вдвое старше своего возраста…

Долли перебила, дергая подругу за руку:

– Кто все эти люди, Ума? Мы так удивились…

– Они из движения, с которым я работаю, – объяснила Ума. – Движение называется Лига независимости Индии. Я им не сообщала, что приезжаю, но слухи, похоже, просочились…

– Но чего они хотят, Ума? Зачем они здесь собрались?

– Я тебе потом расскажу. – Не отпуская ладони Долли, Ума подхватила свободной рукой Эльзу под локоть. – Нам столько надо обсудить, не хочу терять времени напрасно…

После обеда они переправились на пароме в Баттерворт, где их ждали машины Мэтью, одна машина была длиннющей, Долли в жизни таких не видела, почти как железнодорожный вагон. “«Дюзенберг», модель «джей», – пояснил Мэтью. – Гидравлическая тормозная система и восьмицилиндровый двигатель объемом 6,9 литра”. Автомобиль имел верхние распредвалы с цепным приводом и мог развивать скорость до 90 миль в час на второй передаче. А на самой высокой передаче выжимал до 116 миль.

Мэтью не терпелось показать все возможности “дюзенберга” Нилу и Дину, поэтому они сели к нему, вместе с Тимми и Элисон. Долли и Эльза степенно поехали следом, в автомобиле, который Мэтью подарил Эльзе на пятидесятилетие – роскошная золотисто-коричневая “изотта-фраскини типо 8А”, седан со сдвигающейся крышей, с усиленными тормозами. Кузов был изготовлен фирмой “Кастанья”[82], а обивка – флорентийская кожа.

“Изотта-фраскини” двигалась на север, а солнце постепенно опускалось в Андаманское море, и когда они добрались до Сунгай Паттани, уже почти стемнело. Они начали подниматься по склонам Гунунг Джерай, и фары “изотты-фраскини” сияли в пелене пыли, поднятой “дюзенбергом”. Проехав под аркой ворот поместья, оба автомобиля понеслись по красной грунтовой дорожке, затем свернули за угол, и впереди появился особняк, словно вырастающий прямо из склона, в окнах и дверных проемах сияли лампы. Округлая башенка служила осью дома. Вокруг нее вились широкие террасы, а крыша плавно изгибалась вверх, в китайском стиле.

– Морнингсайд-хаус, – объявила Эльза.

Долли оторопела. В чернильной темноте казалось, что из дома льется фантастическое сияние, свет будто исходил из загадочного внутреннего источника, изливался из горы, на которой дом стоял.

– Это грандиозно, Эльза! – восхитилась Ума. – Другого слова не подобрать. Это, наверное, самый прекрасный дом из всех, что я видела…

Внутри дом сиял роскошным теплом полированного дерева. По пути на ужин Долли с Умой блуждали в длинных коридорах, отвлекаясь на множество изящных деталей интерьера: пол выложен затейливым паркетным узором, а стены обшиты панелями из дорогого тонковолокнистого дерева. Эльза отправилась их искать и застала в тот момент, когда они ощупывали перила огромной лестницы, вьющейся через центр дома.

– Какая красота!

– Вам нравится? – Эльза порозовела от удовольствия. – Когда мы строили Морнингсайд, Мэтью однажды сказал: всем, что имею, я обязан деревьям – тиковому и каучуковому. И я подумала про себя: что ж, так тому и быть, Морнингсайд станет памятником дереву! Я попросила Раджкумара прислать лучший тик из Бирмы, отправила людей на Сулавеси и на Суматру. Вы увидите – каждая комната отделана деревом разных пород…

Эльза проводила их вниз, в просторную столовую с длинным деревянным полированным столом посередине. Стены были обтянуты плетеным бамбуком, а светильники, свисающие с потолка, помещены внутри ротанговых гнезд. Когда они ступили на порог, Сая Джон встал из-за стола и направился к Долли и Уме, он двигался медленно, опираясь на палочку, старик, казалось, стал еще меньше ростом и еще больше похож на гнома, как будто тело сморщилось относительно головы.

– Добро пожаловать, добро пожаловать.

За обедом Ума и Долли сидели между Мэтью и Сая Джоном. Мужчины внимательно следили, чтобы их тарелки не оставались пустыми.

– Это гулай тумис, рыба, приготовленная с ростками розового имбиря, бунга кунтан.

– А это?

– Креветки, обжаренные в листьях пандануса.

– Арахисовые пышки.

– Девятислойная рисовая запеканка на пару.

– Цыпленок с голубыми цветками – бунга теланг.

– Маринованная рыба с листьями куркумы, лайма и лиловой мяты.

– Салат из стружки кальмара, гречихи и дуан кадо – это ползучее растение, которое благоухает, как сад пряностей.

С каждым блюдом рот наполнялся новыми вкусами, столь же незнакомыми, сколь и восхитительными.

– Как называется эта еда? – воскликнула Ума. – Я думала, что уж в Нью-Йорке перепробовала все, но ничего подобного никогда не встречала.

– Значит, вам нравится кухня ньонья?

– В жизни не пробовала ничего столь чудесного. Откуда эта кухня?

– Из Малакки и Пенанга, – улыбнулась Эльза. – Одна из самых больших в мире тайн.

Насытившись, Ума отодвинула тарелку, откинулась на спинку стула. Она повернулась к Долли, сидевшей рядом:

– Столько лет…

– Двадцать три, почти день в день, – отозвалась Долли, – с тех пор, как я в последний раз видела тебя в Рангуне.

После ужина Долли пошла с Умой к ней в спальню. Села, скрестив ноги, на кровать, пока Ума расчесывала волосы у туалетного столика.

– Ума, – смущенно начала Долли, – знаешь, я все еще не понимаю…

– Чего?

– Как тебя встречали сегодня в порту – все эти люди…

– А, ты имеешь в виду Лигу? – Опустив щетку, Ума улыбнулась Долли в зеркало.

– Да. Расскажи мне об этом.

– Это такая длинная история, Долли. Не знаю, с чего начать.

– Неважно, просто начни.

Дело было в Нью-Йорке, рассказывала Ума. Именно там она вступила в Лигу, по рекомендации друзей, других индийцев, живших в городе. Индийцев там было мало, но они были тесно связаны друг с другом; некоторые приехали в поисках убежища от слежки имперских спецслужб, других привлекла относительная доступность образования. Почти все без исключения были страстно увлечены политикой – в условиях изгнания невозможно оставаться в стороне. В Колумбийском университете работал блестящий и энергичный Бабасахиб Амбедкар[83], а еще Таракнат Дас[84], мягкий в обращении, но стойкий духом. В Мидтауне на Манхэттене располагалась “Миссия Рамакришны” – в крошечном лофте, где работал единственный сант[85] в шафрановой одежде и толпа сочувствующих американцев. Лофт располагался в самом центре, наверху многоквартирного дома к югу от Хьюстон-стрит, там обитал эксцентричный Раджа, который воображал себя индийским Боливаром. Нельзя сказать, что Америка была радушна и расположена к индийцам или к их замыслам, Америка просто не обращала на них внимания, не проявляла интереса, но равнодушие тоже может стать убежищем.

Вскоре квартира Умы сделалась одной из узловых точек этой небольшой, но крепкой сети индийских связей. Она и ее соотечественники были подобны исследователям или потерпевшим кораблекрушение; приглядываясь, оценивая, разбирая по деталям все, что видели вокруг, они пытались извлечь уроки для себя и своей страны. Будучи свидетелями зарождения нового века в Америке, они могли воочию наблюдать приливы и течения меняющейся эпохи. Они ездили по заводам, мельницам и новейшим механизированным фермам. Они видели новые методы работы, требующие новых подходов, нового образа мышления. Видели, что в будущем мире грамотность будет иметь решающее значение для выживания, убеждались, что образование становится настоятельной необходимостью и каждая передовая нация стремится сделать его обязательным. От тех, кто путешествовал по Востоку, они узнали, что не только Япония быстро развивается в этом же направлении, даже в Сиаме для королевской семьи образование стало личным крестовым походом.

В Индии же, напротив, большую часть государственных средств поглощали военные – хотя и немногочисленная, армия пожирала более шестидесяти процентов государственных доходов, намного превосходя даже страны, которые заклеймили “милитаристскими”. Лала Хар Даял[86], один из самых блестящих современников, не уставал подчеркивать, что Индия, по сути, представляет собой гигантский гарнизон и именно обнищавший индийский крестьянин оплачивает и содержание армии завоевателей, и британские восточные военные кампании.

Во что превратится население Индии, когда будущее, на которое они краем глаза взглянули в Америке, станет настоящим для всего мира? Они сознавали, что не они сами и даже не их дети заплатят подлинную цену за эту Империю. Сознавали, что условия жизни на родине таковы, что потомки вступят в эту новую эпоху калеками, не приспособленными к жизни, что в будущем они станут тем, чем никогда не были прежде, – бременем этого мира. Ясно, что время истекает, что скоро уже невозможно будет изменить вектор, с которым страна входит в будущее, – даже падение Империи и уход нынешних правителей ничего уже не изменят. Траектория, по которой движется их родина, неуклонно ведет к катастрофе.

То, что Ума и ее соратники видели и думали, ожесточало их – все они были в той или иной степени изуродованы осознанием зла, которым был их враг. Кто-то впал в смятение, некоторые сошли с ума, а кто-то просто сдался и сложил руки. Одни стали коммунистами, другие обратились к религии, ища в священных писаниях проклятия и заклинания, которые можно применить к себе, подобно бальзаму.

Многие индийцы, жившие в Нью-Йорке, читали информационный бюллетень, что выпускали индийские студенты Калифорнийского университета в Беркли. Он назывался “Гхадар”, это слово на хиндустани означает восстание 1857 года. Люди, участвовавшие в создании журнала, называли себя “Партия Гхадар”. По большей части их поддерживали индийцы, поселившиеся на Тихоокеанском побережье в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков. Многие из этих эмигрантов происходили из сикхов – бывших солдат Британской индийской армии. Опыт жизни в Америке и Канаде превратил этих бывших лоялистов в революционеров. Осознав связь между своим второсортным положением в Америке и подчиненным положением Индии, эти люди превратились в убежденных противников Империи, которой некогда служили. Некоторые из них сосредоточили усилия на том, чтобы обратить тех своих друзей и родственников, кто продолжал служить в Британской индийской армии. Другие искали союзников за рубежом, развивая связи с ирландским сопротивлением в Америке.

Индийцы были сравнительными новичками в искусстве подрывной деятельности. Именно ирландцы стали для них наставниками – обучали методам организации, хитростям покупки оружия и переправки его домой. Ирландцы помогали разрабатывать инструкции – как разжечь мятеж среди рядовых, служивших в армии Империи. В День святого Патрика в Нью-Йорке небольшой индийский отряд обычно маршировал в составе ирландского парада – со своими собственными флагами, одетые в шервани и тюрбаны, дхоти и курта, ангаркха[87] и ангавастра[88].

С началом Первой мировой войны под давлением британских разведывательных служб “Партия Гхадар” ушла в подполье, распавшись постепенно на множество различных группировок. Из них самой влиятельной была Лига независимости Индии, именно к их руководству в Восточной Азии и ездила Ума.

На этом месте Долли, которая приходила во все большее недоумение, перебила подругу.

– Но, Ума, – сказала она, – если то, что ты рассказываешь, правда, тогда почему я никогда не слышала об этой лиге? Газеты полны сообщений про Махатму Ганди, но о вашем движении никто не говорит.

– Причина, Долли, в том, что мистер Ганди возглавляет лояльную оппозицию. Как многие другие индийцы, он предпочел поладить с имперской бархатной перчаткой, вместо того чтобы нанести удар в ее железный кулак. Он не понимает, что Империя будет прекрасно себя чувствовать, пока ей остаются верны индийские солдаты. Индийская армия всегда будет подавлять сопротивление, где бы оно ни возникло, – не только в Индии, но и в Бирме, Малайе, Восточной Африке, повсюду. И разумеется, Империя делает все возможное, чтобы держать этих солдат под контролем, потому на службу принимают мужчин только определенных каст, они полностью изолированы от политики и общества, им выделяют землю, а их детей обеспечивают работой.

– Тогда на что вы надеетесь?

– На то, что у солдат откроются глаза. Это не так сложно, как можно подумать. Многие из лидеров лиги – старые солдаты. Джняни Амрик Сингх, например, – помнишь его? Тот заметный сикх-джняни, который встречал меня сегодня на причале, помнишь?

– Да.

– Я расскажу тебе про него. Мы познакомились в Калифорнии много лет назад. Сам он старый вояка: дослужился до звания младшего сержанта, перед тем как дезертировать. Когда я впервые его услышала, он говорил о необходимости открыть глаза индийским солдатам. Позже я обратилась к нему: “Но, джнянджи, вы сами служили в этой армии, так почему вам понадобилось так много времени, чтобы понять, что вас используют для завоевания других, как когда-то были завоеваны вы сами?”

– И что он ответил? – поинтересовалась Долли.

– Он сказал: “Вы не понимаете. Нам никогда не приходило в голову, что нас используют для покорения других народов. Вовсе нет – мы думали, что все наоборот. Нам говорили, что мы освобождаем этих людей. Так они и говорили – что мы идем освобождать людей от дурных королей или дурных традиций и прочее в этом роде. Мы верили в это, потому что они в это тоже верили. Нам понадобилось много времени, чтобы понять, что в их глазах свобода существует только там, где правят они”.

Долли согласно закивала.

– Но кроме этого, Ума? Ты встретила кого-нибудь? Мужчину? Неужели ты никогда не говорила ни о чем, кроме политики, со своими революционерами?

Ума ответила печальной улыбкой:

– Я встретила много мужчин, Долли. Но мы всегда были как братья и сестры, потому мы и обращаемся друг к другу бхай[89] и бахен[90]. А что касается меня… Поскольку все знали, что я вдова, думаю, мужчины смотрели на меня как на некую идеальную женщину, символ чистоты, – и, сказать по правде, я не особенно возражала. С политикой всегда так – уж если ввязался, она вытеснит из твоей жизни все остальное.

18

Наутро завтрак подали на веранде, выходящей на склон горы и на ослепительно синее Андаманское море. Нил и Тимми, облокотившись на перила, обсуждали автомобили. Элисон и Дину слушали, не вступая в беседу. Уме вдруг пришло в голову, что ведь еще вчера она не узнала бы их, повстречай случайно на улице. А сейчас в их лицах она видела историю своих друзей – замысловатые пути и сложные траектории, которые соединили жизнь Эльзы с жизнью Мэтью, Долли с Раджкумаром, Малакку с Нью-Йорком, Бирму с Индией.

Дети – вот они тут, стоят перед ней. Целый день миновал, а она ведь и словом не обменялась ни с одним из них. В Сан-Франциско перед отправлением корабля она зашла в магазин за подарками и почему-то направилась в сторону детских одежек, погремушек и серебряных ложечек. И даже вздрогнула, вспомнив, что “дети” уже почти взрослые, что Нилу около двадцати, Дину и Элисон по шестнадцать, а Тимми всего на пару лет младше. И если бы у нее были свои дети, им было бы примерно столько же сейчас, и все они дружили бы между собой – в полотно жизненных связей вплелись бы нити следующего поколения. Но этому не суждено было случиться, и теперь, слушая, как дети ее друзей подтрунивают друг над другом на жаргоне своей юности, Ума отчего-то растерялась и смутилась. Придумывая, что же им сказать, она поняла, что совершенно не представляет, чем они занимаются, как проводят время, о чем думают, какие книги читают.

Она почувствовала, как постепенно впадает в онемение, которое, она точно знала, станет непоправимым, если позволить ему затянуться. Поэтому, будучи тем, кто она есть, Ума поступила ровно так же, как на политическом митинге, – встав, она призвала всех к порядку:

– Я хочу сказать кое-что, пожалуйста, послушайте. Я чувствую, что должна поговорить с каждым из вас отдельно, иначе никогда не пойму, как с вами общаться.

Они обернулись к ней с вытаращенными глазами. “Что я натворила, – подумала Ума. – Я же напугала их, я потеряла их навсегда”. Но затем, когда смысл сказанного дошел до молодежи, они заулыбались, и у Умы создалось впечатление, что никто из взрослых никогда прежде не говорил с ними подобным образом, никто из взрослых и не помышлял искать их общества.

– Что ж, тогда пойдем прогуляемся.

Дальше было легко: они явно хотели показать ей поместье, погулять с гостьей. Они называли ее Тетушка, и это оказалось, как ни удивительно, приятно. И вскоре они больше не были просто “детьми”, теперь она могла охарактеризовать каждого. Тимми – уверенный в себе, он точно знал, чего хочет: уехать в Америку, учиться там, как Мэтью, а потом открыть собственное дело. Нил был откровенной, разве что чуть более мягкой копией Раджкумара – Ума ясно видела в парне его отца, но приглаженного богатством и комфортом в следующем поколении. Элисон – загадочная, порой тихая и печальная, а иногда дико буйная, искрящаяся смехом или блещущая остроумием.

И только Дину оставил Уму в полной растерянности. Всякий раз, когда она пыталась с ним заговорить, он держался угрюмо и замкнуто, а замечания, которые он время от времени отпускал, были обычно колкими до язвительности. Он разговаривал странным отрывистым стаккато – проглатывая половину слов, остальные выпаливал с пулеметной скоростью, – из-за этой манеры его речи Ума боялась вставить реплику, вдруг Дину решит, что она его перебивает. И только когда в руках у Дину оказывалась фотокамера, он, кажется, немного расслаблялся, но ведь невозможно разговаривать с тем, кого не интересует ничего, кроме видоискателя.

Однажды утром Элисон позвала Уму:

– Я хочу вам кое-что показать. Могу я пригласить вас проехаться?

– Буду рада.

Дину находился неподалеку, и приглашение прозвучало так, что определенно касалось и его. Но предложение Элисон как будто ввергло мальчика в мучительную застенчивость. Он попятился, картинно приволакивая правую ногу.

– Дину, ты что, не поедешь с нами? – удивилась Элисон.

– Не знаю… – побледнев, смущенно пробормотал он.

Присмотревшись внимательнее, Ума догадалась: да ведь мальчик увлечен Элисон. Она сдержала улыбку. Ничего из этого не выйдет, хотелось ей сказать, они были настолько разными, насколько это вообще возможно, он – силуэт в тени, она – рвущийся на волю зверек, жаждущий всеобщего внимания. Он так и проведет всю жизнь, лелея невысказанные стремления. Уме хотелось схватить его за плечи и встряхнуть, вывести из сна.

– Брось, Дину, – сказала она резко, властно. – Не будь ребенком.

– Да, поехали! – радостно подхватила Элисон. – Я уверена, тебе понравится.

– Могу я захватить камеру?

– Конечно!

Они спустились по винтовой лестнице красного дерева и вышли на дорожку, где под навесом стоял маленький ярко-красный родстер – шестилитровый трехместный “пейдж дайтона”, у которого третье сиденье, находившееся сзади, выдвигалось, как ящик шкафа, и опиралось на подножку. Элисон выдвинула для Дину заднее сиденье, а затем распахнула перед Умой пассажирскую дверь.

– Элисон! – удивленно воскликнула Ума. – Неужели отец позволяет тебе водить машину?

– Только эту, – усмехнулась девочка. – Он и слышать не хочет о том, чтобы мы водили “дюзи” или “изотту”.

Она завела двигатель, и машина рванулась вперед, выбросив из-под колес дождь гальки.

– Элисон! – Ума вцепилась в дверцу. – Ты едешь слишком быстро.

– Это вполовину медленнее, чем мне хотелось бы, – рассмеялась Элисон, закинув голову.

Ветер подхватил ее волосы и парусом распустил за спиной. Пронесшись через ворота в конце сада, они нырнули в приглушенный сумрак плантации, где над головой арками смыкались тонкие деревья с продолговатыми листьями. Ряды деревьев тянулись насколько хватало взгляда – нескончаемый тенистый туннель из тысяч стволов, и эффект был головокружительным, когда они проносились мимо, как будто смотришь на мелькание полосок на экране. Ума почувствовала, что ее начинает мутить, и опустила взгляд.

Деревья неожиданно закончились, и впереди возник небольшой поселок, хижины выстроились вдоль дороги – времянки из кирпича, накрытые кое-как скрепленными листами жести. Лачуги все были совершенно одинаковы по конструкции, но при этом каждая отличалась от других: одни – аккуратные домики с колышущимися на окнах занавесками, а другие – халабуды с пирамидами отбросов прямо у дверей.

– Жилища кули, – сказала Элисон, сбрасывая скорость.

Как только миновали поселок, машина вновь разогналась, и вновь над головой сомкнулся туннель из деревьев, и они растворились в трубе этого зеленого калейдоскопа.

Дорога заканчивалась у ручья. Покрытая мелкой рябью лента воды стекала по чуть наклонной скале. На противоположной стороне ручья круто уходила вверх гора, густо заросшая зеленью. Элисон завела машину на укрытую тенью поляну и распахнула дверцу.

– Здесь заканчивается поместье, – сообщила она. – Дальше нужно идти пешком.

Поддерживая Уму под руку, Элисон помогла ей перебраться через ручей. На другом берегу начиналась тропинка, которая вела прямо в джунгли, вверх по склону Гунунг Джерай. Подъем оказался довольно крутым, и вскоре Ума запыхалась.

– Нам далеко еще? – окликнула она Элисон.

– Нет, мы почти на месте.

Внезапно рядом возник Дину:

– Посмотрите.

Ума проследила за его рукой. Сквозь переплетение лиан и бамбука проступала красная полоска кирпичной кладки.

– Ух ты, – выдохнула она. – Это, кажется, какие-то руины.

Взволнованный Дину поспешил вперед, стараясь не отставать от Элисон. Ума нагнала их там, где склон заканчивался и начинался горизонтальный скалистый уступ. Прямо перед ней высились два похожих на кенотаф сооружения на четырехугольных цоколях – обнесенные стенами камеры простой конструкции, каждая с дверным проемом, ведущим в тесное пространство. Каменные стены от времени поросли мхом, а крыши провалились.

– Я надеялась, что вы сможете нам рассказать, что это такое, Тетушка Ума.

– Почему я?

– Ну, ваш отец был археологом, разве нет?

– Да, но… – Ума медленно покачала головой, – я мало чему у него научилась…

Это место воскресило в ее памяти самые разные образы: осыпающийся красный камень на фоне зеленых зарослей джунглей, гора, молчаливо вздымающаяся над головой, ореол облака вокруг вершины. Дину, поглощенный фотографированием руин, бегал вокруг построек с проворством, какое позволяла ему нога. Ума ощутила внезапный укол зависти: “Будь я в его возрасте, меня бы тоже это захватило, это могло бы изменить всю мою жизнь, я возвращалась бы сюда снова и снова. Я бы не успокоилась, пока не довела дело до конца. Я бы захотела выкопать их и забрать с собой…”

– Тетушка Ума, – окликнул Дину с другого конца поляны, – что это за руины?

Ума провела пальцами по рыхлому камню.

– Думаю, это то, что мой отец называл чанди, – тихо произнесла она. – Святилище.

– А что за святилище? Кто его построил?

– Полагаю, это индуистские либо буддийские святилища. – Она развела руками, огорченная собственным невежеством. – Прости, что не могу сказать большего.

– Как вы думаете, они очень старые?

– Да, уверена. Посмотри, как выветрился камень. Я бы сказала, что это очень древние постройки.

– Я так и знала, что они древние! – торжествующе воскликнула Элисон. – Я знала. А папа не верит. Он говорит, тут не может быть ничего древнего, потому что когда он сюда попал впервые, здесь были только джунгли.

Дину повернулся к Элисон:

– А как ты нашла это место?

– Отец иногда берет нас на охоту в джунгли, и однажды мы наткнулись на это место. – Она взяла Дину за руку: – Пойдем покажу тебе кое-что.

Она повела его к постройке побольше. Остановившись у входа, показала фигурку на постаменте – полустертый Ганеша, вырезанный в мшистом камне.

– Мы нашли это на полу, – сказала Элисон, – и вернули на место – похоже, оно должно быть здесь.

Ума не отводила глаз от Дину и Элисон, стоявших рядом в обвалившемся дверном проеме. Они казались такими юными, совсем еще детьми.

– Дай мне твою камеру, – попросила она Дину, – я сфотографирую вас вместе.

Взяв в руки “Брауни”, Ума чуть отступила назад, приникла глазом к видоискателю. Увидев их вместе в рамке двери, она вздрогнула. И поняла, почему люди устраивают браки своих детей, – это способ придать будущему форму прошлого, скрепить воспоминания и дружбу. Дину и Элисон – если бы только они лучше подходили друг другу, как чудесен был бы этот союз, объединяющий так много человеческих историй. Потом она вспомнила, что ей следует сделать, и рассердилась на себя за то, что думает о вещах, которые ее совсем не касаются. Она щелкнула затвором и вернула камеру Дину.

На плантации день начинался очень рано. Каждое утро задолго до восхода Уму будили шаги Мэтью, спускавшегося по главной лестнице к автомобилю. Из своего окна она видела фары, мелькающие в предрассветной тьме, автомобиль мчался вниз по склону, по направлению к конторе поместья.

Однажды она спросила Мэтью:

– Куда ты ездишь в такую рань?

– На летучку.

– Что это такое?

– У нас рядом с конторой есть площадка. Сборщики приходят туда по утрам, и подрядчики выдают им задания на день.

Уму заинтриговал этот профессиональный жаргон: летучка, подрядчики, сборщики.

– Можно мне с тобой?

– Конечно.

Следующим утром Ума поехала в контору вместе с Мэтью, коротким путем напрямую по склону. В свете керосиновых ламп десятки сборщиков толпились перед крытым жестью зданием конторы, все сплошь индийцы, преимущественно тамилы – женщины в сари, мужчины в саронгах.

Последовавшая церемония напоминала отчасти военный парад, а отчасти школьную линейку. Руководил всем управляющий поместья, мистер Тримбл, дородный евразиец. Сборщики выстроились в шеренги, лицом к высокому флагштоку в дальнем углу площадки. Мистер Тримбл поднял “Юнион Джек”, затем встал по стойке смирно под флагом, чопорно отдал салют, а позади него выстроились в две шеренги индийцы-надсмотрщики – это и были подрядчики.

Мистер Тримбл внимательно следил, как подрядчики проводят перекличку. Манера поведения его была чем-то средним между строгим директором и сварливым сержантом. Время от времени он врывался в строй, зажав под мышкой свою ротанговую трость. Для некоторых сборщиков у него находились улыбка и короткое ободряющее слово, а с другими он демонстративно выходил из себя, размахивая руками и изрыгая ругательства на тамильском и английском, тыча в объект своего гнева кончиком трости: “Ты, собака среди кули, подними свою черную рожу и смотри на меня, когда я с тобой говорю…”

Уму встревожило и смутило это зрелище, ей казалось, будто она наблюдает нечто архаичное, модель жизни, которая, как она думала, уже, к счастью, вымерла. В машине Мэтью спросил, что она думает про летучку, и она с трудом справилась с голосом.

– Не знаю, что сказать, Мэтью. Как будто смотришь на то, чего больше не существует, я имею в виду американский Юг до Гражданской войны, как в “Хижине дяди Тома”.

– Ну перестань, ты не преувеличиваешь, а? Наших сборщиков хорошо кормят, о них заботятся. Им здесь гораздо лучше, чем было бы там, откуда они прибыли.

– Разве не именно так хозяева всегда говорят о рабах?

– Они не рабы, Ума, – повысил голос Мэтью.

– Нет, разумеется, нет. – Ума виновато коснулась его руки. – Нет. Но разве ты не видел ужас на их лицах, когда тот человек – управляющий – орал на них?

– Он просто делает свою работу, Ума. Это очень тяжелая работа, и он с ней отлично справляется. Знаешь, управлять плантацией нелегко. Взглянуть со стороны, так все такое красивое и зеленое, прямо как лес. Но на самом деле это огромная машина, созданная из древесины и плоти. И при каждом повороте каждая крошечная деталь этой машины сопротивляется, сражается с тобой, ждет, что ты сдашься.

Он резко ударил по тормозам.

– Давай-ка покажу тебе кое-что. – Открыв дверь, он повел ее к посадкам каучука: – Пойдем. Вот сюда.

Первые лучи солнца коснулись вершины Гунунг Джерай. Это было единственное время дня, когда вершины гор хорошо видны, не закрыты облачной пеленой, которая поднимется позже от раскаленной равнины. На склонах медленно оживали джунгли, стайки птиц взлетали из-под полога леса, невидимые банды обезьян скакали по верхушкам деревьев, оставляя после себя вихри оборванных листьев.

С листьев каучуковых деревьев медленно капала роса. Мэтью прислонился к стволу, показал наверх:

– Взгляни на это дерево и посмотри на остальные деревья вокруг. Что скажешь, разве они не абсолютно одинаковы?

– Да, – кивнула Ума, – это поразило меня еще раньше. Даже ветви у них расходятся на одной и той же высоте и под одинаковым углом.

– Так и должно быть. Потребовалось немало изобретательности, чтобы сделать эти деревья абсолютно одинаковыми. Они называются клоны, как ты знаешь, и ученые работали над этим долгие годы. Большая часть наших деревьев – это клонированный сорт Аврос, разработанный голландцами на Суматре в двадцатые годы. Мы платим огромные деньги, чтобы быть уверенными, что получаем надежные сортовые семена. Но позволь показать тебе… – И он указал пальцем на кокосовую скорлупу, прикрепленную к стволу дерева под длинным спиралевидным надрезом в коре. – Видишь, сколько латекса это дерево произвело за ночь? Чаша наполнена наполовину, и это нормально. Если пройдешь дальше вдоль этого ряда, то увидишь, что большинство из них дали примерно одинаковое количество латекса. А теперь взгляни вон туда.

И Мэтью подвел Уму к другому дереву.

– Загляни в эту чашку.

Ума заглянула и увидела, что чашка почти пуста.

– Значит, с этим деревом что-то не в порядке? – удивилась она.

– Я бы не сказал, – ответил Мэтью. – Выглядит оно нормально, ничем не отличается от остальных. Подумай обо всех человеческих усилиях, затраченных на то, чтобы сделать это дерево таким же, как все прочие. И все же, – махнул он в сторону почти пустой чашки, – вот так.

– А в чем тут, по-твоему, дело?

– Ботаники скажут тебе одно, геологи – другое, а специалисты-почвоведы еще что-нибудь. Но я бы сказал, что ответ довольно прост.

– И каков он?

– Это борьба, сопротивление.

Ума изумленно рассмеялась:

– Ты же не всерьез.

– Я посадил это дерево, Ума. Я слышал, что говорят специалисты. Но сборщики лучше разбираются. У них есть поговорка: “Каждое каучуковое дерево в Малайе оплачено жизнью индийца”. Они знают, что есть деревья, которые не станут делать того же, что остальные, и сборщики объясняют это именно так: дерево сопротивляется.

На склоне внизу сквозь ряды деревьев виднелось здание конторы. Мэтью широко повел рукой.

– Это моя маленькая империя, Ума. Я создал ее. Отобрал у джунглей и превратил в то, что хотел. И теперь это принадлежит мне, потому что я хорошо забочусь об этой земле. Таков закон, таков порядок, и все идет благополучно. Глядя на мое хозяйство, можно подумать, что все здесь укрощено, окультурено, одомашнено, все части механизма тщательно пригнаны друг к другу. Но когда пытаешься заставить всю эту машину работать, ты обнаруживаешь, что каждая мельчайшая деталь сопротивляется. И дело не в том, что я делаю что-то правильно или неправильно, – можно создать идеальное королевство, и все равно они будут протестовать.

– И в чем же причина?

– Природа. Природа, которая создала эти деревья и которая создала нас.

– То есть ты хочешь сказать, – Ума не могла сдержать смех, – что некоторые из твоих деревьев – инстинктивные бунтари?

– Не так художественно, конечно.

– Но, Мэтью, – Ума продолжала веселиться, – что ты, черт возьми, станешь делать, если твои сборщики решат поучиться у этих деревьев?

Теперь настала очередь Мэтью рассмеяться:

– Надеюсь, что до этого не дойдет.

Не в силах спать с наступлением рассвета, Ума начала совершать долгие прогулки в каучуковых рощах. Уже много лет она не вставала в такую рань, и рассвет стал настоящим открытием. Бывали дни, когда группы сборщиков внезапно словно вырастали из золотистого утреннего тумана, и облачные завитки цеплялись за их сари и саронги. Они проходили в нескольких дюймах от нее, равнодушные к ее присутствию, полностью поглощенные тем, чтобы поспевать друг за другом, их серповидные ножи поблескивали в туманном свете, когда они надрезали кору на стволах деревьев.

На одной из таких ранних прогулок Ума почувствовала, что за ней кто-то идет. Оглянувшись через плечо, она заметила фигуру, торопливо скрывшуюся из виду, – мальчик или мужчина, не разобрать. В этих каучуковых зарослях, особенно в рассветной полутьме, легко может померещиться. Деревья, посаженные рядами, мешали выбрать один угол зрения, предметы как будто все время ускользали, невозможно понять, где они находятся.

На следующий день, услышав шорох листьев за спиной, она спряталась сама. И на этот раз сумела разглядеть его – мальчик, худой, долговязый и смуглый. В рубашке и клетчатом саронге. Вероятно, сын одного из работников.

– Эй, ты… – окликнула она, и голос эхом разнесся по лиственному тоннелю. – Ты кто? Поди сюда.

В темноте сверкнули белки глаз, а в следующее мгновение мальчишка исчез.

Дома Ума рассказала про эту встречу Элисон.

– Не знаешь, кто это мог быть?

– Знаю, – кивнула Элисон, – его зовут Илонго. Он из поселка кули. Он шел за вами?

– Да.

– Он часто так делает. Не волнуйтесь, он абсолютно безобидный. Мы зовем его деревенский дурачок Морнингсайда.

Ума решила подружиться с мальчиком. Начала очень осторожно, прихватывая для него маленькие гостинцы каждое утро, обычно фрукты – рамбутан, манго или мангустин. Завидев мальчика, она останавливалась и звала: “Илонго, Илонго, иди сюда”. Потом оставляла свое подношение на земле и уходила. Вскоре он почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы приблизиться. Первые несколько раз Ума не делала попыток заговорить. Клала подарки и издалека наблюдала, как он их подбирает. Мальчику было на вид лет десять, но очень худой и для своего возраста довольно высокий. Глаза у него были большие и до того выразительные, что, глядя в них, невозможно было поверить, что перед вами дурачок.

– Илонго, – обратилась она к нему однажды по-английски, – почему ты ходишь за мной?

А когда он не ответил, повторила вопрос на хиндустани.

Это произвело мгновенный эффект – сплевывая апельсиновые косточки, мальчик заговорил:

– Когда мама уходит на работу, я не люблю быть один дома.

– То есть больше никого дома нет?

– Ага.

– А как же твой отец?

– Его тут нет.

– Почему? Где же он?

– Не знаю.

– Ты его видел когда-нибудь?

– Нет.

– А ты знаешь, где он живет?

– Нет. Но у мамы есть его фотография, мама говорит, он важный человек.

– Могу я взглянуть на фотографию?

– Я должен спросить у мамы.

Тут что-то спугнуло его, и он растворился среди деревьев.

Спустя пару дней, проходя мимо шеренги сборщиков, Илонго указал на женщину с суровым квадратным лицом с серебряным колечком в ноздре:

– Вот моя мама.

Ума двинулась было в ее сторону, но мальчик перепугался:

– Нет-нет. Она сейчас работает. Начальник ее оштрафует.

– Но я хотела бы с ней поговорить.

– Потом. У нас дома. Приходите сюда в пять часов, я вас отведу.

Вечером Ума отправилась вместе с Илонго к череде хижин. Жилище оказалось крошечным, но чистым и совсем голым. В ожидании визита Умы мать Илонго переоделась в яркое переливчато-зеленое сари. Она отправила мальчика поиграть на улице и поставила на огонь кастрюльку с водой для чая.

– Илонго сказал, у вас есть фотография его отца.

– Да. – Женщина протянула сложенный пополам выцветший газетный лист.

Ума с первого взгляда узнала лицо. И поняла, что все это время и так знала, не желая признаваться самой себе. Прикрыв глаза, она перевернула листок, чтобы не видеть. Раджкумар.

– Вы знаете, кто этот человек? – выдавила она наконец.

– Да.

– Знаете, что он женат?

– Да.

– Как это случилось? Между вами и им?

– Меня к нему отправили. На корабле, когда я плыла сюда. Меня вызвали из трюма и повели к нему в каюту. Я ничего не могла поделать.

– Это было только один раз?

– Нет. Потом несколько лет, каждый раз, когда он бывал здесь, он посылал за мной. Он не плохой, лучше многих. Однажды я увидела фотографию его жены и сказала, что она красивая, как принцесса, – зачем ему такая женщина, как я?

– И что он сказал?

– Он сказал, что его жена удалилась от мира, что ее больше не интересуют дом, семья, супруг…

– И когда вы с ним виделись в последний раз?

– Много лет назад. Он перестал приезжать после того, как я сказала ему, что беременна.

– Неужели он не хотел участвовать в воспитании мальчика – Илонго?

– Нет. Но он посылает деньги.

– Почему вы не поговорили с его женой? Или с мистером и миссис Мартинс? Они могли бы помочь. То, как он с вами поступил, очень дурно, он не смел бросать вас вот так.

Мать Илонго взглянула на гостью и увидела, что лицо той пылает от негодования. В прежде безразличном тоне женщины прорезалась нотка тревоги.

– Мадам, вы же никому не расскажете?

– Будьте уверены, непременно расскажу, – отрезала Ума. – Это же просто позор. Если понадобится, я пойду в полицию…

Тут женщина перепугалась всерьез. Она метнулась через всю комнату и рухнула на колени у ног Умы.

– Нет! – страстно помотала она головой. – Нет-нет. Прошу вас, поймите. Я знаю, вы хотите помочь мне, но вы здесь чужая. Вы не знаете, как тут делаются дела.

– Тогда чего вы хотите? – Разгневанная Ума вскочила. – Хотите, чтобы я просто оставила все как есть? Чтобы ему все сошло с рук?

– Это касается только меня. Вы не имеете права говорить об этом с кем-то…

Ума задыхалась от злости, грудь ее вздымалась.

– Не понимаю! – выпалила она. – Этот человек должен быть наказан за то, что сделал с вами, – с вами и со своей собственной женой и семьей. Почему вы хотите продолжать скрывать его поступок?

– Потому что если его накажут, то мне это ничем не поможет, всем только станет хуже. Денег больше не будет, начнутся проблемы. Я не ребенок, вы не смеете принимать решения за меня…

Слезы досады навернулись на глаза Умы. Она часто критиковала женщин, которые сами заманивали себя в лабиринты страха, но сейчас, столкнувшись с этой историей, она оказалась беспомощна, теперь она сама стала частью лабиринта.

– Мадам, я хочу, чтобы вы дали мне слово, что не будете говорить об этом, я вас не отпущу, пока не пообещаете.

Уме ничего не оставалось, кроме как кивнуть в знак согласия.

19

С этого момента путешествие Умы стало напоминать мучительный сон, где образы и события сыпались одно за другим, подобно градинам, бьющим в оконную сетку.

В последний день пребывания в Морнингсайде у Умы с Дину состоялся разговор, который поверг ее в недоумение. Она обратила внимание, что Долли необычно много времени проводит в одиночестве, по утрам задерживается в своей комнате и редко показывается внизу до полудня.

Не сдержав любопытства, Ума пристала к Дину:

– Почему твоя мама не завтракает вместе с нами? Почему спускается так поздно?

Дину удивленно вытаращился на нее:

– Вы что, не знаете? По утрам она делает те-я-тай.

– Что это такое?

– Не знаю, как объяснить… Полагаю, у вас это называется медитация.

– Ах вот как. – Ума помолчала, переваривая информацию. – И когда это началось?

– Не знаю. Она занимается этим с тех пор, как я помню… А что, раньше она этого не делала?

– Не помню такого…

Ума резко сменила тему и больше не заводила разговора об этом.

Следующей остановкой на маршруте Умы был Рангун. Поездка планировалась так, чтобы совершить путешествие из Малайи в обществе Долли, Нила и Дину. А перед отплытием в Калькутту она собиралась остановиться у Долли и Раджкумара на целый месяц. Обдумывая поездку, Ума с наибольшим нетерпением предвкушала именно этот этап – она воображала, как они с Долли часами будут беседовать, как раньше. Сейчас же эта перспектива наполняла ее ужасом.

Но едва они оказались на борту, как вся скованность и неловкость последних дней чудесным образом испарились. Мало-помалу вернулась и прежняя близость, до такой степени, что Ума даже решилась обсудить ежедневные периоды уединения Долли.

Как-то утром, выйдя на палубу, Ума заметила:

– Знаешь, Долли, когда мы разговаривали с тобой в первый вечер в Морнингсайде, я подумала, что все будет как в старые добрые времена. Помнишь, как в Ратнагири мы болтали ночи напролет, а проснувшись, начинали с того места, где остановились, как будто сон был всего лишь временной заминкой? Каждое утро в Морнингсайде я говорила себе – сегодня я пойду гулять с Долли, мы сядем под деревом и будем смотреть на море. Но ты так ни разу и не появилась, ты даже не выходила к завтраку. Поэтому однажды я спросила Дину, и он объяснил мне, почему ты так надолго задерживаешься у себя в комнате…

– Понятно.

– Я столько всего рассказала о своей жизни, а ты ни словом не обмолвилась о твоей – ни о том, что у тебя на душе, ни о том, чем ты занимаешься.

– А что мне было рассказывать, Ума? Будь у меня лучше подвешен язык, может, и смогла бы. Но я не знала, что сказать. Особенно тебе…

– Почему особенно мне?

– С тобой я чувствую, что должна как будто отчитываться – объясняться.

Уме пришлось признать, что это не лишено оснований.

– Наверное, ты права, Долли. Вероятно, мне нелегко было бы уразуметь это. Сама я не религиозна, но я бы попыталась понять, просто потому что это ты. И я правда постараюсь, Долли, если ты позволишь.

Долли помолчала.

– Трудно решить, с чего начать, Ума. Помнишь, я писала тебе о болезни Дину? Когда все закончилось, я обнаружила, что внутри меня что-то переменилось. Я больше не могла жить той же жизнью, что прежде. Это не значит, что я была несчастлива с Раджкумаром или что ничего не чувствовала к нему больше, просто все, что я делала, перестало занимать мой разум. Такое бывает, когда день пуст и нечем заняться, – вот только это ощущение не оставляло, день за днем. А потом я узнала про одну старую подругу – раньше мы называли ее Эвелин. Узнала, что она в Сагайне[91], недалеко от Мандалая, и что она стала главой тилашин-кьяун[92]– как вы это называете? – буддийского женского монастыря. Я поехала туда повидаться с ней и сразу поняла, что именно там я хотела бы остаться, что это и есть моя настоящая жизнь.

– Твоя жизнь! – Ума в потрясении уставилась на подругу. – А как же мальчики?

– Именно из-за них – и Раджкумара – я пока не ушла. Сначала я хочу дождаться, пока они устроятся – возможно, в Индии, но в любом случае где-нибудь не в Бирме. И когда они будут в безопасности, я вольна буду уйти в Сагайн…

– В безопасности? Но разве они не в безопасности там, где живут сейчас?

– Бирма изменилась, Ума. Сейчас мне страшно. Там много злобы, обиды, раздражения, и чувства эти обычно направлены против индийцев.

– Но почему?

– Деньги, политика… – Долли помедлила. – Столько всего, кто скажет? Индийские ростовщики захватили все сельскохозяйственные земли, большую часть магазинов держат индийцы, люди говорят, что богатые индийцы живут как колонизаторы, командуя бирманцами. Не знаю, что здесь правда, а что нет, но знаю, что боюсь за мальчиков – даже за Раджкумара. Не так давно вслед Дину крикнули на улице, обозвали его зербади, – это грубое слово, так называют полуиндийцев, полубирманцев. А как-то раз в Рангуне толпа облепила автомобиль, и они грозили мне кулаками. Я сказала: “Почему вы так поступаете? Что я вам сделала?” А они вместо ответа начали распевать Амиота Кве Ко Маюкья Па Нет…

– Что это означает?

– Это политическая песня, смысл в том, что бирманцы не должны вступать в брак с иноземцами, что такие женщины, как я, которые вышли замуж за индийцев, предатели своего народа.

– Ты им что-нибудь ответила?

– Конечно. Я ужасно разозлилась. Я сказала: “Вы знаете, что я двадцать лет своей жизни провела в изгнании, вместе с последним королем Бирмы? Вы тут все забыли о нас. Те крошечные радости, что случались в нашей судьбе, мы получали только от индийцев”.

– И что они сказали на это?

– Сконфузились и смущенно отстали. Но кто знает, что произойдет в следующий раз?

– Ты говорила Раджкумару, что хочешь, чтобы семья уехала из Бирмы?

– Да. Но он, разумеется, и слушать не желает. Все твердит: “Ты не понимаешь. Экономика не сможет работать без индийских коммерсантов, страна развалится. Все эти протесты – дело рук агитаторов и всяких провокаторов, которые подстрекают народ”. Я пыталась втолковать ему, что это он ничего не понимает, что нынешняя Бирма – совсем не та Бирма, куда он попал в свои одиннадцать лет. Но он, конечно, только отмахивается… – Долли осеклась. – Сама увидишь, когда приедем…

На следующий день они добрались до Рангуна. Пароход маневрировал, занимая место у плавучего павильона пассажирского причала Барр-стрит, когда в тени под декоративным навесом Ума заметила Раджкумара. Он широко улыбался и махал им. Волосы на висках его посеребрились, и он казался крупнее и массивнее, чем ей помнилось, грудная клетка огромная, как кузнечные мехи. Стиснув зубы, Ума заставила себя изобразить улыбку.

В Киминдайн они поехали на новой машине Раджкумара, сером седане “паккард” 1929 года. По пути Раджкумар показывал, что изменилось в Рангуне. Город преобразился до неузнаваемости – роскошные отели, крупные банки, модные рестораны, изысканные бутики и даже ночные клубы. Единственной достопримечательностью, которая, похоже, успешно сопротивлялась новшествам, осталась пагода Шведагон. Она была точь-в-точь такой, как помнила Ума, – изящный, позолоченный хти возвышался над городом, как благословение.

Дом в Киминдайне тоже изменился – он сохранил свой стихийный беспорядочный облик, но стал теперь гораздо больше, с новыми этажами наверху и флигелями по бокам. Куда ни глянь, повсюду дворники, садовники, чокидары.

– Как же разрослась ваша усадьба! – удивилась Ума. – При желании тут можно целую армию разместить.

– Раджкумар хочет большой дом, чтобы мальчики тоже жили здесь, – вздохнула Долли. – У них у каждого есть собственный этаж. Раджкумар воображает себя эдаким главой одного из тех многочисленных семейств, что прирастают и прирастают с каждым поколением…

– Непохоже, что тебе легко будет убедить его уехать.

– Да уж. Это будет крайне трудно.

Чуть позже Дину привел познакомиться своего школьного друга-бирманца. Того звали Маун Тиха Со – нескладный, любопытный и темпераментный паренек с копной блестящих черных волос, в толстых, заляпанных очках. Он был разговорчив настолько же, насколько сдержан Дину, и засыпал Уму неожиданными вопросами про Америку и Великую депрессию.

День выдался неестественно тихим и душным, в доме было очень жарко.

– Пойдемте на улицу, – предложила Ума. – Поговорим снаружи – может, там прохладнее.

Они спустились по лестнице и вышли пройтись по округе. У ворот стоял высокий электрический столб, и когда они подошли ближе, Ума заметила, как столб покачнулся. Она замерла на месте и невольно протерла глаза. И вдруг ноги потеряли опору, они будто по своей воле понесли ее вперед.

– Дину, – закричала она, – что происходит?

– Землетрясение! – Дину обхватил ее за плечи, и они приникли друг к другу, поддерживая.

Прошла, казалось, вечность, прежде чем колебания земли успокоились. Нехотя разомкнув объятия, они огляделись, прикидывая ущерб. И тут Маун Тиха Со закричал, устремив взгляд вдаль:

– Нет!

Ума резко обернулась – как раз вовремя, чтобы увидеть, как опрокидывается набок гигантский золотой хти пагоды Шведагон.

Вскоре после этого Ума организовала поездку по Бирме со своими товарищами из Лиги независимости Индии. Из Рангуна она направилась на восток в Мулмейн, оттуда повернула на север в Таунджи, Тунгоо, Мейктила и Мандалай. И повсюду, где оказывалась, она наблюдала признаки ширящегося раскола между индийцами и их соседями-бирманцами. Среди студентов и националистов шла агитация за отделение бирманской администрации от Британской Индии. Многие индийцы видели в этом повод для тревоги, полагая, что в результате разделения их безопасность окажется под угрозой.

Уму терзали противоречивые чувства: она разделяла страхи индийского меньшинства, но в то же время ее тревожило, что основой своей безопасности они считали именно то, в чем она видела корень проблемы, – модель имперского правления и разделения подданных. Вернувшись в Рангун, Ума поспешила извиниться перед Долли:

– Долли, надеюсь, ты простишь меня за то, что я так легкомысленно отнеслась к твоим страхам. Теперь я вижу, что тому очень много оснований. Честно говоря, я совершенно растеряна…

За несколько дней до отъезда в Калькутту Ума с утра пораньше отправилась с Долли по делам в сером “паккарде”. Сначала они заглянули на Черчилль-роуд, посмотреть на дом, где несколько лет назад скончалась королева Супаялат.

– Ты с ней виделась, Долли? – спросила Ума.

– Нет, – медленно покачала головой Долли. – Насколько я поняла, мы со Второй принцессой оказались в одинаковом положении – навеки изгнаны…

На обратном пути они проезжали мимо пагоды Суле. Улицы были необычно пустынны и тихи для этого времени дня.

– Интересно, почему не видать нигде ни рикш, ни лоточников?.. – озиралась Долли. – Как странно, ни одного индийца на улицах.

На углу улицы какие-то мужчины выстроились в длинную очередь. Когда “паккард” проезжал мимо, женщины заметили, что люди ждут, пока им нанесут на грудь какие-то изображения, похожие на татуировки. Долли отреагировала мгновенно. Она наклонилась и встряхнула У Ба Кьяу за плечо.

– Долли, в чем дело? Что происходит? – не поняла Ума.

– Нам нужно разворачиваться. Нужно вернуться домой – поскорее.

– Из-за этих людей? Почему? Это как-то связано с татуировками?

– Это не татуировки, Ума. Это знаки, которые солдаты наносят перед войной… – Долли нервно стучала кулачками по коленям. – Кажется, грядет беда. Нужно выяснить, где мальчики, где Раджкумар. Если поспешим, может, успеем предупредить, чтобы они не выходили из дома.

Ярдах в двадцати впереди мужчина спрыгнул с тротуара и побежал по дороге. Ума и Долли заметили его, когда он возник в углу широкого, изогнутого лобового стекла “паккарда”. Это был индиец, рикша, одетый в потертую жилетку и лоунджи. Он бежал изо всех сил, и капли пота слетали с его плеч. Одна рука хватала воздух, а другой он придерживал лоунджи, чтобы не запутаться в полах. Лицо у него было темно-смуглое, а глаза навыкате, с ослепительно белыми белками. Еще два шага – и человек уже бежал чуть впереди машины, он оглянулся через плечо, в глазах его застыл ужас. Теперь они увидели, что рикшу преследует другой человек, на обнаженном торсе которого черной краской был намалеван рисунок. В руках преследователь что-то держал, но Ума с Долли не могли разобрать, что именно. А потом внезапно преследователь отвел руку назад, как теннисист, готовящийся к подаче. И они увидели, что он держит в руке, – это был традиционный длинный клинок с короткой ручкой, наполовину меч, наполовину топор. Женщины застыли, пока да, вращаясь, летел вперед, рассекая воздух. Рикша уже почти обогнул машину, когда внезапно голова его дернулась и поникла, точно срубленная ветка, повиснув на одном клочке кожи. Еще с секунду обезглавленное тело продолжало двигаться, оно сделало шаг, прежде чем рухнуть на мостовую.

Ума инстинктивно потянулась к дверной ручке.

– Что ты делаешь?! – завопила Долли. – Остановись!

– Мы должны помочь, Долли. Нельзя оставлять его на улице…

– Ума, ты сошла с ума? – прошипела Долли. – Если ты сейчас выйдешь из машины, тебя тоже убьют! – Она столкнула Уму с сиденья на пол: – Тебе надо спрятаться, Ума. Тебя не должны заметить.

Она заставила Уму лечь на пол и быстро стащила чехол с заднего сиденья “паккарда”.

– Я накрою тебя этим. Лежи тихо – и ни слова.

Ума прижалась к резиновому коврику и зажмурилась. Перед ее глазами возник несчастный рикша, она вновь увидела, как его голова дергается назад. В то мгновение, когда обезглавленное тело еще стояло на ногах, все еще двигалось, она успела увидеть побелевшие глаза на болтающейся голове – они будто заглядывали в салон автомобиля, смотрели прямо на нее. Ума почувствовала, как к горлу подступает тошнота, а в следующий миг на резиновый коврик хлынула рвота.

– Долли… – Но едва она приподняла голову, как Долли резко толкнула ее вниз.

Машина затормозила, и Ума замерла, почти прижавшись лицом к перепачканному рвотой полу. Долли с кем-то разговаривала – с несколькими мужчинами, – что-то объясняла по-бирмански. Беседа продолжалась всего пару минут, но казалось, что прошла вечность, прежде чем машина снова тронулась с места.

Беспорядки продолжались несколько дней, количество жертв исчислялось сотнями. И число это было бы еще больше, если бы многие бирманцы не прятали индийцев в своих домах. Позже выяснилось, что бунт начался со стычки между индийскими и бирманскими рабочими в доках. Нападениям подверглись многие предприятия, где владельцами были индийцы и китайцы, в том числе и тиковый склад Раджкумара. Трое его рабочих погибли, десятки получили ранения.

Сам Раджкумар находился дома, когда начались волнения. Ни он, ни кто-либо из семьи не пострадал. Нил, к счастью, оказался за городом, когда случился мятеж, а Дину забрал из школы домой его друг, бирманец Маун Тиха Со.

Несмотря на ущерб, Раджкумар был еще решительнее прежнего настроен оставаться в Бирме.

– Я прожил здесь всю свою жизнь, все, что я имею, находится здесь. Я не такой трус, чтобы при первых признаках опасности бросить все, ради чего работал. И потом, с чего ты взяла, что в Индии нам будут рады больше, чем здесь? В Индии вечно какие-то бунты – откуда ты знаешь, что там с нами не произойдет то же самое?

Ума видела, что Долли на грани обморока или истерики, и решила задержаться в Рангуне, чтобы помочь подруге справиться с ситуацией. Неделя превратилась в месяц, потом в другой. Всякий раз, как она заводила разговор об отъезде, Долли умоляла задержаться еще ненадолго.

– Это еще не конец, я чувствую – что-то витает в воздухе.

Недели шли, а тревога, охватившая город, росла. Происходили все более странные события. Бродили слухи о волнениях в рангунском приюте для умалишенных, где после бунта нашли прибежище несколько тысяч оставшихся без дома индийцев. В городской тюрьме вспыхнул мятеж среди заключенных, который был подавлен ценой многих жизней. Поговаривали, что в будущем страну ожидают еще большие потрясения.

Как-то раз Долли на улице остановил какой-то человек:

– Это правда, что вы служили во дворце в Мандалае во времена короля Тибо?

Когда Долли ответила утвердительно, незнакомец улыбнулся:

– Тогда готовьтесь, скоро будет новая коронация. Нашелся принц, который освободит Бирму…

Через несколько дней они узнали, что некая коронация и в самом деле состоялась: недалеко от Рангуна целитель по имени Сая Сан провозгласил себя королем Бирмы, со всеми традиционными обрядами. Он собрал разношерстную банду вояк и приказал им отомстить за пленение короля Тибо.

Эти слухи напомнили Уме о событиях, предшествовавших началу индийского восстания 1857 года. Тогда тоже задолго до первых выстрелов на равнинах Северной Индии появились знаки грядущей смуты. Чапати – самое неприметное из повседневной еды – начали передавать из деревни в деревню, как предупреждение. Никто не знал, откуда они взялись и кто запустил эту странную эстафету, но каким-то образом люди догадались, что грядут великие потрясения.

Дурные предчувствия Умы подтвердились. Восстание началось в округе Тхаравади, где убили лесного комиссара и двух деревенских старост, на следующий день повстанцы штурмовали железнодорожную станцию. На поиски преступников и подавление мятежа отправили индийские войска. Но внезапно оказалось, что бунтовщики повсюду: в Инсейне, Яметине и Пхьяпоуне. Как тени, появлялись они из леса, с магическими знаками, нанесенными на тело. Они сражались как одержимые, бросаясь с обнаженной грудью под выстрелы, атакуя самолеты катапультами и копьями. Тысячи деревенских жителей заявили о своей верности будущему королю. Колониальные власти ответили отправкой дополнительных индийских подразделений, дабы вырвать с корнем ростки мятежа. Деревни были заняты военными, сотни бирманцев убиты и тысячи ранены.

Восстание и способ его подавления стали для Умы кульминацией многомесячного ночного кошмара – как будто сбылись худшие ее страхи: индийских солдат вновь использовали для укрепления Империи. В Индии никто словно и не подозревал о событиях в Бирме, никому и дела не было до них. Было очевидно, что кто-то должен взять на себя миссию рассказать жителям ее страны о происходящем по соседству.

Голландская авиакомпания KLM как раз недавно запустила авиамаршрут, соединяющий крупные города между Батавией[93] и Амстердамом. Отныне появились регулярные рейсы между рангунским аэродромом Мингаладон и калькуттским Дум-Дум. Полет от Рангуна до Калькутты занимал шесть часов – пустяки по сравнению с путешествием на пароходе. Ума, сама не своя от горя и печали, и подумать не могла о четырехдневном плавании, и Раджкумар купил ей билет на самолет.

В “паккарде” уже на пути к аэродрому Ума разрыдалась.

– Поверить не могу в то, что я увидела своими глазами, – все та же старая история, индийцев заставляют убивать во имя Империи, воевать с людьми, которые должны быть их союзниками…

Раджкумар перебил ее:

– Ума, ты несешь чушь.

– В каком смысле?

– Ума, хотя бы на миг остановись и задай себе вопрос: что было бы, не появись здесь солдаты? Ты же видела начало бунта, видела, что происходило. Что, по-твоему, эти мятежники сделали бы с нами – со мной, с Долли, с мальчиками? Ты что, не понимаешь, что эти солдаты защищают не только Империю, но и Долли, и меня?

И тут гнев, который Ума сдерживала еще с Морнингсайда, вскипел и хлынул наружу:

– Раджкумар, уж тебе-то точно лучше помолчать. Это такие, как ты, несут ответственность за трагедию. Ты когда-нибудь задумывался о последствиях, привозя сюда людей? То, что натворили ты и подобные тебе, много хуже, чем самые гнусные деяния европейцев.

Раджкумар, как правило, не вступал с Умой в политические дебаты. Но сейчас и он был на грани, и что-то в нем надломилось.

– Ты, Ума, имеешь собственное мнение обо всем – даже о вещах, в которых совершенно не разбираешься. Я неделями слушал, как ты критикуешь все подряд: государственное устройство Бирмы, положение женщин, ситуацию в Индии, жестокость Империи. Но что лично ты сделала такого, что дает тебе право судить? Ты что, построила что-нибудь? Дала работу хоть одному человеку? Хоть чем-то улучшила чью-либо жизнь? Нет. Все, что ты делаешь, – это встаешь в позу, как будто ты выше всех нас, и только критикуешь и критикуешь. Твой муж был самым прекрасным человеком из всех, кого я когда-либо встречал, а ты довела его до смерти своим самодовольством…

– Как ты смеешь?! – крикнула Ума. – Как ты смеешь говорить со мной в подобном тоне? Ты – с твоей животной жадностью, с твоим стремлением заграбастать все, до чего можешь дотянуться, – заграбастать любой ценой. Ты что думаешь, никто не знает, что ты творил с людьми, которые были в твоей власти, – с женщинами и детьми, которые не могли постоять за себя? Ты просто рабовладелец и насильник, Раджкумар. Ты думаешь, что за все содеянное тебе никогда не придется отвечать, но ты ошибаешься.

Не произнеся ни слова в ответ, Раджкумар наклонился к У Ба Кьяу и велел остановиться. Потом вышел из машины и обратился к Долли:

– Я в город. Проводи ее. Я не желаю иметь с ней никаких дел.

В Мингаладоне на взлетной полосе уже ждал самолет. Трехмоторный “фоккер F-VIII”, с серебристым фюзеляжем и крыльями на стойках. Выйдя из машины, Долли вполголоса проговорила:

– Ума, ты очень рассержена на Раджкумара, и, наверное, я знаю, за что. Но не суди его слишком строго, помни, что и на мне есть часть вины…

Они уже были у выхода на посадку. Ума крепко обняла Долли.

– Долли, это все изменит – между нами, тобой и мной?

– Нет, конечно же, нет. Я приеду к тебе в Калькутту, как только смогу. Все будет хорошо – ты веришь?

Часть четвертая

Свадьба

20

По ту сторону Бенгальского залива, в Калькутте, брат Умы с семейством ждали ее на аэродроме Дум-Дум.

Брат, тихий и какой-то бесцветный человек, работал в бухгалтерии судоходной компании. Жена его страдала тяжелой астмой и редко выходила из дома. Беле, самой младшей из детей, было шесть. Брат и сестра, близнецы Арджун и Манджу, были старше на семь лет. Девочку на самом деле звали Бриханнала, но это прекрасное имя упорно не желало внедряться в обиход. Для близнецов прибытие Умы в Калькутту стало событием грандиозной важности. Не только из-за того, что она была их тетушкой, но во многом потому, что ни один член их семьи не бывал на аэродроме. Прошло всего десять лет с тех пор, как в Калькутте впервые увидели аэроплан – в 1920 году на ипподроме ликующая толпа встретила “хэндли пейдж”[94]. С тех пор в городе иногда приземлялись самолеты, принадлежащие “Империал Эйрвейз” и “Эйр Франс”. Но только KLM запустила регулярные пассажирские рейсы, и волнение, связанное со встречами и проводами на аэродроме, владело жителями города уже несколько месяцев.

В день приезда Умы возбуждение в доме достигло такой степени, что семейство решилось на невероятный шаг – наняло автомобиль, новенький, 1930 года, “остин чамми”. Но ожидания близнецов рухнули при виде аэродрома: полоса асфальта, окруженная рисовыми полями и кокосовыми пальмами. Слишком новым было это средство транспорта, и никаких специальных атрибутов для церемонии встречи пока не придумали. Никакой торжественности, сопровождавшей, например, прибытие судна в порт, – ни матросов в форме, ни форменных фуражек, ни начальника порта с лентой через плечо. Терминал – просто сарай под жестяной крышей, а весь персонал состоял из сквернословящих механиков в засаленных комбинезонах. Ощущение торжественности события возникало лишь благодаря толпе сторонников Умы, собравшихся поприветствовать ее.

Зона ожидания представляла собой небольшой загон без крыши, огороженный проволокой. Семью, перепуганную и смущенную, энергично оттесняли восторженные доброжелатели Умы. “Фоккер” они услышали, когда тот еще был скрыт облаками. Арджун первым заметил в небе сверкающий серебристый корпус с двойными крыльями. Самолет, покачивая крыльями над пальмами, начал заходить на посадку.

Затем потянулось томительное ожидание под палящим солнцем – Ума все не появлялась. Но вот первые ряды встречающих завопили, и стало ясно, что Ума с минуты на минуту покажется. И вот она, собственной персоной, в простом белом хлопковом сари.

Для близнецов Ума была настоящей легендой – мятежная тетушка, которая посвятила жизнь политике, вместо того чтобы удовольствоваться обычной судьбой индийской вдовы. При ее появлении они притихли: казалось невероятным, что их героиня – хрупкая женщина с седеющими волосами и осунувшимся лицом.

По пути домой дети сидели, тесно прижавшись друг к другу в “остине”, и наперебой делились с гостьей новостями. А потом вдруг Ума сделала то, что застигло родственников врасплох: безо всякого повода – они так и не поняли с чего – она вдруг расплакалась. Дети в ужасе смотрели, как тетушка рыдает, уткнувшись в сари. Скованные неловкостью родственники не решались ни обнять ее, ни как-то утешить. Так все и сидели молча, ерзая и не смея произнести ни слова.

Ближе к концу пути Ума взяла себя в руки.

– Не понимаю, что на меня нашло, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Последние несколько месяцев дались очень тяжело. Я словно просыпаюсь от дурного сна. В Рангуне перед самым отлетом у меня случилась ужасная ссора. Я должна попытаться забыть об этом…

Прошло время, прежде чем семья вновь увидела Уму. В последующие месяцы она все силы посвящала тому, чтобы донести до индийской общественности информацию о бирманском восстании. Она посылала статьи в калькуттский “Модерн Ревью”, писала письма в крупные газеты, приложила огромные усилия, чтобы обратить внимание соотечественников на ту роль, которую индийские солдаты играют в подавлении восстания. Но сочинения ее не возымели ощутимого эффекта. Индийцы интересовались лишь местной политикой, до Бирмы им не было дела.

Однажды, раскрыв бенгальскую газету, Ума увидела чудовищную иллюстрацию – шестнадцать отрубленных голов, в ряд выложенных на столе. В сопровождающей фото статье писали: Это головы бирманских бунтовщиков, павших в столкновении с имперскими войсками в округе Пром в Бирме. Вероятно, их демонстрация в военном штабе в Проме имела целью вселить ужас в сердца тех, кто замышляет мятеж.

Ума трясущимися руками вырезала статью. Она сунула ее в ящик стола, собираясь позже положить в папку, где хранила все вырезки. Взгляд ее упал на буклетик с использованным билетом на KLM, лежавший на краю стола с самого ее приезда.

Глядя на билет, Ума вспоминала город, из которого улетела на серебристом “фоккере”, вспоминала коммерсантов – торговцев тиком и нефтью, – которые летели с ней, как все они ликовали, что присутствуют на заре новой эры, эпохи, когда благодаря авиации мир станет таким маленьким, что барьеры прошлого скоро совсем исчезнут. И она тоже так думала. Глядя сверху на пенистые волны Бенгальского залива, невозможно было не верить, что уменьшившийся в размерах мир, в котором создают такие самолеты, должен быть лучше прежнего мира.

И вот, всего несколько месяцев спустя, это фото: шестнадцать отрубленных голов, выставленных властями на обозрение, – образ настолько средневековый, насколько это вообще возможно. Ума вспомнила, что Пром – это там, где расположена пагода Швесандо, почти равная по степени почитания рангунской Шведагон, и в памяти всплыла история, что рассказал ей один из попутчиков, крупный смуглый нефтепромышленник. В день землетрясения он сидел в Английском клубе в Проме, прямо под пагодой Швесандо. Пагода рухнула прямо у него на глазах, обломки ее упали на территорию клуба.

Перед глазами Умы один за другим вставали образы: жуткое зрелище за стеклом “паккарда” Долли; Раджкумар с его чередой злодейств; скандал в машине по пути в аэропорт. И вот сейчас – изуверское обезглавливание.

Этот день стал днем начала перемен для Умы, и перемены эти были не менее глубоки, чем те, что последовали за смертью мужа. После подавления восстания Сая Сана ее политические взгляды начали претерпевать трансформацию. Именно на такого рода восстание она и ее политические союзники по “Партии Гхадар” когда-то возлагали надежды. Но теперь Ума понимала, что бунт, в основе которого лежат мифы, не имеет никаких шансов в противостоянии с такой силой, как Империя, – безжалостной машиной подавления, изощренно манипулирующей общественным мнением. Оглядываясь назад, Ума сейчас ясно видела, что безоружное, технологически отсталое население – такое, как народ Индии и Бирмы, – не может даже надеяться победить хорошо организованную и оснащенную военную власть, а если даже попытка восстания увенчается успехом, то лишь ценой невообразимого кровопролития, многократно превосходящего по числу жертв восстание Сая Сана, и в результате индийцы пойдут друг против друга, так что победа окажется неотличимой от поражения.

В прошлом Ума пренебрежительно относилась к политической деятельности Махатмы Ганди, ненасилие она считала наивной философией. Теперь же она осознала, что Махатма со своим мировоззрением опережал ее на десятилетия. Наивной была, скорее, романтика бунта, которую она лелеяла в Нью-Йорке. Ума вспомнила слова Махатмы, с которыми всегда не соглашалась, что движение против колониализма – это восстание безоружных индийцев против тех, кто носит оружие – как индийцев, так и британцев, и он выбирает оружие безоружных, а слабость – источник силы.

Приняв решение, Ума обычно тут же начинала действовать. Она без промедления написала Махатме, предлагая свои услуги, и он в ответном письме пригласил ее в свой ашрам в Вардхе.

21

Даже в детстве близнецы, племянники Умы, славились своей привлекательностью. Общие черты Манджу и Арджуна и в самом деле очаровывали – ямочка, появлявшаяся, когда они улыбались, но только на одной щеке, на левой у Манджу и на правой у Арджуна. Когда брат с сестрой стояли рядом, казалось, что круг замкнулся, симметрия восстановлена.

Внимание, которое она привлекала к себе, с ранних лет заставляло Манджу стесняться своей внешности. Она росла, вполне сознавая, сколь сильное впечатление производит на людей. Арджун в этом отношении был полной противоположностью: легкомысленный до неряшливости, он обожал слоняться по дому в вытертой до дыр жилетке и лоунджи, небрежно завязанной на талии.

Арджун был из тех мальчиков, на которых учителя вечно жалуются, что учатся они куда хуже, чем могут. Все знали, что у Арджуна прекрасные способности, вот только интересы его ограничивались лишь чтением романов да разглядыванием девушек. За столом, когда все уже закончили с едой, он вечно тянул время, лениво обсасывая рыбные косточки и слизывая с пальцев пропитанные далом рисинки. Став старше, Арджун превратился в головную боль для семьи. Глядя на него, люди привычно приговаривали: “Что же выйдет из этого мальчика?”

И вот однажды в жаркий апрельский день послеполуденное оцепенение “Ланкасуки” было нарушено дикими воплями Арджуна. Все ринулись на балкон – посмотреть, что происходит во дворе.

– Арджун, что это ты вытворяешь? – возмутилась мать.

– Меня приняли! Меня приняли! – Арджун, как обычно в замызганной жилетке и драной лоунджи, отплясывал в центре двора, размахивая каким-то листком.

– Куда приняли?

– В Военную академию в Дехрадуне![95]

– Идиот, о чем ты толкуешь?

– Правда! – Арджун вихрем взлетел по лестнице, щеки его пылали, волосы падали на лицо. – Я курсант!

– Но как такое могло случиться? Откуда они о тебе узнали?

– Я записался на экзамены, мам. Пошел вместе с… – Он назвал имя школьного приятеля. – Я тебе не говорил, потому что думал, что меня не примут.

– Но это невозможно.

– Посмотри сама.

Родные передавали письмо из рук в руки, восторгаясь тонкой плотной бумагой и тисненой эмблемой в правом верхнем углу. Объяви мальчик, что у него отросли крылья и хвост, и то домашние удивились бы меньше. В Калькутте того времени поступление в армию было делом неслыханным. На протяжении многих поколений штат Британской индийской армии регулировался расовой политикой, исключавшей службу для большинства мужчин в стране, в том числе для выходцев из Бенгалии. До недавнего времени индийцы не могли поступить в армию в качестве офицеров. Индийская Военная академия была основана лишь пять лет назад, и то, что поступить туда можно было, пройдя через вступительные экзамены, по сути, осталось по большей части незамеченным.

– Как ты умудрился, Арджун? И ни слова нам не сказал?

– Говорю же, я и не думал, что сдам экзамен. И потом, все вокруг только и твердят, что я ни на что не годен, вот я и решил – ну ладно, посмотрим.

– Подождем, пока отец вернется домой.

Но отца новость отнюдь не огорчила, напротив, он был так рад, что немедленно организовал благодарное паломничество в храм Калигхат[96].

– Теперь мальчик пристроен, и нам больше не о чем волноваться. – На лице отца отчетливо читалось облегчение. – Это же готовая карьера, и неважно, хорошо он будет служить или нет, его все равно станут двигать вверх по карьерной лестнице. И в конце ждет отличная пенсия. Сначала в академии, а потом и дальше, о нем позаботятся до конца его дней.

– Но он же совсем мальчик, а что, если его ранят? Или того хуже?

– Чепуха. Шансы ничтожно малы. Это такая же работа, как и любая другая. Кроме того, подумай о статусе, о престиже…

Но еще бо´льшим сюрпризом стала реакция Умы. После визита к Махатме Ганди в его ашрам в Вардхе ее политические воззрения изменились. Она примкнула к партии Конгресс и начала работать с женским ее крылом. Арджун не сомневался, что тетушка примется отговаривать его. Но вместо этого Ума сказала:

– Махатма считает, что страна только выиграет от присутствия в армии совестливых людей. Индии нужны солдаты, которые не станут слепо подчиняться своим командирам…

А вот карьера Манджу пошла по совсем иному пути. Когда ей исполнился двадцать один год, на нее обратил внимание выдающийся кинодеятель – режиссер, племянница которого училась в колледже вместе с Манджу. Этот влиятельный человек искал актрису на главную роль. Новость о пробах у него вызвала ажиотаж по всей Калькутте.

Манджу, сама того не ведая, попала в поле его зрения уже какое-то время назад, но поняла это, лишь когда ей вручили приглашение на кинопробы. Первым инстинктивным побуждением было отказаться: она вполне отдавала себе отчет в своей чрезмерной застенчивости и считала, что актерское ремесло никак не для нее. Но, вернувшись в тот день домой, она осознала, что отказаться от приглашения не так уж и легко. Манджу одолевали сомнения.

Прежде они с Арджуном устроились бы на широком подоконнике и поговорили. Манджу никогда не приходилось принимать решения в одиночку, рядом всегда был Арджун, с которым можно посоветоваться. Но сейчас Арджун далеко, за сотни миль, в Северной Индии, в штабе своего батальона в Сахаранпуре.

И она сидела на подоконнике одна, заплетала и расплетала волосы и смотрела, как в озере резвятся дети. Не придя ни к чему, она спрыгнула с подоконника и пошла за банкой из-под печенья “Хантли и Палмерс”, в которой хранила письма от Арджуна. Самые ранние относились к временам бытности его курсантом – на листах была оттиснута эмблема Военной академии. Бумага похрустывала в пальцах. Как хорошо он писал тогда – законченными фразами, с абзацами. Между собой брат и сестра прежде общались на бенгали, но теперь письма он писал на английском – непривычном, вольном английском, со словечками и выражениями, которых она не знала и даже не смогла найти в словаре. Брат ходил в ресторан “в городе” с другим курсантом, Хардаял Сингхом, – друзья звали его “Харди” – и съели “уйму” сэндвичей и выпили пива “выше крыши”.

Последнее письмо пришло несколько дней назад. Бумага была совсем другой, и на ней стояла печать его полка, 1-го Джатского легкой пехоты.

Здесь спокойно, потому что мы на своей базе в Сахаранпуре. Ты, наверное, думаешь, что мы только и делаем, что маршируем на солнцепеке. Но ничего подобного. Трудно только вставать ни свет ни заря на смотр на плацу. Но это не сильно утомляет, мы всего лишь прохаживаемся, отдаем честь и следим, как сержанты гоняют солдат по плацу и отрабатывают приемы с оружием. Впрочем, это всего на пару часов, а потом мы переодеваемся к завтраку, который начинается в девять (горы яиц, бекон и ветчина). Потом кто-нибудь из нас отправляется в канцелярию – на случай, если кого принесет. Время от времени офицеры связи знакомят нас с последними сигнальными кодами, или случаются занятия по чтению карт или шифрованию – в таком все роде. Потом ланч – с пивом и джином, если хочешь (но не виски!), – а потом ты свободен и предоставлен сам себе. Позже обычно бывает футбольный матч с рядовыми. Примерно к 19:30 мы ползем к офицерской столовой, выпить перед ужином виски на воздухе. Мы в шутку называем столовую Питомником, потому что все растения в горшках, которые туда ставят, мгновенно загибаются – неизвестно от чего. Парни говорят, из-за праха бывших полковников. Мы ржем над нашим Питомником, но знаешь, порой посреди ужина или когда говорят очередной тост, я оглядываюсь вокруг и даже сейчас, спустя столько месяцев, не могу поверить своему счастью…

Последний долгий разговор Манджу с Арджуном состоялся ровно на этом самом подоконнике. Чуть больше года назад, когда он выпустился из академии. Ей все хотелось называть его “младший лейтенант Арджун” – отчасти чтобы поддразнить, но еще и потому, что ей нравилось, как это звучит. Она была немного разочарована, что брат не носит больше форму, но когда Манджу посетовала на это, он только посмеялся над ней.

– Почему ты не можешь продемонстрировать меня своим подружкам таким, какой я есть?

Но правда в том, что почти все подружки и так уже были влюблены в него. Вечно приставали, выпытывая новости о брате, а оказавшись в гостях, из кожи вон лезли, стараясь снискать расположение ее родных – в надежде, разумеется, что когда придет время искать невесту для Арджуна, о них непременно вспомнят.

Пока брат не уехал в академию, Манджу не понимала, почему подружки считают его таким привлекательным, для нее он был просто Арджун, а лицо его – лицо брата. А потом Арджун приехал на побывку, и вот тут-то она словно впервые увидела его. И должна была признать, что он производит впечатление, да, с короткой стрижкой и этими усами, которые ему очень шли. Она ревновала, боялась, что он не захочет проводить с ней время. Но брат быстро развеял ее страхи. Каждый день он сидел на подоконнике, в своей старой безрукавке и потрепанной старой лоунджи. Они болтали часами, и она чистила ему апельсины, манго и личи – он, как и прежде, был вечно голоден.

Брат бесконечно рассказывал про 1-й Джатский полк легкой пехоты. Он подал заявление в полдюжины других подразделений, но с самого начала хотел попасть только в один – именно в 1-й Джатский. Еще и потому, что его друг Харди тоже подал заявление туда и почти наверняка будет принят. Он из старой офицерской семьи, его отец и дед служили в этом полку. Но у Арджуна, конечно, другое положение, у него нет связей в армии, и он заранее подготовился к отказу. Поэтому, когда узнал, что его зачислили в полк, радовался безмерно.

Вечер торжественного обеда по поводу приема в полк был, думаю, самым счастливым в моей жизни. Вот я пишу это и понимаю, что тебе, Манджу, это, наверное, кажется странным. Но суть в том, что это правда – не забывай, что на следующие пятнадцать-двадцать лет полк станет моим домом, а может и дольше, если с карьерой сложится и меня не переведут в штабные (Боже упаси!).

Что меня по-настоящему вдохновляет, так это мой батальон. Ты можешь удивиться, гражданские ведь думают, что для армейских самое главное – это их полк. Но на самом деле в индийской армии полк – это всего лишь набор символов: цвета, флаги и прочее. Мы, разумеется, гордимся своим полком, но это не боевая единица, и чуть ли не единственный случай, когда все батальоны полка собираются вместе, это официальный парад, который случается раз в сто лет.

А все остальное время ты живешь и служишь в своем батальоне, и вот это по-настоящему важно – твоя жизнь может превратиться в ад, если попадешь в неподходящую компанию. Но мне в очередной раз чертовски повезло, Харди потянул за пару ниточек своих “фоджи”[97] и устроил так, чтоб мы оказались в одном батальоне – Первом. Официально мы называемся 1/1 Джатской легкой пехоты, но все зовут нас просто 1/1 Джатский, хотя все равно время от времени попадается какой-нибудь древний полковник Уолрас, который по-прежнему пользуется старым названием – “Королевский”. Дело в том, что батальон так доблестно сражался в Маратхских войнах[98], что когда лорд Лейк[99] добрался до метрополии, он наградил нас особым титулом: Королевский батальон.

Вчера мы с Харди разглядывали список боевых наград батальона, и клянусь, Манджу, он был длиной с мою руку. Во время мятежа наши отряды сохранили верность Империи – одна из наших рот была в составе колонны, которая захватила старого императора, Бахадур Шаха Зафара[100], в его тайном убежище у гробницы Хумаюн. Я узнал кое-что, держу пари, это заинтересует Дину и Нила, – наш Королевский находился в Бирме во время наступления генерала Прендергаста на Мандалай и сражался так геройски, что стал известен как “батальон правой руки генерала”.

По правде говоря, Манджу, от одних мыслей об этом голова кругом. Ты бы видела список наших медалей: Крест Виктории за Сомму; два Военных Креста за подавление арабского восстания в Месопотамии в 18-м; полдюжины орденов за выдающиеся заслуги и орденов Британской империи еще за Боксерское восстание в Китае. Иногда, проснувшись утром, я все еще поверить не могу, что теперь тоже отношусь к этим славным парням. Мысль о том, что у тебя есть все, чтобы соответствовать своему батальону, заставляет гордиться, но в то же время оставаться скромным. А вот чем я горжусь всерьез, так это тем, что мы с Харди будем первыми индийскими офицерами в 1/1 Джатском, это кажется такой огромной ответственностью – как будто мы представляем всю страну!

В довершение ко всему у нас абсолютно мировой командир – подполковник Бакленд, которого все зовут Баки. С виду и не скажешь, что он солдат, больше похож на профессора. Пару раз он приходил читать лекции в академии, он такой молодчина, умудрился даже лекции по военной истории сделать интересными. А еще он гений военных операций, и парни его обожают. Он служит в 1/1 Джатском с тех пор, как нас назвали Королевским батальоном, и думаю, на базе не найдется человека, которого он не знал бы по имени. И не только по имени – он знает, кто из какой деревни, на чьей дочери женат и сколько приданого заплатили. Я, разумеется, совсем новичок, и вряд ли он осведомлен о моем существовании вообще.

Сегодня в Питомнике званый ужин, так что мне пора бежать. Мой новый денщик наглаживает пояс и, судя по взглядам, которые он на меня бросает, пора переодеваться в вечерний костюм. Его зовут Кишан Сингх, он появился у меня несколько недель назад. Худощавый, серьезный на вид парень, сначала я думал, не справится, но он оказался весьма недурен. Помнишь книжку, которую прислала мне тетушка Ума, – рассказы О’Генри? Не поверишь, я как-то забыл ее на кровати, вхожу вечером и вижу, а он сунул туда свой нос. И физиономия такая озадаченная, как у медведя перед радиоприемником. Он перепугался до полусмерти, когда я застукал его с книгой, – застыл как статуя. Ну, я рассказал ему историю о потерянном ожерелье. Видела бы ты, как он стоял там, будто перед военным трибуналом, уставясь в стену, а я перелистывал страницы, переводя на хиндустани. В конце я рявкнул на него своим лучшим командным голосом: “Кишан Сингх! Что ты думаешь об этой кахани?”[101]

А он и говорит: “Сахиб, это очень печальная история…” Клянусь, у него слезы на глаза навернулись. Они такие сентиментальные, эти фоджи, несмотря на лихие усы и налитые кровью глаза. Правду говорят англичане: в глубине души они совсем неиспорчены, они соль земли, на их верность можно положиться. Именно такие люди нужны рядом в трудный момент.

Письмо Арджуна заставило Манджу пересмотреть отношение к кинопробам. Ее брат-близнец за сотни миль отсюда пьет виски, ужинает в офицерской столовой и имеет собственного денщика, который гладит ему вечерний костюм. А она сидит в Калькутте, в той же самой комнате, где прожила всю жизнь, заплетает такие же косички, как и в семь лет. А самое ужасное, что братец даже не делает вид, будто скучает по дому.

Теперь она одна, и придется решать самой, как поступить со своей жизнью. Манджу понимала, что, с точки зрения матери, ее будущее уже предрешено: она покинет дом в качестве чьей-либо жены и ни днем раньше. Мамаши двух перспективных женихов уже являлись на “смотрины” Манджу. Одна из них украдкой потянула девушку за волосы, чтобы убедиться, что это не парик, другая велела показать зубы, как будто покупала лошадь, потом раздвинула губы пальцами и что-то невнятно кудахтнула. Мама потом извинялась, но дала понять, что не в ее власти предотвратить подобные инциденты в будущем, это часть церемонии сватовства. Манджу понимала, что впереди, вероятно, еще много подобных испытаний.

Она еще раз взглянула на приглашение. Студия находилась в Толлигунге[102], в конце трамвайной линии 4, по которой она каждый день ездила в колледж. Ей всего лишь нужно отправиться в другую сторону. Это не очень далеко. Манджу решила съездить – просто посмотреть, на что это похоже.

Но тут же встало множество практических проблем. Что надеть, к примеру? Ее “бенаресский шелк”, сари, в котором она ходит на свадьбы, заперт в мамином альмирахе. Только заикнись, мать вырвет из нее правду в считаные минуты, на этом все кинопробы и закончатся. И потом, что скажут люди, если она в одиннадцать утра выйдет из дому в малиново-золотом “бенараси”? Даже если удастся проскользнуть мимо матери, не успеет она добраться до угла улицы, как весь квартал поднимет шум.

Манджу рассудила, что режиссер не стал бы искать студентку, если бы ему нужна была разряженная актриса. И остановила свой выбор на белом хлопке в мелкую зеленую клетку. Но как только с этим разобралась, вылезла дюжина новых вопросов. Косметика? Пудра? Помада? Духи?

Настало утро и, как и ожидалось, все пошло наперекосяк. Сари, которое она выбрала, еще не вернулось из стирки, и пришлось взять другое, старое, с заштопанной прорехой в анчал[103]. Волосы никак не укладывались, и сколько она ни заправляла сари, подол все время сползал и путался в ногах. Уже уходя, она заглянула в комнату для пуджи, помолиться, – не потому что так уж хотела, чтобы ее выбрали, просто чтобы пережить следующие несколько часов, не выставив себя полной дурой.

И разумеется, на выходе из молельни ее застукала мать.

– Манджу, ты? Что ты делала в молельне? У тебя неприятности? – Она с подозрением вгляделась в лицо дочери. – И почему ты вся в пудре? Это ты так одеваешься в колледж?

Манджу сбежала под предлогом, что идет в ванную умыть лицо. И поспешила к трамвайной остановке. Опустив глаза, она натянула сари на голову – в надежде, что соседи не заметят, что она ждет не тот трамвай. И только она подумала, что сумела справиться, не привлекая внимания, как из аптеки на Лейк-роуд к ней выбежал старый Нидху-бабу.

– Это и вправду вы, Манджу-дидмони?[104] – Подобрав полы дхоти, он согнулся пополам, заглядывая в прикрытое сари лицо. – Но почему вы ждете не на той стороне? В эту сторону вы уедете в Толлигунг.

Подавив панику, она выдумала какую-то историю про то, что собралась навестить тетушку.

– Вот как? – Аптекарь озабоченно почесал макушку. – Но тогда вы должны пойти подождать в магазине. Не надо стоять на солнце.

– Со мной все хорошо, правда, – взмолилась она. – Не беспокойтесь. Все в порядке. Возвращайтесь в магазин.

– Как скажете. – Он побрел обратно, почесывая голову, но через пару минут вернулся с подручным, который волок стул. – Если уж вы ждете здесь, – сказал старый аптекарь, – то, по крайней мере, должны сесть.

Подручный поставил стул прямо на трамвайной остановке и торжественно обмахнул сиденье.

Проще было уступить, чем продолжать спорить. Манджу позволила, чтобы ее усадили на стул прямо рядом с пыльной остановкой. Но уже через несколько минут сбылись ее самые худшие опасения: вокруг собралась толпа зевак.

– Дочка Роев, – услышала она, как аптекарь докладывает собравшимся. – Живет дальше по улице – вон в том доме. Собралась к тетушке в Толлигунг. Прогуливает колледж.

Тут, к ее облегчению, наконец-то подошел трамвай. Аптекарь с подручным оттеснили прочих, чтобы Манджу вошла первой.

– Я пошлю записку вашей матушке, – прокричал он вслед. – Сообщу, что вы благополучно добрались до Толлигунга.

– Нет! – перепугалась Манджу и, молитвенно сложив руки, высунулась в окно: – Право, нет нужды…

– Что? – поднес ладонь к уху аптекарь. – Да-да, я сказал, пошлю кого-нибудь с запиской к вашей матушке. Нет-нет, никакого труда, нисколько…

И без того огорченная столь неблагоприятным началом, Манджу растерялась еще больше, когда добралась до студии. Она ожидала чего-то роскошного – вроде “Гранд-Отеля” или “Метро-Синема”, хотя бы чего-то вроде ресторанов на Парк-стрит, с яркими огнями и красными навесами, а вместо этого здание, больше похожее на склад или завод, большой сарай с жестяной крышей. Внутри суетились плотники и мистри[105], сооружая холщовые задники и возводя бамбуковые леса.

Чокидар проводил ее в гримерку – маленькую лачугу без окон, с деревянными стенами из распиленных чайных ящиков. Внутри, лениво развалившись на шезлонгах, болтали две девицы, они жевали паан, а их прозрачные сари отражались в ярко освещенных зеркалах позади. Прищурившись, они разглядывали Манджу, челюсти их двигались на удивление синхронно.

– Чего это она вырядилась, как медсестричка? – пробормотала одна.

– Может, думает, пришла в больницу.

Девицы загоготали, а потом в руки Манджу сунули сари – отрез темно-лилового шифона с ярко-розовой каймой:

– Валяй, переодевайся.

– Почему в это? – запротестовала было Манджу.

– Подходит тебе по цвету, – уклончиво ответила одна из девиц. – Надевай.

Манджу огляделась, ища место, где переодеться. Ничего.

– Чего ждешь? Поторопись. У режиссера сегодня важный гость. Он не может ждать.

За всю свою взрослую жизнь Манджу ни разу ни перед кем не раздевалась, даже перед матерью. Когда до нее дошло, что ей предстоит обнажиться под оценивающим взглядом этих двух особ – любительниц паана, ноги у нее подкосились. Мужество, которое завело ее так далеко, стремительно таяло.

– Давай же, – поторопила девица. – Режиссер привел бизнесмена, который собирается вложить деньги в фильм. Он ждать не будет. Сегодня все должно быть чин по чину.

Одна из них выхватила сари из рук Манджу и чуть ли не силой принялась ее переодевать. Послышался звук подъезжающего автомобиля. А следом – голоса.

– Гость прибыл, – крикнул кто-то из-за дверей. – Быстрее, быстрее, режиссеру она понадобится с минуты на минуту.

Девицы кинулись к двери – глянуть на гостя.

– Какой важный, с бородой и вообще…

– А на костюм посмотри – вырядился-то как…

Девушки, хихикая, вернулись, толкнули Манджу в кресло.

– С первого взгляда видно, какой богатей…

– Эх, вот бы он на мне женился…

– На тебе? Почему не на мне?

Манджу уставилась в зеркало в недоуменном оцепенении. Лица девиц казались чудовищно огромными, ухмыляющиеся губы – карикатурно-гигантскими. Острый ноготь поскреб пробор в ее волосах.

– Что вы делаете? – протестующе воскликнула она.

– Вошек ищу.

– Вошек? – возмутилась Манджу. – Нет у меня никаких вошек!

– У прошлой были. И не только на голове.

Последовал новый взрыв смеха.

– А вам откуда знать? – решила не сдаваться Манджу.

– Сари шевелилось после того, как она его надевала.

– Сари! – Манджу с визгом выскочила из кресла, вцепилась в сари, которое ей выдали, пытаясь сорвать его с себя.

Девицы сползли на пол от смеха.

– Да шутка это, – выдавила одна, чуть не захлебываясь от хохота. – Это другое сари.

Манджу разрыдалась.

– Я хочу домой. Прошу, отпустите меня. Не отправляйте меня к нему.

– Все, кто приходят, так говорят. А потом остаются навсегда.

Они подхватили Манджу под руки и вывели на ярко освещенную сцену студии. Манджу пребывала в полном смятении, нервы ее были на пределе. Чтобы не расплакаться, она не отрывала взгляда от пола, накинув на голову сари. Вскоре в поле зрения появилась пара начищенных черных туфель. Она услышала, как ее представили режиссеру. Сложив ладони, она, не поднимая глаз, пролепетала номошкар[106]. А потом увидела, как к ней приближается вторая пара туфель.

– А это мой добрый друг, – пропел режиссер. – Господин Нииладхри Раха из Рангуна.

Манджу подняла глаза. Не услышь она имени, ни за что бы его не узнала. С Нилом и Дину она встречалась много лет назад. Они приезжали в гости вместе со своей матерью, останавливались у них, внизу, на половине тетушки Умы. Но сейчас он совсем другой, с аккуратно подстриженной черной бородкой, в дорогом костюме.

– Нил?

Он уставился на нее, разинув рот в немом восклицании. И вовсе не потому, что он узнал ее, – причина, по которой Нил утратил способность говорить, заключалась в том, что Манджу была самой прекрасной женщиной, какую он когда-либо видел.

– Нил? – повторила Манджу. – Ты меня не помнишь? Я Манджу, племянница Умы Дей.

Он медленно кивнул, не веря, как будто забыл собственное имя.

Она бросилась к нему, обняла.

– Ох, Нил, – всхлипывала она в дорогой пиджак. – Отвези меня домой.

Когда Манджу вернулась в гримерку за своей одеждой, ее ждал совершенно иной прием. Раскрашенные девицы теперь едва не пресмыкались перед ней.

– Так вы с ним знакомы?

– Но почему же вы нам не сказали?

Манджу не стала тратить время на объяснения. Она быстро переоделась и поспешила к дверям. Нил ждал у выхода, около пассажирской дверцы нового “деляж дропхед” 1938 года выпуска. Он любезно открыл перед ней дверцу и помог сесть. В салоне пахло новой кожей, сверкали хромированные детали.

– Какой красивый автомобиль. Это твой?

– Нет, – рассмеялся Нил. – Дилер предложил попробовать, на несколько дней. Я не смог устоять.

Глаза их на миг встретились, и оба тут же отвернулись.

– Куда хочешь поехать? – спросил он, заводя двигатель.

– Дай подумать… – Теперь, когда она сидела в машине, Манджу почувствовала, что не так уж стремится поскорее попасть домой.

– Тогда… – протянул он.

Она могла поклясться, что они думают об одном и том же.

– Возможно… – Предложение, так многообещающе зародившееся в голове, скончалось так и не рожденным на языке.

– Понятно.

– Да.

Каким-то образом этими обрывками фраз им удалось сообщить друг другу все, что они хотели сказать. Нил завел машину, и они выехали со студии. Оба знали, что у них нет никакой конкретной цели, что им просто нравится вот так сидеть вдвоем в движущемся автомобиле.

– Я так удивился, увидев тебя на студии, – со смехом признался Нил. – Ты что, действительно хочешь быть актрисой?

Манджу почувствовала, как краснеет.

– Нет. Просто хотела узнать, на что это похоже. Дома такая тоска…

Начав говорить, она уже не могла остановиться. И вдруг оказалось, что она рассказывает ему то, в чем никому не признавалась: как сильно она скучает по Арджуну, как его письма из Военной академии ввергли ее в отчаяние по поводу собственного будущего, какое это проклятие для женщины – жить тенью близнеца-мужчины. Она даже рассказала, как мать пыталась устроить ее брак, про потенциальных женихов и как женщины из семей женихов дергали ее за волосы и пересчитывали ей зубы.

Нил помалкивал, но Манджу поняла, что это просто свойственная ему немногословность. За густой черной бородой не разглядеть было выражения лица, но она ощущала, что он слушает внимательно и сочувственно.

– А чем ты занимаешься? – спросила она наконец. – Ты и вправду влиятельный кинопродюсер?

– Нет! – Это слово вырвалось у него прямо как ругательство. – Это вообще была не моя идея. Это все отец придумал…

А сам он, сказал Нил, собирался заняться торговлей тиком. Попросил, чтобы его взяли в семейный бизнес, но получил от ворот поворот. Раджкумар предложил сыну подумать о другой работе – тиковый бизнес, по его словам, не для всех, в особенности не для городских мальчиков. Нил продолжал настаивать, тогда отец вручил ему некоторую сумму и велел возвращаться, когда удвоит капитал. “Но каким образом?” – недоуменно спросил Нил. Ответ Раджкумара был прост: “Вложи деньги в кино, да куда угодно вложи”. Нил решил поймать его на слове. Поискал, где есть кинопроизводство, в Рангуне ничего не обнаружилось. Поэтому он решил попытать счастья в Индии.

– И давно ты здесь? – поинтересовалась Манджу. – И почему не навестил нас? Ты мог бы остановиться на первом этаже, у тетушки Умы.

Нил смущенно почесал бороду.

– Ну да… – протянул он. – Но ты же знаешь, есть проблема…

– Какая?

– Мой отец не ладит с твоей тетей.

– Ну и что, – возразила Манджу. – Твоя мама часто к нам приезжает. Уверена, твой отец не стал бы возражать, если бы и ты приехал.

– Может, и нет, но я все равно не хочу.

– Но почему?

– Понимаешь, – Нил опять запустил пальцы в бороду, – это было бы неправильно…

– Что было бы неправильно?

– Не знаю, как объяснить. – Он растерянно глянул на нее, и Манджу поняла, что Нил мучительно пытается подобрать слова, чтобы выразить мысль, которую никогда прежде не формулировал, даже для себя.

– Попытайся.

– Понимаешь, – почти виновато произнес Нил, – я вроде как единственный, кто на его стороне.

– В каком смысле? – оторопела Манджу.

– Ну, я так себя ощущаю. Что только я на его стороне. Взять вот для примера моего брата, Дину, – иногда мне кажется, что он по-настоящему ненавидит отца.

– За что?

– Может… не знаю… потому что они совсем разные.

– А вы похожи?

– Ага. По крайней мере, мне хотелось бы так думать. – Он на миг отвел взгляд от дороги и улыбнулся ей. – Не знаю, почему я все это тебе рассказываю. Чувствую себя полным идиотом.

– Вовсе ты не идиот, и я понимаю, что ты пытаешься сказать…

И они покатили дальше, почти наугад, сворачивая то на одну улицу, то на другую, выезжая задним ходом из тупиков и лихо разворачиваясь на широких проспектах. Уже почти стемнело, когда Нил наконец подвез ее к дому. Они договорились, что ему пока лучше не заходить.

На следующий день они встретились снова, и еще через день. Нил решил задержаться в Калькутте, а через месяц отправил телеграмму в Бирму.

И в один прекрасный день Долли возникла на пороге кабинета Умы.

– Долли? Ты здесь?

– Ага. И ты ни за что не догадаешься почему…

22

Свадьба напоминала стихийное бедствие, преобразившее все, до чего дотянулось. За считаные дни особняк “Ланкасука” превратился в огромную шумную ярмарочную площадь. На крыше работала бригада изготовителей пандалов[107], возводившая огромный навес из разноцветной ткани и бамбука. На тенистом заднем дворе небольшая армия поваров разбила палатки и вырыла ямы для костров. Все будто готовились к карнавалу.

Бела была самой младшей в доме, – худенькая и застенчивая, в свои пятнадцать она была неуклюжим подростком. Она попеременно то погружалась в тревожную тоску, то безудержно ликовала, не в силах разобраться в чувствах – окунуться ей с головой в праздничное веселье или спрятаться в своей комнате.

По мере приближения свадьбы нарастал вихрь телеграмм, доселе редких и, как правило, сообщавших дурные вести. Не проходило и дня, чтобы Бела не заметила почтальона, поднимавшегося на крыльцо с розовым конвертом. Арджун, в сопровождении своего денщика Кишана Сингха, должен был прибыть поездом. Долли, Дину и Раджкумар прилетали двумя днями раньше на одном из новеньких “дугласов” компании KLM.

Возбуждение достигло апогея в тот день, когда должны были прибыть гости из Рангуна. По счастливой случайности именно в тот год семья решила купить автомобиль, Ума с братом разделили расходы. Автомобиль доставили, как раз когда приготовления шли полным ходом, – новенькая модель 1939 года, скромный, в 8 лошадиных сил “джоветт”, с длинным капотом и элегантной, плавных форм решеткой радиатора. В придачу к нему для свадебных торжеств Нил снова одолжил у торговца машинами “деляж дропхед”.

Аэродром Дум-Дум было не узнать, здесь все изменилось со времени возвращения Умы в Индию. На месте старой взлетно-посадочной полосы возвели аэропорт с собственной таможней. Были расчищены сто пятьдесят акров земли под три новые взлетные полосы. Появилось внушительное трехэтажное административное здание со стеклянной диспетчерской вышкой и радиорубкой. Зона ожидания тоже изменилась, теперь это был не загон под открытым небом, а просторная, залитая светом галерея, под потолком которой энергично жужжали вентиляторы. В одном конце галереи поместили радиоприемник, настроенный на новости, в другом – стойку с чаем и закусками.

– Смотрите! – Бела подбежала к окну, указывая на самолет в небе.

Они смотрели, как приземляется “дуглас”. Первым вышел Дину – в лоунджи и свободной рубахе, которую ветер трепал на худощавой фигуре, пока Дину ждал родителей.

Долли с Раджкумаром показались последними. На Долли была зеленая лоунджи, а в волосах, как всегда, белый цветок. Раджкумар шел очень медленно, слегка опираясь на Долли. Волосы его совсем побелели, а лицо обвисло утомленными складками.

Раджкумару перевалило за шестьдесят. Недавно он перенес небольшой инсульт и встал с постели вопреки рекомендациям врачей. Его бизнес, пострадавший во время Депрессии, не приносил былых доходов. За последнее десятилетие торговля тиком претерпела серьезные изменения, и старомодные воротилы вроде Раджкумара стали анахронизмом. Раджкумар увяз в долгах и вынужден был продать многие из своих предприятий.

Но когда речь зашла о свадьбе Нила, Раджкумар решительно отринул финансовые соображения. Все, что люди обычно затевали на свадьбу, он желал устроить в масштабах неизмеримо более грандиозных. Нил был его любимцем, и свадьба дорогого мальчика должна была компенсировать все неслучившиеся праздники в его собственной жизни.

А любимчиком Белы был Дину. Ей нравилось, как он выглядит, с этими его впалыми щеками, высоким лбом, нравилась его серьезность, его привычка слушать людей, сосредоточенно нахмурившись, как будто он переживает, что они сейчас скажут; ей даже нравилось, как он говорит – резко и отрывочно, точно мысли выплескиваются из него под давлением.

Когда они поехали на вокзал Ховрах встречать Арджуна, Бела подстроила все так, чтобы сесть рядом с Дину. На коленях у него она увидела кожаный футляр.

– А что тут?

Он раскрыл футляр. Внутри лежала новая камера, каких она раньше не видела.

– Это “роллейфлекс”, – сказал Дину. – Зеркалка с двумя объективами.

Он достал камеру и показал, как она работает: открывается, как ящик на петлях, с откидывающейся назад крышкой, так что в видоискатель надо смотреть сверху.

– У меня есть для него штатив, – сказал Дину и предложил: – Если хочешь, можешь посмотреть, когда я все настрою…

– А зачем ты взял его на вокзал?

Он неопределенно пожал плечами:

– Недавно я видел несколько фотографий… Снимки сортировочной станции, которые сделал Альфред Стиглиц…[108] В общем, мне стало любопытно…

Когда Дину установил свою камеру на вокзале Ховрах, это вызвало переполох. Народу там тьма, и многие сбежались поглазеть на такую диковинку. Дину отрегулировал штатив так, чтобы Беле было удобно.

– Ну вот, подойди, взгляни.

Железнодорожная платформа под сводом из гофрированной стали уходила вдаль. Закатный свет проникал из-под зубчатого карниза, создавая эффект фоновой подсветки. На переднем плане толпились люди – носильщики в красных куртках, мальчишки-разносчики чая, пассажиры с горами багажа.

Дину указывал Беле на все детали композиции.

– Думаю, это даже лучше, чем я надеялся, – сказал он. – Все эти люди, движение…

Бела зачарованно смотрела в видоискатель, и вдруг, словно по волшебству, в кадре появился Арджун. Он выглядывал из вагона, держась за стальной поручень. Заметив их, он выпрыгнул прямо на ходу, и еще толком не затормозивший поезд придал ему ускорения. Арджун выскочил из облака белого дыма, вырывавшегося из паровозной трубы, и кинулся к ним, со смехом уворачиваясь от носильщиков и лоточников. Форменный китель цвета хаки был туго перетянут ремнем на талии, а фуражка лихо сдвинута чуть назад. Раскинув руки, хохоча, он подбежал к ним, подхватил Манджу на руки и закружил, еще и еще.

Бела отступила от камеры, надеясь спрятаться и подождать, пока схлынет первый прилив восторгов Арджуна. Но он уже заметил ее.

– Бела!

Брат подскочил к ней, схватил и подбросил вверх, высоко-высоко, не обращая внимания на ее протестующие крики. Взмыв над вокзальной суматохой, Бела зацепилась взглядом за солдата, который незаметно подошел и остановился чуть в стороне. Моложе Арджуна, щуплый, в руках чемоданы.

– Кто это? – прошептала она, когда брат ее опустил.

Арджун глянул через плечо.

– Кишан Сингх, мой денщик.

Отпустив наконец Белу, Арджун двинулся к выходу вместе с остальными, уже что-то оживленно рассказывая. Бела шла следом, держась рядом с Кишаном Сингхом и украдкой косясь на него; симпатичный, решила она, кожа прямо как темный шелк, а волосы хоть и коротко острижены, видно, какие они тонкие и прямые, ей понравилось, как они чуть топорщатся у него надо лбом. Взгляд устремлен строго вперед, не человек, а ожившая статуя.

И только когда они уже садились в машину, Бела поняла, что парень осознает ее присутствие. Глаза их встретились на мгновение, и на лице его мелькнула мимолетная, едва заметная улыбка. У Белы закружилась голова, она и не представляла, что улыбка может так подействовать – в нее словно вонзилось что-то.

Забираясь в машину, Бела услышала, как Дину говорит Арджуну:

– Ты слышал? Гитлер подписал пакт с Муссолини… будет война.

Но ответ брата она не уловила. Всю обратную дорогу она вообще не слышала ни слова.

23

Хотя Дину и Арджун были давно знакомы, друзьями они никогда не были. Дину относился к Арджуну как к добродушному и бестолковому домашнему питомцу – вроде большого пса или мула, существо неизменно доброжелательное, но неизлечимо праздное и едва ли способное к связному изложению мыслей. Но Дину был не настолько высокомерен, чтобы не переменить свое мнение. В тот день на вокзале Ховрах, фотографируя бегущего по платформе Арджуна, Дину увидел совсем иного человека, не того мальчишку, которого он знал когда-то. Куда-то подевалась вся дремотность, Арджун больше не коверкал слова и не мямлил невнятно. Это само по себе было интересным парадоксом, поскольку словарный запас Арджуна теперь состоял, похоже, в основном из жаргона, щедро приправленного фрагментами английского и пенджабского сленга – все у него теперь были либо “чап”[109], либо “йаар”[110].

А по пути домой Арджун выдал нечто такое, что потрясло Дину. Вспоминая о тактических учениях, он описывал топографический элемент – холм. Перечислил хребты и обнажения, точный характер растительности и укрытия, который она обеспечивала, указал угол наклона склона и посмеялся над тем, как его приятель Харди ошибся и потому его результаты “не сработали”.

Дину понимал слова и образы и даже метафоры, соединявшие их, – но это был вовсе не тот язык, который он привык ассоциировать с Арджуном. Более того, когда Арджун закончил описывать холм, у Дину было полное ощущение, что он увидел этот холм собственными глазами. Из всех, слушавших рассказ Арджуна, наверное, только он один в полной мере понимал, сколь трудно описать столь простую вещь, как холм, так ярко и выразительно, его поразили и сам рассказ Арджуна, и то, что тот говорил без какого-либо намека на самолюбование.

– Арджун, – сказал Дину, в упор глядя на него, – я поражен… Ты описал этот холм так, словно помнишь каждый из его мельчайших клочков.

– Ну разумеется, – закивал Арджун. – Мой командир говорит, что под огнем придется расплачиваться жизнью за каждую упущенную мелочь.

И это тоже Дину взял на заметку. Он воображал, что прекрасно понимает ценность наблюдательности, но никогда не предполагал, что ценность эта может измеряться в человеческих жизнях. Было что-то унизительное в этой мысли. Он-то считал, что военная подготовка сводится в основном к физическим упражнениям и касается исключительно тела. Но хватило лишь одного рассказа, чтобы продемонстрировать ему, как он заблуждался. Друзьями Дину были в основном писатели и всякие интеллектуалы, в его кругу не было ни одного офицера. И вдруг в Калькутте он неожиданно оказался в окружении вояк. Уже через несколько часов с момента прибытия Арджуна дом заполонили его приятели. Оказалось, он знаком с парой офицеров из форта Уильям[111] в Калькутте. Раз появившись, приятели стали заявляться в любое время дня, на джипах и иногда даже на грузовиках, сообщая о своем прибытии истошным гудением клаксонов и грохотом армейских ботинок.

– Так оно в армии всегда и бывает, йаар, – как бы извиняясь, объяснял один из них. – Где один фоджи, там следом и весь палтан…[112]

В прошлом отношение Дину к армии колебалось в диапазоне от откровенной враждебности до насмешливого безразличия. Теперь он ловил себя на том, что скорее озадачен, его все больше интересовали мотивы этих людей. Его поразил коллективный характер их жизни – удовольствие, которое Арджун, например, получал, “возясь” с другими. Это был образ мышления, полностью противоположный всему, что отстаивал Дину и во что верил. Сам он всегда был счастлив лишь наедине с собой. Друзей у него было мало, и даже с лучшими из них всегда оставался осадок смутного раздражения, холодной настороженности. Это была одна из причин, почему он так много удовольствия получал от занятий фотографией. Не было места более уединенного, чем темная комната с ее мутным красноватым светом и пропахшей химикатами теснотой.

А вот Арджун, напротив, находил, казалось, безграничное удовлетворение в работе над деталями планов, продиктованных другими, – необязательно даже людьми, но инструкциями и руководствами. Однажды, рассказывая о том, как его батальон перебирался с одного места расквартирования на другое, он описывал “погрузку и разгрузку” с такой гордостью, словно лично провожал каждого солдата до станции. А в итоге выяснилось, что его роль состояла исключительно в том, чтобы стоять у дверей вагона и сверяться со списком. Дину с удивлением понял, что для Арджуна источником удовлетворения является постепенное решение маленьких задач, составление бесчисленных списков, и все это в результате выливается в движение – сначала взвода, а затем батальона.

Арджун часто принимался объяснять, что в армии “парням” жизненно необходимо идеально понимать друг друга – нужно точно знать, как тот или иной товарищ будет действовать в определенных обстоятельствах. Однако тут существовал парадокс, не ускользнувший от внимания Дину, – когда Арджун с приятелями говорили друг о друге, их оценки бывали столь преувеличены, будто они изобретали версии самих себя с несвойственными им чертами. В фантастическом бестиарии их застольной беседы Харди был законченный чистюля-перфекционист, Арджун – дамский угодник, еще один – истинный сахиб и так далее. Они словно соединяли эти черты в каждом из них, сливаясь таким образом в армейское братство – братство, которым они безмерно гордились, облекая его в метафоры, порой выходившие за рамки простого родства. Обычно они были “братьями”, но случалось, что и “первыми подлинными индийцами”. “Посмотрите на нас, – говаривали они. – Пенджабцы, маратхи, бенгальцы, сикхи, индуисты, мусульмане. Где еще в Индии вы найдете такое сообщество, как наше, – где не имеют значения религия и происхождение, где мы все можем выпивать вместе, есть говядину и свинину и не забивать себе этим голову?”

Каждая трапеза в офицерской столовой, говорил Арджун, это своего рода приключение, торжественное нарушение табу. Они ели пищу, к которой дома даже не прикасались, – бекон, ветчину и сосиски на завтрак, ростбиф и свиные отбивные на обед. Они пили виски, пиво и вино, курили сигары, сигареты и сигариллы. И дело было не просто в удовлетворении голода или иных потребностей, нет, каждый кусок или глоток был наполнен смыслом – это был шажок в направлении нового, универсального индийца. У каждого была припасена история, как его скрутило, когда он впервые попробовал кусочек говядины или свинины, как он мучительно пытался протолкнуть это в себя, преодолевая тошноту. Но они не сдавались, потому что это были маленькие, но важные битвы, и это была проверка не только на мужественность, но и на готовность вступить в касту офицеров. Они должны были доказать и себе, и начальству, что годятся на роль властителей, могут считаться элитой, что их взгляды достаточно широки, чтобы освободиться от уз своей почвы, преодолеть запреты, привитые им воспитанием.

– Только взгляни! – философствовал Арджун после пары стаканов виски. – Мы первые современные индийцы, первые из по-настоящему свободных индийцев. Мы едим что хотим, пьем что пожелаем, мы первые из индийцев, не отягощенных прошлым.

Для Дину эти слова звучали глубоко оскорбительно.

– Не еда и выпивка делают тебя современным, а мировоззрение… – И он принес вырезки из журналов, фотографии Стиглица, Каннингема и Уэстона.

Арджун со смехом отмахнулся:

– Для тебя современный мир – это что-то, о чем ты читаешь. Ты знаешь о нем только из книжек и газет. А мы – те, кто по-настоящему живет по-западному…

Дину понимал, что в силу своих связей с европейцами Арджун и его приятели-офицеры считают себя пионерами. Они понимали, что для большинства соотечественников Запад – это какая-то далекая абстракция, ведь индийцы хотя и знали, что ими управляет Англия, но очень немногие хоть раз в жизни видели настоящего англичанина, а уж случай поговорить с ним выпадал и того реже. Англичане жили в своих анклавах и занимались своими делами, а большую часть ежедневных административных задач выполняли индийцы. С другой стороны, в армии офицеры-индийцы были сообществом избранных, они жили в такой непосредственной близости к европейцам, которая была неведома соотечественникам. Спали в тех же казармах, ели ту же еду, выполняли такую же работу, и в этом их положение отличалось от положения любых других подданных Империи.

– Мы понимаем Запад лучше любого гражданского, – любил повторять Арджун. – Мы знаем, как у них устроены мозги. Только когда каждый индиец будет таким же, как мы, страна станет по-настоящему современной.

Трапезы с приятелями Арджуна превращались в шумные празднества, сопровождаемые “реками” пива, громким хохотом и потоками язвительных офицерских шуток друг над другом. Они называли это “розыгрыш”, и шутки, как правило, были добродушными. Но однажды мерное течение обеда было прервано неловким инцидентом. При виде блюда с горячими, пышущими паром чапати один из офицеров громко и довольно ехидно воскликнул: “Жаль, что Харди тут нет, вот кто у нас любитель чапати…” Эти слова, совершенно невинные, произвели ошеломляющий эффект, шум мгновенно стих, лица офицеров помрачнели. Лейтенант, который позволил себе шутку, покраснел, признавая и принимая общее порицание. Затем, словно напоминая друзьям о присутствии посторонних – Дину, Манджу и Нила, иными словами, – Арджун громко откашлялся, и беседа тут же переключилась на другие темы. Заминка длилась всего несколько секунд, и никто, кроме Дину, не обратил на нее внимания.

Позже вечером Дину заглянул в комнату Арджуна, тот сидел на кровати с книгой на коленях и со стаканом бренди в руке. Дину помешкал в дверях.

– Хочешь разобраться, да? – усмехнулся Арджун. – Насчет того, что случилось сегодня вечером?

– Ага.

– Да вообще-то ничего особенного.

– Тем более есть смысл рассказать…

Арджун вздохнул:

– Это касается моего хорошего друга, Харди. Даже странно, что его тут нет.

– А что они имели в виду?

– Долгая история. Понимаешь, Харди в прошлом году ждал повышения. Тебе это покажется идиотизмом…

– Что случилось?

– Ты уверен, что хочешь знать?

– Да.

– Харди – сардар[113], – сказал Арджун, – сикх. Мужчины его семьи поколениями служили в армии. Ты удивишься, сколько у нас парней из таких семей. Настоящие фоджи. Ребята вроде меня, без всяких связей с армией, исключение.

Харди вырос на базе батальона в Сахаранпуре, рассказывал Арджун. Его отец и дед, оба служили в Первом Джатском. Поступили на службу рядовыми и прошли путь до кадрового офицера вице-короля – это было высшее звание, на которое мог рассчитывать в те времена индиец, где-то между сержантом и офицером. Харди первым в семье поступил в армию в качестве офицера и всей душой стремился попасть в 1/1 Джатский. Он любил пошутить, что мечтает услышать, как старые отцовские сослуживцы будут называть его “сахиб”.

Но между жизнью офицеров и сержантов существовала разница, которую Харди не учел. Сержанты и унтер-офицеры питались в своих столовых, где им подавали еду, приготовленную в соответствии с предписаниями различных религий. А в офицерской столовой подавали “английскую” еду, и проблема Харди заключалась в том, что он был из тех парней, кто, как ни старался, не мог обойтись без ежедневной порции дала и роти. Он послушно ел все, что подавали офицерам, но как минимум раз в день находил повод покинуть расположение части, чтобы как следует подзаправиться где-нибудь в городе. Среди индийских офицеров это было обычным делом, но Харди пересек невидимую черту – он начал заходить в сержантскую столовую. Ему нравились эти краткие набеги, некоторых солдат он называл “дядями”, как привык в детстве, и предполагал, что ему ответят той же снисходительностью и теплотой, которые он помнил. Он думал, что солдаты будут держать в тайне его визиты. В конце концов, многие из них были родом из той же деревни, из того же большого клана. Многие знали его отца.

И оказалось, он чудовищно заблуждается. Мало того, что солдаты вовсе не были рады служить под началом Харди, но старых товарищей его отца глубоко оскорбляло присутствие парня в батальоне. Они относились к первому поколению индийских солдат, которым довелось служить под началом индийских же офицеров. И многим это нелегко давалось, ведь отношения с британскими офицерами становились для солдат-индийцев источником гордости и престижа. Служба же под командованием индийца вовсе не выглядела привилегией.

Настал день, когда командир батальона, подполковник Бакленд, которого все звали запросто Баки, рекомендовал передать Харди командование ротой С. Для сержантов роты это стало последней каплей. Некоторые из них были хорошо знакомы с подполковником Баклендом, они много лет служили с ним, и в их обязанности входило в том числе и информирование обо всем, что происходит в подразделении. И они отправили делегацию к начальству. Сказали, что “этот парень, Хардаял Сингх, которого вы назначили командиром роты С, мы ведь знаем его отца, его сестры замужем за нашими братьями, его дом стоит в соседней деревне. Неужели мы можем относиться к этому мальчику как к офицеру? Да он даже не в состоянии переварить пищу, которую едят настоящие офицеры. Он тайком пробирается к нам в столовую, чтобы поесть чапати”.

Подполковник Бакленд был весьма обеспокоен этими жалобами, подобные настроения вызывали у него отвращение. Когда человек доверяет только таким же, как он сам, тут кроется очевидная ущербность, но каковы должны быть масштабы этой ущербности, если целое сообщество мужчин не доверяет человеку только потому, что он один из них?

Подполковник Бакленд сурово отчитал сержантов: “Вы живете в прошлом. Времена изменились, и теперь вам придется научиться выполнять приказы индийцев. Этот человек – сын вашего бывшего сослуживца, вы что, действительно хотите публично опозорить его?”

Несмотря на выволочку, сержанты уперлись. И уступить в конце концов пришлось подполковнику. Между солдатами и их английскими офицерами всегда существовал негласный договор: по некоторым вопросам желания солдат должны учитываться. Подполковнику не оставалось иного выбора, кроме как послать за Харди – сообщить, что его назначение откладывается. И это оказалось самым трудным. В чем суть претензий к нему, как их сформулировать? Как может солдат защититься от обвинения в том, что он украдкой ходит поесть чапати? Как такое отразится на его самоуважении?

Подполковник Бакленд справился с ситуацией максимально тактично, после беседы с ним Харди вышел, не выказывая ни растерянности, ни разочарования из-за крушения планов. И только ближайшие друзья знали, насколько глубоко он задет и как трудно было ему на следующий день встретиться с этими сержантами лицом к лицу. А поскольку армия – это маленькое тесное сообщество, то слухи там распространяются быстро, и время от времени даже друзья могут брякнуть какую-нибудь глупость, вот как сегодня вечером.

– То есть вы все сталкиваетесь с этим? – спросил Дину. – Трудно стать офицером в глазах собственных солдат?

– И да и нет, – ответил Арджун. – Всегда такое ощущение, что они следят за тобой пристальнее, чем если бы ты был британцем, – особенно за мной, полагаю, поскольку я практически единственный бенгалец в батальоне. Но вместе с тем кажется, что они идентифицируют себя с тобой – и одни переживают за тебя, а другие ждут, когда ты оступишься. Глядя на них, я чувствую, как они ставят себя на мое место, преодолевая громадный барьер в сознании. И в тот момент, когда они представляют себя по ту сторону этой черты, что-то меняется. Не может быть так, как было раньше.

– Что ты имеешь в виду?

– Не уверен, что смогу объяснить, Дину. Расскажу тебе одну историю. Как-то раз к нам в столовую заявился один старый английский полковник. Он был кладезем баек о “старых добрых временах”. После ужина я случайно услышал, как он беседует с Баки – нашим командиром. Старикан гневно пыхтел и с негодованием топорщил усы. По его мнению, воспитание офицеров из индийцев разрушит армию, все вцепятся друг другу в глотки и армия развалится. Наш Баки человек невероятной справедливости и порядочности, таких больше нет, и он не собирался мириться с подобными высказываниями. Он решительно встал на нашу защиту и сказал, что его индийские офицеры отлично справляются со своими обязанностями и все такое. Но, понимаешь, штука в том, что в глубине души я знал, что Баки ошибается, а старый чудак прав.

– Но почему?

– Все просто. Каждая конструкция обладает внутренней логикой, и британская армия всегда действовала, исходя из понимания, что между индийцами и англичанами должно быть разделение. Это была незамысловатая и топорная система – британцы и индийцы держались порознь, и обе стороны чувствовали, что всем это только на пользу. Знаешь, людей ведь нелегко заставить воевать. А британцы нашли способ, и он работал. Но теперь, когда мы, индийцы, оказались в офицерской столовой, я не уверен, что система продолжит функционировать.

– Но почему нет?

Арджун встал подлить себе бренди.

– Потому что старый чудак сказал правду: мы вцепимся друг другу в глотки.

– Кто?

– Индийцы и британцы.

– Правда? Почему? Из-за чего?

– На первый взгляд вроде пустяки. Вот, например, в столовой, если англичанин включает по радио передачу на английском, можешь быть уверен, что через пару минут индиец переключит на индийские песни. А потом кто-нибудь вернет прежнюю передачу, и так до тех пор, пока не останется только надеяться, что радио просто выключат совсем. Вроде того.

– Напоминает склоки школьников.

– Ну да. Но мне кажется, за этим стоит нечто важное.

– Например?

– Видишь ли, мы все исполняем одинаковые обязанности, едим одну и ту же еду – в таком духе. Но парням, которые учились в Англии, платят гораздо больше, чем нам. Я-то не особо возражаю, но ребята вроде Харди очень переживают насчет таких вещей. Для них это не просто служба, как для меня, они всерьез верят в то, что делают, верят, что Британия защищает свободу и равенство. Большинство из нас, слыша всякие громкие слова, склонны воспринимать их с известной долей скепсиса. А они – нет. Они чертовски серьезно относятся к таким вещам, и именно поэтому им так тяжело осознавать, что равенство, о котором им толкуют, на самом деле что-то навроде морковки на веревочке – болтается у них перед носом, заставляя двигаться вперед, но всегда остается недостижимым.

– Почему же они не жалуются?

– Иногда жалуются. Но обычно без какого-либо конкретного повода. Взять вот случай с неназначением Харди – кого винить? Самого Харди? Сержантов? Точно не командира. Но примерно так происходит всегда. Когда кто-то из нас не получает назначения или повышения, причина тонет в тумане из норм и предписаний, за которыми ничего не разобрать. На первый взгляд кажется, что в армии все регулируется инструкциями, правилами, процедурами, все представляется простым и регламентированным. Но в действительности под внешним порядком скрываются мрачные тени, которые не разглядеть, – предрассудки, недоверие, подозрительность.

Арджун одним махом опрокинул бренди и замолчал, наливая следующую порцию.

– Я расскажу тебе кое о чем, – произнес он. – Это случилось со мной, когда я учился в академии. Как-то раз мы пошли в город – Харди, я, еще несколько ребят. Начался дождь, и мы заскочили в лавку. Лавочник предложил одолжить нам зонтики. Я не раздумывая согласился, да, сказал, это было бы здорово. Товарищи посмотрели на меня так, будто я сошел с ума. “О чем ты думаешь? – возмутился Харди. – Нельзя, чтобы тебя увидели с зонтом”. – “Но почему? – не понял я. – Почему мне нельзя показаться под зонтом?” – “Ты когда-нибудь видел индийского солдата под зонтом?” – ответил Харди. Я задумался и сказал, что, пожалуй, нет. “А знаешь, почему нет?” – “Не знаю”. – “Потому что в старые времена на Востоке зонт был символом высшей власти. Британцы не хотели, чтобы сипаи возомнили о себе. Поэтому ты никогда не увидишь зонта на территории военной части”.

Я был поражен. Неужели это правда? Я был уверен, что на этот счет не существует никаких правил. Ты можешь представить правило, гласящее, что индийцам не положено иметь в казарме зонтики? Немыслимо. В то же время все так и есть – на территории части никогда не увидишь человека с зонтом. И я потом спросил адъютанта, капитана Пирсона. Я сказал: “Сэр, почему мы никогда не пользуемся зонтами, даже под дождем?” Капитан Пирсон – плотный коротышка с бычьей шеей – посмотрел на меня как на жалкого червя. Ничто не заставило бы меня заткнуться стремительнее, чем его ответ. “Мы не пользуемся зонтиками, лейтенант, – сказал он, – потому что мы не женщины”. – Арджун весело рассмеялся. – И теперь, – сказал он, – я готов был на что угодно, лишь бы меня не увидели под зонтом, – теперь я предпочел бы промокнуть под дождем.

24

В тот год казалось, что муссон разразился над “Ланкасукой” задолго до того, как первые облака затянули небо. Свадьба Манджу была назначена на июнь, как раз накануне дождей. Дни стояли настолько жаркие, что в парке напротив дома озеро обмелело до такого уровня, что лодки уже нельзя было вывести на воду. В это время года даже вращение Земли будто бы замедляется в ожидании грядущего потопа.

Но в пределах усадьбы свадьба создала подобие климатической аномалии: дом уже как будто затопило наводнением, и его обитатели беспомощно кружились в водоворотах, подхваченные потоками разрозненных вещей – людей, подарков, суеты, смеха, еды. На заднем дворе днями напролет горели костры, а на крыше, под яркими шатрами, возведенными к свадьбе, за столами постоянно сидело несколько десятков человек.

Дни проходили в буйстве пиршеств и обрядов: торжественная семейная помолвка пака-декха[114]неумолимо вела к помазанию желтой куркумой во время гае-холуд[115]. Медленно, подобно тому, как поднимающаяся вода муссона затапливает перегородки чеков на рисовых полях, неуклонное разворачивание свадьбы сметало насыпи, разделявшие уклады обитателей дома. На помощь энергично ринулись даже политические соратницы Умы в белых сари, а с ними и активисты партии Конгресса, облаченные в хаки; друзья Арджуна из форта Уильям снарядили вспомогательные подразделения поваров, уборщиков, официантов и даже целый военный оркестр с сияющими медными трубами и капельмейстером в парадной форме; заявился почти весь колледж Манджу, и заодно нахлынула пестрая толпа приятелей Нила с киностудии в Толлигунге – режиссеры, актеры, студенты, певцы и даже те две жуткие размалеванные девицы, что наряжали Манджу в день судьбоносной кинопробы.

Долли тоже приложила руку к общей суматохе. За многие годы визитов к Уме в Калькутту она свела тесное знакомство с местным бирманским храмом. Храм был маленьким, но со славным прошлым. Там проводили время многие бирманские светила, в том числе монах-активист У Висара. Благодаря связям Долли на свадьбе Манджу присутствовала существенная часть бирманской общины города – студенты, монахи, юристы и даже несколько чопорных сержантов из калькуттской полиции (многие из которых были англо-бирманцами по происхождению).

Учитывая, насколько случайно эти люди собрались вместе, разногласий оказалось сравнительно немного. Но в итоге все равно не удалось погасить могучие вихри, охватившие весь мир. Друг Умы, видный деятель Конгресса, прибыл одетый на манер Джавахарлала Неру – в пилотке хаки и длинном черном шервани с розой в петлице. Элегантному политику пришлось встать рядом с приятелем Арджуна, лейтенантом в форме 14-го Пенджабского полка.

– И как себя чувствует индиец, – с презрительной усмешкой обратился политик к офицеру, – надев эту форму?

– Вы, должно быть, знаете, сэр, – парировал молодой человек, отвечая насмешкой на насмешку, – что в этой форме жарковато, но, полагаю, то же самое можно сказать и о вашей?

А на другой день Арджун оказался лицом к лицу с разношерстной толпой из буддийских монахов, бирманских студентов-активистов и сотрудников партии Конгресс. У людей из Конгресса остались горькие воспоминания о столкновениях с индийскими солдатами и полицейскими. Они напустились на Арджуна за его службу в оккупационной армии.

Арджун, памятуя, что это как-никак свадьба его сестры, сдерживался что было сил.

– Мы не оккупировали страну, – отвечал Арджун насколько мог беззаботно. – Мы здесь, чтобы защищать вас.

– От кого вы нас защищаете? От самих себя? От других индийцев? Это от вашего начальства надо защищать страну.

– Послушайте, это моя работа, я просто стараюсь выполнять ее как можно лучше…

Один из бирманских студентов одарил его угрюмой улыбкой:

– Знаете, как говорят у нас в Бирме при виде индийских солдат? Мы говорим: “Вот идет армия рабов – шагают захватить новых рабов для своих господ”.

Чудовищным усилием воли Арджуну удалось справиться с собой, и, вместо того чтобы наброситься с кулаками, он просто развернулся и ушел. Позже он заглянул к Уме – пожаловаться, но не нашел в ней ни толики сочувствия.

– Они просто сказали то, что думает большинство людей в стране, Арджун, – отрезала Ума. – Если у тебя хватает мужества встречать грудью вражеские пули, имей мужество выслушать эти слова.

На время пребывания в “Ланкасуке” Кишану Сингху выделили комнатку в задней части дома. В остальное время ее использовали как кладовку для запасов провианта. Вдоль стен стояли громадные каменные мартабаны[116] с соленьями, в углу громоздились горы дозревающих манго и гуавы, со стропил, недосягаемые для муравьев и кошек, свисали обвязанные веревками горшки с маслом и гхи.

Однажды днем Белу отправили в кладовку за маслом. Деревянная дверь слегка рассохлась и не закрывалась до конца. Заглянув в щелку, Бела увидела, что Кишан у себя, лежит на циновке. Для отдыха он переоделся в лоунджи, а форма висела на крючке. На июньской жаре он вспотел и лежал полуголый, если не считать символически прикрывающей грудь армейской майки.

Судя по мерно вздымающейся грудной клетке, он крепко спал. Бела проскользнула в комнату и на цыпочках обошла циновку. Опустившись на колени, она развязывала веревки, оплетавшие горшок, когда Кишан Сингх вдруг проснулся.

Он вскочил на ноги и поспешно натянул китель, лицо его залила краска смущения.

– Мама послала меня, – торопливо объяснила Бела, – принести это… – И показала на глиняную посудину.

Застегнув китель, он сел на циновку, скрестив ноги. Улыбнулся. Бела смущенно улыбнулась в ответ. Ей совсем не хотелось уходить – до сих пор они не разговаривали, и ей вдруг пришло в голову, сколько всего она хотела бы у него узнать.

Первым вырвался вопрос, больше всего ее занимавший:

– Кишан Сингх, ты женат?

– Да, – серьезно произнес он. – И у меня есть маленький сын. Ему всего год.

– Сколько тебе было лет, когда ты женился?

– Это случилось четыре года назад. Значит, мне было шестнадцать.

– А твоя жена, она какая?

– Она из соседней деревни.

– А где твоя деревня?

– На севере – далеко отсюда. Она рядом с Курукшетрой – там, где произошла великая битва из Махабхараты. Поэтому мужчины наших краев становятся хорошими воинами – так говорят.

– И ты всегда хотел стать солдатом?

– Нет, – рассмеялся он. – Вовсе нет, но у меня не было выбора.

Мужчины в его семье всегда жили за счет службы, рассказал он. Его отец, дед, дяди – все они служили в 1/1 Джатском. Дед погиб в битве при Пашендейле[117], во время Великой войны. За день до смерти он продиктовал письмо, которое переслали семье, с подробными инструкциями насчет сбора урожая и что нужно посадить, когда сеять и когда собирать. А на следующий день он поднялся на бруствер траншеи, чтобы спасти своего раненого афсара[118], английского капитана, чьим денщиком он был целых пять лет и которого почитал больше всех на свете. Деда за это наградили, посмертно, индийской медалью “За выдающиеся заслуги”, которая теперь хранится в семейном хавели[119], в стеклянной шкатулке.

– И до сего времени семья афсара присылает нам деньги – не потому что мы просим, а просто так, из любви к моему деду и в память о том, что он сделал для их сына…

Бела ловила каждое слово, впитывая малейшие изменения в его лице.

– Продолжай.

Отец тоже служил в армии, продолжил рассказ Кишан Сингх. Его ранили в Малайе, во время бунта. Ножевое ранение располосовало бок и задело кишку. Военные врачи сделали все, что могли, но рана продолжала мучить его хроническими болями в животе. Отец ездил бог весть куда к знатокам аюрведы, обращался к разным прочим целителям, на лечение ушло столько денег, что пришлось в обмен отдать свою долю семейной земли. Отец не хотел такой же судьбы для Кишана Сингха, он хотел, чтобы его сын пошел в колледж, учился, ведь сам он повидал мир – Малайя, Бирма, Китай, Восточная Африка, – но так ничего и не понял.

Кишан Сингх хотел поступить в колледж, но когда ему исполнилось четырнадцать, отец умер. И больше ни о какой учебе речи не шло, семье нужны были деньги. Родственники заставили явиться в местное призывное отделение, сказали, что ему повезло родиться в касте, которой позволено служить в английской армии саркаров.

– И поэтому ты поступил на службу?

– Да, – кивнул он.

– А женщины в твоей деревне, – не отставала Бела, – какие они?

– Не похожи на тебя.

– Почему? – обиделась она. – Что ты имеешь в виду?

– Они тоже в каком-то смысле солдаты. С самого детства их учат, что значит рано овдоветь, как воспитывать детей без мужа, как жить с мужем-калекой, с изуродованным мужем…

Тут Бела услышала, как мать зовет ее, и поспешно убежала.

На время свадебных торжеств Раджкумар с семьей остановились в “Грей-Истерн-отель”. (В свете их прошлых скандалов Раджкумар и помыслить не мог поселиться у Умы, как обычно делала Долли.) Однако договорились, что брачную ночь – их последнюю ночь в Калькутте – Нил и Манджу проведут в “Ланкасуке”, на половине Умы.

Когда этот день настал, Ума и Долли сами подготовили спальню для молодых. С рассветом отправились на цветочный рынок в Калигхат и вернулись с десятками корзин. Все утро они украшали брачное ложе гирляндами из цветов – сотен цветов. И вспоминали собственные свадьбы, и как у них все было иначе. После полудня к ним присоединилась Вторая принцесса, которая специально приехала из Калимпонга, – так завершился цикл.

Стояла жара, женщины очень быстро взмокли.

– С меня довольно, – устало выдохнула Долли. – Моя свадьба была попроще.

– А помнишь миссис Камбатта – которая с камерой?

И они уселись на полу, с хохотом вспоминая прошлое.

В течение дня набралась сотня маленьких кризисов. В основном они касались мелочей, о которых кто-то забыл: еще одно дхоти для пурохита; пригоршня свежей травы дурба[120]; сари для забытой тетушки – маленькие, но важные пустяки. Ближе к вечеру Арджуну велено было по-быстрому организовать экспедицию по магазинам в семейном “джоветте”. Дину, Ума и Бела должны были сопровождать его, каждый был снабжен списком покупок.

Арджун вывел “джоветт” во двор, все расселись по местам.

– Куда поедем? – спросила Ума.

– На рынок в Калигхат, – ответил Арджун.

– Ага, тогда поторопись.

– Почему это?

– Сегодня большая демонстрация – можем застрять.

– Демонстрация? – удивился Арджун. – Какого черта в такое время?

– Ты вообще не читаешь газет, Арджун? – рассердилась Ума. – Антивоенный марш. Мы в партии считаем, что в случае еще одной войны Британия не смеет рассчитывать на нашу поддержку, пока не обеспечит гарантии независимости Индии.

– А, ясно, – пожал плечами Арджун. – Тогда нам ничего не угрожает – они будут долго разбираться с этим…

Дину засмеялся.

До рынка они добрались всего за пятнадцать минут, а уже через полчаса с покупками было покончено. Они пустились в обратный путь и, свернув на широкий проспект, еще издалека заметили первых демонстрантов.

– Не о чем волноваться, – успокоил Арджун. – Мы далеко их опережаем. Они нам не помешают. – Но стоило произнести эти слова, как двигатель “джоветта” начал захлебываться. А потом машина внезапно встала как вкопанная.

– Сделай что-нибудь, Арджун! – рявкнула Ума. – Мы не можем здесь застрять.

– Свечи зажигания, – недоуменно пробормотал Арджун. – Вот знал же, что надо было утром почистить.

– Можешь починить?

– На это уйдет несколько минут.

– Несколько минут! Но за эти несколько минут они успеют окружить нас со всех сторон. Арджун, как ты мог допустить такое?

– Всякое бывает…

Дину с Арджуном выскочили из машины и подняли капот. “Джоветт” довольно долго стоял без дела во дворе, и двигатель перегрелся. К тому времени, как со свечами разобрались, демонстранты уже подошли вплотную. Колонны обтекали машину с двух сторон, кое-кто выходил из строя, чтобы глянуть поближе на мужчин, копающихся под капотом. Закончив, Арджун и Дину нырнули обратно в салон, оставалось только сидеть и ждать, пока пройдут последние демонстранты.

Кто-то сунул брошюру в открытое окно автомобиля. Арджун глянул на первую страницу. Цитаты из Махатмы Ганди и заголовок “Почему Индия должна во имя свободы вставать на защиту сатанинской Империи, которая есть величайшая угроза свободе в нашем мире?”.

Арджун и так уже был крайне раздражен, поэтому гневно фыркнул:

– Идиоты. Жаль, нельзя засунуть эту чушь обратно им в глотку. Можно подумать, им больше нечем заняться, кроме как устраивать марши под палящим солнцем…

– Думай, что говоришь, Арджун! – оборвала его Ума с заднего сиденья. – Надеюсь, ты знаешь, что я тоже должна была участвовать в этом марше. Не следует называть их идиотами. В конце концов, что ты вообще об этом знаешь?

– Ну ладно…

Но внезапно Арджуна поддержал Дину:

– А я думаю, он прав. Эти люди и впрямь идиоты…

– Что? – возмутилась Ума. – О чем это ты говоришь, Дину?

– Я говорю о фашизме. И почему самое важное сегодня – бороться с ним. Потому что если начнется война, она не будет похожа ни на какую другую… Гитлер и Муссолини – самые жестокие и воинственные вожди за всю человеческую историю… Они чудовища, они ужасны, и если им удастся навязать миру свою волю, нам всем конец. Послушайте, что они говорят, вся их идеология основана на идее превосходства определенных рас и подчинении прочих. Посмотрите, что они творят с евреями. И если они добьются своего, то уничтожат рабочее движение по всему миру. Их правление будет таким жестоким и деспотичным, что и вообразить невозможно, одни расы возвысятся, а другие окажутся на дне. И не стоит воображать, будто Индии и Бирме станет лучше, если британцы потерпят поражение… План немцев в том, чтобы захватить Империю и властвовать вместо нее. Подумайте, что тогда ждет Азию. Японцы уже претендуют на создание империи, как нацисты и фашисты… В прошлом году в Нанкине они убили сотни тысяч ни в чем не повинных людей. Нам об этом рассказал Сая Джон, многие родственники его жены убиты. Их поставили к стенке и расстреляли… Мужчин, женщин, детей. Думаете, если японская армия доберется до Индии, она не устроит бойню и здесь тоже? Если и думаете, то вы ошибаетесь. Они непременно устроят. Потому что они империалисты и расисты самого худшего толка. И если они победят, это будет самая страшная катастрофа в истории человечества.

– Дину, – спокойно заговорила Ума, – ты ни в коем случае не должен думать, будто я или кто-либо из партии Конгресс хоть капельку симпатизирует нацистам и фашистам. Категорически нет, и ты прав, это чудовища. Как неоднократно говорил Махатма Ганди, они полная противоположность того, за что мы боремся. Но мы оказались между двух бед, двух источников абсолютного зла. И вопрос – почему мы должны выбирать тот или другой? Ты говоришь, что нацизм правит посредством насилия, что он узаконит расизм, что начнутся невыразимые злодеяния. И это правда, я ни на миг этого не оспариваю. Но подумай о том зле, которое ты сам перечислил, – расизм, агрессия, подавление. Разве Империя не насаждала все это? Сколько десятков миллионов людей погибло, пока Империя завоевывала мир, пока присваивала целые континенты? Не думаю, что когда-либо будут названы точные цифры. Хуже того, Империя для многих стала идеалом национального успеха – моделью, к которой стремятся все нации. Вспомни бельгийцев, которые ринулись захватывать Конго, – они убили там десять или одиннадцать миллионов человек. А они стремились создать собственную версию империи. Разве не того же хотят сегодня Япония и Германия – своих собственных империй?

Бела перегнулась через спинку сиденья:

– Нам надо возвращаться! Мы не можем сидеть тут бесконечно и спорить. Сегодня же свадьба Манджу!

Последние демонстранты как раз прошли мимо. Арджун завел двигатель, развернул автомобиль, и они помчались в сторону “Ланкасуки”.

Но спор, по мнению Дину, еще не был завершен. Он обернулся к Уме:

– Тетушка Ума, вот вы постоянно говорите о зле, которое Империя и британцы причинили Индии… Но неужели вы думаете, что до их появления здесь не творились ужасные вещи? Взгляните, как обращаются с женщинами даже сегодня, взгляните на кастовую систему, неприкасаемых, сожжение вдов, на весь этот кромешный ужас.

– Уж позволь мне первой признать все ужасы нашего собственного общества! – отрезала Ума. – И как женщина, уверяю тебя, я осознаю это гораздо лучше, чем ты. Махатма Ганди всегда говорил, что наша борьба за независимость неотделима от борьбы за реформы. Но, говоря это, позволю себе добавить, что мы не должны обманываться идеей, будто империализм заинтересован в реформах. Колонизаторы хотели бы, чтобы мы в это поверили, но существует простое и ясное опровержение. Верно, что Индия оплетена пороками – касты, дурное обращение с женщинами, невежество, неграмотность. Но возьми пример своей страны, Бирмы, – там ведь никогда не было кастовой системы. Напротив, бирманцы всегда были сторонниками равноправия. Женщины в Бирме занимали высокое положение – может, даже более высокое, чем на Западе. Там была всеобщая грамотность. Но Бирму завоевали и поработили. В каком-то смысле бирманцам пришлось еще хуже, чем нам, когда они оказались в лапах Империи. Ошибочно полагать, что колонизаторы оценивают достоинства и пороки общества, которое намерены завоевать, империям нет до этого дела.

– Вот вы негодуете по поводу англичан, – хрипло рассмеялся Дину, – и все же часто используете английский язык…

– И какое это имеет значение?! – огрызнулась Ума. – Многие великие писатели-евреи пишут по-немецки. Полагаешь, это мешает им признавать истину?

Арджун вдруг крикнул:

– Держитесь!

Автомобиль на крутом вираже завернул в ворота “Ланкасуки”. Когда они выбирались из машины, их встретили протяжные завывания раковин. Все кинулись на крышу, где Нил и Манджу уже ходили вокруг огня, его дхоти и ее сари были связаны узлом.

Из-под покрывала сари Манджу всматривалась в толпу, выискивая Арджуна. Когда она наконец увидела его в перепачканном мазутом костюме, то обрадованно вскинула голову, невольно сбросив покрывало. Все замерли, потрясенные видом непокрытой невесты. И ровно в этот миг, прежде чем Манджу успела натянуть сари обратно, полыхнула вспышка камеры Дину. Позже все сошлись на том, что это было лучшее свадебное фото.

Ночь выдалась невыносимо жаркой. Постель Белы промокла от пота, несмотря на крутящийся над головой электрический вентилятор. Она не могла уснуть, все вдыхала и вдыхала запах цветов – дурманящие ароматы последних самых жарких ночей перед сезоном дождей. Она думала о Манджу, как она там в украшенной цветами постели в их супружеской спальне, с Нилом. Удивительно, как жара усиливает аромат цветов.

В горле было суше, чем в пустыне. Она выбралась из постели, вышла в коридор. В доме было темно и впервые за долгое время тихо. Тишина казалась почти неестественной, особенно после суматохи последних дней. На цыпочках Бела прокралась на заднюю веранду. Светила полная луна, и ее сияние серебристой фольгой укрывало пол. Бела покосилась на дверь каморки, где спал Кишан Сингх, – как всегда, чуть приоткрыта. Может, стоит прикрыть? Бела пересекла веранду и заглянула в чулан. Кишан Сингх лежал на циновке, лоунджи заткнута между ног. От дуновения ветра дверь приоткрылась пошире. Внутри, кажется, прохладнее. Бела проскользнула в каморку и села в уголке, уткнула подбородок в колени.

Внезапно Кишан Сингх зашевелился, потом резко сел.

– Кто здесь?

– Это я, Бела.

– Бела?

Она расслышала в голосе нотку испуга, но сообразила, что это адресовано скорее Арджуну, чем ей, – конечно, парень боится, что ее могут застать у него в комнате, сестру офицера, девушку, которой едва исполнилось пятнадцать. Она не хотела, чтобы он боялся. Протянула руку и коснулась его:

– Все в порядке, Кишан Сингх.

– А что, если?..

– Все спят.

– Но все же…

Она видела, что он все равно боится, поэтому выбралась из угла и легла рядом с ним.

– Расскажи мне, Кишан Сингх. Когда ты женился – как это было, в вашу первую с женой ночь?

– Это было странно. – Он тихонько рассмеялся. – Я слышал, как друзья и родня толкутся под дверью, подслушивают и хихикают.

– А твоя жена? Она боялась?

– Да, но я тоже боялся – наверное, даже больше, чем она. Потом, когда мы разговаривали про это с другими, выяснилось, что так всегда бывает…

Он мог бы заняться любовью с ней, и Бела не стала бы возражать, но понимала, что ничего такого не произойдет, и не потому что он боится, а из-за некой врожденной порядочности, и она была этому рада, поскольку это означало, что все в порядке, все так и должно быть. Ей нравилось просто лежать рядом с ним, чувствовать его тело и знать, что он чувствует ее.

– А когда родился сын, ты был рядом?

– Нет. Она была в деревне, а я на базе.

– А что ты сделал, когда узнал новость?

– Я купил у халваи[121] сладостей, пошел к твоему брату и сказал: “Сахиб, вот митхай”[122]. А он спросил: “С чего это?” А я сказал: “Сахиб, у меня родился сын”.

Бела попыталась представить, как Арджун, облаченный в офицерскую форму, разговаривает с Кишаном Сингхом. Не получалось.

– А мой брат – он какой? В смысле, какой он офицер?

– Он хороший офицер. Мы, солдаты, его любим.

– Он строг с тобой?

– Иногда. Он самый английский из всех индийцев в нашем батальоне. Мы его прозвали “Ангрез”[123].

– Я ему расскажу, – хихикнула Бела.

Он вдруг закрыл ей рот ладонью:

– Тсс.

Снизу донесся какой-то звук, там кто-то ходил. Кишан Сингх встревоженно сел.

– Они сегодня улетают в Рангун. Все поднимутся ни свет ни заря. Ты должна уйти.

– Ну еще чуть-чуть, – взмолилась Бела. – Еще совсем ночь.

– Нет.

Он помог ей встать и подтолкнул к двери. У самого выхода задержал на мгновение:

– Постой. – Взяв за подбородок, он поцеловал ее, стремительно, но прямо в губы.

Когда Нил разбудил ее, Манджу не поверила, что уже пора.

– Ну еще немножко, – хныкнула она. – Еще минуточку.

Он прижался подбородком к ее щеке, щекоча бородой.

– Манджу, самолет в четыре утра, у нас нет времени…

Было совсем темно, но предотъездный хаос уже набрал обороты. Ключи найдены и потеряны, чемоданы перетянуты ремнями и застегнуты, двери и окна заперты, открыты и заперты еще раз. Поданы последние чашки чая, и наконец, когда все соседи еще крепко спали, багаж загружен в машину. Семья выстроилась во дворе, размахивая руками на прощанье – Ума, Бела, Арджун, родители. Кишан Сингх наблюдал сверху. Манджу немножко поплакала, но для долгих прощаний не оставалось времени. Нил впрыгнул в машину и захлопнул дверцу.

– Мы приедем на следующий год…

В такую рань дороги были пусты, они всего за полчаса доехали до воздушной базы Виллингдон на берегу реки Хугли. Долли, Раджкумар и Дину прибыли через несколько минут. Ровно в четыре их проводили к причалу, где дожидался длинный серый моторный катер. Двигатель взревел, и они понеслись вверх по реке, и палуба отклонилась назад под сильным углом. Было темно, и все, что могла различить Манджу, – мутный круг воды, освещенный мощным прожектором катера.

Катер замедлил ход, рев двигателя сменился мягким воем. Нос лодки принял нормальное положение, и луч прожектора заскользил по поверхности воды. Вдруг из черноты возникли два огромных белых понтона, а потом луч прожектора поднялся выше, высветив самолет, который должен был доставить их в Рангун. Самолет был огромным – летающая лодка весом в восемнадцать с половиной тонн. На хвосте логотип компании, на носу большими буквами написано название: “Кентавр”.

– Это гидроплан “Мартин С-130”[124], – прошептал Нил на ухо Манджу. – “Пан Ам” их использует на Тихом океане.

– Как самолет Хамфри Богарта в “Китайском клипере”?

– Да, – улыбнулся он. – И как в “Полете в Рио” тоже – помнишь, с Фредом Астером и Джинджер Роджерс?

Только когда Манджу шагнула внутрь через люк, истинный размер самолета стал очевиден. Здесь было просторно, как в кают-компании корабля – кают-компании с глубокими мягкими креслами и латунными светильниками. Манджу прижалась носом к иллюминатору и смотрела, как приходят в движение пропеллеры. Бурая вода забурлила, вскипела белой пеной, затем вибрирующая махина сдвинулась с места, и след носовой волны понесся веером к невидимому берегу, раскачивая маленькие островки водяных гиацинтов, плывущих вниз по течению. Журчащие, чавкающие звуки донеслись от понтонов, когда самолет, набрав скорость, попытался оторваться от воды. Внезапно “Кентавр” рванулся вперед, словно подхваченный порывом ветра. Манджу смотрела, как удаляются взбаламученные потоками воздуха воды Хугли, по мере того как самолет медленно поднимается над крутыми берегами реки. Вскоре пропали и огни города, осталась лишь тьма внизу, они летели над мангровыми болотами Сундарбана, держа курс на Бенгальский залив.

Вскоре после взлета стюард устроил для Манджу и Нила экскурсию по воздушному судну. Они прошли в рубку, где за совершенно одинаковыми приборными панелями сидели капитан и второй пилот. Второй пилот объяснил, что рейс Калькутта – Рангун – это всего лишь один этап двухнедельного путешествия длиной в одиннадцать тысяч миль, которое “Кентавр” совершает из Саутгемптона до Сиднея и обратно.

За рубкой располагались каюты основной палубы. Там находилась зона для стюардов, каюты средней части, каюта для курения и прогулочная палуба – зона, где не было кресел, чтобы пассажиры могли размять ноги во время полета. Но от чего у Манджу восторженно перехватило дыхание, так это от остроумно устроенных кухни и кладовой. На пространстве размером не больше обычного шкафа каким-то чудом нашлось место для роскошеств первоклассного ресторана – посуда, скатерти, столовое серебро и даже свежие цветы.

С приближением рассвета стюард посоветовал Манджу и Нилу пройти на прогулочную палубу полюбоваться восходом солнца. Они шагнули через арочный проем как раз вовремя, чтобы увидеть, как темные просторы Сундарбана сменяются металлическим блеском Бенгальского залива. Вдали на горизонте появилась цветная полоска, будто свет просачивался в дверную щель. Темное небо быстро окрасилось в лиловый, а потом в мерцающий полупрозрачный зеленый, с прожилками алого и желтого.

Пока Дину пытался фотографировать восход, Манджу с Нилом отошли глянуть в другую сторону. Манджу громко вскрикнула: на западе открывался ошеломляющий вид. Горизонт был скрыт темной громадой – скопищем туч, величественным, как горная гряда. Словно Гималаи чудесным образом перенесли через море. Эти облачные гряды были такими тяжелыми, что казалось, их плоские брюха почти касаются гребней волн, а вершины были высоко-высоко над самолетом – настоящие Эвересты туч, тянущиеся в небо на десятки тысяч футов.

– Муссон, – выдохнул Нил. – Мы летим прямо в сильный ливень.

– Это опасно? – заволновалась Манджу.

– Для некоторых самолетов – возможно. Но не для этого.

Они вернулись на свои места, и вскоре потоки дождя хлестали в иллюминаторы с такой силой, что заставили Манджу отшатнуться от стекла. Тем не менее столь откровенно жестокое насилие со стороны погоды практически не повлияло на самолет – спидометр в салоне показывал, что “Кентавр” продолжает лететь с постоянной скоростью 200 миль в час. Спустя некоторое время капитан объявил, что самолет должен изменить высоту, чтобы преодолеть грозу. Судно опустится с нынешних 3000 футов на несколько сотен футов над уровнем моря.

Манджу задремала и очнулась, только когда радостное оживление пронеслось по салону. По правому борту была замечена земля – остров, как с картинки, окруженный пляжами. Огромные волны полотнищами белой пены разливались по песку. В центре острова стояла полосатая черно-белая башня.

– Дамы и господа, – объявил капитан, – вы видите маяк Устричного рифа. Очень скоро покажется Бирма. Смотрите внимательно – Араканское побережье…

А вот и оно – так близко, что можно потрогать, – плотное покрывало мангровых зарослей, пронизанное тонкими ручейками и серебристыми речушками. Манджу не отрывалась от иллюминатора, а Нил шептал ей на ухо историю о том, как его бабушка – мать Раджкумара – умерла где-то там внизу, на сампане, пришвартованном в одном из этих ветвящихся заливов.

Город Акьяб, столица Аракана, был первой остановкой.

– Здесь, – гордо сообщил Нил, – родился мой отец.

База гидропланов располагалась на естественном морском маршруте, довольно далеко от города. В Акьябе они смогли увидеть издалека только башню с часами, пока “Кентавр” снижался. После быстрой дозаправки самолет вновь взмыл в воздух. Дождь прекратился, и в ярком дневном свете прибрежные воды оказались окружены милями рифов и огромными плавучими лесами водорослей, сверху они были отлично видны – пятна на сверкающей поверхности моря. Рангун теперь лежал прямо к востоку, и вскоре “Кентавр” повернул вглубь материка, пролетая над безлюдными просторами.

Подошел стюард и вручил объемистое меню в кожаном переплете.

После завтрака Манджу разглядывала квадратики полей внизу. Некоторые совсем зеленые, а другие только начинали зеленеть, и цепочки крестьян ползли по грязи, пересаживая побеги. Когда аэроплан пролетал над ними, работники останавливались, запрокинув головы, и приветственно размахивали своими коническими шляпами.

Манджу увидела реку, текущую по равнине.

– Это Иравади?

– Нет, – ответил Нил, – это река Рангун – Иравади не течет через город.

А затем отблеск солнечного света привлек взгляд Манджу к величественному сооружению вдалеке – золотистой горе, сужающейся до тонкого золотого шпиля.

– Что это?

– Пагода Шведагон, – прошептал Нил. – Мы дома.

Манджу глянула на часы – путешествие длилось ровно пять с половиной часов. Невероятно, но еще и суток не прошло с ее брачной ночи, с того момента, как Нил закрыл дверь их усыпанной цветами спальни. Она вспомнила, как боялась, и едва не расхохоталась. Только сейчас, когда самолет кружил над городом, который станет ее домом, она осознала, как сильно влюблена. Он был ее настоящим, ее будущим, смыслом ее существования. Без него время и бытие не имеют смысла. Она вложила свою ладонь в его и еще раз посмотрела вниз, на великую мутную реку и золотой шпиль.

– Да, – сказала она. – Я дома.

Часть пятая

Морнингсайд

25

Не прошло и трех месяцев с момента свадьбы Манджу и Нила, когда британский премьер-министр Невилл Чемберлен объявил войну Германии от имени Британии и ее Империи. С началом войны в Рангуне разработали меры гражданской обороны при воздушных налетах. Город был разделен на участки, и в каждом создан комитет гражданской обороны. Медицинских работников учили бороться с ингаляционными травмами; дежурным показывали, как различать зажигательные бомбы; были сформированы пожарные отряды и организованы пункты первой помощи. Грунтовые воды в Рангуне находились слишком высоко, чтобы строить подземные убежища, но в стратегических точках по всему городу вырыли траншеи. Периодически случались отключения электричества, блэкауты; поезда въезжали и выезжали с железнодорожного вокзала Рангуна с затемненными окнами; дозорные и дружинники из гражданской обороны дежурили ночи напролет.

В проведении этих учений не было ничего устрашающего, горожане добродушно следовали инструкциям, возмущающихся практически не было. Но нельзя было отрицать, что рангунские блэкауты больше напоминали спектакль, чем учения, люди в целом поддерживали инициативы, особо не веря ни в неизбежность войны, ни в ее влияние на их жизнь. Разумеется, в Бирме, как и в Индии, общественное мнение разделилось. В обеих странах многие важные персоны выразили поддержку колониальному правительству, но вместе с тем были слышны голоса и тех, кто резко осуждал Британию за объявление войны от их имени, без всяких слов о последующей независимости. Настроения, царившие среди студенческих активистов в Бирме, нашли отражение в лозунге, предложенном молодым харизматичным лидером Аун Саном: “Трудности Колониализма – это возможности Свободы”. Однажды Аун Сан исчез, ходили слухи, что он отправился в Китай в поисках поддержки от коммунистов. Позже стало известно, что он уехал в Японию.

Но опасения войны имели довольно слабое отношение к жизни городских улиц, где люди, похоже, воспринимали учения гражданской обороны как особый вид развлечений, своего рода массовые гуляния. Зеваки беспечно слонялись по темным аллеям; молодежь, пользуясь моментом, флиртовала в парках; кинозрители стекались в “Метро” посмотреть “Ниночку” Эрнста Любича. “Когда наступит завтра” имел большой успех в “Эксельсиоре”, и Айрин Данн была признана одним из кумиров города. В “Сильвер Гриль” на Фитч-сквер, как обычно, продолжались танцы и выступления кабаре.

Дину и его приятель Тиха Со были среди тех немногих, кто все силы и время отдавал организации гражданской обороны. В то же время и Дину, и Тиха Со были глубоко вовлечены в студенческую политическую жизнь. В политическом спектре они занимали крайне левые позиции и участвовали в издании антифашистского журнала. Работа в гражданской обороне казалась естественным продолжением политической деятельности.

Дину по-прежнему жил в родительском доме в Киминдайне, занимая пару комнат на самом верху. Но дома он не упоминал о своей работе дежурного в гражданской обороне, отчасти потому, что не сомневался – Нил обязательно скажет, что он напрасно тратит время и нужно заниматься реальным делом, а отчасти потому, что по опыту знал, что отец непременно любое его решение примет в штыки. Вот почему Дину страшно растерялся, когда на собрании дежурных ГО столкнулся лицом к лицу не с кем иным, как с собственным отцом.

– Ты?

– Ты!

Трудно сказать, кто из них был более изумлен.

После этой встречи между Раджкумаром и Дину – впервые в жизни – возник краткий союз. Разразившаяся война разными путями привела их к общей позиции: Раджкумар пришел к убеждению, что в отсутствие Британской империи экономика Бирмы рухнет, а со стороны Дину поддержка Союзников имела совершенно иные корни: левые взгляды, движение сопротивления в Китае и Испании, восхищение Чарли Чаплином и Робертом Капой. В отличие от отца, он вовсе не верил в пользу колониализма – более того, его неприязнь к британскому правлению превосходили только ненависть к европейскому фашизму и японскому милитаризму.

Независимо от причин, это был тот случай, когда отец и сын сошлись во мнениях – ситуация, не имевшая до того прецедентов. Впервые в жизни они работали вместе – посещали собрания, обсуждали такие вопросы, как импорт противогазов и стиль военных плакатов. Этот опыт был настолько нов, что оба наслаждались им, не обсуждая ни дома, ни где-либо еще.

Однажды ночью вместе с отключением электричества разразилась гроза. Раджкумар, несмотря на дождь, настоял на том, чтобы сопровождать дежурных во время обхода. Домой он вернулся мокрый насквозь. Наутро проснулся, трясясь в ознобе. Вызвали доктора, который диагностировал пневмонию. Раджкумара отвезли в больницу.

Первые несколько дней Раджкумар почти не приходил в сознание, не узнавал Долли, Дину и Нила. Врачи сочли его состояние настолько серьезным, что запретили визиты родственников. В течение нескольких дней он лежал почти в коме.

Потом медленно лихорадка начала отступать.

В периоды просветления Раджкумар рассматривал окружающее пространство. Оказалось, случай привел его в знакомое место – двадцать четыре года назад Долли с Дину занимали как раз эту больничную палату. Глядя с кровати, Раджкумар узнал вид из окна – пагода Шведагон именно с того ракурса, как он помнил. Бело-голубые шторы слегка выцвели, но по-прежнему безупречно чистые и накрахмаленные, выложенные плиткой полы сияют свежестью, и массивная темная мебель все та же – с инвентарными номерами, нанесенными белой краской прямо на лакированную поверхность.

Окрепнув достаточно, чтобы сидеть в кровати, Раджкумар обнаружил в палате два новшества. Одно – кондиционер “кариер”, а второе – радиоприемник у кровати, семиламповый “пайард” в металлическом корпусе, с хромированными ручками и с индикатором настройки. Кондиционер Раджкумару был ни к чему, а вот радио заинтересовало. Один щелчок тумблером, и вот он уже слушает сингапурскую станцию – диктор сообщает о последних событиях на войне, описывая эвакуацию британских войск из Дюнкерка.

С тех пор радио у Раджкумара практически не затихало. Каждый вечер, погасив свет, медсестра поворачивала ручку радиоприемника, но Раджкумар дожидался, пока ее шаги стихнут в коридоре, и опять включал приемник. Лежа на боку, он вращал ручку, ловил одну радиостанцию за другой. Двадцать четыре года назад, когда здесь же лежала Долли, Европу сотрясала другая война. Долли тоже ворочалась без сна, прислушиваясь к ночным звукам. Но стоны и шепоты, которые она слышала, доносились из-за стены и из коридора, сейчас же палату заполняли голоса со всего мира – Лондон, Нью-Дели, Чунцин, Токио, Москва, Сидней. Голоса звучали с такой тревогой и настойчивостью, что Раджкумару казалось, будто он утратил связь с потоком событий, стал одним из тех, кто, как лунатик, бредет к катастрофе, не замечая важности происходящего вокруг.

Впервые за долгие годы он позволил себе задуматься о том, каким образом руководит своим бизнесом. День за днем, месяц за месяцем он старался сам принимать каждое решение, разбираться с каждой проблемой, просматривать все дневные счета, заглянуть на каждую пилораму, на каждый склад и в каждый магазин. Он управлял компанией так, будто это харчевня на базаре, и в потоке дел не видел более широкой панорамы происходящего.

Нил уже давно добивался более важной роли в управлении семейным бизнесом, Раджкумар же пытался отгородиться от него. Вручил ему деньги, велел вложить их в кинопроизводство – точно откупался от сына пакетиком конфет. Уловка сработала, но только потому, что Нил чересчур робел перед отцом, чтобы осмелиться бросить вызов его авторитету. А теперь бизнес шел ко дну. Это факт, который Раджкумар отказывался признавать. Игнорировал намеки своих бухгалтеров и управляющих, орал на них, когда те пытались предостеречь. И суровая реальность заключалась в том, что ему некого винить, кроме себя, он просто перестал понимать, что он делает и зачем.

И пока он лежал в больничной палате, слушая потрескивающие радиоголоса, раскаяние накрывало его, как влажное душное одеяло. Врачи объявили, что он на пути к полному выздоровлению, но семья не видела признаков улучшения – ни во внешнем виде, ни в поведении. Ему было едва за шестьдесят, но выглядел он гораздо старше: кустистые брови совсем поседели, щеки обвисли тяжелыми морщинистыми складками. Он как будто не замечал присутствия людей, заходивших навестить его, и часто, когда с ним пытались заговорить, вместо ответа просто включал радио.

И вот как-то раз Долли отключила радио, выдернув вилку из розетки, и заперла дверь.

– Раджкумар, что у тебя на уме? Рассказывай.

Сначала он упрямо молчал, но Долли не отставала, пока муж не ответил:

– Я думаю, Долли.

– О чем? Рассказывай.

– Помнишь, как вы с Дину лежали в этой палате в тот раз…

– Разумеется.

– Той ночью, в Хуай Зеди, когда Дину заболел и ты сказала, что мы должны отвезти его в больницу, я думал, что у тебя истерика. И подчинился только ради твоего спокойствия.

– Ну да, я знаю, – улыбнулась Долли.

– Но ты была права.

– Просто повезло – предчувствие.

– Да, ты так обычно говоришь. Но, оглядываясь назад, я вижу, что ты часто бываешь права. Даже живя уединенно, редко выходя из дома, ты, кажется, лучше, чем я, разбираешься в том, что происходит в мире.

– Что ты хочешь сказать?

– Я думаю о том, что ты сказала еще много лет назад, Долли.

– Что именно?

– Что мы должны уехать.

С глубоким вздохом облегчения Долли взяла мужа за руку.

– То есть ты наконец-то задумался об этом?

– Да. Но это так трудно, Долли, – так трудно думать об отъезде. Бирма дала мне все, что у меня есть. Мальчики выросли здесь, у них никогда не было другого дома. Когда я впервые приплыл в Мандалай, накхода моей лодки сказал, что это богатая земля, что здесь никто не голодает. Так оно и оказалось, и, несмотря на все, что произошло в последнее время, не думаю, что смогу когда-нибудь так же полюбить другое место. Но если я чему-то и научился в жизни, Долли, так это тому, что нет ничего постоянного. Мой отец родом из Читтагонга, а закончил свои дни в Аракане, я оказался в Рангуне, ты переехала из Мандалая в Ратнагири, а сейчас тоже здесь. С чего мы взяли, что проведем тут остаток дней? Да, бывают люди, которым повезло закончить жизнь там же, где родились. Но это не значит, что и у нас должно быть так. Наоборот, мы должны быть готовы, что придет время, когда нам вновь придется сниматься с места. И чем быть сметенным потоком событий, лучше самим строить планы и взять судьбу в свои руки.

– Что ты пытаешься сказать, Раджкумар?

– Что неважно, считаю я Бирму своим домом или нет. Важно, что об этом думают другие. И совершенно очевидно, что сейчас таких людей, как я, считают врагами – с любой стороны. Это факт, и я вынужден его признать. И моя задача сейчас состоит в том, чтобы обеспечить Дину и Нила.

– А разве они уже не обеспечены?

Раджкумар помолчал, прежде чем ответить.

– Долли, я думаю, ты в курсе, что в последнее время дела идут не слишком хорошо. Но, возможно, ты не знаешь истинного масштаба проблемы.

– И насколько все плохо?

– Совсем плохо, Долли, – тихо сознался он. – Долги… много долгов.

– Но, Раджкумар, если бы мы продали дом, склады, нашу долю в Морнингсайде, наверняка осталось бы достаточно, чтобы мальчики могли начать новое дело?

Раджкумар закашлялся.

– Не поможет, Долли. Если все останется так, как сейчас, то даже если мы все продадим, этого будет мало. А что касается Морнингсайда, у Мэтью у самого проблемы, ты знаешь. Каучуковый бизнес сильно пострадал в годы Депрессии. Мы не можем бросаться очертя голову, Долли, тогда нам точно конец. Необходимо действовать очень, очень осторожно. Нужно время…

– Ну, не знаю, Раджкумар. – Долли начала нервно теребить подол хтамейн, – сейчас все так быстро меняется. Люди говорят, война может перекинуться и на другие страны, Япония может тоже вступить в войну, они могут даже напасть на Бирму.

– Это невозможно, Долли, – улыбнулся Раджкумар. – Просто взгляни на карту. Чтобы добраться сюда, японцам надо сначала захватить Сингапур и Малайю. Сингапур – одно из самых защищенных мест в мире. Британцы держат там целую армию. Вдоль побережья стоят тридцатишестидюймовые пушки. Но мы не можем доверять слухам, Долли, нельзя поддаваться панике. Чтобы все получилось, мы должны быть реалистами, должны тщательно обдумать планы.

Долли наклонилась к мужу взбить подушки под головой.

– Так, значит, у тебя есть план?

– Пока нет, но я думаю над ним. Что бы мы ни предприняли, на это потребуется время – год по меньшей мере, а может, и больше. Ты должна подготовиться. Я хочу, чтобы мы уехали из Бирмы, имея достаточно средств, чтобы мальчики могли удобно устроиться где-нибудь еще – в Индии или где пожелают.

– А потом?

– Мы с тобой будем свободны.

– Для чего?

– Ну, ты же давно решила – ты хочешь жить в Сагайне.

– А ты?

– Может, я вернусь в Бирму, Долли. Иногда я подумываю о том, чтобы поселиться в тишине и покое в Хуай Зеди, – уверен, у До Сая найдется для меня местечко, да и от тебя будет недалеко.

Долли рассмеялась.

– То есть ты собираешься все распродать, сорвать нас всех с места, перевернуть с ног на голову, и только для того, чтобы потом вернуться и мирно жить в Хуай Зеди?

– Я не о себе думаю, затевая все это, Долли, – о мальчиках.

Раджкумар улыбнулся и устало откинулся на подушки. Однажды в своей жизни он уже стоял на распутье – когда хотел получить свой первый контракт, у железнодорожной компании Чота-Нагпур. Тогда он долго думал и разработал план, который сработал, заложив фундамент будущего успеха. И на этот раз придется что-то придумать – план, который сработает, это будет его последний вызов, последний холм, который нужно преодолеть. А потом он отдохнет. Стареть и стремиться к покою вовсе не стыдно.

Первые месяцы войны застали Арджуна и его батальон на границе с Афганистаном. Арджун нес гарнизонную службу на небольшой заставе под названием Чарбаг, недалеко от Хайберского перевала. На границе было тихо – довольно необычно, по словам старших офицеров, – и конфликт в Европе казался очень далеким. Чарбаг был укомплектован единственной ротой, а Арджун состоял при ней единственным офицером. Вокруг было невероятно красиво: скалистые, цвета охры, горы, испещренные широкими полосами ярких каменистых осыпей. Заняться было особенно нечем, кроме ежедневной муштры, проверок казармы и периодических учебных маршей. Арджун проводил долгие часы за чтением, и вскоре книги у него закончились.

С регулярными двухнедельными интервалами к нему наезжал с инспекцией батальонный командир, подполковник Бакленд, – высокий, профессорского вида мужчина, полоска жестких волос кольцом охватывала лысину.

– Чем вы занимаете свободное время, лейтенант? – как-то раз бесцеремонно осведомился командир во время одного из своих визитов. – Вы вообще охотитесь? Я слыхал, тут в окрестностях полно дичи.

– Вообще-то, сэр, – пробормотал Арджун, – я читаю книги…

– Вот как? – с любопытством взглянул на него командир. – Не знал, что вы любитель чтения. А могу я поинтересоваться, что вы читаете?

Их литературные вкусы, как выяснилось, дополняли друг друга. Подполковник познакомил Арджуна с Робертом Грейвсом и Уилфредом Оуэном. Арджун одолжил ему свой экземпляр “Войны миров” Г. Уэллса и “Двадцать тысяч лье под водой” Жюля Верна. Эти обмены книгами стали приятной частью жизни Арджуна в Чарбаге, и он с нетерпением ждал очередного визита командира. Между ними тянулись долгие дни, когда ничего не происходило. Оставалось лишь перекинуться словом со случайными путешественниками.

В конце лета к Арджуну по пути на свою заставу на Хайберском перевале заехал его друг Харди. Харди – скромный парень среднего роста и среднего телосложения. В форме или в гражданском, он всегда имел аккуратный вид – складки тюрбана уложены идеально ровно, борода коротко подстрижена. Несмотря на солдатское происхождение, Харди никоим образом не походил на сикхского воина из военных легенд – голос тихий, движения плавные, и во всем облике почти сонливость. У него был отличный слух, и обычно он первым в компании успевал выучить песни из новейших индийских фильмов. У него была привычка, раздражавшая одних и забавлявшая других, мурлыкать эти мелодии себе под нос во время работы. Эта причуда порой приносила ему дополнительную, против обычной, долю насмешек и поддразниваний, однако друзья знали, что есть определенные границы, до которых его лучше не доводить, – хотя в целом Харди был не обидчив, но уж если доставали, то его было не унять, и злобу он мог затаить надолго.

Харди только что провел отпуск в своей деревне. В первый же вечер в Чарбаге он поделился с Арджуном странными слухами, которые дошли до него дома. У большинства соседей родственники служили в армии, и некоторые из них рассказывали о случаях беспорядков – говорили, войска протестуют против отправки за границу. В Бомбее, говорят, целый отряд сикхов – эскадрон Центрально-Индийского конного полка – поднял мятеж. Они сложили оружие и отказались подниматься на борт судна, которое должно было везти их в Северную Африку. Двоих казнили. Десятки других отправили в тюрьму на Андаманские острова. Кое-кто из тех парней был родом из деревни Харди, так что в достоверности сведений нет сомнений.

Арджун ушам своим не верил.

– Надо рассказать Баки, – сказал он. – Он должен знать.

– Может, он уже и знает, – возразил Харди. – И если не сказал нам ничего, должно быть, есть причина…

Они встревоженно переглянулись и сменили тему, ни тот ни другой никому больше об этом не рассказали.

Через несколько месяцев 1/1 Джатский вернулся на батальонную базу в Сахаранпуре возле Дели. Со спуском на равнины ритм их жизни кардинально изменился. Армия теперь расширялась бешеными темпами, полки формировали новые батальоны, а командование повсюду искало опытные кадры. Как из любого другого батальона полка, из 1/1 Джатского отозвали несколько офицеров и сержантов. И внезапно пришлось стремительно заполнять бреши в своих рядах. Из учебного центра батальона перебросили свеженабранные роты, а на замену ушедшим прибыла новая партия офицеров. Новый офицерский состав представлял собой в основном британцев, бывших гражданских, которых спешно обучили с присвоением офицерского звания – люди, еще недавно бывшие плантаторами, коммерсантами и инженерами, понятия не имели об индийской армии, ее замысловатых обычаях и процедурах.

Арджун и Харди, ныне полные лейтенанты, были среди тех немногих кадровых офицеров, которые остались в подразделении. Подполковник Бакленд все больше зависел от них в текущем руководстве батальоном.

Для начала он возложил на них задачу по формированию нового административного взвода. Затем – ранее, чем можно было ожидать, – моторизованный транспорт батальона был доведен до штатной численности. Прибыли три дюжины полуторатонных грузовиков с десятком грузовичков поменьше в придачу. Выяснилось, что в батальоне много погонщиков мулов, но не хватает водителей. Арджуна перевели из административного подразделения и назначили офицером транспортной службы. Ему выпало учить новых водителей тонкостям управления тяжелыми грузовиками на узких улочках и на базарах Сахаранпура.

Не успел батальон освоить новые транспортные средства, как из Нью-Дели прислали партию вооружения: трехдюймовые минометы, автоматы и ручные пулеметы “викерс-бертье”. Следом поступили три пушки “брен” с тягачами, шесть средних пулеметов и пять противотанковых ружей “бойз”, по одному на роту. Харди было поручено организовать для бойцов курсы по обучению пользованием оружием.

Пока Харли и Арджун обживались на должностях, командир вновь перевернул все с ног на голову. Он снял молодых офицеров с прежних заданий и засадил готовить схему мобилизации подразделения.

К тому времени большинство однокурсников Арджуна и Харди по Военной академии уже отправились за море. Кто-то служил в Северной Африке, кто-то – в Эритрее (один даже успел заслужить там Крест Виктории), а кто-то на востоке – в Малайе, Гонконге и Сингапуре. Арджун и Харди надеялись, что вскоре тоже отправятся в подразделения индийской армии в других странах. Когда командир поручил им разработать проект мобилизационного плана, они восприняли это как знак грядущего скорого отъезда. Но прошел месяц без всяких новостей, потом другой. Канун нового, 1941 года они встретили унылым застольем. Несмотря на строжайший запрет всяких рабочих обсуждений в столовой, разговор все время возвращался к вопросу, кого куда пошлют, на запад или на восток – в Северную Африку или в Малайю.

Мнения разделились поровну.

Раджкумара выписали из больницы со строжайшим предписанием оставаться в постели еще как минимум месяц. Вернувшись домой, он настоял на переезде в комнату на самом верху. Туда перенесли его кровать и поставили ее у окна. Нил купил радиоприемник “пайард”, точно такой же, как в больнице, и поставил его на столик у кровати. Когда все наконец устроили в точности как ему хотелось, Раджкумар улегся, подложив под спину гору подушек так, чтобы в окно видно было весь город, до самой пагоды Шведагон.

Дни шли, и в голове его начинали вырисовываться контуры плана. Во время прошлой войны цены на древесину резко возросли. Прибыль, полученная тогда, поддерживала его бизнес еще десятилетие. Нетрудно было предположить, что нечто подобное может повториться. Англичане и голландцы укрепляли оборонительные рубежи по всему Востоку – в Малайе, Сингапуре, Гонконге, на Яве и Суматре. Понятное дело, им понадобятся материалы. Если создать запас древесины у себя на складах, то на будущий год ее можно было бы продать по хорошей цене. Проблема крылась в средствах, которые можно было получить, если продать или заложить все свои активы – склады, пилорамы, тиковые концессии, даже дом в Киминдайне. Возможно, удастся убедить Мэтью выкупить его долю Морнингсайда, так он получит часть необходимых средств.

Чем больше он об этом думал, тем более разумным казался план. Риск, конечно, огромный, но так всегда бывает, если ставишь на карту нечто важное. Однако в результате он сможет погасить долги и обеспечить финансами новые начинания Нила и Дину. В таком раскладе были и другие преимущества: когда настанет время сделать последний шаг, все его имущество будет распределено. И после он волен будет уйти – ничто больше не держит, не о чем беспокоиться.

Как-то днем, когда Долли принесла ему поесть, Раджкумар обрисовал ей свой план.

– Думаю, это может сработать, – подвел он итог. – Полагаю, это лучший вариант.

У Долли нашлось множество возражений.

– Как ты намерен это устроить, Раджкумар? С твоим состоянием здоровья ты и встать-то не можешь, а куда уж поехать в Малайю и вообще.

– Это я учел, – сказал он. – Поедут Нил и Дину, не я. Я объясню им, что делать. Один из мальчиков займется здешним хозяйством, а другой отправится распорядиться нашей долей Морнингсайда.

– Дину не согласится, – покачала головой Долли. – Он никогда не хотел заниматься никаким бизнесом, ты же знаешь.

– У него нет выбора, Долли. Умри я прямо сегодня, ему придется выплачивать мои долги, хочет он того или нет. Все, о чем я прошу, лишь несколько месяцев его времени. После этого он сможет заниматься чем пожелает.

Долли умолкла, Раджкумар потянул ее за руку:

– Скажи что-нибудь, Долли, – скажи, что ты думаешь.

– Раджкумар, – задумчиво проговорила Долли, – этот твой план – знаешь, как это называется?

– Как?

– Создание запасов – это спекуляция на войне.

Раджкумар нахмурился.

– Запасы – это относится к продуктам первой необходимости, Долли. В это я не стану ввязываться. В моем плане нет ничего незаконного.

– Я не о законах…

– Долли, – Раджкумар начал раздражаться, – иного выхода нет. Мы должны воспользоваться шансом, неужели ты не понимаешь?

Долли поднялась с места.

– Разве имеет значение, что думаю я, Раджкумар? Если ты решил, ты так и сделаешь. А что думаю я, неважно.

Глубокой ночью, когда все в доме спали, в холле внизу зазвонил телефон. Долли выскочила из постели и побежала снять трубку, пока звонок не разбудил Раджкумара. Голос оператора на линии сообщил, что это междугородний звонок. В трубке на мгновение повисла тишина, а потом она услышала голос Элисон, очень слабый, издалека, как будто она кричала через полную людей комнату.

– Элисон? – В ответ послышался звук, похожий на рыдания, и Долли повторила громче: – Элисон, это ты?

– Да.

– Элисон, все в порядке?

– Нет… у меня плохие новости.

– Саяджи?

– Нет. – Вновь рыдания. – Мои родители.

– Элисон. Какой ужас. Что случилось?

– Они поехали в отпуск. На машине. В Камеронские горы. Машина слетела с обрыва…

– Элисон, Элисон… – Долли не могла найти слов, не знала, что сказать. – Элисон, я бы приехала сама, если бы могла, но Раджкумар болен. Я не могу его оставить. Но я пришлю кого-то из мальчиков, наверное, Дину. Наверное, ехать придется долго, несколько недель, но он приедет. Обещаю…

Связь оборвалась, прежде чем она смогла добавить что-то еще.

26

За день до двадцать третьего дня рождения Арджуна они с Харди взяли джип и поехали в Дели на выходные. Прогуливаясь под аркадами торгового центра “Коннот”, они неожиданно столкнулись с приятелем, Кумаром, их одногодком по академии, жизнерадостным весельчаком и известным любителем развлечений.

Кумар служил в 14-м Пенджабском полку, их батальон сейчас стоял в Сингапуре. В Индии он оказался ненадолго, на учебных курсах войск связи. Кумар выглядел рассеянным и озабоченным, совсем не походил на себя прежнего – благодушного и шустрого. Они пообедали вместе, и Кумар поведал друзьям об очень странном происшествии, вызвавшем серьезную озабоченность в штабе.

В сингапурском полевом лагере в Тайерсаль-парк индийский солдат без всяких причин застрелил офицера, а потом покончил с собой. В ходе расследования выяснилось, что это не просто убийство и самоубийство, нет, в батальоне подспудно зрел мятеж. Кое-кто из батальонных офицеров слышал, что индийские солдаты отказываются участвовать в войне, это, мол, борьба за гегемонию между Англией, Францией и Германией, теми нациями, которые считают, что их предназначение – порабощение других народов. В штабе всерьез забеспокоились, ведь больше половины армии в Малайе – индийцы, и совершенно очевидно, что если волнения начнут распространяться, то колония останется беззащитной. Несмотря на подстрекательский характер этих слухов, высшее командование приняло решение отреагировать разумно и взвешенно. В качестве дисциплинарного взыскания одного из младших батальонных офицеров всего лишь отправили обратно в Индию.

Так случилось, что офицер, которого выбрали козлом отпущения, был мусульманином. Когда весть о его наказании дошла до батальона, рота мусульманских солдат в знак сочувствия сложила оружие. На следующий день их примеру последовали и многие солдаты-индийцы.

С этого момента происходящее приняло угрожающий характер. Поколениями британская индийская армия существовала, удерживая баланс. Каждый батальон состоял из рот, набранных из различных каст и религий, – индуисты, мусульмане, сикхи, джаты, брамины. У каждой роты была собственная столовая, организованная строго в соответствии с нормами питания той или иной общности. Для большей безопасности пехотные дивизии были сформированы таким образом, чтобы индийские отряды всегда уравновешивались австралийскими или британскими подразделениями той же численности.

Новость о том, что индуистские и мусульманские отряды могут объединиться ради поддержки офицера-индийца, вызвала шок у командования. Никому не нужно было напоминать, что ничего подобного не происходило со времен Великого восстания 1857 года. Тут уже пришлось отказаться от полумер. На усмирение мятежных индийцев отправили взвод британских солдат из Аргайл-Сазерлендского шотландского полка.

До этого места, рассказывая историю, Кумар не называл ни батальона, ни имени наказанного офицера. Когда он наконец проговорился, стало ясно, что Кумар, как хороший рассказчик, сберег изюминку напоследок. Оказывается, батальон – это родственное подразделение 1/1 Джатского – часть Хайдарабадского пехотного полка. А офицера, которого отправили домой, они отлично знали еще по академии.

Свой рассказ Кумар завершил так:

– Отправка за море разлагающе действует на войска, – он пожал плечами, – и на офицеров тоже. Сами увидите.

– Может, нас это не коснется, – с надеждой сказал Харди. – Нет уверенности, что нас отправят за море. В конце концов, здесь тоже нужна армия…

Арджун тут же ринулся возражать:

– Ну и что это нам даст? Тебе и мне? Пересидим тут войну, и наша карьера пойдет прахом. Я бы, пожалуй, предпочел рискнуть в чужих краях.

Они разошлись молча, не зная, что и думать об этом разговоре. Было что-то такое в истории Кумара, во что верилось с трудом. Они оба знали офицера, которого наказали, – тихий человек из семьи среднего достатка. Ему как минимум нужна была эта работа. Что заставило его сделать то, что он сделал? Понять было трудно.

И если это правда – а они были на сто процентов уверены, что так и есть, – то у случившегося будут и другие последствия. Например, рядовые теперь больше прислушиваются к своим индийским офицерам, чем к высшим британским чинам. А это тревожно – и для офицеров-индийцев не меньше, чем для старших командиров, ведь если солдаты усомнятся в иерархии, то и индийские офицеры со временем окажутся ненужными. Только объединив усилия с британскими сослуживцами, они могли надеяться предотвратить смуту. Что произойдет, если и впрямь возникнут разногласия? Как отреагируют солдаты? Непонятно.

Но, несмотря на тревожность происходящего, Арджун ощущал необычайное воодушевление: такая огромная ответственность – столкнуться с подобными вопросами, когда тебе всего-то двадцати три года.

Вечером они переоделись в курта и чуридар[125] и отправились в кота[126] одной танцовщицы у Ворот Аймери. Женщине было за сорок, лицо густо набелено, а брови выщипаны в ниточку. На первый взгляд она казалась грузной и непривлекательной, но едва начала танец, как впечатление это исчезло – тело сделалось гибким и текучим, а ноги словно невесомыми. По мере того как нарастал темп таблы, танцовщица кружилась все быстрее, в такт ударам. Прозрачная ангаркха длиной до колен тугими спиралями закручивалась вокруг тела. Под тонкой белой тканью вызывающе торчали соски. У Арджуна пересохло в горле. Когда табла затихла, с последним звонким ударом указательный палец женщины замер на лбу Арджуна. Она поманила его за собой.

Арджун удивленно обернулся к Харди, но друг улыбнулся, легонько подтолкнув локтем:

– Давай, йаар, сегодня же твой день рождения? Джаа[127].

Арджун вслед за танцовщицей поднялся по узкой лесенке. Комната у нее была маленькая, с низким потолком. Она медленно раздела его, подцепляя ногтями завязки его чуридар. Когда он потянулся к ней, женщина со смехом оттолкнула руку:

– Погоди.

Она заставила его лечь на кровать лицом вниз и начала втирать масло ему в спину, пробегая кончиками пальцев по позвонкам, словно повторяя ритм танцевальных шагов. Потом легла рядом, все еще одетая. Он вновь потянулся к ее груди, и она вновь оттолкнула руку:

– Нет, не так.

Она сама распустила завязки на шароварах и впустила его в свое тело, с улыбкой наблюдая, как он ложится сверху. Когда он кончил, она стремительно выскользнула из-под него, словно ничего особенного не произошло, даже завязки как будто сами собой вернулись на место.

Приложив палец к подбородку Арджуна, она чуть запрокинула его голову и наморщила губы, словно разглядывала очаровательного малыша.

– Какой молоденький, – проговорила она. – Совсем мальчик.

– Мне двадцать три, – возразил он.

– Выглядишь на шестнадцать, – усмехнулась танцовщица.

Когда Элисон сообщила новость о смерти родителей Сая Джону, он ответил лишь слабой улыбкой. Затем последовала серия вопросов, заданных почти шутливо, как будто ужасное происшествие, о котором шла речь, было лишь эфемерной возможностью, просто воображаемая гипотеза, которую Элисон выдвинула, чтобы объяснить длительное отсутствие родителей за обеденным столом.

Элисон ужасно боялась, что весть может плохо подействовать на дедушку, и потому приложила огромные усилия, чтобы успокоиться, нанесла макияж на мертвенно-бледное лицо и повязала косынкой растрепанные волосы. И попыталась подготовиться к любой неожиданности. Но детская улыбка дедушки оказалась выше ее сил. Она вскочила и выбежала из комнаты.

Сая Джону было под девяносто. Привычка к утренним прогулкам поддерживала его силы, и старик был в относительно добром здравии. На слух он не жаловался, и хотя зрение у него всегда было неважным, Сая Джон все еще был в состоянии гулять по дому и окрестностям. До несчастного случая его преклонный возраст сказывался только в забывчивости. Он частенько забывал, что ему сказали несколько минут назад, но зато мог припомнить в мельчайших деталях события сорока-, а то и пятидесятилетней давности. Несчастье ускорило эти процессы, Элисон видела, что, вопреки его притворному спокойствию, известие о смерти ее родителей отложилось в памяти дедушки. Но реакция его мало чем отличалась от реакции ребенка на неприятный шум, он, образно говоря, затыкал уши пальцами, чтобы заслониться от того, что не желает знать. С каждым днем Сая Джон говорил все меньше и меньше. Обедали они вместе с Элисон, и старик, сидя за большим столом, всегда молчал. Если же обращался порой к Элисон, то каждую фразу начинал с “Когда Мэтью вернется…” или “Нужно не забыть сказать Эльзе…”

Поначалу Элисон в ответ на это взрывалась, хлопала ладонями по полированной столешнице и повторяла несколько раз подряд: “Мэтью не вернется…” Ей казалось, что нет ничего важнее того, чтобы он признал реальность случившегося. Как будто бы тем самым она если и не уменьшит собственное горе, то, по крайней мере, разделит это бремя с дедушкой. Но тот лишь улыбался в ответ на ее вспышки ярости и продолжал с того места, где она его перебила: “…и когда они вернутся…”

Казалось неприличным, даже непристойным – как такое вообще возможно для родителя? – что он столь равнодушно реагирует на непомерную утрату. Но со временем Элисон осознала, что ни ее крики, ни удары по столу не производят никакого эффекта, оставалось разве что накинуться на старика с кулаками – протаранить защитный покров помутненного сознания, которым он окутал себя. Она заставляла себя обуздывать гнев, но это далось ей дорогой ценой, она поняла, что не за горами новая потеря – дедушки. Она и Баба, как Элисон называла деда, всегда были очень близки. А теперь ее будто вынуждали признать, что он больше не является разумным существом, что взаимная радость от общения утрачена навсегда, что тот, кто всегда был неистощимым источником поддержки, сейчас, когда поддержка ей особенно нужна, сам превратился в обузу. Из всех предательств, какие он мог совершить, именно это казалось ей самым ужасным – что он стал ребенком в тот момент, когда она осиротела. Такого Элисон и представить никогда не могла.

Эти недели были бы невыносимы, если бы не одна радость. Несколько лет назад Сая Джона посетила прихоть – взять под опеку одного из детей с плантации, “того мальчика, что вечно болтается вокруг дома”, Илонго. Мальчик продолжал жить со своей матерью, но Сая Джон оплачивал его обучение в школе в соседнем городке Сунгай Паттани. Потом он отправил его в техническое училище в Пенанг, и Илонго выучился на инженера-электрика.

Сейчас Илонго исполнилось двадцать лет, это был медлительный и тихий парень, но внушительного роста и телосложения. Закончив учебу, Илонго вернулся в Морнингсайд; мать его теперь жила в маленьком доме с жестяной крышей у границы усадьбы.

После несчастного случая Илонго часто навещал Сая Джона в Морнингсайд-хаус. Постепенно, без излишней назойливости, он взял на себя многие повседневные заботы о старике. Его присутствие было ненавязчивым, но утешительным и надежным, и вскоре Элисон уже обращалась к нему за помощью в управлении делами плантации. Илонго вырос в Морнингсайде и знал каждого работника в поместье. Они доверяли ему так, как не доверяли никому другому на плантации. Парень хоть и вырос среди работников поместья, но выучился говорить на малайском и на английском, получил образование. Ему не нужно было повышать голос или угрожать, чтобы его слушали, – ему доверяли, как одному из своих.

Сая Джон тоже обрел утешение и ободрение в его обществе. Каждое воскресенье Илонго брал в поместье грузовичок и отвозил старика в церковь Христа Царя в Сунгай Паттани. По пути они останавливались у тенистых аркад магазинов под черепичными крышами, что тянулись вдоль главной городской улицы. Сая Джон заходил в маленький ресторанчик и спрашивал Ах Фатту, крупного мужчину с блестящими золотыми зубами. У Ах Фатта имелись политические связи в Южном Китае, а Сая Джон был щедрым жертвователем со времен японского вторжения в Маньчжурию. Каждую неделю он вручал Ах Фатту конверт с деньгами, чтобы тот отправил по назначению.

В те дни, когда он бывал в Морнингсайд-хаус, Илонго отвечал на телефонные звонки. Однажды он примчался на велосипеде в контору поместья, где работала Элисон.

– Звонили…

– Кто?

– Господин Дину Раха.

– Что? – Элисон, не вставая из-за стола, подняла голову, нахмурившись. – Дину? Ты уверен?

– Да. Он звонил из Пенанга. Только что прибыл из Рангуна. Он едет в Сунгай Паттани на поезде.

– Ой. – Элисон вспомнила про письмо, которое прислала Долли после гибели родителей, там что-то говорилось о предстоящем визите, но приехать должен был Нил, а не Дину.

– Ты уверен, что это был Дину? – еще раз уточнила она.

– Абсолютно.

Элисон бросила взгляд на часы:

– Думаю, мне надо поехать на станцию и встретить его.

– Он сказал, что не нужно, возьмет такси.

– Да? Что ж, посмотрим. Время еще есть.

Илонго ушел, а она откинулась на спинку стула, повернулась лицом к окну, выходящему на плантацию, в сторону далекой синевы Андаманского моря. Давным-давно у них не было гостей. Сразу после кончины родителей в доме собралась толпа народу. Приехали друзья и родные из Пенанга, Малакки, Сингапура, пришли горы телеграмм. Тимми примчался из Нью-Йорка, перелетел через Тихий океан на “Чайна Клиппере” компании “Пан Американ”. Во всепоглощающем смятении того времени Элисон поймала себя на том, что молится, чтобы Морнингсайд был полон людей до скончания времен, она не представляла, как останется тут наедине со всеми этими комнатами, коридорами и лестницами, обшитыми деревом, где каждая трещинка – напоминание о маме. Но спустя неделю-другую дом опустел – так же внезапно, как наполнился до того людьми. Тимми улетел обратно в Нью-Йорк. У него там теперь свой бизнес, который нельзя оставлять надолго. Уезжая, он сказал, что она полностью может распоряжаться Морнингсайдом – продать усадьбу и плантацию или продолжать вести хозяйство, как пожелает. Со временем чувство оставленности уступило место пониманию, что не стоит смотреть в прошлое, чтобы заполнить пустоту настоящего, что не стоит надеяться, будто память о родителях оградит ее от одиночества в Морнингсайде, от монотонности жизни тут – изо дня в день одни и те же лица работников, одни и те же деревья, одни и те же облака, нависающие над одной и той же горой.

И вот вдруг в Морнингсайд едет Дину – старина Дину, – такой вечно серьезный, такой неловкий и неуверенный в себе. Она посмотрела на часы, потом в окно. Далеко внизу Элисон разглядела поезд, едущий по равнине. Потянулась к сумочке, нащупала ключи от “дайтоны”. Неплохо было бы развеяться, сбежать отсюда хотя бы на пару часов.

27

Дину так задержался с прибытием в Морнингсайд из-за войны. Угроза со стороны подводных лодок в Бенгальском заливе вынуждала пароходные компании не публиковать расписание. Об отправлении объявляли всего за несколько часов. Фактически это означало, что необходимо было постоянно дежурить в конторе пароходной компании. Дину считал, что ему вообще повезло получить койку, и даже не подумал дать телеграмму заранее.

Станция в Сунгай Паттани была хорошенькая как игрушка – единственная платформа под красным черепичным навесом. Дину заметил Элисон, еще когда поезд подъезжал к станции, она стояла в тени под навесом, в длинном черном платье и солнечных очках. Худая и вся какая-то увядшая – фитиль свечи, сожженный горем.

Один только вид ее вызвал мгновенный приступ паники. Чужие эмоции всегда пугали его, но зрелище столь неприкрытого горя буквально сразило его, и несколько минут после того, как поезд остановился, он буквально не мог подняться со своего места. И только когда начальник станции взмахнул зеленым флажком, Дину встал и двинулся к дверям.

Выходя из вагона, Дину старался припомнить все сочувственные фразы, которые репетировал, готовясь к этой минуте. Но теперь, когда Элисон уже шагала навстречу по платформе, сама мысль об утешении казалась дерзостью. Возможно, будет правильнее вести себя так, будто ничего не произошло?

– Не нужно было приезжать, – мрачно проворчал он, глядя себе под ноги, – я бы взял такси.

– Я рада была приехать, – ответила она. – Приятно вырваться хоть ненадолго из Морнингсайда.

– Ну ладно. – Поправив ремешок кофра на плече, он протянул носильщику чемодан.

– Отцу лучше?

– Да, – сухо ответил Дину, – сейчас все в порядке… А Манджу и Нил ждут ребенка.

– Какие хорошие новости.

Они вышли на небольшую площадь перед станцией, укрытую, как куполом, тенью громадного дерева. Дину остановился и задрал голову. С поросших мхом ветвей свисали яркие гирлянды цветов и побегов.

– Ух ты, – выдохнул Дину. – Это что, розовое дерево?

– Мы здесь называем его ангсана. Отец посадил его в тот год, когда я родилась. – И после паузы уточнила: – В год, когда мы родились.

– А, ну да… конечно… мы родились в один год. – Дину нерешительно улыбнулся, удивленный и тем, что она помнит, и тем, что решила об этом упомянуть.

“Дайтона” стояла неподалеку. Элисон села на водительское сиденье, пока Дину следил за погрузкой багажа в машину. Они вырулили со станции, проехали мимо главного рынка с длинными аркадами магазинов. На окраине городка миновали поле, окруженное забором из колючей проволоки. В центре поля стояло несколько рядов пальмовых хижин, крытых листами гофрированного железа.

– Что это? – удивился Дину. – Не припомню такого…

– Это наша новая военная база. Из-за войны в Сунгай Паттани теперь много военных. Вон там взлетная полоса, охраняют индийские солдаты.

Дорога поползла вверх, впереди вздымалась гора Гунунг Джерай, вершина ее была, как обычно, неразличима из-за дневных облаков. Дину откинулся на сиденье, ловя гору в воображаемый видоискатель. Вопрос Элисон прозвучал неожиданно:

– Знаешь, что самое тяжелое?

– Нет – и что?

– Ничто не имеет формы.

– Как это?

– То, чего ты не видишь, пока оно не исчезнет, – формы, которые имеют вещи, и то, как люди вокруг тебя создают эти формы. Я не имею в виду что-то большое, только мелочи. Например, то, что ты делаешь, когда встаешь утром, – сотни мыслей, которые роятся в голове, пока чистишь зубы. “Нужно сказать маме про новую клумбу” – вроде того. За последние несколько лет я начала брать на себя множество мелких дел, которыми обычно в Морнингсайде занимались папа с мамой. Сейчас, когда я просыпаюсь по утрам, эти мелочи возникают передо мной, как раньше, – нужно сделать то-то и то-то, для мамы или для папы. А потом вспоминаю – нет, ничего такого не нужно, уже ни к чему. И, как ни странно, в эти моменты ты чувствуешь не то чтобы печаль, а разочарование. И это ужасно, потому что говоришь себе – и это все, на что я способна? Нет, этого ведь недостаточно. Я должна плакать, все же говорят, что поплакать – это полезно. Но у чувства внутри нет простого имени, это не совсем боль или печаль – не сейчас. Это больше похоже на ощущение, когда без сил плюхаешься в кресло, – дыхание перехватывает, и кажется, что сейчас стошнит. Трудно разобраться во всех этих чувствах. Хочется, чтобы боль была простой и понятной – не хочется, чтобы она набрасывалась на тебя из засады каждое утро, когда встаешь, чтобы заняться делом – почистить зубы или съесть свой завтрак…

Автомобиль внезапно вильнул в сторону. Дину ухватился за руль, удерживая.

– Элисон! Осторожнее!

Они выехали на травянистую обочину и остановились под деревом. Подняв руки, Элисон недоверчиво коснулась щеки:

– Смотри, я плачу.

– Элисон…

Ему хотелось погладить ее по плечу, но это было не в его характере – проявлять чувства. Она разрыдалась, уронив голову на руль, и тут все его колебания растаяли.

– Элисон… – Он притянул ее голову к своему плечу, почувствовал тепло ее слез, заливающих рубашку. Шелковистые волосы щекотали его щеку и пахли виноградом. – Элисон, все хорошо…

Он оторопел от того, что сделал. Как будто кто-то напомнил, что подобные жесты не даются ему естественно. Рука, нежно баюкавшая ее у плеча, потяжелела, одеревенела, и он услышал, как бормочет неловко:

– Элисон… я знаю, это тяжело…

Его прервал рев полуторатонного грузовика, несущегося по дороге. Элисон поспешно отстранилась и выпрямилась. Дину обернулся, когда грузовик проехал мимо. В кузове сидели индийские солдаты в тюрбанах и шортах цвета хаки.

Звук мотора затих, и момент миновал. Элисон вытерла лицо, откашлялась.

– Пора домой, – сказала она, поворачивая ключ в замке зажигания. – Ты, должно быть, устал.

Долгожданные мобилизационные предписания прибыли наконец-то в середине февраля. Харди узнал одним из первых и примчался к Арджуну.

– Йаар, ты слышал? – Было еще не поздно, и Харди не стал стучаться. Он толкнул дверь и заглянул в комнату: – Арджун, ты где?

Арджун стоял в маленьком предбаннике около ванной комнаты, отгороженном занавеской от жилого пространства. Он только что закончил отмываться после футбольного матча, заляпанные грязью ботинки и шорты кучей валялись на полу. Сегодня был четверг – вечер, когда по традиции к ужину выходили в смокингах, ибо в этот день недели в Индии было получено известие о смерти королевы Виктории. Кишан Сингх суетился в спальне Арджуна, раскладывал вечерний наряд – смокинг, классические брюки, шелковый кушак.

Харди влетел в комнату:

– Арджун? Ты слышал? Мы получили предписания.

Арджун отодвинул занавеску, замотавшись полотенцем вокруг талии.

– Точно?

– Ага. Узнал от адъютанта-сахиба.

Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Харди уселся на край кровати и принялся щелкать суставами пальцев. Арджун начал застегивать накрахмаленную сорочку, чуть согнув колени, чтобы видеть себя в зеркале. Он заметил, как Харди за его спиной угрюмо таращится в пол. Пытаясь казаться беззаботным, Арджун сказал:

– По крайней мере, узнаем, хороши ли эти чертовы мобилизационные планы, которые мы составляли…

Харди не ответил, и Арджун обернулся через плечо:

– Ты что, не рад, что ожидание закончилось? Харди?

Харди сидел, сжав ладони между колен. Вдруг вскинул голову:

– Я все думаю…

– О чем?

– Помнишь Четвуд-Холл? В Военной академии в Дехрадуне?

– Конечно.

– Там была надпись: Безопасность, честь и благополучие твоей страны превыше всего и всегда, и вовеки. Следом – честь, благополучие и покой людей, которыми ты командуешь…

– …А твои собственные благополучие, покой и безопасность на последнем месте, всегда и во всем, – со смехом закончил цитату Арджун. – Ну конечно, я помню. Написано было прямо напротив входа, каждый раз бросалось в глаза.

– У тебя она никогда не вызывала вопросов – эта надпись?

– Нет. А с чего бы?

– Ну, ты никогда не задумывался: страна, чья безопасность, честь и благополучие превыше всего, всегда и во веки веков, – это какая? Где эта страна? Ни ты, ни я не имеем своей страны – так где же то место, чья безопасность, честь и благополучие превыше всего? И почему тогда мы давали присягу не стране, а Королю Императору – защищать Империю?

– Харди. – Арджун повернулся лицом к другу. – Ты чего добиваешься?

– Именно этого, – сказал Харди. – Йаар, если моя страна действительно превыше всего, почему меня посылают за границу? Моей стране сейчас ничего не угрожает, а будь это так, моим долгом было бы остаться здесь и защищать ее.

– Харди, – мягко произнес Арджун, – оставаясь здесь, карьеры не сделаешь…

– Карьера, карьера… – с отвращением цыкнул языком Харди. – Йаар, ты вообще о чем-нибудь еще думаешь?

– Харди. – Арджун многозначительно взглянул на Харди, напоминая о присутствии Кишана Сингха.

Пожав плечами, Харди посмотрел на часы.

– Ладно, я умолкаю. – Он встал, собираясь уходить. – Пожалуй, тоже переоденусь. Позже поговорим.

Харди ушел, а Кишан Сингх принес брюки Арджуна в предбанник. Опустившись на колени, он развел в стороны пояс, придерживая.

Арджун аккуратно шагнул в брючины, стараясь не повредить безупречную остроту наглаженных складок. Поднявшись на ноги, Кишан Сингх принялся кружить вокруг Арджуна, заправляя сорочку в брюки.

Рука Кишана Сингха коснулась талии Арджуна, и тот напрягся, уже готовый рявкнуть на денщика, чтобы поторопился, но сдержался. Досадно было признавать, что спустя два года службы кадровым офицером он все еще не привык непринужденно относиться к вынужденной близости в армейской жизни. Это была одна из многих черт, понимал Арджун, которые отличали его от настоящих фоджи, прирожденных, до мозга костей служак вроде Харди. Он однажды наблюдал, как Харди переодевался для званого ужина при помощи денщика, он практически не замечал присутствия другого человека, у Арджуна так никогда не получалось.

Кишан Сингх неожиданно заговорил:

– Сахиб, вы знаете, куда отправляют батальон?

– Нет. Никто не знает. Мы узнаем только на корабле.

Кишан оборачивал пояс вокруг талии Арджуна.

– Сахиб… сержанты говорят, нас отправят на восток…

– Почему это?

– Сначала мы готовились к боям в пустыне, и все говорили, что отправят в Северную Африку. Но снаряжение, которое мы недавно получили, определенно означает дожди…

– Кто рассказал тебе все это? – изумился Арджун.

– Все говорят, сахиб. Даже в деревне все знают. Мама и жена приезжали в гости на прошлой неделе. До них дошли слухи, что мы отбываем.

– И что они сказали?

– Мать спросила: “Кишан Сингх, когда ты вернешься?”

– И что ты ей ответил?

Кишан Сингх опустился на колени, проверил пуговицы на ширинке и принялся разглаживать брючины. Арджуну видно было только его макушку и завитки коротко стриженных волос.

– Сахиб, – вскинул голову Кишан Сингх, – я сказал ей, что вы все сделаете, чтобы я вернулся…

Арджун почувствовал, как кровь бросилась в лицо. В этом искреннем простодушном выражении доверия было нечто необъяснимо трогательное. Он потерял дар речи.

Однажды в одной из их бесед в Чарбаге подполковник Бакленд сказал, что для людей поколения его отца компенсацией за тяготы службы в Индии становились особые узы с “рядовыми”. Эти отношения, сказал он, совершенно иного рода, чем в регулярной британской армии, взаимная преданность индийского солдата и английского офицера одновременно настолько сильна и настолько необъяснима, что ее можно понимать только как своего рода любовь.

Арджун вспомнил, как странно прозвучало это слово из уст сдержанного командира и как он сам едва сдержал усмешку. Казалось, что “солдаты” в этих рассказах – лишь абстрактные тени, безликая масса, вечные дети – капризные, непредсказуемые, отчаянно храбрые, слепо преданные, склонные к чрезмерному проявлению чувств. Тем не менее он знал, что это правда, даже ему самому по временам казалось, что все это, все черты “солдата” воплощены в конкретном человеке – Кишане Сингхе, а то, что соединяет их двоих, и в самом деле похоже на любовь. Невозможно определить, в какой степени это зависело от самого Кишана Сингха, а насколько стало результатом особой близости их образа жизни; или, возможно, это следствие чего-то совсем иного, и Кишан Сингх является чем-то большим – воплощением древней истории, страны, может, он зеркало, в котором Арджун видит самого себя?

На один жуткий миг Арджун увидел себя на месте Кишана Сингха – денщиком, стоящим на коленях перед офицером в смокинге, полирующим его туфли, лезущим в брюки заправить рубашку, проверяющим, застегнута ли ширинка, выглядывающим из-под раздвинутых офицерских ног, прося о защите. И Арджун стиснул зубы.

28

Наутро после приезда Дину взял велосипед и поехал взглянуть на руины святилища на склоне Гунунг Джерай. Элисон нарисовала карту, по которой он ориентировался, большую часть пути тропа от Морнингсайд-хаус вела вверх, и Дину пришлось несколько раз слезать с велосипеда, катя его по крутому склону. Пару раз он свернул не туда, но в итоге выбрался ровно к тому месту, где Элисон в прошлый раз оставляла машину. Внизу журчал ручей, и вокруг все было в точности как он запомнил – брод, выложенный плоскими камнями. Чуть ниже по склону ручей образовал озерцо, окруженное массивными валунами. На дальней стороне виднелась тропинка, ведущая в джунгли.

Правая нога к этому времени разнылась. Он повесил кофр с камерой на ветку и спустился к заводи. Один из валунов на берегу напоминал удобное кресло. Дину сбросил туфли, закатал брюки до колен и погрузил ноги в прохладную стремительную воду.

Дину сомневался, ехать ли в Малайю, но сейчас был рад, что сбежал из Рангуна, что сбежал от забот Киминдайна и постоянных тревог по поводу семейного бизнеса. А вдобавок такое облегчение оказаться вдали от политической борьбы, поглотившей, казалось, всех его друзей. Он знал, что отец хочет, чтобы Элисон продала Морнингсайд, – ей не справиться с плантацией и усадьбой в одиночку, и рано или поздно поместье ждет разорение. Но, насколько Дину мог судить, дела в Морнингсайде шли довольно неплохо и Элисон полностью контролировала ситуацию. Непохоже, что она нуждалась в его советах, но все равно он был рад находиться здесь. Это давало возможность все хорошенько обдумать, в Рангуне он был всегда слишком занят – политикой, журналом. Ему уже двадцать восемь, и пора определиться, что для него фотография – просто хобби или работа.

Он закурил, и только досмолив сигарету почти до конца, подхватил камеру и перешел через ручей. Тропа заросла сильнее, чем ему помнилось, кое-где пришлось продираться через подлесок. Выбравшись на поляну, Дину снова поразился безмятежной красоте этого места: цвет поросших мхом чанди был даже ярче, чем осталось в памяти, открывающийся вид еще грандиознее. Не теряя времени, он установил штатив. Он отснял две пленки, а когда вернулся в Морнингсайд, солнце уже садилось.

Дину вернулся туда на следующее утро, и еще через день. Теперь он действовал по заведенному порядку: выезжал рано утром, прихватив пару роти на ланч; добравшись до ручья, некоторое время бездельничал, сидя на своем любимом камне и болтая ногами в воде. Потом карабкался к поляне и устанавливал оборудование. В обед делал долгий перерыв и ложился вздремнуть в тени одного из чанди.

Однажды утром, не задерживаясь у святилища, он прошел дальше, чем обычно. Продираясь через лес, заметил какой-то бугорок невдалеке. Дину протоптал тропинку в зарослях и оказался перед еще одной руиной, сооруженной из того же материала, что и чанди, латерита, но совсем другой формы – грубый восьмиугольник в плане, поднимающийся вверх подобно ступенчатой пирамиде или зиккурату. Несмотря на величественный план, сама постройка была скромного размера, не выше Дину. Он осторожно вскарабкался по мшистым камням и на верхушке обнаружил большой квадратный камень с прямоугольным отверстием посередине. Заглянув внутрь, он увидел на дне лужицу дождевой воды. Бассейн был правильной формы и отсвечивал металлическим блеском, как древнее зеркало. Дину сделал снимок – один кадр, навскидку – и сел выкурить сигарету. Для чего это отверстие? Было ли это основанием скульптуры – гигантского улыбающегося колосса? Неважно, сейчас это просто дыра, заселенная семейством крошечных зеленых лягушек. Он посмотрел на свое колеблющееся отражение, и лягушки оскорбленно заквакали.

Тем вечером, вернувшись домой, он спросил Элисон:

– Ты знаешь, что там есть еще одна развалина, вроде пирамиды, чуть дальше в джунглях?

– Да, – кивнула она. – И еще несколько. Увидишь, если поднимешься дальше.

Следующий поход подтвердил ее слова. Поднявшись выше по склону, Дину наткнулся, в прямом смысле, на платформу из латеритовых блоков площадью футов десять – вероятно, фундамент маленького святилища. На полу отчетливо был виден план храма, выложенный, как по эскизу архитектора, линией квадратных амбразур, отмечавших расположение ряда колонн. Через пару дней он нашел еще одну, гораздо более странную руину – сооружение, которое казалось застывшим внутри взрыва, словно реквизит в фотографической иллюзии. Баньян пустил корни внутри храма и, разрастаясь, раздвинул стены, прихватив соседние блоки каменной кладки. Дверной проем раскололся надвое, как будто на пороге взорвалась бомба. Один каменный столб опрокинулся, а другой, обернутый в клубок лиан, унесло на несколько футов над землей.

Иногда, забираясь в развалины, Дину слышал шорох или долгое шипение. Порой верхушки деревьев начинали трепетать, словно под порывом ветра. Подняв голову, Дину видел стайки мартышек, опасливо разглядывавших его с ветвей. А однажды слышал пронзительный рык – наверное, леопарда.

По мере того как его отношения с руинами становились все глубже, Дину начал замечать, что взгляд останавливается на том месте, где некогда стояло главное изображение храма, руки будто сами тянулись к нише, куда клали подношения из цветов, он начал осознавать границу, за которую нельзя ступить, не сняв обуви. Пересекая ручей, он больше не ощущал, будто входит на цыпочках в место странное и незнакомое, где жизнь и порядок уступили место тьме и теням. А вот возвращаясь в монотонную упорядоченность плантации, чувствовал, что попадает на территорию разрухи, осквернения гораздо более глубокого, чем разрушения времени.

Ближе к вечеру, стоя у штатива, сквозь щебет и гомон потревоженных птиц Дину расслышал звук автомобильного мотора и торопливо спустился к наблюдательному пункту, откуда через проем в зелени открывался вид на ручей внизу. К другому берегу подъезжала красная “дайтона” Элисон. Оставив штатив на месте, он поспешил вниз по тропинке.

Со дня своего приезда Дину почти не разговаривал с Элисон. Она уходила еще до рассвета, чтобы присутствовать на летучке, а когда возвращалась, он обычно уже фотографировал в горах. Они встречались только за ужином, где беседовать было неловко под безучастное молчание Сая Джона. Она как будто не понимала, как вписать гостя в заведенный порядок жизни на плантации, а Дину, со своей стороны, тяготился осознанием доверенной ему задачи. Он не забыл, что должен найти способ сказать Элисон, что отец хочет продать свою долю в Морнингсайде, но это казалось невозможным, когда она настолько поглощена горем и одновременно насущными заботами о том, чтобы удержать плантацию на плаву.

Когда Дину добрался до начала тропинки, Элисон уже перешла через ручей. Столкнувшись с ней лицом к лицу, Дину не мог придумать, что сказать, и начал шарить в карманах в поисках сигарет.

– Пойдем домой? – выдавил он наконец, зажав сигарету в зубах и чиркая спичкой.

– Я думала, заеду посмотрю, как у тебя дела.

– Я как раз настраивал камеру…

Они пошли к поляне, где перед чанди был установлен штатив.

– Можно посмотреть, как ты фотографируешь? – спросила Элисон.

Дину колебался, поднося сигарету к губам, он щурился сквозь дым. Словно почувствовав его сомнения, Элисон добавила:

– Ты против? Я тебе помешаю?

– Нет. Не то чтобы… ты мне не помешаешь, но… Просто когда я снимаю, я должен быть предельно сосредоточен… иначе получится ерунда… Это как с любым другим делом, ты же понимаешь… и это трудно, если ты будешь смотреть.

– Ясно. – Бесстрастные нотки в голосе означали, что она восприняла его слова как категорический отказ. – Что ж, тогда я пойду.

– Нет-нет, – заторопился он, – пожалуйста, останься… Но можно я сделаю несколько снимков с тобой?

Тут и она не замедлила дать отпор:

– Нет. Я не в том настроении сейчас, чтобы становиться частью твоей… твоей работы. – Она решительно развернулась и направилась вниз к ручью.

Дину сообразил, что сам спровоцировал ссору.

– Элисон… я не это хотел сказать. – Он побежал следом, но она шла быстро, а нога не позволяла ему ускорить шаг. – Элисон… пожалуйста, останься. – Он настиг ее только на берегу ручья. – Элисон… я просто хотел рассказать, как выглядит эта работа… когда я фотографирую… я вовсе не хотел тебя прогонять… Ты не останешься?

– Не сейчас. – Она посмотрела на часы. – Не сегодня.

– Значит, ты вернешься?

Но Элисон уже переходила вброд ручей. На середине потока, не оборачиваясь, она подняла руку и помахала.

Прямо перед отправкой батальона из Сахаранпура прибыли новые табели военного имущества. Это означало, что Арджуну и Харди пришлось всю ночь напролет вносить исправления в их тщательно подготовленный “План мобилизации подразделения”. Но в итоге все обошлось: командир остался доволен, а батальон готов был продолжать переброску согласно плану. Поезд отправился в Бомбей по расписанию.

В Аджмере случилась небольшая задержка. 1/1 Джатский отвели на запасные пути, пропуская эшелон с итальянскими военнопленными. Итальянцы и индийцы молча смотрели друг на друга через платформу, через зарешеченные окна своих вагонов. Индийцы впервые увидели врага.

На следующее утро они прибыли на бомбейский вокзал “Виктория”. Сообщили, что военный транспорт “Нувара Элия” ждет в гавани. Они поехали к причалу Сассун, где выяснилось, что приказ о погрузке уже отдан.

В порту оказалось неожиданно много народу. Почему-то одновременно с ними на другое судно грузился британский батальон. Вскоре багаж и снаряжение двух батальонов безнадежно перепутались. Сержанты орали, сея панику среди перепуганных докеров. Харди очутился в самом центре неразберихи, он был багажным офицером 1/1 Джатского, и ему выпало восстанавливать порядок.

Заглянув в список Харди, Арджун увидел, что ему выделена отдельная каюта. Он никогда раньше не бывал на корабле и еле справлялся с волнением. Он быстро взбежал по трапу и отправился на поиски каюты, Кишан Сингх спешил следом с багажом.

Они первыми поднялись на борт, на судне была только команда. Все тут казалось Арджуну новым и удивительным – белые планширы и узкие мостки, зияющие люки и округлые рамы иллюминаторов.

Когда они ступили на верхнюю палубу, Кишан Сингх случайно глянул за борт.

– Сахиб, смотрите! – показал он рукой, привлекая внимание Арджуна к скандалу на причале внизу.

Там Харди вступил в перепалку со здоровенным британским сержантом. Они стояли лицом к лицу, Харди тряс пачкой бумаг прямо перед носом сержанта.

– Оставайся здесь.

Арджун помчался обратно. И опоздал на какую-то минуту. Другой офицер их батальона успел раньше – капитан Пирсон, адъютант, грубоватый коренастый англичанин с громовым голосом и вспыльчивым нравом.

Арджун, остановившись в нескольких шагах, увидел, как Харди поворачивается к капитану Пирсону. Было ясно, что Харди рад видеть адъютанта, он был абсолютно уверен, что старший по званию поддержит его – хотя бы из солидарности с товарищем по батальону. Но капитан Пирсон никогда не скрывал своего мнения насчет Харди, что тот “ершистый” и “чересчур чувствительный”. И, вместо того чтобы поддержать коллегу, он проорал:

– Лейтенант, вы что, опять затеяли свару?!

Арджун увидел, как меняется выражение лица Харди – от облегчения к кипящему возмущению. Невыносимо было стоять там молчаливым свидетелем унижения друга. Арджун развернулся и сбежал.

Позже в тот же день Харди зашел к нему в каюту.

– Мы должны проучить этого ублюдка Пирсона, – заявил он. – Тот проклятый сержант назвал меня вонючим ниггером прямо перед солдатами. И Пирсон ему это спустил. Йаар, ты представляешь, и этот сукин сын обвинил меня! Единственный способ остановить подобное – сплотиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Думаю, мы должны устроить ему бойкот.

– Он адъютант, Харди. Как мы можем устроить бойкот? Не сходи с ума.

– Всегда есть способ выразить отношение, – огрызнулся Харди. – Но только когда ты знаешь, на чьей ты стороне. – И, резко вскочив, он вышел из каюты Арджуна.

Два дня “Нувара Элия” стояла на рейде, пока остальные девять кораблей грузились в гавани. Прошел слух, что неподалеку затаилась немецкая подлодка, и кораблям был придан эскорт из двух эсминцев, вооруженного торгового судна и легкого крейсера. Когда конвой наконец вышел из гавани, то взял курс на запад, в сторону заходящего солнца. Пункт назначения все еще был неизвестен, никто понятия не имел, идут они на запад или на восток.

В Бомбее командиру вручили запечатанный конверт, который следовало открыть только через двадцать четыре часа после отплытия. В назначенное время Арджун и остальные офицеры собрались в кают-компании на верхней палубе.

Командир вскрыл конверт в своей обычной неторопливой манере, срезав печать ножом. Офицеры ждали в напряженном молчании. Арджун чувствовал, как ладони становятся липкими.

Наконец командир поднял глаза и невесело улыбнулся. Держа перед собой лист с приказом, он объявил:

– Этот корабль идет в Сингапур.

Арджун вышел на палубу, Харди стоял там, перегнувшись через планшир, и тихо напевал себе под нос. А позади него белая лента кильватерного следа уже начала описывать кривую, поскольку конвой медленно менял курс.

29

Никогда еще Манджу не была так счастлива, как в первые месяцы беременности. Она находила удовольствие в каждом напоминании о своем изменившемся состоянии: в толчках и шевелении, зачастую воображаемых, в постоянном, ничем не утоляемом голоде, даже в тошноте, будившей ее по утрам, и кислом налете на зубах.

За те два года, что она жила в Рангуне, Киминдайн-хаус сильно изменился. Дину, разумеется, съехал из родительского дома, и его комнаты наверху пустовали. Нил с Раджкумаром часто бывали в отъезде, распродавая семейное имущество или закупая новые партии тика. Почти весь день дом оставался в полном распоряжении Манджу и Долли. Двор зарос, и там, где когда-то расстилалась аккуратная лужайка, теперь колыхалась трава по колено. Многие комнаты и постройки стояли запертые, мебель распродали. Десятки работников, некогда населявших особняк, ушли – слуги, сторожа, садовники со своими семьями. Даже У Ба Кьяу, шофер, и тот вернулся в свою деревню. “Паккард” был одной из немногих ценностей, которые Раджкумар оставил, но сейчас на нем, как правило, ездил Нил.

Ни Манджу, ни Долли не сожалели, что дом опустел, наоборот. Как будто наконец смели толстенные слои паутины и им открылась непривычная свобода. Раньше Долли казалась Манджу отстраненной и неприступной, но теперь они стали союзницами, по-товарищески вместе работающими над обновлением семьи. Им не было в тягость вести хозяйство вдвоем. Встав поутру, Манджу заставала Долли стоящей на коленях в старой потрепанной лоунджи, оттирающей полы лоскутами ткани. Вдвоем они отдраивали за день пару комнат, прерываясь, когда с ежедневным визитом являлись монахи.

Для Манджу эти утренние перерывы были самой любимой частью повседневной жизни Рангуна. Она всегда знала, что буддийские монахи живут подаянием, но удивительно оказалось наблюдать, как этот догмат, более-менее абстрактный, может воплощаться в мирском механизме обыденной жизни – в будничной реальности усталых с виду молодых мужчин и мальчиков, бредущих в шафрановых одеждах по пыльным улицам, придерживающих у бедра корзины. Было нечто магическое в том, что это вторжение в повседневность всегда происходило в разгар домашних хлопот, когда в голове теснились мысли о предстоящих делах. И вот когда вокруг суматоха – открываешь дверь и видишь терпеливо ожидающих монахов, солнце опаляет их бритые головы. Есть ли лучший способ разрушить равновесие обыденной реальности?

Калькутта теперь казалась такой далекой. Поток писем из Индии прервался из-за подлодок в Бенгальском заливе. Пароходное сообщение между Калькуттой и Рангуном стало настолько нерегулярным, что письма приходили пачками.

С одной такой пачкой прибыло сразу две новости – о предстоящем отъезде Арджуна и о его прибытии в Малайю. Долли обрадовалась такому обороту событий:

– Может, Арджун разузнает, что там с Дину, – сказала она. – От него давным-давно не было вестей.

– Да, конечно. Я напишу ему.

Манджу отправила письмо по адресу, который выяснил отец, – через воинский штаб в Сингапуре. С того дня прошло уже много недель.

– Не волнуйтесь, – успокаивала Манджу. – Уверена, с Дину все в порядке. Если бы что-то случилось, мы бы узнали.

– Наверное, ты права.

Но прошел месяц, за ним другой, и Долли, казалось, смирилась с затянувшимся молчанием сына.

Ребенок меж тем энергично стучался в животе Манджу, и все ее внимание было сосредоточено исключительно на собственном состоянии. С приближением муссона дни стали жарче, и, чтобы носить ребенка, требовалось все больше усилий. Праздник Васо[128] нагрянул раньше, чем они рассчитывали. Долли заказала такси на целый день, и они с Манджу поехали на природу. Остановившись в роще неподалеку от дороги на Пегу, они набрали охапки ароматных желтых цветов розового дерева. На обратном пути в Рангун у Манджу закружилась голова, и она потеряла сознание прямо на заднем сиденье.

После этого эпизода доктор велел Манджу оставаться в постели. Долли стала ее нянькой, приносила еду, помогала переодеваться, иногда выводила погулять по двору. Дни протекали будто в трансе, Манджу в полузабытьи лежала в постели с раскрытой книгой, которую даже не пыталась читать. Час за часом она мечтательно слушала шум дождя.

Давно уже начался Тадин – ежегодный трехмесячный период размышлений и воздержания. Долли часто читала Манджу вслух, в основном тексты из священных писаний – из тех переводов, что удавалось раздобыть, поскольку Манджу не знала ни пали, ни бирманского. Как-то раз Долли решила почитать поучения Будды, адресованные его сыну, Рахуле.

Развивай разум свой, подобно земле, Рахула, поскольку на землю бросают чистое и нечистое, фекалии и мочу, плевки, гной и кровь, а земля не чувствует гнева, унижения или отвращения…

Манджу рассматривала свекровь, пока та читала. Длинные черные волосы Долли уже тронула седина, вокруг глаз пролегла сеточка морщин, и все же в лице ее проступала молодость, опровергавшая возраст, – трудно было поверить, что этой женщине за шестьдесят.

…Развивай разум подобно воде, ибо и в воду бросают чистое и нечистое, и вода не испытывает гнева, унижения или отвращения. И так же огонь, который сжигает все, чистое и нечистое, и воздух, который веет надо всем, и пространство, которое нигде не укоренилось…

Губы Долли, казалось, едва шевелились, но каждое слово звучало ясно и отчетливо, Манджу никогда прежде не встречала человека, который выглядел бы столь умиротворенным и расслабленным, будучи предельно собранным.

На восьмом месяце беременности Манджу Долли запретила Нилу всяческие поездки. Когда начались роды, он был дома. Нил усадил жену в “паккард” и повез в больницу. Они больше не могли себе позволить отдельную палату, как когда-то Долли и Раджкумар, и Манджу отправили в общее родильное отделение. На следующий вечер она родила ребенка – здоровенькую голосистую девочку, которая начала энергично сосать, едва ее приложили к материнской груди. Малышке дали два имени – индийское Джайя и бирманское Тин Мэй.

Манджу, утомленная родами, уснула. Проснулась она на рассвете. Малышка уже ворочалась в кроватке, проголодавшись.

Придерживая дочь у груди, Манджу вспомнила строки, что Долли читала ей несколько дней назад, из первой проповеди Будды в Сарнатхе, которой две с половиной тысячи лет.

Рождение – это страдание, старение – это страдание, болезнь – это страдание, смерть – это страдание, связь с неприятным мучительна, разлука с приятным мучительна, неполучение желаемого мучительно…

Тогда эти слова произвели на нее огромное впечатление, но сейчас, когда она кормила новорожденную дочь, они казались ей глупыми – никогда еще мир не был столь прекрасен, столь полон обещаний, столь расточителен в наградах, столь щедр в радостях и дарах своих.

Первые недели в Сингапуре 1/1 Джатский базировался в лагере Тайерсаль-парк. Это было то самое место, о котором рассказывал Кумар, приятель Арджуна, – где солдат застрелил офицера, а потом застрелился сам. В Нью-Дели история звучала маловероятно и надуманно, как нечто исключительное – вроде рассказа про мать, которая приподняла автомобиль, спасая ребенка. Но теперь, когда они сами очутились в Сингапуре, а Индия осталась на полконтинента позади, ничто уже не казалось невероятным – мир будто перевернулся с ног на голову. Они словно уже и сами не знали, кто они такие, не понимали своего места в новом порядке вещей. Всякий раз, решившись выйти за пределы привычной батальонной реальности, они терялись в лабиринте скрытых смыслов.

Так случилось, что Кумар находился в Сингапуре ровно в момент прибытия 1/1 Джатского. Однажды днем он повел Арджуна и Харди в закрытый клуб, поплавать. В бассейне было полно народу – европейские экспаты и их семейства. День выдался знойный и душный, прохладная вода манила к себе. Арджун и Харди прыгнули вслед за Кумаром в бассейн. И уже через несколько минут обнаружили, что остались одни – бассейн опустел, едва они оказались в воде.

Кумар был единственным, кого эта ситуация не поразила. Его батальон квартировал в Малайе уже больше года, и он успел объездить всю колонию.

– Я должен был вас предупредить, – ухмыльнулся Кумар. – Тут в Малайе повсюду так. В маленьких городах клубы даже вывешивают на дверях объявление “Азиатам вход запрещен”. В Сингапуре нас пускают в бассейн, а все остальные просто уходят. Сейчас им пришлось смягчить ограничения для цветных, потому что здесь много подразделений индийской армии. Но вы привыкнете, потому что будете сталкиваться с этим постоянно – в ресторанах, клубах, на пляжах, в поездах. – Он рассмеялся: – Мы должны умирать за эту колонию, но бассейном нам пользоваться нельзя.

Вскоре батальон перебросили на север. Малайская провинция стала откровением для индийских офицеров. Они никогда не видели такого достатка, таких великолепных дорог, таких чистых, благоустроенных городков. По пути их часто приглашали в гости местные жители-индийцы. Обычно это были люди среднего класса, занимавшие скромные должности – провинциальные адвокаты, врачи, клерки и лавочники. Но признаки достатка в их домах изумляли Арджуна и его сослуживцев. В Малайе, казалось, даже простые люди могут позволить себе автомобили и холодильники, у некоторых имелись даже кондиционеры и телефоны. В Индии подобная роскошь была доступна только европейцам и богатейшим из богатых индийцев.

Проезжая по сельским дорогам, офицеры узнали, что единственные люди в Малайе, кто живет в ужасающей, беспросветной нищете, это рабочие на плантациях, – и почти все были индийцами по происхождению. Их поразила разница между упорядоченной зеленью плантаций и убожеством жилищ кули. Харди обратил внимание на резкий контраст, в ответ Арджун указал, что в Индии такую бедность восприняли бы как само собой разумеющееся, а сейчас они обратили на нее внимание исключительно по причине соседства с процветающими городами Малайи. Эта мысль заставила обоих съежиться от стыда. Они словно впервые взглянули на собственную жизнь со стороны, как если бы встряска долгого путешествия вытеснила безразличие, привитое им с раннего детства.

Не замедлили последовать и другие потрясения. Арджун с приятелями заметили, что когда они без формы, их часто принимают за кули. В лавках и на базарах торговцы разговаривали с ними пренебрежительно, как с людьми, которые ничего не значат. А иногда – и это было еще хуже – на них смотрели вроде как с жалостью. Однажды, повздорив с каким-то лавочником, Арджун с удивлением услышал в свой адрес слово кланг. Позже, наведя справки, он узнал, что это уничижительный намек на звон цепей, в которых привозили в Малайю первых индийских работников.

Вскоре в батальоне не осталось, кажется, ни одного человека, у которого не случилось бы неприятной стычки того или иного рода. Кишан Сингх как-то вечером, сидя на полу и смазывая револьвер Арджуна, неожиданно спросил:

– Сахиб, могу я спросить, что значит одно английское слово?

– Конечно. Какое?

– Наемник – что это значит?

– Наемник? – удивился Арджун. – Где ты услышал это слово?

Кишан Сингх объяснил, что во время одного из недавних переездов их колонна грузовиков остановилась у придорожной чайной, недалеко от города Ипо. Там сидели несколько местных индийцев. Они заявили, что являются членами политической организации – Лиги Независимости Индии. Завязался спор. Гражданские сказали, что они, из 1/1 Джатского, не настоящие солдаты, что они просто наемные убийцы, наемники. Наверное, случилась бы драка, если бы не дали команду к отъезду. Но потом, уже в пути, они опять начали спорить – на этот раз друг с другом – насчет слова “наемник” и что оно означает.

Первым побуждением Арджуна было рявкнуть на Кишана Сингха, приказав заткнуться и заниматься своим делом. Но он достаточно хорошо знал своего денщика, чтобы понимать – никакой приказ не помешает тому искать ответ. Подумав немного, Арджун приступил к объяснению: наемники – это просто солдаты, которым платят за их работу. В этом смысле все солдаты всех современных армий являются наемниками. Сотни лет назад солдаты сражались из религиозных убеждений, из-за верности своим племенам или защищая своих королей. Но эти времена в прошлом, сейчас солдатская служба – это работа, профессия, карьера. Каждый солдат получает жалованье, и нет ни одного, который не был бы наемником.

Кишана Сингха объяснение, кажется, удовлетворило, и он больше не задавал вопросов. Но теперь сам Арджун задумался над ответом, который дал денщику. Если правда (а это, несомненно, так), что все современные солдаты – наемники, тогда отчего это слово вызывает такую резкую неприязнь? Отчего он сам настолько болезненно относится к нему? Может, по той причине, что солдатская служба все же не просто работа, как он приучил себя верить? Потому что убийство нарушает некие глубокие и неизменные человеческие устои?

Они с Харди допоздна обсуждали эту тему за бутылкой бренди. Харди согласился, что трудно объяснить, почему постыдно называться наемником. Но именно он в итоге указал:

– Причина в том, что руки наемника подчиняются чужой голове, его руки и его собственная голова никак не связаны. – Он улыбнулся Арджуну. – Другими словами, йаар, наемник – это буддху, дурак.

Арджун не поддался на шутливый тон Харди:

– То есть, по-твоему, мы наемники?

– Все солдаты сейчас наемники, – пожал плечами Харди. – И почему, собственно, ограничиваться солдатами? Так или иначе мы все немножко как та женщина, к которой ты ходил в Дели, – танцуем под чужую дудку, берем деньги. Разница невелика. – И он с хохотом опрокинул в себя содержимое стакана.

Арджун решил поделиться сомнениями с подполковником Баклендом. Он рассказал про инцидент в чайной и посоветовал, чтобы контакты рядовых с местным индийским населением проходили под более тщательным присмотром старших по званию. Подполковник внимательно выслушал, прервав, только чтобы одобрительно кивнуть:

– Да, ты прав, Рой, с этим надо разобраться.

Однако после разговора с командиром встревоженность Арджуна лишь усилилась. У него было ощущение, что подполковник не понял, почему его так оскорбляет слово “наемник” применительно к себе, в голосе Бакленда звучало удивление, что такой разумный человек, как Арджун, может обидеться на нечто, что является всего лишь констатацией факта. Как будто подполковник знал о нем что-то, чего сам Арджун не знал или не хотел признавать. Арджун со смущением понимал, что он запутался. Словно ребенок, который обиделся, выяснив, что всю жизнь говорил прозой, а не стихами.

Подобные переживания были такими необычными, вызывали такие неуместные чувства, что и Арджун, и остальные офицеры редко решались о них заговаривать. Они всегда знали, что их страна бедна, но никогда не считали себя частью этой нищеты, ведь они были привилегированным слоем, элитой. Открытие, что они тоже бедняки, стало откровением. Словно засаленная завеса снобизма мешала им увидеть то, что прямо перед глазами, – пусть они никогда не голодали, но они тоже нищие, поскольку их страна нищая, а их представление о собственном благополучии было заблуждением, порожденным невообразимой степенью бедности на их родине.

Странно, но эти переживания даже в большей мере, чем Арджуна, затронули и настоящих фоджи – служак во втором и третьем поколении.

– Но ведь твои отец и дед бывали здесь, – говорил Арджун Харди. – Это же они помогали колонизации этих земель. Они, должно быть, видели то же, что видели мы. Неужели они никогда не говорили об этом?

– Они смотрели на это другими глазами, – вздыхал Харди. – Они были неграмотной деревенщиной. Вспомни, мы ведь первое поколение образованных индийских офицеров.

– Пусть так, но у них же были глаза и уши, они же общались с местными?

– Правда в том, приятель, что им не было дела, им было наплевать, единственное, что их по-настоящему интересовало, это их собственная деревня.

– Как такое вообще возможно?..

И в последующие недели Арджун часто задумывался: может, именно его поколение выбрали, чтобы оно поплатилось за эту эгоистичную неспособность видеть дальше собственного носа.

С каждым днем, что он проводил в горах, Дину замечал, как меняются его фотографии. Как будто его глаза привыкали к необычным ракурсам, тело приспосабливалось к новым временным ритмам. Его первые снимки чанди были нескладными, с плотной композицией, с потрясающими видами. Он видел это место как средоточие визуальных эффектов – джунгли, горы, руины, резкие вертикали деревьев, наложенные на размытые горизонтали далекого моря, и он старался втиснуть в кадр все эти элементы. Но чем больше времени он проводил на горе, тем меньшее значение имел фон. Масштабность пейзажа одновременно сжимала и расширяла поляну, на которой стояли чанди, она становилась маленькой и уютной, но пропитанной ощущением времени. Вскоре Дину уже не видел больше ни гор, ни лесов, ни моря. Он все ближе и ближе перемещался к чанди, следуя за зернистостью латерита и узорами мха, покрывавшего его поверхность, пытаясь поймать в кадр причудливо чувственные формы поганок, проросших в стыках камня.

Ритм работы менялся неподвластным ему образом. Проходили часы, прежде чем Дину делал единственный снимок, он бродил между камерой и объектом десятки раз, он выставлял значение диафрагмы все меньше и меньше, экспериментировал с длинными выдержками – по несколько минут, порой до получаса. Он словно превращал свою камеру в глаза ящериц, что греются на солнце, замерев на плитах чанди.

Много раз за день необъяснимая суматоха поднималась в окружающих лесах. Стаи птиц с криками срывались с деревьев и метались в небе, только чтобы вновь опуститься ровно на те ветви, откуда взлетели. Каждый такой шум казался Дину предзнаменованием появления Элисон, и пока он прислушивался к причине переполоха – иногда хлопок в карбюраторе грузовика в поместье, иногда идущий на посадку самолет, – чувства его обретали поразительную сонастроенность со звуками леса. Стоило деревьям затрепетать, как он отрывался от работы, напряженно пытаясь уловить шум мотора “дайтоны”. Часто сбегал вниз по тропинке к прогалу в зарослях посмотреть на брод. От разочарования он клял себя последними словами – ну каким надо быть идиотом, чтобы вообразить, будто она решит снова приехать, памятуя о прошлом разе? Да и в любом случае, зачем ей тащиться сюда, если они увидятся за ужином?

Но однажды вдалеке действительно мелькнуло красное пятно, и на другом берегу ручья в тени дерева остановилась “дайтона”. Дину недоверчиво присмотрелся. И в самом деле Элисон. В темно-синем платье, перехваченном широким поясом. Но, вместо того чтобы направиться к броду, она немного спустилась вдоль ручья, к тому самому камню, на котором он сидел каждое утро, болтая ногами в заводи. По тому, как привычно она уселась – вскинув ноги, а потом развернувшись, чтобы погрузить их в воду, – он точно мог сказать, что место это ей привычно, что она часто сюда приходит.

Элисон начала опускать ноги в воду, потянула вверх подол платья. Вода скрыла лодыжки, дошла до коленей, ткань платья ползла все выше, медленно открывая линию бедер. С изумлением Дину обнаружил, что смотрит на Элисон в видоискатель – она была в прозрачном кружке на фоне матового стекла, поразительно отчетливая. Линии в зеркале камеры были четкими, чистыми, прекрасными – изгиб бедра, пересекая видоискатель по диагонали, описывал мягкий эллипс.

Она услышала щелчок и испуганно вздрогнула, пальцы мгновенно отпустили край платья, и ткань упала в воду, надулась, кружась в стремительном потоке.

– Дину? – окликнула она. – Это ты?

У него оставался только один шанс, Дину это понимал и не в силах был остановиться. Он начал спускаться по тропинке с медленной неторопливостью лунатика, неподвижно держа камеру перед собой.

– Дину?

Не отвечая, он продолжал шагать, сосредоточившись на том, чтобы аккуратно переставлять ноги, пока не вышел из зарослей. Взглянув ему в глаза с другого берега запруды, она проглотила слова приветствия, которые готова была произнести.

Дину не останавливался. Он опустил камеру на траву и по песчаному берегу спустился в запруду, точно напротив того места, где сидела Элисон. Вода поднялась ему до колен, потом до промежности, до пояса, почти до груди. Течение потянуло одежду, в тонкие полотняные туфли набился песок и мелкая галька. Он шел медленно, чтобы не упасть, и вот увидел ее ноги в воде, подернутой рябью течения. Он не сводил глаз с поблескивающего потока, а когда ладони коснулись ее ног, откуда-то из глубины легких поднялся глубокий вдох. Дину был уверен, это все вода, в ней все дело – это ручей смыл барьеры страха и сомнения, сковывавшие его руки прежде. Он провел пальцами по изгибу лодыжки, вдоль икры. А потом руки начали двигаться сами по себе, потянув его за собой, между раздвинувшихся коленей, пока внезапно ее бедра не оказались на уровне его лица. Когда губы последовали за руками, это показалось самой естественной вещью в мире – коснуться губами эллиптической округлости бедра, вверх, до того места, где линия начинает разделяться. Здесь он остановился, зарывшись в нее лицом, поднял руки и обнял ее за талию.

– Элисон.

Соскользнув с камня, она встала рядом с ним, оказавшись по шею в воде. Взяв Дину за руку, она повела его обратно через запруду, тем же путем, на другой берег. Рука об руку, в мокрой насквозь одежде, они поднялись по тропинке к разрушенному святилищу. Элисон вела Дину через поляну к каменной платформе, где толстое покрывало мха устилало латерит.

И, взяв за руки, потянула его вниз.

30

Ни Арджун, ни кто-либо еще из 1/1 Джатского не знал, чего ожидать, когда они прибыли в Сунгай Паттани. Перед отбытием из Ипо им вкратце, без подробностей, провели инструктаж о проблемах, с которыми там можно столкнуться. Они знали, что несколько месяцев назад удалось предотвратить мятеж, но все же не были готовы к облаку тревоги, окутавшему базу.

Подразделения, базировавшиеся в Сунгай Паттани, относились к 1-му Бахавалпурскому полку. Между батальонными офицерами и их английскими командирами постоянно случались трения. Командир даже не старался замаскировать свое невысокое мнение об индийских офицерах – называл их “кули” и грозил им тростью. Печально известен был случай, когда он даже пнул офицера. Дела шли настолько плохо, что вынужден был вмешаться лично командующий 11-й дивизией – командира отстранили, а несколько офицеров отправили домой в Индию.

На инструктаже 1/1 Джатам дали понять, что принятые меры существенным образом изменили положение дел, что трудности разрешены. Но уже в первые дни по прибытии в Сунгай Паттани стало ясно, что проблемы Бахавалпуров вовсе не рассосались. За два часа во время первого ужина в столовой Бахавалпуров британские и индийские офицеры обменялись едва ли парой слов. И если напряженность в столовой была очевидна Харди с Арджуном, не менее очевидна она была и подполковнику Бакленду. За следующие два дня подполковник нашел время побеседовать с каждым из своих офицеров в отдельности, дав понять, что братание с 1-м Бахавалпурским не поощряется. В каком-то смысле Арджун был рад тому. Он понимал, что в данных обстоятельствах это правильный подход, и был более чем когда-либо благодарен судьбе, что командиром у него подполковник Бакленд, человек редких достоинства и здравомыслия. Но осознание это не облегчало трудностей, возникавших при попытках избегать общения с офицерами Бахавалпура – некоторых он знал еще по академии.

У Арджуна была отдельная комната, как у всех офицеров 1/1 Джатского. Их казармы – и солдатские, и офицерские – представляли собой деревянные бараки, крытые пальмовыми листьями. Эти сооружения стояли на сваях – для защиты от сырости и термитов. Тем не менее и насекомые, и влажность были неизбежной частью бытования в казармах. Кровати часто подвергались нашествиям муравьев, а с наступлением темноты москитов налетало столько, что, выбираясь из кровати даже на минутку, приходилось заново натягивать всю противомоскитную сетку; с крыши текло, а в шуршащих пальмовых листьях, похоже, обитали крысы и змеи.

Подполковник Бакленд хотел, чтобы 1/1 Джатский использовал время в Сунгай Паттани для боевой подготовки, но обстоятельства словно сговорились, чтобы смешать его планы. Когда солдаты решились войти на территорию окрестных каучуковых плантаций, владельцы запротестовали. От попыток познакомить людей с местностью пришлось отказаться. Потом из медсанчасти начали жаловаться на рост заболеваемости малярией, и в результате отменили ночные учения. Разочарованный крушением планов командир отправил батальон на монотонные работы по сооружению укреплений вокруг базы и аэродрома.

Аэродром в Сунгай Паттани состоял всего из одной взлетной полосы и нескольких ангаров, но это была одна из немногих баз в Северо-Западной Малайе, которая могла похвастаться боевой эскадрильей. Иногда летчиков на базе удавалось уговорить полетать просто так, для развлечения, на толстобрюхих “бленхеймс” и “брюстер буффало”. Арджун несколько раз поднялся так над склонами Гунунг Джерай, глядя сверху на каучуковые плантации и проносясь на бреющем полете над роскошными особняками и виллами. На вершине горы стоял маленький коттедж, служивший конечной точкой прогулок для отдыхающих. Пилоты частенько пролетали так низко над ним, что пассажиры могли помахать туристам, сидевшим за столиками на террасе. Арджун понятия не имел, что Дину живет неподалеку. Он смутно представлял, что семейство Раха владеет долей каучукового поместья в Малайе, но не знал, где именно находится эта плантация. Впервые он узнал об этом, получив письмо от Манджу из Рангуна.

Манджу не знала, где точно сейчас ее брат-близнец, слышала только, что он где-то в Малайе. Она сообщала, что чувствует себя хорошо, что беременность протекает гладко. Но Нил и его родители тревожатся за Дину: тот уехал в Малайю уже несколько месяцев назад, и от него очень давно нет вестей. Они были бы признательны, если бы Арджун отыскал Дину. Он, наверное, остановился в поместье Морнингсайд у Элисон, которая недавно потеряла родителей. К письму был приложен адрес.

В тот же день Арджун арендовал машину и поехал в Сунгай Паттани. Зашел в китайский ресторан, где они с Харди пару раз ужинали. Спросил Ах Фатта, хозяина, и показал ему адрес.

Хозяин вывел его на улицу под тень аркады и указал на стоящий напротив красный родстер. Это машина Элисон, сообщил он, все в городе ее знают. Она пошла в парикмахерскую и вот-вот вернется.

– А вот и она.

На ней был черное шелковое чхёнсам[129] с разрезом от подъема ступни до колена. Волосы обрамляли лицо, как полированный шлем, их глубокий черный блеск резко контрастировал с мягким сиянием кожи.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как Арджун разговаривал с женщиной, и гораздо больше – с того времени, как видел такое поразительно привлекательное лицо. Сняв фуражку, он растерянно вертел ее в руках. Он уже решился перейти дорогу и представиться, как красный автомобиль отъехал от магазина и растаял вдали.

Теперь суета в джунглях и вправду означала скорое появление Элисон. Птицы, срывающиеся с зеленого полога леса, были для Дину знаком спешить к просвету в зарослях – и это в самом деле была Элисон, в одном из своих строгих черных нарядов, которые она носила в конторе. Зная, что Дину ждет, она махала рукой, глядя вверх по склону, и, уже преодолевая ручей, начинала расстегивать блузку и развязывать пояс. Когда она выходила на поляну, одежды на ней уже не было, а он ждал со взведенным затвором фотоаппарата.

Казалось, что те долгие часы, что он провел, настраивая взгляд на восприятие гор, были неосознанной подготовкой именно к этому – к Элисон. Он подолгу думал, куда ее поставить, у какой стены, рядом с какой частью постамента, представлял ее сидящей прямо, прислонившейся к косяку, одна нога вытянута вперед, а другая согнута в колене. В зазоре между ее ногами он замечал полоску на изрытой поверхности латерита или мягкую кучку мха, словно визуальные отголоски изломов, бороздок и изгибов ее тела. Но материальность ее присутствия быстро расстраивала эти тщательно выстроенные композиции. Как только ее тело оказывалось там, где он хотел, что-нибудь тут же виделось не так, он хмурился в свой квадратный холст из матового стекла и возвращался к ней, вставал на колени, мягко погружая кончики пальцев в упругую твердость ее бедер, выискивая мельчайшие изменения в положении лодыжек. Раздвигая ее ноги чуть шире или сводя чуть ближе, он проводил пальцем по треугольной выпуклости лобка, иногда приглаживая его завитки, иногда взъерошивая. В неестественной четкости его видоискателя эти детали, казалось, приобретали монументальное значение, и, стоя на коленях между ее ног, он смачивал палец, чтобы нарисовать тонкий влажный след, поблескивающую ниточку.

Она смеялась над напряженной серьезностью, с которой он производил эти интимные ласки, только чтобы рвануть обратно к камере. Когда пленка заканчивалась, она останавливала его, прежде чем он заряжал другую:

– Нет. Хватит. Сейчас иди сюда.

Элисон нетерпеливо стягивала с него одежду – рубашку, которая вечно была аккуратно заправлена в брюки, майку.

– Почему ты не можешь снять это, когда я прихожу, как делаю я?

– Я не могу, Элисон… – угрюмо ворчал он. – Я не такой…

Она заставляла его сесть на каменную плиту, а затем освобождала его от брюк. Укладывала его навзничь на камень. Он закрывал глаза, сплетал пальцы под головой, пока она опускалась на колени между его ног. Когда в голове прояснялось, он видел, как она улыбается ему блестящим ртом, словно львица над добычей. Черты были совершенны, насколько это вообще возможно, – горизонтальные плоскости лба, бровей и губ, идеально уравновешенные вертикалью прямых черных волос и полупрозрачными нитями, тянущимися от губ.

В его глазах она видела отражение мыслей и, громко расхохотавшись, восклицала:

– Ну уж нет. Этот кадр ты увидишь исключительно в своей голове.

А потом быстро, но тщательно он одевался, заправлял рубашку в брюки, застегивал ремень, завязывал шнурки на парусиновых туфлях.

– Зачем это? – поддразнивала она. – Тебе же сейчас опять придется все это снимать.

Он отвечал серьезно, без улыбки:

– Я должен, Элисон… Когда я работаю, я должен быть полностью одет.

Иногда ей надоедало долго сидеть. И, пока Дину настраивал камеру, она разговаривала сама с собой, перемежая слова на малайском, тамильском и китайском, вспоминала мать с отцом, думала вслух о Тимми.

– Дину, – выкрикнула она однажды в злобном раздражении, – у меня такое чувство, что когда ты смотришь на меня через свою чертову камеру, ты обращаешь на меня больше внимания, чем когда лежишь со мной.

– И почему это плохо?

– Я не просто объект, на который надо наводить объектив. Иногда кажется, что я нужна тебе только за этим.

Увидев, что Элисон всерьез огорчена, он оставил штатив и подсел к ней.

– Так я вижу тебя больше, чем любым другим способом, – сказал он. – Разговаривай я с тобой часами, не мог бы узнать тебя лучше. Я не имею в виду, что это лучше, чем разговоры… просто это мой способ – мой способ понимать… Ты не должна думать, будто мне это легко… Я никогда не снимал портреты, они меня пугали… Такая близость… так долго находиться в чьем-либо обществе – я никогда не хотел делать портреты, а уж обнаженные тем более. Это для меня впервые, и это нелегко.

– Мне это должно польстить?

– Не знаю… Но чувствую, что фотографии помогли мне узнать тебя… И я понял, что ты лучше всех, кого я знаю.

Она весело рассмеялась.

– Только потому, что сделал несколько фотографий?

– Не только.

– Почему тогда?

– Потому что это самый интимный способ узнать кого-либо… или что-либо.

– Ты хочешь сказать, что не узнал бы меня, если бы не камера?

Дину, нахмурившись, посмотрел на свои руки.

– Я могу сказать вот что. Если бы я не провел столько времени с тобой здесь, фотографируя… Я не смог бы сказать с такой определенностью…

– Что?

– Что я влюблен в тебя.

Она от неожиданности выпрямилась, но, прежде чем смогла заговорить, Дину продолжил:

– И еще я знаю…

– Что?

– Что хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

– Замуж! – Она опустила подбородок на колени. – С чего ты взял, что я захочу замуж за того, кто может разговаривать со мной только через объектив?

– То есть нет?

– Я не знаю, Дину. – Элисон нетерпеливо тряхнула головой. – Зачем жениться? Разве нам плохо так?

– Я хочу жениться – чтобы не только так.

– Зачем все портить, Дину?

– Потому что я хочу…

– Ты совсем не знаешь меня, Дину. – Она с улыбкой погладила его по голове. – Я совсем не похожа на тебя. Я своенравна, я избалованна, брат вечно называл меня вздорной. Если бы мы поженились, ты уже через неделю возненавидел бы меня.

– Полагаю, об этом мне судить.

– И для чего нам жениться? Тимми тут нет, как нет больше и моих родителей. Ты видишь, в каком состоянии мой дедушка.

– Но что, если… – Он чуть наклонился и положил ладонь ей на живот. – Что, если тут ребенок?

Она пожала плечами:

– Тогда и посмотрим. А сейчас давай просто наслаждаться тем, что имеем.

Вскоре после их первой встречи, во время которой не было произнесено ни слова, Дину понял, что между ним и Илонго существует некая связь – связь, о которой известно Илонго, но о которой сам он не подозревает. Это понимание возникало постепенно, из последовавших после бесед, подпитываемых вопросами и случайными намеками – интересом Илонго к дому Раха в Рангуне, его вниманием к семейным фотографиям, тем, как словосочетание “твой отец” в его устах постепенно преобразовалось в просто “отец”.

Дину понимал, что его подготавливают – однажды Илонго решит, что момент настал, и тогда поведает о чем-то важном. Странно, но любопытства Дину почти не испытывал, и не только потому, что был целиком сосредоточен на Элисон, но еще из-за самого Илонго. Было в нем что-то настолько внушающее доверие, что Дину не волновался, признавая за ним верховенство.

Если не считать Элисон, Дину видел Илонго чаще, чем кого-либо еще в Морнингсайде, и зависел от него во множестве мелочей – отправить письма, обналичить чек, одолжить велосипед. Когда он решил обустроить темную комнату, именно Илонго помог найти в Пенанге подержанное оборудование.

В одно из воскресений Дину поехал вместе с Илонго в еженедельный тур в Сунгай Паттани с Сая Джоном. Они, как всегда, заглянули в ресторан Ах Фатта, где Сая Джон вручил свой обычный конверт.

– Я делаю это ради своей жены, – сказал он Дину. – Она была хакка[130], по обеим линиям. И всегда говорила, что я тоже хакка, просто никто не мог подтвердить, поскольку я не знал своих родителей.

Потом Дину с Илонго повезли Сая Джона в церковь Христа Царя в пригороде. Церковь была светлой и нарядной, с высоким беленым шпилем и отделанным полированными деревянными балками фасадом. В тени цветущего дерева собралась празднично одетая паства. Ирландский священник в белом облачении увел Сая Джона, похлопывая его по спине:

– Господин Мартинс! Как вы себя чувствуете сегодня?

Дину с Илонго пошли на утренний сеанс в кинотеатр, посмотрели Эдварда Дж. Робинсона в “Я есть Закон”. На обратном пути, забрав Сая Джона, заехали к матери Илонго на миску лапши.

Мать Илонго, преждевременно сгорбившаяся, была близорука. Пока Илонго их знакомил, Дину догадался, что она уже знает, кто он такой. Она попросила Дину подойти поближе и коснулась его лица потрескавшимися мозолистыми пальцами. И сказала на хиндустани:

– Мой Илонго гораздо больше похож на твоего отца, чем ты.

Какой-то частью сознания Дину совершенно точно понял, о чем она говорит, но ответил как будто бы в шутку:

– Да, верно. Я и сам вижу сходство.

За исключением этого напряженного момента, визит прошел благополучно. Сая Джон казался необычайно бодрым, почти прежним. Все съели по несколько порций лапши, а в конце трапезы мать Илонго подала густой молочный чай в стеклянных стаканах. Уходя, все чувствовали – и это вовсе не было неловким, – что визит, начавшийся как встреча незнакомцев, странным образом перерос – и по интонациям, и по характеру беседы – в семейное примирение.

По пути домой они сидели все вместе на переднем сиденье грузовика, Илонго за рулем, а Сая Джон посередине. Илонго явно расслабился, как будто преодолел какое-то препятствие. Но Дину трудно было уложить в голове мысль, что Илонго может быть его наполовину братом. Братом был Нил – тут статус был очевиден. С Илонго совсем иначе. Если уж на то пошло, Илонго был инкарнацией его отца – человеком, каким тот был некогда в юности, гораздо лучшим, чем тот человек, которого знал Дину. И в этой мысли нашлось некоторое утешение.

Тем вечером Дину впервые поделился своими подозрениями с Элисон. После ужина она потихоньку пробралась к нему в комнату, как порой делала, уложив дедушку спать. Посреди ночи она проснулась и увидела, что Дину сидит у окна с сигаретой.

– Что случилось, Дину? Я думала, ты спишь.

– Не мог уснуть.

– Почему?

Дину рассказал, как они заезжали в гости к матери Илонго и что та сказала. Потом пристально взглянул в глаза Элисон и спросил:

– Скажи, Элисон… мне все почудилось или в этом есть нечто?

Она молча пожала плечами, затянувшись его сигаретой.

Он повторил, более настойчиво:

– В этом есть зерно истины, Элисон? Если ты знаешь, то должна сказать мне…

– Я не знаю, Дину. Всегда ходили слухи. Но никто никогда ничего не говорил прямо – во всяком случае, мне. Ты же знаешь, как это бывает – есть вещи, о которых не говорят.

– А ты? Ты веришь в эти… слухи?

– Раньше не верила. А потом дедушка сказал кое-что, что заставило меня изменить мнение.

– Что именно?

– Что твоя мать просила его позаботиться об Илонго.

– То есть она знает – моя мать?

– Думаю, да.

Дину молча закурил следующую сигарету. Элисон опустилась рядом, заглянула ему в лицо.

– Ты огорчен? Зол?

Он улыбался, поглаживая ее обнаженную спину.

– Нет. Я не огорчен… и не более зол, чем всегда. Странная штука, правда – узнать, что за человек мой отец, и совсем не удивиться. Просто теперь мне хочется никогда не возвращаться домой…

Несколько дней спустя Элисон передала письмо, которое только что доставили.

Дину работал в темной комнате, он высунулся, взглянул на конверт: из Рангуна, от отца. Не раздумывая, он разорвал письмо и вернулся к работе.

Вечером за ужином Элисон спросила:

– Дину, ты письмо получил?

Он кивнул.

– Это от твоего отца, да?

– Полагаю, да.

– Ты прочел?

– Нет. Я порвал его.

– И ты не хочешь узнать, о чем он написал?

– Я знаю, о чем он написал.

– И?

– Он хочет продать свою долю в Морнингсайде.

Элисон замерла, потом отодвинула тарелку.

– И ты этого тоже хочешь, Дину?

– Нет. Что касается меня, я намерен остаться здесь навсегда… Я собираюсь устроить фотостудию в Сунгай Паттани и зарабатывать на жизнь своей камерой. Это то, чем я всегда хотел заниматься, – и это место ничуть не хуже любого другого.

31

В тот вечер, когда Илонго привез Арджуна в Морнингсайд-хаус, Дину, Элисон и Сая Джон ужинали в столовой за длинным столом красного дерева. На стенах мягко светились бамбуковые бра, придуманные Эльзой.

Предвкушая, как удивится Дину, Илонго широко улыбался.

– Смотрите, кого я привез.

В комнату вошел Арджун, держа фуражку в руках. Портупея поблескивала в золотистом свете бамбуковых бра.

– Арджун?

– Привет. – Обойдя стол, Арджун похлопал Дину по плечу: – Рад видеть тебя, старина.

– Но, Арджун… – растерянно привстал Дину, – что ты тут делаешь?

– Я все вам расскажу, – улыбнулся Арджун. – Но, может, сначала представишь меня?

– Да, конечно. – Дину повернулся к Элисон: – Это Арджун. Зять Нила – брат-близнец Манджу.

– Рада вашему приезду. – Элисон наклонилась к Сая Джону и мягко проговорила ему прямо в ухо: – Дедушка, это зять Дину. Его прислали на военную базу в Сунгай Паттани.

Теперь настал черед Арджуна удивляться:

– Как вы узнали, что меня перевели в Сунгай Паттани?

– Я видела вас в городе.

– Неужели? Удивительно, что вы заметили меня.

– Разумеется, заметила. – И Элисон, запрокинув голову, весело рассмеялась. – В Сунгай Паттани каждый чужак на виду.

– А мне ты ничего не сказала, Элисон, – встрял Дину.

– Я просто увидела мужчину в форме. Откуда мне было знать, что это твой зять?

– А я догадался, – сказал Илонго. – Догадался сразу, как увидел.

– Точно, – кивнул Арджун. – Я зашел в контору поместья спросить про Дину. И еще рот раскрыть не успел, как он говорит: “Вы зять господина Нила?” Меня прямо как обухом по голове. Говорю: “Откуда вы знаете?” – а он: “Господин Дину показывал мне фотографии со свадьбы вашей сестры”.

– Так оно и было.

Дину вспомнил, что в последний раз они с Арджуном виделись два года назад в Калькутте. Арджун, похоже, слегка подрос за это время – или просто форма ему тесновата? Хотя Арджун всегда был высоким, Дину еще никогда не чувствовала себя таким маленьким в его обществе, как сейчас.

– Что ж, – жизнерадостно продолжила Элисон, – вы, должно быть, не прочь перекусить – и вы, и Илонго.

Стол был уставлен десятками маленьких разноцветных китайских плошек с едой. Большая часть их так и стояли нетронутыми.

Арджун жадным взором обвел стол:

– Настоящая еда, наконец-то…

– А что, – удивилась Элисон, – на базе вас не кормят?

– Ну, думаю, они стараются.

– Здесь вполне хватит на двоих, – Элисон обвела рукой стол, – устраивайтесь. Илонго, ты тоже. Кухарка вечно жалуется, что мы возвращаем еду, даже не попробовав.

– Я не могу остаться, – помотал головой Илонго.

– Уверен?

– Да, мама ждет.

Илонго ушел, оставив свободным место рядом с Элисон. Арджун сел, и Элисон принялась накладывать ему на тарелку одно блюдо за другим.

– Это называется айям лимау пурут – цыпленок с листьями лайма и тамариндом, а это самбал[131] с креветками в листьях пандануса, а это пряные баклажаны в соусе белакан, а вон там чинкалок с чили – креветки, маринованные в лаймовом соке. А здесь рыба, приготовленная на пару с бутонами имбиря…

– Какое пиршество! И это ваш обычный ужин?

– Моя мама всегда гордилась своей кухней, – сказала Элисон. – И теперь это стало семейной традицией.

Арджун с аппетитом накинулся на еду.

– Это восхитительно!

– Ваша тетушка Ума тоже любила местную кухню. Помнишь, Дину? Еще в то время?

– Верно, – кивнул Дину. – Кажется, у меня даже есть фотографии.

– Никогда не пробовал ничего подобного, – признался Арджун. – Как это называется?

– Это кухня ньонья, – объяснила Элисон. – Один из величайших секретов мира, как любила говорить моя мама.

Неожиданно заговорил Сая Джон:

– Все дело в цветах.

– В цветах, дедушка?

Сая Джон взглянул на Арджуна на миг прояснившимися глазами.

– Именно – цветы в еде. Бунга кентан и бунга теланг – цветки имбиря и синие цветы. Это они придают еде необычный вкус. Так всегда говорит Эльза. – Тень скользнула по лицу, и глаза его вновь затуманились. – Надо не забыть отправить телеграмму Мэтью и Эльзе, – обратился он к Элисон. – Они должны заехать в Малакку на обратном пути.

Элисон резко встала.

– Прошу извинить нас, – кивнула она Арджуну. – Дедушка устал. Я должна отвести его в постель.

– Разумеется. – Арджун вскочил.

Элисон помогла Сая Джону подняться и медленно повела его к дверям. У выхода она обернулась к Арджуну:

– Очень приятно, когда гостю нравится наша еда, – кухарка вечно ворчит, что Дину ничего не ест. Она будет счастлива, что вам понравилась ее стряпня. Вы обязательно должны зайти к нам еще.

– Непременно, – усмехнулся Арджун. – В этом можете не сомневаться.

Голос Элисон звучал так тепло и нежно, Дину не слышал этих ноток прежде. Он ощутил внезапный приступ ревности.

– Ну что ж, старина, – добродушно сказал Арджун, – ты в курсе, что дома все с ума сходят от беспокойства?

Дину вздрогнул.

– Нет. И незачем так орать.

Он никак не мог собраться с духом, чтобы продолжить беседу с Арджуном.

– Ну прости, – хохотнул Арджун, – я вовсе не хотел тебя огорчать…

– Уверен, что не хотел.

– Я получил письмо от Манджу, так и узнал, где тебя искать.

– Понятно.

– Она сказала, что они давно не получали от тебя весточек.

– Надо же…

– Что мне им передать?

Дину поднял голову и очень медленно произнес:

– Ничего. – И безучастно добавил: – Я бы хотел, чтобы ты ничего им не говорил…

– Могу я узнать почему? – вопросительно приподнял бровь Арджун.

– Тут нет никакой загадки, – пожал плечами Дину. – Видишь ли… отец отправил меня в Малайю, потому что он хочет продать нашу долю в Морнингсайде.

– И что?

– Но я, попав сюда… решил, что это неудачная мысль.

– Ты полюбил это место, насколько я догадываюсь?

– Не совсем так. – Дину посмотрел прямо в глаза Арджуну. – Дело в Элисон.

– В каком смысле?

– Ну, ты же видел ее…

– Видел, – кивнул Арджун.

– Значит, ты понимаешь, что я имею в виду.

– Ты, кажется, хочешь мне что-то сказать, Дину. – Арджун отодвинул стул. – Дай-ка угадаю – ты пытаешься сказать, что запал на нее?

– Вроде того.

– Понятно. И думаешь, она к тебе тоже неравнодушна?

– Думаю, да.

– Она тебе что, не сказала?

– Нет… не словами.

– Надеюсь, ты не ошибаешься. – Арджун опять рассмеялся, блеснув идеальными зубами. – Должен признаться, не уверен, что такому парню, как ты, подходит такая женщина, как она.

– Это не имеет значения, Арджун… – Дину вымученно улыбнулся. – В моем случае мне приходится в это верить…

– А с чего так?

– Понимаешь, я не такой, как ты, Арджун. Мне всегда было нелегко сходиться с людьми, особенно с женщинами. Если что-то пойдет не так… у нас с Элисон… Я не знаю, как справлюсь…

– Дину, я правильно понимаю, что ты меня предупреждаешь – советуешь держаться подальше?

– Наверное, да.

– Ясно. Но, знаешь, в этом нет нужды.

– Отлично. – Дину почувствовал, что улыбается. – Что ж, значит, вопросов нет.

Арджун посмотрел на часы и встал:

– Итак, ты выразился достаточно ясно. Так что, пожалуй, я пойду. Передашь мои извинения Элисон?

– Да, конечно.

Они вместе вышли через парадную дверь. “Форд V8” Арджуна стоял у входа. Открыв дверцу, Арджун протянул руку:

– Рад был повидаться, Дину. Пускай и недолго.

Дину внезапно устыдился собственных чувств.

– Я не собирался выгонять тебя, Арджун… – виновато сказал он. – Пожалуйста, не думай, что тебе здесь не рады. Ты можешь вернуться… Скоро… Уверен, Элисон будет приятно.

– А тебе?

– И мне.

– Уверен? – весело спросил Арджун.

– Конечно. Ты должен… должен еще приехать.

– Тогда приеду, если не возражаешь, Дину. Было бы неплохо время от времени сбегать с базы.

– Почему? Там что-то не так?

– Не то чтобы не так, но не всегда так спокойно, как должно быть…

– Почему?

– Не знаю, как объяснить, Дину. С тех пор как нас перебросили в Малайю, все изменилось.

Вторжение Арджуна в их жизнь напоминало смену времени года. Он заезжал почти ежедневно, часто привозил с собой Харди или еще кого-нибудь из приятелей. Сунгай Паттани стал теперь штаб-квартирой 11-й Дивизии, и Арджун встретился со множеством старых друзей и приятелей. По вечерам они собирались своей компанией и уезжали с базы на любом транспортном средстве, какое оказывалось под рукой, – иногда на арендованной машине, порой на казенном “форде”, а иногда даже на мотоцикле “харлей-дэвидсон”. Обычно они заявлялись с наступлением темноты, с включенными фарами и победными гудками.

– Они здесь! – Элисон бежала вниз предупредить кухарку.

Ей явно нравились эти визиты, Дину не сомневался – ей доставляет удовольствие, что в доме вновь полно людей. Элисон появлялась в одежде, о существовании которой у нее он даже не подозревал, до сих пор он видел Элисон только в скромных платьях в конторе и иногда в шелковом чхёнсам. А сейчас из шкафов высыпались целые вороха ярких изысканных нарядов – элегантные шляпки и платья, которые ее мать заказывала в Париже в период расцвета Морнингсайда.

Почти каждый вечер дом оглашался командными голосами и громким смехом. Они, кажется, только и делали, что беспрерывно смеялись, эти молодые офицеры, – малейшая шутка заставляла их взрываться от хохота, восторженно колотя друг друга по спине. Обычно они приносили с собой виски, джин или ром. Иногда вместе с ними приезжал Кишан Сингх, чтобы обслуживать и подавать напитки. Они рассаживались на террасе, потягивая стенга[132] и джин слинг. На обеденном столе мгновенно появлялось невероятное количество еды. Элисон приглашала гостей в столовую, а потом Арджун перехватывал инициативу, угощая друзей и рассказывая в мельчайших подробностях про каждое блюдо: “Гляньте сюда, это утка – она тушилась в соке сахарного тростника, вы в жизни ничего подобного не пробовали. А вот тут – видите эти креветки? Они приготовлены с цветами, с бутонами имбиря, это и придает им такой восхитительный вкус…”

Дину наблюдал за действом, как зритель в цирке, пусть и понимал, что роль хозяина должна принадлежать ему. Но с каждым из таких вечеров он чувствовал, как его присутствие в доме все уменьшается, съеживается. И неважно, заявлялся Арджун один или в компании друзей. Он, казалось, умел заполнить все пространство одним собой. Нельзя отрицать, в нем было нечто неотразимо притягательное – уверенность в себе, привычка командовать, неукротимый аппетит. Дину было ясно, что тягаться с Арджуном ему нечего и надеяться.

После каждого ужина Арджун заводил граммофон и убирал ковры с паркетного пола. Он и его друзья по очереди танцевали с Элисон. Для Дину стало откровением, что она прекрасно танцует, лучше, чем все, кого он знал, прямо как актриса в кино – с легкостью, точностью и энергией словно бы неисчерпаемой. Среди мужчин лучшим танцором был Арджун. В конце вечера он обычно ставил свою любимую пластинку, и оркестр Томми Дорси играл “С тобой я становлюсь сентиментальным”. Все остальные отступали, чтобы освободить им место, и когда пластинка со скрежетом останавливалась, комната взрывалась аплодисментами. После этих вечеров Элисон, кажется, с трудом вспоминала, что Дину вообще существует.

Время от времени Арджун объявлял, что ему удалось выпросить бензина у “парней пилотов” с аэродрома. Тогда они отправлялись в экспедицию, иногда только втроем, иногда в составе большой компании. Одна из таких вылазок привела их в коттедж на вершине Гунунг Джерай. Группа пилотов экспроприировала это место для вечеринки, все они должны были стать гостями Арджуна.

Они взяли штабной “форд”. Чтобы попасть на вершину, нужно было объехать вокруг горы, через тихие кампонги[133] с мечетями в тени пальм. Детишки на рисовых полях махали им вслед, поднимаясь на цыпочки, чтобы высунуться над тяжелыми стеблями. Стоял облачный ноябрьский день, прохладный бриз тянул с моря.

Дорога, которая вела на вершину, была немногим лучше деревенской грунтовки. Она петляла по склону, круто поднимаясь. Склон густо порос лесом, и дорога местами вилась сквозь заросли джунглей. Здесь было на несколько градусов прохладнее, чем в долине, а солнце скрыто плотной, текучей пеленой облаков. Наверху растительность резко закончилась и появилось здание горного приюта, он немного напоминал английский коттедж, за исключением того, что по периметру был окружен балконом, с которого открывался невероятный вид на побережье и окрестные равнины.

На балконе толпились военные в серой, синей, хаки и бутылочно-зеленой форме. На фоне униформы мелькали яркие платья нескольких женщин. Где-то внутри здания играл оркестр.

Арджун с Элисон ушли в дом танцевать, а Дину оказался предоставлен самому себе. Он прошелся по балкону, мимо столов, накрытых развевающимися на ветру белыми скатертями. Вид на равнину застилали облака, налетевшие с моря. Но по временам ветер разрывал облачный покров, открывая умопомрачительные картины, он увидел Сунгай Паттани у подножия горы, сотни акров каучука, тянущиеся во всех направлениях. Вдали разглядел скалистые вершины острова Пенанг и торчащие пальцы причалов порта Баттерворт. Широкой лентой через равнину тянулось шоссе, приближаясь с южной стороны долины и исчезая к северу, где проходила граница. На западе лежало Андаманское море, окрашенное во все цвета заката.

В следующий же ясный день, пообещал себе Дину, он захватит сюда камеру. Впервые в жизни он пожалел, что не научился водить автомобиль, любые усилия были бы оправданы только ради этого вида.

Назавтра Арджун явился в Морнингсайд в неурочный час – в одиннадцать утра. Он приехал на мотоцикле – “харлей-дэвидсон”, машине с осиной талией и голубиной грудью, – окрашенном в тусклый военный зеленый. Сбоку была прицеплена коляска. К дому Арджун подкатил от здания конторы вместе с сидящей в коляске Элисон.

Дину работал в темной комнате, когда Арджун с порога заорал:

– Дину! Спускайся. У меня новости!

– Что?.. – слетел по лестнице вниз Дину.

Арджун с хохотом хлопнул его по спине:

– Ты стал дядей, Дину, – как и я. Манджу родила ребенка – девочку.

– О… Я рад…

– Мы едем праздновать. Давай с нами.

– Куда вы собрались?

– К морю. Запрыгивай позади меня.

Дину посмотрел на Элисон, та отвернулась. Он почувствовал, как ноги наливаются свинцом. Последние дни он изо всех сил старался не отставать от этих двоих, но он не мог стать тем, кем не являлся. Он не желал быть рядом только для того, чтобы его присутствие тяготило ее, как напоминание, – все что угодно, только не это.

– Не думаю, что вы на самом деле хотите моего общества, – тихо произнес Дину.

Они хором запротестовали.

– Дину, что за чушь!

– Да брось, Дину. Не валяй дурака.

Дину отвернулся.

– Мне нужно закончить работу. А вы поезжайте. Расскажете обо всем, когда вернетесь.

Он ушел в дом, поднялся на второй этаж. Услышав кашляющий звук мотоциклетного стартера, не удержался, чтобы не выглянуть в окно. “Харлей” несся по дорожке к выезду из поместья. Мелькнул платок Элисон, развевающийся, как флаг.

Вернувшись в темную комнату, он ощутил резь в глазах. Раньше он всегда мог рассчитывать на темную комнату – ее умиротворяющая обстановка, тусклый красный свет были неизменным источником покоя. Но сейчас свет казался слишком ярким, невыносимым. Он выключил лампу и сел, скорчившись, на полу, обхватив колени.

Предчувствия с самого начала его не подвели. Он знал, что Арджуну нельзя доверять, – и Элисон тоже, после его появления. Но что он мог сделать? Они взрослые люди, и у него нет по большому счету никаких претензий к ним.

Он коснулся лица и обнаружил, что оно мокрое. И разозлился на себя: если и существовал какой-то принцип, на котором он хотел построить свою жизнь, так это принцип никогда не жалеть себя, – он знал, что этой дороге нет конца, стоит только однажды ступить на нее.

Дину поднялся и принялся в темноте бродить по комнате, припоминая размеры, форму и расположение каждого предмета мебели и каждой мелочи. Он считал шаги и каждый раз, натыкаясь на стену или ударяясь о что-либо, начинал считать сначала.

Он принял решение. Он уйдет. Элисон потеряла к нему интерес, это ясно, и оставаться в Морнингсайде нет никакого смысла. Прямо сейчас соберет вещи, переночует в доме у матери Илонго. А завтра поедет в Пенанг, дождется парохода, который увезет его обратно в Рангун.

Мотоцикл несся строго на запад, по дороге, которая постепенно сжалась до истертой ленты асфальта, окаймленной пылью и песком. Они проехали через небольшой городок с мечетью, увенчанной голубым куполом, а потом впереди возникло море, сияющее синевой. Волны плавно вползали на длинную песчаную отмель. Дорога повернула налево, параллельно пляжу. Они въехали в маленькую деревушку, и тут дорога закончилась. На рыночной площади пахло соленой водой и сушеной рыбой.

– Мы оставим мотоцикл здесь? – спросила Элисон.

– Нет, – рассмеялся Арджун, – незачем. Поедем дальше. Этот “харлей” пройдет где угодно.

Жители деревни сбежались поглазеть, как они проезжают через рынок, пробираясь в узкие щели между хижинами. Когда они поднялись на дюну, отделявшую селение от моря, мотоцикл взревел. Песок ослепительно белел под полуденным солнцем. Арджун не сворачивал с края пляжа, где тонкий ковер сорняков удерживал слой почвы. Он ехал медленно, петляя между согнутыми ветром стволами кокосовых пальм.

Деревня осталась далеко позади, они въехали в бухту, окруженную панданусами. Пляж представлял собой узкую белую полоску песка. У самого входа в бухту, не больше чем в сотне ярдов от берега, торчал крошечный островок, поросший густым лесом, с зеленым кустарником и карликовыми соснами.

– Давай остановимся здесь, – попросила Элисон.

Арджун закатил мотоцикл в тень, поставил его на подножку. Они сбросили обувь, Арджун закатал брюки и побежал по раскаленной полоске пляжа прямо в воду. Начался отлив, море было спокойным, волны ласково гладили берег. Вода была такой чистой, будто увеличительное стекло поднесли к меняющимся узорам морского дна, и казалось, что оно выложено разноцветной мозаикой.

– Давай искупаемся, – предложил Арджун.

– У меня с собой ничего нет.

– А неважно. – Арджун уже расстегивал форменную рубашку. – Здесь никого нет.

Элисон надела на прогулку повседневное хлопковое платье. Сперва она приподняла было подол, чтобы не замочить, но сейчас отпустила. Вода быстро пропитала ткань до самой талии.

– Да брось, Элисон. Это место целиком наше. – Полы рубашки Арджуна уже свободно свисали, пуговицы расстегнуты.

– Ну уж нет, – рассмеялась она, – сейчас декабрь. Ты должен уважать нашу зиму.

– Но ведь не холодно. Давай же. – Он потянул ее за руку, кончик языка смешливо высунулся между зубами.

Пальцы тонули в песке, сквозь прозрачную воду она увидела причудливый изгиб раковины, закопанной у ее ног. Элисон сунула руку в воду. Раковина оказалась неожиданно тяжелой и большой, ее пришлось держать двумя руками сразу.

– Что это? – заглянул через плечо Арджун.

Его форменные брюки промокли почти до пояса.

– Это наутилус.

Раковина имела эллиптическое отверстие с одного конца, как рог, внутри она была насыщенного перламутрового цвета, с серебристым отливом. А само тело раковины было свернуто почти в идеальную спираль. Спираль заканчивалась в центре крошечным выступом, напоминавшим сосок.

– Откуда ты знаешь, как это называется? – удивился Арджун. Он разглядывал раковину, стоя у Элисон за спиной, и подбородок его чуть касался ее макушки.

– Дину показывал мне фотографию похожей ракушки. Он считает, это один из величайших снимков на свете.

Его руки потянулись к ее плечам и дальше, окружая тело. Ладони легли на раковину, пальцы переплелись с ее пальцами, она чувствовала его влажные ладони поверх своих. Арджун провел большим пальцем по краю перламутрового устья, по линии, опоясывающей выпуклую форму, к крошечной, похожей на сосок точке, венчавшей центральный холмик раковины.

– Мы должны…

Элисон чувствовала его дыхание на своих волосах.

– Мы должны захватить ее для Дину. – Голос Арджуна внезапно стал хриплым. Он убрал руки и шагнул назад. – Пойдем на разведку, – предложил он, указывая в сторону островка у входа в бухту. – Держу пари, мы туда сможет дойти. Вода низкая.

– Я не хочу мочить платье, – улыбнулась она.

– Тебе и не придется. Если станет глубоко, я понесу тебя на спине.

Он взял ее за руку и потянул на глубину. Вода постепенно дошла до пояса, а потом песчаное дно вновь начало подниматься, образуя склон к берегу острова. Арджун пошел быстрее, потянув Элисон за собой. Добравшись до берега, они уже бежали. Промчались по выжженной солнцем полоске песка в тенистую глубину острова. Элисон упала на спину на мягкую песчаную землю, глядя в небо. Вокруг плотной стеной росли кусты пандануса, закрывая их от берега.

Арджун шлепнулся на живот рядом с ней. Элисон все еще держала в руках наутилуса, он высвободил раковину из ее ладоней, положил ей на грудь и принялся водить пальцем по спиральным завиткам.

– Как красиво, – выдохнул он.

Элисон видела, как сильно он ее хочет; в настойчивости его желания было нечто непреодолимое. Когда его ладонь соскользнула с раковины, она не предприняла никаких попыток остановить его. С этого момента, когда уже было слишком поздно, все изменилось.

Словно и он и она были не здесь, словно тела их подчинялись какой-то неотвратимости, а не желанию, их будто накрыло опьянением от когда-то виденных ими образов – картин, песен, танцев. Их самих точно и не существовало вовсе, – два незнакомца, тела которых лишь выполняли некую функцию. Она вспомнила, как это было с Дину, его предельную сосредоточенность на происходящем, ощущение, что время замерло. Только сейчас, во время этого соития отсутствующих, она постигла, что значит полное присутствие, когда зрение, сознание и осязание сливаются в нечто единое и ты одновременно созерцаешь и являешься объектом созерцания.

Когда Арджун скатился с нее, она заплакала, села, натянула платье, обхватила колени. Он испуганно подскочил.

– Элисон, что случилось? Почему ты плачешь?

Она лишь мотала головой, уткнувшись лицом в колени.

Он не отставал.

– Элисон, я не хотел… Я думал, ты хочешь…

– Ты не виноват. Я тебя не виню. Только себя.

– В чем, Элисон?

– В чем? – Она недоуменно посмотрела на него. – Как ты можешь после этого как ни в чем не бывало задавать такие вопросы? А как же Дину?

– Элисон. – Он с усмешкой взял ее за руку. – Дину не нужно об этом знать. Зачем рассказывать ему?

– Пожалуйста, – она оттолкнула его руку, – не прикасайся ко мне.

А потом они услышали голос, зовущий издалека, достаточно громкий, чтобы перекрыть плеск волн.

– Сахиб!

Арджун натянул мокрую форму и поднялся на ноги. На берегу стоял Кишан Сингх, рядом с ним мотоциклист точно на таком же “харлее”, как тот, на котором приехал Арджун.

Кишан Сингх размахивал листком бумаги:

– Сахиб!

– Элисон, что-то случилось. Донесение с базы.

– Иди. – Она сейчас могла думать лишь о том, как бы поскорее броситься в воду и смыть с себя ощущение его прикосновений. – Я буду через минуту.

Арджун побрел к берегу. Кишан Сингх ждал у самой кромки воды, глаза его на мгновение встретились с глазами Арджуна. И было в его взгляде что-то, заставившее Арджуна замедлить шаг и присмотреться. Но Кишан Сингх уже вытянулся по стойке смирно, отдал честь, невидяще глядя прямо перед собой.

– Что это, Кишан Сингх?

– Харди-сахиб прислал. – Он протянул конверт.

Арджун разорвал конверт, развернул записку. Когда Элисон вышла из воды и направилась к ним, Арджун все еще хмурился.

– Что такое? – спросила она.

– Я должен возвращаться. Прямо сейчас. Похоже, происходит что-то серьезное. Мы уходим из Сунгай Паттани – мой батальон, точнее.

– Ты уезжаешь? – Элисон уставилась на него, словно не веря своим ушам.

– Да. – Он покосился на нее. – Ты рада – верно?

Она пошла прочь, не отвечая, он поспешил следом. Когда они оказались на гребне дюны, вне поля зрения Кишана Сингха, он с внезапной ожесточенностью развернул ее лицом к себе:

– Элисон, ты мне не ответила.

Она сердито прищурилась:

– Не смей разговаривать со мной таким тоном, Арджун. Я не твой денщик.

– Я задал тебе вопрос.

– Какой?

– Ты рада, что я уезжаю?

– Если ты и в самом деле хочешь знать, – равнодушно произнесла она, – то ответ – да.

– Но почему? – Он смущенно запнулся. – Ты поехала сюда, потому что сама хотела. Я не понимаю, почему ты злишься на меня?

– Я не злюсь, – покачала она головой. – Я совсем не злюсь, ты ошибаешься. Нет никакого смысла злиться на тебя, Арджун.

– О чем ты, черт возьми?

– Арджун, ты не отвечаешь за то, что делаешь, ты игрушка, предмет, оружие в чужих руках. Твой разум не присутствует в твоем теле.

– Что за хрень… – Он сам себя оборвал. – Тебе это сходит с рук только по одной причине, – прорычал он, – только потому, что ты женщина…

Она видела, что он на волосок от того, чтобы ударить ее, и странным образом ей вдруг стало его жалко. А потом Элисон поняла, что всегда жалела его и именно поэтому пошла с ним утром на пляж. Она увидела, что, несмотря на всю свою щедрость, широкие жесты и внушительность, Арджун – человек без внутреннего стержня, его самосознание слишком хрупко; теперь она отчетливо понимала, что Дину гораздо более сильный и цельный. Наверное, именно поэтому она стремилась испытать Дину на прочность, быть с ним жестокой, даже рискуя его потерять. Эта мысль испугала Элисон.

Она торопливо направилась к “харлею”.

– Ладно, давай уже! Отвези меня обратно в Морнингсайд.

Часть шестая

Фронт

32

1/1 Джатский покидал Сунгай Паттани ранним вечером. Колонна грузовиков выехала с базы в северном направлении. По прибытии в город Алор Стар их выгрузили на железнодорожной станции и приказали ждать дальнейших инструкций. Рядовые расположились на одном конце платформы, офицеры – на другой.

Такой крошечной и очаровательной станции Арджун еще не видел, она походила на игрушечную версию тех вокзалов, на которых он бывал в Индии. Единственная узкая платформа под низким черепичным навесом. Горшки с маленькими пальмами свисали с балок, а деревянные колонны вдоль платформы были окутаны цветущими кустами бугенвиллеи.

Подполковник Бакленд задержался в штабе дивизии и прибыл позже. В полночь он собрал всех офицеров, чтобы сообщить оперативную информацию. Предстоят кардинальные изменения в тактике, сказал он. По всем признакам японцы вот-вот вступят в войну – вероятно, их вооруженные силы готовятся к нападению на Малайю с севера. Для предотвращения этого оперативная группа должна проникнуть глубоко в Сиам, чтобы защитить восточное побережье, это станет упреждающим ударом, не позволит японцам без сопротивления высадиться на побережье. Ключевую роль в этой операции должен сыграть 1/1 Джатский. Команда к погрузке будет отдана за полчаса. На рассвете они двинутся на север с целью занять плацдарм возле курортного города Сингора. Подполковник Бакленд продиктовал координаты, офицеры записали.

После инструктажа Арджун расстелил карту прямо на платформе, под голой лампочкой, смахивая тут же налетевших насекомых. Указательный палец дрожал от волнения, когда он вел им по красной линии дороги, тянувшейся к плацдарму. Вот оно – результат многих лет подготовки, ожидание наконец закончилось. Арджун оглядел украшенную цветами платформу: какое же неподходящее место для начала крупной военной операции.

Уснуть было невозможно. Часа в три Кишан Сингх принес ему чай в эмалированной кружке. Арджун с благодарностью выпил, не спрашивая, где денщик его раздобыл. Харди мирно похрапывал рядом в кресле, тюрбан завалился назад. Арджун встал, прошелся по платформе, пробираясь мимо спящих рядовых. В кабинете начальника станции горел свет, он заглянул туда.

Начальник станции был из христиан с Гоа. Он крепко спал прямо за столом. На полке стоял радиоприемник. Арджун обошел стол и включил радио. Рассеянно покрутил ручки настройки. Вскоре в потрескивании помех прорезался голос диктора: “…тяжелые бои возле Кота Бару…”

Кота Бару находится в восточной части Малайи – Арджун знал это от приятеля, служившего там. Маленький захолустный прибрежный городок. Арджун сделал погромче и прислушался, теперь диктор говорил о массированном десанте японцев на побережье, Арджун уловил название Сингора – город, который они должны занять завтра. Он опрометью бросился по платформе к залу ожидания, где остался командир.

– Сэр!

Командир и капитан Пирсон дремали в креслах.

– Началось, сэр! Японцы высадились.

– Невозможно, лейтенант. – Командир выпрямился в кресле.

– По радио объявили, сэр.

– Где?

Арджун проводил их к начальнику станции. Солдаты на платформе зашевелились, почувствовав – что-то происходит. Арджун распахнул дверь кабинета. Мужчина за столом очнулся, сонно потер глаза. Арджун обогнул его и включил радио на полную громкость. Голос диктора заполнил помещение.

Вот так они и узнали, что их упреждающий удар был упрежден операцией беспрецедентного масштаба, включавшей одновременные удары по целям, находившимся в тысячах миль друг от друга, – бомбардировка Пёрл-Харбор и высадка десанта на Малайском полуострове. Сингора, город, который должен был стать их целью, был оккупирован одним из первых.

– Джентльмены, – улыбнулся офицерам подполковник Бакленд, – если мои знания об армии хоть чего-то стоят, я бы посоветовал вам устраиваться поудобнее здесь. Может пройти некоторое время, прежде чем мы получим хоть какие-то вести от командования…

В его иронических интонациях было нечто очень успокаивающее, оттого, слушая командира, Арджун и представить не мог, что им грозит беда.

В Алор Стар находился большой аэродром, и с первыми лучами солнца эскадрилья “бленхеймов” поднялась в воздух. 1/1 Джаты ликовали, когда самолеты прогудели над станцией. Пару часов спустя “бленхеймы” вернулись с пустыми баками. А через несколько минут после их возвращения из-за горизонта с гулом появилось звено японских бомбардировщиков. Они атаковали аэродром плотным строем в тот самый момент, когда стоявшие на заправке “бленхеймы” были особенно уязвимы. В мгновение ока самолеты охватило пламя. Время налета было выбрано сверхъестественно точно. Не могло быть никаких сомнений, что враг получил сообщение от шпиона или местного информатора.

В тот же день подполковник Бакленд в сопровождении нескольких офицеров приехал на аэродром. Медсанчасть разбомбили, вокруг стоял сильный запах лекарств. На взлетном поле вокруг “бленхеймов” расплавился асфальт. Вдали виднелся ряд хижин. Они служили казармой для малайских вспомогательных войск, охранявших аэродром. Но вокруг не видно было ни одного солдата. Арджуна отправили на поиски. Он обнаружил казармы в идеальном порядке: койки заправлены, рядом с каждой висит вещмешок. Винтовки аккуратными рядами стояли вдоль стен, как того требовали правила. И ни души. Было совершенно очевидно, что, проведя ежедневную приборку казарм, солдаты просто тихо дезертировали.

Ночь Дину провел на раскладушке на террасе дома матери Илонго. Проснулся он рано. Илонго и его мама еще спали. Дину посмотрел на часы. Поезд в Пенанг отправляется не раньше полудня, времени у него достаточно.

Он вышел из хижины, посмотрел на горы. Свет уже начинал меняться, лес постепенно оживал. Ему вдруг пришло в голову, что он никогда не снимал чанди в это время суток. Заметив велосипед Илонго, прислоненный к дверям, Дину решил сгонять в горы.

Он быстро собрал оборудование и покатил – энергичнее обычного. У ручья он отказался от своего привычного ритуала, вместо этого сразу поднялся к поляне и установил штатив. Он как раз менял пленку, когда первые штурмовики пролетели над Гунунг Джерай. Сначала он не обратил внимания, предполагая, что самолеты садятся на базе в Сунгай Паттани. Но спустя несколько минут, когда лес содрогнулся от взрывов, Дину понял, что произошло нечто чрезвычайное. И когда над головой показалось следующее звено бомбардировщиков, он присмотрелся внимательнее. Самолеты летели низко, так что опознавательные знаки не спутаешь. Это были японцы.

Дину сразу подумал об Элисон. Он не виделся с ней с того момента, как они с Арджуном уехали на пляж, но помнил, что на следующий день она собиралась в Сунгай Паттани, об этом шла речь еще накануне. У нее там были какие-то дела.

А вдруг сейчас она как раз в городе? Дину, даже не собрав штатив, бросился к велосипеду. Сначала он помчался в Морнингсайд-хаус, где кухарка подтвердила, что Элисон уехала рано утром, на “дайтоне”. Убегая, Дину заглянул к Сая Джону. Тот мирно дремал в кресле на террасе.

Спускаясь к конторе поместья, Дину заметил толпу, собравшуюся на площадке. Подрулив ближе, он увидел Илонго, который стоял на табуретке и обращался к людям на тамильском. Поймав его взгляд, Дину махнул рукой.

– Что происходит, Илонго?

– Ты что, не слушаешь радио?

– Нет…

– Японцы вступили в войну. Аэродром в Сунгай Паттани разбомбили.

Дину молчал, переваривая информацию.

– Сегодня утром Элисон собиралась в Сунгай Паттани… – сказал он наконец. – Мы должны съездить туда и выяснить, все ли с ней в порядке…

– Я сейчас не могу. – Илонго указал на собравшихся людей: – Они ждут…

– Зачем? Что им нужно?

– Управляющие некоторых поместий в округе закрыли конторы и уехали в Сингапур. Наши люди встревожены. Они хотят быть уверены, что им заплатят… – Илонго сделал паузу, порылся в карманах и извлек связку ключей: – Вот, поезжай. Возьми грузовик.

Дину вернул ключи:

– Я не умею водить.

– Тогда подожди, я скоро закончу.

С балкона конторы Дину наблюдал, как Илонго разговаривает с народом. Собрание тянулось, казалось, целую вечность, только к полудню толпа начала понемногу рассасываться. Наконец Илонго завел грузовик, и они поехали в сторону Сунгай Паттани.

И вскоре наткнулись на другую толпу. Авианалет закончился всего несколько часов назад, но люди хлынули из города, запрудив дороги. Многие шли пешком, пожитки несли на плечах, завязав в узлы; мальчишка толкал велосипед, к багажнику был примотан огромный радиоприемник; двое мужчин тащили самодельную тележку, в которой сидела пожилая женщина. Ближе к городу дорогу перекрыла пробка из сигналящих автомобилей. Илонго, высунувшись в окошко кабины грузовика, начал расспрашивать беженцев, ему рассказали, что воздушный налет застал город врасплох, не было ни сигналов тревоги, ни сирен. И сейчас все, у кого была возможность, спешили по деревням, переждать неприятности.

Они оставили грузовик за магазином и пошли в город пешком. Обыскали все места, куда предположительно могла наведаться Элисон, – банки опустели, большинство магазинов заперты. Парикмахер Элисон уехал.

– Где она может быть?

– С ней все будет в порядке, не волнуйся.

Обратно в поместье они поехали по дороге мимо аэродрома. Стоянка самолетов была усеяна дымящимися грудами металла, но рулежные дорожки уцелели. Им попался сторож-индиец, который рассказал, что ходили слухи, будто японские бомбардировщики наводил шпион, предатель из британской армии.

– Индиец? – встревоженно спросил Дину.

– Нет, англичанин. Мы видели, как его уводили, арестованного.

Дину был потрясен, но немного успокоился.

Только когда они вернулись домой к Илонго, Дину вспомнил, что собирался сбежать в Пенанг. И решил отложить отъезд на некоторое время: он не может уехать, не убедившись, что с Элисон все в порядке. Дину вернулся в Морнингсайд и стал ждать.

Когда машина Элисон появилась на подъездной дорожке, солнце уже садилось. Дину ждал в дверях. Облегчение от того, что она невредима, словно вышибло пробку, выпуская все тревоги этого дня. Он начал орать, едва она выбралась из машины:

– Элисон… где, черт побери, ты шлялась?! Тебя не было весь проклятый день…

– А ты? – рявкнула она в ответ. – Где ты шлялся прошлой ночью?

– У Илонго, – воинственно парировал он. – Я уезжаю… в Рангун.

Элисон коротко злобно хохотнула.

– Ну удачи тебе. Посмотрим, далеко ли ты уедешь.

– Что ты хочешь сказать?

– Сегодня утром я была в Баттерворт. На дорогах хаос. Не думаю, что тебе удастся куда-то выбраться.

– Баттерворт? Что ты делала в Баттерворт?

Приподняв бровь, она ледяным тоном ответила:

– Не твое дело. – И, обойдя его, поднялась к себе в спальню.

Дину несколько минут постоял на крыльце, кипя от злости, а потом поднялся следом и постучал в дверь:

– Элисон. – И голосом, полным раскаяния, продолжил: – Прости… Я просто беспокоился…

Она распахнула дверь, встала на пороге в одной белой атласной комбинации. Прежде чем Дину успел открыть рот, она бросилась ему на грудь.

– Ох, Дину…

– Элисон… я чуть с ума не сошел… тебя весь день нет, а тут бомбы…

– Не стоило переживать. Я была в безопасности – и близко никаких бомб. Они бомбили порт, а я была на другом конце города.

– Но зачем ты вообще туда поехала?.. В сам Баттерворт? Для чего?

Она обхватила его лицо ладонями и нежно поцеловала.

– Я потом тебе все расскажу. Давай сейчас не будем об этом. Давай радоваться, что мы вместе и оба целы и невредимы.

33

Прошло несколько часов, а 1/1 Джатский так и не получил никаких распоряжений от командования дивизии. Только с наступлением темноты прибыла колонна грузовиков, которые должны были перебросить их в другое расположение. Судя по всему, их везли на север, но вокруг стояла тьма, и ничего было не разглядеть.

На рассвете Арджун обнаружил, что они становятся лагерем прямо на каучуковой плантации. Куда ни глянь, на несколько сотен ярдов зеленые заросли застыли округлой стеной полосатой коры. Между пологом зеленой листвы над головой и ковром из опавших листьев под ногами не проникали, казалось, ни прямой солнечный свет, ни тень. Звук распространялся и замирал, не обнаруживая своего источника, – как будто внутри бескрайнего лабиринта, где крыша и пол обиты ватой.

На утреннем совещании они узнали, что батальон теперь располагается возле поселка Джитра, очень близко к северной оконечности Федеративных Штатов Малайи. Здесь полуостров сужался до тонкого перешейка, образующего мост между Малайей и Сиамом, любая армия, надвигающаяся с севера, должна протиснуться через это бутылочное горлышко, и именно здесь легче всего остановить наступление на юг. 1/1 Джатский вместе с другими батальонами рассредоточился вдоль шоссе север – юг. Предполагалось, что именно по этой дороге будут наступать японцы. Таким образом, судьба выдвинула 1/1 Джатский на первую линию обороны.

Арджун командовал ротой C своего батальона, они заняли позицию на несколько сотен ярдов левее шоссе. Харди со своей ротой D расположился по другую сторону дороги. С одного фланга их прикрывал Лестерширский полк, и 14-й Пенджабский – с другого.

Первым делом следовало вырыть окопы, но местность оказалась коварной. Мягкую суглинистую почву легко было копать, но трудно укрепить. Грунтовые воды просачивались на непредсказуемой глубине. Рации начали барахлить, и проблема заключалась в окружающей среде: деревья, рассаженные плотными рядами, порождали помехи для радиоволн. Даже на гонцов нельзя было положиться – дезориентированные геометрическими лабиринтами плантаций, они постоянно теряли направление.

А потом начались дожди. Сверху непрерывно капало, и это тоже усиливало впечатление, будто они заперты в мягкой клетке. Посмотрев вверх, солдаты видели, что с неба льет дождь. Но, добираясь до земли, ливень превращался в нудную морось. И воздух продолжал сочиться влагой еще долго после того, как ливень прекратился. Небо расчистилось, но у земли дождь все капал и капал. Лиственный полог превратился в огромный промокший матрас, медленно расстающийся с влагой.

Когда вместо земли под ногами зачавкала жидкая грязь, джипы и грузовики сделались бесполезны. Оказалось, что транспорт оснащен шинами, предназначенными для пустыни Северной Африки. Поступил приказ, запрещающий въезжать на плантации, все необходимое следовало тащить на себе.

Ближе к исходу второго дня примчался Харди, прыгнул к ним в окоп. Судя по лицу, его распирало от новостей.

– Что случилось?

– Только что дошел слух.

– Какой?

– Что в Кота Бару проблемы с 1-м Хайдарабадским.

– Какие конкретно проблемы?

– После первой атаки джапов на аэродроме началась паника. Летчики там австралийцы, и, похоже, они сразу сбежали. Хайдарабадские сержанты тоже собрались дать деру, но командир не позволил. Тогда они взбунтовались, застрелили двоих офицеров. Их разоружили и арестовали. Теперь отправляют в Пенанг в качестве рабсилы.

Арджун внимательным взглядом окинул траншею, присматриваясь к лицам солдат.

– Лучше держи эти новости при себе, Харди.

– Просто подумал, что тебе надо знать.

Командование батальона располагалось в глубине плантации, далеко в тылу роты Арджуна. Вечером второго дня связисты протянули телефонную линию. Первый звонок поступил от капитана Пирсона.

– Прием?

– Пока ничего, – ответил Арджун.

День почти незаметно померк, сумерки медленно сгущались в липкую, сочащуюся влагой тьму. В этот самый момент темноту впереди пронзила красная вспышка.

– Снайпер! – крикнул хавильдар[134]. – Ложитесь, сахиб, ложитесь!

Арджун бросился лицом вниз прямо в стоящую по щиколотку воду на дне окопа. Прозвучал второй выстрел, а потом еще один. Арджун нашарил телефонную трубку, но линия молчала.

Теперь вспышки выстрелов возникали повсюду. Залпы следовали с неравными интервалами, прерываемые глухими минометными разрывами и автоматными очередями. Справа, со стороны подразделения Харди, раздался стрекот пулемета. Это принесло лишь мимолетное облегчение, потому что у Арджуна сразу тоскливо засосало под ложечкой: пулемет тарахтел слишком долго – значит, солдаты в панике забыли все, что пытался втолковать им Харди, обучая стрельбе.

Вражеские снайперы явно пришли в движение, беспрепятственно перемещаясь вокруг их позиции. С каждым часом окоп все больше напоминал ловушку, а не убежище, какая-то особая беззащитность заключалась в том, что ты прикован к стационарной позиции, а твой противник свободно перемещается. Ответный огонь они вели наугад, как животное на цепи, которое кружит на месте, отчаянно клацая зубами в попытке цапнуть невидимого мучителя.

С деревьев капало всю ночь. Когда рассвело, они увидели японский самолет-разведчик, кружащий над головой. Через полчаса появился еще один, низко пронесся над их позициями. Он оставил за собой след из бумажных листовок, которые плавно спускались с неба, как стая огромных бабочек.

Большая часть листовок застряла в листве, но некоторые достигли земли. Кишан Сингх подобрал несколько штук, одну вручил Арджуну, а еще парочку оставил себе.

Это был памфлет на хиндустани, напечатанный еще и арабской вязью, и на деванагари. Призыв, обращенный к индийским солдатам и подписанный неким Амрик Сингхом из Лиги независимости Индии. Начиналось так: Братья, спросите себя, за что вы сражаетесь и почему оказались здесь. Неужели вы вправду хотите пожертвовать жизнью ради Империи, которая держит в рабстве нашу страну вот уже двести лет?

Арджун услышал, как Кишан Сингх читает вслух листовку другим солдатам, и кровь бросилась ему в голову.

– Немедленно отдай это мне! – рявкнул он. Скомкав бумагу, швырнул ее под ноги в грязь и растоптал. – Каждого, кого найдут с этой дрянью, – решительно проговорил Арджун, – отдадут под трибунал.

Несколько минут спустя с таким грохотом, будто надвигалась сплошная стена звука, японская артиллерия открыла огонь. Первые снаряды пронеслись над верхушками деревьев, обрушив ливень из листьев и мелких веток. Но затем взрывы медленно начали приближаться. Земля сотрясалась с такой силой, что вода со дна окопа плескала им в лица. Арджун видел, как пятидесятифутовое каучуковое дерево грациозно выскользнуло из земли и подпрыгнуло на несколько футов, прежде чем кувыркнуться в их сторону. Они распластались на дне окопа как раз вовремя.

Обстрел продолжался несколько часов.

Манджу крепко спала, когда Нил разбудил ее. Она сонно повернулась на бок. Она уже и забыла, когда в последний раз высыпалась нормально. Джайю мучили колики, и малышка порой орала часами. И уж если начнет, ничем ее не унять. Не помогала даже “Укропная вода Вудворта”, от столовой ложки девочка погружалась в дремоту, но уже через час просыпалась и заходилась в воплях еще сильнее.

Манджу покосилась на кроватку Джайи, дочь спала. Она потерла глаза и отвернулась от Нила, не скрывая раздражения от того, что ее потревожили.

– Что еще? – проворчала она. – Зачем ты меня разбудил?

– Думал, ты захочешь знать…

– Что знать?

– Японцы вступили в войну…

– И что? – Она все еще не понимала, почему ради этого нужно было ее будить.

– Они вторглись в Малайю.

– В Малайю? – Она мгновенно проснулась и села в кровати. – Арджун? Дину? Есть новости?

– Нет, – помотал головой Нил, – от них ничего. Но по радио сказали, что вроде 11-я дивизия участвует в боях. Это ведь дивизия Арджуна?

Только на прошлой неделе Манджу получила письмо от брата. О себе он рассказывал немного – только что чувствует себя хорошо и думает о ней. В основном расспрашивал про Джайю и здоровье Манджу. Еще упомянул, что встретился с Дину, с ним все хорошо, – Долли была счастлива это узнать.

– Ты сохранила письмо Арджуна? – спросил Нил.

– Конечно. – Манджу выпрыгнула из кровати и поспешила за письмом.

– Там где-нибудь есть про дивизию?

Число 11 бросилось в глаза, стоило лишь развернуть листок.

– Да, точно, – выдохнула Манджу, – это его дивизия. – Она посмотрела на мужа, и глаза ее наполнились слезами.

Нил обнял ее за плечи, крепко притянул к себе.

– Нет причин для беспокойства. Насколько я успел выяснить, 11-я дивизия расквартирована рядом с Морнингсайдом. Дину наверняка скоро сообщит нам, что происходит.

Потом проснулась малышка. Впервые Манджу была благодарна за капризы Джайи. Неуемный плач не оставлял времени подумать о чем-либо еще.

Вечером их почтил визитом выдающийся член индийской общины Рангуна – адвокат Сахибзада Бадруддин Хан. Хорошо, что в этот момент вся семья была в сборе.

Встревоженный господин Хан пришел сообщить важные новости. Он встречался с некоторыми влиятельными индийцами города. Они решили создать Комитет эвакуации беженцев. Похоже, в случае японского наступления индийское население в Бирме окажется уязвимо сразу с двух сторон: они будут беззащитны перед враждебно настроенными бирманцами и, что гораздо важнее, будучи подданными Британской империи, для японцев станут враждебными иностранцами. Многие члены общины не скрывали страха перед грядущей катастрофой, и намерения комитета состояли в том, чтобы вывезти из Бирмы как можно больше индийцев.

Раджкумар был потрясен. Несмотря на последние новости, он пребывал в оптимистичном настроении. Он только что узнал, что его друг получил контракт на длинный участок дороги Бирма – Китай, и был абсолютно уверен, что сможет продать запасы древесины ровно по той цене, на которую рассчитывал.

– Чего? – недоверчиво усмехнувшись, вмешался в разговор Раджкумар. – Ты хочешь сказать, что вы все собираетесь бежать из Бирмы лишь потому, что японцы вторглись в Малайю?

– Именно так. Люди чувствуют…

– Ерунда, Хан. – Раджкумар хлопнул приятеля по спине. – Не стоит слушать паникеров. Малайя далеко отсюда.

– И все же, – возразил господин Хан, – нет ничего дурного в том, чтобы подготовиться, особенно когда речь идет о женщинах и детях…

Раджкумар пожал плечами:

– Что ж, Хан, делай то, что считаешь правильным. Но лично я полагаю, что это грандиозный шанс…

– Шанс! – приподнял бровь Хан. – В каком смысле?

– Здесь нет никакого секрета, Хан. Как только Америка вступит в войну, появится больше денег на оборону. Бирма имеет решающее значение для сохранения китайского правительства в Чунцине, трасса север – юг станет основной линией снабжения. Готов биться об заклад, что дорога будет построена быстрее, чем можно представить.

– А если военные действия?

– Это вопрос выдержки, Хан, – ответил Раджкумар. – Я понимаю, почему ты хотел бы уехать. Но для нас пока слишком рано. Я так долго к этому готовился и не собираюсь бежать ни с того ни с сего.

Манджу успокоили слова Раджкумара. Какое облегчение знать, что не нужно прямо сейчас куда-то собираться. Справляться с Джаей и дома трудно, потому она даже представлять не хотела, каково это было бы в менее благоприятных условиях.

Утром вестовой доставил сообщение от батальонного командования: им приказано отступить на линию Асун – ряд оборонительных укреплений вдоль реки, несколькими милями дальше по дороге. Когда Арджун отдал приказ отступать, бойцы радостно оживились. Он и сам готов был разделить их чувства – все лучше, чем торчать мишенью в окопе.

Через плантацию они следовали строгим порядком, но уже на дороге стало ясно, что организованное отступление стремительно превращается в отчаянное бегство. Солдаты начали проявлять признаки беспокойства, когда мимо них один за другим проезжали грузовики, битком набитые бойцами других подразделений. Арджун оставался с подчиненными, пока не усадил всех в грузовик, а потом прыгнул в джип вместе с Харди.

– Слыхал, йаар? – проговорил Харди едва слышно.

– Что?

– Джапы потопили “Принца Уэльского” и “Отпор”.

– Это невозможно. – Арджун потрясенно уставился на друга. Речь шла о двух самых мощных линкорах, гордости британского флота. – Это неправда.

– Это правда. Я встретил Кумара, он мне рассказал. – Внезапно лицо Харди озарила радостная улыбка. – Не могу дождаться, поскорей бы рассказать Пирсону, хочу увидеть, как перекосится рожа у этого ублюдка…

– Харди, – оторопел Арджун, – ты с ума сошел?

– С чего вдруг?

– Ты забыл, что эти корабли должны были защищать нас? Мы все на одной стороне, Харди. Японская пуля не выбирает между тобой и Пирсоном…

Харди бросил на него испуганный взгляд, и несколько секунд они смотрели друг на друга во взаимном недоумении.

– Ты совершенно прав, – согласился Харди. – Конечно. Но, знаешь…

– Довольно, – оборвал его Арджун.

Когда достигли реки Асун, японская артиллерия вдруг замолчала. Радуясь передышке, 1/1 Джаты заняли позиции у дороги, спиной к реке. В этом месте шоссе север – юг шло вдоль насыпи с густыми насаждениями каучука по обе стороны, далеко, куда хватало глаз. Сейчас весь батальон был сосредоточен в одном месте, в полной готовности защищать подходы к реке. Транспортные средства поставили в стороне от дороги вдоль склонов насыпи.

Арджун увидел, как Харди вышел на дорогу, и направился навстречу ему. Подполковник Бакленд находился всего в нескольких шагах, на временном командном пункте батальона, вместе с капитаном Пирсоном, который возился со свертком карт.

Арджун остановился посреди шоссе посоветоваться с Харди.

– Как думаешь, почему они перестали стрелять?

– Да они то и дело затихают. Не поймешь почему.

– Ты же не думаешь, что это из-за того, что их собственная бронетехника движется вперед, а?

– Какая бронетехника? – фыркнул Харди. – Ни у кого здесь нет танков – ни у них, ни у нас. Это не танковая страна.

– Так нас и учили, но…

Издалека донесся рокот. Оба резко развернулись, глядя на дорогу. Солнце уже почти закатилось. Облака ненадолго рассеялись, и небо ярко заалело. Шоссе тянулось на пару сотен ярдов, а потом исчезало за поворотом, каучуковые деревья высились по обе стороны, почти смыкаясь верхушками в арку. Дорога была пуста – впереди ничего.

– Вот я перепугался, – с облегчением выдохнул Харди и вытер рукавом лоб. – Я же сказал – это не танковая страна, хоть в этом мы можем быть уверены, слава богу.

И через мгновение, оглушительно скрежеща металлическими гусеницами, из-за поворота вывернул танк. Над башней на фоне неба силуэтом торчала голова стрелка в шлеме. Башня поворачивалась в их направлении, пока ствол пушки не превратился в один огромный круглый глаз. Потом танк дернулся, и пустой глаз стал пылающе красным. У подножия насыпи взорвалась цистерна с бензином, полутонный грузовик подпрыгнул и загорелся.

На миг Арджун застыл на месте. Никакие учения не готовили его к такому. Смутное воспоминание о своих обязанностях побуждало бежать назад к своей роте, собрать их, создать стену огня, о которой командир говорил на последнем совещании. Но тот же командир категорически заявлял, что никаких танков не будет, – впрочем, командира все равно уже нет, он катится вниз по насыпи на пару с капитаном Пирсоном. По обе стороны шоссе солдаты разбегаются по плантации в поисках укрытия.

– Беги, Арджун! – услышал он голос Харди, и это привело его в чувство. – Беги, беги!

Арджун застрял посреди шоссе, как испуганный олень, и первый танк уже нависал над ним – так близко, что можно было рассмотреть глаза человека в башне, затемненные толстыми защитными очками. Арджун прыгнул, перемахнув через насыпь, метнулся в сторону, чтобы не врезаться в горящий командирский джип. Споткнулся, поднялся и помчался к деревьям, и вот он уже внутри длинного зеленого туннеля, ноги тонут в ковре из опавших листьев.

Ясность, на миг овладевшая им, пока он стоял посреди дороги, теперь растаяла. Ее место заняла слепая, ничего более не видящая паника. Вполне возможно, что он несся прямиком на японские пушки. Но даже знай он это наверняка, все равно не смог бы остановиться. Как будто дыхание и кровь слились воедино, в унисон врезав по его мозгу, подгоняя, заставляя бежать в этом направлении.

Арджун прыжками преодолел с десяток ярдов. Затем, тяжело дыша, привалился к стволу и оглянулся. Деревья образовали как будто линию прицеливания, в конце которой ясно виден был небольшой участок дороги, заключенный в круглую рамку, словно смотришь в телескоп. Танк за танком громыхали по шоссе. По обе стороны насыпи валялись машины 1/1 Джатского. Некоторые перевернуты, некоторые охвачены огнем.

Эта картина была за пределами понимания. Арджун не в состоянии был объяснить, что произошло, даже самому себе. Это и есть то, что подразумевала фраза “Разгромить наголову”, – мешанина из страха, паники и стыда, хаотичное ощущение краха, будто каркас реакций, созданный годами обучения и тренировок, прогнулся и обвалился?

Перед глазами вдруг встала штаб-квартира их батальона в Сахаранпуре, здание, которое они прозвали Питомником, – длинное низкое бунгало, где располагалась офицерская столовая. Арджун подумал о висевших на стенах картинах в тяжелых золоченых рамах рядом с охотничьими трофеями – головами буйволов и антилоп нильгау, – по соседству ассегаи[135], скимитары[136] и оперенные копья, которые их предшественники привезли в качестве трофеев из Африки, Месопотамии и Бирмы. Он привык думать об этом месте как о родном доме, а о батальоне – как о большой семье, клане, соединившем тысячи воинов в величественную пирамиду взводов и рот. Как могло случиться, что эта вековая структура треснула, как яичная скорлупа, от одного внезапного удара – и вдобавок на этом абсолютно неправдоподобном поле боя, в лесу, высаженном коммерсантами? Была ли в этом его вина? Неужели старые англичане говорили правду, что индийцы уничтожат армию, став офицерами? Одно, по крайней мере, не вызывало сомнений: боевого подразделения 1/1 Джатский больше не существует. Отныне каждому солдату батальона придется самому позаботиться о себе.

Рюкзак остался в джипе, Арджуну и в голову не приходило, что уже через несколько минут он будет мчаться, не разбирая дороги, спасая свою жизнь. Все, на что он мог рассчитывать, было сейчас при нем. “Воблей” сорок пятого калибра, фляжка с водой и пояс с небольшим запасом всякой всячины.

Арджун огляделся. Где Харди? Где командир и капитан Пирсон? Он видел их мельком, когда бежал на плантацию. Но сейчас в сгущающемся сумраке трудно было разобрать, что там впереди.

Японская пехота почти наверняка будет зачищать территорию за своими танками, прочесывая плантации. Возможно, прямо сейчас за ним наблюдают, пока он столбом торчит тут, на одной из сотен линий прицеливания.

Что ему теперь делать?

34

Мысль наведаться на Гунунг Джерай пришла в голову Элисон. Они с Дину уехали из дома на “дайтоне” задолго до захода солнца, по той самой дороге вокруг горы. Кампонги обезлюдели, дневная паника уступила место настороженной тишине. На рыночных площадях никого, и Элисон могла гнать на большой скорости.

Они доехали очень быстро и свернули на дорогу к вершине, когда было еще совсем светло. На подъеме рокот двигателя перерос в пронзительный заунывный вой. На склонах под густым лесным покровом уже сгущались сумерки. Элисон пришлось включить фары.

Повороты становились все круче. И вот они подобрались к виражу, который разворачивался ровно в противоположную сторону, уходя при этом круто вверх. Элисон пришлось остановиться и сдать назад, чтобы вписаться в поворот. Когда автомобиль выворачивал, оба одновременно посмотрели вверх. Высоко в небе, в северном направлении, появилось темное пятно – облачко крошечных горизонтальных мазков. Элисон замерла, оба недоуменно уставились на странное явление и лишь спустя некоторое время поняли, что смотрят на эскадрилью самолетов, летящих с севера прямо на них. Самолеты шли прямым курсом и потому казались неподвижными, их приближение было заметно только по постепенному увеличению контуров.

Элисон повернула ключ зажигания, и они помчались дальше по дороге. Приют маячил впереди в сгущающейся темноте. Он был пуст и заброшен. Они остановились у входа и поднялись на террасу. По всей длине ее по-прежнему стояли столы, накрытые белыми скатертями, тяжелые пепельницы придерживали ткань. Тарелки расставлены словно в ожидании гостей.

Рев приближающихся бомбардировщиков они ощутили ногами – завибрировали деревянные половицы. Самолеты были совсем рядом, летели низко. Пока они наблюдали, звено внезапно разделилось на две части, огибая гору, как ручей, текущий вокруг валуна. Заложив крутой вираж, одно звено отклонилось в сторону склона, обращенного к морю, по траектории, ведущей к Баттерворту и Пенангу. Другое направилось на Сунгай Паттани, в сторону суши.

Элисон взяла Дину за руку, и они двинулись по террасе между накрытыми столами. Скатерти хлопали на ветру, тарелки уже затянуло тонкой пленкой пыли.

Сегодня было безоблачно. Далеко внизу в сумерках остров Пенанг казался темной отмелью, плывущей по морю, на юго-востоке лежал Сунгай Паттани – маленький населенный плотик, затерянный в океане каучуковых деревьев. Отсюда видны были дороги и железнодорожные пути, мерцающие в последних отблесках дневного света. Пейзаж внизу напоминал карту, расстеленную у их ног.

Самолеты снижались, готовясь к бомбардировке. Ближайшей целью был Сунгай Паттани, по нему первому и ударили. На фоне темного пейзажа вспыхнули язычки пламени, возникающие друг за другом прямыми линиями, как ряды ярких стежков на чернильной ткани.

Они обошли террасу, поглаживая скатерти и проводя пальцами по запыленным тарелкам. Приближалось следующее облако самолетов, со стороны моря бомбардировщики пикировали прямо на порт форта Баттерворт. Вдруг с берега взметнулась вверх на сотни футов гигантская башня оранжевого пламени, взрыв, последовавший затем, был такой мощи, что ощущался даже на вершине горы.

– О господи! – Элисон бросилась к Дину. – Они попали в нефтяные цистерны в Баттерворте. – Она уткнулась лицом в грудь Дину, вцепилась в его рубашку, комкая ткань в кулаке. – Я только вчера там проезжала.

Дину крепко обнял ее.

– Элисон, ты так и не сказала мне, зачем ты ездила…

Она вытерла лицо об его рубашку, чуть отодвинулась.

– Дай сигарету.

Дину раскурил сигарету, вложил ей в губы.

– Итак?

– Я поехала к врачу, Дину, – к врачу, который меня не знает.

– Зачем?

– Подумала, что я беременна.

– И?

– Нет.

– А если бы оказалось, что ты беременна, Элисон, – тихо сказал Дину, – ты бы хотела, чтобы это был ребенок Арджуна?

– Нет! – Она изо всех сил обняла его, и Дину почувствовал, как она рыдает ему в рубашку. – Дину, прости. Я ужасно, ужасно виновата.

– За что простить?

– За все, Дину. За то, что уехала тогда с Арджуном. Это была ошибка – ужасная, ужасная ошибка. Если бы ты знал, Дину…

Он прижал палец к ее губам, заставляя замолчать.

– Я не хочу знать… что бы ни произошло… Я не хочу этого знать. Так будет лучше… для нас обоих. Не надо больше говорить про Арджуна.

Его прервала вспышка света – взрыв, осветивший весь город Сунгай Паттани. А следом серия мелких взрывов, один за другим, как фейерверк.

– Арсенал, – выдохнула Элисон. Она опустилась на колени, высунула голову в просвет между балясинами, крепко ухватившись за деревянные брусья. – Кажется, они попали в оружейный склад.

Дину присел рядом.

– Элисон, – решительно сказал он, обхватив ее за плечи, – ясно только одно… Ты должна уехать. Америка теперь воюет с Японией, и ты здесь в опасности. Твоя мать была американкой… Твой брат и сейчас там живет… Неизвестно, что произойдет, если японцам удастся прорваться. Ты должна бежать.

– Но куда?

– В Сингапур, там пока безопасно. Он очень хорошо защищен. Здесь мы слишком близко к границе… и тебе нужно забрать с собой дедушку. Вы должны уехать.

Элисон протестующе помотала головой:

– Я не хочу. Не хочу уезжать.

– Элисон, ты не можешь думать только о себе.

– Ты не понимаешь, Дину, – я животное, живущее только на своей территории. Уж лучше я прихвачу с собой кого-то из них, чем отдам то, что принадлежит мне.

– Элисон, послушай, – Дину встряхнул ее за руки, – ты должна… Ради дедушки, если уж не ради себя.

– А что будет с поместьем?

– Илонго справится, пока вас не будет… Вот увидишь… Ты можешь ему доверять, и ты это знаешь.

– И ты – тогда ты тоже, конечно, поедешь с нами. Правда?

– Элисон, я должен вернуться в Бирму… Моя семья, я им сейчас нужен.

– Но ты же можешь сначала поехать с нами в Сингапур, оттуда, наверное, ходят пароходы в Бирму. Таким путем даже проще.

– Может, ты и права, – согласился Дину. – Да… Я поеду.

– Я не смогу уехать без тебя. – Элисон взяла его за руки. – Особенно теперь.

– Почему теперь?

Она уткнулась ему в грудь.

– Потому что думаю, что я люблю тебя, Дину, – во всяком случае, что-то в этом роде. Раньше я этого не знала, а теперь знаю.

Дину притянул ее к себе. Ему было все равно, что произошло между ней и Арджуном, все прочее неважно, важно одно: она любит его, а он любит ее. Ничто больше не имело значения, ни самолеты, ни бомбы, ничего вообще. Это было то самое ощущение, о котором он прежде ничего не знал, счастье – восторг, сметающий границы между рассудком и чувствами. Когда разум обретает телесность, а тело наполняется радостью и смыслом, это ощущение реальности, достигшей своей полноты.

Хотя до заката оставалось еще время, под каучуковыми деревьями совсем стемнело. За последние несколько дней Арджун услышал множество жалоб на местные условия, но только сейчас он в полной мере осознал особое коварство этого геометрического мира. Его охватило странное ощущение, будто он очутился внутри картины, которую намеренно создали для обмана зрения. Туннели листвы вокруг казались неподвижными и пустыми, но мгновение спустя вдруг оживали движением. С каждым шагом силуэты проступали и исчезали, а деревья то выстраивались в ряд, то разбегались в стороны. Каждое изящно изогнувшееся деревце обещало укрытие, но не найти ни одной точки, где ты не оказывался бы идеальной мишенью.

Арджун понимал, что на плантации сейчас прячется немало солдат, порой он ощущал чье-то присутствие совсем рядом. Время от времени он слышал шепот или звук шагов, эхом разносившийся по длинным прямым коридорам, тянущимся во всех направлениях. Иногда звук слышался совсем рядом. Он резко оборачивался, и оказывалось, что он всего лишь наступил на ветку, скрытую ковром опавшей листвы. Невозможно было отличить явь от тени, движение от неподвижности – реальное и иллюзорное, казалось, слились бесшовно.

Когда сумерки сменились темнотой, он услышал щелчок предохранителя. Откуда-то сбоку раздался шепот:

– Кон хе? Кто здесь?

Голос вроде знакомый, но Арджун подождал, пока шепот не повторится:

– Кон?

На этот раз он был уверен.

– Кишан Сингх?

– Сахиб.

Сделав пару шагов вправо, Арджун лицом к лицу столкнулся со своим денщиком.

– Как ты меня нашел? – Он с суровым видом ответил на приветствие Кишана Сингха, стараясь не выдать всей степени своего облегчения.

– Бакленд-сахиб прислал меня.

– Где он?

– Вон там.

Выяснилось, что Кишан Сингх спрятался на плантации с дюжиной других бойцов батальона. Им удалось удержаться вместе во время неразберихи, последовавшей за танковой атакой японцев. В конце концов они встретились с Харди и подполковником Баклендом. Капитана Пирсона пока не нашли. Теперь они вели наблюдение, чтобы перехватить кого-нибудь еще.

Подполковник Бакленд сидел, привалившись к стволу дерева, правая рука покоилась на импровизированной перевязи. В ответ на приветствие Арджуна он кивнул и слегка взмахнул левой рукой:

– Рад, что вы снова с нами, лейтенант.

Арджун возликовал в душе, услышав знакомый ироничный голос.

– Я тоже рад вас видеть, сэр, – улыбнулся он. – Что с вашей рукой?

– Просто царапина, и ее уже осмотрели. К счастью, у нас есть медик. – Подполковник криво усмехнулся. – Садись, Рой. Больше нет нужды соблюдать церемонии.

– Благодарю, сэр. – Арджун расчистил себе место.

– Ты будешь рад узнать, что Харди тоже выбрался, – сказал Бакленд. – Я отправил его искать воду. Наши запасы на исходе.

– Все произошло так быстро, сэр.

– Да уж, это точно. – Голос подполковника Бакленда затих. А когда он вновь заговорил, голос звучал хрипло, скрипуче, почти неузнаваемо. – Скажи, лейтенант, ты думаешь, я подвел вас?

– Нет, сэр! – горячо возразил Арджун. – Вы ничего не могли поделать, сэр.

– Всегда можно что-то сделать.

– Но что вы могли, сэр? У нас не было поддержки с воздуха. Мы не знали про танки. Это не наша вина, сэр.

Они помолчали. Вдруг подполковник спросил:

– Знаешь, о чем я думаю, Рой?

– Сэр?

– О Питомнике в Сахаранпуре. Я помню, когда его построили. Мой отец тогда был командиром, как тебе известно, а 1/1 Джатский еще назывался Королевским батальоном. Мы отбыли на лето в Симлу, а когда вернулись, оно уже стояло – здание, которое станет известно как Питомник. Была церемония открытия и бурра кхана[137] для солдат. Моя мать перерезала ленточку. Помню, как я гордился, видя наши знамена – дырки от моли и все такое. Это и побудило меня заняться военной историей. К десяти годам я назубок знал все наши боевые награды. Мог бы в деталях рассказать, как Джемадар Абдул Кадир получил свой Крест Виктории. Я заканчивал школу, когда Королевский батальон отправили на Сомму. Я нашел в газете речь фельдмаршала сэра Джона Френча и вырезал слова из нее.

– И что он сказал, сэр?

– Что-то вроде: “На Западном фронте никогда не забудут Джатов”.

– Понятно, сэр.

Голос подполковника стих до шепота:

– А что, по-твоему, скажут о том, что случилось с нами сегодня, Рой?

– Я думаю, – так же тихо ответил Арджун, – скажут, что в данных обстоятельствах мы сделали все, что могли.

– Уверен? Я все никак не могу понять. Это было одно из лучших подразделений одной из лучших армий в мире. Но сегодня мы разбежались без единого выстрела. И мне придется жить с этим до конца моих дней.

– Вам не в чем себя винить, сэр.

– Разве? – И подполковник Бакленд вновь умолк.

В наступившей тишине Арджун осознал, что идет дождь. С древесного полога опять срывались капли – безостановочно, медленно, невыносимо.

– Сэр. – Из темноты возник Харди и протянул командиру зеленую фляжку: – Вода, сэр.

– Где ты ее достал?

– Там есть небольшой пруд, сэр. Мы профильтровали воду и добавили несколько таблеток хлорина. Думаю, она безопасна, сэр.

– Что ж, ладно. – Голос подполковника обрел привычную четкость и деловитость. – Вам двоим лучше немного отдохнуть. Завтра мы двинемся на юго-восток. Если повезет, сможем вернуться к своим позициям.

Дождь усилился, вода лилась с упорством, приводившим всех в отчаяние. Харди забрал у одного из бойцов спальный мешок, и они с Арджуном уселись бок о бок под деревом, глядя во тьму. Комары жужжали не переставая, и в кои-то веки Арджун был рад своим обмоткам. Но шея и лицо совсем беззащитны. Он отмахивался от насекомых и с тоской вспоминал крем от москитов, который остался глубоко в рюкзаке на берегу реки Асун.

– Сахиб.

Арджун вздрогнул:

– Кишан Сингх?

– Сахиб. – Кишан Сингх сунул что-то ему в руку и исчез, прежде чем Арджун успел открыть рот.

– Что это? – поинтересовался Харди.

Арджун поднес руку к самому носу.

– Знаешь, уверен, это крем от москитов. Он, должно быть, отдал мне свой…

– Чертов везучий чуутия[138], – жалобно проворчал Харди. – Мой денщик с радостью будет смотреть, как меня жрут заживо, но не поделится. Дай немножко, будь другом.

Спать было невозможно, ничего не оставалось, кроме как переждать ночь. Харди периодически начинал мурлыкать себе что-то под нос, а Арджун пытался угадать мотив. Время от времени они переговаривались вполголоса, восстанавливая события последних часов.

– А что тебе сказал Баки? – шепотом спросил Харди.

– Мы разговаривали о том, что произошло…

– И что он сказал?

– Винит себя.

– Но ничего невозможно было сделать.

– Для него это выглядит иначе. Странно было его слушать – как он рассуждает о случившемся как о чем-то личном, будто он лично несет ответственность. Я просто не задумывался в таком ключе.

– Ну а с чего бы?

– А почему нет?

– Для нас-то никакой разницы, правда?

– Разница есть. Иначе мы не сидели бы сейчас тут под дождем.

– Да, но подумай, йаар Арджун, – ну вот удержали бы мы позицию на Асуне. Думаешь, нас – нас, индийцев, – наградили бы?

– Почему нет?

– Вспомни сингапурские газеты, там часто пишут про храбрых молодых солдат, защищающих колонии. Помнишь?

– Ну да.

– Вспомни, ведь все эти отважные юные герои всегда австралийцы, канадцы или англичане, так?

– Верно, – кивнул Арджун.

– Нас словно никогда и не было. Поэтому то, что произошло у реки Асун, не имеет никакого значения – во всяком случае, для нас. Удержим мы позиции или нет – неважно. Йаар, я иногда думаю про все те войны, в которых сражались мой дед и отец – во Франции, в Африке, в Бирме. И здесь будет то же самое. Если они победят, это никогда не поставят нам в заслугу. Тогда по той же логике и поражение – не наша вина.

– Для остальных это, может, и неважно, Харди, – возразил Арджун, – но для нас имеет значение.

– Неужели, Арджун? Я расскажу тебе, что чувствовал, когда бежал вглубь плантации. Откровенно говоря, на душе у меня сильно полегчало – я был рад, что все закончилось. И солдаты, бьюсь об заклад, чувствовали ровно то же самое. Как будто наконец закончилась бессмысленная возня.

– Какая возня, Харди? Эти танки были совсем не понарошку!

Харди прихлопнул очередного москита.

– Знаешь, йаар Арджун, в последние дни в окопах в Джитре у меня было очень странное, зловещее ощущение. Очень странно было оказаться на линии фронта, понимать, что должен сражаться, и в то же время сознавать, что это не твоя война, – сознавать, что победишь ты или проиграешь, ни слава, ни позор не будут принадлежать тебе. Понимать, что ты рискуешь всем ради защиты того образа жизни, который оттесняет тебя на второй план. Как будто ты сражаешься против самого себя. Сидишь так в окопе, сжимая в руках винтовку, и спрашиваешь себя: на кого на самом деле нацелено мое оружие? Неужто меня обманом заставляют направить его на самого себя?

– Не могу сказать, что чувствую то же самое, Харди.

– Просто спроси себя, Арджун, что значит для тебя и для меня служба в этой армии? Ты вечно твердишь, что военная служба – это просто работа. Но знаешь, йаар, это вовсе не просто работа. Когда сидишь в окопе, то понимаешь, что занимаешься совершенно безумным делом. В нормальной жизни ты что, встанешь и объявишь во всеуслышание: “Я готов рисковать жизнью просто так”? Как нормальный человек, ты рискуешь, только если знаешь, во имя чего. Но когда я сидел в той траншее, между моим сердцем и руками как будто не было никакой связи, они как будто принадлежали разным людям. Как будто я вообще больше не был человеком, а только инструментом, чьим-то орудием. Вот я и спрашиваю себя, Арджун: как мне обратно стать человеком? Как соединить в сердце то, чего я хочу, с тем, что я делаю?

– Харди, такие мысли до добра не доведут…

И тут откуда-то сбоку прозвучал голос подполковника Бакленда:

– Нельзя ли потише там, пожалуйста…

И Арджун умолк на полуслове.

35

Предложение, наконец-то поступившее, оказалось настолько щедрым, настолько превосходившим самые смелые надежды Раджкумара, что он заставил посыльного дважды его повторить, чтобы убедиться, что все понял правильно. Услышав подтверждение, он опустил глаза и увидел, как подрагивают у него руки. Раджкумар не решался подняться на ноги, не доверяя себе. И, улыбнувшись посыльному, сказал то, что обычно не позволяла сказать ему его гордость:

– Не могли бы вы помочь мне встать?

Опершись на руку парня, он подошел к открытому окну кабинета и выглянул во двор складов, не видать ли там Нила. Двор забит был штабелями древесины, которую он закупал весь минувший год. Бородатое лицо сына едва виднелось за восьмифутовой горой свежераспиленных досок.

– Нил! – Голос Раджкумара вырвался из груди радостным ревом. – Нил! – Скрывать радость не было никаких причин, если и случался в его жизни момент триумфа, то именно сейчас. – Нил!

– Отец? – Нил удивленно вскинул голову.

– Иди сюда, Нил, есть хорошие новости.

Ноги уже не так подкашивались. Выпрямившись, он похлопал посыльного по спине, вручил ему монетку:

– На чай…

– Да, сэр.

Посыльный улыбался неприкрытому восторгу Раджкумара. Юный клерк, отправленный в Рангун подрядчиком, приятелем Раджкмура – тем самым, что работал на строительстве дороги Бирма – Китай далеко на севере. Как и предвидел Раджкумар, со вступлением Америки в войну дорога приобрела особую стратегическую значимость. Она должна была стать основной линией снабжения правительства генералиссимуса Чан Кайши. Появились новые средства, и работа шла быстрыми темпами. И теперь подрядчик обнаружил, что ему нужны значительные объемы древесины, – тут и последовало предложение Раджкумару.

Сделка, конечно, не лишена была изъянов. Не предполагалось аванса, который устроил бы Раджкумара, и точная дата оплаты не установлена. Но, в конце концов, шла война, и каждый коммерсант в Рангуне научился приспосабливаться. Раджкумар ничуть не колебался, принимая предложение.

– Нил!

– Отец?

Сообщая новость, Раджкумар внимательно наблюдал за выражением лица сына. И всем сердцем обрадовался, увидев, как просияли его глаза, – он знал, что Нил рад не просто заключению долгожданной сделки, но и тому, что она подтверждала его почти детскую веру в отца. Глядя в сияющие глаза сына, Раджкумар почувствовал, как садится голос. Он притянул Нила к себе и крепко, изо всех сил, обнял, так что у того дыхание перехватило, сын даже охнул от неожиданности. Между ними всегда существовала особая связь, особая близость. Не было в мире других глаз, которые смотрели бы на Раджкумара без сомнений, опасений, без осуждения, без всякой критики, – ни Долли, ни Сая Джон, ни тем более Дину никогда не смотрели так. И не было в этом триумфе ничего слаще, чем оправдание доверия его мальчика.

– А теперь, Нил, – Раджкумар любовно ткнул сына кулаком в плечо, – теперь предстоит много дел. Тебе придется работать как никогда.

– Отец, – кивнул Нил.

Прикидывая, что необходимо будет организовать, Раджкумар быстро вернулся мыслями к насущным вопросам.

– Итак, – начал он, осторожно спускаясь по лестнице, – давай подумаем, что нужно сделать и сколько у нас времени.

Раджкумар распродал все имущество, кроме тикового склада на ручье Пазундаун. Устье ручья лежало на слиянии рек Рангун и Пегу, и это обеспечивало быстрый доступ к речному порту. Многие из городских лесопилок, складов, нефтяных резервуаров и рисовых мельниц были сосредоточены по берегам этой водной артерии. Сам склад представлял собой просто открытое пространство, заваленное древесиной и всегда окутанное туманом опилок. Двор был окружен высокой стеной, а в центре стояла маленькая хижина на сваях – сооружение, которое смутно напоминало таи в лесных дебрях, разве что меньших масштабов. Хижина служила кабинетом Раджкумару.

Прохаживаясь по двору, Раджкумар не мог не поздравить себя с дальновидным решением собрать все запасы в одном месте, – он знал, что заказ, когда тот появится, нужно будет выполнять быстро, и события доказали его правоту. Но все равно работа предстоит не из легких. Раджкумар понимал, что ему потребуются большие команды у-си и слонов, кули и грузовики. Его собственные слоны давным-давно проданы, и, за исключением пары сторожей, все постоянные работники уволены. Он привык управляться сам, лишь с помощью наемных подручных.

Работы предстояло много, и люди не помешали бы. Раджкумар видел, что Нил старается изо всех сил, но он был городским мальчиком, неопытным в лесном деле. И не вина Нила в этом – это он сам, Раджкумар, виноват, что никогда не поощрял стремление сына участвовать в семейном бизнесе.

– Не хочу работать с незнакомыми людьми, – признался Раджкумар Нилу. – Я бы предпочел До Сая. Он точно знает, что делать. Но как нам связаться с ним в Хуай Зеди?

– Можем через Реймонда.

Старый друг Нила, сын До Сая. Сейчас он учился в рангунском Джадсон-колледже.

Раджкумар поразмыслил и одобрительно кивнул:

– Да, Реймонд сумеет известить его. Сегодня вечером надо будет обязательно его найти.

Когда Раджкумар с Нилом вернулись в Киминдайн, победное сияние все еще озаряло их лица. Долли сразу догадалась – что-то случилось.

– Что такое? Выкладывайте.

Раджкумар с Нилом заговорили одновременно, да так громко, что Манджу мигом слетела вниз с малышкой на руках:

– И мне расскажите, с самого начала…

Впервые за много недель атмосфера в доме прояснилась. Ни от Арджуна, ни от Дину по-прежнему не было вестей, но сейчас как раз тот случай, когда можно было позволить себе позабыть о тревогах войны. Даже Долли, до сих пор скептически настроенная, наконец поверила, что планы Раджкумара вот-вот окупятся, а Манджу так вообще была вне себя от радости. Всей семьей они набились в “паккард”, Манджу взяла ребенка на руки, Нил сел за руль. Веселясь, как дети, они поехали в Джадсон-колледж на поиски Реймонда.

Близилось Рождество, центр Рангуна готовился к празднику. Здесь находились большие универмаги, роскошные рестораны, клубы, бары и отели. И здесь же – в пределах нескольких кварталов стрельчатых кирпичных зданий – располагалась большая часть городских церквей, школ и прочих миссионерских институций. В декабре этот квартал становился одной из главных городских достопримечательностей. Люди стекались сюда из других районов – Киминдайна, Кокина, Ботатауна, Калаа Басти, – чтобы просто пройтись по улицам и полюбоваться рождественским убранством.

В этом году традиционную иллюминацию запретили из-за авианалетов. Но в остальном война не слишком повлияла на обстановку, напротив, новости из-за границы подстегивали обычное предрождественское возбуждение. Для многих англичан – жителей города война стала дополнительным поводом решительно продолжить привычную жизнь. В итоге крупные магазины и рестораны были украшены ничуть не хуже, чем прежде. Rowe & Co – большой универмаг – установил свое обычное рождественское дерево – настоящую сосну, доставленную, как и прежде, с холмов Маймьо. Понизу “елку” обложили сугробами из ваты, а ветки присыпали тальком “Кутикура”. В “Уайтвей Лаидло” – другом крупном универмаге – елка была еще больше, с украшениями, доставленными из самой Англии.

Они заехали на Скотт Маркет и зашли в “Сан Кафе” попробовать знаменитое шоколадное рождественское полено. По пути прошли мимо мясника-мусульманина, который пас небольшую стаю живых индеек и гусей. На лапах у некоторых птиц висели маленькие проволочные бирки – европейские семейства зарезервировали их несколько месяцев назад. Мясник откармливал птицу к Рождеству.

Джадсон-колледж традиционно был одним из центров празднования Рождества в Рангуне. Колледжем управляли американские баптисты, и он являлся одним из самых известных учебных заведений в Бирме.

Реймонда они нашли в часовне колледжа, где хор репетировал “Мессию” Генделя. Они сели в задних рядах и слушали стройные, слитые воедино голоса, возносящиеся к сводам. Под звуки восхитительной музыки даже малышка на время притихла.

По окончании репетиции Нил перехватил Реймонда и притащил его к семье. Реймонд – симпатичный коренастый молодой парень с мечтательными глазами и печальной улыбкой – учился в Рангуне уже три года и подумывал о карьере юриста.

Реймонд был ужасно рад всех видеть и немедленно согласился отправить сообщение отцу. Он заверил, что посредством сложной системы телеграмм и экспедиторов сможет доставить весточку в Хуай Зеди за несколько дней.

Раджкумар ни минуты не сомневался, что До Сай тут же примчится в Рангун на помощь.

Наутро подполковник Бакленд послал Арджуна с Кишаном Сингхом и еще двумя бойцами вперед на разведку. Солдаты были вооружены обычными винтовками “ли энфилд”, а Арджуну выдали единственный автомат “томми”.

Незадолго до полудня они наткнулись на дом управляющего плантацией – приземистое двухэтажное бунгало с черепичной крышей, оно стояло в центре почти идеально квадратной поляны. Со всех сторон поляну окружали ровные ряды каучуковых деревьев. Гравийная дорожка змеилась через ухоженный газон до входной двери. Сад был испещрен яркими пятнами, цветы как в английском саду – мальвы, львиный зев, гортензии. Позади бунгало росло дерево джакаранды, с ветки свисали деревянные качели. Рядом стоял резервуар для хранения воды. Виднелись грядки с овощами – помидоры, морковь, цветная капуста. Мощеная дорожка вела через огород к задней двери. Кошка царапала дверь, жалобно мяукая, чтоб ее впустили.

Арджун обогнул поляну, прячась в тени каучуковых деревьев. Прошел по подъездной дорожке дальше вниз по склону, дорожка, попетляв по плантации примерно с полмили, выходила на асфальтированную дорогу. Вокруг никого.

Одного из своих людей Арджун оставил в дозоре, а другого отправил к Бакленду с донесением. Потом они с Кишаном Сингхом, следовавшим по пятам, обогнули дом и оказались прямо напротив задней двери. В стремительном рывке Арджун пересек сад, стараясь не поднимать голову. Дверь была заперта, но легко поддалась, когда они вместе с денщиком навалились на нее. Кошка, дожидавшаяся снаружи, метнулась в дом, проскочив между ног у Арджуна.

Ступив через порог, Арджун оказался в большой кухне, оборудованной по-европейски. Железная дровяная печь, белые кружевные занавески на окнах, фарфоровые тарелки и миски выстроились рядами в деревянных шкафах, тянувшихся вдоль стен. Керамическая раковина идеально чистая, жестяная сушилка рядом с ней заставлена стеклянными стаканами и детскими бутылочками. На полу собачья миска. На побеленной стене, там, где раньше стоял холодильник, остался светлый прямоугольник. На кухонном столе кучей лежали хлеб, яйца и пара полупустых жестянок с австралийским маслом и плавленым сыром. Было очевидно, что холодильник опустошали в спешке, перед тем как увезти.

Хотя теперь Арджун был уверен, что в доме никого нет, он на всякий случай велел Кишану Сингху прикрывать его, пока они обходили остальные помещения. Беспорядок в бунгало свидетельствовал о спешном отъезде. В спальне валялись ящики от комода, по полу разбросаны бюстгальтеры и другое женское белье. В гостиной у стены одиноко стоял табурет для пианино. Арджун обнаружил стопку фотографий в рамках: венчание в церкви, дети, машина, собака – фотографии были уложены в коробку, как будто подготовленные к перевозке. Перед глазами Арджуна возникла картина: хозяйка дома в последний раз лихорадочно обегает дом в поисках коробки, пока муж и все семейство сидят в пикапе, на крыше которого громоздится пирамида из привязанных чемоданов; он представил, как она роется в шкафах, пока муж заводит двигатель, а собака лает, дети плачут и орут. Арджун радовался, что они успели уехать, и злился, словно сейчас сам находился на их месте, на тех, кто бы то ни был, кто отговаривал их уехать раньше.

Арджун вернулся в кухню, включил потолочный вентилятор. Тот, к его удивлению, работал. На столе стояло несколько бутылок с водой в лужицах от растаявшего льда – бутылки явно недавно вытащили из холодильника. Одну он протянул Кишану Сингху, другую залпом осушил сам. Вода, стекавшая в глотку, имела легкий металлический привкус, и он неожиданно вспомнил, как давно ел.

Через несколько минут прибыли остальные.

– Здесь горы еды, сэр, – доложил Арджун.

– Отлично, – кивнул подполковник. – Господь свидетель, нам это очень нужно. И, полагаю, мы можем даже слегка помыться.

Оказалось, что наверху есть две ванные комнаты со свежими полотенцами на вешалках. Подполковник Бакленд занял одну, Арджун и Харди по очереди воспользовались второй. Вода поступала из резервуара снаружи и была приятно прохладной. Прежде чем раздеться, Арджун прислонил к двери свой “томми”. Потом наполнил ведро и вылил холодную воду себе на голову. На краю раковины валялся смятый тюбик зубной пасты, он не удержался и выдавил немного себе на палец. С пенящимся ртом Арджун выглянул в окно ванной. Кишан Сингх и еще пара солдат босиком стояли под резервуаром, обливались водой. Еще один парень вел наблюдение, попыхивая сигаретой и не выпуская из руки винтовку.

Вернувшись в столовую, они обнаружили накрытый стол – тарелки, приборы. Еду приготовил младший капрал, который раньше работал в офицерской столовой, – салат из помидоров и моркови, яичницу-болтунью и горячие тосты. В кухонных буфетах нашлось множество всяких консервов: паштет из утиной печени, маринованная селедка, тонкие ломтики ветчины, все было изящно выложено на фарфоровые тарелки.

В шкафу напротив обеденного стола Арджун отыскал несколько бутылок пива.

– Как вы думаете, они не будут возражать, сэр?

– Не вижу, с чего бы им возражать, – улыбнулся Бакленд. – Уверен, встреться мы в клубе, они предложили бы нам не стесняться.

– Если бы вы встретились с ними в клубе, сэр, – встрял Харди, вежливо уточняя. – Нас двоих туда вряд ли пустили бы.

Подполковник Бакленд замер с наклоненной уже бутылкой пива в руке. Затем поднял бокал и иронически улыбнулся Харди:

– За клубы, в которые нас не примут, джентльмены. Да будет их вовеки легион.

Арджун вполголоса воскликнул:

– Да будет так! – После чего поставил стакан и потянулся за тарелкой с ветчиной.

Пока они раскладывали еду, из кухни донеслись новые запахи: аромат свежих паратха и чапати, жареного лука с рублеными помидорами. Харди задумчиво посмотрел на свою тарелку с горками ветчины и селедки и резко встал:

– Сэр, могу я выйти на минутку?

– Безусловно, лейтенант.

Харди удалился в кухню и вернулся с блюдом чапати и анде-ка-бхуджия – яичницы с помидорами и луком. Покосившись на тарелку приятеля, Арджун почувствовал, что опять проголодался, еда выглядела так, что слюнки текли, он с трудом отвернулся.

– Все в порядке, йаар, – улыбнулся Харди. – Тебе тоже можно попробовать. Знаешь, чапати не превратят тебя в дикаря.

Арджун чуть подвинулся, не мешая Харди щедро выложить ему на тарелку чапати и бхуджия[139].

Когда с обедом было покончено, Бакленд отправил Харди на улицу, проверить дозорных на дороге, ведущей к бунгало.

– Есть, сэр, – отсалютовал Харди.

Арджун тоже начал было вставать из-за стола, но подполковник задержал его:

– Не спеши, Рой. – И протянул бутылку пива: – Еще по чуть-чуть?

– Почему бы и нет, сэр.

Подполковник наполнил их стаканы.

– Скажи, лейтенант, – начал он, закуривая сигарету, – как можно оценить наш моральный дух в настоящий момент?

– После такого ланча, сэр, – просиял Арджун, – полагаю, лучше не бывает.

– Вчера ночью было совсем другое дело, а, лейтенант? – Подполковник усмехнулся сквозь облачко сигаретного дыма.

– Не знаю, что сказать, сэр.

– У меня есть уши, лейтенант. И, может, мой хиндустани не так хорош, как ваш, но уверяю тебя, понимаю я отлично.

– Не уверен, что понимаю, о чем вы, сэр, – испуганно вскинул глаза Арджун.

– Прошлой ночью никто из нас не спал, верно, лейтенант? А шепот слышен довольно далеко.

– Я не улавливаю, что вы имеете в виду, сэр. – Арджун почувствовал, как краснеет. – Вы намекаете, что я что-то не то сказал?

– Это неважно, лейтенант. Скажем так, в голосах вокруг меня звучал примерно одинаковый тон.

– Понятно, сэр.

– Лейтенант, полагаю, ты, вероятно, знаешь, что я – мы – в курсе некоторой напряженности в наших индийских батальонах. Очевидно, что многие из наших индийских офицеров глубоко обеспокоены политическими проблемами, особенно вопросом независимости.

– Да, сэр.

– Я не знаю, что чувствуешь ты, Рой, но тебе следует знать, что для общественного мнения в Британии независимость Индии – это только вопрос времени. Все понимают, что дни Империи сочтены, – мы, знаешь ли, не дураки. Последнее, к чему стремится сегодня честолюбивый молодой англичанин, это отправиться в захолустье. Американцы годами твердили нам, что мы движемся не в том направлении. Не следует сохранять Империю посредством всех этих атрибутов власти – администрации и армии. Существуют гораздо более легкие и эффективные способы удержать ситуацию под контролем – с меньшими затратами и гораздо меньшими хлопотами. Теперь мы все вынуждены это признать, даже парни вроде меня, которые всю жизнь провели на Востоке. Правда в том, что есть только одна причина, по которой Англия все еще держится тут, – чувство долга. Возможно, тебе в это трудно поверить, но так оно и есть. Мы не можем уйти под давлением и не можем оставить после себя хаос. Ты не хуже меня знаешь, что если мы прямо сейчас соберем манатки и удалимся, вы, ребята, тут же вцепитесь друг другу в глотки – даже ты и твой приятель Харди, потому что он сикх, а ты индус, он пенджабец, а ты из Бенгалии…

– Понимаю, сэр.

– Я говорю это все, лейтенант, только чтобы предупредить об опасности ситуации, в которой мы оказались. Полагаю, мы оба понимаем, что наш моральный дух вовсе не таков, каким должен быть. Но сейчас мы меньше, чем когда-либо, можем позволить себе колебания. Поражения, которые мы терпим, временны, а в некотором смысле они нам даже на пользу. Вступление Америки в войну означает, что мы непременно победим, позже. Одновременно нам, возможно, следует напомнить себе, что у армии долгая память, когда дело касается вопросов верности и преданности.

Подполковник сделал паузу, затушил сигарету. Арджун сидел, молча уставившись в свой стакан.

– Знаешь, Рой, – тихо продолжил подполковник Бакленд, – мой дед пережил мятеж 1857 года. Я помню, что он совсем не держал зла на гражданских, которые были замешаны в беспорядках. Но что касается солдат – сипаев, которые возглавили мятеж, – это совсем другое дело. Эти люди нарушили присягу, они были предателями, а не повстанцами, и нет предателя более презренного, чем солдат, который изменяет своей клятве. И если такое случается в смутные времена… ты ведь согласишься со мной, Рой, не правда ли, что трудно представить себе что-либо столь же отвратительное?

Арджун открыл было рот, чтобы ответить, но его прервал звук стремительно приближающихся шагов. Выглянув в окно, он увидел Харди, бегущего по газону.

– Сэр, – Харди, запыхавшись, свесился через подоконник, – надо убираться, сэр… Колонна джапов едет по дороге.

– Сколько их? Мы сможем с ними справиться?

– Нет, сэр… Их не меньше двух взводов, а может, и рота.

Подполковник Бакленд спокойно отодвинул стул, промокнул губы салфеткой.

– Главное, джентльмены, – сдержанно произнес он, – не паниковать. Уделите мне минуту внимания. Вот что я хочу, чтобы вы сделали…

Во главе с Арджуном все покинули дом через заднюю дверь, а Харди и подполковник Бакленд прикрывали тыл. Добравшись до первого ряда деревьев, Арджун занял оборонительную позицию. С ним был отряд, состоявший из Кишана Сингха и еще двух бойцов. Им было приказано прикрывать остальных, пока все не выберутся с участка.

Первый японский грузовик въехал на территорию ровно в тот момент, когда Харди и подполковник бежали через сад. На мгновение Арджун чуть не поверил, что они сумеют скрыться незамеченными. А потом из кузова грузовика раздался залп, и Арджун услышал свист пуль, летящих над головой.

Подполковник и Харди почти поравнялись с ним. Арджун подождал, пока они добегут, прежде чем отдал приказ открыть огонь. Они стреляли неприцельно, просто в направлении бунгало. Единственным результатом стали мгновенно разбитые окна кухни. Тем временем японский грузовик развернулся, скрываясь за дальней стеной дома.

Арджун приказал отступать, а сам остался на месте, периодически стреляя, в надежде дать время Кишану Сингху и остальным перегруппироваться. Он видел, как японские солдаты один за другим скрываются за деревьями. Арджун вскочил и побежал, держа автомат под мышкой. Бросив взгляд через плечо, он наткнулся на уже знакомый вид – десятки длинных рядов деревьев, берущих его на прицел, но с той разницей, что теперь в каждом туннеле вдалеке торчала крошечная фигурка в серой форме, преследующая его.

Арджун, тяжело дыша, рванул быстрее, глядя под ноги, чтобы не споткнуться о скрытые опавшей листвой ветки. В сотне футов впереди склон резко обрывался вниз. Доберись он туда, и можно будет оторваться от преследователей. Арджун прибавил ходу, делая шаги все короче по мере приближения к краю обрыва. Он прыгнул через гребень и почувствовал, как правая нога потеряла опору. Арджун упал и кубарем покатился вниз по склону. Шок от падения усугублялся недоумением – он не мог понять, почему вдруг упал. Он не споткнулся и не поскользнулся, в этом он был уверен. Он сумел остановиться, ухватившись за подлесок. Попытался встать на ноги и обнаружил, что не может. Опустив глаза, Арджун увидел, что штанина окрасилась кровью. Он чувствовал влажную ткань, но не ощущал боли. Шаги преследователей звучали ближе, он торопливо огляделся, однако во все стороны тянулся все тот же ковер из засохших листьев.

И тут он расслышал шепот, знакомый голос:

– Сахиб…

Повернув голову, Арджун обнаружил, что смотрит на Кишана Сингха, денщик лежал ничком, спрятавшись в темном отверстии то ли водопроводной, то ли дренажной трубы. Отверстие было засыпано листвой и ветками, отлично укрыто. Арджун сумел его разглядеть только потому, что сам плашмя лежал на земле.

Кишан Сингх протянул руку и затащил Арджуна в укрытие. Потом чуть выполз наружу и засыпал листьями пятна крови, оставленные Арджуном. Через минуту они услышали шаги над головой.

Труба была достаточно широкой, чтобы они смогли поместиться там вдвоем, тесно прижавшись друг к другу. И тут рана Арджуна дала о себе знать, боль в ноге накатывала волнами. Он старался сдержать стон, но не слишком успешно. Кишан Сингх с силой зажал ему рот ладонью. Арджун почувствовал, что теряет сознание, и обрадовался: больше всего на свете он хотел сейчас провалиться в забытье.

36

Несмотря на то что он внимательно следил за новостями по радио, Дину с трудом понимал, что происходит в Северной Малайе. В сводках упоминалось крупное сражение в районе Джитры, но сообщения звучали путано и противоречиво. В то же время появлялось множество других признаков, свидетельствующих о ходе боевых действий, и все они были зловещими. Одним из таких сигналов стало официальное заявление, где перечислялись почтовые отделения на севере страны, которые закрылись. Другим – возросшее количество машин, направлявшихся на юг, поток беженцев хлынул по шоссе север – юг в сторону Сингапура.

Заехав как-то в Сунгай Паттани, Дину мельком видел этот исход. Толпа эвакуировавшихся состояла, кажется, в основном из семей плантаторов и горных инженеров. Их автомобили и грузовики были набиты бытовым барахлом – мебелью, сундуками, чемоданами. Дину встретился грузовичок, в кузове которого компанию собаке составляли холодильник и пианино. Он заговорил с мужчиной за рулем, оказавшимся голландцем, управляющим каучуковой плантации возле Джитры. Его семья набилась в кабину – жена с новорожденным младенцем и две девочки. Голландец сказал, что они едва сумели сбежать перед самым появлением японцев. И посоветовал Дину уезжать как можно скорее – не повторять их ошибки, откладывая до последней минуты.

Вечером в Морнингсайде Дину передал Элисон рассказ голландца. Они молча смотрели друг на друга. Эту тему они обсуждали уже много раз и понимали, что выбор у них невелик. Если ехать на автомобиле, одному из них придется остаться – грузовик не в том состоянии, чтобы выдержать долгое путешествие до Сингапура, а “дайтона” не увезет больше двух пассажиров. Единственной альтернативой оставался поезд, но железнодорожное сообщение временно приостановлено.

– Что нам делать, Элисон?

– Давай подождем и посмотрим, – с надеждой ответила Элисон. – Кто знает? Может, нам и не придется уезжать.

Глубокой ночью их разбудил хруст гравия под колесами велосипеда, кто-то ехал по дорожке. Голос снизу позвал:

– Мисс Мартинс…

Элисон подошла к окну. Раздвинув шторы, она высунулась наружу, вглядываясь в темноту. Дину посмотрел на часы возле кровати – четыре утра.

– Элисон? Кто там? – вскинулся он.

– Илонго, а с ним Ах Фатт, ресторатор.

– В такое время?

– Кажется, они хотят что-то рассказать. – Элисон задернула занавеску. – Я спущусь к ним.

Она набросила халат и выбежала из комнаты. Дину поспешил за ней, замешкавшись лишь на минуту. Элисон и ночные визитеры сидели тесным кружком, Ах Фатт что-то взволнованно и быстро говорил по-малайски, тыча пальцем в воздух. Элисон, закусив губу, кивала, в ее нахмуренном лице Дину разглядел усиливающуюся тревогу.

Через некоторое время Дину не выдержал и потянул Элисон за локоть:

– О чем он говорит? Переведи.

Элисон встала, отвела его в сторонку.

– Ах Фатт говорит, что нам с дедушкой нужно уехать в Сингапур. Говорит, на фронте дела плохи. Японцы прорвутся со дня на день. Он считает, что у Кемпейтай[140] – их тайной полиции – есть сведения о нас…

– Он прав, – кивнул Дину. – Больше ждать нечего. Вы должны уехать.

Элисон расплакалась.

– Я не хочу уезжать, Дину. Не хочу без тебя. Совсем не хочу.

– Ты должна, Элисон. Подумай о дедушке…

– Мисс Мартинс, – вмешался Ах Фатт и сообщил, что он слышал, будто утром из Баттерворта отходит эвакуационный поезд. Он не уверен, что они сумеют на него попасть, но попробовать стоит.

Дину и Элисон переглянулись.

– Другого такого шанса не будет, – сказала Элисон.

– Нужно будить дедушку, – подвел итог Дину. – Медлить нельзя.

Они выехали на рассвете, взяв один из хозяйственных грузовиков. Илонго за рулем, а Дину устроился в кузове с багажом. Элисон с Сая Джоном сели в кабине. В такой час машин было мало, и они добрались до Сунгай Паттани вдвое быстрее обычного. В городе царила тишина. Многие магазины и дома заперты или заколочены досками, на некоторых висели объявления.

Они выехали на основную трассу. На обочинах стояли автомобили, в которых спали люди, пытаясь хоть немного отдохнуть перед новым днем. Время от времени по шоссе проносились полуторатонные военные грузовики, направлявшиеся на юг. Они надвигались внезапно, ослепляя фарами, громко сигналя, оттесняя остальные машины. Иногда Дину удавалось разглядеть в покрытом брезентом кузове солдат, сидящих на корточках.

На подъездах к Баттерворту дорога была забита легковушками и грузовиками. Железнодорожная станция находилась прямо рядом с терминалами паромов, которые связывали материк и остров Пенанг. Этот район пострадал от недавних бомбардировок, на усыпанных обломками улицах царила жуткая неразбериха. Люди пешком брели к станции, волоча на плечах сумки, узлы и чемоданы.

Илонго припарковал машину на боковой улице, оставил Элисон, Дину и Сая Джона в грузовике, а сам побежал разведать обстановку. Он вернулся через час с известием, что ждать придется долго. Ходили слухи, что поезд отправится не раньше полуночи. Пенанг тоже эвакуировали, и под покровом темноты целый флот паромов должен был отойти от пристани. Поезд не тронется, пока паромы с эвакуированными с Пенанга не вернутся в Баттерворт.

Элисон нашла комнату в гостинице, чтобы Сая Джон мог отдохнуть. Целый день они по очереди бегали на разведку. Стемнело, но и в десять вечера все еще не было новостей. Незадолго до полуночи примчался Илонго с известием, что показались паромы, возвращающиеся с Пенанга. Вскоре после этого к платформе подали поезд.

Элисон разбудила Сая Джона, Дину расплатился за номер. Они вышли на темную улицу и присоединились к толпе, направлявшейся к вокзалу. Вход был оцеплен, и протиснуться можно было только через узкий проход, запруженный людьми и багажом.

За несколько ярдов до входа Илонго решил, что ему пора возвращаться. Он крепко обнял Сая Джона:

– До свидания, Сая.

Старик смущенно и ласково улыбнулся:

– Веди машину аккуратно, Илонго.

– Хорошо, Сая, – рассмеялся Илонго. Повернулся к Элисон и Дину, но, прежде чем успел сказать что-нибудь, толпа оттеснила его. – Я переночую тут, в грузовике, – прокричал он через чьи-то головы. – Если что, найдите меня. Удачи!

Дину махнул в ответ:

– И тебе тоже… удачи.

Выход на платформу охраняли два вооруженных индийца. Никаких билетов не проверяли, солдаты просто осматривали эвакуировавшихся и пропускали дальше.

Они добрались до выхода. Сая Джон тяжело опирался на Элисон, а Дину, нагруженный чемоданами, держался сразу за ними. До платформы оставалось несколько шагов, но тут один из охранников вытянул руку, останавливая Элисон. Военные о чем-то быстро посоветовались. Затем первый жестом велел Дину, Элисон и Сая Джону отойти в сторону:

– Прошу вас…

– В чем дело? – Элисон встревоженно обернулась к Дину: – Что происходит?

Дину шагнул вперед.

– Кья хуа?[141] – спросил он на хиндустани. – Почему вы нас остановили?

– Вы не можете пройти.

– Но почему?

– У тебя что, глаз нет? – грубо рявкнул охранник. – Не видишь, этот поезд только для европейцев?

– Что?

– Ты слышал – только для европейцев.

Дину судорожно сглотнул, пытаясь сохранять самообладание.

– Послушайте, – тщательно подбирая слова, начал он, – этого не может быть… Идет война. Нам сказали, что это эвакуационный поезд. Как он может быть только для европейцев? Это какая-то ошибка.

Охранник, глядя ему прямо в глаза, ткнул большим пальцем в сторону поезда:

– У тебя глаза есть? Дек ло[142] – сам смотри.

Высунувшись из-за плеча охранника, Дину выглянул на платформу, в окнах вагонов не было ни одного лица с малайскими, китайскими или индийскими чертами.

– Немыслимо… это безумие.

– Что, что немыслимо? – потянула его за рукав Элисон. – Дину, скажи, что происходит?

– Охрана говорит, этот поезд только для белых…

– Ясно, – кивнула Элисон. – Было у меня такое предчувствие – ну, значит, так.

– Как ты можешь такое говорить, Элисон? – в исступлении воскликнул Дину, пот градом катился по его лицу. – Нельзя мириться с этим безобразием… Не сейчас. Не когда идет война…

Дину заметил какого-то англичанина, который шел по платформе, проверяя списки. Дину взмолился:

– Послушайте, пропустите меня, на минутку… Только сказать пару слов вон тому офицеру… Я объясню ему, уверен, он поймет.

– Невозможно.

Дину потерял терпение и заорал прямо в лицо охраннику:

– Как ты смеешь меня останавливать? Кто дал тебе такое право?

Неожиданно появился третий, в форме железнодорожника и тоже, кажется, индиец. Он оттеснил их от входа к лестнице, которая вела обратно на улицу.

– Да, слушаю вас, – обратился он к Дину. – Я начальник станции. Прошу, объясните, в чем проблема?

– Сэр… – Дину изо всех сил старался говорить спокойно. – Нас не пропускают… Они утверждают, что поезд только для европейцев.

Начальник станции виновато улыбнулся:

– Да, именно это нам дали понять.

– Но как такое может быть?.. Идет война… Это эвакуационный поезд.

– Что я могу сказать? В Пенанге завернули господина Лима, судью, хотя у него было официальное письмо на эвакуацию. Европейцы не пустили его на паром из-за его китайского происхождения.

– Вы не понимаете… Не только европейцы в опасности… Вы не можете так поступить… Это неправильно…

Начальник станции скривился, пренебрежительно пожав плечами:

– Не понимаю, что тут такого неправильного. В конце концов, это всего лишь здравый смысл. Они здесь всем управляют, и они тут могут все потерять.

Дину сорвался:

– Что за чушь! Если так рассуждать, то война уже проиграна. Не понимаете? Вы признаете поражение, отдавая все, за что стоило сражаться…

– Сэр, – гневно воззрился на него начальник, – незачем кричать. Я просто выполняю свою работу.

Дину неожиданно вцепился в ворот начальника.

– Ты, ублюдок! – встряхнул он его. – Ты мерзавец… это ты враг. Такие, как ты, которые только выполняют свою работу… это вы враги.

– Дину! – взвизгнула Элисон. – Осторожно!

Дину почувствовал, как сзади шею обхватила рука, отрывая его от начальника станции. Кулак ударил по лицу, сбивая с ног. Ноздри заполнил металлический запах крови. Подняв глаза, он увидел, как двое охранников свирепо смотрят на него сверху вниз. Элисон и Сая Джон с трудом удерживали их.

– Отпустите его, отпустите!

Элисон помогла Дину подняться.

– Пойдем, Дину, пойдем отсюда.

Подхватив один из чемоданов, она подтолкнула Дину и Сая Джона в сторону лестницы на выход. Когда они оказались на улице, Дину прислонился к фонарному столбу, обнял Элисон за плечи.

– Элисон… Элисон, может, они пустят тебя, одну. Ты же наполовину белая. Ты должна попытаться, Элисон.

– Тсс. – Она накрыла ему рот ладонью. – Не говори так, Дину. Я даже думать об этом не хочу.

Дину вытер кровь, все еще текущую из носа.

– Но ты должна уехать, Элисон… Вместе с дедушкой… Ты же слышала, что сказал Ах Фатт. Тебе нужно уезжать… Тебе нельзя оставаться в Морнингсайде.

От станции донесся пронзительный свист. Люди вокруг ринулись бежать, толпа у входа уплотнилась, штурмуя ворота. Дину, Элисон и Сая Джон, крепко держа друг друга за руки, уцепились за фонарный столб.

Вскоре послышался шум отходящего поезда.

– Уехал, – сказал Сая Джон.

– Да, Баба, – тихо отозвалась Элисон. – Уехал.

Дину поднял чемоданы:

– Пойдемте отыщем Илонго. Утром вернемся в Морнингсайд.

– И останемся?

Дину отрицательно качнул головой.

– Я останусь, Элисон. Меня они не тронут – я не представляю никакой угрозы. Но ты и твой дед… учитывая ваши связи, американские и китайские… Совершенно очевидно, что они с вами сделают. Вы должны бежать…

– Но как, Дину?

И тут Дину произнес слова, которых оба больше всего боялись:

– На “дайтоне”. Это единственный способ, Элисон.

– Нет! Только с тобой.

– Со мной все будет хорошо, Элисон. – Он говорил спокойно, изображая уверенность, которой нисколько не ощущал. – Я скоро приеду к вам… в Сингапур, вот увидишь. Мы расстаемся ненадолго.

Когда Арджун пришел в себя, уже стемнело. Жгучая боль в ноге утихла до тупой и пульсирующей, в голове немного прояснилось, и Арджун понял, что где-то рядом течет вода, что-то глухо постукивало. Он не сразу сообразил, что это всего лишь идет дождь.

Он заворочался, и тут же рука Кишана Сингха стиснула его плечо.

– Они еще близко, сахиб, – прошептал денщик. – Они выставили дозоры на плантации. Ждут.

– Как близко? Могут нас услышать?

– Нет. Дождь заглушает.

– Долго я был без сознания?

– Больше часа, сахиб. Я перевязал вашу рану. Пуля прошла навылет через бедро, прямо над коленом. Все будет хорошо.

Арджун осторожно потрогал ногу. Кишан Сингх размотал его обмотки, разорвал штанину и наложил повязку из аптечки. А чтобы защитить ногу от воды, смастерил импровизированную люльку, уперев две палки в стенки дренажной трубы.

– Что будем делать, сахиб?

Вопрос поставил Арджуна в тупик. Он попытался обдумать перспективы, но в голове мутилось от боли, и никакого внятного плана изобрести не получилось.

– Надо переждать, пока они уйдут, Кишан Сингх. Завтра утром решим.

– Хан[143], сахиб. – Кишан Сингх явно испытал облегчение.

Лежа неподвижно в лужице теплой воды, Арджун с предельной остротой воспринимал окружающее: влажные складки ткани, оставляющие борозды на коже, тесно прижавшееся к нему тело Кишана Сингха. Труба, в которой скопились запахи плесени, сырости, крови, вони солдатской формы.

Мысли блуждали, боль в ноге не давала сосредоточиться. Арджун вдруг вспомнил, как Кишан Сингх посмотрел на него в тот день на пляже, когда он возвращался с Элисон с островка. Неужели то, что он увидел в его глазах, было презрением, даже осуждением?

Позволил бы Кишан Сингх себе то, что сделал Арджун? Заниматься любовью с Элисон, домогаться ее, предать Дину, который был не просто другом, а кем-то большим? Он и сам не понимал, что его подтолкнуло, почему он так сильно ее хотел. Он слышал, как парни рассказывали, что такое случается на фронте. Но Кишан Сингх тоже был на фронте – трудно представить, чтобы он совершил нечто подобное. Может, это часть того, что отличает офицера от джавана[144], – необходимость навязать свою волю?

Ему пришло в голову, что неплохо бы поговорить об этом. Вспомнил, как Кишан Сингх однажды рассказывал ему, как его женили в шестнадцать лет. Он бы порасспросил его: каково это – быть женатым? Был ли ты знаком с женой раньше? Как ты решился прикоснуться к ней в первую ночь? Она смотрела на тебя?

Арджун попытался сформулировать вопросы и обнаружил, что не знает нужных слов на хиндустани, не знает даже, каким тоном следует задавать такие вопросы. Он не представлял, как говорить о подобных вещах. Есть столько важного, о чем он не умеет говорить, на любом языке. Было что-то неловкое, даже малодушное, недостойное мужчины в желании узнать, что творится в чужой голове. Что там толковал Харди прошлой ночью насчет связи руки и сердца? Он оторопел, когда это услышал, не годится парню такое произносить вслух. Но в то же время любопытно представить, как это Харди – или, к примеру, кто-то другой, даже он сам – может чего-то хотеть, не имея понятия об этом? Разве это возможно? Может, это потому, что их не научили нужным словам? Правильному языку? Потому что это могло быть слишком опасно? Или потому, что они недостаточно взрослые, чтобы это знать? Выбивала из равновесия сама мысль, что он не обладает простейшими инструментами самопознания, – нет окна, через которое можно взглянуть и узнать, существует ли у него внутренний мир. Неужели Элисон именно это имела в виду, говоря, что он орудие в чужих руках? Странно, что Харди сказал почти то же самое.

Минуты шли, и, чтобы скоротать время, Арджун сосредоточился на раненой ноге. Боль усиливалась, становилась все острее, пока не заполнила собой сознание, вытеснив остальные чувства. Он с трудом дышал сквозь стиснутые зубы. Потом через пелену боли в голове Арджун ощутил, как рука Кишана Сингха ободряюще стискивает его предплечье:

– Сабар каро[145], сахиб, все пройдет.

И расслышал свой ответ:

– Не знаю, долго ли смогу продержаться, Кишан Сингх.

– Вы сможете, сахиб. Потерпите.

Арджун внезапно понял, что вот-вот опять потеряет сознание, упадет лицом в дождевую воду и утонет прямо там, где лежит. В панике он вцепился в Кишана Сингха, ухватился за его руку, как за спасательный плот.

– Кишан Сингх, скажи что-нибудь. Говори. Не дай мне отключиться.

– О чем говорить, сахиб?

– Все равно. Просто говори – о чем угодно. Расскажи мне про свою деревню.

Поколебавшись, Кишан Сингх заговорил:

– Наша деревня называется Котана, сахиб, она рядом с Курукшетрой, недалеко от Дели. Это такая же обычная деревня, как и любая другая, но есть нечто особенное, что мы всегда говорим про Котана…

– И что же это?

– Что в каждом доме Котана можно найти кусочек большого мира. В одном – кальян из Египта, в другом – шкатулку из Китая…

Прорываясь сквозь стену боли, Арджун произнес:

– А почему так, Кишан Сингх?

– Сахиб, многие поколения каждая джатская семья в Котана отправляла своих сыновей служить в армии английских саркаров[146].

– С какого времени?

– Со времен моего прадеда, сахиб, – с мятежа.

– Мятежа? – Арджун вспомнил голос подполковника Бакленда, рассказывавшего о том же событии. – Какое отношение к вам имеет мятеж?

– Сахиб, когда я был маленьким, старики в деревне рассказывали нам эту историю. Про мятеж. Когда восстание закончилось и британцы вернулись в Дели, стало известно, что в городе состоится важное событие. Из Котана отправили группу старейшин. Они вышли на рассвете и направились вместе с сотнями других к южным воротам старой столицы. Еще издалека они увидели, что небо над городом черно от птиц. Ветер доносил запах, который становился сильнее по мере их приближения к городу. Дорога была прямой, а земля ровной, и потому видно было далеко вперед. А там открывалось загадочное зрелище. Как будто вдоль дороги выстроились отряды очень высоких мужчин. Словно армия великанов встала стражей над толпой. Подойдя ближе, они увидели, что это не великаны, а просто люди – солдаты-повстанцы, чьи тела были насажены на заостренные колья. Колья стройными прямыми рядами стояли вдоль всей дороги, ведущей к городу. Вонь была жуткая. Вернувшись в деревню, старейшины собрали всех жителей. И сказали: “Сегодня мы видели лицо поражения, и оно никогда не будет нашим”. С того дня все семьи в Котана решили, что будут посылать своих сыновей в армию саркаров. Вот что заповедали нам наши отцы. Я не знаю, правда это или нет, сахиб, но это то, что я слышал в детстве.

В голове все смешалось из-за боли, Арджун с трудом улавливал смысл.

– Что ты хочешь сказать, Кишан Сингх? Что жители деревни служили в армии из страха? Но этого не может быть, никто их не заставлял – или тебя, если уж на то пошло. Чего они боялись?

– Сахиб, – ласково проговорил Кишан Сингх, – страх бывает разный. Какой страх, к примеру, заставляет нас прятаться здесь? Страх перед японцами или страх перед британцами? Или страх перед самими собой, потому что мы не знаем, кого бояться больше? Сахиб, человек может бояться тени оружия так же сильно, как и самого оружия, и кто скажет, какой страх сильнее?

Арджуну на миг почудилось, что Кишан Сингх говорил о чем-то крайне диковинном, о порождении фантазии, об ужасе, который заставляет переделывать себя, изменять представление о своем месте в мире – вплоть до того, что перестаешь осознавать страх, сформировавший тебя. Сама идея о таком чудовищном страхе казалась дикой – как рассказы о том, что видели существа, которые давным-давно вымерли. Вот в этом, подумал он, и заключается разница между рядовыми и офицерами. Солдаты не обладают инстинктом действия, у них нет словаря, чтобы сформировать самосознание. Они обречены, как Кишан Сингх, оставаться непонятными для самих себя, вечно быть чужим орудием.

Но едва эта мысль обрела форму, как ее смыла волна адской боли. А следом явилась галлюцинация. В этом видении присутствовали он сам и Кишан Сингх – они были комками глины на гончарном круге. Его первого коснулась рука невидимого гончара, рука мяла его, сжимала, лепила его – и вот он стал чем-то, и рука гончара исчезла, он больше не чувствовал ее, он даже не помнил ее. А Кишан Сингх все крутился на своем круге, бесформенный кусок глины, влажный, податливый. Но именно эта податливость защищала его от рук гончара, неспособных сформировать из этой глины хоть что-то.

В полубреду Арджуна все преследовал этот образ бесформенного комка глины. Как могло случиться, что Кишан Сингх – необразованный, не понимающий своих побуждений – гораздо глубже осознает прошлое, чем он сам?

– Кишан Сингх, – прохрипел он, – воды…

Кишан Сингх поднес к его губам фляжку, и Арджун пил и пил, надеясь, что вода унесет назойливое видение. Но эффект оказался ровно противоположным. В голове заполыхали новые картины-вопросы. Что, если вся его жизнь – лишь результат страха, его выбор – результат страха, которого он никогда не осознавал? “Ланкасука”, его сестры Манджу и Бела, часы, которые он провел, сидя на подоконнике, восторг, охвативший его, когда он узнал, что принят в Военную академию, – не было во всем этом никакого страха. Он всегда думал, что его жизнь ничем не отличается от любой другой человеческой жизни, никогда не сомневался в своей независимости, никогда не боялся, что кто-то выбирает за него. Но если все же жизнь его определяет какая-то внешняя сила, о которой он и понятия не имеет, то получается, что он никогда не действовал по собственной воле и не было у него никогда никакого самосознания. И все было ложью, иллюзией. И если так, то где ему искать себя?

37

Дороги на следующее утро были еще более забитыми, чем накануне. Но, похоже, только их машина ехала на север, все прочие двигались в противоположном направлении – в сторону Куала-Лумпура и Сингапура. Люди оборачивались на них, когда они проезжали мимо, несколько раз их останавливали и с беспокойством спрашивали, понимают ли они, куда направляются.

Они проехали мимо десятков армейских грузовиков, многие из которых неслись по встречной полосе и гудели, требуя освободить дорогу. Приходилось подолгу тащиться по травянистой обочине, сбрасывая скорость до пятнадцати-двадцати миль в час.

В Сунгай Паттани они въехали лишь ближе к вечеру. Прошли всего сутки с тех пор, как они побывали тут, но город выглядел совсем иначе. Прошлым утром они застали его пустынным и призрачным, жители будто исчезли, все лавки стояли запертыми, сейчас же Сунгай Паттани поражал многолюдием. Город заполонили военные – австралийцы, канадцы, индийцы, англичане, но это были не бравые вояки, а измученные люди, собиравшиеся небольшими группками, словно бездомные оборванцы. Солдаты бродили по улицам, забросив винтовки на плечо, как рыболовные удочки, кто-то устроился в тени аркады торгового центра, некоторые ели прямо из банок и картонок, выуживая еду пальцами. Форма у всех мокрая и грязная, лица серые. В городских садах и скверах, где обычно играли дети, изможденные мужчины спали прямо на земле с оружием в руках.

Появились признаки мародерства: выбитые окна, выломанные ворота, сорванные с витрин магазинов ставни. Они увидели и самих мародеров, входящих и выходящих из взломанных домов, – солдаты и местные грабили лавки. Полиции не было видно. Гражданская администрация явно сбежала.

Дину постучал в окошко кабины:

– Илонго, прибавь газу. Давай убираться отсюда…

Только они выехали из города, как путь им перегородила группа солдат. Один наставил винтовку на грузовик. Дину увидел, что парень покачивается, еле держась на ногах, и крикнул:

– Не останавливайся, они пьяные…

Илонго резко вильнул на встречную полосу. Дину обернулся, солдаты тупо уставились им вслед, кто-то проорал: “Сраные обезьяны!”

Илонго свернул в переулок, прибавил газу и снова вырулил на дорогу, ведущую от города. Через несколько миль он заметил на обочине знакомого. Остановился расспросить, что творится в округе.

Знакомый держал небольшую плантацию недалеко от Морнингсайда. Он сказал, что им еще повезло, раз сохранили грузовик, в его поместье конфисковали весь транспорт. Сегодня с утра заявился английский офицер с отрядом солдат, они и забрали все машины.

Дину тут же подумал про “дайтону” в гараже Морнингсайда.

– Поехали, хватит терять время!

Вскоре они влетели в ворота усадьбы и будто попали в другую страну – никаких признаков катастрофы. В поместье царил покой, дети приветственно махали, когда они выехали на грунтовую дорожку. Вот и дом вдалеке на склоне, безмятежный и величественный.

Илонго подрулил прямо к гаражу. Выпрыгнул из кабины, распахнул ворота. “Дайтона” стояла на месте.

Дину и Элисон замерли, глядя на автомобиль. Дину помог Элисон выбраться из кабины грузовика, потянул к гаражу:

– Элисон, вы должны ехать прямо сейчас.

– Нет! – Элисон выдернула руку и захлопнула ворота. – Я поеду ночью. Кто знает, когда мы вновь увидимся? Я хочу провести с тобой еще хоть несколько часов.

Утром Кишан Сингх выполз из трубы на разведку, вернулся он с сообщением, что японцев на плантации нет – наверное, ушли ночью. Он помог Арджуну выбраться из трубы и встать. Потом стянул с него мокрую одежду, отжал и разложил на солнце.

Арджуну казалось, что тело его от долгой неподвижности в тесном пространстве словно сплюснуто, но боль в ноге поутихла. Он с облегчением увидел, что повязка не сочится кровью.

Кишан Сингх нашел подходящий сук, который можно было использовать как костыль, и они медленно побрели, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы Арджун перехватил сук в другую руку. Вскоре вышли на гравийную дорожку и, держась в тени деревьев, двинулись по ней. Через некоторое время появились признаки близкого жилья: яичная скорплупа, обрывки ткани на ветках, которые явно унесли птицы. А вскоре они увидели и дымок над деревьями, ветерок донес запахи риса и жареного горчичного семени. А потом показался поселок кули – два ряда хижин, стоящих лицом друг к другу по обе стороны дороги. На дороге толпились люди, там явно что-то происходило.

Хижины прятались в пологой впадине, окруженной со всех сторон небольшим валом. С помощью Кишана Сингха Арджун заполз на невысокий гребень. Пригнувшись, они изучали происходящее внизу.

Полсотни домиков, расположенных параллельными рядами. На окраине маленький индуистский храм – сарай под жестяной крышей, окруженный выкрашенной в красное и белое стеной. Рядом с храмом площадка с навесом, тоже крытым жестью. Очевидно, это место общественных собраний. И этот сарай был сейчас центром суеты. Все жители деревни спешили туда.

– Сахиб, смотрите. – Кишан Сингх показал на черный автомобиль, полускрытый сараем.

На капоте был закреплен флаг. С такого расстояния флаг казался совсем маленьким, и Арджун не сразу узнал его. Вроде бы знакомый, но одновременно и незнакомый, – рисунок, который вроде бы хорошо известен, но очень давно не попадался на глаза. Обернувшись к Кишану Сингху, Арджун увидел, что денщик настороженно наблюдает за ним.

– Ты знаешь этот джанда[147], Кишан Сингх?

– Сахиб, это тиранга[148].

Ну конечно, как он мог не узнать сразу? Флаг Индийского национального движения – прялка на фоне шафрановой, белой и зеленой полос. Арджун все еще озадаченно размышлял над смыслом флага, как последовал второй сюрприз. Из сарая показалась знакомая фигура в тюрбане и направилась к автомобилю. Харди разговаривал с белобородым сикхом в длинной белой тунике – одеянии ученого человека, джняни.

Выжидать больше не было смысла. Арджун с трудом поднялся на ноги. Тяжело опираясь на костыль, он начал спускаться к сараю.

– Харди! Эгей, Харди!

Харди прервал беседу и взглянул вверх.

– Йаар? Арджун?

Он бросился вверх по склону, по лицу его расплылась широкая улыбка.

– Йаар, мы были уверены, что эти ублюдки схватили тебя.

– Кишан Сингх вернулся за мной, – сказал Арджун. – Если бы не он, меня бы тут не было.

Харди восторженно хлопнул Кишана Сингха по плечу:

– Шабаш![149]

– А теперь объясни, – потянул Арджун приятеля за рукав, – что здесь происходит?

– Не спеши, йаар, – усмехнулся Харди. – Я все тебе расскажу, но сначала мы должны привести тебя в порядок. Куда тебя ранили?

– В бедро, кажется.

– Серьезно?

– Думаю, терпимо.

– Пойдем куда-нибудь, где можно сидеть. Обработаем твою рану.

Харди помог Арджуну зайти в одну из хижин, придержал дверь.

– Наш штаб, – сказал он.

Внутри было темно, узкие окошки занавешены драными тряпками. Деревянные стены серые от сажи, воздух сильно отдает дымом. Возле стены стоял узкий веревочный чарпой[150], Харди подвел Арджуна к койке, помог сесть.

Раздался стук в дверь, и вошел санитар. Он внимательно осмотрел повязку Арджуна, а затем одним быстрым движением сорвал ее. Арджун поморщился, и Харди протянул ему стакан воды:

– Выпей.

– Харди, – сказал Арджун, осушив стакан, – где Баки?

– Отдыхает. Дальше по дороге есть пустующий сарай. Это было единственное подходящее для него место. Рука сильно его беспокоит, пришлось дать ему обезболивающее. Он все утро был без сознания.

Санитар начал обрабатывать рану, и Арджун вцепился в край койки.

– Ну так рассказывай, – сквозь стиснутые зубы выдавил Арджун. – Что тут у вас?

– Постараюсь покороче. Дело было так: вчера ночью, вскоре после того, как потеряли тебя, мы наткнулись на пару сборщиков каучука, индийцев. Они сказали, что в их поселке мы будем в безопасности. И привели нас сюда. Они были очень гостеприимны, дали нам и пищу, и кров. Показали сарай, куда можно положить Баки. Позже выяснилось, что некоторые из них состоят в Лиге независимости Индии. Они сообщили своим, и сегодня утром приехал джняни, на машине и с флагом. Можешь представить, как мы поразились. Оказалось, что это сам Амрик Сингх – помнишь это имя? Это его подпись стояла на листовках, которые джапы разбрасывали в Джитре.

– Да, – кивнул Арджун, – я знаю это имя. Чего он хочет?

Харди не спешил с ответом, мурлыкал какую-то мелодию.

– Арджун, ты помнишь капитана Мохана Сингха?

– Да. 1/14 Пенджабский, верно? Он тоже был в Джитре? Кажется, я видел его по дороге к Линии Асун.

– Верно. Они спрятались на плантации и пошли на восток, как и мы.

– Так что с капитаном?

– Джнянджи сообщил мне, что он связался с Лигой независимости Индии.

– Продолжай.

– Погоди.

Санитар закончил перевязывать Арджуна. Харди выпроводил его, закрыл дверь. Помолчал, перебирая пальцами бороду.

– Послушай, Арджун, – заговорил он наконец, – не знаю, как ты к этому отнесешься. Я просто рассказываю то, что знаю…

– Не тяни, Харди.

– Капитан Мохан Сингх совершил серьезный шаг.

– Какой шаг?

– Он решил порвать с англичанами.

– Что?

– Да, – невозмутимо продолжил Харди. – Он намерен создать независимое подразделение – Индийскую национальную армию. Все офицеры 14-го Пенджабского заняли его сторону – индийцы, я имею в виду. Кумар, Масуд, все остальные. Они предложили нам присоединиться…

– И? Ты намерен это сделать?

– Что мне ответить, Арджун? – улыбнулся Харди. – Ты же знаешь, что я думаю. Я никогда не делал секрета из своих взглядов – в отличие от некоторых из вас.

– Погоди-ка, Харди, – предостерегающе поднял палец Арджун, – задумайся на минутку. Не спеши. Кто, по-твоему, этот джняни? Откуда тебе знать, что он сказал правду про капитана Мохана Сингха? Почему ты уверен, что он не японский прихвостень?

– Амрик Сингх тоже служил в армии, он знал моего отца, его деревня недалеко от нашей. Если он и японский прихвостень, значит, должна быть причина, по которой он им стал. В конце концов, кто мы такие, чтобы называть его прихвостнем? – рассмеялся Харди. – А мы-то кто? Мы же самые главные прихвостни и есть.

– Постой. – Арджун пытался собраться с мыслями. Какое облегчение наконец-то высказаться, вынести на свет долгие споры, которые он вел с самим собой. – То есть что это означает? Что Мохан Сингх и его люди будут сражаться на стороне японцев?

– Да, разумеется. Некоторое время – пока британцы не уберутся из Индии.

– Но, Харди, давай подумаем спокойно. Чего хотят от нас японцы? Им что, есть дело до нас и нашей независимости? Они просто хотят вытеснить британцев и занять их место. И используют нас для этой цели, неужели ты не понимаешь?

– Конечно, используют, Арджун, – пожал плечами Харди. – Не они, так кто-нибудь другой. Всегда найдется кто-то, желающий нас использовать. Потому все так сложно, пойми. Впервые в жизни мы пытаемся сами принять решение, а не выполнить приказ.

– Харди, послушай. – Арджун изо всех сил старался говорить спокойно. – Возможно, сейчас для тебя это так и выглядит, но спроси себя: каковы шансы, что мы сумеем что-то сделать для себя? Скорее всего, в итоге мы просто поможем джапам захватить Индию. И какой смысл менять англичан на японцев? Как колониальные правители британцы не так уж плохи – лучше прочих. И уж точно лучше, чем будут японцы.

Харди расхохотался:

– Йаар Арджун, только представь, до чего мы пали, если говорим про хороших и плохих хозяев. Мы кто? Собаки? Овцы? Не бывает хороших и плохих хозяев, Арджун, а если разобраться, то чем лучше хозяин, тем хуже положение раба, потому что раб забывает о том, кто он такой…

Они вперились друг в друга, лица их разделяли какие-то дюймы. У Харди подергивалось веко, Арджун чувствовал жар его дыхания. Он отстранился первым.

– Харди, если мы подеремся, лучше не станет.

– Нет.

– Слушай, Харди. Не думай, что я не согласен с тем, что ты говоришь. Вовсе нет. Полагаю, во многом ты прав. Но я просто стараюсь думать о нас – о таких, как ты и я, – о нашем месте в мире.

– Не понимаю.

– Взгляни на нас, Харди, просто взгляни на нас. Кто мы? Мы научились танцевать танго и умеем есть ростбиф ножом и вилкой. Если бы не цвет кожи, большинство людей в Индии и не признали бы в нас индийцев. Когда мы поступали на службу, мы вовсе не думали об Индии, мы хотели быть сахибами, и мы ими стали. Думаешь, мы сможем перечеркнуть все это, просто вывесив новый флаг?

Харди пренебрежительно дернул плечом:

– Знаешь, я простой солдат, йаар. Не пойму, к чему ты клонишь. Для меня это вопрос правильного и неправильного – за что стоит сражаться, а за что нет. Вот и все.

В дверь постучали. Харди открыл, за дверью стоял джняни Амрик Сингх.

– Все ждут…

Харди повернулся к Арджуну и севшим от долгого спора голосом проговорил:

– Я скажу тебе, что собираюсь сделать. Джняни предложил провести нас через японские позиции к Мохану Сингху. Для себя я уже все решил. И намерен объяснить это своим людям, я пойду и скажу им, почему я считаю, что это правильно. А они пусть решают сами. Пойдешь послушать?

– Да, – кивнул Арджун.

Харди протянул Арджуну костыль, и они медленно двинулись по гравийной дорожке к месту собрания. Под навесом было битком. Впереди ровными рядами расселись на корточках солдаты, позади них жители поселка – мужчины в саронгах, женщины в сари. Многие из работников плантации держали на руках детей. В дальнем конце стояли стол и пара стульев. Харди занял место за столом, как на трибуне, а Арджун и джняни Амрик Сингх уселись по бокам от него. Было шумно – люди перешептывались, болтали, дети удивленно хихикали, радуясь неожиданному событию. Харди пришлось кричать, чтобы его услышали.

Стоило Харди заговорить, и Арджун с удивлением осознал, что его друг – умелый оратор, почти профессионал. Голос его заполнил пространство, эхом звуча под жестяным навесом – долг, страна, свобода. Арджун напряженно слушал, вдруг он понял, что лицо у него мокрое от пота. Опустив глаза, он обнаружил, что и одежда пропиталась потом. Только теперь он осознал, что его колотит. Внезапно люди вокруг взорвались криками. Шум поднялся оглушительный. Арджун разобрал голос Харди, тот пытался перекричать толпу:

– Вы со мной?

Новый взрыв, волна звука взметнулась и эхом отразилась от жестяной крыши. Солдаты вскочили на ноги. Несколько человек взялись за руки и начали танцевать бхангра[151], тряся плечами и притопывая. Работники сзади тоже орали – мужчины, женщины, дети, – хлопая, размахивая руками. Арджун нашел взглядом Кишана Сингха – лицо денщика пылало, глаза радостно сияли.

Отстраненно, почти бесстрастно Арджун отметил, как сильно все переменилось с того момента, как он вошел под навес. Как будто мир внезапно окрасился в иной цвет, принял иной облик. И теперь то, что происходило еще минуты назад, казалось лишь сном – неужели он действительно удивился, увидев индийский флаг в поселке кули? Но где еще мог оказаться такой флаг? Неужели правда, что дед Кишана Сингха получил награду во Фландрии? Правда ли, что Кишан Сингх – тот, за кого он всегда его принимал, самый преданный из солдат, наследник нескольких поколений верных служак? Арджун смотрел на танцующих. Как получилось, что он так долго служил с этими людьми и ни разу не заподозрил, что их покорность лишь маска? И как так вышло, что он никогда не знал правды и о себе?

Неужели вот так и вспыхивает мятеж? В миг безрассудства, когда становишься чужим самому себе, тому человеку, каким был всего минуту назад? Или наоборот? Ты вдруг осознаешь, что в тебе всегда жил чужак, все представления и убеждения которого противоположны твоим настоящим.

Но на что теперь обратится его преданность, если прежняя цель исчезла? Арджун был военным и точно знал, что ничто – ничто по-настоящему важное – невозможно без преданности и веры. Но кому теперь нужна его преданность? Верность Индии, древней стране, – она же разрушена давным-давно, англичане выстроили свою Империю, стерев ту Индию, что была до них. Но вот Империя мертва – Арджун знал это, он чувствовал, как она умирает внутри него, – и кому теперь он должен хранить верность? Преданность, чувство локтя, вера – без этого жить нельзя, как нельзя жить без сердца, но и хрупки и уязвимы они так же, как сердечная мышца. Надломить их легко, восстановить невозможно. Как воссоздать ткани, связывавшие людей друг с другом? Это не во власти такого человека, как он, обученного лишь разрушать. Это работа не на один год, не на десять, не на пятьдесят – это работа на века.

– Ну, Арджун? – Оказывается, Харди сидел на корточках перед ним, заглядывал в лицо. Он сиял. – Арджун? Что будешь делать? Ты с нами или против нас?

Арджун потянулся за костылем, встал.

– Слушай, Харди. Прежде чем мы займемся другими делами, надо кое с чем разобраться.

– С чем?

– Баки, командир, – мы должны отпустить его.

Харди уставился на друга.

– Мы должны отпустить его, – повторил Арджун. – Нельзя, чтобы он попал в плен к джапам. Он честный и порядочный человек, Харди, и он был хорошим командиром, ты это знаешь. Мы должны его отпустить. Мы перед ним в долгу.

– Я не могу этого позволить, Арджун. Он же знает наше местоположение…

– Мне не нужно твое разрешение, Харди, – устало перебил Арджун. – Ты мне не начальник, а я тебе. И я тебя не спрашиваю. Я сообщаю тебе, что собираюсь дать командиру еду и воду и отпустить его, чтобы он мог вернуться обратно через линию фронта. Если захочешь остановить меня, тебе придется драться. Думаю, найдутся солдаты, которые встанут на мою сторону. Тебе решать.

Тонкая улыбка скользнула по лицу Харди.

– Посмотри на себя, йаар. – Ехидный голос был полон сарказма. – Даже в такой момент ты чаплус[152] – продолжаешь думать, как бы лизнуть задницу. На что ты надеешься? Что он замолвит за тебя словечко, если наше дело сорвется? Подстрахуешься на будущее?

– Ах ты скотина! – Арджун рванулся к Харди, опираясь на костыль.

Харди с легкостью увернулся.

– Ладно, извини, – хрипло буркнул он. – Я не должен был так говорить. Тиик хай[153]. Делай что хочешь. Я пошлю кого-нибудь показать, где Баки. Просто поторопись – все, о чем я прошу.

38

Целый час Элисон с Дину прибирались в его темной комнате. Они разобрали увеличитель, составили в стопки кюветы, упаковали отпечатки и негативы, завернув их в старую ткань, и уложили все это в коробки. Закончив, они стояли неподвижно в душном тепле комнаты, похожей на шкаф, слушая ночной стрекот цикад и кваканье дождевых жаб. Время от времени издалека доносился странный звук – лающее стаккато, как будто в спящей деревне потревожили стаю собак.

– Автоматы, – прошептала она.

Дину в темноте притянул ее к себе.

– Они очень далеко.

Он крепко обнимал Элисон, руки стискивали ее тело. Раскрыв ладони, Дину провел по ее волосам, по плечам, по вогнутому изгибу спины. Пальцы зацепились за бретельку платья, он медленно потянул ткань, стягивая с плеча. Опустившись на колени, вжался в нее лицом, двинулся по нему, касаясь его щекой, носом, языком.

Они лежали на полу тесной каморки, приникнув друг к другу, ноги переплетены, бедро поверх бедра, руки вытянуты, плоскость живота каждого отпечаталась на животе другого. Тонкая пленка пота паутинкой повисла между их телами, соединяя, притягивая их друг к другу.

– Элисон… что я буду делать? Без тебя?

– А я, Дину? А как же я? Что я буду делать?

А потом они просто тихо лежали, пристроив головы на закинутые руки друг друга. Дину закурил, поднес сигарету к ее губам.

– Однажды, – заговорил Дину, – когда мы вместе сюда вернемся, я покажу тебе подлинную магию темной комнаты…

– Расскажи.

– Когда печатаешь контактным способом, когда кладешь негатив на бумагу и смотришь, как он оживает… темнота одного становится светом другого. Когда я впервые это увидел, то подумал, каково это – соприкасаться вот так, с таким абсолютным поглощением?.. Чтобы одно было освещено тенями другого?

– Дину. – Кончики ее пальцев коснулись его лица.

– Если бы я мог вот так удержать тебя… чтобы ты отпечаталась на мне… на каждой частице меня…

– Дину, у нас еще будет время. – Она обняла его лицо ладонями и поцеловала. – У нас будет вся жизнь.

Элисон встала, зажгла свечу. Держа пламя прямо перед его лицом, она пристально смотрела в глаза, словно старалась проникнуть ему в голову.

– Это ведь ненадолго, Дину? Правда?

– Да… ненадолго.

– Ты правда в это веришь? Или просто врешь – ради меня? Скажи правду, Дину, я хочу знать.

– Да, Элисон. – Стиснув ее плечи, он говорил со всей убедительностью, какую смог найти в себе. – Да, мы скоро вернемся сюда… Вернемся в Морнингсайд. И все будет по-прежнему, кроме…

– Кроме? – Она прикусила губу, словно боялась услышать, что он сейчас скажет.

– Кроме того, что мы будем женаты.

– Да. – Она радостно рассмеялась, запрокинув голову. – Точно, мы поженимся. Мы слишком долго откладывали. Это было ошибкой.

Элисон схватила свечу и выбежала из комнаты. Дину остался лежать, прислушиваясь к ее шагам, – никогда еще в доме не было так тихо. Внизу в своей кровати спал измотанный поездками Сая Джон.

Дину встал и пошел темным коридором следом за Элисон в ее спальню. Элисон рылась в ящиках комода, потом в шкафу. Обернулась к Дину, протягивая что-то.

– Посмотри. – При свете свечи блеснули два золотых кольца. – Это родительские, – сказала она. И, взяв Дину за руку, надела кольцо ему на безымянный палец. – Этим кольцом сочетаюсь браком с тобой.

Со смехом вложила второе кольцо ему в ладонь и выставила свой палец.

– Давай же, – поторопила она. – Смелее. Решайся.

Он аккуратно повернул кольцо в пальцах и надел его на палец Элисон.

– И что, мы теперь женаты?

Она с улыбкой разглядывала свой палец при свете свечки.

– Ага. Некоторым образом. Для самих себя. И даже будучи далеко, ты все равно останешься моим из-за этого кольца.

Элисон встряхнула москитную сетку, свисавшую с потолка, расправила ее, накрывая кровать этим пологом.

– Иди сюда. – Она задула свечу и повлекла его под полог.

Час спустя Дину проснулся от самолетного рокота. Он нашарил руку Элисон – она уже, оказывается, проснулась и сидела, привалившись к изголовью кровати.

– Элисон…

– Не говори, что пора. Еще не сейчас.

Обнявшись, они сидели и слушали. Самолеты пронеслись прямо над домом, стекла задребезжали.

– Когда я был маленьким, – заговорил Дину, – отец однажды рассказывал мне про Мандалай. Когда короля отправили в изгнание, дворцовые прислужницы шли за ним через весь город, к реке… Среди них была моя мать, а отец крался следом, прячась в темноте. Идти было далеко, несчастные девочки были такие уставшие и жалкие… Отец собрал все свои деньги и купил сладостей, чтобы подбодрить их немножко. Девочек охраняли солдаты – иноземцы, англичане… Мой отец каким-то образом умудрился проскользнуть через оцепление. И сунул маме сверток со сладостями. И убежал обратно во тьму… Следил оттуда, как она развернула сверток… И он был потрясен. Первое, что она сделала, это предложила лакомство солдату, который шагал рядом с ней. Сначала отец разозлился, ему показалось, его предали… Зачем она раздает сладости, особенно этим людям, ее тюремщикам? Но потом, не сразу, он понял, что она делает, и обрадовался… Он понял, что это правильно – это способ остаться в живых. Сопротивляться, кричать было бы бесполезно…

– Кажется, ты что-то хочешь сказать мне, Дину. Но что? – тихо спросила Элисон.

– Я просто хочу, чтобы ты была осторожна… не была упрямой и дерзкой, то есть такой, какая ты на самом деле. Хотя бы на время побудь тихой и осмотрительной…

– Я постараюсь, Дину. – Она нежно сжала его руку. – Обещаю. И ты тоже, ты тоже должен быть осторожен.

– Буду, я такой и есть по своей сути. В этом мы с тобой не похожи… Потому я и волнуюсь за тебя.

В небе пронеслась очередная эскадрилья. Сидеть спокойно и дальше под этот грохот было невозможно. Элисон спустила ноги с кровати, подняла сумочку, в которой носила ключи от “дайтоны”. Сумочка оказалась неожиданно тяжелой. Заглянув внутрь, она вопросительно приподняла бровь.

– Это револьвер твоего отца. Я нашел его в комоде, – сказал Дину.

– Он заряжен?

– Да, я проверил.

Защелкнув замок сумки, Элисон забросила ее на плечо.

– Пора.

Сая Джон сидел на веранде в своем любимом кресле-качалке. Элисон опустилась на колени рядом с дедом, приобняла его:

– Благослови нас, дедушка.

– Зачем?

– Мы с Дину собираемся пожениться.

Лицо старика расплылось в улыбке. Она с радостью увидела, что дед все понял – глаза у него были ясные, не затуманенные. Он чуть качнулся к ним, положил ладони им на плечи.

– Сын Раджкумара и дочь Мэтью. – Старик тихонько покачивался из стороны в сторону, прижимая их головы к себе, как трофеи. – Что может быть лучше? Вы объединили две семьи. Ваши родители будут счастливы.

Начался дождь. Они вышли к машине, Дину застегнул парусиновую крышу “дайтоны”, придержал дверь Сая Джону. Старик, забираясь внутрь, похлопал его по спине:

– Передай Раджкумару, что свадьба должна быть грандиозной. Я настаиваю, чтобы пригласили архиепископа.

– Хорошо, – улыбнулся Дину. – Обязательно.

Обойдя автомобиль, Дину присел перед окошком Элисон. Она смотрела в сторону.

– Мы не будем прощаться.

– Нет.

Элисон завела двигатель, Дину отступил. В конце дорожки “дайтона” остановилась. Он увидел, как Элисон высунулась из окна, ее силуэт вырисовывался в свете фар автомобиля. Она подняла руку, помахала, он помахал в ответ. Потом помчался вверх по лестнице, перебегая от окна к окну. И следил за светом фар “дайтоны”, пока они не скрылись из виду.

Маленький кирпичный сарай, где подполковник Бакленд провел ночь, со всех сторон был окружен деревьями. Он стоял в четверти мили от поселка кули. Арджуна туда проводил болтливый молодой “подрядчик” в шортах цвета хаки, он тащил бутылку с водой и узелок с припасами, приготовленными для подполковника.

Парень показал Арджуну дорожку, ведущую через низкие холмы на юг:

– Там в паре миль город. Последнее, что мы слышали, – он все еще в руках британцев.

Они остановились перед невысокой лесенкой, провожатый вручил Арджуну воду и сверток.

– Если не сворачивать с дороги, полковник спокойно доберется до города за пару часов, даже если пойдет очень медленно.

Арджун осторожно поднялся к двери. Постучал и, не дождавшись ответа, концом своего костыля толкнул дверь. Подполковник Бакленд лежал на матрасе, брошенном прямо на цементный пол.

– Сэр.

Бакленд резко сел, вглядываясь в вошедшего, отрывисто спросил:

– Кто здесь?

– Лейтенант Рой, сэр, – отсалютовал Арджун, опираясь на костыль.

– А, Рой, – голос Бакленда потеплел, – рад видеть тебя.

– Я тоже рад вас видеть, сэр.

– Ты ранен – что случилось?

– Пулевое в бедро, навылет, сэр. Все будет хорошо. А как ваша рука?

– Побаливает.

– Как думаете, вы сможете идти, сэр?

– Куда? – вопросительно приподнял бровь подполковник. Внимательно посмотрел на сверток в руках Арджуна. – Что там у тебя, Рой?

– Немного еды и вода, сэр. Японцы наступают по шоссе север – юг. Если пойдете в другую сторону, вы сможете пересечь линию фронта.

– Пересечь линию фронта? – медленно и задумчиво повторил Бакленд. – То есть я пойду один? А как же ты? И остальные?

– Мы остаемся здесь, сэр. На некоторое время.

– Понятно. – Подполковник встал, крепко прижимая правую руку к груди. Взял у Арджуна бутылку с водой, прикинул на вес. – Итак, вы переходите на другую сторону, верно? К джапам?

– Я бы так не стал формулировать, сэр.

– Ты, я уверен, не стал бы. – Бакленд хмуро глянул на Арджуна. – Знаешь, Рой, в тебе я никогда не видел перебежчика. В некоторых других – да, всегда есть шанс разглядеть такую возможность. Но ты – ты не похож на предателя.

– Некоторые сказали бы, что я всегда был предателем, сэр.

– Но ты ведь в это не веришь, так? – Подполковник покачал головой. – На самом деле ты не веришь во все это.

– Сэр?

– Не веришь. Иначе не пришел бы сюда, не принес бы мне еды и воды. Только никуда не годный солдат поможет врагу бежать. Или дурак.

– Я подумал, что должен, сэр.

– Почему?

– Потому что вы ни в чем не виноваты, сэр. Вы всегда были справедливы к нам. Вы были лучшим командиром, который только может быть – в данных обстоятельствах.

– Полагаю, ты ждешь благодарности за свои слова?

– Я ничего не жду, сэр. – Арджун повернулся к двери. – Но, если не возражаете, сэр, времени мало. Я покажу вам дорогу.

Подполковник Бакленд вышел первым, Арджун следом за ним. Когда углубились в лес и отошли достаточно далеко, Бакленд заговорил:

– Слушай, Рой. Еще не поздно. Ты еще можешь изменить решение. Пойдем со мной. Мы можем от них сбежать. Забудем об этом… инциденте.

Арджун ответил не сразу.

– Сэр, могу я сказать кое-что?

– Валяй.

– Сэр, помните, вы преподавали у нас в академии и однажды на лекции процитировали одного военного. Английского генерала – его, кажется, звали Манро. Больше ста лет назад он сказал об индийской армии: Дух независимости охватит эту армию задолго до того, как даже мысль об этом посетит остальной народ…

– Да, – кивнул Бакленд. – Я это помню. Отлично помню.

– Все мы, слушатели, были индийцами и были несколько шокированы, что вы выбрали для нас такую цитату. Мы спорили – дескать, этот Манро говорил полную ерунду. Но вы не соглашались…

– Правда?

– Да. В то время я думал, что вы выступаете в роли адвоката дьявола, что намеренно провоцируете нас. Но ведь это было не так, верно, сэр? Вы ведь всегда это знали – знали, как мы поступим, знали уже тогда, когда мы сами не подозревали. Вы знали, потому что вы воспитали нас. Уйди я сейчас с вами, вы первый удивитесь больше всех. И в глубине души вы немного презирали бы меня.

– Не пори чушь, Рой. Не будь дураком, парень. Еще есть время.

– Нет, сэр. – Арджун остановился и протянул руку: – Думаю, все кончено, сэр. Отсюда я намерен повернуть обратно.

Подполковник Бакленд посмотрел на протянутую руку, потом на Арджуна.

– Я не пожму тебе руку, Рой, – невозмутимо сказал он. – Ты можешь придумать тысячу разных причин, чтобы оправдать то, что делаешь, но ты не должен заблуждаться относительно правды, Рой. Ты предатель. Ты позоришь полк и свою страну. Ты мерзавец. Когда придет время, тебя схватят, Рой. И когда ты будешь сидеть перед военным трибуналом, я приду туда. И увижу, как тебя повесят, Рой. Обязательно. У тебя не должно быть в этом ни малейших сомнений.

Арджун опустил руку. Впервые за много дней он ощутил уверенность, что принял правильное решение. И улыбнулся.

– Вы можете быть уверены в одном, сэр. В тот день, если он наступит, вы исполните свой долг, сэр, а я исполню свой. Мы посмотрим в глаза друг другу как честные люди – в первый раз. Только ради этого дело того стоит.

Он отдал честь, балансируя на своем костыле. Подполковник Бакленд на миг заколебался, но потом невольно поднял руку, отвечая на приветствие. Развернулся и пошел в лес.

Арджун смотрел, как он уходит, потом повернулся и, опираясь на костыль, похромал к поселку кули.

Элисон вела машину уже около часа, когда заметила, что педаль “дайтоны” под ее ногой сильно нагрелась. Присмотревшись к капоту, она заметила поднимающиеся над ним струйки пара. Элисон свернула на обочину, а когда дедушка недоуменно повернулся к ней, ободряюще улыбнулась:

– Все в порядке, Баба, не переживай. Это на минутку всего.

Она вылезла из машины. Пар сочился через решетку радиатора. Капот был такой горячий, что невозможно прикоснуться. Обернув руку платком, она нашарила защелку. Струя пара ударила в лицо, и Элисон отпрыгнула.

Слишком темно. Она просунула руку в водительское окошко и включила фары. Нашла на обочине подходящую ветку и закрепила ею капот. После чего вернулась к водительскому окошку и выключила фары.

– Это ненадолго, Баба. Просто подождем чуть-чуть.

К северу от них в небе временами вспыхивали зарницы. Шоссе почти опустело, машины проносились лишь изредка и на большой скорости. Они с дедом были, наверное, из последних на этой дороге – те, кто планировал уехать, давно уехали, остальные дожидались, что будет дальше.

Ночь выдалась прохладная, и довольно скоро радиатор начал остывать. Элисон опять обернула руку платком и открутила крышку радиатора, долила воды из бутылки, жидкость тут же закипела. Элисон плеснула немного воды на радиатор сверху, подождала, прежде чем долить остальное. После чего захлопнула капот и вернулась на водительское место.

– Теперь все хорошо, – улыбнулась она деду. – Все будет хорошо.

Повернула ключ в замке и с огромным облегчением услышала, как ожил двигатель. Она включила фары и вырулила на дорогу. Уже некоторое время мимо не проезжало ни одной машины. На пустом шоссе велико было искушение гнать на полной скорости. Пришлось напомнить себе, что нужно ехать медленно, чтобы машина не перегрелась.

Но всего через несколько миль двигатель начал стучать. Элисон осознала, что смысла ехать дальше попросту нет. И на следующем повороте свернула с главной дороги – на пыльную грунтовку, чуть шире тропы. По обе стороны росли каучуковые деревья, от такого соседства у Элисон даже чуть потеплело на душе.

Лучшее, что можно сделать, решила она, это остаться рядом с дорогой – может, утром удастся остановить какую-нибудь машину и попросить помощи. Они проехали еще немного по грунтовке, а потом свернули на полянку, полускрытую кустарником. Элисон выключила двигатель и открыла дверцу.

– Мы тут постоим немножко, Баба, – сказала она. – Поедем, когда станет светлее.

Подняв капот, она вернулась в машину.

– Поспи немного, Баба, что толку бодрствовать. Сейчас мы все равно ничего не сможем сделать.

Элисон снова вылезла, обошла автомобиль вокруг. Тьма кромешная, ни огонька, никаких признаков жилья. Пришлось вернуться на место. Сая Джон сидел, пристально глядя на свою руку – пальцы растопырены, как будто он что-то считал.

– Скажи, Элисон, сегодня же суббота, верно? – спросил он.

– Разве? – Она попыталась припомнить, какой сегодня день, но безуспешно. – Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

– Значит, завтра воскресенье. Надеюсь, Илонго помнит, что я должен поехать в церковь.

– Прости, Баба, – резко ответила Элисон, – боюсь, тебе придется завтра пропустить церковь.

Он посмотрел на нее, как разочарованный ребенок, и она тут же раскаялась в своей резкости. Элисон ласково взяла деда за руку:

– Только один раз, Баба. На следующей неделе в Сингапуре мы обязательно пойдем на мессу.

Дед улыбнулся ей и расслабленно откинулся на сиденье. Она бросила взгляд на часы. Четыре. Скоро рассвет. Как только забрезжит, она вырулит на шоссе и попробует остановить грузовик или легковушку, неважно, – кто-нибудь обязательно поедет мимо. Элисон откинула голову на спинку сиденья. Она устала – не боялась, просто устала. Дедушка медленно и глубоко дышал рядом. Она закрыла глаза.

Ее разбудил солнечный луч, пробившийся сквозь листву. Она шевельнулась, рука упала на соседнее сиденье. Пусто. Элисон испуганно выпрямилась. Сая Джон пропал.

Она выскочила из машины.

– Баба?

Может, отошел в лес облегчиться?..

– Баба, ты где?

Элисон крутилась на месте, вглядываясь в сумрачные каучуковые тоннели, расходившиеся в разные стороны. Сая Джона нигде не было видно.

Обежав машину, она споткнулась о коричневый кожаный чемодан деда. Чемодан валялся раскрытый, вокруг разбросана одежда. Он явно что-то искал. Оглядевшись, в нескольких футах Элисон заметила еще один ворох. Брюки и рубашка, дед был одет именно в них.

Тут ее осенило. Она метнулась обратно к чемодану и принялась рыться в поисках темного костюма, который дедушка надевал в церковь. Костюм исчез, а она точно помнила, что упаковывала его. Дед никуда не поехал бы без этого костюма. Значит, в него-то он и переоделся. И, наверное, пошел по шоссе, думая, что оно приведет его в церковь. Надо успеть найти его, пока старик не попал в беду.

Она бросилась к машине, схватила с сиденья свою сумочку. Можно было бы поехать на машине, но Элисон отбросила эту идею. Неизвестно, сколько времени придется потратить, чтобы завести “дайтону”. Пешком, пожалуй, быстрее. И она побежала к шоссе.

Даже на приличном расстоянии от шоссе она могла сказать, что никакого движения там нет. Абсолютная тишина. Но не доходя ярдов двадцать, Элисон вдруг услышала голоса. Она остановилась посмотреть, скользнула взглядом вдоль коридора из стволов деревьев. На дороге показалась группа велосипедистов, примерно полдюжины.

Первой реакцией было облегчение – если побежит, успеет перехватить их, как раз когда будут проезжать мимо. Вдруг сумеют ей помочь. Сделав пару шагов, Элисон резко остановилась и нырнула за дерево. Теперь она отчетливо видела, что на некоторых велосипедистах фуражки и одежда у них одинакового цвета. Мысленно благодаря плантацию за прикрытие, она подобралась чуть ближе к дороге, но так, чтобы оставаться незаметной.

Когда велосипедисты оказались в нескольких ярдах, Элисон поняла, что это японские солдаты. Небритые, серая форма забрызгана грязью, гимнастерки мокрые от пота. Одни были в фуражках с шейными платками, прицепленными к ним сзади на японский манер, другие в касках, обтянутых маскировочной сеткой. У всех на ногах тугие обмотки и парусиновые туфли. У человека, возглавлявшего отряд, на поясе болталась сабля, ножны ритмично постукивали по крылу его велосипеда. Остальные были вооружены штыковыми винтовками. Велосипеды отчаянно скрипели. Элисон слышала, как тяжело дышат солдаты, нажимая на педали.

Шоссе на их пути делало плавный поворот. Выезжая за поворот, велосипедисты еще какое-то время оставались в поле зрения. Она услышала, как один из них что-то крикнул, и тут же вскинул руку, указывая на что-то впереди. Элисон охватило дурное предчувствие. Она полагала, что найдет деда на пути обратно, в сторону Сунгай Паттани, но что, если он пошел в другом направлении?

Элисон бросила взгляд налево, затем направо – шоссе пустое. Перебежав через дорогу, она нырнула в каучуковые заросли на другой стороне. Промчавшись между деревьев, она вновь увидела шоссе – спины велосипедистов, крутящих педали, и крошечная фигурка далеко впереди. Мужчина в костюме и шляпе ковылял по обочине дороги – дедушка. Солдаты приближались к нему, налегая на педали.

Элисон побежала быстрее, петляя между деревьями. Ей оставалось еще несколько сотен ярдов, когда солдаты нагнали Сая Джона. Она видела, как они спешились, бросили велосипеды на траву. Солдаты окружили старика, звук их голосов доносился до Элисон, один из них орал что-то, она не могла разобрать слов. Не замедляя шаг, Элисон на бегу принялась бормотать себе под нос:

– Пожалуйста, пожалуйста…

Она точно знала, что дедушка не понимает, что говорят солдаты. Он вежливо приподнял шляпу и повернулся, пытаясь пройти между ними. Один из солдат вытянул руку, останавливая, Сая Джон отвел руку в сторону. Теперь все солдаты заорали разом, но старик словно ничего не слышал. Он махал на них рукой, будто отмахиваясь от надоедливых зевак на улице. И тут один из солдат сильно ударил его в лицо. Сая Джон повалился на землю.

Элисон, задохнувшись, резко остановилась, всем телом привалилась к стволу дерева, обхватила его обеими руками. Если Сая Джон будет лежать смирно, они оставят его в покое. Она начала молиться, чтобы дедушка потерял сознание. Они не станут с ним возиться, видят же, что это безвредный старик.

Но распростертый на земле дед зашевелился. Он повернулся и сел, вытянув ноги перед собой, как проснувшийся поутру ребенок. Потянулся за своей шляпой, нахлобучил ее на голову и с трудом поднялся на ноги. Он смотрел на солдат, недоуменно хмурясь и потирая лицо. А потом повернулся к ним спиной и пошел прочь.

Элисон видела, как один из солдат снял с плеча винтовку. Он что-то крикнул и поднял ствол так, что штык был направлен прямо в спину старика.

Элисон, не раздумывая, сунула руку в сумочку. Она вытащила револьвер и опустилась на одно колено. Выставила левую руку, прижала запястье правой к предплечью, как учил отец. Прицелилась в человека со штыком. Но в этот самый момент другой солдат шагнул прямо на линию огня и с криком рухнул на землю. Человек со штыком на мгновение застыл, а потом внезапно, словно повинуясь инстинкту, рука его дернулась, быстрым движением вонзив лезвие в тело Сая Джона. Сая Джон ничком повалился на дорогу.

Теперь Элисон ощущала абсолютное спокойствие, дыхание ее выровнялось. Она прицелилась и выстрелила снова. На этот раз она попала в человека со штыком. Он вскрикнул, выронил винтовку и упал лицом в землю. Третий выстрел прошел мимо, вспахав клочок травы на обочине. Остальные солдаты попадали на дорогу, вжались в асфальт, двое укрылись за неподвижным телом Сая Джона. Четвертый ее выстрел тоже не достиг цели. Но пятым она задела еще одного солдата, тот завалился на бок.

А потом что-то врезалось в нее, отбросив на спину. Боли она не почувствовала, но поняла, что в нее попали. Элисон лежала неподвижно, глядя на ветви каучуковых деревьев, аркой поднимавшиеся над ней. Они покачивались на ветру, как огромные веера.

Она была рада, что все закончится именно так, что в последнюю минуту она видит родные деревья. Вспомнила рассказ Дину о его матери, как та угостила захватчиков сладостями. Элисон улыбнулась – ну нет, это точно не в ее духе. Она чувствовала удовлетворение от мысли, что заставила их заплатить, что не уходит, не отомстив.

Элисон услышала топот шагов и поняла, что они уже рядом. Она поднесла револьвер к виску и закрыла глаза.

39

До Сай, вечный верный друг, отказался от празднования Рождества с семьей, чтобы помочь Раджкумару. В Рангун он приехал 22 декабря. Как и рассчитывал Раджкумар, До Сай быстро взял дело в свои руки, нанял слонов и полдюжины у-си. Нил уже договорился об аренде двух грузовиков. Расчистку склада в Пазундауне решено было начать на следующий день.

Они выехали из дома рано утром – До Сай, Реймонд, Нил и Раджкумар – в “паккарде”, за рулем которого сидел Нил. Долли и Манджу проводили мужчин. Добравшись до склада, они увидели, что у-си и слоны уже прибыли, как и грузовики. Раджкумар с облегчением выдохнул: он очень надеялся начать пораньше и беспокоился, что работники запоздают.

Но тут возникла неожиданная заминка.

– Мы хотели бы поговорить с вами, – заявил один из шоферов.

В хижину, служившую кабинетом, явилась целая делегация – выяснилось, что у-си и водители грузовиков хотели в полдень получить часть жалованья.

Вообще это было в порядке вещей, когда нанятые работники выдвигали требования как раз в начале рабочего дня – именно тогда они находились в лучшей позиции для торга. Первоначально Раджкумар планировал отправиться в банк после полудня, когда работа будет почти закончена. Назавтра начинались рождественские каникулы, сегодня последний день, когда банки открыты. Он предусмотрительно заглянул в банк накануне, убедиться, что деньги готовы и имеются в наличии. Он мог бы забрать их сразу, но передумал. Это было небезопасно, особенно сейчас, когда они дома одни и даже сторожа у ворот нет. Раджкумар решил вернуться, когда работа будет близка к завершению.

Новый поворот означал, что придется менять свои планы. Раджкумар убедил людей начать работу, пообещав, что к полудню вернется с деньгами. И смотрел в окно, как бригада приступает к делу.

Глядя во двор, где громоздились гигантские аккуратные штабеля древесины, он улыбался. И лишь мысль, что это все его имущество, немного выбивала из колеи. Раджкумар понимал, что пора идти, но все оттягивал момент. Даже сейчас, спустя столько лет, он не мог устоять перед этим зрелищем – слоны за работой – и вновь поймал себя на том, что дивится уверенности, с которой они пробираются по узким проходам, протискивая свои огромные туши между штабелями. Было что-то почти сверхъестественное в ловкости, с которой они обвивали хоботом бревна.

Между слонами сновал Нил. Раджкумар заволновался, заметив сына внизу возле животных.

– Нил, – окликнул он, – осторожнее.

Нил обернулся и, улыбаясь, помахал рукой:

– Все в порядке, отец. Тебе уже пора в банк. Не откладывай до последнего.

Раджкумар взглянул на часы:

– Еще есть время. Банк пока закрыт.

До Сай поддержал Нила:

– Правда, иди уже, Раджкумар. Чем раньше уйдешь, тем раньше вернешься. Я тут присмотрю, все будет в по-рядке.

Раджкумар вышел на улицу, поймал велорикшу. Парень резво крутил педали, и вскоре они уже оказались в центре города. Движение было плотным, Раджкумар начал опасаться, что застрянет. Но рикша проворно лавировал по тесным улицам и доставил его к банку вовремя.

Расплатившись, Раджкумар поднялся по широким ступеням. Двери банка были заперты – оставалось еще четверть часа до открытия. С полдюжины клиентов уже топтались на пороге. Раджкумар занял очередь. Утро выдалось на редкость ясным, на небе ни облачка, и необычно прохладно для Рангуна – многие прохожие кутались в шерстяные шали и кардиганы.

Банк располагался на оживленном перекрестке. На окрестных улицах образовались обычные для начала дня пробки. Автобусы, изрыгая дым, медленно ползли по дороге, трамваи, позванивая на поворотах, громыхали под путаницей проводов.

Внезапно где-то вдалеке завыла сирена воздушной тревоги. Ни Раджкумар, ни люди вокруг не обратили особого внимания. В последние недели сирены звучали несколько раз в день, и все привыкли, что это ложная тревога. У самых ступеней банка торговка жарила байя-гьо в большой закопченной кастрюле. Она раздраженно поморщилась, когда взвыла сирена, и продолжила заниматься своим делом. Раджкумар отреагировал точно так же: его взбесила мысль, что из-за сирены придется задержаться.

Сирены взревели во второй раз, и теперь люди насторожились. Две тревоги одна за другой – это что-то новое. Из окон автобусов и трамваев высунулись пассажиры, уставились на небо, словно оценивая вероятность дождя.

Раджкумар заметил в толпе дежурного гражданской обороны в защитной каске. Он размахивал руками, сигнализируя пешеходам, куда идти. Раджкумар знал этого человека – букмекер из англо-бирманцев, знакомый еще по скачкам. Он поспешил вниз по лестнице к нему, расспросить.

– Лучше прячьтесь в укрытие, господин Раха, – грубовато ответил дежурный. – Дело серьезное. Они прошли вторую систему обнаружения. – Приложив ладони ко рту рупором, он принялся кричать: – В убежище, в убежище, по домам…

Кое-кто послушался, но прочие не обращали внимания. Дежурный разозлился.

– Только посмотрите на них, они думают, это чертов цирк…

Перед банком был разбит небольшой садик. Несколько месяцев назад между декоративными пальмами выкопали узкую траншею, но со временем на дне скопились зловонные лужи, в которых валялись волосатые косточки манго и прочий мусор. Люди не решались туда прыгать.

Раджкумар вновь поднялся по ступеням. И тут сирены взревели в третий раз. Теперь уже замерли все. Движение на улице разом прекратилось. Но никто не побежал в убежище, паники не началось. Люди, выбравшиеся из трамваев и автобусов, стояли на улице в недоуменном оцепенении и, заслоняя глаза от яркого света, всматривались в небо. Несколько человек поднялись к Раджкумару: с банковского крыльца открывался великолепный обзор.

– Слышите?

Издалека донесся низкий ровный гул.

Звук придал внезапную и зловещую достоверность неминуемости воздушного налета. После краткого мига неуверенности по толпе шквалом пронеслась паника. Люди побежали. Одни бросились внутрь зданий, другие кинулись по улице, лавируя между неподвижными машинами. Вонючая траншея в скверике заполнилась в считаные секунды.

Где-то поблизости закричала женщина. Обернувшись, Раджкумар увидел, что тележка с байя-гьо перевернулась, окатив торговку кипящим маслом. Женщина с визгом крутилась на тротуаре, пытаясь сорвать с себя одежду.

Раджкумар решил не поддаваться панике. Он вжался в тяжелые двери банка. Отдаленный гул перерос в громкий ритмичный рев. Затем показались первые самолеты – черные точки, приближающиеся с востока. Глухо забухали городские зенитки. Орудий было мало, и все они были сосредоточены в основном возле аэропорта Мингаладон и военного городка. Но уже то, что оборона города функционирует, обнадеживало. Даже посреди паники были слышны ликующие вопли.

Приближаясь к восточным районам города, бомбардировщики перестроились, снизились. Фюзеляжи раскрылись, и груз бомб полетел вниз поблескивающими ленточками мишуры, тянущимися вслед за самолетами. Как будто огромный серебристый занавес спускался с неба.

Первые бомбы упали в нескольких милях, взрывы следовали ритмично, с равными промежутками. А потом раздался грохот – оглушительней всех предыдущих разрывов. Откуда-то с восточных окраин города громадное облако черного дыма поднялось к небу, почти поглотив бомбардировщики.

– Попали в нефтяные резервуары, – сказал кто-то. – На ручье Пазундаун.

Раджкумар сразу понял, что человек прав. Внутри все сжалось. Главные городские резервуары с нефтью находились на противоположном берегу, напротив склада. Подняв глаза к небу, он увидел, что бомбардировщики заходят на второй круг. Бомбили не вслепую, целью была длинная прибрежная полоса, где располагались лесопилки, склады, нефтехранилища и железнодорожные пути.

Раджкумар вдруг вспомнил про слонов, работающих на складе. Вспомнил, насколько непредсказуемо эти животные реагируют на громкий шум. Иногда достаточно одного резкого звука, чтобы все стадо обратилось в бегство. Однажды, в давние уже времена, он видел такую слоновью панику в тиковом лагере. Тогда эхо выстрела напугало старую слониху, она издала характерный трубный рев, а следом среагировало все стадо. Слоны в тот раз переломали все вокруг, и у-си несколько часов успокаивали животных.

Что произойдет, если слонов охватит паника внутри забитого древесиной складского двора? Подумать страшно.

Раджкумар не мог дальше торчать тут. Он быстро зашагал в сторону Пазундауна. Бомбы теперь падали совсем близко, сплошной завесой, постепенно приближаясь к центру города. Внезапно впереди появилась повозка, запряженная волами, которые неслись прямиком на него. Пена хлопьями разлеталась из пасти животных, сверкали белки выкаченных от ужаса глаз. Возница орал, вцепившись в борта повозки. Раджкумар едва успел отскочить.

Звено самолетов проплывало уже прямо над головой. Раджкумар смотрел в ясное чистое декабрьское небо. Люки самолетов раскрылись. Цепочка бомб полетела чуть в сторону, и солнечные блики на их обшивке напоминали блеск драгоценностей.

Траншеи поблизости не оказалось. Раджкумар метнулся в какой-то дверной проем, скорчился, обхватив голову руками. Воздух задрожал, он услышал звук бьющегося стекла.

Он не помнил, сколько времени просидел там. Шевельнулся, только почувствовав спиной тепло. Обернувшись, Раджкумар увидел прижавшегося к нему пса, поскуливающего от страха. Он оттолкнул собаку и встал. Вокруг поднимались столбы дыма. Он подумал о Долли, Манджу и Джайе, внучке. Посмотрел в сторону Киминдайна и с облегчением увидел, что дыма над той частью города нет. И двинулся в другую сторону, в Пазундаун, к складу.

Рынок на Меркант-стрит разбомбили. Вдоль дороги валялись овощи и фрукты. Нищие уже рылись в мусоре. Раджкумар увидел, как полыхает один из магазинов, и вспомнил, что это была его любимая лавка, где продавали цыпленка тандури. Вертелы воткнуло взрывом в глиняные стенки печи, расколов ее пополам, как яичную скорлупу. Он услышал мужской голос, зовущий на помощь. И поспешил дальше – нельзя терять время.

Витрина Rowe & Co разбита, в стенах зияли дыры. Мародеры уже лезли через проломы. Рождественская елка валялась на полу, рядом с ней суетилась старушка с засыпанным тальком лицом. Она собирала комки ваты и совала их в мешок.

Перед зданием телеграфа был поврежден водопровод. Струя высотой в десять футов била в небо. Вода была повсюду, собиралась в лужи, текла вдоль дороги. Возле устья разрушенного водопровода кружился маленький водоворот.

Люди сидели под стеной телеграфа, и именно туда пришелся удар. На тротуаре лежали тела. В луже, собиравшейся у поврежденной трубы, плавали оторванные рука и нога, явно детские. Раджкумар отвел глаза и пошел дальше.

Приблизившись к Пазундауну, он увидел, что оба берега протоки охвачены пламенем. Еще издалека он разглядел стены своего склада. Они были окутаны клубами дыма.

Вся его собственность находилась там, все, ради чего он работал, труд всей его жизни, собранный в запасы тикового дерева. Он думал о слонах и падающих вокруг них бомбах, о пламени, вырывающемся из аккуратно сложенных штабелей, о взрывах, о трубном реве.

Это ведь он собрал все в одном месте – это тоже было частью его плана, – и теперь бомбы уничтожили все за несколько минут. Но это не имело никакого значения, если Нил невредим. Остальное – это просто имущество. Но Нил…

Он свернул в переулок, ведущий к складу, и увидел, что тот тоже заволокло дымом. Лицо опалил жар – огонь вовсю пожирал склад.

Раджкумар крикнул, прорываясь сквозь дымное марево:

– Нил!

Впереди возник силуэт. Раджкумар бросился к нему.

– Нил? Нил?

Это был До Сай.

– Раджкумар…

– Где Нил?

– Прости меня, Раджкумар. Я ничего не мог сделать. Слоны взбесились. Я пытался прогнать твоего мальчика, но он не хотел слушать. Бревна покатились, и он попал под них.

Только теперь Раджкумар видел, что До Сай что-то изо всех сил тянет за собой, подальше от пожара. Он рванулся вперед и рухнул на колени перед телом. Раздавленное гигантским весом, оно было почти неузнаваемо. Но как бы чудовищно тело ни было изуродовано, Раджкумар знал, что перед ним его сын и что он мертв.

Однажды, еще совсем ребенком, Манджу наблюдала, как обривают голову вдове. Это было в доме соседей в Калькутте, пришел цирюльник, а женщины семьи собрались вокруг.

В шкатулке с рукоделием Манджу нашла ножницы. Сев перед зеркалом, она поднесла ножницы к волосам. Лезвия были тупыми, а волосы крепкими, густыми и черными – волосы молодой женщины. Ножницы здесь бесполезны. И она бросила их обратно в шкатулку.

Малышка заплакала, и Манджу вышла из комнаты, захлопнув дверь. Она спустилась в кухню – темную, душную, закопченную каморку в задней части дома. Нашла нож, длинный острый нож с зазубренным кончиком и деревянной рукояткой. Попыталась действовать ножом, но обнаружила, что он так же бесполезен, как и ножницы.

Озираясь в поисках нужного инструмента, Манджу вспомнила про косу, которой когда-то косили газон. Эти косы были очень острыми – она помнила, как свист их лезвий разносился по всему двору. Мали, которые ухаживали за участком, давно ушли, но косы-то остались. Она отлично знала, где их искать – в сарае у ворот.

Манджу распахнула дверь и побежала через двор к сараю. Косы нашлись ровно там, где она и думала, сваленные в кучу вместе с другими инструментами. Она встала в траве по колено, приподняла копну волос, отвела их от головы. Потом подняла косу и вслепую рубанула, заведя руку за голову. Она увидела, как прядь волос упала на траву, и это придало ей уверенности. Манджу отсекла еще одну прядь, потом еще одну. Гора волос росла у ее ног. Единственное, чего она не могла понять, это боль: почему обрезать волосы так больно?

Где-то рядом раздался чей-то тихий голос. Манджу повернула голову и увидела Реймонда. Он попытался отобрать у нее косу. Она отшатнулась.

– Ты не понимаешь… – Манджу попыталась улыбнуться – надо дать ему понять, что она в своем уме, что иначе просто нельзя.

Но внезапно его руки оказались на ее запястье. Он вывернул ей кисть, и коса выпала. Реймонд ногой отшвырнул косу подальше.

Манджу поразилась его силе. Никто никогда не держал ее так – словно она была умалишенной.

– Ты соображаешь, что делаешь, Реймонд?

Он повернул ее руки так, что они оказались перед ее лицом. Пальцы были измазаны кровью.

– Ты порезалась, – тихо сказал он. – Ты порезала голову.

– Не заметила. – Она хотела выдернуть руки, но Реймонд лишь крепче сжал их.

Реймонд повел ее в дом, усадил на стул. Нашел где-то клок ваты и принялся вытирать кровь. Малышка в спальне снова заплакала, слышно было даже внизу. Реймонд подвел Манджу к лестнице, слегка подтолкнул:

– Иди, ты нужна ребенку.

Она сделала несколько шагов и остановилась. Невыносима была мысль, что придется войти в ту комнату, взять младенца. Какой смысл? Грудь ее высохла. Она бессильна. Манджу закрыла лицо ладонями.

Реймонд стремительно взлетел по лестнице, ухватил ее за остатки волос и повернул лицом к себе. Она видела, как он отводит руку назад, а потом щеку обожгла боль. Она испуганно прижала ладонь к щеке. Реймонд смотрел сурово и непреклонно.

– Ты мать. Ты должна быть с ребенком. Ребенок хочет есть, несмотря ни на что… – Он проводил Манджу до комнаты и следил, как она вынимает малышку из кроватки и прикладывает к груди.

На следующий день было Рождество, вечером До Сай и Реймонд пошли в церковь. Вскоре завыли сирены и налетели бомбардировщики. Малышка спала, но сирены разбудили ее, и она расплакалась.

В день первого налета Манджу и Долли точно знали, что делать: они спрятались в каморке без окон на первом этаже и ждали отбоя воздушной тревоги. Тогда они понимали всю необходимость своих действий, сейчас от этого понимания ничего не осталось. Как будто дом уже опустел.

Пока падали бомбы, Манджу с ребенком оставались в кровати. Той ночью голос малышки, казалось, звучал громче, чем всегда, – громче сирен, бомб, раскатов взрывов. Вскоре Манджу не в силах была выносить детский плач. Она выбралась из постели и спустилась. Открыла входную дверь, вышла во двор. Кромешную темноту разрывали лишь далекие сполохи и вспышки разрывов снарядов в небе.

Впереди она различила чью-то фигуру и, несмотря на тьму вокруг, поняла, что это Раджкумар. Она впервые увидела его после смерти Нила. Он был все в той же одежде, что и тем утром, – брюки и рубашка, теперь почерневшие от копоти. Запрокинув голову, он уставился в небо. Манджу понимала, что он высматривает, и встала рядом.

Самолеты кружили высоко в небе, едва заметные, словно тени мотыльков. Ей неудержимо захотелось оказаться с ними рядом, близко-близко, чтобы можно было заглянуть в лица летчиков. Она хотела понять, что это за существа, которые считают себя вправе разрушать и уничтожать, – ради чего? Кем надо быть, чтобы развязать войну против нее, ее мужа, ее ребенка, против таких же семей, как ее собственная, – по какой причине? Кто эти люди, которые решили перекроить историю мира?

Если бы она могла найти хоть какой-то смысл в этом, она смогла бы восстановить порядок в своем разуме; смогла бы рассуждать, как раньше; знала бы, когда и почему кормить ребенка; поняла бы, почему необходимо укрываться в убежище, заботиться о детях, думать о прошлом и будущем и о своем месте в мире. Она стояла рядом с Раджкумаром и смотрела в небеса. Там не было ничего, кроме теней высоко над головой, – и пламени, взрывов и грохота совсем рядом.

До Сай и Реймонд вернулись утром, всю ночь они провели в убежище в церкви. Улицы пусты, сообщили они. Работники, обслуживавшие город, были в основном индийцами, и почти все они бежали или прячутся. Кое-где уже чувствовалась вонь неубранных нечистот. В порту суда горели прямо с грузом в трюмах. Не осталось докеров, чтобы разгружать их, – там тоже работали преимущественно индийцы. Городская администрация открыла ворота рангунского сумасшедшего дома, и его обитатели теперь бродили по городу в поисках еды и крова. Повсюду хозяйничали мародеры, вламывались в брошенные дома и квартиры и торжествующе волокли свои трофеи по улицам.

До Сай сказал, что в Рангуне оставаться небезопасно. “Паккард” чудом уцелел под бомбежками, и Реймонд пригнал его обратно в Киминдайн. Долли загрузила в машину самое необходимое – немного риса, дала, сухое молоко, овощи, воду. Потом Реймонд сел за руль, и они выехали, план был такой: они все вместе доберутся до Хуай Зеди и останутся там, пока обстановка не изменится.

Они двигались на север по дороге на Пегу. Центральные районы города поражали жутковатой пустотой, тогда как основные магистрали были забиты пытающимися уехать. Перевернутые автобусы замерли на перекрестках, трамваи сошли с рельсов и уткнулись в асфальт, повозки рикшей лежали поперек дороги, клубки электрических кабелей и трамвайных проводов перекрывали тротуары.

Люди сначала попадались редко, потом все чаще, и наконец дороги оказались запружены толпами беженцев, автомобиль едва полз в людском потоке. Все стремились в одном направлении: на север, к сухопутному проходу в Индию, до которого было больше тысячи миль пути. Люди несли пожитки в узлах на голове, детей тащили на спине, стариков везли в тележках и на тачках. Над дорогой висело длинное, змеящееся облако пыли – лента, указывающая путь к северной границе. Почти все беженцы были индийцами.

Были там и автомобили, и даже автобусы, а еще такси, рикши, велосипеды и повозки. И грузовики, в кузовы которых набились десятки людей. Большие машины держались ближе к центру дороги, ползли медленной колонной. Вдоль этой колонны прорывались легковушки, громко сигналя и обгоняя автобусы и грузовики. Но и они еле двигались.

К концу первого дня “паккард” даже не выехал из Рангуна. Ко второму дню они пробрались к голове колонны беженцев и поехали с нормальной скоростью. Еще спустя два дня они смотрели через реку на Хуай Зеди.

Перейдя реку, несколько недель они провели в покое. Но потом стало ясно, что японское наступление ускоряется. До Сай решил эвакуировать деревню, переселить ее обитателей подальше в джунгли. Поведение Манджу к тому времени сделалось совсем непредсказуемым, и Долли с Раджкумаром решили, что ее нужно отвезти домой. Предпринять последнюю попытку добраться до Индии.

До реки их довезли на повозке – Манджу, Долли, Раджкумара и младенца. Вверх по реке они поплыли на лодке, через озеро Мейтхила, мимо Мандалая в крошечный городишко Маулайк на реке Чиндуин. Там они столкнулись с ошеломительной картиной: около тридцати тысяч беженцев сидели вдоль берега реки, дожидаясь, чтобы двинуться дальше, к заросшим густым лесом горным хребтам. Никаких дорог впереди, только тропы и реки грязи, текущие через зеленые тоннели джунглей. С начала индийского исхода по этой территории была проложена сеть эвакуационных маршрутов, “белые” и “черные”, первые были короче и использовались гораздо реже. Несколько сотен тысяч человек уже пробрели пешком через эти дикие места. И каждый день прибывало огромное количество новых беженцев. Японская армия продолжала наступать на юге, и пути назад не было.

Они несли ребенка в шали, повязанной через плечо, как гамак. Каждые несколько сотен ярдов останавливались и менялись, передавая друг другу ценный груз, все трое – Манджу, Долли и Раджкумар. Чередовали ребенка и брезентовые свертки, в которых тащили одежду и вязанку дров.

Долли прихрамывала, тяжело опираясь на палку. На подъеме правой стопы у нее образовалась язва, которая сначала показалась безобидным на вид волдырем. Через три дня волдырь разросся в воспаление, охватившее всю стопу. Из раны сочился дурно пахнущий гной, постепенно разъедая плоть. Однажды им повстречалась медсестра, которая сказала, что это “тропическая язва”, и добавила, мол, Долли повезло, что рана не заражена личинками. Она слышала про мальчика, у которого такая язва образовалась на голове, когда ее обработали керосином, оттуда выползло не меньше трех сотен личинок. Но мальчик все равно выжил.

Несмотря на боль, Долли считала, что ей еще везет. Они встречали людей, чьи ноги почти полностью сгнили, изъеденные воспалением, а ее нога и близко не была в таком состоянии. Манджу смотрела на свекровь с содроганием – не из-за боли, что та терпела, а из-за ее могучей волевой невозмутимости. Они были такими сильными, эти двое, Долли и Раджкумар, такими цепкими, они так крепко держались друг за друга, даже сейчас, несмотря на возраст, вопреки горю. В них было нечто такое, что отталкивало ее, внушало отвращение, и Долли даже больше, чем Раджкумар, с ее сводящей с ума отрешенностью, как будто все происходящее – лишь кошмар чужого воображения.

По временам Манджу замечала жалость в глазах Долли, сочувствие, будто она, Манджу, куда больше достойна этой жалости, чем сама Долли, будто она потеряла контроль над своим разумом. От этого взгляда Манджу моментально вскипала. Ей хотелось ударить Долли, влепить ей пощечину, проорать прямо в лицо: “Это все наяву, это и есть мир, посмотри на него, посмотри на зло, окружающее нас! Притворяясь, будто это иллюзия, не заставишь зло исчезнуть!” Это она в здравом уме, а не они. Что лучше доказывает их безумие, чем отказ признать масштабы своего поражения, свою абсолютную несостоятельность – и как родителей, и как просто людей?

Сухой хворост для растопки был завернут в большие пушистые тиковые листья, чтобы не намок под дождем. Вязанку стягивала веревка, которую Раджкумар сплел из лозы. Иногда веревка растягивалась и ослабевала и какая-нибудь ветка вываливалась наружу. Каждый выпавший прутик мгновенно исчезал – либо подхваченный людьми, бредущими сзади, либо втоптанный в грязь, откуда его не достать.

Грязь была странной консистенции, больше похожа на трясину, чем на глину. Она засасывала – не успеешь оглянуться, а ты уже увяз по самые бедра. Нужно было ждать, пока кто-нибудь не придет на помощь. Хуже всего, когда спотыкаешься и падаешь лицом вниз, тогда грязь вцеплялась в тебя, как голодный зверь, липла к одежде, к телу, к волосам. Она держала так крепко, что невозможно пошевелиться, грязь сковывала твои ноги и руки, присасывала их намертво – так смола удерживает насекомых.

Как-то раз они прошли мимо тела женщины. Судя по одежде, она была из Непала, за спиной у нее лежал ребенок – тоже в перевязи. Она упала вниз лицом и не могла двинуться, ей не повезло, что это произошло на пустынной тропе. Не нашлось никого рядом, чтобы помочь, она так и умерла, накрепко ухваченная грязью, с привязанным к спине ребенком. А ребенок умер от голода.

Раджкумар очень сердился, если они теряли даже малую часть из запаса дров. Это ведь он их собирал. Он внимательно смотрел по сторонам и время от времени непременно замечал ветку или пару прутиков, ускользнувшие от внимания десятков тысяч людей, которые прошли здесь перед ними и превратили влажную землю в реку грязи. По вечерам, когда они останавливались, он уходил в джунгли и возвращался с охапкой хвороста. Большинство беженцев боялись уклоняться в сторону от тропы – ходили упорные слухи о грабителях и дакойтах, которые выслеживают и отстреливают отставших. Раджкумар никого не слушал, родным говорил, что они не могут ему запретить. Дрова были их единственным капиталом. В конце каждого дня Раджкумар выменивал дрова на еду – всегда находились люди, которым нужно топливо, ведь в рисе и дале никакого толку, если нет огня, на котором их можно приготовить. За дрова купить еду было гораздо проще, чем за деньги или иные ценности. Деньги тут вообще ничего не стоили. Были люди – богатые рангунские торговцы, – которые отдавали пригоршни банкнот в обмен на несколько пакетиков медикаментов. А что касается ценностей, то те были просто лишним грузом. По пути там и сям валялись брошенные вещи: радиоприемники, велосипедные рамы, книги, инструменты. Никто не задерживался хотя бы бросить взгляд на это добро.

Однажды они наткнулись на даму в великолепном шелковом сари, павлинье-зеленом кандживарам[154]. Она явно была из богатой семьи, но не имела ни крошки съестного. Она пыталась торговаться с людьми, сидевшими у костра. Внезапно женщина начала раздеваться, и они увидели, что под сари у нее еще одеяния, прекрасные роскошные шелка стоимостью в сотни рупий. Она предложила одно из сари в обмен на горсть еды. Но никому прекрасное сари не было нужно, люди просили в обмен растопку и дрова. Женщина тщетно спорила, а затем, наверное поняв в конце концов бессмысленность хранения своих сокровищ, скомкала сари и швырнула его в огонь, шелк вспыхнул, потрескивая, выбрасывая скачущие язычки пламени.

В деревяшках торчали занозы, которые втыкались в кожу, но Манджу предпочитала тащить дрова, а не дочь. Ребенок принимался плакать всякий раз, оказываясь близко к матери. “Она просто проголодалась, – говорила Долли. – Дай ей грудь”. Они останавливались, она садилась прямо под дождем с младенцем на руках. Раджкумар сооружал над ними навес из листьев и веток.

Еще немножко, приговаривали они. Индия уже недалеко. Еще чуть-чуть.

В ее теле уже ничего не осталось, Манджу была абсолютно в этом уверена, но младенец каким-то образом умудрялся выдавить несколько капель из воспаленной, растертой груди. А когда тонкая струйка иссякала, малышка опять начинала плакать – злобно, мстительно, будто больше всего на свете хотела увидеть свою мать мертвой. Иногда Манджу пробовала покормить ребенка другой пищей – разминала в пасту комочек риса и засовывала малышке в уголок рта. Той, казалось, нравился вкус, девочка была жадной до жизни – гораздо больше дитя дедушки с бабушкой, чем ее собственное.

Как-то раз Манджу уснула, сидя с дочерью на руках. Очнувшись, увидела, что Долли стоит над ней, обеспокоенно заглядывая в лицо. Она слышала жужжание насекомых, круживших над ее головой. Это были трупные мухи с блестящими крылышками, которых Раджкумар называл “мухами-стервятниками”, потому что они всегда появлялись возле людей слишком ослабевших, чтобы идти дальше, – или тех, кто умирает.

Манджу слышала, как малышка кричит у нее на руках, но в кои-то веки этот крик ее не раздражал. В теле не ощущалось ничего, кроме спокойного оцепенения, ей больше не хотелось ничего – только сидеть вот так как можно дольше, наслаждаясь отсутствием ощущений. Но ее мучители, как всегда, тут же набросились на нее, Долли сердито кричала:

– Вставай, Манджу, вставай.

– Нет, – взмолилась она. – Пожалуйста, дайте посидеть. Еще немножко.

– Ты сидишь тут со вчерашнего дня, – орала Долли. – Ты должна встать, Манджу, иначе останешься тут навеки. Подумай о ребенке, вставай.

– Ребенку здесь хорошо. Оставьте нас. Завтра мы пойдем дальше. Не сейчас.

Долли не слушала.

– Мы не оставим тебя умирать, Манджу. Ты молодая женщина, у тебя ребенок…

Долли забрала у нее девочку, а Раджкумар рывком поднял Манджу на ноги. Он встряхнул ее с такой силой, что у Манджу зубы лязгнули.

– Ты должна идти, Манджу, нельзя сдаваться.

Она стояла под проливным дождем в своем белом вдовьем сари, с обкромсанными волосами и зло смотрела на него. На Раджкумаре была рваная лоунджи, облепленные грязью шлепанцы. Живот запал, на лице, покрытом рябью белой щетины, пылали налитые кровью глаза.

– Зачем, старик, зачем? – заорала на него Манджу.

Она презрительно назвала его буро[155], ей больше не было дела, что он отец Нила и что она всегда благоговела перед ним, теперь он был просто ее мучителем, который не давал ей насладиться покоем.

– Почему я должна куда-то идти? Посмотри на себя, ты никогда не сдавался – и теперь не сдаешься. И что это тебе принесло?

И вдруг, к ее удивлению, на глаза Раджкумара навернулись слезы и потекли по трещинам и морщинам исхудавшего лица. Он напоминал раненого ребенка – беспомощный, неспособный двинуться. На мгновение она подумала, что наконец-то победила, но тут вступила Долли. Она взяла мужа за руку, развернула лицом вперед, к следующей горной гряде. Он стоял с поникшими плечами, словно истина об их положении наконец-то дошла до него. Долли подтолкнула мужа:

– Ты не можешь остановиться сейчас, Раджкумар, – ты должен идти.

При звуке ее голоса в нем словно что-то сдвинулось с места. Раджкумар закинул на плечо вязанку дров и зашагал.

Попадались места, где тропы сливались, образуя бутылочное горлышко. Обычно у берега реки. На каждом таком перекрестье скапливались тысячи и тысячи людей, они сидели, ждали своей очереди, а потом переходили через топкие места крошечными неуверенными шажками.

Однажды они подошли к очень широкой и стремительной реке, и вода ее была холодна как лед.

На клочке песчаного берега, окруженном густыми джунглями, они увидели такое скопление людей, какого не встречали прежде, десятки тысяч – море голов и лиц.

Они присоединились к этой массе народа, кое-как устроились на песчаном берегу. Подождали, и вскоре подошел паром, неуклюжий с виду и не слишком большой. Манджу смотрела, как он покачивается на вздувшейся реке, это было самое красивое судно из всех, что она видела, и она знала, что это ее спаситель. Паром заполнился в считаные минуты и ушел вверх по течению, с пыхтением медленно скрылся за поворотом. Манджу не теряла надежды, она была уверена, что паром вернется. И точно, так и случилось. Паром появился опять. А потом еще раз, и еще, всякий раз почти мгновенно заполняясь.

Наконец подошла их очередь. Манджу передала ребенка Долли, а сама нашла на палубе место с краю, где можно было сесть у самой воды. Паром отплыл, она смотрела, как вода несется мимо; она видела водовороты и завихрения течения – каждое движение струи было словно выгравировано на поверхности. Манджу потрогала воду – та была очень холодная.

Где-то вдалеке слышался плач ребенка. Неважно, насколько шумно было вокруг, неважно, сколько вокруг народу, она всегда различала голос своей дочери. Она знала, что Долли скоро найдет ее и принесет ребенка, будет стоять над душой и следить, чтобы дитя было накормлено. Манджу расслабленно уронила руку с края палубы и затрепетала от прикосновения воды. Река, казалось, влекла ее к себе, манила. Она позволила руке понежиться в потоке, а потом опустила в воду и ногу. Почувствовала, как сари отяжелело, разворачиваясь в воде, как оно рвется на свободу, тянет ее, призывая следовать за собой. Она услышала плач и порадовалась, что дочь у Долли. С Долли и Раджкумаром девочка будет в безопасности, они доставят ее домой. Так будет лучше, пусть они – люди, которые знают, ради чего живут, – позаботятся о малышке. Она услышала голос Долли, зовущий ее: “Манджу, Манджу, осторожно…” – и поняла, что время настало. Так легко соскользнуть в реку. Вода была быстрой, темной и успокаивающе ледяной.

Часть седьмая

Стеклянный Дворец

40

Беле исполнилось восемнадцать, когда Долли и Раджкумар прошли через горы. День, когда они добрались до “Ланкасуки”, останется в ее памяти навсегда.

Шел 1942-й, самый страшный год, что переживала Бенгалия. В то время в Индии мало что знали о происходящем в Бирме и Малайе. Из-за военного времени и цензуры новости доходили отрывочные, а прежние каналы связи были нарушены. Годом раньше, когда первое эвакуационное судно из Рангуна прибыло в Калькутту, Бела с родителями отправились встречать его в порт. Среди пассажиров они надеялись увидеть Манджу. А вместо этого узнали, что Раджкумар и его семья решили остаться в Бирме.

А потом случились бомбардировка Рангуна и великий исход индийского населения на север. С прибытием в Калькутту первых беженцев Бела кинулась разыскивать, расспрашивать их, называла имена, адреса. Но так ничего и не узнала.

В том же 1942-м Махатма Ганди запустил движение “Вон из Индии!”[156]. Ума оказалась среди многих тысяч активистов Конгресса, попавших в тюрьму. Некоторые просидели в застенках до конца войны. Ума оставалась в заключении сравнительно недолго – она заболела тифом, и ее выпустили.

Ума находилась дома примерно два месяца, когда однажды днем старый сторож прибежал к ней с известием, что у ворот ее спрашивают какие-то нищие. В то время это было обычным делом. Бенгалия страдала от голода, одного из самых страшных в истории, город был переполнен голодающими беженцами со всей страны, люди ободрали всю траву и листву в парках, рылись в сточных канавах в поисках хоть зернышка риса.

В “Ланкасуке” раз в день раздавали беднякам всю оставшуюся накануне еду. В тот день утренняя раздача давно закончилась. Ума работала за письменным столом, когда явился чокидар с рассказом про назойливых побирушек.

– Скажи им, пускай приходят завтра, в нужное время, – распорядилась она.

Чокидар ушел, но через минуту вернулся:

– Они не уходят.

Бела случайно оказалась рядом, и Ума попросила:

– Бела, глянь, в чем там дело.

У входа Бела увидела мужчину и женщину, вцепившихся в металлические прутья ворот. А потом услышала, как ее окликают по имени, хриплым шепотом, и всмотрелась в лица.

Услышав крик, Ума выбежала во двор. Без лишних слов выхватила ключи у чокидара, бросилась к воротам и распахнула их настежь.

– Смотри.

Раджкумар стоял на коленях на тротуаре. Он протягивал к ней руки, в которых держал ребенка, младенца, – Джайю. Личико ребенка сморщилось, побагровело, и дитя зашлось визгливым криком. И не было в мире звука прекраснее, чем это выражение ярости, этого первобытного звука жизни, заявляющей о своей решимости защищать себя.

Слухи об Индийской национальной армии добрались до Индии только к концу следующего, 1943 года, – но это были не те вооруженные формирования, в которые вступил Арджун в Северной Малайе. Первой Индийской национальной армии больше не существовало. Примерно через год с момента создания ее лидер, капитан Мохан Сингх, распустил армию, опасаясь, что ее захватят японцы. Возродил армию Субхас Чандра Боз, индийский политик-националист, который в 1943 году через Германию и Афганистан добрался до Сингапура. Боз влил свежие силы, привлекая десятки тысяч новобранцев из индийских общин Юго-Восточной Азии, – Арджун, Харди, Кишан Сингх, Илонго и многие другие присоединились к нему.

В конце войны тысячи бойцов Индийской национальной армии были возвращены в Индию в качестве военнопленных. Для англичан они были ЯПК – “японской пятой колонной”. Их считали предателями – и Империи, и индийской армии, большая часть которой продолжала сражаться на стороне Союзников в Северной Африке, в Южной Европе и в конечном счете участвовала в британском контрнаступлении в Бирме. Индийская общественность, однако, относилась к вопросу иначе. Для них империализм и фашизм были равным злом, одно – производное от другого. Как героев люди встречали именно побежденных узников Индийской национальной армии, а вовсе не возвращающихся победителей.

В декабре 1945 года колониальное правительство решилось выдвинуть обвинения против трех руководителей Индийской национальной армии – знаменитой “Тройки из Красного форта”. Это были Шах Наваз Хан, Гурбакш Сингх Диллон и Прем Сахгал. Страна взорвалась демонстрациями протеста, по всей Индии, невзирая на официальный запрет, возникали комитеты поддержки. Всеобщие забастовки парализовали целые штаты, студенты устраивали массовые митинги, игнорируя приказы о комендантском часе. В южном городе Мадурай два человека погибли, после того как полиция открыла огонь по демонстрантам. В Калькутте сотни тысяч людей вышли на улицы. На несколько дней они захватили город. Десятки протестующих были расстреляны полицией. В Бомбее взбунтовались военные моряки. Для партии Конгресс судебный процесс стал неожиданным подарком. Импульс, обретенный в предвоенные годы, иссяк, партии крайне необходим был повод, который мобилизует страну. Судебный процесс послужил именно таким поводом.

Уже в начале процесса обвинение столкнулось с проблемами. Оно не смогло предоставить никаких доказательств, связывающих Индийскую национальную армию ни с японскими зверствами в Юго-Восточной Азии, ни с жестоким обращением с британскими и австралийскими военнопленными. Хотя и было доказано, что с некоторыми индийскими заключенными действительно обходились безжалостно, но ни одно из этих дел не имело отношения к трем обвиняемым.

1 декабря 1945 года Бхулабхай Десаи, главный защитник, вышел для произнесения заключительного слова. “Сейчас в этом суде рассматривается вопрос, – сказал он, – о праве вести войну от имени подчиненной расы”.

Против его клиентов выдвинуто, по сути, только одно обвинение (утверждал он), что они воевали против короля. Все остальные обвинения, по его словам, вытекали из первого. Десаи продемонстрировал, что международные законы признают право подчиненных народов воевать за свою свободу, и сослался при этом на ряд прецедентов. Он доказал, что британское правительство само признавало данное право, когда считало это целесообразным, – в случаях, имевших место в девятнадцатом веке. Оно, к примеру, поддержало греков и множество других народов в их борьбе против Османской империи, а совсем недавно Британия поддержала Польскую национальную армию и повстанцев Чехословакии; равным образом англичане настаивали на признании французских маки воюющей стороной, хотя правительство маршала Петена в тот период было де-юре и де-факто правительством Франции. Судебный процесс закончился тем, что все трое обвиняемых были признаны виновными в “войне против короля”. Их приговорили к пожизненному заключению, но всем троим приговоры тут же смягчили. Подсудимых выпустили в объятия ликующих толп.

Харди к тому времени стал фигурой национального масштаба (позже он станет послом и высокопоставленным чиновником в индийском правительстве). Он приехал в Калькутту к бабушке и дедушке Джайи в 1946 году. Именно от него они узнали, что Арджун погиб в одном из последних сражений ИНА – в Центральной Бирме, в последние дни войны.

На этом этапе боевых действий японцы отступали, и Объединенная Четырнадцатая армия под командованием генерала Слима стремительно продвигалась на юг. Индийские части в Центральной Бирме были среди последних, продолжавших оказывать сопротивление. Численность их была незначительной, а вооружение, оставшееся от первых дней войны, устарело. Силы, которым они противостояли, были зеркальным отражением их самих в начале мировой войны: большинство – индийцы, зачастую из тех же самых полков, призванные на службу из тех же районов и деревень. Они не привыкли сражаться со своими младшими братьями и племянниками.

Сопротивление Индийской национальной армии на этом этапе оставалось в значительной степени символическим, предпринятым в надежде вдохновить индийскую армию на восстание. Хотя они никогда не представляли серьезной угрозы победоносной Четырнадцатой армии, они все же были не просто мелким раздражителем. Многие сражались и погибали с большим мужеством, создав освободительному движению сонм мучеников и героев. Арджун был среди тех, кто умер как герой, сказал Харди. Это все, что они знали о смерти Арджуна, и были рады, что она оказалась таковой.

Следующие шесть лет Долли и Раджкумар жили у Умы. Прежние раздоры Раджкумара и Умы были позабыты, малышка Джайя стала тем самым звеном, что связало всех обитателей дома.

Долли устроилась на работу в военное издательство, переводила военные памфлеты на бирманский. Раджкумар время от времени подрабатывал консультантом на лесопилках и складах древесины. В январе 1948 года Бирма обрела независимость. Вскоре после этого Долли решила, что они с Раджкумаром вернутся в Рангун, хотя бы ненадолго. Джайя на это время должна была остаться в Калькутте, с тетушкой Белой и бабушкой и дедушкой с другой стороны.

Стремление Долли вернуться в Бирму было обусловлено в основном тем, что вот уже семь лет они ничего не знали о Дину. Долли верила, что он жив, и полна была решимости найти сына. Раджкумар выразил готовность ехать с женой, и она заказала билеты для обоих.

Но по мере приближения даты отъезда становилось все очевиднее, что Раджкумар вовсе не уверен в разумности своего решения. За последние шесть лет он очень привязался к их осиротевшей внучке. Именно он больше всех остальных в доме занимался ребенком – кормил ее, гулял с ней в парке, рассказывал сказки перед сном. Долли начала сомневаться, сможет ли он пережить боль разрыва с малышкой.

Вопрос был снят сам собой, когда за два дня до отъезда в Бирму Раджкумар неожиданно пропал. И вернулся лишь после отплытия парохода. Он был полон раскаяния и бесконечно просил прощения – сказал, что не помнит, где был и почему сбежал. Уговорил Долли заказать билеты еще раз, обещая, что ничего подобного не повторится. Тем временем Долли пришла к выводу, что лучше Раджкумару остаться там, где он есть, – и ради него самого, и ради Джайи. Ума, со своей стороны, не возражала, она была рада, что он рядом. Беспокойства от него никакого, а в домашних хлопотах он очень полезен.

Долли отправилась в пароходную компанию и взяла билет до Рангуна, в одну сторону. Она понимала, что Раджкумар будет считать себя обязанным поехать с ней, если узнает о ее планах. И потому решила ничего ему не говорить. Она продолжала, как обычно, заниматься повседневными делами. Утром в день отъезда Долли приготовила лапшу мохинджа, любимое блюдо Раджкумара. Они погуляли вокруг озера, а потом Раджкумар лег спать.

Было решено, что Ума проводит Долли в порт Хидирпур[157]. По пути они почти не разговаривали, была в этом отъезде окончательность, которую они не могли заставить себя признать. Под конец, когда Долли уже готова была подняться на борт, она обратилась к Уме:

– Я знаю, что с Джайей все будет хорошо. Вокруг много тех, кто о ней позаботится. А вот за Раджкумара я тревожусь.

– С ним тоже все будет хорошо, Долли.

– Ты присмотришь за ним, Ума? Ради меня?

– Конечно. Обещаю.

Раджкумар проснулся дома в “Ланкасуке” и нашел на подушке записку, написанную аккуратным почерком Долли. Он разгладил листок и прочел:

Раджкумар, в глубине души я знаю, что Дину жив и что я найду его. А потом я отправлюсь в Сагайн, как давным-давно хотела. Знай, что в этом мире нет ничего, от чего труднее было отказаться, чем от тебя и памяти о нашей любви.

Долли.

Больше он никогда ее не видел.

41

Джайя, как единственный ребенок в доме, фактически правила “Ланкасукой”, пока росла. Ее тетя Бела жила наверху, унаследовав квартиру после смерти родителей. Она так и не вышла замуж, и повседневные заботы о Джайе легли на нее, в ее квартире Джайя и спала, и ела.

Но Раджкумар всегда был на расстоянии лестничного пролета, поскольку после отъезда Долли он остался жить на первом этаже, в апартаментах Умы. У него была собственная комнатка рядом с кухней, маленькая, скромно обставленная, с узкой кроватью и парой книжных полок.

Единственным предметом роскоши в комнате Раджкумара был радиоприемник – старомодный “пайярд” в деревянном корпусе с затянутым тканью репродуктором. В послеобеденные часы Раджкумар всегда дремал с включенным радио. Джайя обычно выключала его, возвращаясь из школы, и наступившая тишина будила Раджкумара. Он садился, опираясь на подушки, устраивал внучку рядышком. Когда он обнимал Джайю за плечи, она целиком скрывалась в изгибе его локтя; руки у деда были огромные, кожа очень темная, со светлыми прожилками вен. Белые волоски на костяшках пальцев поразительно контрастировали с темной кожей. Раджкумар закрывал глаза, и впадины на его лице заполнялись складками кожи. А потом дед начинал говорить, рассказы лились потоком – о местах, которых Джайя никогда не видела и в которых никогда не бывала, – образы и сцены были такими яркими, что переливались из мерной чаши реальности в океан сновидений. Она жила в его историях.

Любимым убежищем Раджкумара был маленький буддийский храм в центре города, где в прошлом любила бывать и Долли. Здесь собиралась бирманская община Калькутты, и по особым случаям Раджкумар брал Джайю с собой. Храм устроили на пятом этаже ветхого старого здания, в районе, где улицы были забиты машинами, а воздух казался густым из-за дизельных выхлопов. Они ехали на автобусе через весь город и выходили на остановке “Больница Эдем”. Поднимались по истертым мраморным ступеням и на самом верху попадали в совершенно другой мир: полный света зал, благоухающий свежими цветами, с сияющими чистыми полами. На полу лежали тростниковые циновки, плетенные особым манером – вроде бы похожие на обычные индийские циновки, но в то же время иные.

По главным бирманским праздникам в храме всегда было людно и празднично. Водный фестиваль Тингьян открывал бирманский новый год, Васо знаменовал начало Тадин, ежегодного трехмесячного периода поста и воздержания, и Тадингуит, фестиваль света, отмечал завершение поста.

Однажды, когда Джайе было десять, Раджкумар повел ее в храм на Тадингуит. В храме толпилось множество народа. Женщины суетились в своих лоунджи, готовя угощение, стены светились от мерцающих огоньков сотен ламп и свечей. И вдруг посреди шума и суеты наступила тишина. По залу пробежали шепотки: “Принцесса… Вторая принцесса, она поднимается по лестнице…”

Принцесса вошла, и все принялись подталкивать друг друга локтями, возбужденно ахать, те же, кто знал, как это делается, выполняли шико. На принцессе была алая хтамейн, подвязанная своего рода кушаком, ей было под семьдесят, седеющие волосы завязаны на затылке в строгий маленький пучок. Крошечная женщина с добрым лицом и черными лучистыми глазами. Она тогда тоже жила в Индии, на горной станции Калимпонг, в обстоятельствах, как известно, крайне стесненных.

Принцесса обменивалась любезностями с окружающими. А затем взгляд ее упал на Раджкумара, и лицо разбежалось морщинками в нежной теплой улыбке. Она прервала беседу, толпа расступилась, и принцесса медленно прошла через зал. Теперь все глаза в храме были устремлены на Раджкумара. Джайя чувствовала, как ее распирает гордость за дедушку.

Принцесса сердечно приветствовала Раджкумара по-бирмански. Джайя не понимала ни слова из их разговора, но внимательно изучала лица обоих, ловила каждое выражение, улыбалась, когда они улыбались, хмурилась, когда они становились серьезными. Затем Раджкумар представил ее:

– А это моя внучка…

Джайя никогда раньше не видела принцесс и не знала, как себя вести. Но она не лишена была некоторой находчивости, тут же вспомнила фильм, который недавно смотрела, – “Золушка” – и изобразила реверанс, придерживая подол платья большим и указательным пальцами. За что была вознаграждена объятием принцессы.

Позже люди столпились вокруг Раджкумара, недоумевая, почему принцесса выделила его из всех. “Что сказала Ее Высочество? – галдели они. – Откуда она вас знает?”

– А, я знаком с ней почти всю жизнь, – небрежно бросил Раджкумар.

– Неужели?

– Ну да. Впервые я встретился с ней в Мандалае, когда ей было шесть месяцев от роду.

– О? И как же это вышло?

И тогда Раджкумару пришлось начать с самого начала, возвращаясь к тому дню, больше шестидесяти лет назад, когда он услышал грохот английской пушки, эхом прокатившийся по равнине до самых стен форта Мандалай.

В самом тихом уголке дома скрывалась ниша, служившая алтарем родителей Джайи и ее дяди Арджуна. В нише стояли две фотографии в рамках, одна со свадьбы Манджу и Нила – камера поймала их, когда они удивленно отвели взгляды от священного огня. Покрывало на миг соскользнуло с головы Манджу. Молодые улыбаются, лица их сияют счастьем. Фотография Арджуна была сделана на вокзале Ховрах – он в форме, весело смеется. За плечом его явственно различимо чье-то лицо, Бела рассказала племяннице, что это денщик дяди, Кишан Сингх.

Трижды в год Бела и Джайя проводили небольшую церемонию у алтаря. Украшали фотографии цветочными гирляндами и воскуряли благовония. Бела вручала Джайе цветы, объясняя, как оказать почести матери, отцу и Арджуну – дяде, которого девочка никогда не видела. Но когда Бела зажигала палочки дхууп[158], их всегда было не три, а четыре. И Джайя, не задавая вопросов, знала, что четвертая – для Кишана Сингха, он тоже числился среди их умерших.

И только когда Джайе исполнилось десять и она уже осознавала растущий интерес к фотографии и фотоаппаратам, она догадалась спросить тетю про фото и кто их сделал.

– Я думала, ты знаешь, – озадаченно проговорила Бела. – Их сделал твой дядя Дину.

– А кто это? – удивилась Джайя.

Вот так Джайя и узнала, что у нее был еще один дядя, с отцовской стороны, – дядя, память которого никогда не почитали, потому что судьба его была неизвестна. В “Ланкасуке” никто не говорил о Дину – ни Раджкумар, ни Ума с Белой. Никто не знал, что с ним сталось. Известно было, что он оставался в Морнингсайде до самого конца 1942 года. После этого в какой-то момент уехал в Бирму. С тех пор о нем ничего не слышали. В глубине души каждый подозревал, что Дину стал очередной жертвой войны, но никто не хотел первым произнести вслух страшные слова, и в итоге имя Дину вообще никогда не упоминали.

Начиная с конца 1940-х тени Второй мировой сгустились над Бирмой. Сначала затяжная гражданская война и масштабное коммунистическое восстание. Потом в 1962 году генерал Не Вин захватил власть в результате переворота, и страна превратилась в объект диких маниакальных капризов диктатора, “золотая” Бирма стала синонимом нищеты, тирании и слабой государственности. Дину был среди миллионов тех, кто растворился во тьме.

До самой свадьбы Джайя жила в “Ланкасуке”, с Белой, Умой и Раджкумаром. Замуж она вышла совсем юной, в семнадцать лет. Ее муж был врачом, на десять лет старше нее. Они очень сильно любили друг друга, а через год после свадьбы у них родился сын. Но когда мальчику шел третий год, произошла трагедия: его отец погиб в железнодорожной катастрофе.

Вскоре после несчастья Джайя вернулась в родной дом. При поддержке тети Белы она поступила в Калькуттский университет, получила степень и нашла работу преподавателя в колледже. Она много трудилась, чтобы дать сыну хорошее образование. Мальчик окончил лучшую школу в городе, потом колледж, а в двадцать два года выиграл стипендию и уехал за границу.

И впервые за многие годы у Джайи появилось время для себя. Она возобновила работу над давно отложенной докторской диссертацией по истории фотографии в Индии.

В 1996-м колледж отправил Джайю на конференцию по истории искусства в Университет Гоа. Во время пересадки в аэропорту Бомбея ее настиг худший кошмар аэропортов: на стойке регистрации сообщили, что самолет переполнен. Если она хочет быть уверена, что получит место, придется подождать пару дней, либо авиакомпания готова оплатить поездку на автобусе или поезде.

Размахивая билетом, Джайя поспешила к другой стойке. И оказалась в конце длинной очереди разгневанных людей, все кричали администратору одно и то же: “Но у нас забронировано…”

Джайя была худощавого телосложения и среднего роста. С ее дымчато-седыми волосами она выглядела ровно тем, кем и являлась, – скромным и сравнительно замкнутым преподавателем колледжа, которому часто трудновато поддерживать порядок в классе. Она понимала, что нет никакого смысла добавлять свой голос к хору возмущения у стойки регистрации, – там, где потерпели неудачу остальные, такой человек, как она, не имеет никаких шансов на победу. И решила ехать поездом.

Бомбей Джайя знала плохо. Получив ваучер, она отправилась на вокзал Шиваджи на автобусе, предоставленном авиакомпанией. Сверившись с расписанием, выяснила, что до ближайшего поезда еще несколько часов. Билет есть, и Джайя решила прогуляться. Оставив чемодан в камере хранения, вышла в город. Близился вечер, и в городе начинался час пик, она позволила нахлынувшей толпе подхватить и унести ее.

Через некоторое время Джайя обнаружила, что стоит у тонированных дверей художественной галереи, где внутри работал кондиционер. Ее дыхание оставило туманный ореол на холодном зеленом стекле. На двери висела афиша выставки недавно открытых работ фотографа-новатора начала века, доселе неизвестной женщины-парси. В верхней части афиши имелась уменьшенная репродукция одной из фотографий выставки – групповой портрет четырех сидящих человек. Что-то в этой картинке привлекло взгляд Джайи. Она толкнула дверь. В галерее было прохладно и почти пусто. На табурете примостился обязательный чокидар, а за столом сидела скучающая женщина в шелковом сари и с бриллиантовым колечком в ноздре.

– Не могли бы вы показать фотографию с вашего объявления?

Женщина, должно быть, расслышала взволнованные нотки в голосе Джайи, потому что торопливо вскочила и повела ее в дальний конец зала.

– Вот эта?

Джайя кивнула. Изображение было увеличено до огромных размеров, напоминая плакат, тогда как тот снимок, что помнила она, был не больше открытки. Она знала эту фотографию всю свою жизнь, но сейчас как будто смотрела на нее впервые. Снимок был сделан в саду резиденции районного администратора. Четыре стула расставлены полукругом на аккуратно подстриженном газоне. В центре группы Ума с мужем, а рядом с ними, по обе стороны, – Долли и Раджкумар.

За их спинами круто спускались к морю террасы сада. На некотором расстоянии виднелись неясные очертания других людей, в тщательно выстроенных позах, слуги, конюхи и садовники, все с разнообразными инструментами, положенными при их ремесле, – серпы, мотыги, кнуты. А на заднем плане, вытянутом по верхней части кадра, пейзаж, настолько величественный и захватывающий дух, что казался нарисованным фоном: река вьется вокруг холма и широко растекается к устью, линия скал выдается далеко в пенящееся море, окаймленный пальмами пляж плавно спускается в залитую солнцем бухту.

Администратор на переднем плане, худой и щеголеватый, был одет в льняной костюм на трех пуговицах. Он сидел на краешке стула, как насторожившаяся птица, недоверчиво склонив голову под острым углом. Ума, напротив, казалась совершенно непринужденной. В ее позе, в том, как небрежно рука ее лежала на коленях, чувствовалась уверенность и уравновешенность. На ней было простое светлое сари с вышитой каймой, конец его был накинут на голову, как шаль. Глаза большие, с длинными ресницами, а в лице благородство и великодушие, но вместе с тем и сила, Джайя хорошо помнила это лицо с детства. Странно, оглядываясь назад, думать, как мало внешность Умы изменилась в течение жизни.

Хозяйка галереи прервала ее размышления.

– Вижу, вам знакома эта фотография? – спросила она.

– Да. Женщина в центре – моя двоюродная бабушка. Ее звали Ума Дей. – Джайя обратила внимание на одну деталь. – Взгляните, – сказала она, – как она носит сари.

Галеристка чуть наклонилась, приглядываясь.

– Не вижу ничего необычного. Все так носят.

– На самом деле, – улыбнулась Джайя, – Ума Дей была одной из первых женщин в Индии, которые начали носить сари таким образом.

– Каким образом?

– Как я, например, ношу мое, а вы – свое.

– Сари всегда носили именно так, – нахмурилась женщина. – Сари – это очень древняя одежда.

– Сари – да, – спокойно проговорила Джайя. – Но не способ их носить. Современный стиль, когда сари носят с блузкой и нижней юбкой, появился не так давно. Он был изобретен мужчиной во времена Британского раджа.

И вдруг сквозь годы она услышала голос Умы, объясняющей эволюцию сари. Даже сейчас, спустя столько лет, Джайя разволновалась, вспоминая, как поразилась она, впервые услышав эту историю. Сари всегда представлялось ей частью естественного порядка вещей в индийской вселенной – порядка, унаследованного из незапамятной древности. Невероятным потрясением было узнать, что у одежды есть история, созданная реальными людьми посредством человеческой воли.

Выходя из галереи, Джайя задержалась, чтобы купить открытку с репродукцией этой фотографии. На обратной стороне нашлось короткое пояснение, там говорилось, что Ратнагири расположен между Бомбеем и Гоа. Повинуясь импульсу, Джайя вынула из сумочки расписание поезда: да, поезд по пути останавливался в Ратнагири. Ей пришло в голову, что запросто можно задержаться там на денек, поскольку конференция начиналась только через два дня.

Джайя вышла из галереи, набрела на иранский ресторан. Заказала чай и села подумать. Ее уже полностью захватила идея отправиться в Ратнагири, она и прежде часто задумывалась об этом и всегда находила причины отложить поездку. Но, может, сейчас самое время, фотография в галерее как будто на что-то указывала – а вдруг это знак? Ратнагири был местом, откуда брала начало ее собственная, очень особенная история, но мысль о поездке туда выбивала из равновесия, взбаламучивала давно устоявшийся осадок тревоги и беспокойства.

Нужно было поговорить с кем-нибудь. Джайя расплатилась, вышла и, решительно протолкавшись сквозь толпу, добралась до будки междугороднего телефона. Набрала свой калькуттский номер. После двух гудков трубку сняла тетя.

– Джайя? Ты где?

– В Бомбее… – Джайя объяснила, что случилось. Рассказывая, она представляла, как тетушка стоит у черного, выщербленного телефонного аппарата в спальне, озабоченно хмурится, а очки в золотой оправе сползают с длинного тонкого носа. – Я думаю, не провести ли ночь в Ратнагири, – сказала Джайя. – Поезд останавливается там по пути в Гоа.

Последовало молчание, а потом она услышала тихий голос Белы:

– Да, конечно, ты должна туда поехать, тебе следовало это сделать много лет назад…

Пейзажи Ратнагири были в точности такими великолепными, как их представляла себе Джайя. Но она быстро обнаружила, что от тех мест, о которых она слышала в детстве, мало что сохранилось. Причал в Мандви превратился в развалины; храм Бхагавати, некогда просто святилище со шпилем, теперь высился массивом оштукатуренного бетона; Аутрем-хаус, где король Тибо и его окружение провели двадцать пять лет жизни, был снесен и заново отстроен. И сам Ратнагири больше не был маленьким провинциальным городком времен Тибо. Это был процветающий город с промышленными районами, окружающими его со всех сторон.

Но как странно, что, несмотря на все это, город каким-то образом умудрился сохранить и короля Тибо, и живую память о нем. Тибо-Раджа в Ратнагири был вездесущ, его имя красовалось на вывесках и рекламных щитах, на перекрестках, в ресторанах и отелях. Король умер больше восьмидесяти лет назад, но люди на базаре говорили о нем так, словно были лично знакомы. Сначала Джайе это показалось умилительным, а затем глубоко трогательным – что такой человек, как Тибо, чужак, до сих пор столь горячо любим в стране своего изгнания.

Первым настоящим открытием Джайи стало место, где располагалась резиденция администратора, – место, где жила Ума. Оказалось, что это прямо за углом от ее отеля, на гребне холма, откуда открывался вид на залив и город. Жилой комплекс, окруженный высокой неприступной стеной, был государственной собственностью. Склон холма, густо поросший лесом во времена Умы, расчистили, и в результате вид отсюда открывался еще более грандиозный, чем раньше, – масштабная панорама реки, моря и неба. Ратнагири раскинулся внизу – идеальная модель районного колониального города. Незримая линия отделяла его многолюдные базары от Судебной палаты – кирпичного викторианского квартала, где размещались окружные суды и администрация.

Сгорая от желания хоть одним глазком увидеть резиденцию, Джайя набросала небольшую кучку кирпичей под стеной и, взобравшись на них, заглянула во двор. Еще одно разочарование: старое бунгало с греческим портиком, газоном и террасами сада исчезло. Территорию разделили на участки для нескольких домов поменьше.

Джайя уже готовилась спрыгнуть, как ее заметил вооруженный охранник.

– Эй, ты, – заорал он, – что ты там делаешь? Убирайся оттуда.

Он подбежал и накинулся с вопросами. Кто она такая? Откуда? Что она тут делает?

Чтобы отвлечь его, Джайя достала открытку, купленную в Бомбее. Фотография произвела именно тот эффект, на который она рассчитывала. Охранник уставился на картинку, а потом повел ее по дороге к смотровой площадке на утесе, нависавшем над долиной.

– Вон там река Каджали, – показывал он. – А вон то – Бейт-бич.

Потом он принялся расспрашивать про людей на фотографии – про администратора, Уму. А ткнув пальцем в Раджкумара, рассмеялся:

– Только посмотрите на этого парня, важный, как будто он тут хозяин.

Джайя присмотрелась. И в самом деле на фото Раджкумар залихватски вскинул голову, хотя в остальном выглядел вполне солидно и торжественно. Лицо массивное, с тяжелым подбородком, взгляд суровый; рядом со стройным миниатюрным администратором он казался просто великаном. На нем были темные брюки, льняной пиджак и рубашка с круглым воротничком. Одежда Раджкумара не была такой элегантной и изысканной, как у администратора, но выглядел он более раскованным – ноги непринужденно скрещены, в одной руке серебряный портсигар. Он держал его так, словно это был козырной туз, зажав между большим и указательным пальцами.

– Это мой дедушка, – сказала Джайя.

Но охранник уже утратил интерес к Раджкумару. Он во все глаза уставился на Долли, сидевшую рядом с Умой, – та повернулась вполоборота к камере, будто защищаясь от прицелившегося в нее объектива.

На Долли была темная лоунджи и белая блузка. Длинное тонкое лицо с точеными скулами, выступающими под тонкой кожей. Волосы завязаны сзади, но одна прядь выбилась, завиваясь от виска. И никаких украшений, только цветок над ухом, белые лепестки франжипани. В руках она держала гирлянду из белого жасмина.

– Она очень красивая, – выдохнул охранник.

– Да, – улыбнулась Джайя. – Все так говорили…

Следующий день был последним в Ратнагири. Под вечер она наняла моторикшу и попросила отвезти ее на Бейт-бич. Они ехали через город, мимо кирпичных зданий школы и колледжа, через мост над дельтой реки к пляжу на северном конце бухты. Вдалеке распухало солнце, заполняя собой устье залива и вырастая все больше и больше, по мере того как опускалось к горизонту. Песчаный пляж медного цвета полого соскальзывал в воду. Кокосовые пальмы тесно обступали пляж, их стволы жадно тянулись к ветру. Вдоль линии, где песок превращался в почву, скопились перемешанные в кучи трава, ракушки и высохшие водоросли.

Там-то Джайя и нашла то, что искала, – скрытую в зарослях небольшую мемориальную плиту своего двоюродного деда, администратора. Высеченные в камне буквы истерли ветер, вода и песок. Было достаточно светло, чтобы прочитать надпись: “Памяти Бени Прасада Дей, эсквайра, окружного администратора с 1905 по 1906”. Джайя выпрямилась, глядя на продуваемый ветрами пляж, плавно спускающийся к волнам. Рыжий песок с заходом солнца стал серым. Ума рассказывала ей, очень давно, что если пойти по прямой от мемориальной плиты к воде, то выйдешь на то самое место, где нашли тело администратора вместе с обломками его перевернувшейся лодки.

42

Вернувшись в Калькутту, Джайя начала разбирать огромное собрание документов и записей, которые Ума завещала ей. Джайя время от времени подумывала написать биографию двоюродной бабушки, один крупный издатель даже предложил ей контракт на книгу. В последнее время вновь возрос интерес к Уме как первой в своем роде политической фигуре. И непременно должна была появиться биография – Джайе неприятно было думать, что книгу напишет кто-то чужой.

Несколько дней Джайя разбирала бумаги Умы, многие были изъедены жучками. Странно, но чем больше она читала, тем больше думала о Раджкумаре. Словно вернулись детские ассоциации. Все годы, что она его знала, дедушка жил внизу, в маленькой каморке в квартире Умы. В этой совместности проживания не было ни малейшего намека на супружество, Раджкумар занимал в доме промежуточный статус между бедным родственником и прислугой. Но география дома была такой, как была, и для Джайи это означало, что думать об одном из них означало одновременно думать и о другом, что спускаться к дедушке означало также навещать двоюродную бабушку.

Воспоминания нахлынули на Джайю. Она вспомнила тот особый тон, которым Раджкумар, бывало, несколько раз в день произносил: “О, Бирма… Бирма была золотой землей…” Вспомнила, как он любил курить бирманские чируты – длиннее и толще индийских биди, но не такие темные и большие, как сигары. Такие чируты нелегко было раздобыть в Индии, но находились заменители, которые Раджкумар полагал приемлемыми. Недалеко от “Ланкасуки” была лавка с пааном[159], где продавались эти чируты. Джайя иногда ходила туда с дедушкой. Она помнила, как он прищуривался, закуривая, потом выпускал облако серого дыма и начинал: “О, Бирма – так вот…”

Паан-валла, хозяин лавки, был человеком вспыльчивым. Однажды он огрызнулся на Раджкумара: “Ну да, да, хватит уже повторять. Твоя Бирма такая золотая, что можно таскать самородки прямо из говна…”

Джайя вспоминала, как ходила с Раджкумаром в бирманский храм на севере Калькутты. Помнила людей, которые там собирались, – многие из них были индийцами, которые бежали из Бирмы в 1942-м, как Раджкумар. Были там гуджарати, бенгальцы, тамилы, сикхи, евразийцы. В храме все они говорили по-бирмански. Некоторые преуспели после отъезда – создали новый бизнес, выстроили новые дома, – другие посвятили себя детям и внукам, как Раджкумар, который выстроил свою новую жизнь вокруг Джайи. Не все из посещавших храм были буддистами по рождению или убеждениям. Они приходили туда, потому что это было место, где они могли встретить таких же, как они, людей, которым можно сказать: “Бирма – это золотая земля” – и знать, что слушающий просеет эти слова сквозь сито изгнания, выбирая свои особые смыслы. Она вспомнила, с каким нетерпением они ждали новостей из Бирмы, как жаждали услышать хоть словечко о тех, кто остался там. Она вспомнила волнение, с которым встречали вновь прибывших, как их осаждали вопросами “А как там?..” и “Есть ли вести о том-то и том-то?”.

Раджкумар всегда был самым шумным, громче всех задавал вопросы своим гулким басом, перекрикивая остальных, – вопросы о ком-то с бирманским именем, о человеке, о существовании которого Джайя не знала, как и не знала, что он приходится ей дядей. Она о нем ничего не знала, пока Бела не рассказала ей о дяде Дину..

Эти воспоминания повлекли за собой новые размышления. Джайя отложила бумаги Умы и достала собственную папку – вырезки из прессы, которые она собирала последние девять лет. Она начала эту работу в 1988 году, читая о зарождении демократического движения в Рангуне. Те события пробудили в ней интерес к земле ее корней. Она начала искать информацию о том, как появилась лидер движения Аун Сан Су Чжи[160], перечитала тьму материалов, которые аккуратно собирала в отдельную папку. В августе 1988-го, когда военная хунта нанесла удар, бросив Аун Сан Су Чжи в тюрьму и развязав жестокие репрессии, Джайя ночами просиживала, слушая Би-би-си. Она искала все, где имелось описание последовавшего: кровопролитие, массовые расстрелы, тюремные заключения, разгон активистов.

Сейчас, просматривая уже пожелтевшие вырезки, Джайя зацепилась взглядом за газетное фото – портрет Аун Сан Су Чжи. Поразительное фото, в нем было нечто, отличавшее его от большинства газетных снимков. Фотограф поймал лицо Аун Сан Су Чжи в момент тихой задумчивости, и что-то в этом снимке напомнило ей фотографии в серебряных рамках, стоявшие на комоде Белы.

Джайя присмотрелась к строчке, напечатанной мелким шрифтом. Автором фото назван некий У Тун Пе. Она произнесла имя вслух, и что-то всколыхнулось в глубинах памяти. Джайя поспешила в комнату Белы:

– Ты помнишь бирманское имя Дину?

– Погоди-ка… – Бела задумчиво потеребила седую прядь. – Тун что-то там. Но в Бирме же частица все время меняется, по мере того как ты взрослеешь. Если ты женщина, то сначала ты Ма, потом становишься До, а если мужчина, то сначала ты Маун, потом Ко, а потом У. Так что если он сейчас жив, то должен быть У Тун… В общем, что-то вроде того.

Джайя показала фото, ткнула в имя фотографа:

– Похоже?

Бела нацепила очки и, прищурившись, вгляделась.

– У Тун Пе? Дай подумать… – Она забормотала: – Ко Тун Пе… У Тун Пе… Ну да! Вроде так… Но когда была сделана фотография?

– В восемьдесят восьмом.

Бела вздохнула:

– Я знаю, о чем ты думаешь, Джайя. Но не обольщайся. Это может быть другой человек. В Бирме тысячи людей с одинаковыми именами. И в любом случае в 1988-м Дину было семьдесят четыре. То есть если он до сих пор жив, ему должно быть восемьдесят два. И он никогда не был крепок здоровьем, с его-то ногой. Очень маловероятно…

– Ты, наверное, права, – сказала Джайя, забирая фотографию. – Но мне все равно нужно выяснить. Я должна быть уверена.

Бела подсказала Джайе следующую зацепку. Она назвала имя: Илонго Алагаппан.

– Попробуй отыскать его, если кому-то известно что-то про Дину, так только ему.

За последние два года Джайя, чтобы регулярно общаться с сыном, освоила интернет и электронную почту. Она иногда заглядывала в одно интернет-кафе, чтобы проверить свой почтовый ящик или поискать какую-нибудь информацию. Туда она и отправилась. Для начала ввела поиск по словам “У Тун Пе”. Ничего не вышло. Она вздохнула. Потом набрала “Илонго Алагаппан”.

В течение долгой, выматывающей нервы минуты на мониторе мигала иконка. И наконец возник список упоминаний “Илонго Алагаппан”, и он был огромный – пятьсот шестьдесят пунктов. Джайя подошла к столу менеджера:

– Думаю, мне понадобится еще час. Или даже два…

Вернувшись за компьютер, она начала с номера один, копируя информацию в отдельный файл. Оказалось, что этот Илонго – заметная фигура в малайзийской политике, он был министром в правительстве, удостоен титула “дато”[161]. Карьера его началась после войны, когда на плантациях стали появляться профсоюзы. Многие тогда активно включались в политическую жизнь, и Илонго был среди них; за несколько лет он стал одним из самых влиятельных профсоюзных лидеров в стране – практически легендой плантаций. Он основал кооператив и собрал достаточно средств, чтобы выкупить плантацию Морнингсайд. Это случилось в то время, когда цены на каучук резко упали и тысячи работников потеряли свои места. Илонго превратил Морнингсайд в одно из ведущих предприятий кооперативного движения. Профсоюзы плантационных рабочих стали образцовой историей успеха: они создали систему здравоохранения, пенсий, образовательные программы, проекты переподготовки рабочих.

Одна из ссылок вела на сайт “Кооператива Морнингсайд”. Джайя решила рискнуть. Она вошла в систему и оставила сообщение для Илонго. Назвала себя и сказала, что собирает материалы для книги – о своей двоюродной бабушке Уме и своем дедушке Раджкумаре. Она очень хотела бы взять у него интервью, написала Джайя, и была бы признательная за положительный ответ.

На следующий день ей позвонил менеджер компьютерного центра.

– Отличные новости, диди![162] – взволнованно прокричал он. – Вам сообщение! Из Малайзии! Мы ужасно рады! Кто-то прислал вам билет на самолет…

Сходство Илонго с Раджкумаром было настолько поразительным, что когда Джайя впервые увидела его на вокзале в Сунгай Паттани, волоски на ее затылке встали дыбом. Илонго, как и Раджкумар, был внушительного сложения – высокий, широкоплечий, – очень смуглый и тоже с солидным животом, который образуется не от недостатка движения, а от избытка энергии, – живот как дополнительный топливный бак, прикрепленный снаружи грузовичка. Волосы были седыми и взъерошенными, и их было много – на руках, на груди, на пальцах, их белизна резко контрастировала с цветом кожи. Лицо, как и у Раджкумара, изрезано глубокими морщинами, с тяжелыми складками и провисшими брылями; весь он был огромным, грозным и, казалось, состоявшим из сплошной брони, как будто природа создала его для выживания в морских глубинах.

И только голос совсем не походил на голос Раджкумара. Английский его был отчетливо малайзийским – мягкий, приправленный текучими вопросительными оборотами – ла?[163] Очень обаятельная, дружелюбная манера речи.

Они вышли на улицу, и Илонго подвел ее к основательному на вид квадратному “ленд крузеру”. На дверце нанесен логотип кооператива, владеющего Морнингсайдом. Они сели в машину, Илонго вынул плоский портсигар и закурил чируту. Это добавило жутковатого сходства с Раджкумаром.

– Итак, – сказал он, – расскажите мне о вашей книге. О чем она будет?

– Пока не знаю точно, – ответила Джайя. – Возможно, после разговора с вами идея станет более определенной.

По пути в Морнингсайд Илонго немного рассказал о своей жизни и о том, как создавался “Кооператив Морнингсайд”. Тимоти Мартинс, брат Элисон, во время войны служил переводчиком в американской армии на Тихоокеанском фронте. В конце войны он ненадолго приехал в Сунгай Паттани. Илонго встретился с ним. “Вы хотите заглянуть в Морнингсайд?” – спросил Илонго. Тимоти ответил коротким “нет”. Он не желал возвращаться, поместье было живым напоминанием обо всем, что ему хотелось стереть из памяти, – смерть родителей, сестры, дедушки, – и больше всего на свете он хотел избавиться от поместья. Вдобавок никакого интереса к плантациям у него не было. Будущее каучука как сырья представлялось не слишком радужным. Война подтолкнула исследования, и разного рода замены уже были на подходе. “Я собираюсь выставить Морнингсайд на продажу, – сообщил Тимоти. – Передай всем работникам”.

Поместье пытались продать в течение двух лет. Покупателей не находилось. Тимоти был не единственным бизнесменом, который понимал, что спрос на каучук исчерпал себя. По всей Малайе тысячи работников остались без работы, инвесторы выкупали поместья и распродавали их участками. В итоге Илонго решил взять дело в свои руки: либо так, либо наблюдать, как все окажутся на улице. Он обходил людей с чашей для подаяний – в прямом смысле – и в конце концов собрал нужную сумму.

– Вон оно, – гордо показал вперед Илонго. – Морнингсайд.

Они въехали под арку с названием. Надпись Поместье Морнингсайд была выведена изящными, слегка выцветшими готическими буквами. Ниже, поярче, но гораздо более простым шрифтом: Собственность Кооператива малайзийских плантационных рабочих. Прямо по курсу высилась гора Гунунг Джерай, ее вершина была окутана плотным покрывалом облаков.

Дорога вилась в гору, мимо чередующихся посадок каучука и еще одной культуры – маленькой кургузой пальмы. Это масличные пальмы, объяснил Илонго, сейчас более выгодная инвестиция, чем каучук, и плантация увеличила площадь под нее.

Джайю масличные пальмы просто очаровали – гроздья желто-оранжевых плодов свисали с коротких, похожих на пеньки стволов, каждый размером с ягненка. Воздух был совершенно неподвижен и казался почти жирным на ощупь. Между пальмами стояли на высоких шестах скворечники. Это для сов, объяснил Илонго, богатые маслом плоды привлекают огромное количество грызунов, а птицы помогают контролировать их численность.

А потом впереди возник Морнингсайд-хаус. Недавно покрашенный, он выглядел очень жизнерадостно: крыши и ставни красные, а сам дом светло-салатового цвета. Перед домом – под навесом, вдоль дорожки, у входа – стояли автомобили и грузовики. По всему двору сновали люди.

– Я смотрю, у вас тут оживленно, – заметила Джайя.

– Это точно, – улыбнулся Илонго. – Мне нравится, что дому нашлось полезное применение. Мы с семьей занимаем только часть, а другая часть особняка – контора кооператива. Я не хотел, чтобы дом превратился в памятник. Лучше вот так, с пользой для дела.

Они подъехали к заднему крыльцу. Миссис Алагаппан, жена Илонго, высокая седая женщина в зеленом шелковом сари, уже ждала их. Они жили на своей половине дома вдвоем: дети выросли, “все устроились, и у них все слава богу”. Одна дочь на государственной службе, другая врач, а сын бизнесмен, обосновался в Сингапуре.

– Так что мы теперь остались вдвоем.

Каждый год зимой они отправляются в морской круиз. Дом полон сувениров из поездок в Южную Африку, на Маврикий, Фиджи, в Австралию, есть даже фотография, как они вдвоем танцуют на палубе лайнера. Она в шелковом сари, а он в сером костюме для сафари.

В честь гостьи миссис Алагаппан приготовила идли[164] и доса[165]. После ланча Джайю проводили в ее комнату. Переступив порог, Джайя замерла, оказавшись лицом к лицу с горой, смотрящей прямо в открытое окно. Облака над вершиной рассеялись. Рядом с окном на стене висела фотография с точно таким же видом.

Джайя застыла, переводя взгляд с фотографии на гору и обратно. Илонго стоял рядом.

– Дато? – повернулась она к нему. – Кто сделал этот снимок?

– Кто, как думаешь? – улыбнулся он.

– Кто?

– Твой дядя, Дину.

– А у вас есть еще его работы?

– Да, много. Он оставил здесь громадную коллекцию. Потому я и хотел, чтобы ты приехала. Подумал, он хотел бы, чтобы они хранились у тебя. Я старею и боюсь, что фотографии потеряются. Я писал Дину, спрашивал, как поступить, но он так и не ответил…

– Так вы с ним общаетесь?

– Я бы так не сказал, но однажды до меня дошли новости о нем.

– Когда?

– О, довольно давно…

Лет пять назад, сказал Илонго, кооператив решил организовать программу для мигрантов. Растущее благосостояние Малайзии стало привлекать множество мигрантов со всего региона. Некоторые рабочие прибывали из Бирмы (или Мьянмы, как она теперь называлась). Нелегально пересечь границу между Мьянмой и Малайзией было не так уж трудно, границы двух государств разделяли лишь несколько сотен миль побережья. Среди мигрантов из Мьянмы были те, кто активно участвовал в демократическом движении. После репрессий 1988 года они ушли в подполье, а позже бежали через границу. Совершенно случайно Илонго встретил активиста индийского происхождения – молодого студента, который хорошо знал Дину. Парень рассказал, что когда в последний раз слышал о нем, Дину жил один в Рангуне – Янгоне, как его теперь называли.

Больше тридцати лет, как узнал Илонго, Дину был женат на известной бирманской писательнице. Его жена, До Тхин Тхин Айе, была тесно связана с демократическим движением. После переворота и она, и Дину оказались в тюрьме. Их выпустили через три года заключения. Но До Тхин Тхин Айе в тюрьме заразилась туберкулезом и умерла спустя год после освобождения. Это случилось четыре года назад, в 1992-м.

– Я спросил, есть ли способ связаться с ним, – сказал Илонго. – Мальчик ответил, что это будет непросто – хунта запретила Дину пользоваться телефоном или факсом. Даже письма с трудом доходят, но это единственный способ, сказал он. Я, конечно, написал, но ответа так и не получил. Полагаю, письмо перехватили…

– Но адрес у вас есть?

– Да. – Илонго достал из кармана листок бумаги. – У него была маленькая фотостудия. Снимал портреты, свадебные фотографии, семейные. Всякое такое. Это адрес студии, он жил прямо над ней.

Он протянул Джайе листок, помятый и в пятнах. Она внимательно всматривалась, разбирая буквы. Стеклянный Дворец, фотостудия.

43

Спустя несколько месяцев Джайя шла по тихой и немноголюдной улочке в старом квартале Янгона. Плиты тротуара вспучились и потрескались, из трещин пробивались сорняки. Штукатурка на стенах местами осыпалась, краска давно слезла. Мельком она видела дворы, где прямо в дверных проемах росли деревья. Была середина декабря, ясный прохладный день. Машин на улицах почти не видно, детвора, вернувшаяся из школы, играла в футбол прямо на мостовой, с обеих сторон на улицу смотрели решетчатые окна. Джайя вдруг осознала, что она тут единственная, кто одет не в лоунджи, – женщины в сари встречались редко, а брюки носили, кажется, исключительно полицейские и военные. У нее было ощущение, что множество глаз наблюдает за ней.

Виза позволяла Джайе находиться в Бирме всего одну неделю. За такое короткое время трудно найти человека. А вдруг Дину уехал в гости к друзьям или путешествовать? Ей снились кошмары, в которых она ждала в каком-то сомнительном и опасном грязном отеле, где никого не знала.

Еще в аэропорту Калькутты она поймала себя на том, что переглядывается с попутчиками. Все они словно пытались вычислить, зачем остальные направляются в Янгон? Какого рода дела могут привести человека в Мьянму? Все пассажиры были индийцами, как и Джайя, и она с первого взгляда могла сказать, что едут они туда по той же самой причине – разыскивать родственников или проследить старые семейные связи.

Джайе пришлось проявить некоторую настойчивость, чтобы получить место у окна. Она с нетерпением ждала возможности сравнить свои впечатления от поездки в Янгон с рассказами, которые слушала много лет. Но едва она оказалась в кресле, как ее охватила паника. Если она найдет Дину, где гарантия, что тот захочет разговаривать с ней? Чем больше она думала, тем большая неуверенность росла в душе.

И вот она здесь, на улице, которая называется так же, как та, что указана в адресе. Нумерация домов очень запутанная – цифры, дроби и буквы. Низенькие воротца вели во дворы, которые оказывались не дворами, а переулками. Джайя зашла в аптеку уточнить дорогу. Мужчина за прилавком посмотрел на листок с адресом и указал на соседний дом. Выйдя, она обнаружила две двери вровень с тротуаром, которые вели в вестибюль большого старинного здания. Маленькую, написанную по-бирмански от руки вывеску она заметила не сразу, внизу, как будто задним числом, было добавлено несколько слов на английском: Стеклянный Дворец, фотостудия.

Итак, она на месте, но дверь заперта, и студия явно закрыта. Джайя уже готова была разочарованно развернуться и уйти, как увидела, что аптекарь машет ей, указывая на узкий проулок, прямо рядом со “Стеклянным Дворцом”. За углом оказалась еще одна дверь, вроде бы запертая изнутри. В щелочку она разглядела двор, а дальше затененный лабиринт старого традиционного дома. Оглянувшись через плечо, Джайя увидела, как аптекарь энергично размахивает руками, явно подсказывая, что надо входить. Она постучала и, не дождавшись ответа, стукнула посильнее. Створки двери вдруг поддались. Джайя толкнула их и вошла во двор. В дальнему углу у очага сидели на корточках две женщины. Она подошла к ним, спросила: “У Тун Пе?” Обе с улыбкой закивали и показали на винтовую лестницу, ведущую на второй этаж.

Поднимаясь по ступеням, Джайя услышала, как наверху говорят по-бирмански. Голос явно принадлежал старому человеку – дрожащий и слабый. Человек, похоже, произносил речь – лекцию или доклад. Он говорил отрывистыми фразами, которые прерывались коротким покашливанием. Джайя очутилась на лестничной площадке, на полу выстроились десятки пар тапочек и сандалий. Дверь в квартиру была лишь приоткрыта, так что она не могла заглянуть внутрь. Однако ясно, что там много людей, и ей вдруг пришло в голову, что она могла попасть на политическую встречу – вероятно, подпольную. Джайя испугалась – не сочтут ли ее появление нежелательным вторжением. Но тут ее ждал сюрприз – оратор произнес несколько имен, не бирманских и хорошо ей знакомых: Эдвард Уэстон, Эжен Атже, Брассай. Любопытство возобладало над осмотрительностью. Джайя сбросила шлепанцы и вошла.

Просторная комната с высоким потолком была полна людей. Некоторые сидели на стульях, но большинство расположилось на циновках прямо на полу. Народу было слишком много, и, несмотря на жужжавшие на столах вентиляторы, в помещении стояла жаркая духота. Два высоких окна с белыми ставнями в дальнем конце комнаты, голубые стены в разводах сырости, потолок в одном углу черный от копоти.

Лектор сидел в ротанговом кресле, накрытом зеленой накидкой. Кресло стояло так, что говоривший был обращен лицом к двери, и Джайя оказалась прямо напротив. Волосы старика были аккуратно подстрижены и разделены на прямой пробор, седина тронула только виски. На нем была темно-лиловая лоунджи и синяя трикотажная футболка с каким-то вышитым логотипом на груди. Он был очень худым, лоб и щеки изборождены морщинами, все эти трещины и складки подрагивали, словно рябь на воде. Это было очень красивое лицо, исполненное достоинства, и возраст лишь придавал ему значительности, а подвижные черты свидетельствовали о богатой гамме чувств этого человека, словно его способность переживать превосходила способность других на несколько дополнительных регистров.

Джайя вдруг сообразила, что никогда не видела фотографии дяди Дину, тот всегда стоял за камерой, а не перед ней. Это ведь он? Никакого сходства с Раджкумаром – на ее взгляд, он выглядел чистым бирманцем, но это не редкость среди людей, в которых индийская кровь смешалась с бирманской.

Лектор держал в руках большой плакат – вероятно, в качестве иллюстрации лекции. На снимке была изображена раковина. Чувственно округлый хвост закручивался в хоботок, который будто бы выступал над поверхностью бумаги. Джайя узнала репродукцию величественного наутилуса Уэстона.

Никем не замеченная, Джайя стояла в дверях пару минут. Но внезапно все лица в комнате повернулись к ней. Наступила тишина, и комнату будто накрыла пелена страха. Старик отложил плакат, медленно встал. Он один казался спокойным и явно не боялся. Подхватив трость, он поковылял к Джайе, чуть подволакивая правую ногу. Всмотрелся в ее лицо и что-то сказал по-бирмански. Джайя, помотав головой, выдавила улыбку. Стало ясно, что она иностранка, и Джайя почти услышала вздох облегчения.

– Итак? – спокойно спросил он по-английски. – Чем могу вам помочь?

Джайя хотела было сказать, что ей нужен У Тун Пе, но в последний миг передумала.

– Я ищу господина Динанатха Раха…

Морщины на его лице пришли в движение, словно порыв ветра пронесся над озером.

– Откуда вы знаете это имя? Прошло много-много лет с тех пор, как я слышал его.

– Я ваша племянница. Джайя, дочь вашего брата…

– Джайя!

Они, оказывается, сменили язык, и теперь он говорил с ней на бенгали. Уронив трость, он положил ладонь ей на плечо и пристально вгляделся, словно ища в чертах подтверждение ее слов.

– Иди присядь рядом, – тихо сказал он. – Я закончу через несколько минут.

Джайя проводила старика к его креслу, уселась рядом на полу, скрестив ноги. Теперь, лицом к аудитории, Джайя видела, что компания собралась весьма пестрая – молодые и старые, юноши и девушки, мужчины и женщины. Все они были бирманцами, но в некоторых угадывались индийские черты, в некоторых китайские. Одни были в добротной одежде, а другие в обносках. Вот студент в черной кепке от Джорджио Армани, а в углу трое монахов в шафрановых балахонах. Но все с одинаково напряженным вниманием слушали Дину, кое-кто даже записывал.

По периметру комнаты выстроились застекленные книжные шкафы. На свободной от шкафов стене висели десятки, а может, даже сотни фотографий, похожих на вырезки из книг и журналов, – и в деревянных рамках, и наклеенные на картон. Некоторые снимки Джайя узнала – репродукции известных фотографий: знаменитая ракушка Уэстона; женщины Картье-Брессона, в паранджах стоящие на холме в Кашмире; фотография старого дома в Калькутте Рагхубира Сингха[166].

В одном из углов комнаты она увидела празднично украшенный стол. Над ним висел вручную написанный транспарант: Happy Birthday. На столе громоздились упакованные подарки, стояли закуски и бумажные стаканчики…

Да что тут вообще происходит?

Дину закончил под радостные взрывы смеха. Он с улыбкой повернулся к Джайе, попросил прощения, что заставил ее ждать.

– Ты застала меня как раз посреди еженедельной встречи… Я называю это “мой день Стеклянного Дворца”.

– Ждала я совсем недолго. А о чем вы говорили?

– О фотографии… о картинах… обо всем, что приходит в голову. Я просто начинаю, а они потом подхватывают. Прислушайся. – Он улыбался, оглядывая комнату, слушатели уже вовсю гомонили.

В дальнем конце несколько человек надували воздушные шарики.

– Это занятия? – спросила Джайя. – Курс лекций?

– Нет! – рассмеялся Дину. – Они просто приходят каждую неделю, кто-то впервые, кто-то уже бывал раньше. Студенты, художники, те, кто стремится стать фотографом. Большинство из них, конечно, не могут позволить себе приобрести камеру – ты же знаешь, какие мы нищие тут, в нашей Мьянме. – Он саркастически усмехнулся, произнося это слово. – Но даже будь у них камера, где взять средства, чтобы купить пленку, проявить, распечатать?.. У некоторых из них имеются деньги – может, их родители контрабандисты, или чиновники, или военные… я не спрашиваю. Лучше не знать. Они фотографируют и приносят сюда снимки. Мы рассматриваем и обсуждаем… Или я раздаю копии старых фотографий, и мы вместе думаем, почему они хороши, а почему нет. “Стеклянный Дворец” – единственное место в Янгоне, где можно увидеть такие вещи… произведения современного искусства. – Он поднял трость и указал на книжные шкафы: – Книги, журналы… их очень трудно, почти невозможно здесь достать – из-за цензуры. Это одно из немногих мест, где их можно найти. Люди это знают, потому и приходят…

– Откуда у вас эти книги?

– Это была нелегкая задача, – рассмеялся Дину. – Я свел дружбу со старьевщиками, мусорщиками, с нищими, что роются в помойках. Рассказал, чего хочу, и они начали оставлять это для меня. Иностранцы, которые живут в Янгоне, – дипломаты, сотрудники гуманитарных организаций и так далее, – они много читают. Им здесь больше нечем заняться, понимаешь… за ними все время следят. Вот они и привозят с собой книги и журналы и время от времени выбрасывают их… К счастью, у военных не хватает воображения проверять еще и помойки. Вот так книги находят путь к нам. Все, что в этих шкафах, книгу за книгой, собрали для меня мусорщики. Иногда я представляю, как изумились бы владельцы, узнай они… Мне понадобилось довольно много времени. Потом слух постепенно распространился, и люди потянулись сюда, заходили, смотрели и часто не могли понять, что же они видят, они расспрашивали меня, а я делился своим мнением. Сначала это было всего несколько человек, потом больше и больше. Сейчас люди собираются каждую неделю, приходят, даже если меня нет… тогда рассказывает кто-то другой, они смотрят фотографии… Те, кто может, вносят пожертвования – на чай, сладости, закуски. Кто не может… ну до сих пор никого не прогоняли. Сегодня вот у него, – он показал на молодого парня, – день рождения. Его друзья устраивают вечеринку. Такое часто случается, здесь они чувствуют себя свободно, а я поощряю их говорить обо всем, что придет в голову… говорить свободно, даже о самых обычных вещах. Для них это настоящее приключение, открытие…

– В каком смысле?

– Ты должна понять, – вздохнул он, – что всю жизнь их учили подчиняться… родителям, учителям, военным. Вот что воспитывает в них здешняя система образования – привычку подчиняться… Но когда они приходят сюда, – старик подмигнул, – оказывается, что никто ни за что не ругает, можно говорить что угодно. Они могут критиковать даже родителей, если захочется… Многих такая свобода повергает в шок, некоторые уходят и никогда больше не возвращаются… но многие появляются вновь и вновь…

– И о политике вы тоже разговариваете?

– Постоянно. В Мьянме невозможно не говорить о политике…

– А военные не вмешиваются? Не пытаются прекратить? Не подсылают шпионов?

– Пытаются, конечно. И шпионов засылают… Вероятно, и прямо сейчас здесь толкутся несколько шпиков – в Мьянме шпики повсюду. Но здесь никто не обсуждает ничего конкретного, мы говорим только об идеях, и им известно, что я больше не участвую ни в одном движении… здоровье не позволяет. Глядя на меня, они видят измученного старого калеку… в этом смысле тело меня защищает… Пойми, сознание у этих людей едва ли не средневековое, они попросту не видят угрозы в том, что мы тут обсуждаем. Они никогда не смогут понять, что именно притягивает людей в эту комнату, здесь нет ничего, что, с их точки зрения, должно притягивать – ни выпивки, ни наркотиков, ни тайных заговоров… Это их непонимание нас и охраняет. И когда мы говорим о политике, то делаем это так, что придраться невозможно. В Мьянме давно освоили язык иносказаний, умалчиваний. Сегодня, например, я говорил о теории превизуализации Эдварда Уэстона, что фотограф должен видеть суть снимаемого объекта в своем сознании. И если ему это удается, то камера уже становится неважна, она лишь средство…. Ничто не должно вставать между вами и вашим внутренним стремлением… Никакая камера, никакой объектив… – Он улыбнулся и чуть пожал плечами: – К этому я мог бы добавить, что и никакая преступная банда вроде здешнего режима, но мне нет нужды объяснять им так подробно… Они поняли, что я хотел сказать, ты же видела, как они смеялись и аплодировали… В “Стеклянном Дворце” и фотография становится тайным языком.

А в противоположном углу полным ходом праздновали день рождения. Народ загалдел, призывая Дину. Он встал и направился к столу, тяжело опираясь на трость. Там стояли блюда с жареными закусками, торт и пара больших пластиковых бутылок кока-колы. В центре стола торчала большая банка канадского пива – точно декоративная ваза. Дину пояснил, что один из постоянных гостей “Стеклянного Дворца” – сын высокопоставленного генерала. Он приходит тайком от родных и иногда приносит то, что в этой стране доступно только контрабандистам и верхушке хунты. Пивная банка украшает стол уже больше года.

Забренчала гитара, молодежь принялась петь, разрезали торт. Дину с доброжелательным юмором руководил празднеством, комнату наполнял беззаботный смех. Джайя вспомнила одно из любимых присловий Раджкумара: “Нигде не умеют так смеяться, как в Бирме”. Однако здесь смех имел особую остроту, отточенную на страхах, которые никогда не отступали полностью. Это было жадное веселье, как будто каждый стремился насытиться им, пока можно.

В другом конце комнаты продолжались споры и обсуждения. Дину звали к себе то одни, то другие. После одного из таких перемещений он подошел к Джайе.

– Они спорят о фотографии, о которой я говорил сегодня, о наутилусе Уэстона… Некоторые, считающие себя революционерами, утверждают, что эстетика бессмысленна в нашей ситуации…

– И что ты ответил?

– Я процитировал Уэстона… Он размышляет о Троцком, о том, что новые революционные формы искусства могут пробудить людей, разрушить раковину их самодовольства, бросить вызов прежним идеалам через пророчества о переменах… Такие разговоры происходят каждую неделю, и каждую неделю я повторяю одно и то же.

В это время двое парней принялись собирать деньги, чтобы сбегать в ближайшую лавочку за бирьяни[167]. Вскоре они ушли и вернулись, нагруженные бумажными пакетами. Дину наполнил тарелку и вручил ее Джайе, та попробовала и поразилась, насколько бирьяни вкусный.

Вечер постепенно близился к концу, шум стихал. Будто всех в комнате охватывало тихое смирение, и тьма стучалась в окна, напоминая, что она никуда не делась.

Незадолго до девяти Дину спросил Джайю:

– Где ты остановилась?

Она ответила, что в маленьком отеле, который выбрала наугад.

– Я хотел бы, чтобы ты остановилась здесь. Я живу один, и ты чувствовала бы себя совершенно свободно… Было бы славно. Но, к сожалению, формальности занимают много времени.

– Какие формальности? – удивилась Джайя.

– Оформление гостей, – виновато сказал Дину. – Не забывай, ты в Мьянме. Здесь все непросто… В каждом домохозяйстве зарегистрировано определенное число жильцов. Никто чужой не имеет права остаться на ночь без специального разрешения. Я знаю женщину, которая после трех лет брака вынуждена каждую неделю подавать новое заявление, чтобы ее включили в “гостевой лист” семьи мужа…

– А кто выдает разрешения?

– Председатель Совета округа, такой есть в каждом районе… Они могут превратить твою жизнь в ад. Все их ненавидят, а наш Совет особенно гадкий. Так что, понимаешь, я бы оставил тебя, но полиция проводит регулярные рейды, особенно по ночам. Никогда не знаешь, когда они заявятся. – Дину ласково похлопал Джайю по спине: – Лучше ступай сейчас, тебя проводят до отеля…. Тебя видели, как ты сюда заходила, не сомневайся… В аптеке напротив кто-то был? Ну вот… Если этого человека сейчас там вдруг не окажется, подожди, пока он вернется, чтобы увидел, как ты уходишь. Иначе ко мне скоро непременно постучатся. Приходи завтра пораньше. Я достану старые фотографии. Мы будем разговаривать сколько захочешь… Ничего больше не будем делать, только разговаривать. Каждый день, пока ты здесь…

44

Дину уехал из Малайи вскоре после гибели Элисон. С приходом японцев на каучуковых плантациях начались беспорядки. Сотни рабочих бросили Морнингсайд, чтобы вступить в Лигу независимости Индии и Индийскую национальную армию. Среди них был Илонго, и от него Дину узнал, что Арджун одним из первых присоединился к ИНА капитана Мохана Сингха. Движение набрало такую мощь, что Дину был бессилен. Его собственный взгляд на войну остался неизменным, и когда весть о смерти Элисон достигла Морнингсайда, он решил нелегально перебраться в Бирму.

В итоге Дину покинул Малайю на рыбацкой лодке. Плывя в основном по ночам, от острова к острову, он сумел пробраться вдоль перешейка Кра. Рыбаки высадили его на пляже, в нескольких милях от Мергуи, самого южного города Бирмы. Дину надеялся добраться до Рангуна по суше, но японское вторжение в Бирму шло полным ходом. Дороги на север оказались перерезаны.

Сухопутным войскам японцев помогала небольшая группа бирманских добровольцев – Армия независимости Бирмы. Во главе добровольцев стоял знакомый Дину по Рангуну студенческий лидер Аун Сан. По мере продвижения японской армии происходили кровавые стычки между студенческими отрядами и народами приграничья – особенно с местными христианами, многие из которых оставались верны британцам. Приграничные районы охватили хаос и смута, и речи не шло о том, чтобы пробираться на север. Дину на несколько месяцев застрял в Мергуи.

До Рангуна он добрался только к июню 1942 года. Город был под японской оккупацией, дом в Киминдайне лежал в руинах – прямое попадание бомбы. Дину попытался найти Тиха Со, старого друга. И узнал, что Тиха Со вместе со многими другими леваками сбежал в Индию, а семья его затерялась где-то в провинции. В Рангуне оставалась только бабушка Тиха Со, за ней присматривала юная родственница, девушка по имени Ма Тхин Тхин Айе. Родные Тиха Со приютили Дину, от них он узнал о гибели Нила и бегстве остальной семьи в Хуай Зеди.

К северу от Рангуна все еще шли ожесточенные бои между японцами и отступающей британской армией. Перемещаться по стране было практически невозможно, движение по шоссе и железным дорогам строго контролировалось сложной системой разрешений. Японцы установили в Рангуне новое правительство под руководством бирманского политика доктора Ба Мо. Аун Сан и многие из руководства Армии независимости Бирмы вошли в это правительство, среди них было немало университетских однокурсников Дину. Один из них достал для него пропуск, позволявший ехать на север.

Прибыв в Хуай Зеди, Дину узнал, что семья пропала, а деревня опустела. Выяснилось, что симпатии местных жителей полностью на стороне Союзников, а Реймонд, как и многие мужчины Хуай Зеди, вступил в партизанское подразделение Союзников – Отряд 136.

Узнав о прибытии Дину, Реймонд тут же материализовался – повидаться с другом. Реймонд больше не был мечтательным студентом из воспоминаний Дину, он носил гимнастерку и не расставался с винтовкой. Он рассказал, что его отец, До Сай, уговаривал Раджкумара и Долли остаться и обещал сделать все, чтобы обеспечить им комфорт и безопасность. Но после смерти Нила Манджу вела себя все более непредсказуемо, и в конце концов, опасаясь за ее рассудок, Раджкумар с Долли решили отвезти ее в Индию. Они ушли за несколько месяцев до возвращения Дину, так что догонять их бессмысленно. Дину решил остаться с До Саем и Реймондом в их лагере, спрятанном в джунглях.

В 1944-м Союзники начали контрнаступление в Бирме. За несколько месяцев Четырнадцатая армия под командованием генерала Слима отбросила японцев от индийской границы, и к началу 1945 года японские оккупанты стремительно отступали. Последний удар нанес генерал Аун Сан, который решительным образом изменил свои взгляды – хотя Армия независимости Бирмы вступила в страну при поддержке японцев, они всегда были лишь вынужденными союзниками оккупантов. В 1945-м генерал Аун Сан отдал своим сторонникам секретный приказ присоединиться к кампании по изгнанию японцев из Бирмы. После этого стало ясно, что японская оккупация практически завершена.

Но бои еще не закончились. Как-то в марте 1945-го До Сай послал за Дину – он получил тревожные вести. В Мейктила, в нескольких сотнях миль к северу, произошло масштабное сражение. Четырнадцатая армия одержала решающую победу, и японцы бежали. Но последние немногочисленные фанатики из Индийской национальной Армии продолжали сражаться в Центральной Бирме, доставляя неудобства наступающей армии Союзников. Одно из этих подразделений пересекло Ситтанг и продвигалось в направлении их лагеря. До Сай беспокоился, что от солдат можно ждать разных неприятностей для жителей деревни, он хотел, чтобы Дину отыскал их и вступил в переговоры. Он надеялся, что благодаря своим индийским связям Дину сумеет убедить их держаться подальше от деревни.

На следующее утро Дину пустился в путь, а Реймонд сопровождал его в качестве проводника.

После нескольких дней ожидания старосте деревни удалось организовать встречу. Она была назначена в заброшенном тиковом лагере далеко в джунглях. Лагерь был из старых, вроде тех, о которых Дину рассказывал отец, – с таи в центре большой поляны. Этот лагерь опустел много лет назад, еще задолго до войны. Большую его часть поглотили джунгли, поляна заросла травой в четыре фута высотой, а хижины погонщиков снесло ветром и дождями. Только таи по-прежнему стоял, хотя лесенка его поросла лианами, а крыша местами провалилась внутрь.

Дину велели дожидаться одному. Реймонд проводил его до края поляны и растворился в джунглях. Дину встал перед таи так, чтобы его было видно издалека. На нем была коричневая лоунджи и домотканая черно-белая каренская блуза. С момента прибытия в Хуай Зеди Дину перестал бриться, и борода сильно изменила его внешность. На шею он повязал красно-белый платок, а на плече висела плетеная сумка с едой, водой и табаком.

Прямо напротив таи нашелся пенек, на который Дину и присел. Поднялся легкий ветерок, прошелестел в высокой траве. С верхушек стофутовых деревьев, окружавших лагерь, срывались клочья тумана. Зелень образовывала плотную глухую стену, Дину знал, что откуда-то из зарослей за ним наблюдают индийские солдаты.

В сумке у него лежали колобки вареного риса, завернутые в банановые листья. Он развернул один и начал есть, прислушиваясь к лесным звукам. Суматоха, поднятая попугаями, подсказала, что приближаются люди. Он продолжал спокойно жевать.

Краем глаза Дину заметил, как на поляну вышел индийский солдат. Скомкав банановый лист, Дину отбросил его в сторону. Голова солдата едва виднелась над травой, он пробирался, широко шагая и раздвигая прикладом подлесок.

Дину наблюдал за приближающимся солдатом. Лицо его было настолько изможденным, что он казался стариком, хотя, судя по осанке и телосложению, парню было лет двадцать. Его форма превратилась в лохмотья, а ботинки так износились, что пальцы торчали наружу, подметки были подвязаны обрывками веревки. Солдат остановился в паре футов от Дину и приподнял ствол винтовки. Дину встал.

– У меня нет оружия, – сказал он на хиндустани.

– Покажи, что у тебя в сумке, – не обращая внимания на его слова, приказал солдат.

Дину развел в стороны края сумки.

– Что внутри?

Дину вынул фляжку с водой и сверток с вареным рисом. Выражение глаз солдата заставило его замереть. Он развернул банановый лист и протянул еду:

– Вот. Бери. Ешь.

Солдат поднес комок риса ко рту и жадно проглотил. Вблизи Дину видел, что его состояние даже хуже, чем показалось сначала: белки глаз желтушные, кости выпирают, кожа в бледных пятнах, а в уголках рта язвы. Дину внимательно наблюдал за ним с минуту, и вдруг ему почудилось нечто знакомое в облике солдата. Да, он узнал его. И недоверчиво спросил:

– Кишан Сингх?

Солдат, прищурив пожелтевшие глаза, непонимающе уставился на него.

– Кишан Сингх, ты меня помнишь?

Солдат медленно кивнул. Выражение лица его почти не изменилось, как будто он настолько устал, что не в силах был изобразить узнавание.

– Кишан Сингх, Арджун с тобой?

Кишан Сингх еще раз кивнул. Потом повернулся спиной, выбросил обертку от риса и пошел обратно в лес.

Дину потянулся к котомке, достал чируту, прикурил дрожащими руками. Сел на тот же пенек. Вдалеке на краю поляны показался другой человек в сопровождении группы примерно из трех десятков солдат. Дину встал навстречу. Он не понимал, с чего вдруг, но ладони его вспотели так, что даже сигара намокла.

Арджун остановился в нескольких шагах от него. Они с Дину смотрели друг на друга, стоя по разные стороны пенька. Оба не произнесли ни слова. Наконец Арджун махнул в сторону таи:

– Пойдем туда.

Дину кивнул. Арджун расставил своих людей вокруг таи, а они с Дину вскарабкались по лесенке и уселись на прогнивших досках пола. Вблизи Арджун выглядел еще хуже, чем Кишан Сингх. Часть кожи на голове была изъедена язвой, рана тянулась от правого уха почти до глаза. Лицо в порезах и волдырях от укусов насекомых. Фуражки не было, как и пуговиц на гимнастерке, вдобавок еще и рукава не хватало.

Дину не пришел бы, если бы знал, что встретит Арджуна. Прошло три года с тех пор, как они виделись в последний раз, и Дину считал Арджуна тоже виновным в ужасах и разорении тех лет. Но сейчас, когда они оказались лицом к лицу, Дину не чувствовал ни гнева, ни отвращения. Как будто он смотрел не на Арджуна, а на его истерзанные останки, оболочку человека, которым тот некогда был. Дину открыл сумку и вытащил оставшиеся свертки с рисом.

– Вот, – сказал он. – Похоже, тебе не помешает поесть.

– Что это?

– Немного риса…

Арджун поднес свертки к носу, понюхал.

– Ты молодец, – сказал он. – Парни будут признательны…

Он встал, подошел к лесенке. Дину слышал, как он велит солдатам разделить рис на всех. Когда Арджун вернулся, Дину увидел, что тот отдал всю еду. И понял, что гордость не позволяет Арджуну принять от него пищу.

– А чируту? – спросил Дину. – Могу я предложить тебе одну?

– Да.

Дину протянул сигару, поднес спичку.

– Зачем ты здесь? – затянувшись, спросил Арджун.

– Меня попросили прийти. Я живу в деревне недалеко отсюда. Люди узнали, что твои бойцы направляются в их сторону… Они напуганы.

– Им не о чем беспокоиться, – сказал Арджун. – Мы стараемся держаться подальше от местных. С ними у нас нет разногласий. Можешь передать, что им ничто не угрожает – по крайней мере, от нас.

– Они обрадуются.

Арджун еще раз затянулся, выпустил через ноздри облачко дыма.

– Я слышал про Нила. Сочувствую – и тебе, и Манджу…

Дину кивнул.

– А как твоя семья? – продолжал Арджун. – Есть новости? Про Манджу? Про ребенка?

– Последние три года я ничего о них не слышал. Некоторое время они жили здесь… после гибели Нила, в деревне, где сейчас живу я, у старого друга семьи. Потом пошли в Маулайк, попробовать пересечь границу… С тех пор о них ни слуху ни духу – ни о маме, ни об отце, ни о ком… – Дину помолчал, откашлялся, затем, сделав над собой усилие, спросил: – А ты знаешь про Элисон и ее дедушку?

– Нет, – сипло ответил Арджун. – Что с ними?

– Они ехали на юг из Морнингсайда, машина сломалась, и они наткнулись на японских солдат… Их обоих убили, но она отстреливалась…

Арджун закрыл лицо руками. Плечи его сотрясались. Сейчас Дину испытывал только жалость. Он потянулся к Арджуну, обнял его за плечи:

– Арджун, перестань… Это ничего не изменит.

Арджун с силой тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от преследующего его кошмара.

– Иногда мне кажется, что это никогда не закончится.

– Но, Арджун… – Дину удивился кротости в собственном голосе. – Арджун, ты же… ты сам присоединился к ним, по собственной воле. И продолжаешь сражаться даже сейчас… даже когда японцы… Зачем? Ради чего?

Арджун вскинул голову, глаза его сверкнули.

– Видишь ли, Дину, ты не понимаешь. Даже сейчас. Ты думаешь, я присоединился к ним. Но нет. Я вступил в индийскую армию, которая сражалась за дело Индии. Для японцев война, может, и закончена – но не для нас.

– Но, Арджун… – все еще ласково продолжал Дину, – ты не можешь не понимать, что у вас нет никакой надежды…

И вот тут Арджун расхохотался.

– А что, у нас когда-то была надежда? Мы восстали против Империи, которая сформировала всю нашу жизнь, сделала мир таким, каким мы его знаем. Это огромное несмываемое пятно, которое легло на всех нас. Мы не можем уничтожить это пятно, не уничтожив себя. И, полагаю, именно этим я сейчас и занимаюсь…

Дину крепче обнял Арджуна. Он чувствовал, как слезы наворачиваются на глаза, но не мог выдавить ни слова. Да и о чем тут говорить.

Это миг величайшей опасности, думал он, эта точка, к которой пришел Арджун, – где, сопротивляясь формирующим нас силам, мы позволяем им обрести контроль над собой, это момент их торжества, именно так они наносят окончательное и самое страшное поражение. Теперь он испытывал не жалость к Арджуну, а сострадание: каково это – так наглядно, так полно и ясно увидеть свое поражение? В этом был своего рода триумф – мужество, – ценность которого он не хотел умалять спорами.

– Я должен идти, – сказал Арджун.

– Да.

Они спустились по увитой лианами лесенке. Обнялись.

– Будь осторожен, Арджун… И береги себя.

– Все будет хорошо, – улыбнулся Арджун. – Когда-нибудь мы еще посмеемся над этим. – И, махнув рукой на прощанье, шагнул в высокую траву.

Прислонившись к лесенке, Дину смотрел, как он уходит. И еще долго после того, как скрылся из виду последний солдат, Дину не двигался с места. Когда из сумрака леса возник Реймонд, Дину предложил:

– Давай переночуем здесь.

– Зачем?

– Я неважно себя чувствую, чтобы идти.

Встреча с Арджуном глубоко потрясла Дину. Он впервые начал понимать бесконечно сложный смысл решения, принятого Арджуном, ему стало яснее, почему столь многие, кого он знал, – люди вроде Аун Сана – сделали такой же выбор. Дину начал сомневаться в своем осуждении их. Как можно судить человека, который решает действовать в интересах своего порабощенного народа? Как подтвердить или опровергнуть истинность его намерений? Кто может судить о патриотизме человека, кроме тех, во имя кого он, по его заявлениям, действует, – кроме его соотечественников? Если народ Индии решил считать Арджуна героем, если Бирма видела в Аун Сане своего спасителя, может ли кто-то вроде него, Дину, предполагать, что есть более великий смысл? Он больше не был в этом уверен.

45

Отряд Арджуна сначала насчитывал примерно пятьдесят человек, теперь осталось всего двадцать восемь. Очень немногие потери относились к боевым, большинство людей дезертировали.

Изначально подразделение примерно поровну состояло из профессиональных военных и добровольцев. Профессионалы – это те, кто поступил на службу в Индии, как Кишан Сингх и сам Арджун. Когда пал Сингапур, на острове находилось около пятидесяти пяти тысяч индийских военных. Из них более половины присоединились к Индийской национальной армии. Добровольцы же были из индийского населения Малайи, и большая часть их – тамильские работники с плантаций.

Некоторые из офицеров сначала были настроены скептически относительно способностей и стойкости новобранцев. Армия, в которой они были воспитаны, Британская Индийская армия, не принимала в свои ряды тамилов: они считались одной из многих индийских народностей, расово непригодных к службе. Будучи профессиональными военными, сослуживцы Арджуна глубоко усвоили расовую мифологию старой наемной армии. Хотя они знали, что эти теории не имеют под собой оснований, им трудно было полностью избавиться от старых имперских представлений о том, кто может стать хорошим солдатом, а кто нет. И только под огнем они осознали, насколько ложны эти мифы, опыт показал, что добровольцы с плантаций, если уж на то пошло, гораздо более выносливы и преданы делу, чем профессионалы.

В своем отряде Арджун обнаружил, что существует четкая закономерность дезертирства: люди, которые испарялись, почти все были профессионалами, а из добровольцев ни один не сбежал. Он недоумевал, пока Кишан Сингх не объяснил причину. Профессионалы были знакомы с людьми, воевавшими на другой стороне, те, против кого они сражались, – это их родственники и соседи, и они знали, что с ними, как с перебежчиками, не будут обращаться дурно.

Арджун видел, что и рабочие плантаций тоже это понимали. Они знали, что представляют собой профессиональные солдаты и из какого класса они происходят, они знали, как работают их мозги и почему они дезертируют. Каждый раз, как пропадали еще несколько “профессионалов”, Арджун видел растущее презрение в глазах добровольцев. Он понимал, что втайне люди с плантаций смеялись над “сладкой жизнью”, к которой привыкли солдаты, над тем, как их кормили и “откармливали” их хозяева-колонизаторы. Они сами, добровольцы с плантаций, казалось, осознавали, что в конечном счете их борьба отличается от той, что ведут профессионалы, – в некотором смысле они воевали на другой войне.

Не все рабочие говорили на хиндустани, и Арджуну часто бывало трудно с ними объясняться. Был только один человек, с которым Арджун мог говорить свободно, его звали Раджан, – худой жилистый мужчина, сплошь мышцы и кости, глаза в красных прожилках и густые усы. Арджун сам завербовал его в Сунгай Паттани. В то время он задавался вопросом, а подходящий ли материал этот Раджан. Но, поступив на службу, Раджан стал совсем другим человеком, военная подготовка преобразила его. Он, казалось, мгновенно обратился в солдата и стал самой значительной фигурой среди новобранцев.

Как-то раз они поднялись на горный хребет и Раджан попросил Арджуна показать, в какой стороне Индия. Арджун указал на запад. Раджан долго стоял, глядя в ту сторону, к нему присоединились и другие.

– Ты бывал в Индии? – спросил Арджун.

– Нет, сэр, – покачал головой Раджан.

– И как ты себе ее представляешь?

Раджан пожал плечами: он никак не представлял, и в некотором смысле ему было все равно. Достаточно того, что это была Индия.

Потом Арджун узнал, что Раджан родился в Малайе и все его познания об Индии были почерпнуты из рассказов родителей. То же было справедливо и в отношении всех работников плантаций: они сражались за страну, которой никогда не видели, за страну, которая вытолкнула их родителей и для которой они отрезанный ломоть. И от того их готовность выглядела еще более поразительной. Зачем им это? Каковы их мотивы? В их жизни было так много того, чего Арджун не понимал, да и не мог понять, – например, как они говорили о “рабстве”, всегда используя английское слово. Сперва Арджун думал, что для них рабство – термин в широком смысле, как метафора, – в конце концов, технически они не были рабами, и Раджан понимал это не хуже Арджуна. Тогда что они имели в виду? Что значит быть рабом? Когда Арджун задавал этот вопрос, Раджан никогда не отвечал прямо. Он начинал рассказывать, как они работали на плантации – каждое действие постоянно контролировалось, за ними следили, надзирали: ровно столько-то унций удобрения заталкивалось ровно таким образом в отверстие, которое было ровно столько-то дюймов шириной. Не то чтобы тебя превратили в животное, говорил Раджан, – нет, потому что даже у животных есть их инстинкт независимости. Тебя превращали в машину, отнимали разум и заменяли его часовым механизмом. Ничего нет страшнее.

А Индия – чем была для них Индия? Страна, за свободу которой они сражались, земля, которой никогда не видели, но за которую готовы были умереть? Знают ли они о нищете, голоде, от которых бежали их родители? Знают ли об обычаях, которые не позволят им пить воду из одного колодца с представителями высшей касты? Ничто из этого для них не существовало, ничего подобного они никогда на себе не испытали, да даже и вообразить такого не могли. Индия для них была сияющей вершиной за горизонтом, священным символом – метафорой свободы в том же смысле, в каком рабство было метафорой плантации. Что же они найдут там, за горизонтом? – размышлял Арджун.

И, задавая себе этот вопрос, Арджун начал смотреть на себя их глазами – профессионал, наемник, который никогда не сможет смыть позорного пятна своего прошлого, не сможет избавиться от цинизма, что пропитал его сознание. Он понял, почему они думали о нем с презрением, почему видели в нем врага, – да потому что он ведь и вправду не сражался на их войне, потому что не верил так, как верили они, потому что их мечты не были его мечтами.

Это Раджан привел Кишана Сингха обратно – со связанными руками, с трудом ковыляющего через подлесок. Состояние Кишана Сингха было таким, что он не смог убежать далеко. Раджан нашел его скорчившимся под навесом, он молился, содрогаясь всем телом.

Раджан толкнул Кишана Сингха, бедняга упал на колени.

– Встань, – приказал Арджун. Он не мог видеть Кишана Сингха в таком виде. – Встань, Кишан Сингх.

Раджан ухватил пленного за ворот и поднял на ноги. Кишан Сингх был настолько истощен, что тело его походило на куклу из палочек, сломанную марионетку.

Раджан ничего, кроме презрения, по отношению к дезертиру не чувствовал. В упор глядя на Арджуна, он спросил:

– И что вы теперь с ним сделаете?

Никаких “сэр” или “сахиб”, и не “что с ним делать?”, а “что вы сделаете?”. Арджун видел вызов в глазах Раджана, он понимал, что у того на уме: все вы, профессионалы, заодно, командир найдет повод отпустить Кишана Сингха. Время. Арджуну нужно было выиграть время.

– Мы должны организовать военный трибунал, – сказал он.

– Здесь?

– Да, – кивнул Арджун. – Существует порядок. Мы должны его соблюдать.

– Порядок? Здесь? – В голосе Раджана звучала откровенная издевка.

Арджун понимал, что Раджан пытается вывести его на чистую воду перед всем отрядом. Он шагнул к Раджану вплотную и с высоты немаленького своего роста посмотрел сверху вниз на бойца:

– Именно так. Порядок. И мы должны его уважать. Так устроена армия, и этим она отличается от уличной банды.

Раджан пожал плечами, облизнул губы.

– Но где? – огляделся он. – Где вы собираетесь устроить этот трибунал?

– Вернемся в тиковый лагерь, – сказал Арджун. – Там будет удобнее.

– В лагерь? Но если нас выследили?

– Пока нет. Пошли.

Лагерь находился в часе пути, это позволит выиграть хоть немного времени.

– Становись, – скомандовал Арджун.

Он не хотел видеть, как Кишана Сингха волокут со связанными за спиной руками.

Начался дождь, и когда они добрались до лагеря, все промокли насквозь. Арджун направился прямо к таи. Под помостом было сухо, хижина защищала от дождя. Раджан завел туда Кишана Сингха, тот рухнул на землю, потом, дрожа, сел на корточки.

– Здесь, – решил Арджун. – Здесь мы проведем слушания.

Раджан притащил из таи стул, поставил перед Арджуном.

– Прошу, сэр, – с подчеркнуто издевательской любезностью проговорил он. – Раз уж вы у нас судья.

– Начнем, – не обращая внимания на его тон, распорядился Арджун.

Он пытался растянуть процедуру, задавал вопросы, входил в детали. Но факт дезертирства был налицо, обсуждать не было смысла. Когда он попросил Кишана Сингха сказать что-нибудь в свою защиту, тот смог лишь взмолиться, сложив ладони перед грудью:

– Сахиб – моя жена, моя семья…

Раджан с улыбкой следил за Арджуном:

– Еще какие-то формальности? Сэр?

– Нет.

Арджун видел, что Раджан и остальные бойцы образовали круг, в центре которого – они с Кишаном Сингхом. Он встал.

– Я принял решение. – Повернулся к Раджану: – Назначаю тебя командовать расстрельной командой. Собери добровольцев. И побыстрее.

Раджан покачал головой, глядя прямо на него:

– Нет. Никто из нас не вызовется в добровольцы. Он один из ваших – из ваших людей. Вы и должны с ним разобраться.

Арджун окинул взглядом бойцов, стоявших вокруг. Все смотрели на него – лица бесстрастны, глаза не мигают. Арджун отвернулся, обрывки воспоминаний теснились в голове. Вот так выглядит мятеж с другой стороны – ты один, и единственное, на что можешь опереться, это авторитет далекого начальства, угроза армейского трибунала после победы. Но что делать, когда ты знаешь, что не будет никакой победы, что поражение неминуемо? Как апеллировать к будущему, зная, что оно тебе не принадлежит?

– Пойдем, Кишан Сингх.

Арджун помог бывшему денщику подняться на ноги. Тело его было легким, почти невесомым. Арджун почувствовал, как руки его стараются действовать бережно, когда он подхватил Кишана Сингха под локоть. Так странно было поддерживать его, зная, что ждет впереди.

– Пойдем, Кишан Сингх.

– Сахиб.

Кишан Сингх встал, и Арджун, держа его под руку, вывел из-под навеса, мимо остальных, под дождь. Они ступили в высокую траву, и Кишан Сингх споткнулся. Арджун приобнял его и поддержал. Кишан Сингх так ослаб, что еле передвигал ноги, он уронил голову на плечо Арджуна.

– Надо идти, Кишан Сингх. – Голос Арджуна был нежен, как будто он шептал своей возлюбленной. – Сабар каро[168], Кишан Сингх, скоро все закончится.

– Сахиб.

На краю поляны Арджун отпустил его. Кишан Сингх упал на колени, вцепился в ноги Арджуна:

– Сахиб.

– Почему ты это сделал, Кишан Сингх?

– Сахиб, я испугался…

Одной рукой Арджун расстегнул кобуру и вынул пистолет – “вёблей”, который Кишан всегда чистил и смазывал для него.

– Почему ты это сделал, Кишан Сингх?

– Сахиб, я больше не мог…

Он смотрел на рубцы и тропические язвы на голове Кишана Сингха. Вспомнил другой момент, еще в мирной жизни, когда Кишан Сингх стоял на коленях у его ног, прося защиты; он думал о бесхитростности, доверии и невинности, о том, как был тронут историями, полными доброты и силы, всегда присущими этому парню, – качества, которые сам он утратил, а может, их у него никогда и не было, ведь он покинул гончарный круг, сформированный чужими руками. Арджун знал, что не может позволить Кишану Сингху предать себя, стать не тем, кем он был, – стать существом, подобным ему самому, уродливым и исковерканным. Именно эта мысль придала ему сил поднести пистолет к голове Кишана Сингха.

Почувствовав прикосновение холодного металла, Кишан Сингх поднял глаза.

– Сахиб, вспомните мою мать, мой дом, моего ребенка…

Арджун обхватил ладонями голову Кишана Сингха, запустил пальцы в мягкие волосы.

– Потому что я помню, я и должен сделать это, Кишан Сингх. Чтобы ты не забыл, кто ты такой, – чтобы защитить тебя от измены самому себе.

Он услышал, как грохнул выстрел, и, пошатываясь, побрел к деревьям в стороне. Ухватился за ветку, чтобы не упасть, и увидел висящий в ветвях влажный сгусток плоти. Он не мог оторвать взгляда – это была часть Кишана Сингха, головы, которую он только что сжимал в ладонях. Он сделал еще шаг и упал на колени. Подняв голову, увидел, что Раджан и все остальные стоят вокруг него. В глазах их была жалость.

Ликование охватило лагерь, когда До Сай решил возвращаться в Хуай Зеди. Марш вниз по склону стал триумфальным праздничным парадом, с барабанами, флейтами и слонами.

До Сай выделил Дину собственный участок на краю деревни. Дину как раз начал обустраиваться, когда его разыскал Реймонд.

– Пойдем, – позвал он. – Мне надо тебе кое-что рассказать.

Они спустились к ручью и смотрели, как деревенские ребятишки охотятся на рыбу на мелководье Хуай Зеди при помощи арбалетов и бамбуковых дротиков.

– У меня есть новости.

– Какие?

Арджун погиб, рассказал Реймонд. Его выследили партизаны из Отряда 136, они захватили его в старом тиковом лагере.

– Это ты их туда привел? – спросил Дину.

– Нет. Дезертир. Один из его людей – старый солдат.

– Но ты там был? В конце…

– Да.

– Как это произошло?

– Они вызвали меня – те, кто его выследил. Они слышали, что многие из его людей сбежали…

– Так Арджун остался один?

– Да, совершенно один. Он вернулся в заброшенный тиковый лагерь. Все его люди ушли, все до одного, – сняли форму, надели лоунджи и растворились в лесу. Я пытался их догнать – бесполезно. Они знали джунгли, эти парни, – и просто исчезли.

– А Арджун?

– Там был индийский полковник. Он пытался убедить Арджуна сдаться, говорил, что все кончено, что все будет хорошо. Но Арджун огрызался в ответ, называл их рабами и наемниками. А потом вышел на террасу таи и начал стрелять…

Реймонд помолчал, швырнул камешек в реку.

– Было ясно, что он не хотел жить.

46

В 1946-м, когда стало очевидно, что Бирма вскоре обретет независимость, До Сай решил покинуть Хуай Зеди и перебраться на восток, в горные районы у границы с Таиландом. Война породила страшные раздоры между окраинами страны и ее центром, и До Сай был одним из многих, кто испытывал серьезные опасения относительно будущего национальных меньшинств Бирмы.

Большинство населения Хуай Зеди последовало совету До Сая, и Дину среди них. Деревня опустела, жители ее переселились в Лойко, маленький приграничный городок высоко в каренских горах недалеко от границы. В Лойко у Дину появились новые возможности, он вновь мог раздобыть фотографические материалы – через границу контрабандой доставляли много чего. Он организовал студию и стал единственным профессиональным фотографом на сотни миль вокруг. Даже в тяжелые времена люди женились, у них рождались дети – людям нужна была память о событиях, и они готовы были платить, иногда наличными, но чаще натурой.

В 1947 году, в процессе подготовки к уходу англичан, в Бирме прошли первые общенациональные выборы. На них победил генерал Аун Сан. Народ верил, что только он сможет обеспечить единство страны и порядок. Но 19 июля, незадолго до вступления в должность, Аун Сан, вместе с несколькими сторонниками, был убит. Через несколько месяцев после его гибели в Центральной Бирме вспыхнул мятеж под руководством коммунистов. Подразделения каренов в армии взбунтовались. Карены были второй после бирманцев крупной этнической группой в стране, и главная каренская организация выступила с оружием в руках против рангунского правительства. Остальные последовали их примеру. В течение короткого времени в Бирме бушевало уже шестнадцать мятежей.

Однажды к дверям Дину в Лойко прибежал мальчишка:

– Ко Тун Пе, вас ищут!

Потом прибежал еще один, и следом еще. Они, запыхавшись, с горящими глазами стояли в дверях и ждали, что будет дальше. Все в один голос твердили одно и то же:

– Ко Тун Пе, к вам гостья, она идет от автобусной остановки.

Дину не обращал на них внимания, он сидел у себя в студии и даже не высунулся в окно. Потом послышался приближающийся гомон – судя по голосам, целая процессия двигалась к его лачуге. Люди выкрикивали: “Ко Тун Пе, смотрите, кто здесь!” На пороге возникла тень, он поднял голову. Долли.

Долли понадобилось несколько месяцев, чтобы отыскать Дину в Лойко. Она приехала в Бирму в конце 1948-го, как раз когда волнения только начинались. Прибыв в Рангун, Долли обнаружила, что власть избранного правительства не распространяется дальше муниципальных границ столицы. Даже районы, граничащие с аэропортом Мингаладон, находились в руках мятежников. Большая часть Рангуна лежала в руинах, регулярные бомбежки при авианалетах разнесли город в прах. Поскольку дом в Киминдайне сгорел дотла, ей негде было остановиться, и Долли приютили друзья.

Потом Долли услышала, что старый друг ее сына, У Тиха Со, вернулся в Рангун и работает в газете. Она поспешила к нему узнать, не известно ли что-нибудь про Дину. У Тиха Со как раз недавно побывал на политической конференции, где присутствовал также Реймонд. У Тиха Со рассказал Долли, что Дину в безопасности, живет в Лойко. И на следующий день Долли уплыла из Рангуна на лодке. Через несколько недель путешествия она села в старый дребезжащий автобус, который привез ее в Лойко.

Несколько дней Долли и Дину только разговаривали. Она рассказала ему про гибель Нила и смерть Манджу, про путь через горы и как они с Раджкумаром добирались от самой индийской границы через Ассам в Калькутту. Объяснила, почему вернулась в Бирму одна.

Дину фотографировал мать. Долли очень похудела, кости лица выступали, как ребра рифленой чаши. Волосы были туго завязаны на затылке – по-прежнему темные и блестящие, только на висках появилось несколько седых прядей.

Долли заставляла его написать отцу:

– Ты должен съездить к нему, не волнуйся, больше не будет никаких скандалов. Он изменился, совсем другой человек сейчас, почти как ребенок. Ты должен его навестить, ты ему нужен – он одинок там.

– Возможно. – Дину ничего не обещал. – Когда-нибудь.

Он знал, хотя Долли не произносила вслух, что она здесь не останется. И не удивился, когда мать сказала:

– Через неделю я уезжаю в Сагайн.

Дину поехал с ней. Впервые после окончания войны он спустился в долины. И был ошеломлен масштабами опустошения. Они проезжали по территории, которую не раз, а дважды выжигали отступающие армии. Речные русла перегорожены, взорванные рельсы беспорядочно валялись на железнодорожных путях. В каждой деревне правила своя группировка или политическая партия. Крестьяне пахали землю вокруг воронок, дети указывали места, где лежали неразорвавшиеся мины. Они пробирались окольными путями, избегая районов, где, по слухам, было особенно опасно. Шли пешком, нанимали повозки, время от времени садились на автобус или в лодку. В Мандалае они задержались на ночь. Почти весь форт превратился в руины, дворец был разрушен артиллерийским огнем, павильоны, которые помнила Долли, сгорели дотла.

Последние несколько миль до Сагайна они прошли пешком и сели на паром через Иравади. К их огромному облегчению, Сагайн не изменился. Мирные прекрасные холмы, усеянные тысячами белых пагод. На подходе к монастырю Долли ускорила шаг. У входа она крепко обняла Дину, и Эвелин увела ее внутрь. На следующий день, когда Дину пришел повидаться с матерью, она встретила его уже в шафрановых одеждах и с выбритой головой. Долли светилась радостью.

Они условились, что Дину вернется через год навестить мать. В назначенное время он приехал из Лойко, еще раз проделав весь длинный путь. Долго ждал у ворот монастыря. Наконец к нему вышла Эвелин, ласково улыбнулась:

– Твоя мама покинула нас месяц назад. Мы не смогли сообщить из-за беспорядков. Но ты не волнуйся, все случилось очень быстро, она не страдала.

В 1955-м в Лойко умер До Сай. К тому времени он стал главой огромной общины и влиятельным руководителем, настоящим вождем. Тысячи людей оплакивали его. Для Дину До Сай был и наставником, и родителем, его смерть стала огромным ударом. Вскоре Дину решил вернуться в Рангун.

Середина 1950-х была относительно спокойным временем в Бирме. Беспорядки затихли, правительство было демократически избранным. У Тиха Со стал редактором одной из ведущих бирманских газет и достаточно влиятельной фигурой в Рангуне.

Оказавшись в столице, Дину навестил старого друга. Из худого долговязого парня тот превратился в корпулентного, солидного мужчину, носил пестрые лоунджи и свободные домотканые рубахи и не выпускал из зубов трубку. Он устроил Дину фотографом в своей газете. Позже, когда Дину нашел подходящее место для студии, У Тиха Со одолжил ему денег на покупку.

Многие известные в довоенном Рангуне фотографы были японцами. После войны они закрыли свои студии и дешево распродавали оборудование. За годы жизни в Лойко Дину стал мастером по ремонту и восстановлению старой фототехники и теперь сумел за очень небольшие деньги создать собственную студию.

У Тиха Со посетил его одним из первых.

– Очень мило, очень, – одобрительно огляделся он, пыхнув трубкой. – Но ты ничего не забыл?

– О чем ты?

– Вывеска. У студии должно быть название.

– О названии я не думал… – Дину посмотрел вокруг. Всюду, куда падал взгляд, он видел стекло: застекленные фотографии в рамках, витрины, объективы камер. – “Стеклянный Дворец”, – внезапно выпалил он, – вот так и назову…

– Почему?

– Это было любимое место моей мамы, – ответил Дину. – Она часто его вспоминала…

Название закрепилось, Дину быстро обрел известность. Четвертая принцесса ныне жила в Рангуне. Ее муж был художником. И оба регулярно посещали “Стеклянный Дворец”. Скоро у Дину было столько работы, что он едва справлялся. Ему понадобился помощник, и У Тиха Со порекомендовал свою родственницу, молодую женщину, которая нуждалась в подработке. Ею оказалась не кто иная, как Ма Тхин Тхин Айе – та самая девочка, которая приютила Дину в Рангуне в 1942-м. Ей было уже за двадцать, она училась в Рангунском университете, занималась бирманской литературой и писала диссертацию о “Хрониках Стеклянного Дворца” – знаменитом произведении девятнадцатого века, написанном в правление короля Бодопая, предшественника короля Тибо. Название студии Дину показалось Ма Тхин Тхин Айе счастливым совпадением, и она согласилась работать там.

Ма Тхин Тхин Айе – стройная, миниатюрная, изящная в каждом движении – ежедневно в четыре пополудни проходила по улице мимо аптеки к деревянным дверям, ведущим в “Стеклянный Дворец”. Остановившись снаружи, она выпевала имя Дину: “У Тун Пе!” – сообщая о своем появлении. В семь тридцать они с Дину закрывали студию, она уходила по той же улице, а Дину запирал двери и заворачивал за угол, к лестнице в свою квартирку.

Через некоторое время Дину обнаружил, что по утрам Ма Тхин Тхин Айе занимается не только исследованиями. Она была еще и писательницей. В Рангуне бурно развивалась культура небольших литературных журналов. Один из них опубликовал несколько ее рассказов.

Дину нашел их. И был крайне удивлен. Ее работы оказались новаторскими экспериментами, она по-новому осваивала бирманский язык, сочетая классицизм с просторечиями. Дину поразился богатству аллюзий, знанию диалектов, степени внимания к персонажам. На его взгляд, она достигла многого из того, к чему некогда стремился он сам, – целей, от которых давно отказался.

Дину настолько растерялся, что даже не смог сказать Ма Тхин Тхин Айе, как он восхищен ее рассказами. Вместо этого он начал поддразнивать ее – в своей серьезной, отрывистой манере.

– Тот твой рассказ, – сказал он. – Про улицу, где ты живешь… Ты говоришь, что люди на улице, они из разных мест… с побережья и с гор… Хотя в твоем рассказе они все говорят по-бирмански. Разве такое возможно?

Ее это нисколько не смутило.

– Там, где я живу, – спокойно произнесла она, – в каждом доме говорят на своем языке. У меня нет иного выбора, кроме как доверить своему читателю самому представить звуки каждого дома. Иначе я вообще не смогла бы написать о своей улице, а доверять читателю – это совсем не плохая идея.

– Но посмотри на Бирму, – не унимался Дину. – Мы сами по себе вселенная… Взгляни на наши народы – карен, кая, качин, шан, ракхайн, ва, па-о, чин, мон… Разве не чудесно было бы, если бы в твоих историях присутствовали все языки, все диалекты? Если бы читатель мог услышать всю бесконечную музыку? А?

– Но они и слышат, – возразила она. – Почему ты думаешь, что нет? Слово на странице – это как струна инструмента. Мои читатели слышат музыку каждый в своем разуме, и для каждого она звучит по-разному.

В этот период жизни фотография перестала быть страстью для Дину. Он выполнял лишь коммерческие заказы, студийные портреты и отпечатки с чужих негативов. Он уделял очень много времени и внимания тому, что делал, но не получал особого удовольствия – был просто благодарен, что обладает навыками, которыми можно заработать на жизнь. Когда его спрашивали, почему он больше не фотографирует вне студии, Дину отвечал, что его глаза отвыкли смотреть, что зрение зачахло от отсутствия практики.

Фотографии, которые он считал своей настоящей работой, он показывал редко. И в любом случае их было немного. Ранние отпечатки и негативы погибли в пламени, когда сгорел дом в Киминдайне, а снимки, которые он сделал в Малайе, остались в Морнингсайде. Все, что сохранилось, это несколько фотографий, сделанных в Лойко, – мать, До Сай, Реймонд и их родственники. Некоторые он вставил в рамки и повесил на стенах своей квартиры. Он стеснялся пригласить Ма Тхин Тхин Айе наверх посмотреть на них. Она была такой юной – больше чем на десять лет моложе него. Ему было важно, чтобы она не думала о нем дурно.

Прошел год, и каждый день Ма Тхин Тхин Айе входила в студию и выходила через дверь, ведущую на улицу. Однажды она сказала:

– У Тун Пе, знаешь, что самое трудное в моей работе?

– Что?

– Момент, когда я должна уйти с улицы и войти в дом.

– Почему? – нахмурился он. – О чем ты?

Она скрестила руки на коленях, в точности как серьезная студентка, каковой и была.

– Очень сложно объяснить. И тебе может показаться мелочью. Но я считаю, что это и есть тот момент, который обозначает разницу между классической и современной литературой.

– Надо же… Но почему?

– Понимаешь, в классической литературе все происходит снаружи – на улицах, площадях, на полях сражений, во дворцах и садах, то есть в местах, которые каждый может вообразить.

– Но разве ты пишешь не так?

– Нет, – рассмеялась она. – И по сей день, хотя я делаю это только в уме, для меня нет ничего труднее, чем войти в дом, вторгнуться, нарушить. Хотя все происходит только в моей голове, я боюсь – испытываю почти ужас – и тогда понимаю, что должна идти дальше, шагнуть через порог, в дом.

Он молча кивал. Дал себе время подумать, что она хотела сказать. И однажды днем купил на Мугал-стрит бирьяни и пригласил ее к себе.

Спустя несколько месяцев они поженились. Церемония была скромной, они пригласили лишь нескольких друзей. Потом Ма Тхин Тхин Айе переехала в квартиру Дину. Она отгородила себе угол, поставила там стол. Начала преподавать литературу в университете, а во второй половине дня по-прежнему помогала ему в студии. Они были счастливы в своем маленьком уединенном мире. Отсутствие детей не казалось большой бедой. Ее работа начала привлекать интерес, даже за пределами литературных кругов. Она стала одной из избранной группы бирманских писателей, чьего присутствия регулярно ждали на праздниках по всей стране.

Однажды утром До Тхин Тхин Айе занималась с подающим надежды молодым студентом в университете, когда совсем рядом раздались выстрелы. Подойдя к окну, она увидела, как по улице бегут сотни молодых мужчин и женщин, и многие из них в крови.

Студент оттащил ее от окна. Они спрятались под столом. Через пару часов их отыскал один из коллег До Тхин Тхин Айе. И они узнали, что произошел военный переворот. Власть захватил генерал Не Вин. Десятки студентов были застрелены прямо в университете.

Ни Дину, ни До Тхин Тхин Айе никогда непосредственно не занимались политикой. После переворота они затаились и ждали, пока ветер переменится. Прошло много лет, прежде чем они поняли, что эта гроза грянула надолго.

У Тиха Со арестовали, а его газету закрыли. Генерал Не Вин, новый диктатор, начал жонглировать валютой. Банкноты определенного номинала были объявлены необеспеченными; в одну ночь миллионы кьят превратились в макулатуру. Тысячи самых ярких представителей молодежи бежали в деревню. Повсюду вспыхивали бунты. Реймонд с сотнями сторонников ушли в подполье. На востоке у границ с Таиландом повстанцы дали наименование территориям, находившимся под их контролем, так возникло Свободное Государство каренов – Котулей, со столицей в прибрежном городе Манепло.

С каждым годом генералы обретали все большую силу, в то время как остальная страна становилась все слабее, военные, как инкубы, высасывали жизнь у своего хозяина. У Тиха Со умер в тюрьме в Инсейне при невыясненных обстоятельствах. Его тело со следами пыток вернули домой, и семье не разрешили публичные похороны. Новая цензура развивалась, вырастая из основ системы, оставленной старым имперским правительством. Каждую книгу и журнал следовало предоставлять в Совет по контролю за печатью, где их читала небольшая армия капитанов и майоров.

До Тхин Тхин Айе однажды приказано было явиться в Совет по контролю за печатью. Простое функциональное здание напоминало школу, в длинных коридорах пахло туалетом и дезинфицирующими средствами. Она зашла в кабинет с фанерной дверью и несколько часов просидела на скамейке. Когда ее наконец пригласили, она оказалась лицом к лицу с офицером, которому на вид было около тридцати. На столе перед ним лежала рукопись ее рассказа. Руки его были опущены вниз, на колени, и он как будто с чем-то играл – она не могла понять с чем.

Она стояла у стола, теребя подол блузки. Офицер не предложил сесть. Уставился, оглядывая ее с головы до ног. Потом ткнул пальцем в рукопись:

– Зачем вы это прислали?

– Мне сказали, – спокойно ответила она, – что так положено по закону.

– Закон для писателей. А не для таких, как вы.

– В каком смысле?

– Вы не умеете писать по-бирмански. Посмотрите, сколько ошибок.

Бросив взгляд на рукопись, она увидела, что та вся исчерчена красными карандашными пометками, как тетрадь нерадивого школьника.

– Я потратил кучу времени на исправления. В мои обязанности не входит учить писать.

Офицер встал из-за стола, и она увидела, что в руках у него клюшка для гольфа. Только сейчас она обратила внимание, что комната забита экипировкой для гольфа – кепки, мячи, клюшки. Он сгреб рукопись и смял ее в бумажный комок. Бросил комок на пол, к ногам. Попятился маленькими шажками, чуть помахивая клюшкой и примериваясь. Потом размахнулся, и бумажный комок полетел через всю комнату. Офицер задержался на мгновение в картинной позе, любуясь собой, – колено чуть согнуто, нога отставлена.

– Поднимите, – повернулся он к ней. – Заберите домой и изучите. И больше не присылайте сюда ничего, пока не научитесь грамотно писать по-бирмански.

В автобусе по пути домой она разгладила смятые листки, один за другим. Словарный запаса офицера, поняла она, был почти детским, он был едва грамотен. И исчеркал карандашом все, чего не понял, – каламбуры, аллюзии, архаизмы.

Она перестала писать. Без рассмотрения Совета ничего нельзя было опубликовать. Творчество и так достаточно тяжело, даже когда приходится справляться только с собой. А мысль еще об одной подобной встрече делала часы работы за столом просто невыносимыми.

Газеты состояли из визгливых обличений империализма. Именно из-за проклятых империалистов Бирме пришлось закрыться от остального мира – страну необходимо защитить от неоколониализма и иностранной агрессии.

Дину воротило с души от этих заявлений. Однажды в разговоре с женой он не выдержал:

– Посмотри, как эти подонки используют прошлое, чтобы оправдать настоящее. Они же сами хуже любых колонизаторов, в прежние времена можно было хотя бы читать и писать.

До Тхин Тхин Айе улыбнулась и с упреком покачала головой:

– Использовать прошлое для оправдания настоящего, конечно, дурно, но не менее дурно использовать настоящее для оправдания прошлого. И можешь быть уверен, что многие люди именно так и поступают, просто мы не должны равняться с ними.

Жизнь стала очень тихой, она словно медленно чахла. Они были как растения, чьи корни подрезали, чтобы впихнуть в тесные горшки. Они общались с очень немногими и всегда тщательно следили за словами, даже в беседах с друзьями. С возрастом они становились неуклюжи и угловаты, внутри и снаружи, – передвигались по квартире с неторопливой осмотрительностью, как люди, которые боятся что-нибудь опрокинуть.

Но вокруг вовсе не стояла мертвая тишина. Постепенно зрели перемены, о которых они не догадывались. Жизнь их была такой замкнутой, отгороженной от мира, что они не почувствовали первых сотрясений под вулканом. Случившееся извержение застало их врасплох.

Все началось с очередной безумной выходки генерала – еще одного фокуса с валютой. Но на этот раз люди не стали спокойно наблюдать, как сбережения всей их жизни превращаются в бумагу. Начались протесты, сначала тихие и нерешительные. И вот однажды в университетской чайной вспыхнула потасовка – незначительное, на первый взгляд безобидное событие. Но внезапно аудитории опустели, студенты высыпали на улицы, откуда-то появились лидеры, и с поразительной скоростью образовались организации.

До Тхин Тхин Айе позвали на митинг. Она с неохотой согласилась, потому что студенты уговаривали. Потом помогла написать воззвание. Взяв карандаш, она почувствовала, как дрожит рука, – и вновь вспомнила кабинет цензора. Но как только начала писать, произошло удивительное – с каждым предложением она все отчетливее видела, как скомканные страницы оживают, взмывают над полом и врезаются в клюшку для гольфа, выбивая ее из рук офицера.

Она начала ходить на все митинги в городе. Попыталась увлечь Дину, но тот сопротивлялся. А потом однажды пришло известие о новом лидере-женщине, она должна была выступить перед огромным собранием людей возле пагоды Шведагон. Звали ее Аун Сан Су Чжи, она была дочерью старого университетского приятеля Дину, генерала Аун Сана.

Дину в то время исполнилось семьдесят четыре. Правая нога слушалась его все хуже, он с трудом передвигался, но это имя вдруг влило в него новые силы. Он сходил на митинг и после этого уже не мог спокойно сидеть дома. Он начал фотографировать – ездил повсюду с фотокамерой, создавая хронику движения в его самые бурные и радостные дни.

8 августа 1988 года Дину проснулся с легкой лихорадкой. До Тхин Тхин Айе приготовила ему поесть и велела оставаться в постели. В тот день в городе должна была состояться важная демонстрация, и она ушла рано утром. Спустя три или четыре часа Дину услышал несколько выстрелов где-то вдали. Он слишком плохо себя чувствовал и не мог выйти из дома, просто лежал в кровати и ждал, когда вернется жена. Ближе к вечеру в дверь постучали. Он с трудом выбрался из постели, открыл дверь.

На лестнице стояли трое полицейских, а позади несколько мужчин в штатском, одетых в лоунджи.

– Да? – удивился Дину. – Что вам угодно?

Не говоря ни слова, они отодвинули его с дороги и вошли. Дину беспомощно наблюдал, как они перевернули всю квартиру, открывали шкафы, рылись в вещах. Потом один из тех, что в штатском, ткнул пальцем в фотографию Реймонда. Остальные, перешептываясь, столпились вокруг.

Полицейский, держа в руке фотографию, подошел к Дину:

– Вы знаете этого человека?

– Да, – кивнул Дину.

– Вам известно, кто он такой?

– Я знаю, как его зовут, – тщательно подбирая слова, ответил Дину.

– Вы в курсе, что он вождь мятежников? Что его разыскивают как одного из самых опасных террористов в стране?

– Нет, – безучастно произнес Дину.

– Неважно. Вам придется пройти с нами.

– Не сейчас, – возразил Дину. – Я не могу. Я болен и должен дождаться жену.

– О ней не беспокойтесь, – сказал человек в форме. – Ее уже доставили туда, где она будет в безопасности.

47

В последний день пребывания Джайи в Янгоне Дину пообещал отвести ее на Университетскую авеню 38, на публичный митинг у дома Аун Сан Су Чжи.

1996-й ознаменовал шестую годовщину ее домашнего заточения. Несмотря на заключение, ее жилище оставалось центром политической жизни. Дважды в неделю, по субботам и воскресеньям, она устраивала митинг возле своего дома, люди собирались на улице, а она обращалась к ним из-за ворот. Эти митинги стали настоящими паломничествами. По выходным дням после обеда в Рангуне воцарялась тишина, тысячи людей стекались в город со всей страны.

Дину заехал за Джайей в отель. Приятель подвез его на машине – чехословацкой “шкоде” 1954 года выпуска. Машина ползла по улице, издавая странные кашляющие звуки. Забравшись внутрь, Джайя обратила внимание, что все дверцы разного цвета и какие-то покореженные, как будто им придавали нужную форму кувалдой.

– Какой странный автомобиль, – заметила она.

– Ага, – рассмеялся Дину. – Эту машину целиком собрали из деталей других автомобилей… Капот от старой японской “охта”, одна дверь от “Волги”… Чудо, что она вообще ездит…

Они тронулись, и рев двигателя “шкоды” эхом разнесся по улицам. В центре города было жутковато тихо и пустынно, Джайя никогда раньше такого не видела. Но по мере их продвижения к северу становилось все оживленнее – появились автомобили, автобусы, маленькие грузовички. Они выехали на широкую тенистую улицу, вдоль которой стояли большие виллы. Припарковались на приличном расстоянии от нужного дома и влились в поток из сотен людей, идущих в одном направлении.

Громадная толпа собралась перед желто-зеленым забором. Что там внутри, почти не было видно – дом стоял в глубине двора, окруженный бамбуковыми зарослями. Металлические ворота с острыми шипами поверху. Не меньше десяти тысяч человек ждали на улице, многие терпеливо сидели на газонах. Дорогу расчищали волонтеры и полицейские, и транспорт медленно, но постоянно тек мимо ворот.

На волонтерах были шафрановые рубахи и зеленые лоунджи, Джайя уже знала, что это цвета демократического движения. Дину узнавали. Ему помахали, приглашая на удобное место у самых ворот. Вид оттуда был отличный, и Джайя довольно долго разглядывала людей вокруг: много студентов, кое-где мелькали одежды буддийских монахов и монахинь, но большинство – простые обыватели. Многие женщины пришли с детьми. В атмосфере ощущалось ожидание, но не напряженность; сквозь толпу пробирались лоточники, предлагая еду и напитки.

Дину подтолкнул локтем Джайю, указывая на фотографа и пару мужчин в темных очках.

– ВР, – усмехнулся он, – военная разведка. Будут снимать, потом доложат командованию. А завтра это посмотрит начальство.

Джайя заметила, что среди собравшихся много индийцев. Она спросила у Дину, тот рассмеялся в ответ:

– Ага, можешь быть уверена, этот факт не ускользнул от внимания режима… Официальные газеты регулярно описывают митинги как сборища злобных индийцев.

Вдруг толпа взревела.

– Вот она, – сказал Дину. – Аун Сан Су Чжи.

Над оградой появилось женское лицо, тонкие черты, волосы собраны в узел, в прическу вплетены белые цветы. Женщина была невероятно красива.

Аун Сан Су Чжи поприветствовала собравшихся взмахом руки и заговорила. Она говорила по-бирмански, и Джая не понимала. Но манера речи была совершенно не похожа на все, что она слышала прежде. Женщина постоянно смеялась, и в жестах ее была поразительная живость.

Смех – вот что делает ее столь притягательной, подумала Джайя. Отголоски смеха Аун Сан Су Чжи звучали в толпе вокруг нее. Несмотря на роящихся повсюду агентов контрразведки, не чувствовалось ни страха, ни напряжения. Наоборот – благодушие и радость, которые так не соответствовали мертвенности города за их спинами. Джайя поняла, почему так много людей связывают надежды с Аун Сан Су Чжи, в тот момент она почувствовала, что и сама готова сделать все, о чем бы ни попросили, невозможно было смотреть на эту женщину и хоть отчасти не влюбиться в нее.

На обратном пути к старенькой “шкоде” они с Дину молчали. Только уже в машине Дину сказал:

– Удивительно… я знал ее отца… знал немало политиков… многих из них сейчас считают героями… Но она единственный лидер, которому я всегда готов был поверить.

– Почему?

– Потому что лишь она, похоже, понимает, что такое политика…. Какой должна быть политика… Что необходимо противостоять тирании и коррупции, но одновременно точно так же необходимо противостоять и самой политике… Нельзя позволять ей пожирать всю жизнь, все существование. Для меня главный ужас унизительности нашего положения – не только в Бирме, но и во многих других странах – в том, что политика вторглась повсюду, ничего не пощадив… в религию, искусство, семью… Она завладела всем, и нет от нее спасения. А что, в конце концов, может быть более мелким и суетным, чем политика? Эта женщина понимает, только она, и это делает ее гораздо большим, чем просто политическим лидером.

– Но если это верно, – с сомнением проговорила Джайя, – тогда ей гораздо труднее достичь успеха, в роли политика?

– Но она уже успешна, – рассмеялся Дину. – Разве ты не видишь? Она сорвала маски с генеральских физиономий. Она показала им, до каких пределов готова дойти… и эти пределы стали тюрьмой в том числе для них. Она преследует их неустанно, каждое мгновение, она лишила их слов, идеологии. У них нет иной защиты от нее, кроме как назвать ее империалисткой… а это смехотворно, ведь это именно они возродили старые имперские законы, чтобы сохранить свою власть. Истина в том, что они проиграли и сами понимают это… Вот что повергает их в отчаяние – знание, что скоро им некуда будет прятаться… что это лишь вопрос времени, и скоро им придется дать ответ за все, что сделали.

48

Дину заехал за Джайей в отель, чтобы отвезти ее в аэропорт на той же старой “шкоде”.

По пути он сказал:

– Ты пробыла здесь семь дней, а мы ни разу не заговорили о моем отце.

– Правда, – виновато призналась Джайя.

– Расскажи о его последних днях, – попросил Дину. – Ты была с ним рядом?

– Да, и очень хорошо все помню. Незадолго до того скончалась моя двоюродная бабушка Ума. Им обоим было под девяносто…

Они умерли с разницей в несколько недель. Ума – первой, она умерла во сне, тело обнаружил Раджкумар. Новость вызвала большой шум, ей устроили государственные похороны, приехал губернатор. Семью деликатно отодвинули на задний план.

Раджкумар умер от сердечного приступа месяц спустя. Насколько помпезными были похороны Умы, настолько же скромными – похороны Раджкумара. Несколько друзей из бирманского храма отвезли его тело в крематорий, а потом Джайя и Бела развеяли прах над рекой.

– Я помню, как он всегда приговаривал, что для него Ганга совсем не то, что Иравади.

Взглянув на Дину, Джайя увидела, что он плачет, слезы текли по глубоким морщинам старческого лица. Она ласково взяла его за руку.

– Ты попросил рассказать о последних днях, но правда в том, что мой рассказ на самом деле очень сильно отличается от того, что я помню.

– А что ты помнишь?

– Я помню историю, которую рассказал мне мой сын.

– Твой сын? Не знал, что у тебя есть сын.

– Есть, он уже взрослый. Последние годы он живет в Америке.

– И какова его история?

Я был совсем маленьким, года четыре или пять. “Ланкасука” была и моим домом тоже, я жил наверху с матерью и двоюродной бабушкой, Белой. Раджкумар жил внизу, в квартире Умы, в маленькой комнатке рядом с кухней. Проснувшись поутру, я первым делом мчался вниз – поздороваться с ним.

В то утро я заглянул в комнату Раджкумара и увидел, что постель его не тронута. Я перепугался. Побежал через всю квартиру в спальню Умы, сказать, что прадедушка пропал.

Хотя Раджкумар жил в квартире Умы уже лет двадцать, не было никакой двусмысленности относительно совместного проживания или характера их отношений. Всем было понятно, что их близость – это чистая благотворительность, основанная на привязанности Умы к Долли. Ума была великодушной благодетельницей, а он – полунищим беженцем. Его присутствие в доме никоим образом не компрометировало Уму и не сказывалось на ее репутации женщины кристального самоограничения, вдовы, которая более полувека оплакивает своего мужа.

География апартаментов Умы отражала их отношения. Ума спала в хозяйской спальне, выходящей окнами в парк, а Раджкумар ютился в переоборудованной кладовке рядом с кухней. Только после обеда ему разрешалось заходить в комнаты Умы, и он всегда сидел на одном и том же месте – на большом диване с округлыми мягкими валиками. Так они прожили два десятка лет.

Но в то утро, влетев в спальню Умы, я, к своему удивлению, обнаружил, что Раджкумар лежит в ее постели. Они крепко спали, накрытые тонкой хлопковой простыней. Оба выглядели умиротворенными и очень уставшими, как будто отдыхали после тяжелой, изнурительной работы. Головы их были запрокинуты на подушки, а рты приоткрыты. Ровно такую позу принимают дети, когда в игре нужно изобразить умершего, – голова закинута, рот открыт, язык слегка торчит между губами. Так что вполне естественно, что я был испуган.

– Вы умерли? – заорал я.

Они проснулись разом, заморгали. Оба были страшно близоруки и принялись суматошно хлопать ладонями по кровати, переворачивать подушки, нашаривая свои очки. В процессе поисков простыня соскользнула, открыв их обнаженные тела. Кожа Умы выглядела мягкой и вся была покрыта тонким узором крошечных морщинок, на теле Раджкумара каждый волосок оказался белого цвета, и это создавало поразительно элегантный эффект на фоне смуглой кожи.

– А почему это, – как дурак пробормотал я, – вы без одежды?..

Они отыскали очки и натянули простыню обратно. Ума издала громкий булькающий звук, как грязевой вулканчик. Рот ее странно провалился, и, присмотревшись, я увидел, что и она, и Раджкумар без зубов.

Меня, как любого ребенка, завораживали зубные протезы, и я точно знал, куда Ума кладет свои на ночь. Большой стеклянный стакан с водой, чтобы случайно не перевернуть во сне, она ставила подальше от кровати.

Пытаясь помочь, я бросился к стакану, чтобы избавить стариков от хлопот и смущения, не вынуждать их вылезать голыми из кровати. Но, заглянув в стакан, я обнаружил там не один, а два зубных протеза. Более того, они каким-то образом так запутались, что их челюсти сцепились, каждая словно втиснулась внутрь другой, как будто зубы кусали друг друга.

Не оставляя стараний, я попробовал расцепить протезы. Но Раджкумар, теряя терпение, выхватил у меня стакан. И только засунув свои зубы в рот, он обнаружил, что протезы Умы зажаты в его. А затем, пока он сидел, недоуменно выкатив глаза на розовые челюсти, торчавшие у него изо рта, произошло нечто удивительное – Ума качнулась вперед и подхватила ртом собственные вставные зубы. Их рты прильнули друг к другу, и они закрыли глаза.

Я никогда раньше не видел поцелуя. В те времена в Индии подобные вещи вырезались из поля зрения невидимыми цензорами, и в реальной жизни, и в кино. Но хотя я не знал, что у этого объятия есть название, я понял, что оставаться в комнате означало бы оскорбить нечто, что выше моего понимания. И тихо выскользнул из спальни.

То, что я увидел тем утром в спальне моей двоюродной прабабушки Умы, по сей день остается самым нежным, самым трогательным воспоминанием в моей жизни, и с того дня, как я сел писать эту книгу – книгу, которую моя мать так и не написала, – я знал, что закончу ее именно так.

Примечания автора

Семя этой книги прибыло в Индию задолго до моего появления, его привезли из Рангуна и Мулмейна мои отец и дядя, которого звали Джагат Чандра Датта, домашние же именовали его Принцем. Но ни отец, ни дядя не признали бы урожай, который я собрал. К тому времени, когда я начал работать над книгой, воспоминания, которые они поведали мне, утратили очертания, сохранившись лишь в виде обрывков, отдельных слов, настроений, атмосферы. В попытке описать места и времена, о которых я знал только из вторых-третьих рук, я вынужден был создать параллельный, полностью вымышленный мир. И потому “Стеклянный Дворец” безоговорочно является романом, и я откровенно заявляю, что ни один из главных персонажей, за исключением короля Тибо, королевы Супаялат и их дочерей, не имеет никакого сходства с реальными людьми, живыми или ушедшими.

Возможно, именно призрачная неуловимость того, что я пытался вспомнить, породила во мне почти навязчивое стремление воспроизвести жизнь моих персонажей как можно точнее. За пять лет, что я писал “Стеклянный Дворец”, я прочел сотни книг, мемуаров, путевых заметок, географических справочников, заметок и записных книжек, опубликованных и неопубликованных; я проехал тысячи миль, вновь и вновь посещая, по мере возможности, все места и районы, которые описаны в романе; я разыскал множество людей в Индии, Малайзии, Мьянме и Таиланде. В процессе всего этого у меня накопился огромный долг благодарности – единственный вид неплатежеспособности, который можно справедливо считать формой богатства. Список тех, кому я благодарен, настолько велик, что меня, наверное, хватит только на жесты признательности в адрес тех, кому я особенно задолжал по части благодарности.

Из людей, которые нашли время поговорить со мной в ходе поездок в 1995, 1996, 1997 и 1999 годах, я хотел бы выразить особую благодарность следующим. В Малайзии это: Джанкаи Бай Девадасан, Дж. Энтони Сами, Е. Р. Самиканну, Анджали Суппиах, А. В. Пиллаи, А. Поннусами, Р. Чинамма Рангасвами, С. П. Велусами; лейтенант К. Р. Дас, Абрахам Муттиах, Ф. Р. Бхупалан, М. И. Б. Аббас, М. Гандинатхан, Ева Дженни Джоти, Непал Мукерджи, Н. Г. Гудхури, В. Ируланди, С. П. Нараянсвами, С. Натараджан и И. Б. Тан Шри Дато, К. Р. Сомасундарам из Национального Общества земельно-финансового кооператива. Я хотел бы также поблагодарить Д. Нарайн Сами и других членов персонала Букит Сидим Эстейт за их гостеприимство. Но более всего я обязан легендарной Пуан Шри Джанаки Атинагаппан из Куала-Лумпур, которая представила меня многим из упомянутых выше людей и которая на протяжении многих лет принимала у себя меня и мою семью. В Сингапуре мои благодарности Элизабет Чой, Ранжит Дас, Бала Чандран, доктору Н. С. Сенгупта и особенно моему другу доктору Ширли Чу, которая открыла для меня многие двери в этом городе. В Таиланде, за их доброту и время, потраченное на беседы со мной, я хотел бы выразить свою благодарность очень многим, среди них Пиппа Курвен, У Айе Санг, Кхун Кья Оо, Кхун Кья Ноо, Линделл Барри, Сэм Кальяни, Ньи Ньи Львин, Абель Твид, Аун Тан Лай, Ма Тет Тет Львин, Тан Кьо Хтай, Оо Ре, Тони Кхун, Дэвид Со Ва, Реймонд Хтоо. Дэвид Абель, Тедди Бури и особенно Ко Санни (Махиндер Сингх). У Тин Хтун (Е. С. Нанабава) также старался изо всех сил помочь мне в моих путешествиях, и я ему очень благодарен.

В Индии мне помогали очень многие люди, и прежде всего: Арун Чаттерджи, полковник Чаттерджи, доктор Сугато Бозе, капитан Лакшми Сагал, лейтенант Н. С. Бхагат, капитан Хазан Сингх, капитан Шобха Рам Токас, Шив Сингх, Хари Рам, майор Девиндер Натх Мохан, капитан А. Ядав, Барин Дас, Тарит Датта, Арабинда Датта и Дерек Манро. Миссис Ахона Гош любезно позволила мне ознакомиться с записками ее отца о походе 1942 года, я ей очень признателен. Я также глубоко признателен Нелли Касьяб из Калькутты, выжившей в том великом походе, который историк Хью Тинкер называет “Забытым маршем 1941-го”. Именно она познакомила меня с бирманским и англо-бирманским миром Калькутты и свела с немногими другими выжившими после того ужасного испытания. Я хотел бы также поблагодарить Альберта Пиперно, еще одного выжившего, за его усилия вспомнить бомбардировку Рангуна 23 декабря 1941 года. Я в особом долгу перед подполковником Гурубакш Сингхом Диллоном, последним из “Тройки Красного Форта”, который встречался со мной несколько дней и провел много часов, вспоминая события декабря 1941-го. Я глубоко признателен Питеру Вард Фею, автору “Забытой армии”, за щедрость и готовность поделиться знаниями о том периоде.

Я глубоко сожалею, что из страха навлечь репрессии на тех, кого это касается, я не могу поблагодарить ни моих друзей в Бирме, ни тех их соотечественников, которые приложили массу усилий, чтобы поговорить со мной, часто с немалым риском для себя. Я верю, что если кто-нибудь из них когда-нибудь прочтет это, они узнают себя и поймут глубину моей благодарности каждому из них.

К сожалению, обстоятельства позволяют мне упомянуть только об одном из моих самых неоплатных долгов в Янгоне. Безвременная смерть писателя Мья Тан Тинта сделала его недосягаемым для режима, при котором он столь долго и столь героически держался. Мья Тан Тинт был для меня живым символом несгибаемой стойкости человеческого духа. Хотя я знал его совсем недолго, я чувствовал, как глубоко и серьезно изменились мои взгляды на литературу под его влиянием. Каждый, кто был с ним знаком, сразу же поймет всепроникающую силу его воздействия на эту книгу.

В процессе работы над этой книгой я потерял близкого друга. Рагхубир Сингх, фотограф, был моим наставником и учителем во всем, что касается фотографии. Я невероятно сожалею, что не смог выразить всю глубину своей благодарности ему при жизни, и если я делаю это сейчас, то не в надежде загладить вину, но чтобы подчеркнуть неоплатность долга. Естественно, ни он, ни кто-либо другой из вышеперечисленных людей не несет ответственности за какой-либо аспект содержания романа, вся ответственность целиком на мне.

Среди опубликованных источников я больше всего обязан монографии “Свергнутый король Бирмы Тибо в Индии, 1885–1916” (серия Бхаратья Видья, т. 25, Бхаратья Видья Бхаван, Бомбей, 1967) Уолтера А. Десаи. В своих мемуарах “Смена королей” (Питер Оуэн, Лондон, 1985) Лесли Гласс описывает Десаи как “тихого старого индийца”, живущего в Индии на пенсии и разбирающего архивы Нью-Дели и Бомбея в качестве акта почтения и возмещения стране, которую он потерял. Попытка Десаи восстановить следы этой утраченной жизни в медленном, скрупулезном и бесстрастном накоплении деталей мне кажется ужасно трогательной, как и его вера, что каждая жизнь оставляет после себя эхо, которое слышно тем, кто берет на себя труд услышать.

Большая часть поездок и исследований для этой книги была поддержана “Нью-Йоркером”. Я благодарен многим сотрудникам журнала за их постоянную поддержку и особенно хотел бы поблагодарить Тину Браун, Билла Балфорда, Элис Куинн, Питера Кенби и Лизл Шиллингер. Спасибо также Лоре Мак-Фи за помощь и советы и моему старому другу Джеймсу Симпсону, который чрезвычайно обогатил книгу, прочитав рукопись. Я глубоко признателен моим редакторам Сьюзан Ватт, Рави Даял, Кейт Медине и Рукун Адвани. Барни Капфингеру, моему агенту, который предоставил мне время, необходимое для написания книги, и был опорой в самые трудные моменты, моя благодарность безмерна. Дебби, моей жене, за неизменную поддержку, моим детям, Лиле и Наян, за их терпение – я, как и всегда, глубоко признателен.

И наконец, мой самый большой долг перед моим отцом, подполковником Шайлендра Чандра Гошем. Он сражался во Второй мировой войне в качестве офицера 12-го Пограничного полка, подразделения тогдашней британской индийской армии. Он был в Четырнадцатой армии генерала Слима во время бирманской кампании 1945-го и был дважды упомянут в донесениях, то есть он был среди тех “лояльных” индийцев, что оказались по другую сторону линии фронта от “предателей” из Индийской национальной армии. Он умер в феврале 1998 года и никогда не видел ни одной главы моей рукописи. И только в его отсутствие я понял, насколько глубоко моя книга коренится в его опыте, его размышлениях о войне и вопросах, которыми он задавался. Его памяти я посвящаю “Стеклянный Дворец”.

Уведомление автора

Стр. 15–16: по мотивам: У. С. Десаи, “Свергнутый король Бирмы Тибо в Индии, 1885–1916”, серия Бхаратья Видья, т. 25, Бхаратья Видья Бхаван. Бомбей, 1967 (приложение VII, с. 119).

Стр. 89: по мотивам: Патриция Херберт, “Новый взгляд на восстание Хсая Сан (1930–1932)”, Монаш Университет. Мельбурн, 1982. С. 5.

Стр. 349: из Мадджхима Никая (основано на: “Буддистская традиция в Индии, Китае и Японии”, изд. У. Т. де Бари, Винтаж. Нью-Йорк, 1972. С. 27).

Стр. 350: из Самьютта Никая (основано на: “Буддистская традиция в Индии, Китае и Японии”, изд. У. Т. де Бари, Винтаж. Нью-Йорк, 1972. С.16).

Словарь

Аинджи – традиционная женская блузка, до середины XX века чаще укороченная, затем стала длиннее; обычно на кнопках или на завязках.

Айя – няня.

Айям лимау пурут – цыпленок с листьями лайма и тамариндом.

Альмирах – традиционный индийский массивный шкаф без ножек.

Амадер гуруджон – наши старейшины.

Ангавастра – накидка типа палантина, часть традиционного мужского костюма в Южной Индии.

Ангаркха – мужская традиционная рубашка в Раджастане.

Анде-ка-бхуджия – популярная в Северной Индии закуска, напоминающая яичницу с помидорами и луком.

Анна – мелкая индийская колониальная монета, 1/16 рупии.

Анчал – свободный конец сари, который накидывают на голову.

Ассегай – разновидность копья у народов Южной Африки.

Аунджин – специально обученные слоны, расчищающие заторы из бревен в реке.

Афсар – офицер.

Ачча – правда, верно, хорошо.

Баитак-кана – гостиная.

Байя-гьо – горячая закуска, напоминающая маленькие пирожки или крокеты из бобовых, обжаренные в масле.

Бандобаст – распоряжение.

Бас каро – остановитесь.

Басти – поселок из лачуг.

Бассейн – город на юго-востоке нынешней Бангладеш.

Бахаарка – иноземный, нездешний.

Бахен – сестра.

Бирьяни – блюдо из риса и специй с добавлением, мяса, рыбы или овощей.

Бодо и Байин, Митами и Митаджи, Наткадо и Нан Белу – персонажи традиционного бирманского кукольного театра – король и королева, принц и принцесса, жрец и божество Гаруда.

Буддху – наемник.

Буро – старик, пожилой человек.

Бурра кхана – большой обед, праздник.

Бхай – брат.

Бхангра – пенджабский народный танец.

Бхуджия — что-нибудь жаренное во фритюре; общее название для группы закусок.

Бхумиспарша мудра – жест, в котором левая рука, обращенная ладонью вверх, лежит на коленях, а правая чуть касается земли; напоминание о неразрывной связи человека с окружающим миром.

Васо – праздник, июльское полнолуние, начало большого поста в буддизме.

Вондаук – помощник вонджи, “заместитель министра”.

Вонджи – “носители большого бремени” – чиновники, ответственные за управление различными функциями правительства, аналог европейских министров.

Гаари – транспортное средство.

Гае-холуд – церемония, во время которой родственники наносят на тело жениха и невесты желтую пасту из куркумы для придания коже золотистого оттенка.

Гаун-баун – традиционный бирманский головной убор, платок, повязанный особым образом, напоминает бандану.

Да – традиционный нож с закругленным лезвием.

Дато – почетный титул кавалера ряда высших орденов в Малайзии, аналогичный английскому “рыцарь”.

Деви – женское божественное начало, богиня-мать.

Дек ло – видишь, взгляни.

Джаа – иди.

Джаван – юнец, подчиненный.

Джалди – быстро.

Джанда – флаг.

Джняни – почетный титул в сикхизме; тот, кто обладает духовными и религиозными знаниями и потому руководит молитвой в общине, помогает в понимании священных текстов.

Джол – бенгальское блюдо, рыбное карри.

Диди – сестра.

Дидмони – почтенная.

До – два.

Доса – тонкие хрустящие блинчики из чечевичной и рисовой муки.

Дхоти – традиционная мужская одежда; ткань, обернутая вокруг ног и бедер в виде шароваров.

Дурба – другое название – трава куша, священное растение в Индии и Тибете. Считается, что Будда в момент просветления сидел на подстилке из травы куша. Стебли травы втыкают в чашечку с рисом для подношений. Кроме того, широко используется в народной медицине.

Дхууп – благовония.

Зербади – грубое слово, которым называют полуиндийцев-полубирманцев.

Идли – индийские лепешки из рисовой и бобовой муки, приготовленные на пару.

Инкилаб зиндабад – Да здравствует революция! Лозунг предложил в 1921 году Маулана Хасрат.

Йаар – приятель, дружище.

Йетас – телега.

Кака – дядя.

Калаа – бранное слово, обозначающее жителя Западной или Южной Азии, чаще мусульманина; изначально относилось исключительно к выходцам из Индии и Шри-Ланки.

Калигхат – главное святилище Бенгалии, самая древняя достопримечательность Калькутты.

Кампонг – название деревень в Малайзии, Индонезии и Брунее.

Кандживарам – сари, изготовленное на Юге Индии, для ткани которого используется шелк в сочетании с золотыми или серебряными нитями. Обычно его надевают только по самым торжественным случаям.

Кансама – мужчина-слуга, управляющий, эконом.

Каруна – в буддизме сострадание, присутствие всех живых существ друг в друге, притяжение всего живого к своему подобию.

Кахани – история.

Кемпейтай – корпус безопасности японской полиции.

Кон – кто.

Кота – жилище.

Коу-йок – красный табак.

Кунч то каро – сделай что-нибудь.

Курта – традиционная мужская одежда на севере Индии, в Пакистане, Бангладеш; длинная, примерно до колен, свободная рубаха.

Кхаласи – портовые рабочие, работники на верфях, в более общем смысле.

Лакх – единица исчисления, 1 лакх = 100 тысяч рупий.

Лангот – белая набедренная повязка, завязываемая между ног, аналог нижнего белья.

Латиял – охранник, стражник, иногда в значении “бандит”.

Лоунджи – традиционная бирманская одежда – юбка, завязанная узлом на талии.

Луга-лей – слуга.

Майстри – вербовщик.

Мали – садовник.

Маратхи – один из официальных языков Индии, распространенный в центральной части страны; народность в Индии, основное население штата Махараштра.

Маратхские войны – войны между английской Ост-Индской компанией и Маратхской Конфедерацией в конце XVIII – начале XIX в., в результате которых было разгромлено одно из могущественнейших индийских государств.

Мартабан – традиционный сосуд в форме вазы с широким горлом.

Махаут – погонщик слонов.

Мибия – королева, титул и официальное обращение к супруге короля.

Мистри – каменщик.

Митхай – сладости.

Мохинджа (мохинга) – суп с лапшой, национальное блюдо Мьянмы.

Мьовон – губернатор области, назначаемый королем.

Накхода – капитан, шкипер.

Нат – дух-хранитель, который есть у каждого живого существа, жилища, семьи, местности и т. п.

Ним – вечнозеленое тропическое дерево высотой 12–18 м с раскидистой кроной.

Номошкар – приветствую.

Паан – листья бетеля, которые жуют с кокосовой пудрой, сахаром, камфорой, гулкандом (сладкой пастой), орешками и т. д.

Пака-декха – часть свадебной церемонии в Бенгалии, во время которой официально назначается дата свадьбы.

Па-киейк – цепных дел мастер.

Палтан – взвод.

Пандал – традиционный свадебный шатер.

Панджаби – длинная свободная рубаха с разрезами по бокам.

Панка – подвесное опахало: тканевое полотно, подвешенное к потолку, которое при помощи длинной веревки покачивал слуга, создавая прохладу и отпугивая насекомых.

Паратха – индийская лепешка.

Патама-биан – тот, кто сдал экзамен Патама по буддийским священным писаниям (букв. репетировать экзамен Патама).

Пах – плетеная корзина с налобным ремнем.

Пве – ярмарка.

Перанакан – потомки китайских иммигрантов в Малакке.

Пе-си – помощник погонщика слонов.

Пинни – грубая домотканая хлопковая ткань.

Пионеры – строительные и инженерные войска. Британская индийская армия вела боевые действия в труднопроходимой местности, поэтому было сформировано несколько специальных пионерских полков, подготовленных и оснащенных для проведения дорожных и инженерных работ.

Пуджа – в индуизме обряд поклонения и почитания божества, иногда духовного учителя или просто важной особы.

Пурохит – индуистский священнослужитель, зачастую семейный или общинный.

Садаик – шкатулка для священных манускриптов.

Самбал – острый соус на основе перцев чили, в который добавляют самые разные ингредиенты.

Сант – святой у сикхов.

Сардар – распространенный среди сикхов титул, обозначающий военачальника, представителя правящей военной верхушки.

Саркар – правительство.

Саунг-гак – традиционная арфа.

Сикх-джняни – почетный титул в сикхизме; тот, кто обладает духовными и религиозными знаниями и потому руководит молитвой в общине, помогает в понимании священных текстов.

Скимитар – восточная сабля.

Стенга – виски с содовой.

Сун-ок – сосуды для подношений.

Таи – деревянный дом на сваях.

Такин – хозяин, господин.

Танака – пудра и паста из измельченной коры деревьев, традиционная для культуры Бирмы. Ее наносят на лицо и тело для украшения и защиты от солнца.

Те-я-тай – духовная практика в бирманском буддизме, вариант медитации.

Тиик хай – хорошо, ладно.

Тилашин – женщина-монахиня в бирманском буддизме тхеравады.

Тин – три.

Тиранга – триколор.

Толлигунг – район Калькутты, где располагалось большинство киностудий Бенгалии; существовал даже термин Толливуд.

Тонга – легкая двуколка, в Индии служит для перевозки пассажиров.

У-си – погонщик слонов.

Утхо – встать.

Фоджи – вояки, солдаты.

Хавели – особняк, богатый дом.

Хавильдар – сержант в индийской армии.

Хазарейцы – ираноязычный народ, населяющий центральные районы Афганистана.

Хакка – китайский субэтнос, проживающий в Юго-Восточной Азии.

Халваи – кондитер, продавец сладостей.

Халла бол – не молчи.

Хан – да.

Хансама – домашняя прислуга.

Хе – здесь.

Хидирпур – район на юге Калькутты.

Хорис — выдолбленный из ствола катамаран.

Хсин-оук – старший погонщик слонов, бригадир у-си.

Хтамейн – традиционная бирманская женская юбка, разновидность лоунджи, в отличие от мужской юбки завязывается сбоку и довольно туго.

Хти – традиционное завершение шпиля почти всех бирманских пагод. Буквально переводится как “зонт”; зонт – благоприятный символ в буддизме и индуизме.

Цало – перевязь через левое плечо, была сплетена из золотых шнуров, количество которых соответствовало рангу придворного – девять, шесть или три.

Чалао голи – стреляй.

Чало! – Поехали!

Чанди – святилище.

Чапати – тонкие пшеничные лепешки.

Чаплус – подхалим.

Чарпой – традиционная индийская кровать: плетеная веревочная основа, закрепленная на деревянных ножках.

Чаунг – сезонный ручей, пересыхающий в сухое время года и наполняющийся в сезон дождей.

Чирута – обрезанная с обоих концов сигара, популярная в Азии, “манильская сигара”.

Читтагонг – город-порт в дельте Иравади.

Чокидар – сторож, привратник.

Чуридар – штаны, суживающиеся от колена книзу.

Чуутия – подонок, мерзавец.

Чхёнсам – длинное женское платье, распространенное в Китае.

Шабаш – отличная работа.

Шенхай – традиционный духовой инструмент Северной Индии, род гобоя.

Шервани – традиционная мужская одежда на севере Индии и в Пакистане, напоминает длинный пиджак или сюртук.

Шико – поза выражения почтения королевским особам – распростершись ниц либо встав на колени, прижаться лбом к полу и вытянуть руки со сложенными ладонями.

Шопхаус – тип дома, широко распространенный в Юго-Восточной Азии; на первом этаже магазин, а второй этаж занимает жилище хозяина.

Эк гач – один ярд.

Эк минит – одна минута.

Примечания

1

Бранное слово, обозначающее жителя Западной или Южной Азии, чаще мусульманина; изначально относилось исключительно к выходцам из Индии и Шри-Ланки. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Традиционная бирманская одежда – юбка, завязанная узлом на талии.

3

Город на юго-востоке нынешней Бангладеш.

4

Город-порт в дельте Иравади.

5

Горячая закуска, напоминающая маленькие пирожки или крокеты из бобовых, обжаренные в масле.

6

Традиционная женская блузка, до середины XX века чаще укороченная, затем ставшая длиннее, обычно на кнопках или на завязках.

7

Традиционный нож с закругленным лезвием.

8

Традиционное завершение шпиля почти всех бирманских пагод. Буквально переводится как “зонт” – благоприятный символ в буддизме и индуизме.

9

Как дела? Все в порядке? (хинди)

10

Ярмарка (бирм.).

11

Портовые рабочие, работники на верфях, в более общем смысле – моряки.

12

Капитан, шкипер (хинди).

13

Останься в живых (бенгали).

14

“Носители большого бремени” – чиновники, ответственные за управление различными функциями правительства, аналог европейских министров.

15

Помощник вонджи, “заместитель министра”.

16

Губернатор области, назначаемый королем.

17

Королева (бирм.), титул и официальное обращение к супруге короля.

18

Пионеры – строительные и инженерные войска. Британская индийская армия вела боевые действия в труднопроходимой местности, поэтому было сформировано несколько специальных пионерских полков, подготовленных и оснащенных для проведения дорожных и инженерных работ.

19

Ираноязычный народ, населяющий центральные районы Афганистана.

20

Поза выражения почтения королевским особам – распростершись ниц либо встав на колени, прижаться лбом к полу и вытянуть руки со сложенными ладонями.

21

Пудра и паста из измельченной коры деревьев, традиционная для культуры Бирмы. Ее наносят на лицо и тело для украшения и защиты от солнца.

22

Традиционный бирманский головной убор, платок, повязанный особым образом, напоминает бандану.

23

Тот, кто сдал экзамен Патама по буддийским священным писаниям (букв. репетировать экзамен Патама).

24

Перевязь через левое плечо была сплетена из золотых шнуров, количество которых соответствовало рангу придворного – девять, шесть или три.

25

Традиционная бирманская женская юбка, разновидность лоунджи, в отличие от мужской юбки завязывается сбоку и довольно туго.

26

Генри Томас Годвин (1784–1853) – британский генерал, ветеран 1-й Англо-бирманской войны и главнокомандующий британскими силами во 2-й Англо-бирманской войне, в результате которой был захвачен Рангун и аннексирована вся Нижняя Бирма.

27

Вечнозеленое тропическое дерево высотой 12–18 м с раскидистой кроной.

28

Няня.

29

Так с X–XII веков тайские племена называли их восточные соседи, впоследствии так стали называть территорию королевства Таиланд, но сами жители королевства этим названием не пользовались, в 1939 г. власти изменили его на Таиланд.

30

Персонажи традиционного бирманского кукольного театра – король и королева, принц и принцесса, жрец и божество Гаруда.

31

Один ярд, два ярда, три ярда… (хинди)

32

Сезонный ручей, пересыхающий в сухое время года и наполняющийся в сезон дождей.

33

Персонаж с известной карикатуры XIX века, изображающей китайского работника; “типичный китаец” в западном общественном сознании.

34

Дух-хранитель, который есть у каждого живого существа, жилища, семьи, местности и т. п.

35

Обрезанная с обоих концов сигара, популярная в Азии, “манильская сигара”.

36

Транспортное средство (хинди).

37

Один из официальных языков Индии, распространенный в центральной части страны.

38

Легкая двуколка, в Индии служит для перевозки пассажиров.

39

Народность в Индии, основное население штата Махараштра.

40

Женское божественное начало, богиня-мать.

41

Исход, 9:8–9.

42

Исход, 9:10–11.

43

Хозяин, господин (бирм.).

44

Остановитесь (хинди).

45

Здесь: правда (хинди).

46

Распоряжение (хинди).

47

Домашняя прислуга (хинди).

48

Бенгальское блюдо, рыбное карри.

49

Правительство (хинди).

50

Грубая домотканая хлопковая ткань.

51

Традиционная мужская одежда; ткань, обернутая вокруг ног и бедер в виде шароваров.

52

Длинная свободная рубаха с разрезами по бокам.

53

Индуистский священнослужитель, зачастую семейный или общинный.

54

1 лакх = 100 тысяч рупий

55

Наши старейшины (бенгали).

56

Мужчина-слуга, управляющий, эконом (хинди).

57

Точно такое же (хинди).

58

Подвесное опахало: тканевое полотно, подвешенное к потолку, которое при помощи длинной веревки покачивал слуга, создавая прохладу и отпугивая насекомых.

59

Кто это там? (хинди)

60

Маленькая кровать (хинди).

61

Поехали! Быстро поехали, быстро (хинди).

62

Садовник (хинди).

63

Гостиная (хинди).

64

Иноземный, нездешний (бенгали).

65

Название древнего государства на севере нынешней Малайзии, которое было тесно связано с Индией торговыми и культурными контактами.

66

В индуизме – обряд поклонения и почитания божества, иногда духовного учителя или просто важной особы.

67

Традиционный духовой инструмент Северной Индии, род гобоя.

68

Прибор для измерения силы воздействия света на фотобумагу, предшественник экспонометра.

69

Глинистая порода, формирующаяся в результате выветривания почвы в тропических зонах, богата железом и потому имеет красноватый оттенок.

70

Сторож, привратник (хинди).

71

Потомки китайских иммигрантов в Малакке.

72

Ныне город Танльин, на другом берегу реки, напротив Янгона.

73

Искусственный водоем в самом центре города, с парком вокруг.

74

Индийская поэтесса, писавшая на английском и французском языках; стояла у истоков англо-индийской литературы.

75

Один из первых национальных политических лидеров, известный публицист, литератор и переводчик.

76

Тип дома, широко распространенный в Юго-Восточной Азии; на первом этаже магазин, а второй этаж занимает жилище хозяина.

77

Главный торговый центр Рангуна.

78

Жест, в котором левая рука, обращенная ладонью вверх, лежит на коленях, а правая чуть касается земли; напоминание о неразрывной связи человека с окружающим миром.

79

Почетный титул в сикхизме; тот, кто обладает духовными и религиозными знаниями и потому руководит молитвой в общине, помогает в понимании священных текстов (панджаби).

80

Да здравствует революция! (хинди) Лозунг предложил в 1921 году Маулана Хасрат Мохани – видный деятель Индийского Национального Конгресса, борец за независимость Индии, один из основателей Коммунистической партии Индии.

81

Возвысь свой голос (не молчи)! (хинди)

82

Известная итальянская компания, специализировавшаяся на производстве ходовой части автомобилей высокого класса – для кинозвезд, королевских особ и даже Папы Римского.

83

Бабасахиб Амбедкар (1891–1956) – индийский юрист и политический деятель, создатель Конституции Индии.

84

Таракнат Дас (1884–1958) – индийский политолог и политик, профессор Колумбийского университета.

85

Святой у сикхов.

86

Выдающийся революционный деятель, создатель партии “Гхадар” (“Восстание”).

87

Мужская традиционная рубашка в Раджастане.

88

Накидка типа палантина, часть традиционного мужского костюма в Южной Индии.

89

Брат (хинди).

90

Сестра (хинди).

91

Крупный духовно-религиозный центр, где расположено много пагод и монастырей.

92

Тилашин – женщина-монахиня в бирманском буддизме тхеравады.

93

Нынешняя Джакарта.

94

Британский пассажирский самолет 1930-х годов.

95

Город на севере Индии.

96

Главное святилище Бенгалии, самая древняя достопримечательность Калькутты.

97

Вояки (хинди).

98

Войны между английской Ост-Индской компанией и Маратхской Конфедерацией в конце XVIII – начале XIX в., в результате которых было разгромлено одно из могущественнейших индийских государств.

99

Командующий вооруженными силами в Британской Индии.

100

Последний падишах империи Великих Моголов. Был схвачен англичанами после штурма Дели в 1857 году и отправлен в ссылку в Бирму.

101

История (хинди).

102

Район Калькутты, где располагалось большинство киностудий Бенгалии; существовал даже термин Толливуд.

103

Свободный конец сари, который накидывают на голову.

104

Почтенная (бенгали).

105

Каменщик (бенгали).

106

Приветствую (бенгали).

107

Традиционный свадебный шатер.

108

Выдающийся американский фотограф, экспериментировавший с методами экспонирования и обработки фотографий.

109

Малой, парень (англ.).

110

Приятель, дружище (хинди).

111

Британская крепость, с основания которой начался город Калькутта.

112

Взвод (хинди).

113

Распространенный среди сикхов титул, обозначающий военачальника, представителя правящей военной верхушки.

114

Часть свадебной церемонии в Бенгалии, во время которой официально назначается дата свадьбы.

115

Церемония, во время которой родственники наносят на тело жениха и невесты желтую пасту из куркумы для придания коже золотистого оттенка.

116

Традиционный сосуд в форме вазы с широким горлом.

117

Одно из крупнейших сражений Первой мировой войны, с июля по ноябрь 1917 года.

118

Офицер (хинди).

119

Особняк, богатый дом (гуджарати).

120

Священное растение в Индии и Тибете. Другое название – трава куша. Считается, что Будда в момент просветления сидел на подстилке из травы куша. Стебли травы втыкают в чашечку с рисом для подношений. Кроме того, широко используется в народной медицине.

121

Кондитер, продавец сладостей.

122

Сладости (хинди).

123

Англичанин (хинди).

124

Летающая лодка, созданная в 1935 году по заказу американской авиакомпании Pan American Airways, всего было построено три таких судна, все три к 1945 году погибли в авиакатастрофах.

125

Штаны, суживающиеся от колена книзу.

126

Жилище (бенг.).

127

Иди (хинди).

128

Июльское полнолуние, начало большого поста в буддизме.

129

Длинное женское платье, распространенное в Китае.

130

Китайский субэтнос, проживающий в Юго-Восточной Азии.

131

Острый соус на основе перцев чили, в который добавляют самые разные ингредиенты.

132

Виски с содовой (хинди).

133

Название деревень в Малайзии, Индонезии и Брунее.

134

Сержант в индийской армии.

135

Разновидность копья у народов Южной Африки.

136

Восточная сабля.

137

Большой обед, праздник (хинди).

138

Подонок, мерзавец (хинди).

139

Что-нибудь жаренное во фритюре; общее название для группы закусок.

140

Корпус безопасности японской полиции.

141

Что случилось? (хинди)

142

Видишь, взгляни (хинди).

143

Да (хинди).

144

Юнец, подчиненный (хинди).

145

Потерпи (панджаби).

146

Власть, правительство, чиновники (хинди).

147

Флаг (хинди).

148

Триколор (хинди).

149

Отличная работа! (хинди)

150

Традиционная индийская кровать – плетеная веревочная основа, закрепленная на деревянных ножках.

151

Пенджабский народный танец.

152

Подхалим (хинди).

153

Хорошо, ладно (хинди).

154

Сари, изготовленное на Юге Индии, для ткани которого используется шелк в сочетании с золотыми или серебряными нитями. Обычно его надевают только по самым торжественным случаям.

155

Старик, пожилой человек (бенгали).

156

Кампания массового гражданского неповиновения, сопровождавшаяся митингами, демонстрациями и забастовками.

157

Район на юге Калькутты.

158

Благовония (бенгали).

159

Листья бетеля, которые жуют с кокосовой пудрой, сахаром, камфорой, гулкандом (сладкой пастой), орешками и т. д.

160

Дочь известного политика Аун Сана, лидер демократической оппозиции Бирмы, 15 лет провела под домашним арестом. Лауреат Нобелевской премии мира 1991 года, в 2016–2021 гг. государственный советник и министр иностранных дел Мьянмы.

161

Почетный титул кавалера ряда высших орденов, аналогичный английскому “рыцарь”.

162

Сестра (хинди).

163

Не так ли? (мал.)

164

Индийские лепешки из рисовой и бобовой муки, приготовленные на пару.

165

Тонкие хрустящие блинчики из чечевичной и рисовой муки.

166

Индийский фотограф, знаменитый своими документальными фотографиями жителей Индии.

167

Блюдо из риса и специй с добавлением мяса, рыбы или овощей.

168

Потерпи (хинди).

Content

Амитав Гош
Стеклянный Дворец

Часть первая Мандалай

1

2

3

4

5

Часть вторая Ратнагири

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть третья Денежное дерево

15

16

17

18

19

Часть четвертая Свадьба

20

21

22

23

24

Часть пятая Морнингсайд

25

26

27

28

29

30

31

Часть шестая Фронт

32

33

34

35

36

37

38

39

Часть седьмая Стеклянный Дворец

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Примечания автора

Уведомление автора

Словарь

Примечания