Аня Бергман

Ведьмы с Вардё

Всем ведьминым дочкам,

и особенно – Марианн

В Норвегии больше ведьм… чем где бы то ни было в мире.

Жан Боден. Демономания колдунов, 1580

Норвегию населяют добрые христиане, за исключением дальних земель на Крайнем Севере. Обитатели тамошних мест столь искусны в делах чародейства и ведовства, что утверждают, будто им ведомо, чем занят каждый из ныне живущих на свете.

Адам Бременский (1044–1080)

The Witches of Vardø

by Anya Bergman

Публикуется с разрешения издательства Bonnier Books UK Limited при содействии The Van Lear Literary Agency

© Anya Bergman, 2023.

Originally published in the English language in the UK by Manilla Press, an imprint of Bonnier Books UK Limited.

© Покидаева Т., перевод, 2024.

© Николаева А., иллюстрация, 2024.

© Издание на русском языке, оформление. Строки.

Часть первая

Весна 1662

Глава 1

Анна

Третий день апреля года 1662 от Рождества Христова

Дикий север станет моей тюрьмой. Заключенная в вихрь снегопада, ослепленная белым светом, лишенным всяких теней, я стояла на палубе корабля и смотрела вперед.

Впереди не было ничего.

Снежные хлопья покрывали мой плащ белизной. Неуязвимая, как алебастровая статуя, я замерзла, но не дрожала от холода, мои пальцы уже посинели, мое сердце наполнилось пустотой. Часы ожидания тянулись мучительно долго, но я не спешила сходить на берег.

Снегопад прекратился. Я передернула плечами, и снег лавиной осыпался с моего подбитого мехом плаща. С неба спустились последние белые хлопья. Наступили сизые сумерки.

Наконец я смогла разглядеть конечную цель нашего путешествия.

Крошечная гавань, одно название что причал. Скопление примитивных унылых построек. Мне было велено сойти на берег, и я, пошатываясь, спустилась по трапу – после стольких недель в море ноги словно забыли, как ступать по твердой земле. Хлесткий ветер, пронизывающий до костей, подталкивал меня в спину, точно грубая ручища тюремного стражника, подгонял к мрачным северным землям.

Здесь капитан Гундерсен со мною простился. Мне было жаль с ним расставаться. Во время нашего путешествия вдоль коварного побережья Норвегии мы провели несколько весьма познавательных и интересных дискуссий по богословским вопросам. Он оберегал меня от опасностей и пользовался уважением среди матросов. Я боялась, что капитан Гундерсен станет последним цивилизованным человеком, который встретится мне в этом диком краю.

Я еще больше уверилась в этой безрадостной мысли, когда ко мне подошел грубый мужчина угрюмого вида. Его рыжая всклокоченная борода, в которой застыли кристаллики льда, топорщилась во все стороны. Лицо было грязным, словно он не умывался неделю. Незнакомец сплюнул на снег, осквернив чистую белизну комком желтой мокроты. Я невольно отпрянула, сморщившись от отвращения, но он схватил меня за плечи.

– Почему ты не в цепях?

Он встряхнул меня, как тряпичную куклу. У него дурно пахло изо рта, и говорил он с явным шотландским акцентом.

– Эту меру сочли излишней, – сказала я этому гнусному грубияну, не сумев скрыть надменного презрения в голосе.

Незнакомец хмыкнул и прикоснулся к большому ключу, что висел у него на поясе.

– Тебе не мешало бы помнить, кто ты такая, фру Род. Королевская узница. – Он снова сплюнул, чтобы подчеркнуть свою власть надо мной. Меня чуть не стошнило, но я подавила этот позыв и гордо вскинула голову, пока он продолжал говорить. – Я судья Локхарт, и теперь я твой тюремщик на все обозримое будущее.

На все обозримое будущее. Слова жгли, как клеймо, оставленное раскаленным железом.

Как жестоко ты обошелся со мной, мой король. Я надеялась на твое милосердие, а ты отправил меня с глаз долой, далеко-далеко. Почему так далеко?

– Так что знай свое место, – угрюмо проговорил Локхарт. – Иначе будешь сидеть в цепях.

Как оскорбительно! Как будто я стану противиться твоему повелению, мой король. Я ничего не сказала своему новому тюремщику, лишь одарила его уничижительным взглядом. Впрочем, взгляд не подействовал. Судья Локхарт подтолкнул меня к саням, запряженным тройкой оленей.

В санях сидел возница, закутанный в оленьи шкуры, в меховой шапке, надвинутой до бровей. Несмотря на массивные грозные рога, олени казались смирными, даже кроткими. Последний в упряжке, стоявший ближе всего к саням, повернул голову и посмотрел на меня с почти человеческим сочувствием. Я сама удивилась тому, как у меня сжалось сердце. Мне очень хотелось погладить оленя по голове, но грубиян Локхарт толкнул меня в спину, и я буквально упала на сани.

Вечерние сумерки сгущались в ночь, и это была самая холодная ночь в моей жизни. Я была благодарна за ворох мехов и шкур, устилавших сиденье.

Я давно уже не ощущала такого холода, что пронизывает до костей, вымораживая все нутро. Последние несколько лет меня постоянно бросало в жар, словно во мне непрестанно горело горячее пламя, согревая изнутри; иногда я просыпалась посреди ночи в своей спальне в Бергене, вся как будто пылая огнем. К досаде Амвросия, я сбрасывала одеяло на пол и даже открывала окно, независимо от времени года, чтобы впустить в комнату освежающую прохладу, хотя мой муж вечно ворчал, что я пытаюсь его заморозить. Наконец он не выдержал и заявил, что не будет делить со мной спальню. Еще до моего отъезда в Копенгаген мы в течение многих недель спали раздельно.

Вспомнив о муже, я попыталась представить, чем он занимается в эти минуты. Амвросий сейчас дома, в Бергене. Наверняка совершает свою ежедневную прогулку по саду, собирает целебные травы в моем аптекарском огороде. При этой мысли я даже заерзала от досады. Он обязательно перепутает все компоненты. Как путал всегда. Амвросию нельзя доверять делать лекарства без моего бдительного присмотра, иначе он точно кого-то отравит, пусть и без всякого злого умысла.

Впрочем, в Бергене уже поздний вечер, а значит, доктор Амвросий Род сидит у камина в зеленом бархатном кресле и, нацепив на кончик носа очки, читает мои книги. Наконец-то в доме спокойно, думает он.

Все, что было у меня прежде, – прекрасный дом, достойный муж с положением в обществе, лучший сад во всем Бергене и самая большая библиотека в Норвегии – я все потеряла. У меня больше нет ничего. Ничего.

Полная твердой решимости не проронить ни слезинки, я прикусила губу и ощутила во рту привкус крови.

С неба струился серебристый свет полной луны. Прибрежная деревня у гавани была тихой и темной, все ее обитатели уже спали. Мне было слышно, как плещется море у причала с рыбацкими лодками. Краем глаза я уловила движение и обернулась в ту сторону. Казалось, я вижу какого-то человека, притаившегося в темноте между домами. Высокого мужчину в плаще и шляпе.

Нет, это был обман зрения, игра зыбкого лунного света. Теневая фигура исчезла, слившись с сумраком ночи. Зато пришло воспоминание о тебе, о том дивном времени, когда мы были еще совсем юными, о твоих длинных темных вьющихся волосах, рассыпавшихся по плечам, о твоей улыбке, твоих глазах. Помнишь, как ты протянул ко мне руки и сказал: «Пойдем танцевать, Анна»?

А теперь я замерзла, я дрожала от холода. Шерстяные перчатки не грели совсем. Я сжимала руки в кулаки и пыталась засунуть их поглубже в муфту.

Сани ехали быстро, арктический холод обжигал щеки. Я натянула меховую шапку до самых бровей и прикрыла лицо тюленьей шкурой, оставив открытыми только глаза. Шкура, все еще пахшая холодным морем, была неприятно сальной на ощупь. В этих диких северных областях даже море кишело языческой нечистью.

Капитан Гундерсен говорил, что на другой конец полуострова Варангер меня отвезут на санях. В деревне Свартнес мне придется снова сесть в лодку, чтобы пересечь узкий Варангерский пролив и добраться до крошечного островка под названием Вардё, где стоит крепость Вардёхюс, место моего изгнания.

При этой мысли я вытащила руку из муфты и прижала к груди. В том самом месте, где под слоями одежды висел на тонкой цепочке мой крестик – мое самое ценное земное сокровище. О чем ты, конечно же, знаешь.

Берег моря остался далеко позади. Сани мчались по диким просторам, по заснеженной тундре под бескрайним ночным небом, усыпанным звездами. Я смотрела на полную луну, последнюю перед началом пастбищного сезона. Амвросий называл ее луной мучеников. Я подумала об Иисусе Христе, который принес себя в жертву за грехи человеческие.

А ты, выходит, принес в жертву меня? Сказать по правде, уж лучше бы мне уйти в вечность и пребывать рядом с Господом нашим, чем продолжать жить, содрогаясь от страха, пока запряженные оленями сани везут меня прямо ко входу в ад, каковой, как известно, располагается где-то на севере твоего королевства.

Ты велел не писать тебе писем, не беспокоить тебя ни единым словом. Потому что тебе надоело выслушивать мои непрестанные жалобы. Но ты забываешь об одном: подобно тому, как долг всякого подданного – верно служить королю, так и король должен служить своим подданным, ибо так заповедано Богом. Ты думал, что сможешь заставить меня замолчать, когда приказал отобрать у меня и чернила, и перья, но этого мало.

Ничто не поколеблет мою решимость.

Мои послания с севера так или иначе до тебя дойдут.

Много долгих часов сани мчались по белому снегу под посеребренным северным небом, мои кости трещали, суставы болели. Глаза слипались, в голове плавно сменяли друг друга приятные, убаюкивающие картины. Одетая в свое лучшее платье из синего шелка, я преклонила колени перед тобой, мой король, и твоя рука в драгоценных перстнях легла мне на голову. Коронованная твоей дланью, я преисполнилась благодарности и благодати.

Из сладостных грез меня вырвал крик возницы. Олени испуганно заметались в упряжке и рванули куда-то вбок. Судья Локхарт взревел, пытаясь их удержать, но сани больше не слушались. Мы заскользили по льду и взлетели на вершину сугроба, такого высокого, что мне пришлось ухватиться за деревянные борта саней, чтобы не свалиться с сиденья. Я уже приготовилась к самому худшему: сейчас мы перевернемся, и я переломаю себе все кости, – но сани с грохотом рухнули на плотный слежавшийся снег и, проехав еще чуть-чуть, завалились набок.

Шапка упала мне на лицо. Я услышала тяжелый стук сапог Локхарта по твердому насту, поправила шапку и увидела, как его плотная массивная фигура удаляется в посеребренную луной темноту. Возница пытался успокоить испуганных оленей. Ни тот ни другой даже не поинтересовался, все ли со мной хорошо. Я выбралась из перевернувшихся саней и огляделась по сторонам в поисках моего драгоценного аптекарского сундучка. Он упал недалеко от повозки, все его содержимое разлетелось по снегу. Спотыкаясь на каждом шагу, я пошла собирать пузырьки и мешочки с целебными травами, и тут мне открылось поистине странное зрелище. Чуть поодаль стояла смуглая девушка, еще совсем девочка, с распущенными черными волосами, одетая в плащ из перьев. И что самое удивительное: рядом с нею сидела большая дикая кошка. Я никогда раньше не видела такого зверя. Густой мех в темных пятнышках на спине и боках, ослепительно-белое подбрюшье. Большие уши с длинными кисточками на концах. Кошачьи глаза цвета янтарного камня смотрели прямо на меня, пристально и без страха.

Морозный воздух звенел, как хрусталь. Мое дыхание вмиг превращалось в пар и расплывалось плотными белыми облачками, однако девушка в тонком плаще не дрожала от холода.

Она положила руку на голову большой кошки, которая продолжала спокойно смотреть на меня, и зубы оскалила вовсе не кошка, а девушка.

Мое сердце испуганно заколотилось. Я никогда в жизни не видела, чтобы человек скалился по-звериному, и уж тем более – юная девушка, почти ребенок.

Странная девочка покачала головой и вдруг рассмеялась, словно ей показалось забавным, что она меня напугала.

– Кто ты? – крикнула я.

Но незнакомка лишь раскинула руки, и полы ее плаща из черных перьев превратились в два огромных крыла. Она исчезла среди берез в небольшой рощице неподалеку. Большая кошка бросилась следом за ней и тоже скрылась из виду.

Я поспешила собрать разлетевшееся содержимое своей аптечки, опасаясь, что девушка и ее зверь вернутся, но, когда я поднялась на ноги, крепко сжимая в руках сундучок, из рощи вышел лишь Локхарт, с луком и стрелами за плечом.

– Догнал? – спросил у него возница, закреплявший оленью упряжь.

– Нет, – ответил Локхарт, досадливо морщась. – Ушла зверюга. Откуда в здешних краях взялась рысь?

Возница пожал плечами. Рысь! Значит, это была рысь. Я слышала об этих крупных кошках из северных областей. Каким роскошным получился бы плащ из ее мягкого блестящего меха!

– А девушка? – спросила я, стряхнув снег с плаща. – Как же девушка?

Локхарт обернулся ко мне и нахмурился.

– Что ты несешь, женщина?

– Тут была девушка, с рысью. Вы разве не видели? Девушка с длинными черными волосами, в плаще из перьев… – Я осеклась, осознав, как глупо и странно все это звучит.

– До ближайшей деревни – часа два езды, если не больше. И кто, по-твоему, станет бегать по диким лесам вместе с рысью? – усмехнулся Локхарт.

– Я ее видела, – упрямо проговорила я. – И она мне угрожала…

– Довольно! Меня предупреждали, что ты не сдержанна на язык, и я не намерен терпеть истерики старой карги.

Я аж задохнулась от возмущения. Таких оскорблений в свой адрес я не слышала никогда. Еще никто не называл меня старой; к тому же теперь, разглядев Локхарта вблизи, я поняла, что он старше меня, если судить по глубоким морщинам, избороздившим его лицо.

– Да как вы смеете…

Но Локхарт зажал мне рот своей грязной ручищей и не дал договорить.

– Замолчи, – рявкнул он, брызжа слюной мне в лицо. – Нам и так уже хватает с тобою хлопот.

Он снял с пояса цепь и принялся обматывать мои запястья.

За все недели моего заключения в тюрьме, даже во время суда, со мною не обращались с таким вопиющим неуважением. Я пытался сопротивляться, но Локхарт так грубо толкнул меня в грудь, что у меня заболело сердце. Словно оно вот-вот разобьется.

Хотя, мой король, мое сердце разбито уже давно.

Возница тем временем выправил сани и успокоил оленей. Мы снова отправились в путь. Локхарт заковал меня в цепи так крепко, что я не могла пошевелиться и была вынуждена лежать на спине. Я смотрела на серебристую луну мучеников высоко в небе и вся буквально горела от ярости.

Упиваясь лунным светом, я дала себе клятву: никогда в жизни по собственной воле я не стану мученицей, присмиревшей, немой и покорной, ибо это противоречит моей натуре.

Перед мысленным взором снова возникла та девушка с хищным звериным оскалом. В нашей загадочной встрече был момент узнавания, странный и необъяснимый. Она мне не привиделась, она была настоящей, хотя мне неведомо, что это было и для чего.

Глава 2

Ингеборга

Мать Ингеборги сильно переменилась, и это произошло не вчера. Перемена случилась задолго до того злополучного дня, когда к ним впервые пришел купец Генрих.

Два с половиной года назад, зимой 1659 года, они были самой обычной рыбацкой семьей среди точно таких же обычных семей на полуострове Варангер: выживали, как могли, ловили в море треску, чьи истощавшиеся косяки с каждым годом уходили все дальше и дальше на юг, пережидали долгие темные месяцы лютой зимы, еще больше влезая в непосильные долги за зерно перед торговцами из Бергена, трудились не покладая рук все короткое лето, чтобы собрать хоть какой-нибудь урожай с худородной арктической почвы. Жизнь в их деревне Эккерё, втиснутой между прибрежной песчаной косой и высокой стеной белых скал, была трудной. Но они были дружной семьей, они любили друг друга, и эта любовь придавала им сил. В их доме царила уютная легкость и смех. Им было так хорошо впятером. Мать и отец, сын и две дочери.

Но теперь они остались втроем.

По словам матери, в этом году Ингеборге исполнилось шестнадцать лет. Она была на четыре года старше своей сестры Кирстен, хотя та уже догнала ее в росте. Ингеборга была невысокой и худенькой, но сильной и ловкой. Лишь по ее лицу можно было понять, что она – старшая из двух сестер. По ее карим, не по-детски серьезным глазам, по сурово поджатым губам, говорившим о том, что ей довелось уже много чего повидать, уже много чего пережить.

Казалось, прошло совсем мало времени с тех пор, как они с младшим братом Акселем бродили по пляжу и собирали морские сокровища: крошечные ракушки, пучки блестящих водорослей, прибитые волной к берегу деревяшки, шипастых морских ежей, пушистые утиные перья и гладкие камушки, отполированные волнами.

Тот день выдался на диво погожим для заполярного лета. Тучи хоть и клубились на горизонте, но не спешили пролиться дождем, и полуночное солнце озаряло их маленькую деревню. Аксель и Ингеборга брели по топкой полоске земли, густо поросшей травой – где-то зеленой, а где-то коричнево-желтой, – в белых метелках болотной пушицы и лиловых соцветиях вереска. Справа от них простиралось спокойное бледно-серое море. Вдалеке, на другой стороне залива, высились горы, где брат с сестрой никогда не бывали. Ясная ночь кишела мошкарой, и стаи чаек слетались к скалам. От их пронзительных криков звенело в ушах.

Брат привел Ингеборгу к отвесному склону за острым выступом мыса Скагодден, где гнездились морские птицы. Аксель учил ее лазить по скалам.

– Представь, что ты кошка, – сказал он.

Ингеборга на секунду зажмурилась, вообразив себя маленьким полосатым котенком. Страх отступил. Она решительно подняла юбку, заправила подол за пояс, чтобы можно было вскарабкаться по скале так же легко, как карабкаются мальчишки, – и сама не заметила, как поднялась по отвесному склону.

– Мы охотники, Ингеборга, – крикнул Аксель с вершины утеса и подал ей руку. – Мы всегда смотрим лишь на добычу. И никогда не глядим вниз.

Когда Акселя не стало, Ингеборга потом не единожды поднималась на тот же утес, но уже в одиночестве. Она не боялась порезать босые ноги об острые камни. Не боялась сорваться, поскользнувшись на мокром участке скалы. Аксель всегда говорил, что Ингеборга может все, если захочет, и неважно, что она – всего лишь девчонка из бедной рыбацкой деревни. Она все равно может все.

Когда они с братом в последний раз поднимались на скалы вдвоем, им удалось раздобыть яйца чаек.

– Видишь гнездо? – показал пальцем Аксель. – Вот туда нам и надо.

– Оно как-то совсем высоко, – с сомнением произнесла Ингеборга.

– У тебя все получится, Ингеборга. Ты теперь поднимаешься по этим скалам даже лучше меня. – Он поплевал на ладони и потер их друг о друга. – Только надо тихонько. Если птица увидит, что мы лезем к гнезду, она точно на нас нападет. – Он подмигнул Ингеборге. – Ты же не хочешь, чтобы какая-то чайка выклевала тебе глаз?

Они полезли наверх, не задумываясь о том, что если сорвутся с такой высоты, то неминуемо разобьются о скалы.

Аксель уступил сестре право забрать из гнезда первые два яйца. Они были крупными, белыми с голубоватым отливом, в коричневых крапинках, похожих на яркие веснушки на носу у Акселя. Ингеборга сунула яйца в маленький мешочек на шее, где уже лежала сегодняшняя добыча с морского берега, водоросли и ракушки.

Именно Аксель выдал их присутствие чайке, когда потянулся за еще одним яйцом. Брату пришлось ухватиться за выступ скалы под гнездом, и у него из-под ладони посыпались тонкие прутики и мелкие камушки.

Аксель быстро схватил последнее яйцо, сунул его в карман, и они с Ингеборгой полезли вниз под яростным натиском взбешенной мамы-чайки, чьи истошные крики буквально вонзались им в уши. Ингеборга пригнула голову, чтобы крепкие крылья, хлеставшие ее по щекам, не задели глаза. Ей было стыдно, что она украла яйца у птицы, и в то же время ее переполнял дикий восторг от содеянного.

Они спустились на влажный песчаный пляж под скалой. Чайка так и не успокоилась и продолжала свою атаку. Взявшись за руки, Аксель с Ингеборгой побежали по каменистой тропинке, забрызганной белым птичьим пометом, и укрылись в крошечной пещерке у подножия утеса.

Они уселись на корточки и улыбнулись друг другу. Чайка клюнула Акселя в макушку, из ранки шла кровь. Тонкая красная струйка была почти незаметна на его рыжевато-каштановых волосах, но выделялась на бледном лице.

Ингеборга вытащила из мешочка яйцо и невольно залюбовалась его хрупкой красотой.

– Как ты думаешь, там внутри есть птенец? – спросила она у Акселя.

– Может быть. – Он отобрал у нее яйцо и подбросил его на ладони.

– Осторожнее!

Аксель рассмеялся, запрокинув голову вверх.

Брат не раз говорил, что не хочет быть рыбаком, как их отец. Когда-нибудь он станет купцом, как удалой Генрих Браше.

В тот день на скалах Аксель сказал Ингеборге:

– Я уплыву на восток и вернусь с грузом пряностей, драгоценных камней и шелков. У меня будет большой дом в Бергене. Я поставлю там огромный шкаф и заполню его черепами, орехами, раковинами и костями диковинных животных со всех четырех уголков Нового Света. – Аксель взял ее за руку и сказал: – Мы уедем из Эккерё, сестрица, и никогда не вернемся сюда.

В ту летнюю ночь, когда Ингеборга и Аксель украли яйца у чайки, они бегом возвращались домой, чтобы скорее отдать матери свою добычу.

– Какой замечательный у меня сын, – сказала мама, взъерошив волосы Акселя, как будто он собирал яйца один.

– Ингеборга забралась выше меня! – сказал ей Аксель.

Но мама словно его не услышала.

– Устроим пир, – объявила она.

Ингеборга в жизни не ела ничего вкуснее тех чаячьих яиц. Мать пожарила их на большой сковородке, добавив кусочек сливочного масла и щепотку соли. Они были похожи на расплавленное золото. Каждому досталось по одному: Ингеборге и Акселю, маме, папе и Кирстен.

Скорлупу от яиц Аксель отдал младшей сестренке, Кирстен. Она аккуратно разложила пустые половинки скорлупок на каменных выступах над кухонным очагом.

Но мама велела разбить их и выбросить.

– Я хочу их сохранить, – возразила Кирстен.

– Нет, Кирстен, их надо разбить, – сказала мама. – Иначе ведьмы сделают из них лодки. А потом уплывут в море, поднимут бурю и потопят рыбацкие суда.

Кирстен умоляюще посмотрела на папу, который всегда защищал ее перед матерью, когда та была слишком строга.

– Слушайся маму, Кирстен, – угрюмо проговорил он.

Кирстен нахмурилась, но все же собрала скорлупки и вынесла их из дома. Ее непослушные рыжие кудряшки сердито топорщились во все стороны.

На седьмой день октября 1659 года Аксель впервые ушел в море с отцом.

Мать была категорически против.

– Он еще маленький, – говорила она отцу. – Ему еще рано.

Но Акселю уже исполнилось двенадцать, а значит, он вступил в возраст, когда сыновья рыбаков должны начинать приобщаться к отцовскому ремеслу, пусть даже им предстоит уйти в море на несколько долгих недель.

К тому же Аксель и сам хотел в море.

– Мама, не бойся. Все будет хорошо, – сказал он. – Все мужчины уходят рыбачить, и я не хочу оставаться в деревне, как маленький мальчик.

Аксель всегда был любимчиком матери. Когда он отправился на рыбалку, мать стала дерганой и раздражительной. Особенно она доставала придирками Кирстен. Ингеборга ловко справлялась с делами по дому, и поэтому мама ее не попрекала, зато на Кирстен подзатыльники и шлепки сыпались постоянно. То она неусердно взбивает масло, то не так подметает, то зачем-то поет ягненку глупые песенки.

Зима все тянулась, и с каждым днем мать мрачнела все больше и больше. Каждый день она ходила на прибрежный утес и высматривала, не возвращаются ли рыбаки. В свисте студеных ветров явственно веяло предчувствием беды.

Ингеборга никогда не забудет тот день, когда рыбаки вернулись домой. Она никогда не забудет, как отец замер в дверях и, протянув руки к матери, сообщил, что их сын навечно остался в море.

– Ему было только двенадцать лет! – взвыла мать. – Ивер, я тебе говорила, что он еще маленький! Я тебя умоляла не брать его в море!

Ингеборге было страшно смотреть, как мать бьет отца в грудь кулаками; как сникает отец, превращаясь в бледную тень себя прежнего. Он и вправду вернулся из моря сломленной тенью. Человеком, раздавленным чувством вины и неспособным рассказать жене и дочерям, как именно он потерял сына. Даже Кирстен не смогла вызвать улыбку на его постаревшем, измученном лице. Даже когда она села к нему на колени и прижалась к его плечу. Куда исчез его смех? Где он теперь?

Там же, где Аксель, подумала Ингеборга. На дне холодного моря.

Когда отец не вернулся с рыбалки весной 1661 года, Ингеборга не удивилась. В глубине души она знала, что так и будет. Отец встретил смерть в море как избавление от непосильного груза печали. Ингеборга представляла, как он погружается в темную толщу воды, широко открыв рот и впивая соленое искупление. Он не мог снова вернуться домой без сына. Легче было отдать вину морю, чем вернуться к жене, чье лицо почернело от горя. Он не хотел возвращаться.

Когда Ингеборга размышляла о том, как отец сидел в лодке, совсем один в диком северном море, как он принял решение никогда больше не возвращаться домой, ее сердце сжималось от боли. Но еще и от злости. Отец знал, что может спокойно уйти. Потому что она, Ингеборга, позаботится о матери и сестре. Он знал, что дочь его не подведет.

Это было так несправедливо.

Прошел месяц с тех пор, как отец не вернулся с последней рыбалки. В тот холодный майский день Ингеборга и ее мать, не евшие досыта уже много дней, разгребали мусор на диком пляже. Они набрали побольше водорослей, чтобы сварить суп для себя и накормить овец.

Когда они вошли в дом, Кирстен сидела на кухне у очага и перебирала скорлупки чаячьих яиц. Ее лицо сияло улыбкой. Впервые после смерти отца Ингеборга увидела сестренку такой счастливой.

Мать застыла на месте, но Ингеборга почувствовала, как в ней кипит гнев.

– Где ты их взяла? – спросила мать, швырнув водоросли на пол.

Кирстен подняла голову и побледнела как полотно.

– Я их сохранила, – прошептала она. – Они такие красивые, мама.

Мать подошла к ней и принялась топтать скорлупки ногами, обутыми в старые сапоги из оленьей кожи. Потом схватила Кирстен за шкирку, подняла ее на ноги и со всей силы влепила пощечину.

– Мама! – испуганно вскрикнула Ингеборга.

Но вся боль от потери, накопившаяся в душе матери, теперь вылилась в ярость на младшую дочь.

– Ты убила своего брата! – кричала она в лицо Кирстен. – Тебе было велено разбить скорлупу, но ты не послушалась, и посмотри, что получилось! Ведьмы подняли бурю, и он утонул. Ты убила Акселя, и своего отца тоже!

Кирстен горько расплакалась.

– Мама, прости меня, я…

– Ты гадкая, злая девчонка!

Ингеборга дернула мать за рукав:

– Мама, не надо! Она никому не хотела зла!

– Это все из-за нее, мелкой ведьмы! – крикнула мать, обернувшись к Ингеборге. Ее взгляд был исполнен печали и горечи.

– Не надо, мама! Она твоя дочь.

Мать уставилась на Ингеборгу так, словно только сейчас осознала ее присутствие. Она отпустила Кирстен, закрыла лицо руками и выбежала из дома.

Ингеборга обняла сестренку, но Кирстен была безутешна.

– Я правда злая и гадкая? – прошептала она.

– Конечно нет. – Ингеборга вытерла ей слезы рукавом. – Просто мама очень сильно скучает по Акселю и по папе.

– Я тоже скучаю, – тихо проговорила Кирстен.

– Я знаю. – Ингеборга погладила сестренку по голове.

Кирстен попыталась собрать разбитые скорлупки. Но они почти все раскрошились в пыль.

– Мне их дал Аксель. Сказал, что их можно оставить. – Кирстен шмыгнула носом.

Ингеборга взялась за метлу.

– Надо все подмести, пока мать не вернулась.

Но Кирстен продолжала собирать осколки скорлупок, тихо считая вслух:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять…

До скольки успел бы досчитать Аксель, пока тонул? Сколько времени понадобилось морю заполнить его утробу и утянуть на мутное дно, где он уснул вечным сном?

До скольки успел бы досчитать отец?

Сестры подмели пол и наварили водорослей для себя и для овец. Но мать вернулась домой лишь через несколько часов.

Вернулась будто другим человеком.

Ингеборга никогда больше не видела, как она плачет по сыну и мужу. Мать никогда больше не прикасалась к своей младшей девочке Кирстен и не говорила ей ласковых слов. Она разговаривала с Ингеборгой так, словно та была ей сестрой, а не дочерью.

Холодность матери терзала Ингеборге сердце. Но ни одна женщина в мире не любила своего сына так сильно, как их мама любила Акселя. Когда ее мальчик утонул в море, часть маминой души ушла на дно вместе с ним.

В этом и заключалась перемена. Мама всегда была настоящей красавицей, но теперь ее голубые глаза, когда-то теплые, как летнее небо, сделались холодными, будто лед, и даже манера говорить стала другой. Словно ее больше не волновало, что будет с нею самой и ее дочерьми. Хватит ли им еды, чтобы прокормиться. Теперь все зависело только от Ингеборги.

Куда мама ходила в ту ночь, когда растоптала яичную скорлупу? Ингеборга долго не засыпала, ждала ее возвращения, а светлая майская ночь все тянулась и никак не кончалась, за окном горестно кричали птицы, ветер шептал: Беда-беда. В голове Ингеборги вихрем кружились мысли.

Кто может встретиться ночью молодой вдове, в одиночку блуждающей по болотам?

Глава 3

Анна

До какого ничтожества ты низводишь меня, мой король. По твоему повелению меня перевезли, как дрова для костра, через необъятную снежную тундру на дребезжащих, разваливающихся санях, и все мое тело болело от неудобства. По твоему повелению меня посадили в утлую лодчонку и переправили по Варангерскому проливу на остров Вардё. Ледяные соленые брызги жалили мои щеки при каждом взмахе весла, и ночь была чернее чернил.

На воде я не видела ни зги. Луна скрылась за тучами, но все мои чувства были обострены до предела. От мысли, что где-то рядом – владения дьявола, я дрожала сильнее, чем от жуткого холода. Однажды ты показал мне гравюру с изображением горы под названием Домен в книге какого-то французского путешественника и исследователя. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет я окажусь вблизи этой самой горы?! Я никогда не забуду тот Домен на картинке, с его низким горбом и зияющим брюхом пещер и подземных тоннелей, что ведут прямиком в ад.

Я нахожусь в самых дальних пределах твоего королевства, где ты сам никогда не осмеливался побывать, но все-таки выслал меня сюда.

Жестокосердный судья Локхарт заковал меня в цепи, как простую воровку. Но я ничего не украла, я не нарушила закон. Воистину за все сорок семь лет своей жизни на этой земле я никогда не встречала столь отвратительного человеческого экземпляра. От его тюленьих шкур исходило зловоние, как от канавы со стоячей водой, просоленной морем, а изо рта так несло тухлой рыбой, что каждый раз, когда он со мной заговаривал и дышал мне в лицо, я с трудом сдерживала дурноту и подносила к носу платок, на котором еще оставался призрачный аромат лаванды от духов, нанесенных много недель назад.

Я хорошо помню последний день в своем доме. Я собирала аптечку, а мой муж Амвросий ходил за мной как привязанный и ворчал:

– Анна, не надо. Оставь все как есть. Тебе-то уж точно не стоит ехать в Копенгаген с прошением к королю.

Я взяла небольшую стопку хрустящих белых носовых платков, отороченных кружевом, и окропила их лавандовым маслом, словно святой водой. Как будто освящала свое начинание. Пылая праведным гневом, я верила, что все делаю правильно.

– С чего ты решила, что король будет слушать тебя в этот раз, Анна? – говорил мне Амвросий. – Тебе было велено больше его не беспокоить.

– Я не могу не поехать, Амвросий. – Я обернулась к нему, раздосадованная его бесхребетностью – Этот город погряз во взяточничестве и беззаконии, и наш долг – защитить нашего короля от предательских происков наместника Тролле и его приближенных.

– Прошу тебя, Анна. Не надо. Пусть высказываются другие, – произнес Амвросий. – Наше положение и так-то весьма ненадежно.

Мой муж был напуган, и меня это злило. Я читала письмо, которое ему написал наместник Тролле, угрожая весьма неприятными последствиями, если Амвросий не сможет заставить меня замолчать.

Я не глупая женщина, но искренне верила, что между нами все еще существует особая связь.

– Король меня выслушает ради блага народа, – твердо проговорила я.

В отличие от мужа я не претендую на знание будущего. Но, может быть, он и вправду предвидел, что меня ждет. Его лицо было очень серьезным и очень бледным, почти восковым, как будто вся храбрость вытекла из него вместе с кровью.

Он пытался меня отговорить:

– Это неженское дело, жена, брать на себя такие задачи.

– В таком случае, муж, поезжай в Копенгаген сам.

Да, я бросила ему вызов, но Амвросий лишь уставился себе под ноги и пробормотал:

– Я не могу бросить все и уехать. У меня есть обязательства в Бергене.

Мой супруг, доктор Амвросий Род, человек уважаемый, как ты знаешь. Он академик и богослов, врач и директор бергенской Латинской школы. Но вряд ли ты знаешь, что своим положением он обязан моей предприимчивости, моим знаниям и умениям.

Наверняка ты об этом догадывался, мой король. Однако каждый, кто знал доктора Амвросия Рода, считал меня неудачной, ни на что не годной женой, потому что я не подарила ему наследника. А теперь мое время и вовсе прошло, мои ежемесячные истечения нерегулярны, мой лунный цикл давно сбился.

Мне не хотелось сморщиться и зачахнуть, как это произошло с моей матерью. Как происходит с другими женщинами моего возраста. Мне не хотелось становиться женой-невидимкой, пылинкой на плече мужа, которую так и тянет стряхнуть. Значимость и состоятельность мужчины определяется его достижениями, его положением в обществе, тем уважением, которым он пользуется в определенных кругах. Он расцветает с годами, а жена увядает как личность и живет через своих детей, а потом – через внуков; она становится призраком в собственном доме и безропотно наблюдает за плохо скрываемыми похождениями своего мужа и за последствиями его тщеславных интрижек.

Когда такое случилось в последний раз, я поняла, что с меня хватит. Амвросий даже не удосужился объяснить, куда делись деньги, отложенные на хозяйство, хотя я доподлинно знала, что он тратит их на любовницу.

Я твердо решила, что не исчезну, не оставив следа в этом мире; о нет, я скажу свое слово. Этот порыв не поддавался разумному объяснению, но я искренне верила, что ты меня понимаешь как никто другой.

Муж спустился в библиотеку следом за мной. Я взяла с полки свою свято хранимую Библию и Новый Завет в переводе Кристиана Педерсена, на случай, если мне надоест латынь.

Ты никогда не бывал в моем доме в Бергене, но если бы ты удостоил меня посещением, ты бы сам убедился, что это прекрасный дом. Стены отделаны полированным деревом, застекленные окна забраны изящными фигурными решетками. Восточные ковры на полах. Подсвечники из чистого серебра. Зимой во всех комнатах топили камины, так что любого внезапного гостя ждал теплый прием. Моя кладовая ломилась от обилия продуктов, причем самого лучшего качества: сливочные сыры и горшочки с вареньем, пироги и печенье, медовые соты, мешочки с засахаренным миндалем и корзины со свежими яйцами. На средней полке лежали ряды желтых лимонов – мое ежедневное лакомство, – и огромная сахарная голова из тех, что голландские торговцы привозят с далекого острова Барбадос. Обычно я нарезала лимон тонкими дольками и сосала их, как леденцы, чуть присыпав сахаром. Какое дивное сочетание кислинки и сладости! Какое простое, но потрясающее удовольствие!

Поверь мне, мой король, в моем доме тебе был бы оказан достойный прием. Я приготовила бы для тебя такой пир, какого еще не знали в Бергене.

Наша библиотека была самой большой во всей Норвегии. У нас было четыреста пятьдесят книг! Прошлой зимой я самолично их пересчитала и записала название каждой в большой книге учета.

Я всегда ощущала себя в безопасности в библиотеке, словно книги защищали меня от жестокого мира, как неприступная крепость из слов, мыслей и знаний.

Помнишь, как ты нашел меня среди стопок фолиантов в дворцовой библиотеке? Я, дочь придворного лекаря, тайком прокралась в библиотеку, пока мой отец пользовал твоего. Я искала любые книги по медицине, я жаждала знаний – как прилежная ученица отца.

Поглощенная чтением, я даже не слышала, как ты подошел и встал рядом. Я вздрогнула от испуга, уронила томик и потрясенно уставилась на тебя. В твоем взгляде читалось точно такое же потрясение. Ты так удивился, обнаружив в библиотеке какую-то незнакомую девочку! Сколько нам тогда было лет? Тебе, наверное, девятнадцать. А мне – всего лишь тринадцать. Ты помнишь наш первый с тобой разговор?

Ты спросил:

– Кто ты такая?

Я знала, кто ты такой: принц Фредерик, второй сын нашего короля. В то время никто и не ждал, что ты унаследуешь трон, и поэтому ты свободно бродил по дворцу в одиночку, без когорты придворных и слуг. Я помню, в тот день на тебе был камзол цвета полуночного неба, окантованный серебром. Помню твои густые темные локоны, твои черные ресницы, слишком длинные для мужчины, но идеальные для принца. Помню маленькое золотое кольцо у тебя в ухе. Ты был живым воплощением того, как в моем представлении должен выглядеть принц.

– Я спросил, кто ты такая, – повторил ты, не сводя с меня глаз. – Для служанки ты слишком нарядно одета. И вряд ли служанки умеют читать на латыни. – Ты кивнул на книгу, которую я уже подняла с пола и смущенно держала в руках.

– Я Анна Торстейнсдоттер, – ответила я робким шепотом. – Дочь придворного лекаря.

Ты задумчиво потер подбородок.

– Понятно. И ты умеешь читать?

Я кивнула.

– Папа меня научил.

Ты наклонился и выхватил томик у меня из рук. Я ощутила странный трепет в груди, когда уловила твой запах: древесный. Так может пахнуть от какого-нибудь садовника, но не от принца.

Ты посмотрел на название книги: «Anatomicae Institutiones Corporis Humani». Анатомические наставления по телу человека.

– Стало быть, ты читаешь анатомический труд врача и теолога Каспара Бартолина – старшего, да, Анна, дочь нашего лекаря?

Я снова кивнула, на миг лишившись дара речи.

Тебе, должно быть, смешно вспоминать, как я, совсем девчонка, смущалась в твоем присутствии и не могла вымолвить ни единого слова. Я уверена, что от тебя не укрылась ирония произошедшего, ведь ты же помнишь свои последние слова, обращенные ко мне?

Ti stille. Замолчи. Hold Kæft. Закрой рот и заткнись.

– Твой отец и вправду искусен в кровопускании, но недуг моего отца, короля, происходит не от нарушения равновесия гуморов.

Ты уверенно изложил мне свою теорию. В тот давний день, в дворцовой библиотеке. Солнечный свет лился между высокими стопками книг, вокруг нас кружились пылинки, похожие на крупинки чистого золота, и мне казалось, что я сплю и вижу сон.

Твои догадки о причинах болезни отца не имели для меня смысла, потому что мой папа учил меня, что все телесные недуги происходят от нарушения равновесия четырех гуморов[1], основных жидкостей организма, которыми также определяется и человеческий темперамент: сангвинический, меланхолический, холерический и флегматический. Процесс врачевания – это прежде всего поддержание равновесия гуморов, и основными лечебными средствами для него были кровопускание, стимуляция рвоты и клизмы. К тому же папа всерьез увлекался ботаникой и рассказывал мне о пользе целебных снадобий из разных растений при лечении не особенно тяжелых заболеваний.

Величайшим благословением моего детства было то, что мой отец, Торстейн Йоханссон, лекарь при королевском дворе, не имел сына, которому мог бы передать свои знания.

Однако если бы у меня был родной брат, я стала бы совсем другой женщиной, и моя жизнь сложилась бы иначе. Сейчас меня не везли бы в оковах в темницу на Крайнем Севере, и меня не отправил бы в унизительное изгнание тот единственный человек, которому я доверяла даже больше, чем мужу.

Но вернемся к счастливому воспоминанию о нашей первой встрече. Да, когда-то я была ею, тихой, стеснительной девочкой, устроившейся на полу среди книг, с пальцами серыми от пыли и растрепанными волосами, выбившимися из-под белого чепчика, – ты, возможно, заметил, что они были такими же черными, как у тебя, – и голубыми глазами, которые, как говорила мне мама с разочарованием в голосе, были слишком бледными для девочки и напоминали по цвету утиное яйцо.

И хотя я робела в присутствии принца Дании, любопытство все-таки взяло верх.

– Чем болен король? – спросила я.

– Он был проклят.

Мне не требовалось дополнительных пояснений, потому что мама рассказывала мне немало историй о ведьмах из северных краев.

– Откуда ты знаешь? – спросила я шепотом, изнывая от любопытства.

– Он сам так сказал. – Ты посмотрел на меня как на умалишенную. – Великая ведьма с Вардё наложила на него проклятие. Я не просто так пришел в библиотеку. Мне нужны книги о темных ведьминских путях. В частности, я ищу «Демонологию» шотландского короля Якова. Она тебе не попадалась? Мы должны снять проклятие.

– Как снять проклятие? – спросила я.

– Молитвой и ревностным служением Господу, – ответил ты, выпрямившись во весь рост. Серебряный кант у тебя на камзоле сверкал в мягком послеполуденном свете. – Настоящая святость сильнее дьявольских козней.

Я посмотрела тебе в глаза и увидела в них убежденность и что-то еще. Что-то, чему я не знала названия. Еще ни один юноша не смотрел на меня так же прямо, как ты. Хотя, полагаю, как принц ты имел на то право. Я не отвела взора. Мне почему-то казалось, что ты должен видеть, как внимательно я тебя слушаю. Мои щеки горели, в груди стало тесно.

– Ты хорошая девочка, Анна? – спросил ты с легкой улыбкой.

Не найдя слов для ответа, я молча кивнула, и ты вернул мне книгу.

– Уж ты постарайся, Анна, – сказал ты, по-прежнему улыбаясь. – Постарайся быть очень хорошей, чтобы держать дьявола подальше.

В тот же вечер, за ужином из селедки и хлеба, я спросила у отца о недуге нашего короля.

Он ответил не сразу, сначала дождался, когда из столовой выйдет служанка.

– Его симптомы меняются каждый день. – Отец тяжко вздохнул. – В один день у него рези в желудке, в другой – спазмы в кишечнике. В третий – сильные боли в груди. Или голова болит так, что темнеет в глазах.

– Ты веришь, что он исцелится?

Мама нахмурилась, поскольку категорически не одобряла моего увлечения медициной; однако она не велела мне замолчать, ведь ей было известно, насколько крепкой была моя связь с отцом. Я была папиной ученицей. Во всяком случае, до тех пор, пока не появился Амвросий.

– Ты сама знаешь, дочь, что существуют болезни, чей исход лежит за пределами наших врачебных возможностей.

Мне так нравилось, когда отец говорил со мною как с равной, словно я и вправду была настоящим врачом. Я наслаждалась его вниманием и уважительным отношением, хотя мама снова нахмурилась и покачала головой.

Позже я случайно подслушала, как она говорила отцу:

– Не забивай Анне голову, Торстейн, а то она возомнит о себе невесть что. Девочке не пристало заниматься такими материями.

– Какой вред от знаний? – ответил он. – Я горжусь, что моя дочь обладает умом.

– Ты ошибаешься, муж. Боюсь, как бы ум не довел нашу дочь до беды.

Как оказалось, моя боязливая мама, давно упокоившаяся в плотной датской земле, была совершенно права.

Но вернемся к счастливому воспоминанию о том вечере за ужином с родителями, когда мне было тринадцать лет. Я хранила это воспоминание, точно маленькую свечу, крошечный огонек, согревавший мне сердце, когда судья Локхарт и его человек грубо тащили меня вверх по склону из гавани Вардё в крепость, сверкающую призрачной белизной в эту самую темную ночь моей жизни.

– И что это за болезни? – спросила я у отца.

– Помутнение рассудка. И другие недуги, что уродуют человеческий разум.

Мать тихо ахнула.

– Нельзя говорить такое о нашем короле, Торстейн. Это измена короне. Будь осторожен. Слуги могут услышать.

В своем собственном доме, рядом с любящими родителями я не испытывала страха. Они и вправду любили меня, и ни разу за все мое детство никто из них не поднял на меня руку.

– Я слышала разговоры о ведьмином проклятии, – прошептала я, не желая рассказывать о своей встрече с принцем. – Это правда, отец?

Я помню папин задумчивый взгляд, помню его глаза светло-серого цвета, мягкого, будто кроличий мех.

– Ну… – сказал он, огладив свою аккуратную бородку. – Если человек верит, что его прокляли, то, вероятно, так оно и есть.

Его ответ меня озадачил.

– Но такое возможно, чтобы великая ведьма с Вардё прокляла нашего короля Кристиана?

– Наш король в это верит, – все так же уклончиво ответил отец.

Все знали о Лирен Песчанке, великой ведьме с норвежского острова Вардё, прозванной так в честь морской птицы из дальних северных краев. О ней говорили, что ее темное колдовство накрыло злой тенью все Датское королевство. При одном только упоминании о Лирен Песчанке взрослые суровые мужчины тряслись от страха, словно она могла проникать в их сердца даже на расстоянии в тысячи лиг от севера до юга, извлекать на свет все их тайны и питаться крадеными мыслями и сокровенными желаниями.

Что подумали бы родители, если бы узнали, что я оказалась на том самом острове, где когда-то жила эта страшная ведьма и творила свое черное колдовство? Я благодарна судьбе, что они никогда не узнают об этом, ведь оба покинули сей бренный мир во время Великой чумы более десяти лет назад.

Не из желания ли отомстить за страдания и гибель отца ты покончил с Лирен Песчанкой, мой принц? Многие годы спустя, когда я уже жила в Бергене, я прочитала в газетах, что губернатор Финнмарка ее изловил и подверг праведному суду. В этих газетах, висевших на улицах для всеобщего обозрения, были подробно описаны – с картинками для неграмотных – все ее многочисленные преступление и непристойные сношения с дьяволом. Там говорилось, что Лирен Песчанка наколдовала великую бурю на Варангерском море и утопила торговые суда из Бергена. Именно Лирен Песчанка наслала на Датское королевство чуму и погубила множество невинных душ. Лирен Песчанка заслуживала строгой кары, и ты обрушил возмездие на ведьмину голову и отправил ее на костер. И теперь она будет вечно гореть в аду.

Дома, в моей библиотеке в Бергене, до сих пор хранится газета с изображением ведьмы Лирен Песчанки, привязанной к приставной лестнице, которую опускают в горящий костер. Нужно иметь немалое мужество, чтобы действовать так же решительно, как действовал ты, в борьбе против сил тьмы. Я осмелюсь сказать, что ты оказался смелее и сильнее собственного отца, ведь Лирен Песчанка при всей ее колдовской мощи не смогла наложить на тебя чары болезни.

Однажды, спустя много лет после нашей первой встречи, я спросила у тебя, за что Лирен Песчанка, великая ведьма с Вардё, так ненавидела твоего отца.

– За его праведность! – ответил ты. – Лирен Песчанка желает хаоса, ужаса и беззакония. Она хочет уничтожить монархию.

Чума и впрямь погрузила страну в пучину хаоса и ужаса.

– Но я с ней покончу! – заявил ты.

И спустя несколько лет ты, мой принц, так и сделал.

Ты говорил мне, что ведьм станет больше; что матери, впавшие в грех колдовства, сами отдают своих дочерей во власть дьявола. У меня не укладывалось в голове, как такое возможно, чтобы мать принесла свое собственное дитя в жертву Князю тьмы.

Там сильнее меня ранит твое предательство, мой король. Ведь ты отправил меня в те края, которых мы оба боялись больше всего на свете. В дикие земли, где процветает дремучее язычество и темное колдовство.

Когда передо мной отворились ржавые ворота крепости Вардёхюс, меня охватил жуткий страх: сердце бешено забилось в груди, и я испугалась, что потеряю сознание. Задыхаясь, я вцепилась в рукав своего грубого тюремщика, судьи Локхарта, и умоляюще проговорила:

– Нет, я не заслуживаю такой кары. Я невинная женщина!

Но он рявкнул в ответ:

– Замолчи. Еще одно слово, и тебе наденут железную маску. Будешь ходить как старая кляча с уздечкой во рту[2]. Да ты и есть старая кляча, и к тому же еще говорливая не в меру.

Я упала на колени во дворе мрачной крепости, над которой кружили черные вороны, словно насмехавшиеся надо мной. Мне не хотелось вставать.

Глава 4

Ингеборга

Голод. Тупая боль в животе Ингеборги всю долгую зиму 1661 года. Летом было полегче, они как-то справлялись. Вместе с Кирстен Ингеборга собирала водоросли и мидии на белом полумесяце пляжа у Эккерё. В одиночку она забиралась на скалы и крала яйца у чаек. Или же уходила в леса, ставила силки и ловила куропаток, а иногда даже зайцев. Мать не хвалила ее, просто молча брала у нее из рук маленькие трупики, иногда еще теплые, и шла их ощипывать или свежевать. Да, мать кормила своих дочерей. Она поддерживала в них жизнь; но не более того.

Короткое лето 1661 года закончилось быстро, пошли первые холодные дожди приближавшейся осени, Ингеборга и Кирстен занялись поиском последних в этом году грибов и ягод. Когда выпал первый снег, Ингеборга выкапывала коренья и мох, пока земля окончательно не замерзла. Им пришлось отдать всех овец, кроме одной, купцу Браше в счет долга за зерно, потому что отец не вернулся с уловом, и им было нечем платить.

Ингеборга предвидела тяжелую голодную зиму, ведь у них не было ничего: ни запасов сушеной рыбы, ни коровы или козы, а значит, и свежего молока. Осталась единственная овечка, которую Кирстен очень любила.

Голод. Дыра в животе. Непрестанная тупая боль, грызущая изнутри, как зубастая крыса. Вечно сухие губы. Ты облизываешь их постоянно, но они все равно тут же пересыхают. Пьешь воду от талого снега, чтобы наполнить желудок. Забываешься тяжелым сном и просыпаешься от сильной боли. Ингеборга почти ничего не ела. Все, что могла, отдавала сестренке. Но Кирстен все равно плакала целыми днями, изнывая от голода. Мать исхудала, стала сама на себя не похожа и бродила, как рыжеволосое привидение, по замерзшим болотам в поисках погибшего сына.

Соседи помогали по мере возможностей, но им самим было тяжко. Улов с каждым годом становился все меньше и меньше, словно рыба в море шла на убыль, а цены на зерно росли. Рыбакам приходилось отдавать ненасытным бергенским купцам все, что только можно, но этого все равно не хватало, чтобы обеспечить себя зерном для флатбрёда[3] и отложить что-то на корм животным.

Выбор был небогат: либо ты голодаешь, либо еще больше влезаешь в долги перед купцом Браше, который держал в кулаке всю деревню Эккерё.

Разумеется, его большой дом стоял на самом сухом, самом лучшем участке – на пригорке рядом с церковью. Ингеборга и ее семья жили на дальней окраине деревни, вблизи болот. Дверь их дома, как и всех остальных четырех домов на отшибе, выходила на общий двор с колодцем посередине и видом на море. Дома стояли так близко друг к другу, что всем было слышно, как стонут и кашляют соседи.

Дни тянулись мучительно медленно, голод давил тяжким грузом, так что у Ингеборги даже не было сил выходить на охоту. Скоро снова наступит лето, твердила она своей младшей сестренке, которая тихонечко всхлипывала рядом с ней. Кирстен, такая худенькая и хрупкая, таяла, словно снег под весенним солнцем. В ней почти не осталось красок, и только рыжие волосы – такие же яркие, как у матери, – еще не поблекли. Когда солнце растопит снег, говорила сестре Ингеборга, голод им будет не страшен. Она поставит силки и наловит в них дичи. На вересковых лугах будет много черники и много морошки. Море подарит им мидий. Надо только чуть-чуть подождать, и еды будет вдоволь.

Слухи об их бедственном положении добрались до соседней деревни. Рано утром в апрельское полнолуние 1662 года к ним пришла Сёльве Нильсдоттер, двоюродная сестра матери. Теперь, на исходе зимы, когда унялись суровые ветра и метели, Сёльве взяла обоих своих сыновей, встала на лыжи и проделала двухчасовой путь из Андерсби в Эккерё, чтобы привезти хоть немного продуктов родне. Мешок с провизией висел у нее за спиной, а младшего сынишку она пристегнула к груди под плотной курткой из оленьих шкур. Она явилась к ним с широкой улыбкой, хотя ей было трудно скрыть потрясение при виде сестры и племянниц, исхудавших за долгую зиму.

Сёльве, раскрасневшаяся с дороги, без приглашения вошла в дом. Ее старший сын крепко держался за длинную юбку матери и не отходил от нее ни на шаг. Она усадила младшего сынишку на стул, сняла с плеч мешок и разложила на столе гостинцы: большую стопку флатбрёда, сушеную рыбу для супа, птичьи яйца, сливки и молоко в бурдюках из тюленьей кожи.

– Давай и ты, Сигри, – сказала она, когда Ингеборга и Кирстен уже выпили по кружке молока и съели по кусочку сушеной рыбы. – Попей моего молока от самой лучшей коровы. Оно очень сладкое.

Сёльве налила в кружку пенистое молоко, протянула сестре и одобрительно улыбнулась, когда та стала пить.

– Спасибо, сестрица, – хрипло проговорила Сигри.

– Вот уж не за что, – хмыкнула Сёльве. – Ты бы сделала для меня то же самое.

Она достала со дна мешка маленький кусочек масла, завернутый в лоскут из тюленьей кожи.

– Это мой вам подарок. Свежесбитое масло, чтобы смешать его с рыбой для клиннинга[4]. Это же твое любимое кушанье, да, Ингеборга?

У Ингеборги заурчало в животе. В последний раз она ела клиннинг еще до гибели Акселя.

– Ты нас балуешь, – прошептала Сигри, глядя на масло, как на чистое золото.

– На самом деле, молока у нас много, – сказала Сёльве. – С тех пор как у нас поселилась племянница мужа, две наши коровы дают молока даже больше, чем давали бы все четыре. Хотя обе уже совсем старые.

На миг воцарилось молчание. Сигри подняла голову и пристально посмотрела на свою сестру.

– Какая племянница? – настороженно спросила она. – Марен Олафсдоттер?

– Да, она самая, – ответила Сёльве, вызывающе вскинув голову.

– Тогда мы не сможем принять твой подарок, Сёльве, – сказал Сигри, оттолкнув кусочек масла. – Мой сын утонул из-за ведьм. Я не могу…

– Ну говори глупостей, Сигри! Твоим бедным девочкам надо есть. Да, может быть, Марен немного… странная. – Сёльве облизнула губы. – Но она не ведьма.

– Она же дочь Лирен Песчанки! Ее мать сожгли на костре за колдовство, Сёльве! – Сигри понизила голос до шепота. – Как ты пустила ее к себе в дом?!

– Да меня и не спрашивали, – слегка раздраженно ответила Сёльве. – Стрикке сказал, что она будет жить с нами. – Она покачала головой и вздохнула. – У нее есть свои странности, да, но она очень мне помогает по дому. Будь у меня своя дочь, все было бы иначе. Но мальчишки, они такие… Все бы им бегать на улице в поисках приключений. А помогать матери по хозяйству им неинтересно.

Сигри взглянула на двух сыновей своей двоюродной сестры. Младший, Педер, еще совсем кроха, сидел на коленях у матери и жевал кусочек сушеной рыбы. Его пухлые щечки были румяными, как два спелых яблока. Старший, Эрик, пяти лет от роду, носился по маленькой хижине, гоняясь за Кирстен, которая поднялась из-за стола с новыми силами, подкрепившись рыбой и молоком.

Ингеборга видела, с какой болью в глазах мать глядит на мальчишек, наверняка вспоминая Акселя. Ей захотелось отвлечь ее от мрачных мыслей. К тому же было бы интересно побольше узнать об этой девушке, Марен Олафсдоттер.

– Марен что-то рассказывала о матери? – спросила Ингеборга у Сёльве.

Мать Марен Олафсдоттер, Маретта Андерсдоттер, была великой Лирен Песчанкой, предводительницей всех ведьм на острове Вардё. Ее проклятия сыпались, как ядовитые стрелы, не только на королевство Норвегию, но и на Данию тоже. Она наслала чуму, которая дошла аж до самого Копенгагена. Колдовскому искусству, а также целительскому ремеслу ее обучила саамка по имени Элли. Мать Марен обладала огромной силой, однако доподлинно никто не знал, кому она служит, тьме или свету, поскольку она не раз исцеляла захворавших детишек и спасала при сложных родах и мать, и младенца, но в то же время всем было известно, что это она, Маретта Андерсдоттер, вдова рыбака, жившая в крошечной хижине на острове Вардё со своей единственной дочерью Марен, подняла бурю на море и потопила корабль Йона Йонсона, купца из Бергена. Это была ее месть за погибшего мужа, который задолжал купцу много денег. Губернатор Вардё видел своими глазами, как она злорадно кружила над морем в облике черного буревестника и наблюдала за гибелью людей.

Ингеборге хотелось услышать больше историй о силах Лирен Песчанки. Это уж всяко поинтереснее мрачных рассказов о дьяволе и его искушениях, которыми пастор Якобсен потчует прихожан каждое воскресенье в церкви.

– Да, Ингеборга. Она только и делает, что говорит о своей знаменитой матери и ее небывалых способностях. – Сёльве хмыкнула. – Вот поэтому я не беру Марен с собой, когда собираюсь к кому-то в гости. Потому что не одобряю таких представлений о сестре моего мужа.

Ингеборга с любопытством подалась вперед.

– Но хоть что-нибудь она рассказывала о Лирен Песчанке?

Однако Сёльве отвлек малыш Педер, который принялся дергать ее за волосы, выбившиеся из-под чепца.

– Отпусти маму, негодник, – ласково проворковала она.

Ингеборга пощекотала мальчика под подбородком.

Он рассмеялся и отпустил волосы Сёльве.

Сигри резко поднялась из-за стола, так что стул скрипнул по полу. Ее лицо было печальным и хмурым.

– Нам пора заниматься делами, Ингеборга, – сказала она. – Спасибо, сестрица. Масло пусть остается у нас.

Ингеборга бережно взяла со стола кусок масла. Ей хотелось его облизать, словно она была кошкой.

Через два дня после визита Сёльве поднялась сильная буря, как бы предупреждавшая жителей прибрежной деревни, что весна еще не наступила. Зима не уступала свои права. Зима сердито обрушивала мокрый снег с градом на ветхие рыбацкие хижины. Море шумело и бушевало, и все жители Эккерё благодарили судьбу, что никто из мужчин не отправился на рыбалку.

Их домик из дерна и дерева содрогался от ветра. Кирстен прижимала к себе овечку и баюкала ее, как младенца. Буря не унималась несколько дней. Еда, которую принесла Сёльве, закончилась. Ингеборге надо было идти на охоту, но каждый раз, когда она пыталась открыть входную дверь, ветер буквально сбивал ее с ног. В отчаянии она предложила забить овечку, но Кирстен горько расплакалась.

– Нет. – Мать устало покачала головой. – Это наша единственная овечка. Буря скоро закончится, и ты сможешь пойти на охоту, Ингеборга.

На десятый день ветер наконец стих, и в деревне воцарилась почти неземная тишина.

Ингеборга лежала, прижавшись к сестре. Она так ослабла от голода, что едва могла пошевелиться. Мать сидела за столом, ухватившись двумя руками за край столешницы, словно стол был спасательным плотом, а она – моряком, потерпевшим кораблекрушение.

– Ингеборга, – хрипло прошептала она. – Пройдись по соседям. Может быть, у кого-то найдется чем поделиться.

– Я пойду на охоту, мама, – ответила Ингеборга, которая прекрасно знала, что соседи ничем не поделятся. Они сами в таком же отчаянном положении.

Она надела старую куртку Акселя и застегнула ее на все пуговицы. Потом заткнула за пояс охотничий нож, тоже оставшийся от брата, собрала все, что нужно для изготовления силков: веревку и большой круглый камень с отверстием в центре. Голод так истощил ее силы, что каждое движение давалось с огромным трудом, и подготовка заняла много времени.

Но когда Ингеборга уже собралась выходить, в дверь постучали.

Мать безучастно подняла голову и тихо проговорила:

– Может быть, Сёльве опять принесла нам еды.

Ингеборга открыла дверь. На пороге стояла вовсе не Сёльве с мешком продуктов. На пороге стоял мужчина. Сын купца Браше, Генрих.

Он был высоким и статным. Под его черным плащом Ингеборга разглядела зеленый камзол из дорогого сукна самого лучшего качества. Генрих Браше снял шляпу и вошел в дом, наклонив голову, чтобы не удариться о низкую притолоку. У него были карие глаза и густые каштановые кудри.

Мать испуганно вздрогнула и поднялась из-за стола.

– Ты жена Ивера Расмуссена? – спросил Генрих. Его речь разительно отличалась от привычного им диалекта, и ему пришлось дважды повторить вопрос, но мать Ингеборги все равно ничего не сказала.

Генрих пристально посмотрел на нее, и на мгновение Ингеборга увидела мать как бы глазами сына богатого купца. Мать исхудала за зиму, но все-таки сохранила плавные изгибы фигуры, а ее кожа, несмотря на суровую жизнь, была гладкой и чистой, без шрамов и оспин. Ее рыжие волосы – особая гордость матери – ниспадали на плечи каскадом яркого пламени. Словно почувствовав, что ее неприкрытую голову можно счесть непристойностью, мать Ингеборги поспешно надела чепец и заправила под него рыжие локоны.

Генрих Браше еще раз повторил свой вопрос.

И тогда мать ответила:

– Я вдова Ивера Расмуссена.

Генрих поморщился.

– Очень жаль это слышать. – Он тихонько откашлялся. – Но боюсь… – Он запнулся, и Ингеборга с изумлением поняла, что этот богатый купеческий сын нервничает рядом с ее матерью. – За ним остался немалый долг, – почти шепотом произнес Генрих, глядя себе под ноги. – А долги надо отдавать, как говорит мой отец.

У Ингеборги все оборвалось внутри.

У них не было ничего. Только одна-единственная овечка, питомица Кирстен.

Мать Ингеборги медленно шагнула вперед и раскинула руки. Она не умоляла. Ингеборга уже не раз видела, как это было с другими вдовами рыбаков: как они падали на колени и молили о милосердии, чтобы их не отправили в бергенский работный дом и на верную смерть. Чтобы их не выгнали из деревни как злостных должников. Чтобы им не пришлось умирать в стылой тундре. Нищенкам. Расточительницам. Безнадежно заблудшим женщинам и девчонкам.

– Что с меня взять, мастер Генрих? У меня нет ничего.

Купеческий сын неловко переминался с ноги на ногу. Потом поднял глаза и как будто застыл, не в силах оторвать взгляд от матери Ингеборги.

– Я попробую вам помочь. Сделаю все, что смогу, – сказал он, прикоснувшись к ее руке. – Я поговорю с отцом.

Ингеборга не знала, что ее поразило больше всего: столь вызывающе непристойный поступок Генриха Браше или поведение матери, не оттолкнувшей его руку. Мать просто стояла и смотрела на него в упор. Без мольбы и без страха.

Вот тогда-то и произошла окончательная перемена. Матери Ингеборги больше не было дела до того, что о ней могут подумать соседи. Какое это имело значение теперь, когда она потеряла и сына, и мужа?

Однако эта перемена была опаснее, чем представляла себе ее мать. Опаснее, чем казалось самой Ингеборге. Началом конца их семьи стал тот день, когда унялась буря, и Генрих Браше пришел к ним в дом и предложил помощь. Его слова растревожили мертвенное затишье выдохшихся ветров.

Слова, сказанные на погибель им всем: и самой матери, и Ингеборге, и Кирстен.

Глава 5

Анна

Спотыкаясь о высокие гребни заледеневшего снега, я вошла в крепость под пристальным взглядом двух солдат, что стояли на страже у ворот. Локхарт все-таки снял с меня цепи. Растирая затекшие запястья, я оглядела свой новый дом.

Справа высился замок, уходящий верхушкой в черное небо. Луна как раз выглянула из-за туч и облила серебристым светом его белокаменные стены. Я оказалась в небольшом внутреннем дворике, в центре которого располагался старый замшелый колодец. Слева виднелась еще одна замковая постройка с маленькой башней в окружении полуразрушенных зданий с просевшими дерновыми крышами.

Было трудно поверить, что это скопление ветхих строений и есть крепость здешнего губернатора – и сосредоточие твоей собственной власти в самых дальних пределах принадлежащего тебе северного королевства.

Горя нетерпением дать отдых уставшему телу, я направилась к замку; мне хотелось скорее согреться и лечь в постель.

Но Локхарт отдернул меня назад, как собаку на поводке.

– И куда это ты собралась?

Я растерянно обернулась к нему.

– Разве губернатор меня не ждет?

Локхарт рассмеялся жестоким смехом.

– Ты забываешься, узница. Тебе не место в губернаторском доме.

Он отвел руку с факелом в сторону, высветив из темноты длинное низкое здание с прогнившей дерновой крышей. Наверное, когда-то оно было белым, но его стены давно посерели. У меня сжалось сердце, когда я заметила, что из дымового отверстия в крыше не идет даже легкий дымок.

Локхарт велел одному из солдат расчистить снежный завал у двери.

– Хельвиг! – гаркнул он во весь голос и чертыхнулся, проклиная тупую девчонку за медлительность.

Из темноты в стороне замка выбежала молоденькая служанка, грубоватая с виду, неопрятная девица, и поспешно направилась к нам, то и дело поскальзываясь на льду, но не замедляя шаг, чтобы избежать гнева хозяина.

– Это Хельвиг, твоя горничная, – сказал мне Локхарт. – Будет тебе прислуживать.

Я стояла с высоко поднятой головой и смотрела прямо вперед, но все равно чувствовала на себе настороженный взгляд служанки. Локхарт открыл дверь в барак. Дверь не запиралась, на ней вообще не оказалось замка, что меня очень порадовало. Впрочем, радость была недолгой. Собравшись с духом, я неуверенно переступила через порог.

Внутри было темно. Меня встретил холод и смрад, наводящий на мысли, что раньше в этом бараке держали животных. Я отчаянно всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть хоть какой-то проблеск света. От одной мысли о том, что мне придется жить в тесном каменном помещении без окон, сердце сжималось от ужаса. Я ничего не увидела, но успокоила себя тем, что сейчас ночь.

Все мое тело протестовало, я не могла заставить себя сделать еще один шаг вперед. Я обернулась к своему тюремщику, стоявшему в дверном проеме, и попыталась расправить плечи, выпрямившись во весь рост. Хотя я высокая женщина, Локхарт все равно возвышался надо мной.

– Я не могу здесь оставаться, – сказала я. – Здесь грязно и холодно.

Солдат прекратил разгребать снег, а служанка Хельвиг потрясенно застыла, широко распахнув глаза. Очевидно, им еще не приходилось видеть заключенных, позволявших себе разговаривать с Локхартом в таком тоне. Но, как ты знаешь, я не обычная узница.

Локхарт грубо схватил меня за плечи и так резко развернул в сторону двери, что у меня перехватило дыхание. Он вытянул свою огромную руку и указал на крошечную земляную хибарку на другой стороне двора. В ней не было окон, лишь одна узкая дверка с тяжелым засовом снаружи, и даже издалека от нее веяло ужасом и отчаянием.

– Если вам здесь не нравится, фру Род, могу отправить вас в ведьмину яму, – сказал Локхарт, издевательски обращаясь ко мне на «вы». – Дьявол не дремлет, но и мы начеку. Мы как раз ищем его приспешниц. Может, вы – первая, кого мы нашли?

Я потрясенно уставилась на него, чувствуя, как во мне закипает ярость. Я такая же ведьма, как и он сам, и я уже собиралась высказать наглецу все, что думаю.

Но тут Хельвиг потянула меня за рукав.

– Пойдемте, госпожа. Я разожгу огонь в очаге.

Я брезгливо оттолкнула ее руку. Мало ли какую заразу подхватишь от такой неопрятной и грязной девицы?!

– Хорошо, – сказала я Локхарту, словно сама приняла решение. Не хотела, чтобы он увидел, как сильно я уязвлена. Не хотела давать ему лишнего повода для злорадства.

Я развернулась и по-хозяйски велела солдату, несшему мой аптекарский сундучок, быть осторожнее с ценным грузом. Изо всех сил стараясь не выдать своего отчаяния, я прошла вглубь этого мрачного обиталища, которое станет моим новым домом.

Я сидела у крошечного очага, прижимая к носу надушенный платок, и наблюдала, как Хельвиг подбрасывает в огонь мелкие комочки торфа. Огонь разгорался, мои окоченевшие члены потихонечку отогревались, и ко мне возвращалось присутствие духа.

Я начала понимать, почему ты сослал меня на этот дикий далекий остров.

– Да, мой король, – прошептала я себе под нос, памятуя о словах Локхарта о ведьмах с северных земель и о своей собственной встрече со странной девушкой в плаще из перьев.

Хотя ты, Фредерик, Божьей милостью король Дании и Норвегии, поставленный править над нами, простыми смертными, смело противостоял влиятельным вельможам, что оспаривали твое право на трон, и не уклонился от битвы со шведами, дабы вернуть себе свои владения, у меня возникло смутное подозрение: несмотря на грандиозный спектакль с сожжением Лирен Песчанки, ты, мой король, тоже втайне боишься темного женского колдовства, как боялся его твой отец.

Ты отправил меня в Вардё, потому что здесь необходимо присутствие женщины, беззаветно преданной короне; женщины, способной исполнить твою королевскую волю? Женщины, более верной тебе, чем твоя собственная жена? Женщины, обладающей острым умом и упорством?

Я и есть эта женщина, да? И я никогда не отступлюсь от возложенной на меня миссии.

Локхарт говорил, что дьявол не дремлет и собирает свою когорту, дочерей и сестер великой ведьмы Лирен Песчанки, которая прокляла твоего собственного отца и свела его в могилу. Эти ведьмы наслали чуму на все наше северное королевство, опустошили Копенгаген, Христианию и Берген и до сих пор угрожают тебе, мой король.

Не замышляют ли они наслать новую чуму, подобную предыдущей, что отняла у меня почти все?

Этих гнусных пособниц зла следует искоренить раз и навсегда. Да, теперь я понимаю: мое изгнание было уловкой, представлением, не так ли?

Я не узница, но солдат с тайным заданием от командира.

Я избавлю тебя от ведьм, мысленно поклялась я тебе, сгорбившись у очага. И ты вернешь мне свободу. Глядя на пламя, я снова видела себя в твоих нежных объятиях, мой король, наши сердца бились рядом, и ты запечатлел поцелуй на моем лбу.

Я представляла, как это будет.

– Я прощаю тебя, – скажешь ты и возьмешь в ладони мое лицо.

И я тоже тебя прощу, мой король.

Глава 6

Ингеборга

Золотистые кусочки масла, крынки со сливочным сыром и кувшины с пенящимся молоком от коров Генриха Браше. Горы сладких лефсе[5] с сахаром и корицей, испеченные вдовой Крёг, которая служит у Браше кухаркой. Сельдь, обжаренная на сливочном масле. Сушеная треска для бульона. Свежая рыба! Пойманная с корабля старшего Браше, на котором он сам и его сын ходят по морю до самого Бергена, где ведут торговлю с купцами со всего света. Из последних поездок в Берген Генрих привозит матери Ингеборги подарки: маленький горшочек кристаллической соли, похожей на затвердевшие снежинки, или желтую пряность, произведенную на далеком Востоке. Однажды Сигри добавила ее в суп, и у них у всех жутко горело во рту. Кирстен выбежала на улицу и принялась есть снег, чтобы унять жжение, с мать с Ингеборгой над нею смеялись.

Ингеборга каждый раз вспоминала погибшего брата и его обещание стать купцом. Как было бы славно, если бы эти подарки привозил матери Аксель!

Но Ингеборга уже так давно не видала материнской улыбки, так давно не слышала ее смеха. Этот смех был таким легким и звонким, будто мать молодела на несколько лет каждый раз, когда к ним приходил Генрих Браше. Такие улыбки таили в себе опасность, но Ингеборга все равно была рада подаркам. Она с удовольствием ела горячее пряное варево, уже зная, что если есть его медленно, ложка за ложкой, то можно распробовать, как эта странная восточная приправа дополняет вкус соленого бульона из сушеной трески.

Самым ценным из всех подарков был мешок зерна. Мать напекла много-много флатбрёда. Ингеборга даже не помнила, когда у них в кладовой было столько запасов.

Бывало, мать исчезала из дома на несколько часов, и Ингеборге приходилось одной перетирать рыбьи кости в муку, чтобы накормить овечку, набирать воду в колодце и поддерживать огонь в очаге. Когда мать возвращалась, Ингеборга всегда замечала в ней перемену: она тихонечко напевала себе под нос, меньше бранила своих дочерей, меньше горевала. Однажды она пришла с синей лентой в рыжей косе. И не выплетала ее еще несколько дней. Ингеборга не раз наблюдала, как мать рассеянно гладит ленту и смотрит на дом Генриха Браше на вершине холма за деревней.

Какие несбыточные мечты она лелеяла в своем сердце?

Чем больше подарков приносил Генрих Браше, тем отстраненнее и холоднее становилась их мать. И не только по отношению к дочерям, но и по отношению к соседям. Ингеборга видела, как косо смотрят на маму другие женщины, когда она идет за водой к колодцу. Она слышала, что сказала матери вдова Крёг, заметив синюю ленту в ее волосах:

– Осторожнее, девочка. Ты играешь с огнем.

Вскоре слухи дошли до соседей деревни Андерсби, а значит, и до Сёльве Нильсдоттер, двоюродной сестры мамы. Когда снег начал сходить, Сёльве четыре часа пробиралась по заболоченной земле из Андерсби в Эккерё с тяжелой корзиной с сушеной рыбой, флатбрёдом и маслом, которое, как она сообщила с порога, буквально вчера сбила племянница ее мужа, Марен Олафсдоттер. На этот раз Сёльве пришла одна, оставив сыновей под присмотром Марен.

Ингеборга сразу же принялась делать клиннинг, попутно прислушиваясь к разговору тети с матерью.

– Будь осторожнее, сестрица, – прошептала Сёльве. – У него есть жена.

Ингеборга слизнула масло с кончиков пальцев. Даже масло от тучных коров купца Браше было не таким вкусным, как масло, сбитое таинственной Марен Олафсдоттер. Она посмотрела на маленький горшочек с жирными и как будто воздушными сливками. И невольно облизнула губы.

– Он приносит еду, – прошептала в ответ ее мать. – И даже такую, которую я никогда в жизни не ела! Как я могу отказаться от таких щедрых даров?

– А что ты даешь ему взамен?

Между сестрами воцарилось долгое и напряженное молчание.

– Это не твое дело, Сёльве Нильсдоттер, – вполголоса проговорила мать.

– Мы с тобою родня, – отозвалась Сёльве. – Значит, это и мое дело тоже. Как можно быть такой глупой?! Хочешь нажить себе врага в лице его жены?

– Она ничего не знает, – прошептала Сигри. – К тому же это был брак по расчету. Она его старше на много лет.

– Тем более лучше не злить ее, Сигри, – сказала Сёльве. – Если тебе одиноко, то есть немало свободных и холостых рыбаков, которые с радостью возьмут тебя в жены.

– Нет, – воскликнула Сигри. – Я никогда больше не выйду за рыбака. Никогда!

Ингеборга поставила блюдо с клиннингом на стол.

– Сходи за Кирстен, – велела ей мать. – Она где-то на улице. Присматривает за овечкой.

Ингеборга нехотя пошла к двери и успела услышать, как Сёльве с жаром проговорила:

– Подумай о собственных дочерях, Сигри. Обо мне и моей семье. Ты подвергаешь опасности всех нас.

– Это еще почему? – В голосе матери звучала растерянность.

– Потому что для матери Марен на острове Вардё все началось точно так же. Губернатор сказал, что она его приворожила. И ее обвинили в колдовстве.

Ингеборга замерла на пороге. При слове «колдовство» у нее сжалось сердце.

Сигри хлопнула рукой по столу.

– Как у тебя только язык повернулся такое сказать обо мне?! Ведь именно ведьмы погубили моего мальчика!

Ингеборга обернулась и увидела, что Сёльве ласково прикоснулась к руке ее матери.

– Я говорю не о тебе. Но неужели ты не понимаешь, сестрица, что другие именно так и скажут? Что ты его околдовала!

Мать издала невеселый смешок.

– Все как раз наоборот, – сказала она и умолкла, увидев, что Ингеборга так и стоит на пороге. – Ты чего встала? Тебе было велено сходить за сестрой, Ингеборга.

Кирстен сидела на куче торфа, в грязном переднике, и щекотала живот своей маленькой овечке, которую назвала Захарией, хотя это была самочка.

Когда они с Ингеборгой вернулись в дом, Сёльве уже собиралась уходить. В этот раз прощание двоюродных сестер было не таким теплым, как обычно.

Разминувшись с Сёльве в дверях, Ингеборга заметила у нее на щеке старый поблекший синяк. Все давно привыкли к синякам и шишкам Сёльве. Два года назад Сёльве однажды пришла к ним с подбитым глазом, и Ингеборга спросила у мамы, что с ней случилось. Сигри нахмурилась, покачала головой и сказала, мол, Сёльве лягнула корова во время дойки. Ингеборга знала, что это неправда.

Когда Стрикке уходил в море, корова никогда не лягала Сёльве.

Кирстен издала радостный возглас, когда мать поставила на стол блюдо с клиннингом, приготовленным Ингеборгой. Они прочитали короткую молитву, и Кирстен принялась за еду, потихонечку скармливая овечке лакомые кусочки. Мать то ли и вправду этого не замечала, то ли ей было все равно.

Ингеборга буквально физически ощущала, как внутри нарастает тяжелый страх. Она совсем поглупела от голода. Она даже и не задумывалась, чем опасны подарки Генриха Браше: ее мысли сделались вялыми от сытости, от удовольствия видеть, что на щеках у Кирстен появился румянец, и она больше не плачет, засыпая с пустым ноющим животом.

Она разленилась. Она и думать забыла о том, что собиралась пойти на охоту.

Вечера были долгими, свет на небе держался до самой ночи, солнце поздно опускалось за горизонт и рано всходило на следующий день.

Ингеборга поднялась из-за стола, хрустя последним кусочком клиннинга, и принялась собирать свой охотничий инвентарь.

– Ты куда собралась на ночь глядя? – спросила мать.

Ингеборга надела куртку Акселя.

– Хочу поставить силки.

– У нас дома вдоволь еды, – нахмурилась мать. – Генрих Браше принес нам зайца.

– Лучше верни его, мама, – сказала ей Ингеборга.

Мать широко распахнула глаза, но ничего не сказала в ответ.

Ингеборга шла вдоль побережья, по песчаному пляжу. Холодные волны Варангерского моря неспешно набегали на берег. Ингеборга мечтала о лете. Как хорошо было бы пробежаться по мягкому песку босиком! Как раньше с Акселем.

Она свернула к болотам и зашагала по топкой земле, хлюпавшей под ногами, обутыми в крепкие сапоги. Снег уже таял, и промерзшая земля не успевала впитывать ледяную влагу. Ингеборга шла медленно, ей приходилось следить за тем, чтобы не забрести в настоящие болото, из которого можно и вовсе не выбраться.

Она прошла через топь и добралась до редколесья между болотом и внутренним фьордом. У нее было стойкое ощущение, что за нею следят, но, оглянувшись, она не увидела ничего подозрительного – лишь бескрайнее небо, пронизанное бледным светом, и темные тучи, нависшие над землей.

Как только она вошла в лес, начался снегопад вперемешку с дождем. Ингеборга надвинула шапку Акселя пониже на лоб. Тугой, плотный воздух холодил щеки, но здесь, в тишине зимнего леса, хотя бы не было ветра. Ингеборга ступала медленно, глядя в землю.

Под деревьями еще лежал снег. Ингеборга присела на корточки, высматривая звериные следы. У нее вновь возникло ощущение, что за ней наблюдают. По спине пробежал холодок, внутри все напряглось. Она встала и медленно повернулась кругом, но не увидела ни единой живой души.

Где-то над ней хрустнула ветка. Ингеборга подняла голову и увидела большую ворону, сидевшую на высокой березе. Тонкие ветки раскачивались под тяжестью птицы.

– Кыш, – крикнула Ингеборга. Ей стало как-то не по себе под пронзительным вороньим взглядом.

Однако ворона не улетела.

Ингеборга сгорбила плечи и, стараясь не думать о странной птице, снова принялась искать следы на снегу. В лесу уже сгущались ночные тени, стволы берез выделялись из сумрака тонкими белыми линиями.

Наконец Ингеборга нашла характерные отпечатки заячьих лап. Она подобрала палку, быстро заострила ножом ее кончик и со всей силы воткнула в твердую землю. Обвязав палку леской, прикрепила к ней силки, сделанные из рыболовной сети, такой грубой, что можно было порезать пальцы. Ингеборга пристально оглядела свою работу. Да, это было хорошее, открытое место. Здесь заяц мог набрать скорость и не заметить ловушку. Будем надеяться, к завтрашнему утру ее усилия вознаградятся. Ингеборга поставила еще несколько силков рядом с заячьими следами, молясь о том, чтобы назавтра хотя бы в одну из ловушек попалась добыча.

На обратном пути она все-таки глянула на верхушку березы, где сидела ворона, но той уже не было. Но Ингеборга все равно чувствовала на себе ее тяжелый, пристальный взгляд. Выйдя из леса, она припустила бегом. С неба густо летел мокрый снег. Землю окутала непроглядная тьма, и теперь рядом не было Акселя. Некому было поддерживать в ней отвагу.

На следующий день Ингеборга проснулась с утра пораньше, и небо уже было светлым. Она быстро оделась и пошла в лес, полная радостного предвкушения. Если ей удалось поймать зайца, она вернется домой с добычей, и тогда матери будет легче отказаться от продуктовых подарков Генриха Браше. Но одна мысль не давала покоя, и, как бы Ингеборга ни гнала от себя эту мысль, та все равно возвращалась. Потому что в глубине души она чувствовала и знала: Генрих Браше может прийти к ним с пустыми руками, а ее мать все равно выскользнет в ночь, и ее тень промелькнет по деревне, залитой светом луны, и поднимется по склону холма прямо к дому Браше.

Было еще очень рано, и Ингеборга чувствовала себя первым проснувшимся человеком на всем белом свете. В животе у нее заурчало: она так торопилась проверить ловушки, что даже забыла позавтракать. Но когда она подошла к тому месту, где поставила первые силки, ее ждал неприятный сюрприз: мало того что никаких тебе пойманных зайцев, так и палки выдернуты из земли, а самих силков нет и в помине. Она проверила все остальные ловушки, и все они были разрушены.

Ингеборга совсем растерялась. Как же так? Почему?

Никто в их деревне не стал бы портить чужие силки.

Внезапно ей снова почудилось, что за ней наблюдают.

Она подняла глаза и испуганно вздрогнула. Прямо перед нею стояла девушка. Вроде бы ровесница Ингеборги, хотя значительно выше ростом. У нее были черные волосы, густые и спутанные, как приморский папоротник-орляк. Глаза – зеленые, как лед глубокого фьорда. Кожа – коричневатая, как соленая болотная вода. Хотя Ингеборга никогда с ней не встречалась, она точно знала, кто это такая: Марен Олафсдоттер, странная племянница Сёльве. С тех пор как Марен поселилась у дяди и тети прошлой зимой, по всей округе ходили слухи, что настоящим ее отцом был не бледнолицый рыбак Олаф Могенсон, а какой-то пират с Варварийского берега[6]. Олаф, утонувший два года назад, был проклят собственной женой-прелюбодейкой. Аксель погиб в ту же самую бурю. В бурю, которую, по утверждению матери Ингеборги, подняли ведьмы.

И мать Марен была их предводительницей.

Ингеборге не раз доводилось слышать, как соседки шептались о Марен. Мол, она точно такая же, как ее мать. Ведьмино отродье, и сама тоже ведьма. И вот теперь эта высокая смуглая девушка стояла перед ней, и ее пристальный взгляд очень напоминал взгляд вчерашней вороны. Хмурый и осуждающий. Но чем перед ней провинилась она, Ингеборга?

Марен шагнула к ней, и Ингеборга с изумлением увидела, как маленький белый заяц у нее за спиной спрыгнул с тропинки и скрылся в лесу.

– Как я понимаю, это твое. – Марен подняла руку, в которой держала один из силков Ингеборги. Серебристая рыболовная сеть ярко блеснула в утреннем свете.

– Ты зачем…

Ингеборга ошеломленно умолкла, когда Марен вынула из кармана передника острые ножницы и принялась кромсать сеть на мелкие кусочки.

– Эй! – Ингеборга в ярости бросилась к ней. – Да как ты смеешь?

Марен взмахнула ножницами, как бы предупреждая, чтобы Ингеборга держалась от нее подальше и не лезла под лезвия. Последние кусочки бывшего силка осыпались на землю, как мелкий снег.

– Вот, так-то лучше, – улыбнулась Марен. – Я пришла как раз вовремя.

– Мне нужен был заяц, чтобы накормить семью. – Ингеборга с досадой пнула палку, оставшуюся от ловушки. – Кто дал тебе право мешать мне охотиться и портить мое имущество?

Марен склонила голову набок.

– Не надо так огорчаться, – сказала она, убирая ножницы обратно в карман.

– Ты когда-нибудь голодала так сильно, чтобы объедать мох с камней? – хрипло проговорила Ингеборга.

– Да, было дело, – усмехнулась Марен. – Но если уж ты охотишься, то должна думать и о последствиях.

– Это был просто заяц!

Марен, похоже, нисколько не беспокоила злость Ингеборги. Она по-дружески протянула ей руку.

– Пойдем со мной. Я тебе покажу.

Глава 7

Анна

Я держалась за свою веру, но это было непросто. В моем новом жилище – у меня не поворачивается язык называть домом этот унылый барак! – слишком темно. Хотя с приходом весны световой день здесь, на севере, длится долго, в промозглых стенах этого убогого каменного обиталища мрак царит постоянно. Мое сердце сжимается каждый раз, когда я вспоминаю свой просторный и светлый дом в Бергене и все те удобства, которыми я пользовалась не задумываясь и принимала как должное.

К тому же, как сообщила мне Хельвиг, последний обитатель моей нынешней тюрьмы – ссыльный священник из Ругаланна – умер буквально неделю назад на той же самой кровати, где теперь предстояло спать мне.

Тем не менее в первый мой вечер на Вардё я так сильно устала после трудной дороги, что могла бы уснуть на земляном полу у чадящего очага. Однако Хельвиг увела меня в мрачную спальню.

Кровать с потрепанным пологом и покрывалами из зловонных звериных шкур казалась реликтом древних времен.

– Это свежее постельное белье? – спросила я у Хельвиг, памятуя о старом священнике, умершем на этом ложе.

– Конечно свежее, – обиженно проговорила она. – Энгельберт под конец стал ходить под себя. – Она сморщила нос. – Мне пришлось все вычищать и менять постель.

Глядя на ее грязные руки и сероватый передник, я усомнилась в ее усердии. Запах, стоявший в спальне, напоминал смрадный дух в некоторых домах, где люди умирали от чумы. В бледном свете свечи, что держала в руках горничная, я разглядела в стене небольшое окошко, занавешенное лоскутом странной плотной материи, похожей на рыбью кожу. Я подошла к окну и приподняла занавеску.

– Там, на полке, есть палка, чтобы ее подпереть, – сказала Хельвиг, но не предложила помочь.

Я осторожно подперла заслонку палкой, и в комнату хлынул живительный свежий воздух.

– Будет холодно, – предупредила меня Хельвиг. – Лучше закройте.

Пламя ее свечи трепетало на ледяном сквозняке.

Но под лившимся в комнату светом полной луны я воспрянула духом. Только теперь я заметила большой сундук в углу спальни и задохнулась от радостного потрясения.

– Что это? Откуда? – спросила я, указав на сундук дрожащим пальцем.

– Его привезли на санях перед последней бурей. – Хельвиг понизила голос до хриплого шепота: – Я думаю, это от короля!

Я опустилась на колени и открыла сундук. Мои руки тряслись в предвкушении. Сверху лежало сложенное письмо со сломанной печатью. Письмо с указаниями губернатору Финнмарка, что я должна получить все содержимое данного сундука в целости и сохранности. Внизу стояла твоя королевская подпись. Отложив письмо в сторону, прямо на потрескавшиеся половицы, я принялась разбирать твои дары. Хельвиг с благоговением наблюдала за мной. Я уверена, что она никогда в жизни не видели таких роскошных вещей.

Ты прислал мне белоснежное белье, накрахмаленное до хруста: три чепца, несколько нижних юбок – одна с большими карманами, – три воротничка со шнуровкой, две ночные рубашки и три сорочки с высоким стоячим воротником, чтобы надевать их под атласные платья, которых было два: одно голубое под цвет моих глаз и одно черное для торжественных случаев. И это было еще не все! В сундуке я нашла теплый корсет из буклированной красной шерсти, темно-синий кушак и нарядный корсаж, украшенный черными розами на золотом фоне. Меховую муфту, меховую накидку и шляпу со страусиным пером. Пару домашних туфель из золотой парчи и пару выходных туфель, темно-синего цвета с черными шелковыми розами. И еще – башмаки на деревянной подошве, грубые, но наиболее полезные в моем положении.

Помимо одежды в сундуке обнаружилось маленькое ручное зеркальце, инкрустированное перламутром, пузырек с розовой водой и флакончик розового масла, который я сразу открыла и поднесла к носу, чтобы перебить зловоние, царившее в спальне. В самом низу стоял деревянный ларец, наполненный свежими лимонами, а рядом с ним лежала завернутая в бумагу сахарная голова, нисколько не раскрошившаяся в дороге.

Каждый раз, запуская руки в сундук, я находила все больше и больше сокровищ: флягу с женевером[7], пакетик засахаренного миндаля, две книги в дополнение к моей потрепанной Библии и Новому Завету в переводе Педерсена: «Демонология» короля Якова и новейший труд Расмуса и Томаса Бартолинов, датских врачей, которыми я восхищалась.

Твой выбор книг показался мне противоречивым, поскольку одна из них представляет собою теологические рассуждения о классификации демонов и видов колдовства, а вторая – научный трактат. «De nivis usu medico observationes variae». Различные наблюдения о медицинском использовании снега. Или ты просто хотел надо мной подшутить? В моей новой обители будет достаточно снега, да и ведьм тоже в избытке.

Последний предмет в сундуке был жестокой насмешкой, не так ли? Я взяла в руки свиток пергамента – плотного, кремового, наивысшего качества. Однако ты не прислал ни чернил, ни пера, мой король. В глубине души я понимала, что их отсутствие отнюдь не случайно.

Я совсем растерялась, не понимая, что означают твои дары. Может быть, это был знак, что меня скоро помилуют? Или же, наоборот, твой последний прощальный подарок? Может быть, ты действительно надо мной насмехался, подарив мне красивые наряды, которые мне просто некуда надевать в этом проклятом месте моего изгнания, и пергамент, на котором я не смогу ничего написать? Я боялась, что эта последняя догадка была самой верной, потому что ты сильно переменился, как я обнаружила, когда мы с тобой виделись в последний раз. Наверное, так всегда и бывает, когда принц становится королем: он отрекается от сострадания ради власти; теперь он стоит выше всех и не желает выслушивать жалобы простых смертных.

Я взяла с собой в ссылку только платье, которое было на мне, мамин жемчуг, зашитый в подол для сохранности, и свой аптекарский сундучок, без которого никогда не уезжала из дома. Как же я была рада, что взяла его в Копенгаген, ведь я не могла даже предположить, что не вернусь домой в Берген.

Моя радость от твоих нежданных даров быстро сменилась горестными размышлениями. Мне вдруг подумалось, что ты прислал мне сундук, полный всего, что я так любила, из-за чувства вины, и теперь, успокоив свою совесть, постараешься и вовсе забыть о моем существовании.

Вонь, стоявшая в комнате, была невыносимой. Я опять поднесла к носу флакончик с розовым маслом, вдохнула поглубже и открыла свой аптекарский сундучок. Его содержимое всегда действовало на меня успокаивающе.

Я вынула из сундучка пучок сушеного розмарина из моего бергенского сада.

Хельвиг с подозрением покосилась на травы, но ничего не сказала.

– Дай мне свечу, – велела я.

Я подожгла розмарин и прошлась с ним по комнате, чтобы окурить ее всю ароматным дымком. Хельвиг настороженно за мной наблюдала.

– Лучше бы Локхарту об этом не знать, – сказала она, покачав головой. – Он решит, что это колдовство.

– И будет не прав, – ответила я. – Я не раз использовала эти травы, когда очищала дома больных чумой.

При слове «чума» Хельвиг встревожилась еще пуще. Она поставила свечу на маленький столик у кровати.

– Я буду рядом, в соседней комнате, – сказала она и поспешно ушла.

Я ждала, что меня пригласят в губернаторский дом для знакомства, но прошла целая неделя, а губернатор не спешил слать приглашение. Меня оскорбляла его неучтивость, но одиночество тоже тяготило. Всю неделю я не общалась ни с кем, кроме Хельвиг, простой служанки, которую мне каждый раз приходилось упрашивать, чтобы она присоединилась ко мне в ежедневной молитве, и с которой мне было не о чем поговорить.

Весна вступала в свои права, долгие часы темноты сокращались, и светать начинало уже в середине ночи. Когда снег растаял, все вокруг сделалось тусклым и серым. Каждое утро я поднимала заслонку на окне своей спальни и смотрела на размокшую грязь в тех местах, где еще недавно лежал плотный снег. С наступлением весны на Вардё непрестанно шел дождь. Я просыпалась при блеклом унылом свете, не становившемся ярче на протяжении всего дня. Я поняла, что скучаю по чистому белому снегу и ясному небу в россыпи звезд, каким оно было в ночь моего приезда.

Прожив столько лет в Бергене, я привыкла к дождю. В городе дождь мне даже нравился: нравилось смотреть на мокрые булыжные мостовые, мерцающие в сребристом от влаги свете, нравилось сидеть у камина и слушать, как капли барабанят по крыше. Шум льющейся воды придавал дому уют. Но здесь, на севере, дождь был суровым и ожесточенным. В нем не было никакой красоты.

Я могла бы погрузиться в беспросветную меланхолию и потерять всякую надежду, как это, возможно, произошло с тем старым священником, умершим в моей постели, но это совсем не мой путь. Ты знаешь сам: я упряма, как горная коза, – и я составила распорядок на каждый день, назначив себе обязательные занятия.

Каждое утро я начинала с молитвы, как и пристало набожной христианке. Большую часть своей жизни я просила Господа услышать мои смиренные жалобы, и у меня хорошо получалось молиться, но теперь, стоит мне сцепить руки в замок, у меня в голове начинают роиться вопросы, отвлекая от благочестивых молений.

Мне хотелось бы узнать у тебя, Фредерик, каково тебе быть королем, абсолютным монархом по воле Божьей. Слышит ли добрый Господь каждую из твоих королевских молитв?

И все же в нашу последнюю встречу я не сумела разглядеть твою божественную природу, потому что ты сжимал губы в тонкую линию, а твои глаза были темными и жестокими. Я вспоминаю твой сумрачный холодный взгляд и не понимаю, отчего же ты смотрел на меня вот так, и твой образ преследует меня, когда я молюсь, и мне приходится крепко зажмуривать глаза и петь псалмы во весь голос, чтобы прогнать его из головы.

После молитвы я читала Хельвиг отрывки из Библии. Я хорошо читаю вслух, и мне самой было в радость заняться образованием этой девочки.

Моя служанка была в восторге от полчищ саранчи в Книге Исхода, ей пришелся по вкусу суровый, не знающий милосердия Бог из Ветхого Завета, а я находила себе утешение в историях об Иисусе Христе, сыне Божьем. Сорок дней и сорок ночей он бродил по пустыне, но, боюсь, мое собственное изгнание продлится гораздо дольше.

Когда церковный колокол отбивал полдень, мы ели похлебку и пили эль. На десерт я съедала ломтик лимона, посыпанный сахаром.

Когда Хельвиг впервые увидела, как я ем лимон, она удивленно уставилась на меня.

– Что это такое?

– Лимон.

– А это что, сахар? – с благоговением прошептала она и облизнула губы.

– Это для утонченного вкуса, – сказала я, повернувшись к ней спиной.

Я не дала ей ни кусочка, потому что эти лимоны и сахар так же дороги мне, как и жемчуг, зашитый в подол моего платья.

После молитв и чтения Библии я садилась за книги, которые ты мне прислал.

Я уже читала «Демонологию» короля Якова. Я знаю, что эта книга была написана еще до моего рождения, и я согласна далеко не со всеми предложенными в ней методами. Король Яков утверждает, что ведьму надо пытать, чтобы добиться от нее правды, но я сама не одобряю такой подход, варварский и беззаконный в наше просвещенное время.

Закончив чтение, я занималась ревизией содержимого аптекарского сундучка и каждый раз тяжко вздыхала, глядя на свои запасы лекарственных трав. Как мне их пополнять в этом холодном бесплодном краю?

Иногда я ходила в прачечную вместе с Хельвиг и наблюдала, как она стирает мое постельное белье, натирая его березовым щелоком. Я вдыхала горячий пар, наслаждаясь теплом от нагретой воды, и посыпала белье сушеной лавандой из своих запасов.

Каждый день, ближе к вечеру, я совершала прогулку по крепостному двору, независимо от погоды. В сильный дождь я надевала плащ и ступала по размокшей грязи в своих новых башмаках на высокой деревянной подошве. Сравнивая это место с твоим столичным дворцом и его обширными территориями, я понимала, что сей мрачный анклав твоей власти в крайних северных пределах твоих владений вряд ли можно назвать собственно крепостью. Я считала шаги от моего тюремного барака до прачечной и солдатской казармы. До сторожки у наглухо закрытых ворот. До замка, где жил губернатор. Окна в замке были сделаны из стекла, но в них никогда не было света, разве что в одном или двух иногда пробивался слабый огонек. Время от времени я видела стражников у ворот, но их было так мало… Весь гарнизон крепости Вардёхюс состоял из шести солдат, призванных сражаться со злом на студеном севере.

Последним зданием, мимо которого я проходила, завершая свой круг по двору, была ведьмина яма. От хибарки падала длинная густая тень – или мне так казалось под серым дождем, – и от одного только вида этой мрачной постройки без окон у меня пересыхало во рту, а сердце сжималось. Но не от страха, а от предвкушения.

Сейчас ведьмина яма пустует, но я знаю, что пустовать ей осталось недолго.

Глава 8

Ингеборга

Марен вывела Ингеборгу из леса в дикую тундру с другой стороны. Еще никогда в жизни Ингеборга не отходила так далеко от родной деревни.

– Куда мы идем? – спросила она и ускорила шаг, стараясь не отставать от Марен.

– Хочу тебе кое-что показать.

Снег уже почти растаял, земля размякла и превратилась в тяжелые комья, налипавшие на сапоги Ингеборги. Наконец они остановились, и Марен приложила палец к губам, призывая к молчанию. Она крадучись шагнула вперед, стараясь ступать как можно тише. Ингеборга тихонечко двинулась следом.

Под выступом скалы перед ними, в гнезде, выстланном мхом, сидел белый заяц. Его длинные уши были напряжены, нос встревоженно подергивался, но заяц не убегал.

– Это та самая зайчиха, которую ты собиралась съесть, – прошептала Марен. – Она беременна.

Ингеборга пожала плечами. Но в глубине души она была рада, что не убила зверушку.

– Дней через двадцать она родит восемь зайчат, – сказала Марен, обернувшись к Ингеборге. – Ты знаешь, что зайчата рождаются с открытыми глазами?

Ингеборга покачала головой. Она смотрела на белую зайчиху, и та тоже смотрела прямо на нее. Почему она не испугалась?

– Когда мама-зайчиха уйдет кормиться, я присмотрю за ее малышами. – Марен взяла Ингеборгу за руку и повела прочь. – Давай оставим ее в покое, – прошептала она.

В Марен все было странным, удивительным и тревожным. Ее трепетная забота о диких животных. То, как спокойно, без тени стеснения она взяла Ингеборгу за руку. Когда они уже подходили к лесу, Марен остановилась и растерла ладонями окоченевшие пальцы Ингеборги.

– У тебя очень холодные руки, – сказала она. – Но глаза теплые. – Марен улыбнулась. – Светло-карие, мягкие, как у зайчихи.

Ингеборга резко вырвалась. Она не любила, когда ее называют мягкой.

– Мне надо домой, – сердито проговорила она. – Вот только приду я с пустыми руками, и нам будет нечего есть.

– Вовсе нет, – улыбнулась Марен. – Я дам тебе масла и молока. У нас его много.

Ингеборга не хотела ничего брать у Марен, но с другой стороны, именно из-за нее ее охота окончилась неудачей.

– Ты Ингеборга Иверсдоттер, да? Моя тетя – двоюродная сестра твоей мамы. – Марен шагала быстро, поэтому Ингеборге приходилось почти бежать, чтобы не отставать. – Сперва я приняла тебя за мальчишку. Ты и одета как парень. Но для мальчишки ты слишком красивая.

Ингеборга почувствовала, что краснеет. Ее пугали манеры Марен. Слишком дерзкие, даже предосудительные. Наверное, это из-за того, что она дочка ведьмы.

Да, дочка ведьмы. Ингеборга сразу же вспомнила, что ведьмы погубили ее брата.

– Я ничего у тебя не возьму… – проговорила она.

Марен резко обернулась к ней и вызывающе подбоченилась:

– Почему не возьмешь?

– Моя мать говорит, что твоя мать была ведьмой.

– Да, это правда, – ответила Марен, к вящему изумлению Ингеборги.

– Она говорит, твоя мать утопила моего брата Акселя.

– А вот это неправда! – горячо возразила Марен. – Она никогда бы не стала вредить рыбакам. Ее собственный муж утонул в море! Моя мать никогда бы не причинила вреда кому-то из нас. Наоборот, она пыталась нас защитить от купцов и их жадности.

Ингеборга закусила губу, не решаясь посмотреть Марен в глаза.

– Тогда что она сделала, если ее объявили ведьмой?

– Губернатор Финнмарка боялся ее, потому что она дружила с саамами, – сказала Марен и снова накрыла холодную руку Ингеборги своей теплой ладонью.

– Пастор Якобсен говорит, что саамы поют хвалы дьяволу, – нахмурилась Ингеборга. – Что они нехристи и безбожники.

– Он так говорит от невежества и от страха, – возразила Марен. – У саамов свои пути. Они знают север, как нам не узнать никогда. Где мы голодаем, они благоденствуют. – Глаза Марен переливались всеми цветами арктических океанов: зеленым, и серым, и даже вкраплениями ледяной синевы. – Моя мать и саамка по имени Элли были подругами, но они никогда не служили злу.

Под пристальным взглядом Марен Ингеборге стало не по себе, но она ей поверила. Она не могла объяснить почему, но в Марен было что-то, притягивающее к себе. Что-то такое, от чего пересыхало во рту, а внутри все трепетало.

Когда Ингеборга вернулась домой, там не было никого. Но она слышала голос матери, которая вместе с другими соседками чинила рыбацкие сети в доме у вдовы Крёг. Мужчины уже вернулись с зимней рыбалки, и теперь надо было чинить лодки и сети, чтобы заранее подготовиться к осени, когда рыбаки снова отправятся в море, на юг за треской.

Ингеборга раздула тлеющие угольки в печке, подбросила торфа в огонь и сварила кашу, добавив в воду чуть-чуть молока, которое ей дала Марен. Она не стала есть сразу, решила дождаться матери и сестры.

Потом она взяла ведро и пошла за водой.

День близился к вечеру, на улице уже смеркалось. Опустив ведро в колодец, Ингеборга подняла голову и увидела Генриха Браше, который шел по тропинке, спускаясь по склону холма от своего богатого дома. Рядом с ним шагала Кирстен с овечкой Захарией в руках. Генрих положил руку ей на голову. Если бы не разница в их одеяниях – Генрих был в роскошном зеленом камзоле и большой черной шляпе, а Кирстен в старом шерстяном платье, доставшемся от Ингеборги, – они могли бы сойти за отца и дочь.

Ингеборга быстро подняла ведро. Ей надо было успеть позвать мать, пока никто ничего не увидел, но было уже поздно. Как назло, именно в эту минуту женщины вышли из дома вдовы Крёг и вынесли наружу только что починенную сеть.

Когда мать Ингеборги увидела Генриха Браше, она сразу же убрала волосы под чепец и оправила юбку. Ингеборга подняла тяжелое ведро и понесла его в дом, чтобы подойти к порогу одновременно с купеческим сыном.

– Добрый день, фру Сигвальдсдоттер. Я нашел эту малышку на дальних болотах, – сказал Генрих, погладив Кирстен по голове.

Другие женщины поспешно разошлись по домам. Никто не остался снаружи, никому не хотелось, чтобы их увидели за разговором с купеческим сыном, который к тому же мог поинтересоваться, не собираются ли их мужья отдавать долг. Но Ингеборга не сомневалась, что все соседки – все как одна – смотрят на них через щели в дерновых стенах. Следят, будто ястребы. Их мысли роятся, будто черные мухи.

– Что тебя понесло на болота, Кирстен? – укоризненно проговорила мать. – Ты же знаешь, как там опасно.

Ингеборга прекрасно знала, что, если бы рядом не было Генриха, мать отвесила бы младшей дочери знатную оплеуху.

– Я потеряла Захарию, – призналась Кирстен и сгорбилась в ожидании материнского гнева. Но мать отвлек Генрих Браше.

– Я могу к вам зайти на минутку, фру Сигвальдсдоттер?

Мать Ингеборги слабо кивнула и покраснела.

– Надо поговорить насчет долга вашего покойного мужа, – пояснил Генрих Браше.

– Да, конечно, – ответила мать и покраснела еще гуще. – Девочки, вы подождите снаружи.

Ингеборга поставила ведро на землю и стала ждать, пристально глядя на дверь, закрывшуюся за матерью и Генрихом.

Вдова Крёг вышла из своего дома и, ковыляя, направилась к ней.

– О чем только думает твоя мать? – прошептала она Ингеборге. – Я все слышу. Она играет с огнем.

– А что она может сделать? Он купеческий сын, – ответила Ингеборга, пытаясь защитить мать.

– Я хочу, чтобы он стал моим новым папой, – внезапно проговорила Кирстен.

– Тише, – шикнула на нее Ингеборга. – Он женат. У него есть свои дети.

– О том и речь. – Вдова Крёг печально качнула головой. – Твоя мать подвергает опасности всю деревню. Вот наступит зима, и увидишь. Я-то все уже видела. И боюсь, как бы история не повторилась.

– Что за история? – спросила Ингеборга, хотя ей совсем не хотелось услышать ответ.

– Маретта Андерсдоттер, известная также как Лирен Песчанка, околдовала губернатора Финнмарка и искушала его на греховные помыслы. Ее распущенность призвала дьявола, и тот не замедлил прийти.

Из дома донесся смех матери. Но это был неестественный, деланый смех.

Вдова Крёг покачала головой.

– Храни нас, Господи, от происков дьявола, голода, бурь и болезней. – Она истово перекрестилась. – И скажи Сигри, что ей надо поостеречься, а то и ее обвинят в колдовстве, как Маретту Андерсдоттер!

Вдова Крёг побрела к своему дому, тяжело опираясь на клюку.

Колдовство. От этого слова Ингеборга почти задохнулась от ужаса. Она зажмурилась и замерла, стоя у полного ведра колодезной воды. Из-за плотно закрытой двери все еще слышался смех ее матери. Он разносился звенящим эхом по безмолвному двору. Высокий, пронзительный, как крик чайки. Наверняка жена Генриха Браше слышала этот смех в своем большом доме на вершине холма. Наверняка его слышал и губернатор в крепости на Вардё. Наверняка его было слышно даже в глубоких пещерах под горой Домен.

Князь тьмы слышал смех ее матери. Дьявол ждал своего часа, и его черные злые глаза полыхали алым огнем.

Часть вторая

Ранняя осень 1662

Из показаний Марен Олафсдоттер на судебном заседании в крепости Вардёхюс, в 26-й день января 1663 года от Рождества Христова.

«…в канун Дня святого Ханса, в прошлом году, эти уже упомянутые выше женщины пришли к ней и забрали с собою на гору Домен. А там их ждал Дьявол с красною скрипкой, на которой он играл для них и плясал вместе с ними. Сёльве держалась за его руку, а за руку Сёльве держалась Сигри, жена звонаря, а за руку Сигри держалась Лирен, а за руку Лирен держалась отроковица Марен, а за руку Марен держалась Гурен, а за руку Гурен – Ингеборга из Мадкорфа. Когда же закончили они плясать, Дьявол достал чашу из чистого серебра, и дал им выпить из нее пива, и говорит, что если они поклонятся ему и будут служить ему как своему господину, то получат награду той самой водой, что горит и кипит в преисподней. И они поклонились ему, и закончили пляску с Дьяволом, и каждая отправилась к себе домой, ведомая Нечистым».

Архив магистрата области Финнмарк № 10,

Региональный государственный архив в Тромсё, 246r.

Из книги Лив Хеллен Виллумсен

«Суды над ведьмами в Финнмарке в Северной Норвегии»

Синяя лента

Однажды нищенка и ее дочь шли по темному лесу. Им было нечего есть, и они бродили от деревни к деревне в поисках милостыни. Но никто не хотел им помочь.

В чаще леса они нашли синюю ленту, лежавшую на земле. Дочка хотела ее подобрать и вплести в косу, но мать сказала, что это им ни к чему. Голодное брюхо ленточкой не насытишь. Они пошли дальше, но дочь все никак не могла успокоиться из-за той синей ленты. Ей так хотелось заплести ее в волосы, что она даже забыла о боли в пустом животе.

Они с матерью вышли из леса и поднялись на заснеженную гору. После первого же перевала мать сказала, что у нее больше нет сил, и ей надо присесть отдохнуть под ближайшим скалистым уступом. Дочка спросила, можно ли ей сходить в лес за дровами. Она добежала до леса бегом и, вернувшись по собственным следам, нашла синюю ленту, которая так и лежала среди палых листьев. Зная, что мать будет браниться, если узнает, что дочка вернулась за лентой, девочка не стала вплетать ее в косу, а повязала на талии под нижней рубашкой. Повязала и сразу почувствовала, как в ней пробуждается невероятная сила. Она собрала дров для костра и помчалась обратно на гору, словно могучий лось.

Вернувшись к матери, она увидела вдалеке, выше по склону, какие-то огоньки.

– Пойдем туда, мама, – сказала она. – Наверное, это деревня. Может быть, там нас накормят и позволят укрыться от холодного ветра.

– Ладно, – ответила мать, но когда попыталась подняться, то чуть не упала, потому что и вправду ужасно устала. Тогда дочь подхватила ее и посадила к себе на закорки. Мать удивилась: откуда у ее девочки такая сила, ведь она совсем худенькая, да и ростом не вышла. Но дочь галопом помчалась вверх по крутому скалистому склону, точно и впрямь была сильной, как лось.

Чем ближе они подходили к огням, тем сильнее тревожилась мать.

– Это не простая деревня. Это дом тролля, – в панике проговорила она. – Пойдем отсюда скорей, пока тролль нас не заметил. Иначе он захочет тебя украсть и спрятать в недрах горы.

– Не бойся, мама, – сказала ей дочка. – Может быть, он добрый тролль.

– Добрых троллей не бывает, – ответила мать, но дочка не слушала ее возражений и продолжала бежать вверх по склону, прямиком к дому тролля, и мать ничего не могла сделать. Не могла даже спуститься на землю.

Внезапно их окружила стая огромных волков. Мать испугалась, а дочь спела песню о том, как повяжет синюю ленту на лесную сосну и вернется домой. Песня пришлась по нраву волкам, и они легли перед девочкой, словно щенки. Они лизали ей руки, а она чесала им брюхо, и хищные звери повизгивали от восторга.

Мать вновь поразилась новым способностям дочери, но ничего не сказала, потому что боялась даже представить, откуда они могли взяться.

Они подошли к дому тролля, и, опустив мать на землю, девочка постучала в дверь. Им открыл большой тролль. Самый ворчливый, уродливый и противный из всех троллей на свете. И он был вовсе не рад нежданным гостям.

Мать от испуга лишилась чувств, но девочка ничего не боялась, ведь у нее была синяя лента, повязанная на талии, и стая огромных волков, которые ее защищали.

– Нам нужна пища и кров, – сказала она троллю.

Дерзость гостьи его разозлила.

– Я съем и тебя, и твою мать, и всех твоих серых волков! – закричал он, размахивая громадной дубиной. Но когда он метнул ее в девочку, та ловко подпрыгнула, будто заяц. Дубина упала в кругу волков, один из них подхватил ее в пасть и поднес девочке.

– Теперь моя очередь, – сказала она.

Тролль смеялся, потому что не верил, что такая тщедушная девчонка сумеет поднять его тяжеленную дубину. Да и откуда ему было знать про волшебную ленту, придающую ей сил? Девочка без труда подхватила дубину и огрела тролля по голове. У него искры посыпались из глаз. Он в замешательстве посмотрел на мать девочки и подумал, что она очень красивая женщина.

– Проходите, прошу вас, – сказал он уже совсем кротко. – И отужинайте со мной.

Девочка с синей лентой внесла мать в дом.

Когда мать очнулась, все еще дрожа от страха, тролль подал им флатбрёд и свежайшее масло, соленую сельдь и кувшин с жирным парным молоком.

Девочка с синей лентой научила тролля читать по тем книгам, которые он украл у королей и принцев. Она привила ему хорошие манеры и объяснила, что надо быть добрым к волкам, поселившимся у него во дворе. Тролль охотно выполнял ее указания, потому что влюбился в ее мать.

В конце концов он предложил матери девочки разделить с ним постель.

Она очень боялась, потому что была уверена, что он ее съест, как это свойственно всякому троллю.

Девочка с синей лентой взяла ее за руку и сказала:

– Мне кажется, мама, этот тролль не такой уж и злой. Ты сама видишь, что с нами он добрый: он пустил нас к себе в дом и делится с нами едой. Больше никто во всем королевстве такого не делал, как бы мы ни молили о милосердии.

– Но он же тролль, – возразила ей мать. – Ему непременно захочется нас убить. Такова его тролльская природа.

– Нас так учили, и мы в это верим, – сказала девочка. – Но может быть, нас учили неправильно. Не относись к нему с предубеждением.

И мать согласилась разделить с троллем постель, потому что, если по правде, ей нравился цвет его глаз. Они были зелеными, как молодая листва в теплый весенний денек.

В постели тролль спросил женщину, можно ли ему ее поцеловать. Она удивилась. Никто никогда не спрашивал у нее разрешения на поцелуи, даже отец ее дочки.

Как только тролль поцеловал свою новую жену, он превратился в самого прекрасного принца на всем белом свете.

– Видишь, дочка! – сказала мать следующим утром за завтраком. – Тролль превратился в прекрасного принца. Должно быть, злая колдунья наложила на него заклятие, а теперь он снова стал прежним.

Но, конечно, дочь видела, что тролль оставался все тем же троллем, и сам тролль тоже знал, что он тролль, но никто из них не сказал матери девочки правду, ведь она была счастлива, и им не хотелось испортить ей радость. К тому же рядом с новой женой тролль и впрямь почувствовал себя принцем.

Они втроем счастливо прожили в доме тролля много-много лет, хотя мать девочки настойчиво утверждала, что это не дом, а королевский дворец, а она сама здесь принцесса.

Однажды девочка сказала родителям, что ей надо уехать. Синяя лента звала ее в путь, и она знала, что ей пора отправляться на поиски своей судьбы. Но прежде чем выйти из дома, она сняла с талии синюю ленту и вплела ее в косу. Время секретов прошло. Пусть родители знают, что дарит ей силу.

– Синяя лента! – воскликнула мать. – Значит, ты все же вернулась за нею в лес.

– Иногда в самых малых вещах заключается великое волшебство, – мудро ответила дочь.

Поцеловав на прощание и мать, и отца-тролля, девочка отправилась в путь. Но она ушла не одна, потому что волки любили ее и пошли вслед за ней. И всегда будут идти вслед за ней, до самого края земли.

Глава 9

Анна

Беспросветные дожди прекратились, и во время моих ежедневных прогулок я наконец получила возможность поднять голову к небу. В первый же ясный день надо мной пролетела ворона, громко каркая, будто протестуя из-за того, что оказалась внутри крепостных стен; однако глупая птица смогла улететь на свободу, которой была лишена я. Мне хотелось запустить в нее камнем и сбить на землю. Мне было обидно, что какой-то заурядной вороне дозволено поднимать шум на всю крепость, в то время как я сама должна смиренно склонить голову и держать язык за зубами.

Что с тобой, Анна? Где твоя гордость, где чувство собственного достоинства? Это всего лишь птица.

Оторвав взгляд от неба, я заметила узкие каменные ступеньки, ведущие на самый верх крепостной стены. У меня вмиг поднялось настроение, ведь я нашла кое-что новое для изучения. Я пересекла двор и поднялась по ступенькам, таким скользким от дождя и влажного мха, что мне пришлось упираться рукой в мокрую стену, чтобы не упасть.

Проход по верху стены тянулся по всему периметру крепости, с небольшими смотровыми площадками на каждом углу. В это холодное майское утро наверху не было ни одного часового, да и зачем? Кому из врагов пришла бы охота атаковать наш унылый форпост на краю цивилизованного мира?

Я подошла к парапету и глянула вниз, на беленую стену крепости, стоявшей на вершине крутого скалистого холма. С такой высоты открывался головокружительный вид и на пенящийся Варангерский пролив, и на гору Домен, мимо которой мы проплыли на лодке в ночь моего прибытия на Вардё.

У меня и вправду закружилась голова, и я оперлась руками об ограждение. Даже если бы мне удалось раздобыть длинную веревку, я все равно не смогла бы спуститься по этой высокой отвесной стене. Я порицала себя за мысли о побеге, ведь я была узницей короля, а значит, мне не пристало уклоняться от уготованной мне участи; хотя я безмерно страдала, моя преданность тебе, мой король, была сильнее любого страдания. Кроме того, даже если бы каким-то чудом мне удалось благополучно выбраться из крепости, на этом острове отчаяния я не знала ни единой живой души, которой можно было бы довериться и просить о помощи.

Позади крепости, у подножия холма, располагалась крошечная деревушка. На полпути вниз я разглядела небольшую церковь. У нее не было ни шпиля, ни колокольни, но я хорошо видела сверху, что она построена в форме креста. Это было единственное каменное здание на острове, не считая самой крепости, и я надеялась, что когда-нибудь получу разрешение посещать здешнюю церковь и молиться именно там.

В последние годы у меня стало садиться зрение, и временами я брала у Амвросия очки для чтения – что, надо сказать, очень сильно его раздражало. Сейчас, обозревая окрестности с вершины крепостной стены, я обнаружила, что, хотя плохо вижу вблизи, хорошо вижу вдаль. Я без труда разглядела дома, сгрудившиеся у гавани. А вот людей почти не было. Я предположила, будто женщины заняты домашними делами, а рыбаки еще не вернулись с весеннего промысла. Я увидела только двух женщин – наверняка мать и дочь, – выметающих сор за порог. Они работали слаженно, стоя плечом к плечу. При виде этих двоих у меня защемило сердце, и я поспешно отвела глаза и посмотрела в другую сторону.

Там был узенький выступ каменистой земли, вдающийся далеко в море. Я содрогнулась, инстинктивно сообразив, что это здешнее лобное место, где казнят осужденных на смерть. Я поспешно перевела взгляд еще дальше, на бурные воды морского пролива между островом Вардё и материком.

В небе снова сгущались тяжелые тучи. Ливень уже обрушился на полуостров Варангер и, кажется, направлялся к Вардё. Сквозь пелену серого дождя временами проглядывала гора Домен, владения дьявола.

– На горе Домен ведьмы встречаются с дьяволом, – шепотом сообщила мне Хельвиг в мою первую ночь в Вардёхюсе, когда я закончила окуривать розмарином смрадную спальню. – Губернатор полон решимости уничтожить всех ведьм на севере. – Она покачала головой. – Вам надо быть осторожнее, госпожа.

Я надменно усмехнулась. Какой же дремучей невеждой была эта девчонка, если ей пришло в голову, что меня, фру Анну Род, дочь королевского лекаря и узницу короля, можно заподозрить в колдовстве.

Я смотрела на гору Домен, на бескрайнюю пустоту севера, простиравшуюся за ней. Эти земли – еще более дикие и бесплодные, чем я себе представляла. Где заканчивается наш мир и начинается ад?

Я прижала руку к животу, чувствуя, как внутри нарастает жар. Мое сердце забилось сильнее и чаще. Ощутив рядом с собой чью-то тень, я испуганно обернулась и увидела мужчину в черных одеждах с накрахмаленным белым гофрированным воротником.

Я сразу поняла, кто это такой. Его выдавал боевой шрам на лице. Мне говорили, что губернатор Финнмарка Кристофер Орнинг был одним из самых верных и храбрых командиров твоего войска в недавней победоносной войне со шведами. Еще до службы в твоей королевской гвардии он служил под началом твоего отца и участвовал в тридцатилетней войне между Данией и Швецией на протяжении по меньшей мере десяти лет.

Я присмотрелась к нему повнимательнее. Губернатор Орнинг обладал ростом и статью молодого солдата, и лишь глубокие морщины у него на лице выдавали истинный возраст. Самой заметной приметой был шрам: белая линия, проходящая по левой щеке от внешнего кончика брови до самого подбородка.

– Что вы здесь делаете, фру Род? – Его голос был на удивление мягким, но он смотрел на меня с недовольством.

Грубость губернатора вкупе с нежеланием представиться как подобает меня оскорбила, и я уверена, что так и было задумано.

– Я вернусь к себе в дом, – сказала я, не желая давать никаких объяснений, ибо разве я не была узницей внутри этих каменных стен? Никто не давал указаний заковать меня в цепи.

– К себе в тюрьму, – уточнил губернатор Орнинг. – Вам следует знать свое место, фру Род, место заключенной преступницы, переданной на мое попечение, и не расхаживать, где вам вздумается.

– Я не думала, что мне будет отказано в ежедневных прогулках для укрепления здоровья…

– Замолчи, женщина! – прикрикнул на меня губернатор. – Твоего мнения никто не спрашивал.

Я прикусила язык, хотя чувствовала, как во мне закипает гнев. Ливень уже приближался к острову, и я натянула на голову капюшон.

– Спускайтесь, фру Род, – сказал губернатор и грубо подтолкнул меня к лестнице.

Я чуть не упала, но все же смогла устоять на ногах. Губернатор спускался следом за мной и почти наступал мне на пятки, как будто хотел, чтобы я запнулась, грохнулась вниз и сломала себе шею.

– Меня предупреждали, что с вами будет непросто, – задумчиво произнес он мне в спину, словно размышляя вслух. – Мне сообщили, что вы весьма невоздержанны на язык. Наместник Тролле мне написал и посоветовал надеть на вас маску с уздечкой, поскольку даже ваш муж не смог заставить вас замолчать.

При упоминании о наместнике Тролле я вся внутренне ощетинилась и с трудом удержалась, чтобы не высказать все, что думаю. Я могла бы многое рассказать, но заставила себя держать рот на замке. Мое положение и так было скверным, а если на меня наденут уздечку с железными шипами, колющими язык при каждой попытке заговорить… нет, это будет невыносимо. Я видела такие уздечки на головах простых женщин, недовольных своими мужьями и «сварливых сверх всякой меры», по мнению властей Копенгагена и Бергена. Чаще всего это были старухи, чересчур бойкие и говорливые, как будто они не могли удержаться и не высказать правду, невзирая на вероятные последствия.

Я была точно такой же в своей потребности говорить правду – свободно и не стесняясь, – уверенная, что меня защищает мое положение. Но похоже, что здесь, на Вардё, это было не так.

– Прошу прощения, господин губернатор, – сказала я кротко, хотя во мне все клокотало от негодования.

Хляби небесные все же разверзлись, и обрушился ливень. Я побежала к своему бараку, поскальзываясь в грязи. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой жалкой, такой униженной.

Только добравшись до двери, я осмелилась обернуться. Губернатор так и стоял посреди двора, скрестив руки на груди, но уже не смотрел на меня. Он пристально вглядывался в дождливое небо, и, проследив за направлением его взгляда, я увидела, что над крепостью снова кружит ворона, гонимая ветром то в одну, то в другую сторону.

Мне подумалось, что это странно: губернатор Финнмарка наблюдает за какой-то вороной, словно это была не обычная птица, а нечто большее. А ворона кружила над ним, не улетая ни от дождя, ни от его напряженного взгляда.

Глава 10

Ингеборга

Канун Дня святого Ханса. Ингеборга любила этот праздничный день, единственный радостный день в году. Все рыбацкие семьи из ближайших деревень собирались вокруг большого костра на ровном песчаном пляже в Эккерё. Из оловянных кувшинов эль лился рекой. На закуску всегда предлагалось свежее тюленье мясо, зажаренное на костре, и густой сливочный рёммеколле[8], приготовленный теми женщинами, у кого были коровы. Если пастора Якобсена не было рядом, дети носились по мягкому песку босиком и играли в веселые шумные игры.

Приготовления к празднику начинались за много недель. В июне мужья, уходившие в море на промысел, старались отплыть пораньше и рыбачили неподалеку от дома; после обеда все деревенские семьи собирали дерн на болотах и чинили прохудившиеся крыши. Работы не прекращались до поздней ночи, мужчины ремонтировали свои лодки, готовясь к грядущей осенней рыбалке, и откладывали старые деревяшки для костра в честь святого Ханса.

В ночь летнего солнцеворота, или высокого полуночного солнца, как его здесь называли, никто не думал о темных месяцах лютой зимы. В воздухе летал белый пух от болотной пушицы. Ингеборга проводила так много времени на болотах, что от нее самой пахло густым земляным духом. Этот запах намертво въедался в кожу и как бы укоренял Ингеборгу в земле, напоминая ей: Здесь твой дом, здесь твое место. Долгой суровой зимой землю укрывал снег, но аромат середины лета оставался с Ингеборгой весь год. Это была ее радость, ее надежда.

Когда были живы отец и Аксель, их семья всегда приходила на праздник святого Ханса с обильными угощениями для общего пира: мать готовила лучший на всю округу рёммеколле, а отцовский тюлень был самым крупным и жирным из всех. Аксель нес целую охапку сельди для жарки. В волосы Кирстен вплетали цветы блёвейса[9], собранные на болоте. Казалось, что из ее рыжих кудряшек выглядывают темно-синие мелкие звездочки.

Однако на следующий год после гибели Акселя в море волшебство летнего солнцеворота сошло на нет. Мать не желала идти на праздник, и Кирстен пришлось уговаривать отца, чтобы он отвел их с Ингеборгой на пляж. Но радость исчезла, все краски поблекли. С ними рядом как будто шагал призрак брата, и сам отец казался призраком. Бледная тень себя прежнего. Воспоминания о празднике прошлого года отзывались мучительной болью в душе Ингеборги: как Аксель закружил ее по пляжу, не устоял на ногах, и они оба упали в волны прибоя и смеялись до резей в животе.

Прошлый канун Дня святого Ханса был еще хуже: отца не стало, а мать по-прежнему не желала идти на праздник. Ингеборга и Кирстен пошли вдвоем, но не сумели присоединиться к общему веселью. Жалость соседей только добавила Ингеборге уныния.

В этом году мать больше не пряталась в доме. Но и на праздник не пошла. В эту июньскую ночь она снова куда-то исчезла, как часто случалось в последние несколько недель. Ингеборга не хотела даже задумываться о том, где и с кем мама проводит время. Но Ингеборга не могла не заметить, с какой вызывающей гордостью мать носит вплетенную в волосы синюю ленту, подаренную Генрихом Браше.

Пусть ее юбки обтрепаны по подолу, золотисто-рыжие локоны остаются такими же роскошными, как и прежде.

Ингеборге самой не хотелось идти на праздник. Она собиралась пойти на болота и провести эту ночь в одиночестве, но Кирстен все-таки упросила отвести ее к общему костру.

– Все будут там, Ингеборга, – жалобно проговорила она, прижимая к себе Захарию.

– Сначала надо дождаться маму, – сказала сестре Ингеборга.

– Пока мы будем ее дожидаться, там все съедят! – Кирстен схватилась за живот. – Я даже здесь чую запах!

Ингеборге стало жаль младшую сестренку, которая так рано лишилась отца и брата.

– Ну, ладно, – сказала она. – Только Захария останется дома. Ты же не хочешь, чтобы кто-то зажарил ее на костре!

Кирстен испуганно взвизгнула, но глаза загорелись восторгом. Ингеборга молилась, чтобы мама скорее вернулась, потому что ее отсутствие на общем празднестве наверняка будет замечено.

Ночь выдалась безоблачной, и полуночное солнце отражалось в неподвижном море, окрашивая его в глубокий багряный цвет. Ингеборга чувствовала, как жар этого вечного света разгорается у нее в груди. Жар, заряжающий тело неуемной энергией, подобной энергии чаек, что слетаются на утесы для гнездования.

Этот жар охватил всех собравшихся у большого костра. Мужчины как-то особенно громко смеялись, попивая эль. Женщины лихорадочно суетились, готовя еду.

Тучный пастор Якобсен важно расхаживал среди своей паствы и следил, чтобы никто не веселился сверх меры, а Сёльве, двоюродная сестра матери Ингеборги, подливала желающим эль из большого кувшина.

– Ингеборга, налить тебе эля? – шутливо предложила она.

Ингеборга покачала головой, заметив, что пастор смотрит в их сторону.

– Сёльве Нильсдоттер, сколько раз я тебе говорил не предлагать эля детям?!

– Да я бы налила ей всего глоточек, и Ингеборга к тому же уже почти взрослая женщина, – ответила Сёльве, подмигнув Ингеборге.

На лице тетки вновь красовался синяк. Судя по блеску в ее глазах, она сама уже выпила не один глоток эля. Ингеборга украдкой взглянула на мужа Сёльве, рыбака Стрикке Андерсона. Он сидел с другими мужчинами, но даже издалека было видно, с каким неудовольствием он глядит на развеселившуюся жену.

Сёльве пошла дальше. Не хотелось терять ее из виду. Хотя чем бы Ингеборга смогла ей помочь? У нее хватало своих забот: мать так и не появилась на празднике, и было ясно, что скоро соседи начнут любопытствовать, почему ее нет.

Воздух наполнился густым ароматом жареного тюленьего мяса, и Кирстен жалобно проговорила:

– Я такая голодная… Когда мы уже пойдем есть?

Кто-то дернул Ингеборгу за рукав. Но это была не Кирстен.

Это была Марен Олафсдоттер.

Она оказалась еще выше ростом, чем помнила Ингеборга. Они не виделись с того дня, когда Марен показала ей зайчиху в гнезде. Ее смуглая кожа блестела в свете костра, в глазах, теперь ставших темно-зелеными, сверкали отблески пламени.

– Добрый вечер, Ингеборга и Кирстен Иверсдоттер, – улыбнулась Марен.

– А ты кто? – спросила Кирстен.

– Это племянница Сёльве, – сказала ей Ингеборга. – Марен Олафсдоттер.

Сёльве впервые привела Марен в Эккерё, и многие женщины поглядывали на нее настороженно, а то и вовсе с опаской. Ведь она была дочерью знаменитой ведьмы.

Марен словно и не замечала их пристальных взглядов. Она повернулась к костру и сморщила нос от запаха жарящегося тюленя.

– Ты когда-нибудь плавала вместе с тюленями? – спросила она у Ингеборги.

– Я не умею плавать.

– Я тебя научу, – пообещала Марен.

Ингеборга почувствовала нарастающее раздражение. Аксель должен был научить ее плавать. Он сам плавал как рыба… и где он теперь?

– А ты сама плавала вместе с тюленями? – спросила Кирстен у Марен чуть ли не с благоговением в голосе.

– Конечно! – ответила Марен. – Мы с ними спустились на самое дно, и там я встретила морскую деву.

– Она была очень красивая? – спросила Кирстен, широко распахнув глаза.

– Да, очень красивая. И она спела мне песню. – Марен улыбнулась и хлопнула в ладоши. – Но если ее рассердить, она нашлет сильную бурю.

– А мой папа и Аксель… они тоже там? На морском дне, с морской девой? – спросила Кирстен.

– Конечно нет, Кирстен, – быстро проговорила Ингеборга, бросив на Марен предостерегающий взгляд. – Они оба на небесах, с Господом Богом. А морских дев не бывает. Это все сказки.

– Это правда! – Марен вызывающе вскинула подбородок.

– Кстати, а что ты здесь делаешь? – Ингеборга сердито прищурилась. – Почему Сёльве не оставила тебя в Андерсби присмотреть за ее сыновьями?

– Мы их взяли с собой. Мой дядя привез всех на лодке. – Марен указала на малыша Педера, сидящего на плечах у отца, и на Эрика, вцепившегося в отцовские штаны. – И присматривать надо вовсе не за мальчишками, а за их матерью, – добавила она и многозначительно поднесла руку к лицу.

Ингеборга прекрасно поняла, что имелось в виду, но о таких вещах не говорят. Прямота Марен ее изумляла, даже возмущала, но при этом и восхищала.

– Кирстен, мясо готово. Пойдем угощаться, – сказала она сестре, увидев, что некоторые мужчины уже отрезают кусочки от жареного тюленя и нанизывают на заостренные палки.

– Ты идешь? – Кирстен обернулась к Марен, но та покачала головой:

– Я не ем мясо тюленей. Они со мной разговаривают.

Кирстен озадаченно сморщила лоб, и Ингеборга поспешила увести ее прочь.

– Что значит, тюлени с ней разговаривают, Инге? – спросила Кирстен.

– Ничего это не значит, – сердито ответила Ингеборга. – Просто вздор. По-моему, она не в своем уме.

Но если по правде, ей самой было бы любопытно узнать, что означает странное заявление Марен.

Все время, пока они с Кирстен шагали к костру, Ингеборга чувствовала на себе взгляд Марен, и от мысли, что Марен Олафсдоттер смотрит ей вслед, у нее почему-то горели щеки.

Сестрам выдали по щедрой порции тюленьего мяса, и они съели все до последнего кусочка. Мясо было плотным и темным, как у оленя – и таким свежим, что до сих пор пахло морем. Ингеборга облизала пальцы, испачканные тюленьим жиром. Ей хотелось добавки, но в животе уже не было места.

Она все еще недоумевала из-за слов Марен Олафсдоттер. Разве тюлени могут разговаривать с людьми? Тюлени нужны для того, чтобы люди на них охотились. Без их мяса и жира людям просто не выжить.

После еды Ингеборга и Кирстен сидели в дюнах и наблюдали за другими семействами. Несколько соседок неизбежно поинтересовались, где их мать.

Вдова Крёг вздохнула и покачала головой, когда Ингеборга соврала, что мама осталась дома, а Кирстен уличила сестру во вранье, брякнув, что они не знают, где мать.

Мужчины пели старинные народные песни, их языки заплетались от выпитого эля. Пастор Якобсен доел свою огроменную порцию тюленьего мяса и ушел домой.

Сёльве опустошила последний кувшин с элем и принялась уговаривать других женщин потанцевать вместе с ней, но никто не хотел. Она приподняла заляпанный грязью подол длинной юбки и, пошатываясь, подошла к Ингеборге и Кирстен.

– Девочки, где ваша мама? – У нее тоже слегка заплетался язык. – Она бы уж точно не отказалась со мной поплясать.

– Я с тобой попляшу, тетя, – сказала Марен.

Ингеборга даже и не заметила, как та подошла. Но вот она здесь, Марен Олафсдоттер. Подкралась к ним сзади. Стоит подбоченясь. Готовая поддержать тетку в ее начинании устроить скандал.

– Двоих будет мало для хоровода. Нам нужен кто-то еще, – сказала Сёльве, протянув руку к Кирстен.

Прежде чем Ингеборга успела остановить младшую сестренку, та вскочила на ноги и принялась радостно прыгать на месте.

– Жирный церковник отправился на боковую, – сказала Марен и протянула руку Ингеборге. – А больше никому нет дела до того, чем мы тут занимаемся. Когда еще веселиться и наслаждаться свободой?

Ингеборга старалась не смотреть в лицо Марен. В деревне ее называли чернавкой и чужеземкой, говорили, что она странная с виду и не такая, как все. Но в лучах полуночного солнца, в отблесках пламени большого костра Ингеборге она показалась красавицей. Ингеборга пожала плечами, но все же взяла Марен за руку.

Тепло их прижатых друг к другу ладоней оказалось на удивление умиротворяющим.

По одну сторону от Ингеборги стояла Кирстен, по другую – Марен, а прямо перед ней – Сёльве, такая хорошенькая в своей красной шерстяной юбке и кружевном белом воротничке. Сёльве смеялась, но ее взгляд был печальным.

Музыки не было, и, когда они начали танцевать, мужчины перестали петь. Ингеборга чувствовала на себе их тяжелые, осуждающие взгляды. Марен еще крепче сжала ее руку. Ингеборга искоса глянула девушку и увидела, что губы у той шевелятся, словно в безмолвной молитве. Только это была не молитва. В шуме ветра пробивались слова – встанем в круг и рыжие кудряшки, – вплетаясь в плеск волн, что набегали на песок.

Они медленно кружились в танце под косыми взглядами притихших соседей, и голос Марен звучал все смелее и громче.

Встанем в круг, девчонки,

Рыжие кудряшки.

Тише, тише, тише!

Все мы упадем.

Ингеборга знала, что должна прекратить этот танец. Она понимала, что делает что-то неправильное, нехорошее. Но тело не слушалось. Тело хотело плясать. Она никогда раньше не слышала песню, которую пела Марен, но ей почему-то казалось, что она знает слова.

Встанем в круг, девчонки,

Рыжие кудряшки.

Всё зола и пепел!

Все сгорим в огне.

Чьи рыжие кудряшки? Медные кудри Сёльве, сверкавшие под полуночным солнцем? Или огненно-рыжие локоны ее сестренки Кирстен, особенно яркие при ее бледной коже? Но в голове Ингеборги настойчиво вертелся образ рыжих волос ее матери: золотистые безрассудные реки.

Марен поймала ее взгляд и дерзко вскинула голову. Ингеборге захотелось петь вместе с ней, ощущая на губах вкус пьянящей свободы. Он будет терпким и сладким, наверняка. Да, ей хотелось петь вместе с Марен Олафсдоттер.

Встанем в круг, девчонки,

Рыжие кудряшки.

Тише, тише, тише!

Упадешь и ты.

Они кружились как вихрь. Вчетвером. Приплясывая в бойком ритме странной песни Марен. Вдова Крёг вышла вперед и приподняла свою клюку. Ингеборга внутренне сжалась, готовясь к тому, что сейчас вдова треснет ее по спине и велит прекратить этот позорный спектакль. Однако старуха, вопреки ожиданиям, не разбила их крошечный хоровод. Вовсе нет. Она стукнула палкой по плотному влажному песку. Один раз, второй, третий. Бум. Бум. Бум. В такт песне Марен.

Другие женщины тоже не отвернулись от них. Неужели горячка летнего солнцеворота вскружила им головы и сбила с истинного пути? Одна за другой женщины выходили вперед и присоединялись к их пляске.

Первой была Барбара Олсдоттер, вставшая в круг между Сёльве и Кирстен. Ингеборге пришлось отпустить руку Кирстен, чтобы впустить в хоровод Мэритт Расмусдоттер, которая привела с собой Карен Олсдоттер, а затем и ее сестру Гундель. Вслед за сестрами и матерями подтянулись и дочери. Все девушки из их деревни. Кольцо танцующих женщин увеличилось так, что теперь Кирстен оказалась прямо напротив Ингеборги, по другую сторону круга. Она радостно улыбалась, ее рыжие кудряшки разметались по плечам. Они плясали под шум морского ветра, крики птиц в небе и стук трости вдовы Крёг. Бум. Бум. Бум. В такт биению их сердец.

Долго ли они танцевали? Наверное, не так уж и долго. Но казалось, что целую вечность. Мужчины притихли, внезапно протрезвев.

Кто из них, растревоженный видом жены, пляшущей в хороводе, побежал к дому пастора и попросил его скорее вернуться на пляж, потому что в их женщин, как видно, вселились бесы?

– Немедленно прекратите эту дьявольскую забаву! – Пастор Якобсен выскочил на песок, его черные одежды хлопали на ветру, словно крылья огромного баклана.

Но руки пляшущих женщин как будто срослись друг с другом. Они не сумели бы разорвать круг, даже если бы захотели. Они были словно околдованы, но не дьяволом, нет – друг другом.

Хоровод разбили мужья. Стрикке оттащил Сёльве в сторонку и встряхнул ее, словно тряпичную куклу. Ингеборга заметила, как горело лицо Марен, когда та вклинилась между дядей и его женой. Женщины бросились врассыпную. У кого-то на лицах еще сияли улыбки, таившие радость свободы. Кто-то растерянно хмурился, словно очнувшись от чар.

Пастор Якобсен продолжал их укорять, теперь обращаясь к престарелой вдове Крёг, которая перестала стучать своей палкой. Она с недоумением смотрела на священнослужителя, полыхавшего праведным гневом.

– Я был о тебе лучшего мнения, Доретта Крёг, – говорил ей пастор. – Даже не знаю, что на это скажет купец Браше.

К Ингеборге подбежала Кирстен с блестящими от слез глазами.

– Что плохого мы сделали, Инге?

Прежде чем Ингеборга успела ответить, сзади раздался скрипучий женский голос.

– Танцы суть изобретение дьявола, дитя.

Ингеборга резко обернулась. Жена Генриха Браше стояла, прямая как палка, с отвращением глядя на происходящее на пляже. Бледные, почти бесцветные завитки волос выбивались из-под ее белого чепца. Она стояла, скрестив руки на груди, высокая и тонкая, как каменный столб.

– Меня удивляет, что вы допускаете столь нечестивые языческие забавы в нашей деревне, – обратилась фру Браше к пастору Якобсену. – Что скажет на это мой свекор, достопочтенный купец Браше?

– Это всего лишь одна ночь в году, – сказал пастор, вытерев влажный от пота лоб. – Костер и пир были устроены с разрешения купца Браше. По его мнению, простым людям потребны праздники, дабы отвлечься от жизненных тягот.

Фру Браше явно не убедили его слова. Она сердито нахмурилась, глядя на вдову Крёг.

– Доретта, ты тоже здесь?! А я-то все думала, куда ты запропастилась. Мне давно пора ужинать, а тебя нет.

Вдова Крёг опустила голову и подошла к фру Браше.

– Прошу прощения, госпожа, – сказала она, проковыляв мимо Ингеборги и Кирстен. – Я сейчас же займусь вашим ужином.

– Погоди, мы пойдем домой вместе, – сказала ей фру Браше. – Я ищу Генриха. – Она обратилась к пастору, понизив голос: – Вы не видели моего мужа? Он иногда слишком уж вольничает с рыбаками. Он был здесь, на пляже, вместе со всеми?

– Нет, я не видел герра Браше, – несколько удивленно ответил тот.

Вдова Крёг невольно взглянула на Ингеборгу и Кирстен.

Зоркая, как хищный ястреб, фру Браше это заметила и одарила сестер холодным, надменным взглядом.

– Чьи это девочки? – спросила она у пастора.

– Это дочери вдовы Сигвальдсдоттер, – ответил он.

При упоминании о Сигри Сигвальдсдоттер лицо фру Браше сделалось еще жестче.

– Я о ней слышала. Она задолжала нам много денег. – Она холодно посмотрела на Ингеборгу, после чего развернулась и пошла прочь. Вдова Крёг поспешила за ней.

– Девочки, где ваша мама? – спросил пастор.

Ингеборга предупреждающе стиснула руку Кирстен.

– Мама осталась дома, – солгала она, не моргнув глазом. – С тех пор как не стало отца и брата, ее не радует ни один праздник.

– И это понятно. – Пастор кивнул, но в его глазах не было и тени сочувствия. – Ступайте домой, девочки, и помолитесь от всего сердца. Покайтесь и попросите у Господа прощения за участие в нечестивых бесовских плясках.

– Зачем ты соврала пастору? – сердито спросила Кирстен у Ингеборги, когда они пробирались по дюнам к выходу на болота. – Мы же не знаем, где мама.

– Лучше, чтобы об этом никто не узнал, Кирстен.

На болоте им встретилась Марен Олафсдоттер, которая несла на бедре малыша Педера, младшего сына Сёльве, и вела за руку уставшего Эрика, ее старшего сына.

– А где Сёльве? – спросила Ингеборга.

– Исполняет супружеский долг, где-то в дюнах, – ответила Марен, скривившись от отвращения.

Ингеборга залилась краской, надеясь, что Кирстен не поняла, о чем говорила Марен.

Но Кирстен занимали другие вопросы.

– Твоя мать была ведьмой? – спросила она у Марен.

– Тише, Кирстен, – шикнула на нее Ингеборга, но Марен, похоже, совсем не обиделась. Даже наоборот. Ей как будто понравилось, что ей задали этот вопрос.

– Да, конечно. Очень сильной ведьмой. Ее боялся сам губернатор.

– Не надо, Марен, – нахмурилась Ингеборга. – О таких вещах лучше не говорить.

Марен пересадила Педера на другое бедро. Эрик уже засыпал на ходу и едва держался на ногах. Пожалев малыша, Ингеборга взяла его на руки.

– Почему же не говорить? – сказала Марен. – Пусть они нас боятся. Никак иначе нам от них не защититься.

– От кого? – спросила Кирстен, широко распахнув глаза.

– От мужчин, облеченных властью. Вот так-то, малышка. – Свободной рукой Марен взъерошила рыжие кудряшки Кирстен. – Моя мать была не такой, как другие ведьмы. У нее было два фамильяра[10]. Черная ворона и могучий лось.

– Ты когда-нибудь видела дьявола? – прошептала Кирстен, ее голос охрип от волнения.

В глазах Марен мелькнул озорной огонек.

– Конечно видела, Кирстен Иверсдоттер. И ты тоже видела, и не раз. Ведь он предстает в самых разных обличьях.

Кирстен застыла на месте и потрясенно уставилась на Марен.

– Дьявол может превратиться в кого угодно. В большого гончего пса или хитрого черного кота и даже в крошечного воробья, залетевшего к тебе в дом. Но чаще всего он приходит в облике человека, одетого во все черное. Он маскируется под священника, но под мантией скрывается полузверь, у него на руках – острые когти, а под шляпой – рога.

У Ингеборги все сжалось внутри, во рту пересохло. Она столько лет жила в страхе перед встречей с дьяволом. Но ведь слова Марен не могут быть правдой! Это все вздор и выдумки!

Они прошли мимо дома Генриха Браше, где в окнах мерцал свет свечей. Ингеборга представила, как присмиревшая вдова Крёг, которая получила выговор от хозяйки, прислуживает за столом рассерженной фру Браше, ожидающей своего мужа.

Почему они пошли именно этим путем, самой длинной и неудобной дорогой? И почему Марен идет с ними? Разве она не должна дожидаться тетю и дядю на берегу?

Спускаясь с холма, они прошли мимо коровника Генриха Браше. Дверь была чуть приоткрыта. Ингеборга услышала странный шум, доносившийся изнутри. Там кто-то пыхтел и возился, но это явно были не собаки. А потом раздался женский вздох, долгий и полный блаженства.

Все три девушки обернулись и заглянули в приоткрытую дверь.

– Ох, – тихо выдохнула Марен.

Всю дорогу до дома они молчали. Даже Кирстен не приставала с вопросами к старшей сестре. От того зрелища, что им открылось в коровнике, у Ингеборги щипало глаза, ей хотелось кричать. Ее всю трясло, но надо было сохранять спокойствие. Притвориться, что они ничего не видели.

– Оставайся, – предложила она Марен, не глядя ей в глаза. – Переночуешь у нас. Ты точно не донесешь двух мальчишек до Андерсби.

Марен положила руку ей на плечо.

– Спасибо, Ингеборга, – мягко проговорила она.

В ее глазах Ингеборга увидела жалость, и ей захотелось провалиться сквозь землю от стыда.

Они легли, но Ингеборга никак не могла уснуть. Сквозь щели в стенах сочился свет белой ночи, а мать все не возвращалась домой. Неужели она совсем потеряла рассудок? Или ей все равно, что может случиться с двумя дочерьми, которые ценятся гораздо меньше одного сына?

Ингеборга смотрела, как Кирстен свернулась калачиком в обнимку с Захарией, две невинные овечки прижались друг к другу. Мальчишки уютно устроились рядом с Марен. Все вокруг спали, и лишь Ингеборга лежала без сна и ждала возвращения матери, но та все не шла и не шла.

Перед мысленным взором стоял жуткий образ. Ее мать в юбке, задранной до пояса, с обнаженной спиной, влажно блестящей от пота; сзади пристроился Генрих Браше. Его зеленый камзол валяется на полу. Ягодицы обнажены. Ингеборга никак не могла отогнать от себя эту картину, и постепенно она начала преображаться: Генрих Браше стал выше ростом, одет он был во все черное, на голове у него выросли дьявольские рога, и на руках, что держали ее мать за талию, были не ногти, а острые звериные когти.

Когда Ингеборга наконец уснула, даже во сне она слышала, как эти двое пыхтят, предаваясь греховному блуду.

Она вздыхает, а он завывает, как волк на луну.

Глава 11

Анна

В летние недели непрестанного света спать было практически невозможно. Я постоянно держала оконную заслонку закрытой, чтобы создать в спальне подобие ночной темноты, но меня беспокоил не столько свет, сколько громкие неумолчные крики птиц, слетавшихся к гнездовым скалам.

В ту ночь, когда я впервые услышала эти крики, я проснулась в испуге и побежала в соседнюю комнату, где Хельвиг спала на своем топчане.

– Просыпайся! – Я потрясла ее за плечи. – Кто так кричит?

– Это всего лишь птицы, – сказала она, протирая глаза грязными пальцами.

– Я в жизни не слышала такого адского шума.

– Каждое лето они прилетают сюда на гнездовье, – объяснила мне Хельвиг. – На скалы на той стороне пролива, у деревни Эккерё. – Она поднялась со своего топчана, явно довольная тем, что знает что-то такое, чего не знаю я. – Пойдемте посмотрим.

Служанка распахнула дверь, которая никогда не запиралась. Локхарту стоило лишь запереть крепостные ворота, и Вардёхюс превращался в тюрьму для всех нас.

Я вышла следом за Хельвиг во двор. Я понятия не имела, который сейчас час. Возможно, была середина ночи, поскольку летом на севере наступает полярный день, и целый месяц солнце вообще не заходит за горизонт. Светло-серое небо было точно таким же, как на крошечных нидерландских картинах в твоей зимней гостиной, но его безмятежную прозрачность нарушали тысячи белых птиц, что летели над крепостью нескончаемой стаей.

– Они прилетают с востока, – сказала Хельвиг. – Всегда гнездятся в Эккерё, вместе с чайками и сапсанами. У них очень вкусные яйца. – Она улыбнулась, продемонстрировав крупные крепкие зубы. – Может быть, нам посчастливится, и губернатор позволит взять пару штук.

При мысли о яйцах у меня заурчало в животе. Дома в Бергене мы часто ели перепелиные яйца, поджаренные на сливочном масле.

Мы вернулись в наш мрачный тюремный барак, и, конечно, там было темно – как всегда, беспросветно темно, – но я все равно не смогла уснуть из-за пронзительных птичьих криков. В них мне слышалась паника и предчувствие беды, и мое сердце билось так сильно, что я всерьез испугалась, как бы оно и вправду не выпрыгнуло из груди.

На следующий день птичий гвалт не прекратился. Хельвиг сказала, что мне надо к нему привыкать, потому что он не утихнет до самого конца здешнего короткого лета.

Я не знала точно, насколько можно ей доверять. Да, многие дамы делятся всеми своими секретами с горничной, но Хельвиг была еще и надзирательницей, не так ли? Она всегда с подозрением следила, как я открываю аптекарский сундучок и перебираю его содержимое. Мне очень хотелось выращивать целебные травы, но я уже поняла, что этот холодный скалистый остров явно был не богат ботаническими ресурсами.

Иногда Хельвиг спрашивала у меня, для чего нужен тот или иной корень, сушеный лист, порошок или настойка. Я отвечала, что корень окопника помогает от многих болезней, и особенно от кровотечений; листья мяты смягчают желудок и выводят лишние газы, а если их растереть в порошок, облегчают боли при родах; отвар лепестков красных роз – лучшее средство от головной боли, а также болей в глазах, ушах и деснах.

Протянув руку, она схватила флакон с сиропом мари вонючей.

– А для чего это снадобье?

Меня разозлило, что она хватает своими грязными руками мои драгоценные лекарственные препараты, поэтому я велела ей вытащить пробку и понюхать сироп. Она тут же отпрянула как ужаленная, и я прикусила губу, чтобы сдержать громкий смех, не приличествующий воспитанной женщине моего круга.

– Воняет, как тухлая рыба, – сказала она. – Что это за пакость?

– Просто понюхав этот сироп, ты уже принесла пользу своему чреву, – ответила я. – Нет лучшего средства для облегчения болей при родах. Оно охлаждает утробу. Именно перегрев материнской утробы и есть основная причина тяжелых родов.

Она посмотрела на меня как-то странно.

– Марью вонючей управляет планета Венера, под знаком Скорпиона, – сказала я. – Это лучшее средство от женских хворей и лучшее вспоможение при родах.

– Стало быть, вы искусны в родовспоможении?

Я гордо вскинула голову:

– Я приняла больше ста родов. Мой муж и отец были врачами. Я многому научилась у них, но акушерскому искусству меня обучила мать.

– У нас на Вардё больше нет повитухи.

– А что с ней случилось?

– Она была ведьмой, – сказала Хельвиг, понизив голос, хотя рядом не было никого, кто мог бы услышать наш разговор. – У нас уже десять лет нет повитухи. Время нынче такое. Никто из женщин не хочет, чтобы ее считали колдуньей.

Служанка замолчала, но мне и не требовалось пояснений. Многие ведьмы, о которых я слышала, были еще и повитухами. Но мои знания в области акушерства опирались на респектабельную науку, а не на дремучее знахарство, как у этих коварных деревенских ведьм.

– Нам приходилось справляться самим, помогая друг другу. – Хельвиг горестно покачала головой. – Многие женщины на нашем острове умирают при родах.

– Это ужасно, – сказала я с искренним возмущением. Сохранение жизни невинных всегда было моей главной целью, и будь моя воля, я бы прямо сейчас начала обучать здешних женщин элементарным основам научного акушерства.

– Хозяйка, жена губернатора, тоже носит ребенка, – сказала Хельвиг. – Вы ее видели?

– Меня еще не приглашали в дом губернатора, – раздраженно ответила я.

Прошло почти три месяца, а губернатор так и не удосужился познакомить меня с женой, единственной женщиной моего круга на всем острове Вардё.

– Фру Орнинг не такая выносливая, как женщины с острова, – осторожно заметила Хельвиг.

Я не удостоила ее ответом, ибо какое мне было дело до жены губернатора, пренебрегавшей знакомством со мной?

– Она совсем крошечная и худенькая, – продолжала Хельвиг.

Я сразу представила рослого, дородного губернатора. Вчера я его видела. Они с Локхартом и несколькими солдатами, нагруженными оружием, отправились на большую охоту.

Охранять крепость остались лишь трое солдат, включая молоденького капитана Ганса. Сегодня во время ежедневной прогулки я украдкой пригляделась к крепким воротам с железными засовами и цепями. На обратном пути к бараку я вдруг почувствовала спиной чей-то пристальный взгляд. Я обернулась, но во дворе не было ни души. Из прачечной шел пар. Значит, Хельвиг была занята стиркой, и вряд ли стала бы за мной наблюдать.

Я медленно огляделась по сторонам. Что-то заставило меня поднять взор на окна замка. В одном из крошечных окошек на самом верху смутно виднелось лицо, скрытое до самых глаз большим черным веером. Возможно, жена губернатора следила за мной каждый день, злорадствуя над моими тоскливыми одинокими прогулками по двору. Я запрокинула голову и посмотрела прямо на нее. Почему я должна прятать глаза от стыда? Мне нечего стыдиться.

Ее глаза широко распахнулись, брови выгнулись дугами от удивления, что ее застали врасплох.

Я сделала реверанс, широко раскинув юбки и склонив голову. Когда я снова подняла голову, ее уже не было у окна.

Это было весьма оскорбительно, потому что воспитанной даме положено отвечать на реверанс.

С помощью патоки, настоянной на маковом масле, мне удавалось заснуть в нескончаемом свете июньских ночей. Но пронзительные крики птиц проникали в мои сновидения, и я просыпалась с бешено колотящимся сердцем, вся в холодном поту, а шкуры, служившие одеялами, были мокрыми от исходившего от меня жара.

Я открывала оконную заслонку, чтобы впустить в душную комнату свежий воздух, и невозможно было определить, который нынче час. Середина ночи и утро выглядели одинаково, и не было тени, где можно укрыться.

Ах, мой король, какой беззащитной я ощущала себя в этом неистощимом, безжалостном свете!

Губернатор Орнинг, судья Локхарт и сопровождавшие их солдаты вернулись с охоты на материке. Я наблюдала за ними через щелку в двери. Мне показалось, что их предприятие было не слишком удачным: из всей дичи – лишь зайцы и куропатки. Вряд ли охотники станут гордиться столь скромной добычей.

Позже Хельвиг рассказала, что губернатор вернулся в скверном расположении духа, потому что они три дня выслеживали лося, вырыли для него ловчую яму – верный способ добыть сохатого, – но все равно упустили добычу.

– Ходят слухи, что кто-то испортил ловушку в лесу, – сообщила мне Хельвиг. – Губернатор уверен, что это ведьмы.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– От Гури. Она служит горничной у губернаторской жены. – Хельвиг явно была довольна, что принесла мне такую сплетню. – Они гнали лося прямо к ловушке, и он должен был упасть в яму, но перелетел через нее будто по волшебству!

Я надеялась, что губернатор отправит что-то из дичи к моему скудному столу. Однако надежда была напрасной. По всей крепости разносился аромат жарящихся куропаток, словно в насмешку над моей трапезой, состоявшей из склизкого рыбного бульона. У меня вновь разболелся живот. Как же я изголодалась по сытной пище – сыру, мясу и хлебу!

Я утешилась засахаренным миндалем, посыпанной сахаром долькой лимона и большой дозой снотворного снадобья. Однако мне не удалось уснуть. В голове стоял адский птичий гвалт, и каждый раз, когда я закрывала глаза, мне представлялись кружащие в медленном танце придворные дамы и кавалеры на балу в Копенгагене, и меня одолевали воспоминания о прошлом. Воспоминания об утраченном счастье.

Должно быть, я все-таки задремала, потому что меня разбудила Хельвиг, бесцеремонно дергая за рукав.

– Госпожа, – проговорила она. – Госпожа, просыпайтесь.

– Как ты смеешь ко мне прикасаться… – начала было я, но она меня перебила:

– Там беда с фру Орнинг, женой губернатора. Вам надо к ней. Гури сказала губернатору, что вы искусная повитуха.

– И откуда об этом узнала Гури? – Я была в ярости.

– Я ей сказала, – призналась Хельвиг, пристыженно глядя в пол. – Губернатор велел вам прийти и принять роды.

У меня не было никакого желания принимать роды у жены губернатора, но тут Хельвиг добавила:

– Может быть, после этого он будет с вами помягче.

Я стиснула зубы.

– Только при благополучном исходе.

Как только я вошла в спальню, мне в ноздри ударил густой запах крови, и я поняла, что меня вызвали слишком поздно. Жена губернатора лежала на огромной кровати, крошечная и изможденная. Ее изрытые оспой щеки казались призрачно-белыми, но вся нижняя часть ее тела была ярко-красной, а простыни уже пропитались багряной влагой.

Ее служанка, Гури, в отчаянии прижимала к груди крошечный сверток. Слезы текли у нее по щекам в три ручья.

– Дай мне ребенка, – велела я, и она протянула мне сверток.

Ах, мой король, это был не младенец, а само совершенство: с белой кожей и темными завитками волос, как будто приклеенных к маленькой круглой головке, – но очевидно, что в этой жизни он не сделал ни одного вдоха. У него были синие губы, и он не кричал и не хныкал.

Гури обмыла младенца и туго запеленала, так что из свертка виднелось только его идеальное личико, бледное, как луна. Его глаза были закрыты. Впрочем, им и не суждено было открыться.

– Меня поздно позвали, – сказала я. – Ребенок мертв.

– Он появился на свет раньше срока, – хрипло проговорила Гури. Ее лицо распухло от слез.

Я опустила мертвого младенца в колыбельку, не зная, куда еще можно его положить. Мне хотелось скорее избавиться от ощущения неподвижного детского тельца у меня на руках.

Хельвиг стояла у меня за спиной и бормотала молитвы.

Гури положила липкую ладонь мне на руку. Я раздраженно отстранилась. Здешние женщины слишком уж бесцеремонны.

– Спасите мою хозяйку, – умоляюще проговорила она.

Ее глаза широко распахнулись от страха.

– Губернатор уже знает, что ребенок родился мертвым? – спросила я.

Она медленно покачала головой.

– Не сообщайте ему. Не сейчас. Нам не нужны никакие помехи.

Жена губернатора показалась мне очень юной и очень хрупкой. Я сомневалась, что ее жизнь еще можно спасти. Она потеряла слишком много крови, и кровотечение не унималось, но, как любой настоящий врач, я не готова была сдаться. Я открыла свой аптекарский сундучок, на мгновение зажмурилась и сделала глубокий вдох.

Потом достала флакон с сиропом мари вонючей, налила его в ложку и заставила девушку выпить.

Она сморщила нос от запаха и вкуса, и это был хороший знак.

– Принеси мне горячей воды. Кипяченой воды. Побольше соли и чистые простыни, – велела я Хельвиг.

Гури вновь разрыдалась и запричитала:

– Она истечет кровью. Как есть, истечет.

– Прекрати убиваться, – прикрикнула я на нее. – Слушай меня и делай, что я говорю. Вскипяти вино и добавь в него полный наперсток семян фенхеля. – Я выдала ей флакон с семенами. – И сразу неси сюда.

Гури вытерла мокрое лицо рукавом и бросилась выполнять мое поручение.

Я достала из сундучка сироп конской мяты и влила одну ложку в рот жены губернатора. Она застонала, ее веки затрепетали. Я молилась, чтобы этого было достаточно для изгнания последа.

– Вам снова надо потужиться, – прошептал я ей на ухо. – Чтобы спасти вашу жизнь, фру Орнинг.

Она приподнялась на локтях и посмотрела на меня. У нее были очень красивые карие глаза, как у трепетной лани, но все лицо изрыто глубокими оспинами.

– Что-то выходит, – прошептала она.

Слава богу, послед вышел сразу, вместе с кровью, хлынувшей мощной струей. Тем временем Гури вернулась с горячим вином.

– Проследи, чтобы хозяйка выпила не меньше чашки, – велела я ей. – Это нужно, чтобы полностью очистить утробу.

Помогая хозяйке пить целебное вино с фенхелем, Гури тряслась как осиновый лист.

– Это какое-то ведьминское снадобье, – пробормотала она.

Пропустив мимо ушей ее невежественное замечание, я принялась останавливать кровотечение припарками из корня окопника. Мне показалось, что в жене губернатора преобладает меланхолический гумор, управляемый Луной под знаком Рака.

Когда у нее восстановятся силы – а теперь я уже не сомневался, что сумею ее спасти, – я пропишу ей ванну с отваром из лавровых листьев и ягод. Лавровое дерево управляется Солнцем под знаком Льва и поэтому обладает высокими защитными свойствами против всякого колдовства.

Это мое поле битвы. Ты, мой король, посылаешь мужчин сражаться с недругами королевства, и многие мальчики погибают, не успев толком отрастить бород. Но мы, женщины, тоже сражаемся, и наша война идет на родильной постели. Солдаты для твоей армии появляются на свет благодаря борьбе их матерей, и мы охотно идем в этот бой, не для славы и не ради наград, хотя наша награда поистине велика. Если же мы проигрываем свою битву… что ж, эта боль мне знакома, и она похоронена глубоко в моем сердце. Возможно, я потеряла ключ к этому тайнику, но так даже лучше, ибо я не хочу заново переживать былые страдания. И все-таки каждый раз, когда меня призывают к родовспоможению, старые раны вновь начинают болеть, и меня мучает вопрос, не будет ли лучше, если юная мать, потерявшая первое дитя, тоже отправится в мир иной и таким образом избежит долгих мучительных лет непрестанных беременностей, трудных родов и выкидышей?

Но жена губернатора не умрет, это я уже знала наверняка.

Хельвиг вернулась с горячей водой и чистым бельем. Они с Гури убрали с кровати окровавленные простыни и постелили свежие, а я предложила фру Орнинг допить вино, подогретое с фенхелем.

Когда я поднесла чашку к ее губам, ее веки дрогнули, и она издала тихий стон.

– Какое у нее имя, данное при крещении? – спросила я у Гури.

– Элиза, – ответила она.

– Элиза, – мягко проговорила я. – Выпейте все до дна.

На вид ей было не больше двадцати лет, и ее муж, губернатор Орнинг, наверняка был ровесником ее отца. Мне такое претило, но в наше время это вполне обычное явление.

Теперь, когда Элиза немного пришла в себя, ее взгляд заметался по комнате вспугнутой птицей. Я знала, что она ищет, но мне было важно, чтобы она выпила снадобье до конца. В противном случае кровотечение может открыться снова, а она и без того была белой как полотно и очень слабой.

– Где мой ребенок? – хрипло прошептала она.

Я ничего не ответила, лишь поднесла чашку с вином к ее протестующим губам.

– Вам надо выпить лекарство, – сказала я.

Она оттолкнула мою руку с большей силой, чем я ожидала.

– Мой ребенок! – Она повернулась к своей служанке: – Гури, где мой ребенок?

Гури снова расплакалась и отвернулась, не в силах смотреть на свою госпожу.

– Нет! – задохнулась Элиза и съежилась от страха. – Он придет в ярость.

– Фру Орнинг, вам надо выпить лекарство, – настойчиво повторила я, пытаясь влить ей в рот еще немного целебного вина.

– Нет! – воскликнула она, замотав головой. – Скажите мне, что с ребенком!

– Мне очень жаль, но меня вызвали слишком поздно. – Каждое слово давалось мне с превеликим трудом. – Ваш ребенок на небесах, с Господом Богом.

Она широко распахнула глаза и в ужасе прошептала:

– Он меня убьет!

Прежде чем я успела остановить Гури, та подхватила крошечный сверток, который я положила в колыбельку. Сверток с младенцем, холодным и неподвижным, как камень. Мы совсем позабыли о нем, пытаясь спасти жизнь его матери.

– Что ты делаешь? – шикнула я на Гури, но служанка уже протянула сверток своей хозяйке.

– Это была девочка, – сказала она.

Элиза оттолкнула от себя ее руки.

– Уберите! Не надо! Я не могу смотреть, не могу…

Гури потрясенно уставилась на нее и прижала к груди мертвого младенца.

– Неужели ребенка нельзя спасти? – обратила ко мне Элиза. – Фру Род, молю вас. Сделайте что-нибудь.

Прежде мы не встречались, но она, конечно же, знала, кто я такая. Фру Орнинг не раз наблюдала за мной из окна замка во время моих одиноких прогулок.

– Мне очень жаль, – повторила я. – Когда я пришла, все уже было кончено.

Она склонила голову, и ее тонкие светлые волосы упали на мокрые щеки. Я не понимала, о ком она плачет: о себе или о потерянном ребенке.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. За окном скорбно кричали птицы, словно оплакивая невосполнимую утрату.

– Он уже знает? – еле слышно прошептала фру Орнинг.

Тишина стала еще напряженнее, в ней уже ощущалась угроза, исходящая от губернатора.

– Нет, госпожа, – ответила Гури.

Фру Орнинг повернулась ко мне. Она все еще была бледной, но кровотечение остановилось.

– Фру Род, вы ему скажете? – проговорила она тонким голосом. – Я не вынесу его гнева.

Служанки выглядели испуганными до полусмерти, но я губернатора не страшилась.

– Да, я скажу. Но вы должны выпить лекарство. Оно вас исцелит.

Контраст между большой гостиной в доме губернатора и моим тюремным бараком был поистине ошеломляющим. Свет лился в комнату через высокие окна, наполняя помещение золотистым сиянием. Деревянный паркет был начищен до зеркального блеска, стены украшены старинными гобеленами с изображением охотничьих сцен: всадники бросают копья в небольшого бурого медведя, который в ужасе закатывает глаза.

Когда я вошла в комнату, мне показалось, что все пространство пульсирует жаром, но я не могла сбросить плащ, поскольку мое платье было забрызгано кровью фру Орнинг. Я опустила глаза и увидела, что парчовые туфли, которые ты мне прислал, сплошь заляпаны грязью, хотя перед выходом я надела защитные башмаки на деревянной подошве.

Губернатор поднялся из кресла у камина и с угрюмым лицом шагнул мне навстречу.

Он знает о мертворожденном ребенке, подумала я. Хотя чему тут удивляться? Слухи распространились по замку сразу, как только Хельвиг пошла за водой и бельем. Губернатор Орнинг был человеком суровым и бдительным – и наверняка знал, о чем говорят его слуги. Но тогда почему он не поднялся в опочивальню жены, почему не утешил несчастную женщину в ее горе?

– Это правда? – спросил он. – Мой ребенок не выжил?

– Боюсь, что да, господин губернатор, – сказала я, склонив голову.

– Но вы же искусная повитуха, фру Род. Почему вы не спасли моего сына?

– У вас была дочь, – поправила я его и тут же пожалела о сказанном, потому что его лицо стало еще мрачнее и жестче. – Меня вызвали слишком поздно. Когда я пришла, она уже родилась. – Я нервно облизнула губы. – Дитя не дышало. Но теперь она на небесах, с младенцем Иисусом и добрым Господом.

– Будьте вы прокляты, фру Род! – Губернатор ударил кулаком по столу так неожиданно, что я вздрогнула от испуга.

– Я ни в чем не виновата. Такое бывает, и я сама видела это не раз. Ребенок родился раньше срока.

– Но почему он родился раньше срока, фру Род? – яростно проговорил губернатор. – Почему у меня отобрали наследника? Я верно служу Богу и королю, так почему мой ребенок родился мертвым? Разве я чем-то прогневил Господа?

– На все воля Божья, господин губернатор.

– Но что у нас нового на Вардё? Кто привел дьявола ко мне в дом и проклял меня и моего ребенка?

Я поняла, на что он намекает, но не удостоила его ответом.

– Ваша служанка Хельвиг говорила, что у вас есть сундук, полный странных снадобий и трав, – продолжил губернатор.

Хельвиг! Эта змея.

– Это ли не колдовство? Ты пришла в мой дом, женщина, и прокляла мою семью!

– Мои травы и снадобья спасли жизнь вашей жене, – сказала я, встревоженная столь серьезными обвинениями в мой адрес.

Он пренебрежительно взмахнул рукой, словно жизнь его жены не представляла для него никакой ценности. Я впервые обратила внимание на двух больших волкодавов, сидевших по обе стороны от его кресла. Они настороженно таращились на меня, вывалив огромные языки из мощных зубастых пастей.

– Я считаю, фру Род, что вы – ведьма, наславшая на меня зло.

Я отшатнулась как от удара.

– Господин губернатор, я добрая христианка и почитаю Господа нашего… – начала я, задыхаясь от паники, но он не дал мне договорить.

– Это ведьмы испортили нашу охоту и вдохнули свою черную силу в лося, чтобы он перелетел через яму! – заявил он. – Воистину, это было ужасное зрелище!

Он угрожающе шагнул ко мне, а его волкодавы глухо зарычали.

– Я считаю, что ты состоишь в сговоре с другими ведьмами, в союзе с дьяволом, и что тебя надо сжечь на костре! – гневно объявил он.

Я застыла от ужаса.

– Я набожная христианка, преданная королю…

– Все ведьмы так говорят!

У меня в голове промелькнул образ пылающего костра на островном месте казней, том самом выступе голой земли, который я видела с крепостной стены. Судя по жесткому взгляду губернатора Орнинга, он тоже об этом подумал.

У меня не было времени на промедление. Моя жизнь висела на волоске.

– Как я понимаю, король Фредерик отправил меня на Вардё в помощь вам, господин губернатор, – сказала я.

Он скептически поднял брови, но любопытство умерило его гнев.

– Да неужели, фру Род?

– Вы все правильно говорите, господин губернатор. Здесь, на севере, водятся ведьмы, но я сама не из их числа. Король желает, чтобы мы очистили от них этот край.

– И почему вы решили, что для выполнения этой задачи король выбрал вас? – нахмурился губернатор. – Вы ему враг, королевская узница…

– Я не враг королю! – с жаром воскликнула я. – Я люблю короля и готова отдать за него свою жизнь.

И ты сам это знаешь. Ради тебя я готова на все, мой король!

Взгляд губернатора Орнинга не то чтобы смягчился, но его холодные серые глаза больше не напоминали грозовое небо.

– Я могу быть вам полезной. – Я снова нервно облизнула губы. – По законам нашего королевства вы вольны арестовать всякую женщину, подозреваемую в колдовстве, но чтобы ей вынесли обвинительный приговор, она сама должна сделать признание. Ведьмы, как вам известно, хитрые бестии, однако женщины скорее доверятся мне, поскольку я тоже женщина и тоже узница. Я заручусь их доверием, и они поведают мне свои самые темные тайны.

Губернатор надолго задумался.

– Я слышал, что ведьмы собираются на горе Домен и пляшут там с дьяволом, когда их мужья уходят в море рыбачить. Они поднимаются на вершину горы и обнажаются перед нечистым. – Губернатор рассеянно поглаживал по голове одного из своих волкодавов и все время, пока говорил, не сводил с меня глаз, горящих праведным негодованием. – И словно этого мало, нечестивые матери отдают дьяволу на потеху своих собственных дочерей. Молодые девушки, девственницы, обручаются с Князем тьмы.

– Какой ужас, – прошептала я. У меня заныло в груди, сердце сжалось в комок. – Это кем надо быть, чтобы так поступить с собственной дочерью?

– Фру Род, вы будете всячески мне помогать в битве против ведьм Варангера! Это приказ!

Я кивнула со всем достоинством, на какое только была способна, и облегчение захлестнуло меня одновременно со стыдом. Я отвлекла его подозрения от себя, направив их на других. Мне хотелось бы знать, какова будет моя награда, но я решила не поднимать этот вопрос, ибо я в его наградах не нуждаюсь.

Я очищу север от темного зла, и когда до тебя, мой король, дойдет весть о том, что я сделала для тебя, я, конечно же, вернусь домой?

Я уже выходила из комнаты, залитой золотым светом, и тут губернатор окликнул меня, запоздало поинтересовавшись:

– Фру Орнинг будет жить?

– Полагаю, да.

– Избавьтесь от мертвого младенца, фру Род, – велел он. – Я не желаю смотреть на это проклятое существо.

Он стоял у окна, в луче света. С его сединой и глубокими морщинами на лице он казался если не стариком, то человеком весьма преклонных лет. Меня вновь поразило, как велика разница в возрасте между ним и его юной женой, еще совсем девочкой.

Я вернулась в опочивальню к фру Орнинг, которую мучили боли в животе. Чтобы облегчить ее страдания, я добавила в вино с фенхелем немного макового масла.

– Унесите ее, – прошептала она и закрыла глаза.

Я дождалась, когда ее дыхание станет глубоким и ровным, и велела Хельвиг взять ребенка.

– Нет, фру Род. Я не могу, – в ужасе пролепетала она.

– Делай, что тебе говорят, – прикрикнула я на нее.

Это была моя месть за то, что Хельвиг донесла губернатору о моих акушерских умениях и целебных снадобьях.

Я взяла свой аптекарский сундучок и вышла из спальни. Хельвиг поспешила следом за мной с мертвым младенцем на руках. Ни в самой крепости, ни во дворе нам не встретилось ни души. Возможно, была уже поздняя ночь. Или раннее утро. В непрестанном назойливом свете, когда солнце сутками не заходит за горизонт, неизбежно теряется всякое представление о времени.

Мы прошли через двор. Губернатор не уточнил, где именно я должна похоронить младенца, но почва повсюду была твердой как камень.

– И куда нам его? – жалобно спросила Хельвиг. – Фру Род, я хочу поскорее избавиться от этой ноши.

– Нам нужно что-то, чем можно выкопать яму, – сказала я, мысленно сокрушаясь, что малышку не удалось окрестить. Этой бедной невинной душе надо покоиться на освященной земле. Но я уже поняла, что у губернатора свои представления о миропорядке, причем представления странные и жестокие.

Кроме судьи Локхарта я не знала больше никого, к кому можно было бы обратиться за инструментом для нашей задачи. Я подошла к сторожке у крепостных ворот и решительно постучала в дверь. Мне открыл сам Локхарт и сердито уставился на меня.

– Губернатор велел похоронить младенца, которого потеряли они с фру Орнинг, но у нас нет лопаты, и нечем выкопать яму… – быстро проговорила я.

– Отдай его мне, – сказал судья Локхарт с каменным лицом. – Губернатор уже поставил меня в известность, что ведьмы прокляли его сына.

– Что вы намерены делать?

Мне не хотелось отдавать этому ужасному человеку даже мертвого младенца.

– Он не был крещен. Его надо сжечь, чтобы дьявол не завладел его душой.

Хельвиг тихо икнула от огорчения, но все равно отдала Локхарту сверток с крошечным тельцем. Тот взял его в руки без всякого пиетета, словно это был кусок торфа.

Я развернулась, желая скорее уйти и покончить с этим печальным делом.

– Вы теперь помогаете нашей охоте на ведьм, фру Анна? – окликнул меня Локхарт, и в его голосе явственно прозвучала насмешка. – Вы уж расстарайтесь, чтобы не подвести губернатора!

Вернувшись в барак, я скинула грязные туфли, рухнула на кровать и натянула холодные шкуры, служившие мне одеялом, до самого подбородка. У меня даже не было сил раздеться, и я легла прямо в платье, забрызганном кровью фру Орнинг. Мне хотелось уснуть и забыться, но сердце бешено колотилось в груди, а в голове вихрем кружились мысли.

Я опасалась, что дала губернатору обещание, которое не смогу выполнить.

Глава 12

Ингеборга

После танцев в канун Дня святого Ханса пастор Якобсен читал воскресные проповеди с удвоенным пылом. Быстротечное лето уже шло на убыль, с запада налетели ветра и дожди, что заливали деревню тусклым серым светом, размывали болото и проносились со свистом сквозь чахлый березовый лес.

В редкие погожие дни Ингеборга собирала в лесу последние пятнышки яркого цвета посреди окружающей серости, – чтобы хоть как-то украсить унылый дом. Зеленые веточки вереска с пурпурными цветами. Желтые листья, опадавшие с берез. Она давно перестала охотиться. Ее ловчие силки всегда оказывались испорченными. Но на их месте она каждый раз находила подарок: блюдо с черникой, маленький горшочек со сливочным маслом, пучки трав и корней, горстку грибов или водорослей, обжаренных с солью. Ее раздражение постепенно сменилось искренним изумлением: как этой девушке, Марен Олафсдоттер, удается добывать столько вкусной еды в их унылом холодном краю.

По воскресеньям деревенские женщины надевали все лучшее, что у них было: шерстяные юбки и нарядные верхние рубашки, выцветшие и поблекшие от долгой носки. Их белые передники, платки на плечах и чепцы, прикрывавшие волосы, давно сделались сероватыми от многочисленных стирок. Ни один локон не должен был выбиваться из-под чепца. Сложнее всех приходилось Кирстен, чьи густые рыжие кудряшки упорно рвались на свободу.

С утра пораньше рыбаки тщательно умывались холодной колодезной водой. Скованные и неловкие, с покрасневшими лицами, они входили в крошечную церквушку. На скамьях места всем не хватало, многим приходилось стоять, сбившись в тесную кучку. Было душно, от густой смеси запахов множества тел Ингеборгу подташнивало. Гнусавый голос пастора Якобсена действовал на нее усыпляюще. Хотелось выбежать на свежий воздух, но приходилось терпеть, и, чтобы не стало уж совсем невыносимо, она отпускала свои мысли в свободный полет. Как бы отделяла разум от тела.

Это было даже приятно: представлять себя парящей под куполом церкви и наблюдать за соседями. Явно изнывающие прихожане пытались скрыть свою скуку и с трудом подавляли зевки. Ингеборга незримо парила над головами степенного купца Браше, его сына Генриха, его жены и их детей, сидевших на самых почетных местах на передней скамье. Она любовалась их прямыми спинами и набожной сосредоточенностью. Даже дети сидели спокойно и ровно. Впрочем, каждый сидел бы спокойно на удобной скамье с мягкими подушками для коленопреклонений. Ингеборга чуть задержалась над ними, разглядывая шелковое платье фру Браше, расшитое тонким синим узором цвета весеннего северного неба. Такое платье было бы очень к лицу ее матери. Фру Браше восхищенно внимала пастору Якобсену, ловила каждое его слово и беззвучно шептала молитвы, в то время как ее муж Генрих с бегающими глазами напоминал беспокойного жеребца, готового взвиться на дыбы и рвануть с места в карьер. От этой пары веяло безысходным отчаянием.

Пастор Якобсен читал свою проповедь, стоя за алтарем на фоне запрестольного образа в резной раме, с маленькими колоннами и витыми виноградными лозами. Прямо у него за спиной висела большая картина с изображением все того же купеческого семейства – старшего Браше с женой, их двоих сыновей, одним из которых был Генрих, и двух дочерей. Все как один – в строгих черных одеждах с белыми гофрированными воротниками. С руками сложенными для молитвы. На переднем плане картины художник изобразил трех спеленатых младенцев – тех детей, что не выжили. Эти нарисованные Браше смотрели на прихожан пристально и осуждающе.

Ингеборга вернулась в свое тело, зажатое между матерью и сестрой. Теперь она слушала, что говорит пастор, под мерный шум волн, которые бились о скалы снаружи.

– Дьявол может предстать перед вами в облике человека, – говорил пастор Якобсен. – Но если же присмотреться, то станет понятно, что это нечистый, ибо у него когтистые пальцы, а взгляд – пристальный и пустой, как у коровы. И он всегда… – Пастор предостерегающе воздел палец. – Всегда одет в черное с головы до пят.

Но ведь и сам пастор Якобсен одет во все черное! Не считая жесткого белого воротника, обнимавшего шею так туго, что плоть выпирает над ним красным, налитым кровью валиком. На его пасторские одежды ушло столько ткани, что под ней трудно было разглядеть очертания его дородного тела.

– Дьявол будет сулить вам богатство, но у него нет такой власти, чтобы дать вам обещанное. Не верьте его лживым посулам. Он хочет, чтобы вы ему поклонились и стали служить его черным делам. Лукавый потребует, чтобы вы несли разрушение и смерть своим собственным мужьям, братьям и сыновьям.

Да, пастор Якобсен обращал свою проповедь к женщинам. Уже совсем скоро их мужья уйдут в море на зимний промысел и будут отсутствовать несколько месяцев. Наступит темное время, время искушения.

Пастор шагнул вперед и взмахнул рукой, словно благословляя всю паству.

– Демонов существует великое множество, – сказал он, выразительно понизив голос. – Каждая ведьма служит своему бесу, которому отдается.

Ингеборга больше не видела лица фру Браше, но заметила, как та склонила голову, и представила ее полыхавшие щеки и лихорадочно горящие глаза. Пастор имел в виду, что плохие, порочные женщины совокупляются с дьяволом, после чего становятся ведьмами.

В памяти всплыла непрошенная картина. Ее мать и Генрих Браше предаются греховному соитию в полутемном коровнике в канун летнего солнцеворота. Ингеборга посмотрела на Кирстен, стоящую рядом. Помнит ли Кирстен тот случай? Вспоминает ли о нем теперь? Но ее младшая сестренка, похоже, не слушала пастора. Она сосредоточенно накручивала на палец нитку, торчащую из подола передника, и пыталась ее оторвать.

Ингеборга украдкой взглянула на мать. Она была очень красивой – что опасно для молодой вдовы. Тонкая линия шеи, мягкие, золотистые волоски на затылке, выбившиеся из-под белого чепца. Гладкая, чистая кожа без единой морщинки, в отличие от сморщенного, как сушеная ягода, лица фру Браше.

Мать стояла неподвижно и смотрела прямо перед собой как зачарованная. Но когда Ингеборга проследила за направлением ее взгляда, она поняла, что мать смотрит отнюдь не на пастора Якобсена.

Она совершенно открыто и не таясь смотрела на Генриха Браше.

Да, на Генриха Браше с его густыми каштановыми кудрями и прямой ровной спиной, не изможденной непрестанным тяжелым трудом. На Генриха Браше, такого высокого, статного, не обремененного заботами о пропитании семьи. Может быть, он и есть дьявол, затаившийся среди них?

– В помощь своему черному колдовству эти скверные женщины призывают пособников дьявола, именуемых фамильярами, – продолжал пастор Якобсен.

А ведь Марен Олафсдоттер говорила Ингеборге и Кирстен, что у ее матери было два фамильяра, черная ворона и могучий лось. Ингеборга облизнула губы. Во рту у нее пересохло, ужасно хотелось пить. Духота в церкви стала невыносимой. Как там сказала Марен? Пусть они нас боятся. Никак иначе нам от них не защититься.

Среди обвинений, предъявленных матери Марен, было еще и такое: она плыла по волнам, оседлав бочку – и, воздев руки к небу, била белыми молниями в бурное море, а ее черные волосы развевались шипящими змеями под порывами зимней бури.

Именно этого все и боятся: рассказов о колдовстве и заклинании погоды?

Пастор Якобсен завершил проповедь. Все опустились на колени. В тесноте, на холодном и твердом каменном полу. Кто-то громко пустил ветры, и Кирстен хихикнула.

Ингеборге тоже хотелось смеяться. Она сплела пальцы в замок и закрыла глаза. Ущипнула сестру, чтобы та перестала хихикать. Им говорили, что смех и веселье – прямой путь к дьяволу.

– Защити мою мать от лукавого и от соблазнов греховных утех, – прошептала она.

У нее в голове плясал дьявол, лихо выделывая коленца. У него были такие же густые темные волосы и карие глаза, как у Генриха Браше. Дьявол держал за руку ее мать и кружил в бешеном танце, ее золотистые рыжие волосы развевались, как флаг свободы и безудержного забвения. Они кружились, кружились, кружились, дьявол и ее мать… и ни одна сила на свете не смогла бы разбить эту пару.

Последнее воскресенье августа выдалось тихим и ясным. С запада дул мягкий, теплый бриз. Возможно, последний дар теплого лета перед тем, как подует холодный восточный ветер. Жители деревни выходили из церкви и вдыхали всей грудью сладкий воздух, пронизанный светом. Каждый вдох был словно первым в жизни.

Вернувшись домой, Ингеборга и Кирстен сразу сняли чепцы и распустили волосы.

– Пойдем за черникой, – предложила сестре Ингеборга.

Кирстен радостно захлопала в ладоши.

– Можно мне взять Захарию?

– Нет, глупышка. Она будет мешать.

– Она очень хорошая овечка, лучше всякой собаки.

– А вдруг ее утащит лиса? – сказала Ингеборга. – Ты же не хочешь, чтобы Захарию съела лиса?

– Не поощряй сестру в ее глупой привязанности к овце, – холодно проговорила мать. – Кирстен, ты сама знаешь, что овца – это домашний скот. Когда-нибудь мы зарежем ее на мясо.

Кирстен вмиг помрачнела, но ничего не сказала, зная, что мать влепит ей оплеуху за дерзость, если начать возражать.

– Мам, ты пойдешь с нами в лес за черникой? – спросила Ингеборга, не обращая внимания на Кирстен, которая дергала ее за юбку и шептала:

– Не надо!

Ингеборге хотелось, чтобы мать была рядом. Поближе к ней и подальше от купеческого сына.

Но Сигри Сигвальдсдоттер покачала головой.

– Нет, девчонки, у меня есть другие дела, – сказала она, вплетая в волосы синюю ленту.

– Мама, не забывай, что говорил пастор Якобсен. – Ингеборга понизила голос и выразительно посмотрела на мать.

– Ты на что намекаешь, Ингеборга?

В комнате воцарилось тяжелое, тягостное молчание. Ингеборга открыла рот, но все слова застряли комом в горле. Ей хотелось накричать на мать. Не ходи в коровник с Генрихом Браше, потому что вас могут застукать! Мы однажды вас видели, а значит, может заметить и кто-то другой! Но в глазах матери читалась твердая решимость. Она распробовала нечто такое, что пришлось ей по вкусу, и ей явно хотелось добавки. Ингеборга уже поняла, что вразумлять мать бесполезно. Скажешь хоть слово – и получишь пощечину.

Она покачала головой, пожала плечами и взяла две корзинки, для себя и для Кирстен.

Ингеборга любила лес за деревней, каким бы чахлым и редким он ни был. Она слышала, что на острове Вардё, где живет губернатор Финнмарка, не растет ни единого деревца. У нее не укладывалось в голове, как вообще можно жить в таком месте, где нет деревьев?!

Они с Кирстен шагали по лесу. Листья уже опадали с берез, но сосны всегда оставались зелеными и густыми. Ингеборга вдыхала свежий аромат хвои и сосновой смолы. Пусть он очистит ей разум, пусть уймет ее тревожные мысли о матери и Генрихе Браше.

Приблизившись к зарослям черники, сестры увидели, что там уже кто-то есть.

– Марен Олафсдоттер! – воскликнула Кирстен.

Марен обернулась к ним:

– Добрый день, дочери Ивера. Земля сегодня щедра на дары!

Ее волосы, черные как вороново крыло, ниспадали до пояса. Она была узкобедрой и длинноногой, как жеребенок, и такой же высокой, как отец Ингеборги.

Марен привела сестер на потайную поляну, сплошь заросшую черникой.

– Зари, мой друг из саамов, показал мне это место, – сказала она, облизав пальцы, уже синие от черничного сока. – Он сын саамки по имени Элли, которую арестовали вместе с моей матерью.

– Ее тоже казнили? – спросила Ингеборга.

– Нет, она сбежала из крепости! – воскликнула Марен. – Элли жива до сих пор.

Они собирали и ели ягоды, пока их губы не стали лиловыми, а животы не разболелись от пресыщения.

Кирстен тяжело опустилась на землю, схватившись за живот.

– Я объелась, мне плохо, – простонала она.

Марен вручила ей веточку мяты:

– Вот, пожуй, и тебе станет легче.

Марен поставила на землю свою переполненную корзину и улеглась рядом с Кирстен. Она раскинула руки и ноги до неприличия широко, а из-под задравшейся юбки выглядывал кусочек голой ноги.

– Давайте-ка передохнем, – предложила Марен.

Кирстен радостно закивала и тоже легла, растянувшись на земле.

– Кирстен, не надо. Вставай сейчас же, – велела ей Ингеборга. – На земле может быть сыро.

– Тут как раз сухо, – сказала Марен и села, подтянув колени к груди. – Ты тоже сядь, отдохни, Ингеборга. А то ты вечно в трудах и заботах.

Ингеборга осторожно присела, опасаясь, что земля будет холодной и твердой, но та оказалась даже мягче, чем кровати из березовых веток, что стоят у них дома. И еще от земли исходило приятное, успокоительное тепло.

– Хотите послушать сказку? – спросила Марен, вынимая из кармана какие-то зеленые листья и стебельки.

– Да! – воскликнула Кирстен. Она взяла сочный стебель, предложенный Марен, и принялась его грызть, словно мелкий лесной зверек.

– Ну, тогда я начну. – Марен явно порадовалась, что у нее появились слушатели. – Жила-была одна девочка, и однажды она пошла в лес. Дело было на юге Норвегии, где растет орешник. Набрав полные карманы орехов, девочка села под деревом и начала их колоть.

Марен посмотрела на Ингеборгу чарующими зелеными глазами. Ингеборга почувствовала, как жар приливает к щекам. Интересно, подумалось ей, видела ли сама Марен лесные орехи, пробовала ли на вкус? Может быть, их привозил ей из странствий отец-пират?

– Девочку звали Фрейей, – продолжала Марен. – Это имя ей дали в честь богини любви и войны.

– Тише, – шикнула на нее Ингеборга. – О старой религии лучше не говорить вслух.

– А кто нас услышит? – пожала плечами Марен. Она выбрала самый сочный, мясистый и длинный стебель и протянула его Ингеборге.

Ингеборга не смогла устоять и взяла угощение. А Марен тем временем продолжала рассказ:

– Один орех оказался червивым, и Фрейя уже собралась его выбросить, но тут перед ней возник дьявол. Она сразу смекнула, что это дьявол, потому что на голове у него была черная широкополая шляпа, а на пальцах – звериные когти.

Кирстен сцепила пальцы в замок и напряглась в ожидании, что будет дальше.

– Фрейя спросила у дьявола: «Правда ли, что о тебе говорят, будто ты можешь менять свой размер, как захочешь? Становиться то крошечным, как червячок, то большим, как гора?»

Марен понизила голос:

– «Конечно могу!» – с гордостью отозвался дьявол.

Она улыбнулась Кирстен и продолжила:

– «Мне бы очень хотелось увидеть, – сказала Фрейя, – как ты поместишься в дырочку в этом орехе». Она раскрыла ладонь и показала ему орех с маленькой червоточинкой в скорлупе. Дьявола позабавила ее просьба. Он снял шляпу и аккуратно пристроил ту у древесных корней. Потом трижды хлопнул в ладоши и превратился в крошечного червячка на ладони у девочки. После чего без труда проскользнул в червоточину.

– Как дьявол смог поместиться в такой маленькой дырочке? – спросила Кирстен.

– Он же может менять свой размер как захочет! – ответила Марен.

Ингеборга покачала головой. Ей надо было пресечь эти глупые россказни, чтобы Марен не забивала голову Кирстен всяким вздором, но она уже очень давно не видела сестренку такой счастливой. К тому же ей самой нравилось слушать сказку и наблюдать за Марен, которая, надо отдать ей должное, умела говорить так, что герои ее истории прямо-таки оживали в воображении.

Марен была дочерью бедного рыбака, как и сама Ингеборга, и все же, когда она увлеченно рассказывала свою сказку, в ней явственно проступало что-то от древней скандинавской богини Фрейи: в мягком блеске зеленых глаз, в жестких очертаниях губ. Любовь и война.

– Фрейя быстро схватила прутик и заткнула им дырку в орехе. Потом подняла шляпу дьявола и водрузила себе на голову. – Марен сделала вид, будто надевает невидимую шляпу. – «Теперь я держу дьявола в кулаке», – подумала Фрейя. Она себя чувствовала очень умной, когда шла по лесу с дьявольской шляпой на голове.

Кирстен положила голову на колени Ингеборги, ее огненно-рыжие кудряшки рассыпались по белому переднику. Не сводя глаз с Марен, Ингеборга принялась рассеянно накручивать на палец прядку волос своей младшей сестренки.

– И вот Фрейя вышла из леса, спустилась с пригорка и поспешила в деревню. Она подумала: «Надо бы преподать этому хвастуну-дьяволу хороший урок». И пошла в кузницу к кузнецу.

Марен вскочила на ноги и приподняла воображаемую шляпу, изображая Фрейю из сказки.

– Она вежливо обратилась к нему: «Будьте добры, мастер Кузнец, расколите мне этот орех». Фрейя вынула из кармана орех, в котором сидел дьявол.

Марен подбоченилась и широко расставила ноги, изображая кузнеца.

Кирстен взвизгнула от восторга.

– «Зачем ты меня беспокоишь по таким пустякам? – спросил кузнец. Он был суровым и грозным, даже грознее, чем сам дьявол. – И сейчас же сними эту глупую шляпу». Но Фрейя не сняла шляпу и еще раз попросила его расколоть орех. Подивившись ее глупости, кузнец отобрал у нее орех, сжал в своем сильном большом кулаке и весьма удивился, потому что не смог расколоть скорлупу.

Марен снова уселась на землю и, перегнувшись через Ингеборгу, погладила Кирстен по волосам.

От Марен пахнет лесом, подумала Ингеборга. Сосновой хвоей и дымом костра. Она тоже гладила волосы Кирстен, и на мгновение их с Марен пальцы случайно соприкоснулись. Она подняла взгляд, и Марен ей улыбнулась. Жар разлился по щекам Ингеборги, и она медленно убрала руку с волос сестры. Марен тоже убрала руку, по-прежнему улыбаясь.

– Кузнец сказал: «Странное дело!» Он взял самый маленький молот, положил орех на наковальню и ударил вполсилы. – Марен продемонстрировала удар воображаемым молотом по воображаемой наковальне. – Но орех не раскололся. Кузнец взял молот побольше и размахнулся сильнее, но орех все равно не раскололся. Кузнец рассердился уже не на шутку. Быть такого не может, чтобы он, сильный мужчина, не сумел расколоть маленький дурацкий орешек! Кузнец взял свою самую большую кувалду и обрушил ее на орех со всей силы. И орех раскололся с таким грохотом, что у кузницы слетела крыша.

– Слетала крыша? – завороженно переспросила Кирстен.

– Да! И все жители деревни бросились по домам, испугавшись, что надвигается жуткая гроза.

– Какие глупые! – хихикнула Кирстен.

– «Да уж, крепкий попался орешек, – проговорил ошеломленный кузнец. – Как будто сам дьявол сидел там внутри». – «Так он и сидел», – ответила Фрейя, натянула пониже на лоб свою шляпу и побежала обратно в лес. Там она уселась под деревом и съела ядрышко расколотого ореха. Она сняла шляпу и положила на землю, чтобы дьявол ее нашел. Но больше Фрейя его не встречала.

– Но если Фрейя съела орех, значит, она съела и дьявола тоже? – спросила Кирстен.

Марен пожала плечами:

– В сказке об этом не говорится.

– Это все выдумки, Кирстен. Глупые сказки, – решительно заявила Ингеборга.

– В каждой сказке есть доля правды, – сказала Марен.

– Где ты только такое услышала? – Ингеборга поднялась на ноги и смахнула с юбки кусочки стебля, которым ее угостила Марен. Она разжевала почти весь стебель, высасывая пряный сок, и теперь ее слегка подташнивало, а челюсти ныли от долгого жевания.

– Эту сказку мне рассказала мама. – Взгляд Марен стал серьезным и жестким.

– Твоя мама-ведьма? – с трепетом прошептала Кирстен.

Марен кивнула.

– Расскажи мне еще одну сказку, которую тебе рассказала мама, – попросила Кирстен.

– На сегодня достаточно, – твердым голосом проговорила Ингеборга. – Нам пора домой.

Она взяла сестру за руку и подняла ее на ноги, хотя, если по правде, ей самой тоже хотелось остаться и послушать еще одну сказку Марен.

Они с Кирстен пошли прочь. Ингеборга чувствовала на себе пристальный взгляд Марен, буквально сверливший ей спину. Марен и ее сказка тянули Ингеборгу назад, ей хотелось послушать другие истории об умных девчонках, способных перехитрить самого дьявола. Но она знала, что не стоит давать волю воображению. До добра это не доведет.

Ингеборга ускорила шаг, несмотря на протесты Кирстен, которой не нравилось, что сестра тащит ее за собой. Она как будто бежала навстречу ветру, хотя ни одна ветка в лесу даже не шелохнулась.

Глава 13

Анна

Короткое лето умчалось прочь, как сорванное ветром белье, которое Хельвиг развесила во дворе на просушку. Зарядили дожди, принесенные западным ветром, сначала – теплые, слабые, а потом – проливные, затопившие весь остров. Потоки воды стекали с крепостных крыш и собирались глубокими лужами во дворе. Каждый раз, когда я выходила к колодцу или шла в прачечную, я по щиколотку увязала в размокшей густой грязи.

В моем промозглом тюремном бараке царила непрестанная сырость. Просевшая крыша из дерна протекала повсюду, дождь струился по внутренним стенам, и казалось, сами стены беззвучно плачут длинными медленными слезами. Хельвиг буквально сбивалась с ног, пытаясь заткнуть все дыры и щели комьями торфа, чтобы в барак не проникли крысы. Мне самой это занятие казалось бессмысленным: стоило обнаружить и законопатить одну дыру, как где-нибудь рядом сразу же находилась другая.

– Скоро твари полезут из всех щелей, – в панике причитала Хельвиг.

Я не боялась крыс, пусть даже они вызывали у меня самые мрачные ассоциации. В годы чумы, когда я ухаживала за больными в Бергене, крысы были повсюду. Я видела, как одна крыса откусила палец на руке умирающего ребенка. Маленький мальчик, охваченный лихорадкой, даже не вскрикнул. А вскоре его душа отлетела на небеса. Еще один чистый невинный агнец отошел к доброму Господу.

Их было так много, маленьких ангелов, которым я вытирала вспотевшие лбы и утешала как могла. Их было так много, умирающих малышей, что остались совсем одни в этом мире – чума забрала родителей еще раньше.

Потом ветер сменил направление и подул с российской стороны, а проливной дождь превратился в мелкий колючий град, больно хлеставший меня по щекам каждый раз, когда губернатор призывал меня в замок. Чуть позже вместо града пошел студеный дождь со снегом.

Как я скучаю по золотому сентябрю в Копенгагене! Я мечтаю вновь прогуляться по твоим садам, мой король, полюбоваться павлинами, что так гордо и величаво распускают свои разноцветные хвосты-веера. Я мечтаю снова увидеть тебя, в пятнах света и тени под сенью деревьев. Солнечный свет золотит твою руку, ты подносишь ладонь к моей щеке, твое лицо скрыто в тени от шляпы, глаза не видны, а павлин рядом с нами складывает хвост и раздувает синюю грудь, призывая возлюбленную.

Прошлой ночью я лежала в постели и пыталась заснуть под завывания восточного ветра, и мне представлялось, что я снова слышу пронзительный крик павлина. Я буквально воочию видела, как сверкает на солнце его длинная синяя шея, как все его птичье тело захлестывает волна неутолимой потребности к продолжению рода. Его настойчивый призывный крик вонзился мне в голову и вырвал из сна.

Но я проснулась не в крошечной спальне в тюремном бараке на Вардё и даже не в бергенском доме моего мужа. Время повернулась вспять, отмотав назад годы, десятилетия, и я оказалась в папином кабинете редкостей и диковин – в копенгагенском доме моего детства. Это была необыкновенная комната, где хранилась удивительная коллекция, которую мой отец, врач и философ, собирал всю свою жизнь. Для него эти реликвии были ценнее всего на свете, включая – как мне представляется – жену и дочь. Я хорошо помню мозаичный пол, выложенный черной и белой плиткой. Помню большой длинный стол, где обычно лежали последние отцовские находки. Вдоль стен стояли шкафы, заполненные причудливыми экспонатами, а над ними висели скелеты и чучела разных животных, подобных которым нет в наших краях. Панцири гигантских черепах, заполярные птицы, оленьи рога, жуткие рыбины с зубастыми ртами и плавниками, острыми как бритва. Два больших зарешеченных окна выходили на наш ботанический сад, и солнце, что проникало в комнату по утрам, высвечивало пылинки, плясавшие в воздухе. Я хорошо помню, как сидела на диванчике под окном, подогнув под себя ноги, перебирала раковины и камни и воображала сухие жаркие земли, откуда их привезли. Папина коллекция редкостей и диковин, собранных со всего света, была поистине великолепной.

Теперь эти сокровища принадлежат тебе, мой король, ибо по завещанию отца все экспонаты коллекции после его кончины отошли к государству; интересно, как ты заботишься об этих реликвиях, ставших делом всей жизни моего отца?

В детстве я часами просиживала в кабинете с диковинами, помогая отцу классифицировать их и вносить в каталог.

Латинские надписи на ярлычках и коробках сделаны моей рукой. Умоляю тебя, проведи пальцем по буквам: Lapides – это камни и окаменелости. Conchilia Marina – морские раковины. Ceraunia – грозовые камни, которые предположительно падают с неба при вспышках молний.

Отец щедро делился со мною знаниями. Во мне он видел не только ребенка, плоть от плоти своей, но и заинтересованную ученицу, разделявшую его страсть к науке, и он считал своим правом и долгом меня обучать. Его кабинет представлялся мне истинным храмом науки, но также тайны и волшебства.

Видишь этот рог единорога? Смотри, как он закручивается спиралью. Удивительно, да?

Ты знаешь с собственных слов моего отца, что единорог – это мифическое существо, и тот витой рог принадлежал вовсе не сказочной твари. Отец приобрел его вместе с черепом и после тщательного исследования пришел к выводу, что это был череп кита из тех грандиозных морских созданий, что обитают в здешних северных водах. Если бы ты соблаговолил приехать на гиперборейскую окраину своего королевства, то застал бы меня на крепостной стене, где я часто стою, вглядываясь в холодную морскую даль, и высматриваю нарвалов, которых отец никогда не видал живьем, но мечтал узреть.

Если мне посчастливится увидеть нарвала, я нарисую его для тебя. Если это доставит тебе удовольствие, мой король.

Всего-то и нужно, что прислать мне чернил и перо.

В папином кабинете редкостей и диковин я поднимала глаза к потолку и подолгу смотрела на чучело белого медведя с оскаленной пастью – такого огромного, что если бы он стоял на полу, то занимал бы всю комнату. Живой белый медведь столь исполинских размеров разнес бы весь кабинет в щепки и сожрал нас целиком. Иногда, когда я смотрела на этого медведя под потолком, мне представлялось, что он моргает мертвыми глазами и как бы говорит: Ну, здравствуй, малышка Анна. Как было бы славно, если бы ты отпустила меня на свободу!

Когда мой отец демонстрировал тебе экспонаты своей коллекции, я тоже при этом присутствовала. Мне тогда было пятнадцать лет. Помнишь ли ты, мой король, как я смущалась и краснела в своем строгом черном платье? Для отца было честью, что его скромное собрание диковин заинтересовало наследного принца. Я помню, как внимательно ты рассматривал каждый предмет, каким бы крошечным и пустяковым он ни был. Ты горел той же страстью к неведомому и стремлением к знаниям, что и мой отец, да и я сама тоже. Ты подолгу рассматривал каждый камень, каждую косточку, смеялся над крошечной заводной мышкой, с интересом расспрашивал отца о самодвижущемся механическом человечке, привезенном из далекой Америки. Но больше всего тебя поразил тот предмет, которого я боялась до дрожи, – череп тролля.

– Откуда у вас эта вещь? – Ты обернулся к моему отцу, и твои длинные черные кудри рассыпались по плечам.

Как блестели твои волосы на свету! Я помню твой роскошный наряд, столь же прекрасный, как оперенье павлинов в дворцовых садах. Камзол из тончайшего шелка, отливавшего золотом, с лентами на рукавах и окантовкой из красной парчи; ослепительно-белый кружевной воротник – ведь ты тогда был юным принцем двадцати одного года от роду и не нуждался в унылых и старомодных гофрированных воротниках. Я помню твои чулки волнующе яркого красного цвета. Помню, что не могла отвести взгляд от твоих стройных мускулистых ног, обутых в золотые туфли с бантами, такими же нарядными, как ленты у тебя на рукавах. Ты был великолепен и неотразим, а я в своем черном платье выглядела очень скромно, хотя мой передник, чепец и платок на плечах сверкали белизной.

Ты прикоснулся к черепу тролля, провел пальцем вокруг пустой глазницы.

– Я приобрел его в Амстердаме, – ответил отец. – Но полагаю, его привезли с дальнего севера Норвегии.

Ты кивнул:

– Да, конечно. Разве не там обитают тролли? Может быть, именно этот тролль состоял на службе у самого дьявола!

– Разве не все до единого тролли служат дьяволу, мой принц? – проговорил мой отец.

Ты снова кивнул, не сводя глаз с громадного черепа.

Ты разделял интерес моего отца к естествознанию, потому что был из тех принцев, которым хочется знать о своем королевстве как можно больше.

В естествознании мы, люди, относимся к категории животных. Да, мы обладаем бессмертной душой, которая освобождается после смерти, но наша плоть разлагается, как и положено всякой плоти, и от нас остаются лишь кости. Наша вера уходит корнями в реальный мир, ибо мы – каждый по-своему – служим людям, да, мой король?

Мой муж Амвросий – человек совершенно иного сорта, его взгляд обращен к звездам. Отвернувшись от грешного мира, он пытается отыскать закономерности в расположении небесных светил и составить прогнозы на будущее, исходя из движения планет. Хотя я сама изучаю астрологическую ботанику, я совсем не такая, как мой супруг, потому что мне интересны не столько свойства планет, сколько влияние этих свойств на предметы материального мира, в частности – на целебные качества разных растений.

Однако мы с ним схожи в том, что оба стали изгоями в городе Бергене. Нашим врагом был наместник Тролле, и он до сих пор остается твоим врагом, мой король! Чего стоит одно его имя: Тролле. Имя самое что ни на есть подходящее: хотя бергенский наместник Тролле – вовсе не великан, а, напротив, человек невысокий, тщедушный, но его самомнение поистине безгранично.

Он покрывает преступные деяния тех, кто мечтает низвергнуть тебя с престола, – развращенных мздоимцев и других негодяев из высших бергенских кругов. Я даже осмелюсь предположить, мой король, что наместник Тролле заключил пакт с Князем тьмы.

Клянусь, я найду его пособников здесь, на Крайнем Севере Норвегии. Я разыщу злонамеренных ведьм, что замыслили ввергнуть твое королевство в хаос и беззаконие. Я готова защищать тебя до последнего вздоха, мой король, и, возможно, когда-нибудь ты поймешь, что я люблю тебя искренней и беззаветной любовью. И любила всегда.

За пределами скудных границ моего бедного сердца, за пределами верности мужу и собственной семье я навсегда остаюсь твоей верной служанкой.

Позволь рассказать, как мы с губернатором начали нашу совместную работу.

С тех пор как я спасла жизнь его молодой жене, меня стали изредка приглашать в замок на обед за губернаторским столом, к вящему неудовольствию судьи Локхарта, который, как я поняла, в принципе не любил женщин.

Губернатор был наслышан о размере библиотеки в моем бергенском доме. Он знал, что я женщина образованная, и хотел обсудить со мной труды великих демонологов. Превыше всего губернатор Орнинг ценил «Демонологию» Якова VI, «Молот ведьм» Крамера и Шпренгера и особенно «Учение» Нильса Геммингсена. Он придерживался теории, что ведьмы занимались греховным сношением с дьяволом – в то время как я полагала, что все эти три тома несколько устарели, в частности «Молот ведьм», впервые опубликованный почти две века назад.

– Есть и другие достойные богословы, ближе к нашему времени, чьи труды, безусловно, заслуживают внимания, – сказала я губернатору. – Незадолго до приезда на Вардё я ознакомилась с работами английского теолога Томаса Ади. Вы читали его трактат о природе ведьм и колдовства под названием «Свеча в темноте»? Он был написан как наставление для судей и прочих должностных лиц.

Я не стала вдаваться в подробности. Это было рискованно, ведь Томас Ади известен своим скептическим отношением к колдовству. Ты знаком с его текстами, мой король? Что ты думаешь о его утверждении, будто кровавая Гражданская война в Англии была Божьей карой за жестокие суды над ведьмами? Он утверждает, что нигде в Библии не описаны наши нынешние доказательства колдовства. Изучив его трактат, я внимательно перечитала весь Ветхий и Новый Завет и начала понимать: возможно, само слово «ведьма» и вправду было придумано папистами, как пишет Томас Ади.

Его доводы – надо признаться, весьма убедительные – привели меня в замешательство. Я не согласна с его утверждением, будто ведьмы – это всего лишь заблудшие души, обычные женщины меланхолического темперамента, склонные к истерическому расстройству. Ведь дьявол действительно существует, как существуют и его пособницы-ведьмы. И мы с тобой хорошо знаем, как велики искушения Князя тьмы.

– В вопросе о ведьмах и колдовстве я не нуждаюсь ни в чьих наставлениях. Я привык полагаться на собственные суждения, – возразил губернатор. – Я убежден, что нам следует прежде всего руководствоваться декларациями Лютера, поскольку он изложил все с предельной ясностью. – Губернатор выдержал паузу для эффекта, окинул меня строгим взглядом, а затем процитировал Мартина Лютера: – «Нет и не может быть сострадания к этим женщинам; я бы сам сжег их всех до единой, согласно закону».

– Эти ведьмы как крысы, – произнес Локхарт, которому явно прискучили наши ученые дебаты. – Где одна, там другая, и вот их уже тьма.

– И как же нам выявить ведьму? – спросил губернатор, пристально глядя на меня.

Я аккуратно свернула льняную салфетку и положила ее на стол. Сытный обед утолил мой аппетит: свежая рыба, гюльбрёд[11], сладкое красное вино. Я решила не продолжать разговор о рассуждениях Томаса Ади.

Если все пройдет хорошо, губернатор наверняка будет признателен мне за помощь, и тогда – о, и тогда – твое прощение снизойдет на меня, как благословение самих небес.

– Все не так сложно, как кажется на первый взгляд, – сказала я губернатору. – Истинная сущность ведьмы раскрывается в ее поведении.

Жена губернатора подняла глаза от тарелки с едой, к которой едва ли притронулась, и с любопытством посмотрела на меня.

– Возьмем случай Марен Сплис, – сказал я Орнингу. – Ведьмы из датского городка Рибе. У нее был самый острый язык во всей Дании, и она только и делала, что сквернословила, проклинала соседей и богохульствовала.

– В таком случае, фру Род, ведьмой можно назвать и вас тоже! – громко расхохотался Локхарт.

– Я никогда в жизни не произнесла ни единого скверного слова, – холодно отозвалась я.

Губернатор сердито взглянул на судью:

– Локхарт, фру Род – гостья за нашим столом. Я бы вас попросил проявить уважение.

Локхарт одарил меня кислым взглядом, злобный блеск в его глазах меня подстегнул.

Я повторила все, что читала о природе ведьм, и говорила с такой убежденностью, словно сама в это верила. Будущее помилование стояло у меня перед глазами, как созревающий плод, что уже наливается сладким соком.

– Вот еще один признак, указывающий, что женщина может оказаться ведьмой, – продолжала я. – Если у нее есть ребенок, рожденный вне брака.

– Стало быть, распутство и поганый язык, – снова заговорил судья Локхарт. – Если так, то большинство женщин на полуострове Варангер и есть ведьмы.

– Наверняка, – сказал губернатор Орнинг, пряча довольную улыбку.

– Чтобы выявить ведьму, есть способы проще. – Локхарт говорил по-датски довольно бегло, но с очень сильным шотландским акцентом. – У нас в Шотландии эти способы знают и практикуют. Они простые, но действенные.

Хельвиг мне говорила, что именно по этой причине губернатор Орнинг призвал на Вардё судью из Шотландии – с твоего одобрения и дозволения, мой король, – дабы тот поспособствовал здешней охоте на ведьм.

Всем известно, что в Шотландии больше ведьм, чем в какой-либо другой христианской стране. Король Яков VI Шотландский, он же Яков I Английский, женился на датской принцессе Анне, и из-за объединения двух государств ведьмы стали неистовствовать. Король Яков, давно покойный, потратил несколько десятилетий на очищение Шотландии от ворожей и колдуний, но, по словам Локхарта, они по-прежнему творят свои черные дела в диких горных районах вдали от больших городов.

– Испытание водой – верный способ выявить ведьму. Как и уколы для поиска дьявольской метки на коже, – сказал Локхарт губернатору. – У нас также имеются инструменты для допроса с пристрастием. Например, пальцеломы, которые никогда меня не подводили…

– Важно поступать правильно и по закону, – перебил его губернатор, пока я гадала, что собой представляют эти жуткие пальцеломы, применяющиеся в Шотландии для допросов с пристрастием. – Всем обвиняемым женщинам будет милостиво предоставлена возможность доказать свою невиновность в суде. Дьявол, как нам известно, такой возможности не дает никому.

– Но когда мы начнем? – буркнул Локхарт. – Когда уже можно будет затеять охоту за этими мерзкими тварями?

Губернатор задумчиво подергал себя за бороду.

– Я думаю, лучше дождаться, когда рыбаки уйдут в море на зимний промысел. Именно в середине зимы Князь тьмы призывает к себе своих ведьм. Но мы этого не потерпим! – Он со всей силы стукнул кулаком по столу, и его жена испуганно подняла голову. – Ведьмы отняли у меня сына, и я отомщу!

Фру Орнинг смотрела на мужа широко распахнутыми глазами.

– Если бы не ваше вмешательство, фру Род, моя милая Элиза тоже могла бы погибнуть. – Губернатор накрыл ладонью руку жены, и та еле заметно вздрогнула.

Я кивнула со всем возможным достоинством и отметила: губернатор признался во всеуслышание, что он теперь у меня в долгу. Впрочем, больше всего меня радовало, что он позабыл о своей изначальной теории, будто бы это я прокляла и его самого, и всю его семью.

– В этом деле есть одна особенно неприятная сторона, и я хочу, чтобы вы изучили ее подробнее, фру Анна, – сказал губернатор, поднявшись из-за стола. Его миниатюрная жена тоже встала, хотя ее еда так и осталась нетронутой. – Это самое отвратительное преступление из всех возможных. Я читал в некоторых памфлетах о злодеяниях ведьм в Центральной Германии, что эти мерзкие твари посвящают своих дочерей Князю тьмы и проводят обряд богохульного дьявольского крещения.

Глаза фру Орнинг широко распахнулись от ужаса.

Губернатор пристально посмотрел на меня.

– Нам надо очистить здешние земли не только от ведьм-матерей, но и от их дочерей. Именно в этом вопросе я особенно полагаюсь на ваше содействие, фру Анна.

Губернатор и его жена – еще совсем дитя! – удалились в опочивальню. Когда они уходили, фру Орнинг заметно дрожала. Я гнала прочь непрошеные мысли о том, как губернатор ведет себя с юной супругой, когда они остаются наедине. Мне показалось, она боится собственного мужа даже больше, чем ведьм.

Едва губернатор покинул столовую, Локхарт резко поднялся и пнул ножку моего стула.

– Не забывайте, что вы тоже узница, фру Род, – грозно проговорил он. – Возвращайтесь в барак, пока я не решил посадить вас на цепь в подземелье.

Хотя мое сердце бешено колотилось в груди, я заставила себя сохранять спокойствие и с достоинством встала из-за стола. Я прошла через двор, осторожно ступая по грязи в башмаках на деревянной подошве, чтобы не испортить нарядные туфли, которые ты мне подарил, – и вернулась в свой мрачный холодный барак.

Хельвиг уже крепко спала, огонь в камине почти догорел. Я подбросила в него торфа и уселась поближе к камину, пытаясь согреться. Я вспоминала слова губернатора о матерях, отдающих своих дочерей на потеху нечистому, и мое сердце сжималось от ужаса.

Я была категорически не согласна с его теорией, и меня беспокоила его твердая убежденность в своей правоте. В глазах Господа все дети невинны, разве нет, мой король? Но пыл губернатора и горящие праведным гневом глаза… Я хорошо знаю, как выглядит человек, принявший на себя миссию, которую сам полагает священной. Его будет непросто убедить в обратном, да и что я могла?! Ведь в глазах губернатора Орнинга я теперь стала орудием его собственной воли.

Я молилась, чтобы у ведьм, за которыми он начал охоту, не было дочерей.

В ту ночь мне еще долго не спалось. А когда все же уснула, то снова оказалась в папином кабинете редкостей и диковин. На этот раз я взяла в руки банку с неправильно сформировавшимся утробным плодом, каких было несколько в отцовской коллекции. Редчайшая из диковин, нераскрывшийся клубок крошечных членов, нерожденное дитя, которого Бог так и не благословил дыханием жизни. И все-таки это был наш ребенок.

Глава 14

Ингеборга

В день, когда рыбаки ушли в море, дождь смыл с земли ранний снежный покров. Заросли вереска на болотах вспыхнули последними красками осени, алыми и янтарными. Скоро снег ляжет по-настоящему, и все краски исчезнут; наступит долгая, мрачная, страшная зима, и в мире останется только два цвета – чернота неба и белизна снега.

Когда мужья уходили в море, ни одна женщина в Эккерё не радовалась отсутствию своего благоверного. Даже если он был грубияном и распускал руки или слишком любил горячительные напитки, все равно лучше находиться под защитой мужчины, чем справляться одной. Все женщины знали, что зима – время темного колдовства, когда каждую запросто могут проклясть или, еще того хуже, втянуть в союз с дьяволом.

– Теперь тетя будет браниться еще сильнее, – сказала Марен Ингеборге, когда они стояли на берегу и смотрели, как рыбацкие лодки исчезают за мысом, а их старые, латаные-перелатаные паруса отважно хлопают на юго-западном ветру. – Дьявола она боится больше, чем мужа. Хотя я бы на ее месте боялась как раз-таки мужа. Мой дядя – не самый добрый из мужей.

Ингеборга встревоженно взглянула на Марен. Как можно бояться простого мужчину больше, чем дьявола? Ни один смертный не сравнится во зле с Князем тьмы. Даже муж Сёльве с его кулаками.

По морю пронесся внезапный порыв холодного ветра. Ингеборга поежилась и плотнее закуталась в шаль. Она перекрестилась и принялась шептать молитву за благополучное возвращение рыбаков.

– Молиться надо за нас, – сухо проговорила Марен. – Пока наши мужчины в море, губернатор и его люди начнут охоту на ведьм. – Она убрала с лица волосы. – Послушай меня, Ингеборга. – Марен прикоснулась к ее рукаву. Ингеборга уставилась на ее пальцы. Темные, как бархатная мордочка песца до зимней линьки. – У нас есть единственный способ защиты: показать им свою силу. Чтобы они нас боялись.

Опять эти слова. Ингеборга сердито отдернула руку, досадуя на нелепые речи Марен. Единственный способ защиты – это меньше шуметь, сжаться в комочек, сделаться незаметной, чтобы тебя не было видно и слышно. По-другому никак.

– И чем я, по-твоему, могу напугать губернатора Вардё? – спросила она.

– Я тебе покажу, – прошептала Марен, хитро прищурившись.

Ингеборга покачала головой и поспешила обратно в деревню. Странные речи Марен точно не помогут, скорее – доведут до беды.

Ингеборга всем сердцем надеялась, что Марен ошибалась насчет охоты на ведьм, ведь о ее матери в деревне судачили уже вовсю.

После проповеди в прошлое воскресенье фру Браше остановилась на выходе из церкви и злобно уставилась на Сигри. Генрих Браше густо покраснел, его лицо стало такого же цвета, как у спелой брусники. Он подтолкнул жену вперед, но она все же успела плюнуть прямо под ноги матери Ингеборги.

Фру Браше знала. Святый Боже. Ингеборга быстро перекрестилась. Она знала!

Кто ей сказал?

Все вокруг замолчали, с ужасом глядя на плевок на земле. Мать не сказала ни слова. Она гордо вскинула голову и пошла прочь, как ни в чем не бывало.

Так вот что любовь делает с женщиной? Застилает глаза и лишает рассудка? Если так, Ингеборга не станет влюбляться. Никогда, ни за что. Не хватало еще превратиться в такую же безрассудную дуреху, как мать.

Как и предсказывала Марен, через пять дней после отплытия рыбаков на горизонте показалась лодка с Вардё. На ней в Эккерё прибыл судья Локхарт. Его рыжие волосы пламенели на сыром ветру, в косматой бороде сверкали ледяные капли, глаза зорко высматривали добычу.

Большинство женщин ушли собирать торф на болотах, но как только увидели лодку судьи, побросали все собранное и помчались обратно в деревню, спеша укрыться в своих домах. Как будто хлипкие стены из торфа и досок могли защитить от кровожадного людоеда.

Мать велела Ингеборге растереть рыбьи кости для коров Генриха Браше. Кирстен забилась в угол в обнимку с Захарией.

– Займись делом, Ингеборга.

Мамин голос звучал спокойно, но в глазах застыл страх. Ингеборге хотелось выкрикнуть: Уже поздно, мама! Уже слишком поздно.

Вдвоем с матерью они разминали вареные кости в большом котле, а Локхарт и его люди шагали вверх по склону холма к дому купца Браше. Мертвая тишина окутала деревню, как густой липкий туман. Ингеборга представляла, как все соседки затаили дыхание, памятуя последнюю охоту на ведьм, завершившуюся казнью матери Марен.

Тишину разорвал грохот тяжелых шагов. Локхарт стучал в двери, врывался в дома, кричал на женщин, прятавшихся внутри. Грохот и крики раздавались все ближе и ближе.

Руки Ингеборги тряслись от страха.

Кирстен еще теснее прижималась к Захарии.

– Мы не имеем дел с дьяволом, девочки. Зачем судье к нам идти?

Но слова матери не успокоили Ингеборгу. В животе поселилась какая-то гулкая тяжесть, по спине пробежал холодок дурного предчувствия.

И предчувствие ее не обмануло.

Дверь распахнулась, и Локхарт вошел в дом в сопровождении двух солдат.

Мать в испуге отпрянула, опрокинув котел. Густая жижа из рыбьих внутренностей и перетертых костей растеклась по полу.

Локхарт не обратил внимания на беспорядок. Впившись взглядом в мать Ингеборги, он угрожающе шагнул к ней.

– Именем закона, ты арестована, Сигри Сигвальдсдоттер, – объявил он.

Мать попятилась и вжалась в стену. Кирстен крепко зажмурилась и уткнулась лицом в бок Захарии. Ингеборга застыла, не в силах пошевелиться. Горячий бульон из рыбьих костей просочился сквозь земляной пол, от запаха сводило живот, под босыми ногами хлюпала мерзкая склизкая жижа.

– По распоряжению достопочтенного губернатора Вардё мне поручено доставить тебя, Сигри Сигвальдсдоттер, в крепость Вардёхюс для дознания по обвинению в колдовстве.

– Кто меня обвиняет? – спросила мать дрожащим голосом.

– У нас есть свидетель, подтвердивший твои связи с дьяволом.

– Я благочестивая, набожная вдова. Спросите пастора Якобсена. Я хожу в церковь каждое воскресенье. У меня нет никаких связей с дьяволом.

– Фру Браше видела тебя с дьяволом. Ты хочешь сказать, что невестка купца Браше будет лгать? Ревностная христианка из почтенной семьи? Кто она, а кто ты? – Судья Локхарт обвел рукой комнату в их бедной лачуге.

Мать замолчала, но Ингеборга должна была высказаться.

– Фру Браше оговорила мою мать со зла, – заявила она.

Судья как будто ее и не слышал. Он велел своим людям увести арестованную. Матери некуда было бежать. Солдаты схватили ее и потащили наружу. Она упиралась и кричала, что это неправда. Она ни в чем не виновата.

В отчаянии Ингеборга шагнула к Локхарту, преградив ему дорогу к двери.

– Поверьте мне, моя мать не ведьма.

Локхарт поднял брови, наконец-то заметив Ингеборгу, и усмехнулся ее дерзости. Он с размаху влепил ей пощечину, и она упала на земляной пол, только чудом не угодив в груду разваренных рыбьих костей.

– Не трогайте мою дочь! – крикнула Сигри.

– Замолчи, тварь! – рявкнул на нее Локхарт.

Ингеборга в ярости поднялась на ноги. Закипавшая злость обжигала ее изнутри. Если она пустит в ход свою тяжелую кухонную толкушку, матери это никак не поможет, но Ингеборге хотелось ударить судью по лицу и разбить его в кровь. Ей хотелось его убить. Это было какое-то дикое, животное желание. Взявшись за палку двумя руками, она шагнула вперед.

– Нет, Ингеборга! Не надо!

Умоляющие крики матери остановили ее, не дав совершить непоправимое. Ингеборга разжала руки, и тяжелая палка упала на пол.

Ингеборга и Кирстен прокрались следом за Локхартом и его людьми, которые вели их дрожащую мать к дому купца Браше. Мать уже не кричала о своей невиновности. Она понимала: это бесполезно. Кроме лишних страданий и боли, криками ничего не добьешься.

Вся деревня как будто вымерла. Женщины и дети попрятались по домам и сидели тихо, как мыши. Но Ингеборга чувствовала на себе взгляды соседок, наблюдавших за нею и Кирстен сквозь щели и дыры в стенах.

Они вышли со своей дальней окраины, миновали песчаный пляж и направились к холму, где стоял большой деревянный дом купца Браше. Купец самолично вышел на крыльцо и стоял, скрестив руки на широкой груди и хмуро глядя на арестованную ведьму.

Локхарт затолкал Сигри в погреб при купеческом доме. Лязг тяжелых засовов разнесся громом по всей притихшей деревне.

Потом купец Браше пригласил судью Локхарта в дом, одобрительно похлопав его по спине.

Ингеборга прижала ладони к двери погреба.

– Мама? – прошептала она. – Мама!

– Не бойтесь, девочки. Все будет хорошо, – донесся до Ингеборги почти неслышный, дрожащий голос матери.

Из сгущавшихся сумерек показалась дородная фигура пастора Якобсена в черных одеждах, заляпанных грязью.

– Здесь пастор Якобсен, – сказала матери Ингеборга. – Я его попрошу замолвить за тебя слово.

Ингеборга поднялась на ноги, схватила Кирстен за руку и потащила ее навстречу пастору, который уже подходил к дому купца. Как только они подбежали к крыльцу, хлынул дождь.

– Пастор, прошу вас, помогите нашей маме, – умоляюще проговорила Ингеборга. – Она арестована по обвинению в колдовстве.

Пастор Якобсен окинул ее холодным взглядом.

– Я знаю, дитя, – сказал он. – Меня как раз вызвали ее допросить.

– А потом ее отпустят домой? – спросила Кирстен.

Пастор посмотрел на нее, и его взгляд смягчился.

– Нет, не отпустят. Против нее выдвинуты обвинения, – сказал он. Крупные капли дождя стекали ручьями с его толстого носа. – Завтра утром ее доставят на Вардё, где она предстанет перед судом.

Его слова вонзились в сердце Ингеборги как острый нож. Еще никто не возвращался домой после суда на Вардё.

– Вы что-нибудь скажете в ее защиту, да, пастор? – взмолилась она.

– Ее сочли ведьмой, а значит, дознание проведет сам губернатор, – сказал пастор без обиняков. Он достал из кармана огромный льняной платок и вытер лицо, залитое дождем. – Ступайте домой и молитесь за ее душу. Это все, что вы можете для нее сделать сейчас.

Как можно было уйти домой? Ведь мать здесь, совсем рядом. Запертая в темном погребе. Как только пастор вошел внутрь, Ингеборга крадучись обошла дом, осторожно заглядывая во все окна. Изнутри доносились мужские голоса. Даже смех. Купец Браше, судья Локхарт и пастор Якобсен веселились за элем и едой, в то время как ее мать сидела взаперти прямо под ними.

Кирстен сосредоточенно разгребала грязь у стены погреба.

– Инге, смотри! Тут есть щель!

Они вместе принялись отдирать и расшатывать прогнившую доску. В пальцы вонзались занозы, но что с того? Злость, которую Ингеборга испытывала по отношению к матери из-за ее глупых выходок, давно прошла. Мать есть мать, какой бы они ни была, и она им нужна. Ингеборга уже потеряла отца и брата, и ей не хотелось бы потерять еще одного близкого человека. К тому же мать не была ведьмой.

– Мама, – тихонько окликнула Ингеборга. – Мы идем к тебе!

Мама тоже пыталась расшатать доску с другой стороны, но прогнившая часть оказалась совсем небольшой. Как бы сильно они ни тянули, в щель пролезла лишь мамина рука.

Ингеборга схватила ее и со всей силы сжала холодные, дрожащие пальцы.

– Иди к Генриху, Инге, – сказала мать. – Он мне поможет.

– Но тебя обвиняет его жена.

– Я все равно верю, что он сумеет меня спасти.

В голосе матери и вправду звучала уверенность.

Она убрала руку, втянув ее в щель. Ингеборга не видела, что делает мать за стеной, но та вскоре опять протянула руку наружу. В ее пальцах была зажата синяя лента.

– Отдай ему ленту, – сказала она.

В воздухе стоял густой запах дыма от горящего торфа. Дым вился белыми шлейфами, уносясь в черное небо. Ингеборга и Кирстен прокрались мимо дома старшего купца Браше и направились к дому его сына. Вереск и мох, покрытые тонкой корочкой свежего льда, хрустели у них под ногами.

Кирстен дрожала и, наверное, была очень голодной. Но она не жаловалась.

– Иди домой и согрейся, – сказала ей Ингеборга.

– Нет, – упрямо ответила Кирстен, и на ее бледных щеках вспыхнули два алых пятна. – Я пойду с тобой, Ингеборга.

Дверь им открыла вдова Крёг.

– Святый Боже, что ты здесь делаешь, Ингеборга Иверсдоттер? – прошептала вдова. Ее лицо было осунувшимся и бледным.

– Мне нужно поговорить с Генрихом Браше. – Несмотря на решимость, голос у Ингеборги заметно дрожал.

– Ох, нет, – сказала вдова Крёг, скользнув взглядом по синей ленте, зажатой в руке Ингеборги. – Тебе лучше к нему не ходить, девочка.

– Пожалуйста, фру Крёг. Нашу маму арестовали по обвинению в колдовстве.

И без того бледное лицо вдовы сделалось еще бледнее.

– Я ее предупреждала. Сколько раз я говорила, что добром это не кончится!

– Но она невиновна в колдовстве, – умоляюще проговорила Ингеборга, протянув руку с лентой к вдове Крёг. – Пожалуйста, пропустите меня к нему. Матери больше не к кому обратиться.

Вдова Крёг не на шутку встревожилась. Ее взгляд заметался между Ингеборгой и Кирстен.

– Конечно же, твоя мать никакая не ведьма, Ингеборга Иверсдоттер, – сказала она и открыла дверь чуть пошире, впуская девочек в дом. – Так и быть, заходите.

Муж и жена сидели по обе стороны от камина. Это был не скромный кухонный очаг, а настоящий камин с каменной полкой и дымоходом. На полке стояли три серебряные саамские чаши. Торф для растопки хранился в медном ведерке, рядом с которым висели щипцы и кочерга. Мехи для огня лежали на отдельной полочке в нише. Рядом с камином стоял большой стол, накрытый гобеленовой скатертью с витиеватым узором из листьев, цветов и плодов. Какая уютная, милая картина: муж курит трубку, жена занята вышиванием.

Оба удивленно подняли глаза, когда в комнату вошли Ингеборга и Кирстен.

– Это что еще за оборванки, Генрих? – Голос фру Браше буквально сочился брезгливой злобой. – Ты только глянь на их грязные ноги. Они нам испортят полы!

Фру Браше окликнула вдову Крёг, но старуха словно испарилась. Наверняка спряталась в кухне, молясь, чтобы хозяйка не отругала ее за то, что она впустила в дом сестер Иверсдоттер.

Ингеборга обратилась к Генриху:

– Господин, нашу маму арестовали и обвинили в колдовстве. – Голос дрожал от волнения. – Судья Локхарт запер ее в погребе в доме вашего отца.

Генрих встревоженно вскочил с кресла, его трубка упала на пол. Ингеборга невольно поежилась под холодным взглядом его жены.

– Я не знал. Мне никто ничего не сказал, – растерянно проговорил он.

– Да нет же, Генрих, ты знал, – сказала фру Браше. – Только вчера твой отец говорил, что он твердо намерен помочь губернатору избавить нашу деревню от нечестивого колдовства.

– Моя мать невиновна, – заявила Ингеборга, глядя прямо на Генриха Браше.

– Но ее видели с дьяволом, девочка. – Голос фру Браше был холодным как лед, но глаза горели победным огнем.

Ингеборга не могла больше сдерживать злость. Она повернулась к фру Браше и выпалила напрямик:

– Это вы ее обвинили.

– Что это значит, жена? – нахмурился Генрих. – Почему ты обвиняешь Сигри Сигвальдсдоттер в колдовстве?

– Как я уже говорила этой девчонке… – Фру Браше расправила юбку, притворяясь невозмутимой, но руки ее заметно дрожали. – Я своими глазами видела ее с дьяволом в нашем коровнике, где они предавались греховному блуду. Все было ясно как день.

Кирстен тихо ахнула, и Ингеборга стиснула руку сестры, чтобы заставить ее замолчать. Она не сводила глаз с Генриха Браше, на лице которого отражалось смятение. Густая краска стыда залила его щеки, даже шея сделалась красной, словно у него начался жар.

Ингеборга вынула из кармана мамину синюю ленту и протянула Генриху, который уставился на нее чуть ли не в ужасе. Он схватился за сердце и задышал, будто рыба, выброшенная из воды.

– Вы должны защитить мою мать. Должны сказать своему отцу и губернатору Вардё, что она невиновна, а ваша жена ошибается, – храбро произнесла Ингеборга, хотя внутри все сжималось от страха.

– Как ты смеешь, девчонка, так разговаривать с моим мужем?! – Фру Браше аж задохнулась от ярости. У нее на шее висели жемчужные бусы в два ряда, платье из зеленого шелка было поистине роскошным. Но даже в таком великолепном наряде она все равно не сравнилась бы по красоте с матерью Ингеборги. – Пошли вон, обе! – велела она, указав пальцем на дверь.

Но Ингеборга не собиралась сдаваться.

– Вы же знаете, что моя мать – никакая не ведьма, – проговорила она, умоляюще глядя на Генриха Браше.

Теперь он был очень бледен, алый румянец исчез без следа. Его карие глаза сделались почти черными.

– Вы должны ей помочь.

Ингеборга действительно верила, что он сможет помочь. И захочет помочь.

– Я не имею влияния на губернатора Орнинга, – наконец произнес Генрих.

– Но ваш отец имеет. – Ингеборга все еще не теряла надежды.

– Отец меня не послушает, – с горечью проговорил Генрих. – Он считает, что почти каждая женщина в Эккерё – ведьма.

– Гони прочь этих грязных девчонок, Генрих, – сказала его жена, не сводя глаз с синей ленты. – Что тебе до их матери-ведьмы?

– Не указывай, что мне делать, жена! – рявкнул на нее Генрих.

Он выхватил ленту из рук Ингеборги и смял ее в кулаке.

Лицо фру Браше вспыхнуло яростью, но она ничего не сказала. В конце концов, она уже сделала свое черное дело. Госпожа снова взяла в руки вышивку и с отвращением посмотрела на Ингеборгу и Кирстен.

Генрих разжал кулак и уставился на синюю ленту.

– Прости, дитя, но тебе надо уйти.

– Но почему вы подарили ей ленту? – Ингеборга в отчаянии схватила его за рукав.

Генрих стряхнул ее руку, стараясь не встречаться с ней взглядом. Ингеборга буквально ощущала жар гнева фру Браше, но ей было уже все равно. Теперь она злилась на Генриха.

– Моя мать отдала вам всю себя! – Ингеборга схватила синюю ленту с раскрытой ладони Генриха Браше. Эта лента принадлежит ее матери и должна быть у нее.

– Какая дерзкая девчонка! Не следует ли посадить под арест и ее тоже? – Голос фру Браше был острым как нож.

Генрих повернулся к жене:

– Лизбет, пожалуйста, замолчи!

Она посмотрела на мужа, и в ее глазах больше не было ненависти и злобы. В них была только боль.

– Я постараюсь замолвить слово за вашу мать, – обратился Генрих к Ингеборге. – Но боюсь, как бы не сделать ей хуже. – Он тяжко вздохнул. – Я пойду к отцу. Посмотрим, чем можно помочь.

Он позвал вдову Крёг и велел принести ему шляпу и плащ.

– Ступайте домой, – сказал он Ингеборге. – Молитесь за свою мать. Я сделаю для нее все, что смогу.

Фру Браше смотрела на Ингеборгу и Кирстен. Ее вышивка упала на пол, в ее глазах блестели слезы.

– Ступайте домой, – повторил Генрих.

На улице завывал ветер, в небе клубились черные тучи. Ингеборга и Кирстен шагали следом за Генрихом Браше, но на большом расстоянии, чтобы он их не заметил.

Длинный черный плащ Генриха хлопал на ветру, как два огромных крыла. Остановившись поодаль, сестры наблюдали, как он вошел в дом своего отца.

Убедившись, что во дворе никого нет, они подбежали к двери в погреб и шепотом сообщили матери:

– Он уже здесь. Твой Генрих пришел. Он спасет тебя, мама.

Но из погреба не доносилось ни звука. Мать еще там? Или ее увели в другое место? Или, еще того хуже, избили до полусмерти и бросили в погребе, почти бездыханную?

Ингеборга и Кирстен ждали долго, до поздней ночи. Дождь прекратился, тучи рассеялись, на небе показался тоненький серпик новой луны. Ингеборга рисовала в воображении, как Генрих выведет ее мать из отцовского дома, как они вдвоем спустятся по ступенькам крыльца – рука об руку, словно принц и принцесса. Но шли часы, и ничего не происходило. Совсем ничего.

Кирстен дрожала от холода и голода. Ингеборга понимала, что сестру надо скорее вести домой, иначе она простудится и заболеет. Она молча взяла Кирстен за руку, и они побрели к дому. Уже совсем скоро наступит утро. И тогда можно будет вернуться.

Но как только сестренка заснула в обнимку с Захарией, Ингеборга снова помчалась к дому купца Браше. Он ползала по земле вокруг погреба и царапала дощатые стены, словно кот в поисках крыс. Ведь как-то же можно проникнуть внутрь! Она постучала в стену у щели, которую они с Кирстен расширили накануне.

– Мама! Ты здесь?

У нее за спиной раздался громкий свирепый лай. Ингеборга испуганно обернулась. Большой черный пес купца Браше стоял прямо перед ней, скалил зубы и сверкал красными злыми глазами. Из клыкастой ощеренной пасти стекала слюна.

Ингеборга задохнулась от страха и ярости, а потом… зашипела на пса. Ее саму поразил этот звук, вырвавшийся у нее изо рта. Какой-то дикий и первобытный, не человеческий, а звериный. Она почувствовала, как у нее выгибается спина и вся кожа зудит. Пес зарычал и припал к земле, готовясь к прыжку. Ингеборга опять зашипела, а затем сорвалась с места и бросилась наутек.

Пес набросился на нее, укусил за руку. Ингеборга вскрикнула от боли, но продолжала бежать. Никогда в жизни ей не приходилось бегать так стремительно. Пес гнался за ней, но она оказалась быстрее. Черный зверь вскоре отстал и бросил погоню.

Ингеборге казалось, что она мчится быстрее ветра. Вниз по склону холма, через спящую деревню. Вбежав к себе в дом, она с такой силой захлопнула дверь, что наверняка перебудила всех соседей. Но снаружи не доносилось ни звука. Слышалось только сопение пса, рыщущего вокруг дома.

Ингеборга схватилась за бок и тяжело прислонилась к двери. Замка у них не было, пес мог бы запросто ворваться в дом. Он продолжал пыхтеть и вынюхивать – Ингеборга чувствовала его горячее дыхание прямо за дверью так близко к ней. Наконец псу надоело сторожить добычу, и он пошел прочь.

Только когда звук собачьих шагов стих вдали, Ингеборга оторвалась от двери и уселась у догорающего очага, пытаясь хоть немного согреться. Из рваной раны на руке текла кровь. Мать заставила бы ее немедленно промыть рану и перевязать чистой тряпицей, но сейчас у Ингеборги совсем не было сил. Она поднесла руку к лицу и слизнула кровь с кожи. Рана была неглубокой. Пес ее не укусил, а лишь поцарапал острыми зубами. Ингеборге самой было трудно поверить, что ей удалось убежать и спастись.

Ингеборга продолжала слизывать кровь вокруг раны, пока кожа не сделалась белой и мягкой. Она не сразу заметила, что Кирстен не спит. Сестренка сидела, закутавшись в шкуру, рядом со спящей овечкой и смотрела на Ингеборгу широко распахнутыми глазами.

– Я тоже видела маму с дьяволом, Инге, – прошептала она. – В точности, как говорит фру Браше.

– Нет, моя ягодка. То, что ты видела… это было совсем другое.

– Что будет с мамой? – спросила Кирстен испуганным шепотом.

– Все будет хорошо, – твердо ответила Ингеборга и сама удивилась своей убежденности. – Она сумеет спастись.

– Но как? – спросила Кирстен.

Ингеборга вынула из кармана мамину синюю ленту.

– Помнишь, Аксель рассказывал сказку про синюю ленту?

Кирстен кивнула.

– У девочки в сказке появилась великая сила, когда она взяла ленту. А эта лента даст силу маме.

– Но лента теперь у нас, Инге. А не у мамы.

– Значит, надо вернуть ее ей.

Ингеборга легла в кровать рядом с сестрой и укрылась оленьими шкурами. Она жутко замерзла и очень устала, но каждый раз, когда веки смыкались, она видела красные, словно горящие в темноте глаза свирепого пса купца Браше. Дьявол может являться в любом обличье, в том числе – в облике черного пса. Так говорит пастор Якобсен.

Рана от укуса больше не кровоточила, но сильно саднила.

Может быть, это вовсе не рана, а метка дьявола?

Ингеборга прижала дрожащие руки к груди и потерла стопой о стопу, согревая озябшие ноги.

– Если мы отдадим ленту маме, она убежит, как девочка из сказки? – прошептал Кирстен. – Убежит в лес с волками?

Их воспитали в страхе перед волками, но сейчас Ингеборге хотелось, чтобы ее мать оказалась среди этих диких зверей, а не среди людей. Мужчин, облеченных властью, как назвала их Марен Олафсдоттер.

Как только серый рассвет просочился сквозь щели в стенах, Ингеборга разбудила Кирстен.

В чистых передниках и белых чепцах они молились, стоя на коленях на мокрой земле во дворе дома купца Браше. Дождь хлестал им в лицо, пропитывал влагой тонкие льняные чепцы, проникал под плотные шерстяные куртки. Сестры дрожали от холода, но Ингеборга не уходила. Что еще им оставалось? Только смиренно молиться, надеясь на жалость власть имущих. Другие женщины, вышедшие к колодцу с утра пораньше, делали вид, будто не замечают коленопреклоненных сестер. Ингеборге подумалось, что, если бы здесь была Сёльве, двоюродная сестра их матери, – или даже Марен Олафсдоттер, – они бы не отвернулись, не прошли мимо, а молились бы вместе с ними. Но вести из Эккерё наверняка еще не дошли до деревни Андерсби.

Наконец судья Локхарт и его люди вывели мать из дома купца Браше. Сразу было понятно, что потрясение от ареста сменилось у нее в душе чистым ужасом. Она шла, еле передвигая ноги. Ее неудержимо трясло от страха. Руки были связаны, и веревка врезалась в запястья так сильно, что Ингеборга даже издалека разглядела красные рубцы на маминой бледной коже. Чепец сорвали, и золотисто-рыжие волосы свободно рассыпались по плечам на виду у всей деревни. На руках темнели свежие синяки, губы были разбиты в кровь. У Ингеборги заныло сердце.

На крыльцо выскочил Генрих, но отец и слуга удержали его на месте, не давая спуститься во двор.

– Умоляю, отец! – донесся до Ингеборги отчаянный голос Генриха. – Лизбет ошиблась. С Сигри был вовсе не дьявол.

Однако фру Браше не торопилась признать свою ложь.

Ее вообще не было видно.

Старший Браше сердито взглянул на сына:

– Она тебя околдовала. Разве ты сам не видишь, сынок?

– Отец, она невиновна! Прошу тебя!

Одним стремительным, неуловимым движением старый купец выхватил нож и приставил его к горлу сына.

– Если ты не замолчишь, я могу заподозрить, что ты тоже в сговоре с ведьмой. И что ты мне не сын, – прорычал он и сделал знак дюжему слуге увести Генриха в дом.

Дверь за ними захлопнулась с оглушительным грохотом.

Судья Локхарт и его люди потащили свою пленницу к гавани – так грубо, словно тянули норовистую кобылу.

Кирстен бросилась за ними вдогонку. Ингеборга помчалась за ней.

– Мама! – крикнула Кирстен. – Вот твоя синяя лента!

Малышка вложила синюю ленту, уже изрядно потрепанную, прямо в руки матери. И хотя Сигри взяла ленту, она ничего не сказала младшей дочери.

– Ох, Генрих, – простонала она, глядя на Ингеборгу.

Но купеческий сын так и не вышел из дома своего отца.

Ни одна дверь в деревне даже не приоткрылась, пока судья Локхарт вел Сигри к причалу.

Они пришли в гавань, где лодка судьи была уже готова к отплытию на Вардё. Солдаты грубо толкнули пленницу в лодку. Она споткнулась и рухнула на колени, сотрясаясь в рыданиях. Теперь Сигри окончательно поняла, что Генрих Браше не смог спасти ее от Вардёхюса.

Ингеборге было больно на это смотреть. Она бросилась к матери, растолкав солдат на причале.

– Говорю вам, она невиновна! – крикнула Ингеборга, срывая голос.

Судья увидел ее и издал возмущенный рев. Он схватил Ингеборгу за шкирку и приподнял над землей, так что ее ноги повисли, болтаясь, в воздухе.

– Замолчи, мелкая тварь! Если не прекратишь вопли, отправишься в ведьмину яму на Вардё вместе со своей мамашей-колдуньей.

Она билась, как рыба на крючке, такая же беспомощная и бессильная.

– Пожалуйста, отпустите ее, судья, – умоляюще проговорила ее мать. – Она всего лишь ребенок.

Локхарт отшвырнул от себя Ингеборгу. Та грохнулась на колени, и боль пронзила ее, как молния.

Мать сидела, сгорбившись, в лодке, с глазами полными ужаса.

– Помоги мне, Ингеборга, – прошептала она. – Поклянись, что поможешь!

– Да, мама.

Мать умоляюще вскинула связанные руки, судорожно сжимавшие ленту синего цвета. Ее отчаянный взгляд буквально впился в Ингеборгу.

Она поклялась помочь матери. Но как ей помочь?

Судья и солдаты забрались в лодку и отошли от причала. Белые паруса наполнились ветром, и уже совсем скоро лодка скрылась из виду за стеной скал. Это видели лишь Ингеборга и Кирстен, да еще стая уток, качавшихся на волнах в серой пустоте зимнего моря.

Ингеборга еще долго смотрела вслед удалявшейся лодке, даже когда ее белые паруса стали уже не видны. Белые паруса и рыжие волосы матери, развевавшиеся на ветру, как золотое знамя. Она представляла, как ее дрожащая мама свернулась калачиком на дне лодки под жестким взглядом безжалостного судьи, который везет ее через Мурманское море на остров Вардё, в крепость губернатора.

И что теперь делать? Как вернуть мать домой?

Часть третья

Зима 1662/63

Из показаний Ингеборги Иверсдоттер на судебном заседании в крепости Вардёхюс, в 26-й день января 1663 года от Рождества Христова.

«… и нечистый пришел к ней в канун Рождества прямо в замок, в большую гостиную, где она сидела на сундуке. Он схватил ее за волосы и вытащил во двор, где повалил в снег и задрал (ее) юбки».

Архив магистрата области Финнмарк № 10, Региональный государственный архив в Тромсё, 243v

Из книги Лив Хеллен Виллумсен

«Суды над ведьмами в Финнмарке в Северной Норвегии»

Три матери

Давным-давно, в незапамятные времена за пределами человеческого разумения, жили-были три матери у подножия исполинского ясеня Иггдрасиля, великого древа жизни, у священного источника судьбы в царстве асов. Испокон веков эти три матери хранили великое древо, питали его чистой водой из священного источника, насыщали его белой глиной со дна источника и собирали мелкие капли воды, дабы окропить траву живительной росой. Трех матерей звали Урд, Верданди и Скульд, и они ткали судьбы всего живого.

Каждый, кто жил и дышал, был одинаково ценен для трех матерей, потому что никто – даже Один, отец всех богов и людей, – не имел власти над ними. Каждый, кто жил и дышал, должен был подчиняться судьбе. Может быть, матери, или норны, как их еще называли, были сестрами, а быть может, и нет, но ни одна из троих не могла существовать без другой. Они исполняли свою работу с великим усердием, присутствуя при рождении каждого младенца и сплетая историю его жизни. Всякой душе, приходящей в любой из миров, они назначали свою судьбу и создавали узор всякой жизни с большой тщательностью и любовью.

Урд была также известна как Прошлое, или Судьба. У нее были длинные волосы, цвет которых менялся вместе со сменою времен года от золотистого до темно-коричневого: зимой они напоминали оттенком болотную воду, а летом – ячменное поле с созревающими колосьями. Ее кожа тоже менялась согласно временам года, как и глаза: летом – ореховые и медовые, зимой – цвета сгустившихся сливок и догоревших углей. Урд, вечно полная смеха и света, знала бессчетное множество разных историй о жизни и своей песней вплетала само бытие в узор человеческих судеб. Каждая спетая ею нота превращалась в яркую нить, каждый цвет озарял путь для души.

У Верданди, также известной как Настоящее, или Бытие, были рыжие кудри, переливавшиеся на свету тысячей разных оттенков. Она была невысокого роста, самой махонькой из трех матерей – ладной и крошечной, словно эльф, – но она обладала наибольшей силой. Именно Верданди вплетала в жизнь каждой души секрет радости. Но отыскать эту нить радости в общем узоре было труднее всего. Верданди не пела и не произносила слова, она тихонько вдыхала жизнь в людские сердца; она была подобна плеску волн, что набегают на берег в тихий летний день, или мягкому шепоту ветра в древесных ветвях.

Черные волосы Скульд, также известной как Будущее, или Неизбежность, были чернее самой черноты, но сквозь черноту, точно молнии на ночном небе, пробивались ослепительно-белые пряди. Скульд была самой взбалмошной и норовистой из трех матерей. Иногда ей претила роль матери, и она бунтовала против сестер.

– К чему все наши труды по плетению судеб каждой новорожденной души, если даже наше собственное будущее всегда остается неопределенным? – вопрошала она, размахивая зажатым в руке недописанным свитком.

Однако сестрам всякий раз удавалось ее успокоить свежими фруктами и сладким вином, и Скульд снова брала в руки свиток и писала, писала, писала без остановки. Она никогда не рассказывала о судьбе новорожденных душ, но записывала их жизнь несмываемыми чернилами на пергаменте.

Никто из рожденных на свет не пройдет мимо трех матерей. Боги и богини, смертные люди, эльфы и гномы, инеистые великаны и тролли – никто не минует своей судьбы. Для трех матерей мы все одинаковы, все равны. Кому-то из нас выпадет счастливая судьба, кому-то придется бороться за выход из тьмы, но все мы находимся под покровительством трех матерей, нравится это нам или нет.

Урд, Верданди и Скульд считали своим главным долгом помогать женщинам в родах. Они черпали силы целительства из великого древа жизни, срывали плоды с его могучих ветвей и обжигали в огне у корней. Эти плоды, опаленные священным огнем, они давали роженицам, чтобы то, что таилось внутри, легко вышло наружу.

В судьбу каждой из новорожденных душ три матери-норны вплетали небо и землю: лиловые нити веры от Урд, зеленые нити любви от Верданди и красные нити надежды от Скульд.

Это были их дары всем, кто сумеет открыть свое сердце для мудрости матерей: от судьбы не уйти, но мы сами вольны выбирать, какая нить станет для нас путеводной.

Но величайшим из всех даров был драгоценный камень Верданди, спрятанный в скрытом третьем глазу на лбу каждого, кто обладает дыханием жизни. Даже у одноглазого Одина есть такой камень.

И у тебя тоже он есть.

Закрой глаза и попытайся найти этот камень. Видишь, как он сияет? Это самая чистая, самая светлая драгоценность, вправленная в твою жизнь тремя матерями.

Это твоя правда.

Глава 15

Анна

В тот день, когда в Вардёхюс привезли первую ведьму, я с утра до вечера мучилась сильными болями из-за женского кровотечения. Приход месячных стал для меня неожиданностью, ведь у меня с прошлой зимы не было кровей. Вероятно, во всем виновата моя служанка Хельвиг, ведь общеизвестно, что женщины, живущие под одной крышей, изливают кровь одновременно. Каждый месяц при полной луне мы с моими служанками в Бергене дружно маялись спазмами, но осмелюсь сказать, что для некоторых женщин, не отличавшихся добропорядочным поведением, эта кровавая кара была истинным благословением.

На протяжении многих лет каждое месячное излияние вновь и вновь лишало меня надежды, ибо мое время для материнства стремительно уходило, а я все еще не могла подарить мужу наследника.

Для мужчины, и уж тем более для короля, ты проявлял удивительный интерес к устройству женского организма, и я помню, как ты расспрашивал меня о подробностях ежемесячных кровотечений.

– Каждый раз все происходит по-разному, – так я тебе отвечала. – И у каждой из женщин по-своему. Мне повезло, я не страдаю от сильных болей и обильных истечений.

Однако в последние годы мой лунный цикл окончательно сбился: у меня месяцами не бывает кровотечений, а потом неожиданно начинается бешеный приступ, кровь течет непрестанным потоком, и я не могу разогнуться от боли. Я перепробовала самые разные средства, но они приносили лишь временное облегчение. Мой организм словно бунтует, и этот мятеж не подавит ничто.

Иногда по ночам меня охватывал такой жар, что моя кожа буквально пылала, и лишь одно сокровенное желание придавало мне сил, ведь когда кровотечения прекратятся уже навсегда, вместе с ними умрет и надежда.

Впрочем, будучи пленницей, я все равно не имею надежды стать матерью.

Так вот, в тот промозглый октябрьский день, когда на Вардё должны были доставить первую ведьму, Хельвиг собрала наши с ней окровавленные тряпки, чтобы прокипятить их в березовом щелоке, и направилась к двери, сгибаясь от боли. Ее лицо побелело как полотно.

– Погоди, – окликнула ее я в приступе неожиданного сострадания, при том что сама не могла разогнуться от спазмов. – Я дам тебе средство от боли.

Я открыла аптекарский сундучок и нашла корень окопника. Потом взяла маленький острый ножик, который всегда лежит у меня в сундучке, и отрезала маленький кусочек корня.

– Поставь кастрюлю с водой на огонь, – велела я Хельвиг.

Она отложила грязные тряпки и сделала, как я сказала. Потом встала в сторонке и принялась с подозрением наблюдать, как я кладу корень окопника в воду и довожу ее до кипения. Влажный запах земли из моего бергенского сада ударил мне в ноздри, пробуждая воспоминания, от которых щемило сердце. И душевная боль была даже сильнее, чем боль в животе.

Дав отвару немного остыть, я налила его в чашку и протянула Хельвиг, которой явно хотелось скорее сбежать в прачечную.

– Это что вы сейчас наварили? – спросила она, подозрительно прищурившись.

– Это корень окопника. Я давала его фру Орнинг, чтобы остановить кровотечение. Ты не помнишь?

Чуть успокоившись, Хельвиг взяла чашку и осушила ее залпом.

– Странный вкус. – Она громко рыгнула и вытерла рот рукавом.

Я поморщилась от отвращения к ее грубым манерам и искренне пожалела, что поделилась своим драгоценным лекарственным корнем с этой неотесанной деревенской девчонкой.

– Он снимет спазмы и облегчит боль, – сказала я, наливая отвар и себе.

Хельвиг недоверчиво хмыкнула, но вернулась из прачечной вполне бодрой. У нее на щеках появился румянец, и она даже тихонечко напевала себе под нос, пока готовила ужин.

Отвар из корня окопника помог и мне тоже. Сильное кровотечение унялось, боль поутихла, и, пока Хельвиг не было рядом, я снова засела за свои тайные письма.

Хельвиг сварила рыбный бульон, и я уже собралась сесть за стол, как вдруг снаружи послышался грохот шагов и громкие мужские голоса. В нашей тихой крепости на краю мира, где кроме меня не было ни одного заключенного, так редко хоть что-нибудь происходило, что я не смогла удержаться и бросилась в спальню к окну. Хельвиг тоже взяло любопытство, и она поспешила следом за мной. Я приподняла заслонку и выглянула во двор.

На улице уже стемнело, небо сделалось почти черным. Двор внутри крепости был залит серебристым сиянием полной луны. В пляшущем свете факелов я разглядела фигуры: огромный, как тролль, судья Локхарт, несколько стражников. Но мое внимание привлекла женщина, закованная в цепи. Женщина с распущенными волосами, закрывающими лицо. Достаточно молодая, если судить по мягким очертаниям груди и бедер. Она вся тряслась как осиновый лист, что было особенно заметно рядом с незыблемо плотными силуэтами мужчин.

– Эту тварь – в ведьмину яму, – распорядился Локхарт.

Женщина даже не сопротивлялась, когда солдаты грубо схватили ее под руки и потащили в дальний конец двора.

– Кто это? – шепотом спросила Хельвиг. У нее изо рта несло рыбой, и я отшатнулась, борясь с дурнотой.

– Отойди от окна, – велела ей я, прижав к носу надушенный лавандовым маслом платок.

– Но кто эта женщина? – повторила Хельвиг, хотя мне показалось, что она и так знает ответ.

– Я полагаю, это женщина, обвиненная в колдовстве, раз уж ее повели в ведьмину яму.

Я вернулась к столу и уставилась в свою тарелку с уже остывшим супом, где среди комков жира и рыбы – хотя какая там рыба?! Сплошные кости! – плавал одинокий кусочек моркови. У меня совершенно пропал аппетит, в груди стало тесно, а во рту пересохло от ужаса и дурного предчувствия.

Скоро мне предстоит взяться за дело.

Глава 16

Ингеборга

В сумерках серые воды Мурманского моря будто сверкали, далекие горы белели на фоне темнеющего неба. Мыслями Ингеборга была рядом с матерью. Как она там, на Вардё? Хватает ли ей еды, есть ли у нее огонь, у которого можно согреться в холодные темные ночи студеного ноября?

Ингеборга подолгу смотрела на море и представляла, как к берегу идет лодка. В лодке – мама, такая красивая, стройная. Машет ей, Ингеборге. Золотистые волосы убраны под белый чепец. Рядом с ней Генрих Браше. Ее спаситель. Жаль, что это пустые мечты.

Утки, качавшиеся на волнах неподалеку от берега, казались такими довольными и бесстрашными. Сотни птиц, не боящихся близкой зимы. Ингеборге тоже хотелось быть уткой в их стае – вольной птицей в ледяных водах скалистого фьорда.

Но ночам, стоило Ингеборге закрыть глаза, ей опять представлялась мать. Не теперешняя, а такая, какой была раньше. В те далекие времена, когда она еще не повстречала Генриха Браше. Когда Аксель и отец были живы. Еще до рождения Кирстен, когда Ингеборга была совсем маленькой, мать была к ней добра. Стоило Ингеборге закрыть глаза, в памяти сразу всплывали запахи из тех давних лет: ароматы маминой стряпни и соленый дух морских водорослей, собранных на берегу. И еще она помнила мягкие мамины руки, ее ласковые объятия.

Ей так хотелось вернуть эту маму. Боль от потери была словно резь в животе, как бывает, когда объедаешься горькой брусникой.

С тех пор как мать увезли на Вардё, прошло несколько дней. Ингеборга снова отправилась к дому Генриха Браше. Рано утром, когда еще было темно; в такой час бодрствуют только слуги, а хозяева сладко спят. Она видела, как отчаянно Генрих стремился помочь ее матери. Он наверняка не откажется поговорить с губернатором и замолвить словечко за ни в чем не повинную Сигри Сигвальдсдоттер.

Ингеборга надеялась, что он захочет вмешаться, захочет помочь. Но все надежды рассыпались в прах, когда вдова Крёг сообщила ей новость.

– Извини, Ингеборга, но Генрих Браше уехал из Эккерё, – прошептала старуха, выглянув в чуть приоткрытую дверь.

– Куда он уехал?

– В Берген по торговым делам.

– В Берген! – Ингеборга чуть не задохнулась от ужаса. Берген так далеко. Дорога туда и обратно занимает несколько недель. – Но он обещал помочь маме, – в отчаянии проговорила она, и ее голос сорвался.

Вдова Крёг сочувственно прикоснулась к ее руке и вложила ей в ладонь маленький сверток со сладкими лефсе. Пальцы старухи были холодными как ледышки.

– Мне очень жаль, девочка. Твоя мать не ведьма, но она унизила фру Браше. – Вдова тяжко вздохнула. – Боюсь, что этого ей не простят.

Из глубин дома донесся пронзительный голос самой фру Браше, которая сердито звала вдову Крёг. Ингеборге хотелось ворваться в дом, посмотреть в глаза этой женщине и высказать все, что она о ней думает. Но чем это поможет? Вряд ли фру Браше станет ее слушать. Пока Ингеборга раздумывала, что ей делать, вдова Крёг поспешно захлопнула дверь у нее перед носом.

Домой она возвращалась бегом, все внутри клокотало от ярости. В ушах свистел ветер.

Генрих Браше солгал. Он сбежал, бросив ее мать одну. Он оказался таким же трусом, как и отец Ингеборги.

Когда начались настоящие снегопады, Ингеборга и Кирстен закрыли свой ветхий домишко, надели лыжи и отправились в путь. Они взяли с собой и Захарию, потому что Кирстен ни в какую не соглашалась расстаться с любимой овечкой. В конце концов, кроме Захарии у них больше не было ничего ценного. Поэтому Ингеборга не стала спорить с сестрой и привязала блеющую овечку к маленьким саням, нагруженным скудной провизией, упакованной в мешки из тюленьей кожи.

Они шли на лыжах по свежему снегу. По замерзшим болотам, сквозь березовый лес. Вдоль побережья полуострова Варангер, где Мурманское море сливалось с гладкими водами залива Варангерфьорд. Тяжелое серое небо как будто давило на плечи.

Они добрались до Андерсби и отыскали дом Сёльве, их двоюродной тети, но та была вовсе не рада их видеть.

– Да, мы слышали, что случилось с Сигри. Это ужас, – сказала Сёльве, даже не пригласив сестер в дом. – Но вам, девчонки, не надо было сюда приходить.

– Нам больше некуда идти, – ответила Ингеборга, уязвленная столь нерадушным приемом, который им оказала сестра их матери.

– Обратись к пастору Якобсену. Пусть найдет вам приемную семью, – предложила Сёльве.

– Кто захочет нас взять?

– Кирстен, может быть, и возьмут. Она еще маленькая.

– Нет, – испуганно проговорила Кирстен. – Не бросай меня, Ингеборга.

– Не бойся, Кирстен. Я тебя не брошу. – Ингеборга взяла сестру за руку и умоляюще посмотрела на Сёльве: – Пожалуйста, дай нам приют. Нам больше не к кому обратиться. Мы принесли продукты. И привели нашу овечку. Она еще чуть подрастет, и будет давать молоко. Мы не станем обузой. Мы будем работать за кров и еду.

– Ингеборга, я не могу взять вас в дом. Нельзя, чтобы люди узнали, что вы живете у нас, – сказала Сёльве, положив руку на голову Педера, который вцепился ей в юбку. – Мы уже приютили Марен, и мне надо подумать о своих мальчиках.

Из коровника вышли Марен и Эрик с двумя полными ведрами жирного молока.

– Мам, Марен снова колдует! – радостно крикнул Эрик. – Смотри, сколько она надоила с одной коровы!

Бледное лицо Сёльве пошло красными пятнами.

– Тише, сынок.

Марен увидела Ингеборгу и Кирстен и широко им улыбнулась:

– Наконец-то вы до нас добрались. Я давно вас ждала.

– Они у нас не останутся, Марен, – сказала Сёльве. – Мы не можем взять их к себе.

Марен резко обернулась к ней:

– Но у нас вдоволь еды, ее хватит на всех!

– Не в этом дело. – Сёльве нервно облизнула губы. – Сейчас слишком опасно брать в дом дочерей Сигри.

Марен подбоченилась и посмотрела на тетю, как на полоумную дурочку:

– Для таких опасений уже поздновато, тебе не кажется? Твой муж подверг вас опасности в тот самый день, когда взял в дом меня. Мою мать тоже судили как ведьму!

Сёльве смущенно уставилась себе под ноги.

– У меня тогда не было выбора. Это все в прошлом, и с прошлым покончено.

– Нет, тетя, оно никогда не закончится, – холодно проговорила Марен. – Нам надо сплотиться, показать свою силу.

Сёльве с горечью рассмеялась.

– Какую силу, бестолочь?!

Но Марен больше не слушала тетку. Она обратилась к Ингеборге и Кирстен:

– Входите, сестрицы.

Ингеборга заметила, что лицо Сёльве смягчилось. Она все-таки не отвернулась от детей собственной двоюродной сестры. Не бросила их в беде.

– Ладно, вы всего лишь девочки. Губернатору нет до вас дела.

Отблески тусклого зимнего солнца скользили по серой глади Варангерфьорда. Пар клубился, как дым, вдоль линии берега, где встречаются море и лед. Адское варево. Дыхание дьявола. Ингеборга присела на краю ледяной кромки. Небо было ослепительно-синим, снег – бледно-розовым с красноватым отливом. Лед как будто горел на свету, воздух был тонким и ломким.

Есть ли на свете другие места, где ощущается столько силы? Здесь эта сила разлита повсюду. От нее зудит кожа, а пальцы словно покалывают сотни мелких иголок. Ингеборге хотелось вобрать эту силу в себя, вдохнуть полной грудью и выдохнуть пламя. Растопить лед и снег, что пролегли между нею и матерью.

Марен нашла Ингеборгу у Варангерфьорда. Ингеборга сидела в снегу, отложив лыжи в сторону. Смотрела на белый пар надо льдом и размышляла, насколько он крепкий и выдержит ли ее вес. Будь сейчас лето, в небе над фьордом кружили бы крачки, их громкие крики разносились бы по всему побережью до самого Эккерё, но в ноябре здесь было тихо, и в сумрачном небе виднелась лишь бледная луна. Из всех звуков в мире остался только скрип снега на тонких деревьях, растущих на скалах, и одинокий крик буревестника где-то вдали.

Ингеборга смотрела на фьорд. По ее замерзшим щекам текли горячие, жгучие слезы. Она злилась на Генриха Браше. Она злилась на мать: вот угораздило же ее в него влюбиться! На отца она злилась за то, что он не вернулся из моря. На Акселя – за то, что он утонул. Она злилась и на себя тоже, вернее, на собственное бессилие. Она была бедной девчонкой, дочерью умершего рыбака. Кто станет ее слушать? Как ей спасти свою мать? Она даже не знает, как добраться до Вардё.

– Не плачь, – сказала Марен, положив руку ей на плечо. – Обрати свое горе вовне, и пусть оно укрепляет тебя в решимости спасти мать.

– Но моя мама обречена, – всхлипнула Ингеборга, пытаясь удержать слезы. – Ее заклеймили как ведьму.

– Мою маму тоже считали ведьмой. Ты, главное, помни, что купец Браше, губернатор и даже судья Локхарт боятся ведьм. – Марен схватила ее за плечи. – Да, боятся! Их страх – это и есть наша сила!

Ингеборга вытерла щеки рукавом. Марен говорит глупости. Ее, Ингеборгу, никто не боится. Она даже не взрослая женщина. Просто девочка, которая тщится выйти в огромный и страшный мир, где все против нее.

– Они нас не боятся! – со злостью проговорила она. – Мы для них грязь под ногами. Это мы их боимся!

– И все же они, дай им волю, сожгли бы всех наших женщин на своих кострах, – произнесла Марен ледяным голосом, и ее зеленые, как море, глаза вспыхнули яростным пламенем. – Нельзя позволять этим людям взять верх над нами. Они не настолько сильны, как им кажется. Они верят в дьявола. Они верят, что он может их уничтожить и что ведьмы – его орудие на земле.

– И как это поможет спасти мою мать? – спросила Ингеборга. – Ее заперли в крепости на Вардё, и туда просто так не добраться…

– Всегда есть пути для спасения, – прошептала Марен, оглядевшись по сторонам. Но кроме них с Ингеборгой на заснеженном берегу Варангерфьорда не было ни души. Над заливом уже сгущались ранние сумерки. Луна мерцала на небе, отражалась в плавучих льдинах, серебрила своим мягким светом смуглые щеки Марен. – Вот скажи мне, Ингеборга… Кто такие, по-твоему, ведьмы?

– Я не знаю. Но уж точно не моя мать…

– Ведьмы – это изгои, – сказала Марен. – Они не такие, как все. Оскверненные и оскорбленные. На них смотрят косо и плюют им вслед. Поодиночке нам трудно, но вместе мы – сила.

– Что ты такое говоришь?! – слабым шепотом произнесла Ингеборга.

– Губернатор, купец Браше, судья Локхарт – да что там, сам король Фредерик! – обвиняют нас в колдовстве. Они намерены уничтожить всех ведьм на севере. Но почему? Что им за дело до жен и вдов бедных рыбаков? Потому что, как я уже говорила, они боятся той силы, которой мы обладаем в гармонии с природой, с миром животных и фазами луны. Они боятся всех женщин, всех до единой. Потому что им неподвластна наша женская мудрость.

– У меня нет ни силы, ни мудрости, Марен. Меня никто даже слушать не станет!

– Заставь их слушать тебя, Ингеборга. Стань хозяйкой неведомых сил. Только так ты сумеешь себя защитить. И себя, и Кирстен.

– Но как?

Марен задумчиво прикусила губу.

– Я открою тебе секрет. Только пообещай, что ничего не расскажешь моей тете Сёльве. Обещаешь?

Ингеборга кивнула.

– Да, – сказала она. В голосе Марен, в ее глазах было что-то такое, что дало ей надежду.

– Сейчас мы пойдем к одному человеку, который сумеет тебе помочь.

– К кому?

Кроме старшего купца Браше в их краях нет никаких влиятельных людей.

– Надевай лыжи и следуй за мной, – велела Марен. – Мы идем к саамам.

Ингеборга сначала замялась, а потом все же решилась. Она провела слишком много бесплодных часов в безответных молитвах доброму Господу. Видимо, пришло время просить помощи у дьявола, если пастор Якобсен говорил правду, и саамы – действительно его слуги.

Глава 17

Анна

С того дня, когда в крепость доставили первую ведьму, прошла ровно неделя, и вот от губернатора Орнинга пришло приглашение на обед в замок. Меня сразу же разморило в тепле, от которого я успела отвыкнуть в своем промерзшем насквозь бараке. В большом камине в столовой горел огонь, его сияние как будто пронизывало все вокруг, в том числе и меня. Цвета охотничьих гобеленов на стенах сделались ярче, узоры на плотных коврах, покрывавших паркетный пол, проступили отчетливей.

Угощение было поистине великолепным. Свежеиспеченный хрустящий флатбрёд. Сельдь, обжаренная в сливочном масле. Большая миска горячего рёммеколле, щедро посыпанного корицей.

Я положила себе скромную порцию, хотя, дай волю, съела бы все, что было на столе. Губернатор Орнинг налил мне вина, и я отпила маленький глоточек. Ах, как приятно пить настоящее вино из бокала тончайшего стекла! Его терпкий вкус напоминал о лете на юге, о спелых вишнях и лесной ежевике, о душистых пряностях, особенно сладких после недель горького эля.

– Теперь наша работа начнется всерьез, фру Род, – объявил губернатор с торжественным видом, как и подобает доброму христианину, который собрался идти на войну с ведьмами.

– Да, губернатор Орнинг, – ответила я и отпила еще вина.

– Первая ведьма по имени Сигри Сигвальдсдоттер из деревни Эккерё уже арестована и ждет допроса.

– В каком злодеянии ее обвиняют? – спросила я.

Губернатор поставил локти на стол, положил подбородок на сплетенные пальцы и сурово нахмурился, видимо, чтобы подчеркнуть важность своих слов:

– Купец Браше, человек уважаемый и достойный доверия, сообщил мне, что Сигри Сигвальдсдоттер была в числе ведьм, которые подняли великую бурю на море прошлой зимой и потопили его торговый корабль, направлявшийся на юг с грузом клипфиска[12]. Вся команда погибла, а сам купец понес изрядные убытки. – Губернатор Орнинг понизил голос до заговорщического шепота, хотя в столовой присутствовали только я и его юная супруга, которая, как всегда, тревожно ковырялась вилкой в тарелке и почти ничего не ела. – Больше того, эта женщина, Сигри Сигвальдсдоттер, была замечена в блуде с дьяволом.

Меня охватило отчаяние, но я старалась не выдавать истинных чувств. Я внимательно слушала, кротко сложив руки на коленях, и не сводила глаз с манящих яств. Губернатор поймал первую свою добычу, а у меня на уме была только еда. Я смотрела на рёммеколле с корицей и истекала слюной.

– Если бы не купец Браше и его корабли, у нас не было бы постоянных сношений с Бергеном, – сказал губернатор Орнинг. – Без его предприятий здешнее поселение совсем обеднеет. Однако он мне говорил, что на полуострове так много ведьм, что его семья опасается за свою жизнь. – Губернатор откинулся на спинку кресла, взял свой бокал, отпил вина и продолжил: – Рыбаки вечно жалуются на непосильные долги за зерно, но они сами влезают в эти долги, потому что их скудных уловов не хватает, чтобы расплатиться с купцом Браше. А их жен обольщает дьявол. – Губернатор Орнинг промокнул рот салфеткой, аккуратно свернул ее и положил на стол рядом с тарелкой. – Купец Браше намекнул, что хотел бы вернуться жить в Берген. Но мы не можем этого допустить. А значит, нам надо раз и навсегда избавить Варангер от ведьм, чтобы Браше был уверен: ему ничто не угрожает.

– Кто обвиняет эту женщину, Сигри Сигвальдсдоттер? – спросила я.

Собирай все свидетельства, Анна. Докажи свою незаменимость.

– Сам купец, потому что он видел ведьм в облике птиц. Они кружили над морем и заклинали погоду. – Губернатор сделал паузу и наклонился вперед. – А жена его сына Генриха видела собственными глазами, как Сигри Сигвальдсдоттер совокупляется с дьяволом в их коровнике.

– Они оба готовы давать показания на суде?

– Безусловно. Купец Браше уже давал показания на суде над ведьмой Мареттой Андерсдоттер. А что касается фру Браше, так она добрая христианка. Однако мне было бы очень приятно, если бы мы смогли убедить Сигри добровольно признаться во всех грехах и покаяться. Согласно нашим законам, для вынесения обвинительного приговора необходимо, чтобы ведьма признала свою вину.

Губернатор пристально смотрел меня, и я смиренно опустила глаза, думая лишь об одном: как бы мне взять и съесть еще один кусочек флатбрёда.

– Вот почему я хочу, чтобы вы, фру Род, побеседовали с Сигри Сигвальдсдоттер и, действуя по-женски мягко и хитро, убедили ее дать признание. Кроме того, пусть она назовет имена других ведьм, также причастных к гнусным злодеяниям, связанных с колдовством на погоду.

Губернатор Орнинг щелкнул пальцами, и Гури принялась убирать со стола, прежде чем я успела схватить вожделенный флатбрёд. Я заметила, что фру Орнинг вновь не притронулась к еде. По одному ее виду – бледная кожа и нездоровая худоба – сразу было понятно, что она остро нуждается в тонизирующих средствах.

Губернатор поднялся из-за стола, и я тоже встала.

– Пойдемте со мной, фру Род, – сказал он.

Мы вышли из теплой столовой и зашагали по длинному темному коридору. Губернатора Орнинга сопровождали два его волкодава, и я шла следом за ними, стараясь держаться немного поодаль. Губернатор привел меня в большой зал с высоким потолком. Там было холодно, как на улице. У меня изо рта шел пар. Я поплотнее закуталась в шаль, жалея, что не надела меховую накидку, которую ты мне прислал.

На стене висел гобелен, освещенный лунным светом, что проникал сквозь высокие узкие окна. Еще одна сцена охоты: группа охотников окружает одинокого волка, который корчится на земле под градом копий. Под центральными окнами, прямо под прибитыми к стене лосиными рогами, стояло большое кресло, похожее на трон, а рядом с креслом – огромный сундук.

Зал, безусловно, производил грандиозное впечатление, но гнетущая тяжесть сдавила мне грудь, и пронзительное ощущение несвободы было здесь даже сильнее, чем в моем мрачном тюремном бараке.

Губернатор обвел рукой помещение.

– Это, моя дорогая фру Род, наша судебная палата, – сказал он. – Закройте глаза и представьте, что зал полон народа. Потому что со временем так и будет.

– На суде над Сигри Сигвальдсдоттер?

– На судах надо всеми ведьмами Варангера, потому что она не единственная. – Он уселся в судейское кресло и положил руки на резные подлокотники. – Вы слышали о Лирен Песчанке?

– Нет, господин губернатор, – сказала я, не желая выдавать свою осведомленность.

– Она была предводительницей здешних ведьм, и я рад сообщить, что ее изловили и сожгли на костре два года назад, – глухо проговорил губернатор. – Но у нее была сообщница, саамка по имени Элли, и она сбежала от правосудия. С тех пор я повсюду ее ищу. – Он поднялся с кресла и встал прямо передо мной, заложив руки за спину. – Я слышал, что ее знают некоторые женщины Эккерё.

Пока я размышляла под его словами, губернатор открыл сундук и вынул железный ключ. Крестовый поход губернатора против ведьм начался задолго до моего прибытия на Вардё.

Он снова подошел ко мне и помахал ключом у меня перед носом.

– Видите, как я вам доверяю, фру Род. Даже больше, чем наш благословенный король. Но вы нужны мне, а я нужен вам. – Он слегка улыбнулся, однако его жесткий взгляд не смягчился от этой улыбки. – Вместе мы совершим великие дела на благо нашего королевства, не так ли?

– Да, губернатор Орнинг, – прошептала я.

Но я ему не доверяла, пусть даже он предоставил мне шанс вновь обрести свободу.

Губернатор сделал еще шаг вперед, и я почувствовала на щеке его жаркое дыхание. На мгновение я усомнилась в его намерениях, потому что он приобнял меня за талию и посмотрел мне прямо в глаза. У него был тяжелый и жесткий взгляд человека, который участвовал во многих сражениях и был невосприимчив к страданиям.

Я не вздрогнула, не отстранилась, ибо знала: нельзя показывать ему свою слабость.

Губернатор опять помахал ключом у меня перед глазами.

– Это запасной ключ от ведьминой ямы, – сказал он. – Я даю вам полномочия заходить в ведьмину яму в любое время дня и ночи. – Он провел рукой от моей талии вверх и раздвинул косынку у меня на груди, что вздымалась от ярости и возмущения. Уголки тонких губ губернатора Орнинга скривились в неприятной усмешке, когда он опустил холодный ключ в ложбинку между моих грудей и похлопал по ним ладонью. – Думаю, здесь он будет в безопасности. Вы женщина добродетельная, не так ли, фру Род?

К своей вящей досаде, я почувствовала, что краснею.

– Я не просто так отдаю вам этот ключ. Ваша задача – поговорить с Сигри Сигвальдсдоттер и заставить ее сознаться во всех преступлениях. Вам надо выяснить, не стоит ли за колдовством саамка Элли, и узнать имена остальных ведьм с полуострова Варангер.

– Да, господин губернатор, – послушно ответила я.

А как еще можно было ответить?

– Если вам не удастся убедить Сигри Сигвальдсдоттер добровольно сознаться во всех прегрешениях, вы должны сообщить ей о последствиях. – Губернатор так резко топнул ногой по паркетному полу, что я вздрогнула от неожиданности. – Вам известно, что происходит в подвалах под замком, фру Род? – Он снова топнул ногой, и его губы сложились в тонкую жесткую линию. – Это владения судьи Локхарта. Со всеми его инструментами для убеждения, включая его любимые пальцеломы и дыбу.

– Ваша честь, я… насколько я знаю, по датским законам нельзя пытать женщин, подозреваемых в колдовстве, если они не признаются сами, – произнесла я, заикаясь. Одному Богу известно, что заставило меня высказаться.

– Мы живем в сложное время, фру Род. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Когда государству грозит опасность, мы должны сделать все, чтобы защитить нашего короля и страну.

Мне не хотелось думать о пыточной камере Локхарта, и я молилась, чтобы Сигри Сигвальдсдоттер оказалась сговорчивой, а потом мне пришла в голову одна мысль.

– Эта ведьма – замужняя женщина? У нее есть дети?

Губернатор Орнинг снова уселся в судейское кресло, до неприличия широко расставив ноги. Шрам у него на лице был таким же белесым, как посеребренные лунным светом лосиные рога на стене.

– Она вдова. Молодая, беспутная вдова с двумя дочерьми.

– Ваша честь, у меня есть предложение: пусть судья съездит в деревню и расспросит ее дочерей.

Губернатор сложил руки на коленях.

– Какая вы умница, фру Род. Но в деревню я съезжу сам, вместе с женой. Она дама нежная, мягкая, вот пусть она с ними и поговорит. И вы полностью правы. Показания дочерей могут быть нам полезны.

У меня сжалось сердце, ведь мое предложение было направлено только на то, чтобы Локхарт уехал из крепости. Пока его здесь не будет, никто не станет пытать заключенную. Мне не хотелось становиться даже косвенной участницей пыток.

Однако если я сообщу обвиняемой ведьме, что губернатор отправился в ее родную деревню, где будет допрашивать ее дочерей, может быть, она охотнее скажет правду? С детьми ничего страшного не случится, их защищает закон, который не посмеет нарушить даже губернатор Орнинг. Но я могла бы вернуть Сигри Сигвальдсдоттер к нашему доброму Господу и тем самым облегчить ее неизбежный конец.

Я могла бы спасти ее душу.

Пусть ты отправил меня в изгнание, мой король, но за всю свою жизнь я не нарушила ни одного из твоих законов.

Я никогда не нарушала закон.

Глава 18

Ингеборга

Они прошли мимо озера Андерсби, по засыпанным снегом болотам, где Ингеборга еще никогда не бывала. Ее деревянные лыжи скользили по нетронутому снегу, серое небо медленно наливалось густой синевой, и весь мир тоже окрасился в синий цвет.

Марен вела Ингеборгу все дальше и дальше вглубь материка. На небе уже зажглись звезды, снег искрился под полной луной. В конце концов Марен немного замедлила ход, и Ингеборга сумела ее догнать. Она запыхалась и сильно вспотела, несмотря на мороз, а Марен как будто совсем не устала. Пристально глядя куда-то вдаль, не оборачиваясь к Ингеборге, она тихо проговорила:

– Луна освещает нам путь.

– Куда мы идем? Нам еще далеко? – немного нервно спросила Ингеборга. – А если поднимется снежная буря?

Здесь им негде укрыться, и они не успеют вернуться в Андерсби.

Марен понюхала воздух.

– Никакой бури не будет! – уверенно заявила она.

Впереди простиралась бескрайняя тундра со скалистыми холмами, покрытыми снегом. Девушки поднялись по пологому склону, и, когда добрались до вершины пригорка, даже Марен слегка запыхалась.

– Вот мы и пришли, – сказала она.

Внизу под холмом росла рощица чахлых заиндевевших берез, но Марен указывал не на них. На берегу замерзшего озера Ингеборга увидела небольшое саамское кочевье: четыре лавву – шатра из оленьих шкур, натянутых на каркасы из деревянных жердей.

Ее отец часто ездил к саамам, выменивал у них оленье мясо и шкуры, но сама Ингеборга ни разу не видела саамское поселение. Что-то заныло в груди, но ей не было страшно. Не так страшно, как в тот черный день, когда Локхарт забрал ее мать.

Позади хрустнула ветка. Ингеборга испуганно обернулась и увидела мальчишку-саама, который стоял, прислонившись к березе, и не моргая смотрел на нее. Он был, вероятно, чуть старше Ингеборги. У него на голове красовалась странная четырехугольная шапка темно-синего цвета с красной, желтой и белой отделкой. Отец называл шапки саамских мужчин шапками «всех четырех ветров» из-за их удивительной формы. Ингеборге подумалось, что эти красочные головные уборы были гораздо красивее унылой черной шляпы, которую носит Генрих Браше.

– Зари! – воскликнула Марен.

Лицо мальчишки расплылось в улыбке, хотя он по-прежнему не сводил настороженных глаз с Ингеборги. Ее щеки обдало жаром, несмотря на мороз.

К удивлению Ингеборги, Марен заговорила на саамском языке.

– Ты говоришь по-саамски? – спросила она у Ингеборги, и та покачала головой.

– Значит, будем говорить по-норвежски, – сказала Марен, обращаясь к Зари. – Это моя подруга, Ингеборга Иверсдоттер.

Саамы, с которыми имел дело отец, всегда были для Ингеборги такими же далекими и нереальными, как герои из сказок. Отец привозил им рыбу, иногда зерно, а взамен получал оленину, шкуры и сапоги из оленьей кожи. Саамы жили по-своему, у них все было устроено по-другому; Ингеборга никогда не задумывалась о саамском народе, но сейчас смотрела во все глаза: на маленький круг из лавву, на людей в необычных нарядах, – слушала гул голосов, вдыхала запах готовящейся еды. Здесь царили умиротворение и покой, и не ощущалось того напряжения, которое пронизывало все вокруг в Эккерё, где вся жизнь проходила под бдительным оком купца Браше.

– Пойдемте к оленям, – предложил Зари.

Следом за ним Ингеборга и Марен прошли через сийду[13]. Только одна из саамских женщин быстро взглянула в их сторону. Было ясно, что Марен здесь не чужая.

Олени паслись на плато в чахлой березовой рощице. Девушки сняли лыжи и прислонили их к дереву. Зари вручил им обеим по кусочку мха. За оленями присматривал саамский мальчик, следил, чтобы стадо не разбредалось по тундре, и смотрел, нет ли поблизости хищных зверей.

Марен помахала ему и пошла прямо к оленям. Они собрались вокруг нее, стукаясь друг о друга рогами, и принялись тыкаться носами ей в руки.

– Давайте по очереди, – рассмеялась Марен, гладя их по головам.

Ингеборга протянула вперед ладонь, на которой лежал кусок мха, и один из оленей подошел взять угощение. Его шершавые губы пощекотали ей кожу.

Зари встал рядом с ней и положил руку на голову оленя.

– Они такие ласковые, – прошептала Ингеборга.

– Даже не знаю, зачем Бог дал им рога, – сказала Марен. – Они, наверное, вообще никогда не дерутся.

– Самцы еще как дерутся во время гона, – ответил ей Зари. – Давно тебя не было, Марен. Что привело тебя к нам сегодня?

Марен быстро взглянула на Ингеборгу, и в ее глазах явно читалось: Доверься мне.

– Мы пришли просить помощи у твоей матери, – сказала она, повернувшись к Зари. – Мать Ингеборги арестовали за колдовство и увезли в Вардёхюс для суда. Ты понимаешь, что это значит.

Зари на мгновение застыл и даже как будто затаил дыхание.

– Да, – проговорил он вполголоса. – Понимаю.

– Ты проводишь нас к матери? – спросила Марен. – Если кто и может помочь Ингеборге, то только она.

Зари обернулся к Ингеборге:

– Мне жаль твою мать. Но мне надо беречь свою собственную.

– Элли передо мною в долгу. Она спаслась, а моя мама – нет, – сказала Марен, и Зари заметно напрягся. – И она сама будет решать, помогать нам или нет.

Зари скормил оленю последний мох.

– Хорошо, – неохотно проговорил он. – Я провожу вас к матери.

Они спустились с зимнего пастбища и вернулись в сийду. Зари привел их к лавву, стоящему в центре кочевья. Откинул полог из оленьей шкуры и махнул рукой, мол, заходите.

В шатре было тепло. Дым поднимался от очага и выходил из отверстия наверху. Казалось, что свет, отраженный от снега снаружи, проникает и внутрь.

Ингеборга и Марен уселись на корточки рядом с кучей торфа. К ним подошла лохматая черно-белая собака и с любопытством обнюхала их сапоги. Ингеборга учуяла запах щавеля и как будто ощутила во рту его терпкую кислинку, подслащенную сахаром и молоком.

Невысокая саамка – даже ниже ростом, чем сама Ингеборга, – помешивала какое-то варево в котелке над огнем. Она подняла голову и кивнула Зари. Кивок был почти незаметным, но он означал, что хозяйка согласна принять гостей. Марен перебралась ближе и уселась на оленьи шкуры с гостевой стороны очага. Ингеборга последовала за ней. Шкуры были мягкими и приятно пружинили, поскольку под ними лежала подстилка из березовых веток.

Зари тоже уселся, но с другой стороны очага. Саамка разлила оленье молоко, подогретое с травами, по трем берестяным чашкам. Одну чашку Зари передал Марен, другую – Ингеборге, а третью взял себе.

Они сидели в молчании и пили горячее молоко маленькими глотками.

Наконец хозяйка произнесла по-норвежски:

– Тебе что-то нужно, Марен Олафсдоттер?

Это, наверное, Элли, подумала Ингеборга. Сначала она показалась ей очень старой, но теперь она разглядела, что эта саамка – немногим старше ее собственной матери: да, кожа у нее обветрилась и загрубела от кочевой жизни, но глаза оставались такими же яркими и пронзительно-голубыми, как у сына. А когда Элли налила себе молока и поднесла чашку ко рту, Ингеборга заметила, какие скрюченные у нее пальцы, как будто они были сломаны и неудачно срослись.

– Ты же можешь наслать проклятие на губернатора Орнинга и его людей? – спросила Марен у Элли.

– И зачем мне его проклинать?

– Мою маму забрали в крепость и бросили в ведьмину яму, – произнесла Ингеборга, больше не в силах молчать.

Элли вздохнула. Это был долгий, тяжелый вздох, лишивший Ингеборгу последней надежды. Ее сердце упало, как камень в колодец.

– Твою мать не спасут никакие проклятия и заклинания, – тихо проговорила саамка.

– Но ты же можешь сотворить ганд? – спросила Марен. – Ведь вы продаете их здешним купцам, чтобы они били проклятиями по врагам на юге.

Ингеборга испуганно вздрогнула. Аксель как-то рассказывал ей, что саамские колдуны насылают проклятия – ганды – даже на расстоянии в сотни лиг. «Они выпускают свои смертоносные чары, словно стрелы, и те бьют точно в цель», – сказал он и изобразил, как выпускает воображаемую стрелу из невидимого лука.

Элли коротко хохотнула.

– Ох, Марен, – сказала она. – Это ненастоящие проклятия. Мы продаем их за деньги глупым купцам.

Марен сразу поникла.

– Мне очень жаль, девочка, – сказала Элли Ингеборге. – У меня нет такой силы, чтобы помочь твоей матери.

– Но моя мать говорила, что вы с ней колдовали вдвоем… – прошептала Марен.

– Твоя мать была моей самой близкой подругой, – печально проговорила Элли. – Только благодаря ей я сейчас сижу тут, перед вами. Но мы с нею не занимались никаким колдовством.

Огонь в очаге затрещал, искра упала на оленьи шкуры, но Зари сразу ее затушил.

Марен, явно недовольная таким откровением, хмуро уставилась на Элли.

Сама Элли задумчиво смотрела на огонь, отблески пламени плясали у нее на лице пятнами света и тени.

– Есть один способ спасти твою мать, – сказала она Ингеборге. – Но это опасно.

У Марен загорелись глаза.

– Какой способ, Элли?

– Там есть подземный тоннель. В тюремной хибаре, где нас держали, мы с твоей мамой нашли глубокую яму, которую не заметили стражники. Мы рыли землю голыми руками, а Зари и его отец копали с другой стороны, нам навстречу. С берега за крепостной стеной. Прошло много недель, когда наконец две половины соединились, и получился подземный ход. Так мы и сбежали.

– Моя мама тоже сбежала? – Голос у Марен дрогнул.

– Да, она тоже сбежала. Прости, что я не рассказывала тебе раньше, – тихо проговорила Элли, глядя на огонь. – Мы выбрались из тоннеля, но солдаты увидели, как мы бежим к лодке, которую отец Зари спрятал на берегу.

Марен слушала, словно завороженная, ее лицо стало суровым и злым.

– Она поскользнулась на скалах. Ее поймали и вернули в крепость.

– Нет! – воскликнула Марен, стиснув в ладонях берестяную чашку. Ее руки дрожали так сильно, что горячее молоко выплеснулось ей на колени.

– Она собиралась забрать тебя из дома дяди и уйти жить к саамам, – сказала Элли. – Она всегда говорила, что ее место здесь, с нами.

Все замолчали. Ингеборга думала о матери Марен. Об отчаянной погоне на скользких скалах. О падении и возвращении в ведьмину яму. О горьких мыслях, когда ты осталась совсем одна, а друзья-саамы уплыли прочь.

– Почему ты не рассказала мне сразу? – спросила Марен с обидой в голосе.

– Я подумала, что тебе лучше не знать. Что так будет еще тяжелее, – ответила Элли, с сочувствием глядя на Марен.

Марен поставила чашку на пол и смахнула с коленей пролитое молоко.

– Я рада, что ты рассказала мне правду. – Ее голос снова стал твердым. – Если моя мама сумела сбежать, то и твоя тоже сумеет, Ингеборга.

– Если мы сможем найти тоннель, – сказала Ингеборга, не смея поверить, что у ее матери все же появился шанс на спасение. – Ты нам подскажешь, где его искать? – обратилась она к Элли.

– Зари вам покажет.

– Нет! – решительно возразил Зари, сердито глядя на мать. – А вдруг они снова придут за тобой? Мне надо быть рядом, чтобы тебя защищать.

– Я в долгу перед матерью Марен, Зари. У ее подруги большая беда, и мы должны ей помочь.

Зари нахмурился, его глаза вспыхнули злостью.

– Мама, люди из Эккерё уж точно не стали бы помогать нам в беде! Губернатор охотится за тобой, и я не брошу тебя одну.

– Я даю тебе слово, мой сын, что никогда больше не буду сидеть под замком! – Голос Элли внезапно наполнился жгучей яростью. – Но ты подумай, что ждет эту бедную девочку, если мы ей не поможем.

Элли указала на Ингеборгу раскрытой ладонью, и Зари буквально впился в нее взглядом. Ингеборга тоже смотрела на Зари, не в силах отвести взгляд. Она никогда в жизни не видела таких пронзительно-голубых глаз, как у этого саамского парня. Холодных, как зимний замерзший фьорд, и таких же глубоких.

– Мы понимаем твое желание защитить мать, Зари, – сказала Марен. – Но вспомни, что мы с тобой пережили, пока наши мамы сидели в крепости. Элли теперь в безопасности, а мою мать спасти не удалось. Но мы еще можем спасти мать Ингеборги.

– Прошу тебя, – прошептала Ингеборга.

Она видела, как угасает его ярость, как тает лед в его глазах. Она почувствовала, что краснеет под его пристальным взором, но не отвела глаза.

Огонь потрескивал в очаге, ветер трепал стенки лавву, сделанные из натянутых на жерди оленьих шкур. Ингеборга зябко поежилась, хотя в шатре было тепло. Но она знала, что снаружи холодно и темно, и ее мама сидит в заточении в самом холодном и темном из всех мест на свете.

– Прошу тебя, – повторила она, цепляясь за крошечную надежду.

Только бы он согласился!

– Хорошо, – сказал Зари с явной неохотой, всем своим видом давая понять, что эта затея ему не по нраву. – Пойдем прямо сегодня. Через пару часов.

Ингеборга широко распахнула глаза, ее сердце зашлось от испуга.

– Но мне нужно вернуться, сказать сестре, почему я ухожу…

– У нас мало времени, Ингеборга! – решительно заявила Марен. – Нам нужно добраться до Вардё как можно скорее. С Кирстен ничего не случится. Тетя Сёльве о ней позаботится.

Ингеборга в отчаянии проговорила:

– Она подумает, что я сбежала. Бросила ее одну.

– Но потом-то она узнает, что ты ее вовсе не бросила. Ты пошла спасать мать, – сказала ей Марен. – Кирстен будет так рада, когда вы вернетесь вдвоем!

Ингеборга вдруг ощутила укол сомнения. Но отмахнулась от мрачных мыслей. Кирстен, конечно же, любит маму. И когда мама вернется, она будет такой же, какой была раньше. И все у них станет хорошо. Именно так, как мечтала сама Ингеборга.

– А сейчас отдыхайте, – сказала Элли, протянув Ингеборге оленью шкуру. – Вам обеим надо поспать и набраться сил. Они вам понадобятся.

Свернувшись калачиком рядом с Марен в углу саамского лавву, Ингеборга подумала, что ей вряд ли удастся уснуть. Но хотя это легкое переносное жилище представляло собой просто шатер из оленьих шкур на каркасе из жердей, оно почему-то казалось надежным и прочным – даже прочнее, чем их дом в Эккерё. В лавву было тепло и уютно, тихие стоны ветра снаружи убаюкивали Ингеборгу, и она сама не заметила, как забылась тревожным сном.

Ей снилась мама в роскошном зеленом шелковом платье фру Браше. С синей лентой в распущенных рыжих волосах. В этом сне мать Ингеборги не томилась в холодной темнице на острове Вардё; нет, Генрих Браше ее спас и увез в Берген, где они теперь жили свободно и счастливо.

– Почему ты нас бросила, мама? Почему ты забыла обо мне и Кирстен? – укоряла ее Ингеборга, глотая слезы. Но это она, Ингеборга, была призраком в том сновидении, и мать не слышала ее жалоб и смотрела прямо сквозь нее.

Сигри Сигвальдсдоттер со своим Генрихом сидела на пиру во главе большого стола, что ломился от яств: горы сахарных голов и огромные вазы со спелыми фруктами, подобных которым Ингеборга никогда в жизни не видела, разве что на гобеленах в гостиной у Генриха Браше в Эккерё. Мать и Генрих смеялись, щеки горели румянцем. Они ели сладкие фрукты, и липкий сок тек по их подбородкам. Они ели все больше и больше, жадно и ненасытно. На пиру собрались гости из других миров, существа из темной преисподней. Лисы в красных камзолах и козлы в кожаных куртках. Неуклюжие тролли, косматые, как медведи. Волки в больших черных шляпах. Кентавры, полулюди-полукони, с голыми торсами, густо поросшими вьющимися волосами.

Черный кот в парчовой ливрее бил в барабан, возвещая приход самого почетного гостя. Ингеборга хотела зажмуриться и отвернуться, ей было страшно смотреть. Но глаза почему-то не закрывались, и голова поворачивалась, словно ее удерживали на месте две невидимых руки.

Величественный и надменный, одетый в черное, как и положено Князю тьмы, он вошел в большой зал дома Генриха Браше в Бергене.

Кот продолжал бить в барабан. Я. ПРИШЕЛ. ЗА. ТОБОЙ.

Дьявол смотрел на нее в упор. Ее поразили его глаза. Таких глаз Ингеборга не видела больше ни у кого, кроме…

Она в ужасе отшатнулась.

– Марен!

– Я здесь!

Кто-то тряс Ингеборгу за плечи, вырывая из страшного сна:

– Просыпайся!

Голос Марен.

Ингеборга открыла глаза и увидела прямо перед собой широко распахнутые глаза Марен – зеленые, как морские водоросли, золотые, как закатное небо, серебристые, как рыбья чешуя, переменчивые, как море, – совершенно нечеловеческие, как глаза самого дьявола из ее сна. Она внутренне похолодела от ужаса. Не совершает ли она большую ошибку? Не подвергает ли еще большей опасности свою мать, связавшись с саамами и дочерью ведьмы?

Но к кому еще ей обратиться за помощью?

Она все еще слышала стук барабана. Но уже не во сне, не у себя в голове. Звук доносится снаружи.

– Кто там бьет в барабан? – хрипло прошептала она.

– Не в барабан. В бубен, – поправила Марен. – Это нойда, саамский шаман. – Ее голос звенел от волнения. – Пойдем посмотрим. – Она схватила Ингеборгу за руку и потянула за собой.

Непрестанный стук бубна разносился гулким эхом по всей заснеженной тундре. Теперь Ингеборга расслышала еще один звук. Человеческие голоса, но какие-то странные, словно нездешние. Неземные.

– Нойда бьет в колдовской бубен, обращается к рунам и поет йойки[14]. – Глаза Марен горели живым интересом. – Давай подойдем ближе, чтобы лучше слышать.

– Нет, – испуганно проговорила Ингеборга. – Это колдовство! Сам дьявол издает эти звуки.

– Да хоть бы и дьявол, – вызывающе проговорила Марен, высунувшись из лавву в студеную ночь. – Я его не боюсь. – Она приподняла оленью шкуру на входе и поманила Ингеборгу за собой.

Та послушно вышла наружу, словно что-то ее подтолкнуло.

Что-то, чему невозможно противиться.

Воздух снаружи был полон звуков. Странных, чарующих, словно нечеловеческих. Ингеборга нерешительно застыла на месте.

– Лучше нам никуда не ходить. – Она потянула Марен за рукав, уже сто раз пожалев, что позволила любопытству взять верх.

Марен вырвала у нее руку и решительно зашагала в ту сторону, откуда доносился стук бубна. Ингеборга с досадой смотрела ей вслед. Ее бесстрашие – вовсе не храбрость, а глупость. Неужели Марен не понимает, что суется во что-то такое, от чего надо держаться подальше, если не хочешь, чтобы твой мир перевернулся с ног на голову?!

Стук бубна и пение сделались громче. Теперь Ингеборга сообразила, что звуки доносятся из соседнего лавву. В странном хоре особенно выделялся один высокий, пронзительный голос, похожий на вой одинокого волка.

Ингеборга прислушалась. Ритмичный стук захватил ее сердце, заставляя его биться в такт странной мелодии. Пастор Якобсен говорил, что звук саамского бубна призывает демонов. Не сама ли она отвечает на зов Князя тьмы?

Марен встала вплотную к шатру и прижала ладони к туго натянутой оленьей шкуре. Осмелится ли она войти внутрь? Саамы наверняка оскорбятся, если незваные гости прервут их шаманский обряд. Но Марен не стала входить в лавву. Она опустилась на колени на сухой снег и заглянула в щель между шкурами. Ингеборга подошла к ней, и Марен чуть отодвинулась, чтобы она тоже смогла посмотреть. Ингеборга прижалась лицом к жесткой оленьей шкуре и заглянула в шатер.

Она сразу увидела бьющего в бубен нойду, одетого вовсе не в черное, как дьявол, а в яркую синюю с красным куртку с замысловатой вышивкой. У него была остроконечная борода, а кожа у него на лице напоминала сушеную оленину – такая же темная, сморщенная и жесткая. Нойда бил в бубен маленькой колотушкой, и медные кольца по ободу тихо звенели. На туго натянутой коже бубна Ингеборга разглядела рисунки: человечков, оленей и солнце по центру. Остановившийся взгляд шамана был устремлен вдаль. Ингеборга подумала, что, возможно, его душа отправилась в путешествие в запредельные миры, как у ведьм, когда они летят на шабаш с дьяволом.

Может быть, он творил заклинания? Но Элли говорила, что саамские ганды – это не настоящие заклинания, а просто обманки, которые они продают глупым бергенским купцам, верящим в колдовство.

Интересно, что означают рисунки на бубне? Ингеборге хотелось взять его в руки, рассмотреть повнимательнее. Понять эти символы и прочесть заключенные в них истории.

– Бубен – дар Князя тьмы, – шепнула ей Марен и пристроилась рядом, чтобы тоже заглянуть в шатер. Кроме нойды, там были и другие саамы, мужчины и женщины из сийды. Все они пели, повторяя слова за шаманом, мужчины – высокими звонкими голосами, женщины – низкими и глухими. У дымящегося очага рядом с нойдой сидела Элли и следила за каждым его движением.

Внезапно он замер и отложил бубен в сторону. Собрал пепел из очага и сыпанул на себя. Потом снова сел, взял в руки чашку с каким-то варевом и осушил ее залпом. Остальные саамы продолжали напевать слаженным хором.

К удивлению Ингеборги, нойда улегся на пол и закрыл глаза, а Элли придвинулась ближе к нему. Теперь ее голос звучал громче всех и словно вел за собой остальных.

– Шаман ушел искать мудрость в других мирах, – шепотом пояснила Марен. – Элли должна указать ему обратный путь, иначе он не сумеет вернуться и умрет.

Ингеборгу поразила та сила, которая исходила от Элли, взывавшей к нойде. Ей вдруг стало неловко, что она так беззастенчиво заглянула в чужой тайный мир, явно не предназначенный для ее глаз. Она поспешно отпрянула от шатра, устыдившись своего праздного любопытства.

Глаза Марен блестели в серебряном свете луны, и она выглядела довольной, словно увидела что-то очень хорошее. Но то, что они сейчас видели, не могло быть хорошим. Ингеборга не сомневалась, что пастор Якобсен сказал бы, что их души подверглись смертельной опасности. Впрочем, сильнее, чем страх, ее мучил стыд за непрошеное вторжение. Обряд, который они наблюдали, предназначался совсем не для них. Им с Марен не пристало подглядывать за саамами и их шаманом.

Она потянула Марен за рукав:

– Пойдем отсюда подобру-поздорову.

Марен уселась на корточки и задумчиво проговорила:

– Я вот думаю, Ингеборга… Не для нас ли затеяли этот обряд? Может быть, нойда ушел заглянуть в наше будущее? Интересно, кто у него проводник? Дух какого животного? Наверняка северный олень – он самый сильный!

Ингеборга насмешливо фыркнула. Зачем бы саамскому нойде затевать колдовской ритуал ради них с Марен?! Но стук шаманского бубна все еще грохотал в ее сердце, как волны, бьющиеся о скалистые берега у Эккерё. Она сама не заметила, как наклонилась вперед и опять заглянула в шатер.

Элли все еще сидела на страже рядом с распростертым на полу шаманом и выводила свою протяжную гулкую песню. Сквозь густой дым, наполнявший лавву, Ингеборга разглядела сосредоточенное лицо Зари и его пронзительные голубые глаза, льдисто сверкавшие в сумраке.

Она снова отпрянула. А вдруг он ее видел?

– Там с ними Зари, – прошептала она.

– Конечно, он с ними, – ответила Марен. – А где ему еще быть? Нойда – его отец, и когда-нибудь он и сам станет шаманом.

Ингеборга изумленно распахнула глаза.

– Зари очень предан своему народу, – сказала Марен, и что-то странное промелькнуло в ее глазах. Может быть, вызов? – Для него благо саамов превыше всего. Гораздо важнее жены и детей.

– Но ведь это относится ко всем мужчинам? – отозвалась Ингеборга и, к своей вящей досаде, ощутила, как ее лицо заливается краской. – Долг превыше любви.

Марен пожала плечами.

– Меня совсем не волнует, как мужчины относятся к семейной жизни.

– Но когда-нибудь ты выйдешь замуж, Марен, – сказала Ингеборга. – И я тоже.

– Вряд ли я выйду замуж, – твердо проговорила Марен. – Никто из мужчин не способен дать мне того, что мне нужно.

– Ты не хочешь детей? – удивилась Ингеборга.

– А ты, Ингеборга Иверсдоттер? – Марен посмотрела ей прямо в глаза. – Загляни в свое сердце и ответить себе честно: ты и впрямь хочешь детей?

Этот вопрос смутил Ингеборгу. Она никогда не задумывалась о том, хочется ей или нет завести собственную семью. Женщины из рыбацкой деревни Эккерё не выбирают свою судьбу. Их никто и не спрашивает, как им хотелось бы выстроить свою жизнь. Но здесь, в саамской сийде посреди заснеженной тундры, та жизнь, что была уготована Ингеборге в родной деревне, отслоилась, как старая кора на березе, и из-под нее проглянула другая – жизнь, что могла бы пойти совсем иначе.

Она зябко поежилась. Белый пар от ее дыхания серебрился в лунном свете. Саамское пение в лавву внезапно затихло. Весь мир погрузился в густую плотную тишину. Из шатра не доносилось ни звука, хотя внутри было много людей.

За спиной хрустнула ветка. Ингеборга испуганно обернулась. Зари стоял, подбоченясь, и смотрел на них с Марен в упор. Они даже не слышали, как он вышел наружу. Щеки обдало жаром, и Ингеборга вскочила на ноги.

– Нас разбудил бубен! – поспешно проговорила Марен, прежде чем Зари успел сказать хоть слово. – Мы пришли посмотреть.

Зари склонил голову набок.

– Ну вот, посмотрели. Теперь ты довольна, Марен Олафсдоттер?

Марен картинно вздохнула и взяла Ингеборгу под руку.

– Нет, мы недовольны. Да, Ингеборга? Нам хотелось бы знать, что делал твой отец. Элли вернула его обратно?

– С моим отцом все хорошо, – сказал Зари.

– Где он был? Что видел? – спросила Марен.

Зари покачал головой, но при этом смотрел не на Марен, а на Ингеборгу. Она так и не поняла: то ли он злится, то ли ему все равно, что они с Марен подглядывали за колдовским ритуалом, явно не предназначенным для посторонних глаз. Но когда Зари заговорил, его голос звучал насмешливо:

– Идите спать, норвежские девочки. Вам обеим нужно как следует отдохнуть, потому что нам предстоит долгий путь на Вардё в нашем смелом – хотя и донельзя глупом – рискованном предприятии.

Ингеборга аж задохнулась от возмущения. Жизнь ее матери для него предмет шуток?!

– Оно не глупое! – сердито воскликнула Марен. – Просто мы не хотим подчиняться воле губернатора. Нас больше, чем их, Зари. Если ваши люди тоже будут сопротивляться. Я не понимаю, почему мы должны им подчиняться!

– Может быть, потому, что у них есть мушкеты? – все так же насмешливо ответил Зари.

– А у нас есть магия, – возразила Марен, сжимая руку Ингеборги.

Зари вздохнул, словно Марен была неразумным ребенком со слишком бурной фантазией.

– Идите спать, – сказал он. – Если мать сейчас выйдет и увидит, как вы стоите на холоде, она будет очень недовольна.

Ингеборга проснулась оттого, что ее руку вылизывал мокрый горячий язык – в том месте, где ее укусил черный пес купца Браше. Она открыла глаза и увидела, что одна из саамских собак аккуратно вылизывает ее рану. Только теперь Ингеборга заметила, что кожа вокруг раны воспалилась и сильно опухла. И к тому же ужасно чесалась. В лавву было темно, но она слышала треск огня и чуяла запах горящего торфа, смешанный с ароматом мясного бульона, бурлящего в котелке над очагом.

Она села, стараясь держать руку так, чтобы собаке было удобно ее лизать. Прикосновения мягкого теплого языка к раздраженной коже действовали успокаивающе. Когда глаза привыкли к темноте, Ингеборга заметила, что Марен нет рядом. В лавву не было никого, кроме Элли, которая сидела у очага, снимала с нагретого камня тонкие кусочки сушеной рыбы и перекладывала на другой камень у себя за спиной. Потом взяла деревянную поварешку и принялась помешивать суп в котелке. Густой запах вареного мяса снова донесся до Ингеборги, и ее рот переполнился слюной. Элли добавила в котелок еще несколько кусочков оленины, а затем посмотрела на Ингеборгу.

– А где Марен? – спросила та.

– С Зари и его отцом. Собирают провизию вам в дорогу. – Элли впилась взглядом в рану у нее на руке. – Что у тебя с рукой?

– Меня укусил пес купца Браше.

– Свирепый зверь под стать хозяину. – Элли подошла к Ингеборге и присела рядом. – Ты пока отойди. – Она ласково оттолкнула собаку и склонилась над раненой кистью.

Ингеборга уставилась на переломанные пальцы Элли. Удивительно, как эта женщина ухитряется справляться с домашним хозяйством при таких-то увечьях.

– Я вскипячу молока с листьями щавеля, – сказала Элли. – Рана совсем не глубокая, щавель быстро ее заживит. Ты хоть и маленькая, но крепкая, да, Ингеборга Иверсдоттер?

Ингеборга робко кивнула, не в силах оторвать взгляд от ее искалеченных пальцев.

– Ты хотела о чем-то меня спросить, девочка? – нахмурилась Элли.

– Ваши руки, – прошептала Ингеборга. – Что с ними случилось?

Она сразу же пожалела, что задала этот вопрос, потому что Элли нахмурилась еще сильнее, а ее губы сжались в тонкую линию.

– Тебе лучше не знать, – наконец проговорила она, поплотнее закутавшись в шаль, словно ей стало зябко. – Особенно если принять во внимание, куда вы идете.

– Это случилось там… на Вардё?

Элли вновь не стала отвечать на вопрос. Она поднесла руки к лицу и уставилась на свои скрюченные пальцы.

– Моя дорогая подруга, Маретта Андерсдоттер, не получила достойного погребения. Возможно, она никогда не отыщет путь в сайву.

– Что такое сайва? – шепотом спросила Ингеборга.

– Страна изобилия в следующем мире, куда ушли наши предки. Они живут среди нас, просто мы их не видим. У них у каждого есть свое стадо оленей. Они не голодают и не страдают, как мы. Там, в царстве духов, губернатор до них не дотянется.

Ингеборге подумалось, уж не там ли теперь обитают ее отец и Аксель, хотя пастор Якобсен описывал небеса совершенно иначе. Они высоко, далеко. И простая девчонка вроде самой Ингеборги может только надеяться, что когда-нибудь ей удастся туда попасть.

– Мои увечья – это память о матери Марен. Они никогда не дадут мне забыть. Они часто болят. Вчера Марен пришла просить помощи, и пальцы опять разболелись, боль унялась, лишь когда я согласилась помочь. – Элли умолкла, облизнула губы и впилась в Ингеборгу суровым взглядом. – Я знаю своего сына. Зари хитер, как волк, и ускользнет из любой западни. Но Марен… – Она снова помедлила. – Сделай все, чтобы ее не поймали, Ингеборга Иверсдоттер. Потому что губернатор Финнмарка никогда не простит ее матери своей слабости к ней. Он любил Маретту Андерсдоттер, а потом люто возненавидел. Только мужчина, отвергнутый женщиной, может так ненавидеть. Он не оставит в живых ее дочь, пусть даже Марен еще совсем юная.

Глава 19

Анна

Ключ у меня на груди был холодным и твердым. Но мне нравилось ощущать его тяжесть на коже. Как приятно, когда ты владеешь ключом, отпирающим дверь! Пусть всего одну дверь, да еще и ведущую в жуткое место, куда никто не зашел бы по собственной воле, но все равно я гордилась доверием, которое мне оказал губернатор, передав этот ключ и поручив особое задание. Я оказалась достойна иметь собственный ключ от ведьминой ямы.

Вернувшись к себе в барак, я сразу же вынула ключ из того деликатного места, куда его столь вызывающе положил губернатор, и убрала в карман нижней юбки. Прошлась по комнате из угла в угол, просто чтобы лишний раз ощутить, как приятно он стучит о бедро. Время от времени я останавливалась, вынимала свое сокровище из кармана и любовалась, держа его на ладони.

Хельвиг обескураженно наблюдала за мной. Мне понравилась ее растерянность, ведь эта девица никогда не стеснялась мне напоминать, что она здесь не только служанка, но еще и тюремщица.

– Откуда у вас этот ключ? – спросила она.

– Мне его дал губернатор.

– И что он открывает? Для ворот крепости вроде бы маловат.

– Он от ведьминой ямы. – Я убрала ключ обратно в карман. – Губернатор дал мне разрешение посещать эту темницу в любое время. Я буду допрашивать женщину, обвиняемую в колдовстве.

Хельвиг испуганно вытаращила глаза:

– Фру Род, вам бы лучше не ввязываться в это дело.

Раздраженная ее несносной бесцеремонной манерой, я повернулась к ней спиной. Но я уже видела ее угрюмое лицо, я уже слышала ее мрачное предупреждение. Она отравила мне радость от моего маленького триумфа, чем не на шутку разозлила.

– Почему пол такой грязный? – рявкнула я на нее. – Ты давай занимайся делами, а свое мнение держи при себе.

Я взяла Библию, смочила чистый платок лавандовой водой и приготовилась к первой встрече с обвиняемой ведьмой.

Все это время Хельвиг украдкой поглядывала на меня и качала головой, без особого рвения махая метлой.

Я не ожидала, что в ведьминой яме будет так темно, но там, конечно же, не было окон. Собственно, это была никакая не яма, а тесная хижина, самая маленькая из всех крепостных построек. Снаружи в стене под провисшей дерновой крышей виднелось крошечное отверстие, но оно относилось к чердачному помещению, где располагался склад пушечных ядер, отделенный от нижней камеры глухим перекрытием из прогнивших балок. Сопровождавший меня солдат, капитан Ганс, подсветил факелом. Пламя дрожало на сквозняках, продувавших коморку со всех сторон. В этом пляшущем свете моему потрясенному взору открылась мрачная узкая комнатушка по размеру не больше кладовки в моем бергенском доме. В комнате не было ничего: ни свечей, ни табурета, ни очага, ни даже дымового отверстия. Пустой черный ящик. Холодная камера с земляным полом, где все пропиталось удушливой вонью гниющей рыбы, немытых тел и человеческих испражнений.

Я прижала к носу надушенный платок и спросила шепотом:

– Где ведьма?

Я чуяла ее запах, но не видела в темноте.

Капитан Ганс поднял факел повыше, и в дальнем углу этой крошечной камеры я разглядела сгорбленную фигурку, сидящую на холодном полу. Ее бледное лицо проступало из сумрака белым пятном, лишенным каких-либо выразительных черт.

– Дайте мне факел, – сказала я капитану. – И подождите меня снаружи.

– Наверное, лучше не оставлять вас одну. Она все-таки ведьма.

– Со мной ничего не случится.

Я заметила, что молодой капитан старательно избегал смотреть в сторону узницы, явно опасаясь, что она его околдует и ввергнет в греховное искушение. Но я сама была женщиной и поэтому не боялась искушающих женских чар.

Я подошла ближе к обвиняемой в колдовстве Сигри Сигвальдсдоттер и теперь разглядела ее глаза: два темных провала на бледном лице, полных неизбывной печали и муки. Разобрать очертания ее фигуры не представлялось возможным: она сидела, скрючившись в три погибели, под грудой оленьих шкур. Я тихо порадовалась про себя, что ей предоставили эти шкуры, хотя понимала, что это вовсе не показатель милости к павшим и не акт доброты, просто губернатору не хотелось, чтобы узница замерзла насмерть в стылой ведьминой яме, прежде чем сознается в своих преступлениях и назовет имена других ведьм.

– Меня зовут фру Анна Род, – сказала я Сигри. – Я пришла по поручению губернатора позаботиться о тебе.

– Позаботиться обо мне? – хрипло переспросила она.

– Да, – мягко проговорила я. – Ты хочешь есть? Пить?

Ведьму не укротишь силой, мой король. Чем сильней на нее давишь, тем упорнее она будет сопротивляться. Ее надо брать лаской.

– Да, хочу, – прошептала она, и ее голос дрогнул.

– Я распоряжусь, чтобы тебя накормили. – Я повернулась к двери.

Все это время я ощущала в потайном кармане приятную тяжесть моего ключа.

– Не оставляйте меня в темноте! – крикнула Сигри мне вслед.

– Я скоро вернусь, – ответила я. – Доверься мне.

Пока Сигри Сигвальдсдоттер жадно пила эль и уплетала за обе щеки флатбрёд с куском темного сыра, у меня появилась возможность хорошенько ее рассмотреть. Она была настоящей красавицей – просто невероятной красавицей для женщины из бедной рыбацкой деревни. Ее роскошные рыжие кудри ниспадали на плечи густыми волнами, один из локонов обвивала синяя лента. Я с облегчением отметила, что у нее не было ссадин и кровоподтеков, кроме синяков на запястьях, оставшихся от кандалов.

– Скажи мне, милая, – ласково обратилась я к Сигри, присев на корточки рядом с ней. – Почему тебя арестовали?

Она допила эль, и я увидела, что сытная трапеза придала ей сил.

– Это ошибка, – сказала она. – Меня оклеветали и ложно обвинили.

– Кто тебя обвиняет?

– Фру Браше. – Голос Сигри дрожал от ненависти и злости. – Старая жаба!

– На каком основании она тебя обвиняет?

Сигри Сигвальдсдоттер принялась теребить в пальцах прядку волос, перевитую синей лентой.

– Тут щекотливый вопрос, – сказала она, украдкой взглянув на меня. – Она утверждает, что видела меня в коровнике с дьяволом. Но это был вовсе не дьявол. – Она обреченно вздохнула. – Это был ее муж. Она меня оговорила из ревности!

– Блуд с женатым мужчиной – великий грех, – сказала я.

Я должна была это сказать, хотя, как ты знаешь, я считаю, что истинная любовь никогда не бывает греховной. Истинная любовь не подвластна моральным ограничениям.

Сигри Сигвальдсдоттер склонила голову.

– Я знаю, фру Род, – кротко проговорила она. – Но это не делает меня ведьмой.

Я помедлила, но потом вспомнила наставления губернатора, что мне надо добиться от обвиняемой чистосердечного признания, а не сочувствовать ее бедам.

– Фру Браше поклялась на Библии, что видела тебя с дьяволом, Сигри Сигвальдсдоттер, и что ее муж в это время был со своим отцом.

– А что говорит Генрих? Где он? – Она перестала теребить ленту и схватила меня за руку, как утопающий хватает за соломинку. – Где Генрих? Он обещал, что со мной не случится ничего плохого.

Теперь, когда мы сидели так близко друг к другу, вонь от ее немытого тела стала сильнее, и сквозь нее пробивался еще один смрадный запах: запах страха, рвоты и мочи. Я снова прижала к лицу свой надушенный платок и глубоко вдохнула лавандовый аромат.

– Где Генрих? – повторила она.

Я опустила платок и сказала:

– Его нет в Вардёхюсе, Сигри Сигвальдсдоттер. Это все, что я знаю.

Она схватилась за живот под ворохом грязных вонючих шкур. Ее глаза широко распахнулись. Ей явно было непросто поверить в услышанное.

– Но он мне обещал, – проговорила она хриплым шепотом.

– Я наведу справки, – сказала я, поднявшись на ноги. У меня разболелись колени, я уже задыхалась от густого зловония. Борясь с дурнотой, я снова прижала к лицу платок. – А ты, Сигри, тем временем хорошенько подумай и вспомни, как оно было на самом деле. Ты уверена, что там в коровнике с тобой был Генрих Браше? Ведь его отец, купец Браше, человек уважаемый и достойный доверия, утверждает, что он был в другом месте. Может быть, дьявол тебя обманул?

– Нет. – Она покачала головой. – Это был Генрих, и он меня любит!

Ах, мой король, до чего же наивны бывают влюбленные женщины! Ты и сам знаешь, что мужская любовь не защитит падшую женщину. Страсть отступает перед лицом долга, какой бы великой она ни была. Генрих Браше не придет ей на помощь, ведь бедняжка пустилась в распутство, соблазнившись пустыми мечтами о лучшей жизни, в которой ей не было места.

Я помнила, что мне было поручено расспросить ее о заклинаниях погоды и буре, которую, по заявлению купца Браше, ведьмы подняли на море, чтобы потопить его торговый корабль, но я не могла больше смотреть на это жалкое сломленное существо.

Сжав в руке ключ, я направилась к двери.

– Прошу вас, – умоляюще проговорила Сигри. – Узнайте, где Генрих. Он меня защитит.

Я поспешно вернулась к себе в барак. Отчаянные мольбы Сигри Сигвальдсдоттер все еще звенели у меня в ушах. Ее боль и отчаяние отзывались мучительным эхом в моем истерзанном сердце, ибо я знала, что чувствует женщина, которую бросил возлюбленный.

Да, мой король, я ощущала ее горькую скорбь так же остро, как свою собственную.

Глава 20

Ингеборга

Они мчались на лыжах по редкому лесу. Зари шел впереди, указывая дорогу. В лесу было тихо, только лыжи скрипели по снегу, и тонкие ветки деревьев еле слышно потрескивали под тяжестью снеговых шапок.

Они вышли к очередному замерзшему озеру. Плотные тучи рассеялись, и, хотя в небе еще светила луна, чернота ночи уже начинала бледнеть, сменяясь предрассветной синью. Ингеборга увидела на льду росомаху. Их самих зверь не заметил, потому что они продвигались бесшумно и неприметно, будто сами стали частью природы.

Их затея была настоящим безумием: две девчонки и мальчик-саам идут спасать ведьму, заключенную в крепости на Вардё. Но Ингеборга уже отказалась от всякого здравомыслия. Ей надо было добраться до Вардё, пока не стало слишком поздно.

Они шли уже двое суток, в основном – в темноте. Короткие сумеречные дни почти сразу после рассвета сменялись густой зимней тьмой. Ингеборга валилась с ног от такой непривычной нагрузки; Марен и Зари как будто и вовсе не знали усталости, но старались не утомлять Ингеборгу и давали ей передохнуть.

Зари выбирал место, где можно развести костер. Потом они с Ингеборгой отправлялись на поиски дров или выкапывали из-под снега кусочки торфа, еще не успевшего отсыреть под слоем мха. Марен тем временем уходила на поиски съестного и возвращалась со сладкими корешками змеевика, молодыми побегами дягиля и другими растениями, которые ей удавалось добыть.

– Почему бы нам не поймать зайца? – спросил Зари у Марен, когда она в первый раз принесла корни и стебли.

– Мы не нуждаемся в его плоти, – ответила она.

– Странный ты человек, – сказал Зари. Он достал из кармана две полоски сушеной оленины и передал одну Ингеборге.

Ингеборге нравилось собирать топливо для костра вместе с Зари. Они почти не разговаривали друг с другом, но его молчаливое присутствие рядом наполняло ее ощущением покоя.

Сбившись в тесную кучку у маленького костерка, завернувшись втроем сразу в несколько шкур, чтобы сберечь живительное тепло в этом диком морозном краю, они обсуждали свой план. У Ингеборги было так много вопросов, так много сомнений. Но она боялась говорить о них вслух. Ей было невыносимо даже думать о том, что у них ничего не получится.

На вторую ночь их похода темное небо окрасилось мерцающим светом – переливами ярких огней всех оттенков лилового и зеленого. Марен вскочила на ноги, запрокинула голову и подняла руки к небу, словно принимая великий дар благословения.

– Склони голову, – шикнул на нее Зари. – Прояви уважение к Гуовссахасу, свету севера.

Отец рассказывал Ингеборге, что саамы почитают северное сияние как святыню, в то время как в христианском мире его боятся, считают адским знамением и порождением темного колдовства.

Ингеборгу всегда завораживало северное сияние – такое прекрасное и запредельное, не подвластное серым тоскливым оттенкам ее повседневного мира.

Марен обернулась к Зари и Ингеборге с горящими глазами.

– Там моя мама. Теперь она пляшет в небесных огнях. Она мне говорила, что так и будет. Пусть ее больше нет рядом, она все равно остается со мной.

Зари покачал головой и ткнул палкой в костер.

– Ее магия живет у меня в крови, Ингеборга, – сказала Марен. – Она нас защитит.

– За твои разговоры о магии тебя точно сожгут на костре, – мрачно проговорил Зари.

Откуда-то из темноты донесся протяжный волчий вой. Ингеборга испуганно огляделась по сторонам.

– У нас тут огонь, – успокоил ее Зари. – Дикие звери боятся огня.

– Эти волки нас не потревожат, – уверенно произнесла Марен.

Но Ингеборга все равно боялась уснуть. А вдруг костер догорит и погаснет, пока они все будут спать? Она лежала, напряженно вглядываясь в темноту, прислушивалась к вою волков и пыталась понять, не звучит ли он громче и ближе.

– Я прослежу за костром, – шепнул ей Зари. – Тебе надо поспать, Ингеборга.

Она посмотрела в его глаза, такие же ослепительно-голубые, как пламя их крошечного костерка, и все ее страхи мгновенно рассеялись. Она закрыла глаза и почти сразу уснула.

Утром на третий день их похода луна проложила серебряную дорожку на плотном снегу, а небо по-прежнему переливалось зелеными и лиловыми огнями. Северное сияние не погасло за те несколько часов, что Ингеборга провела в забытьи, провалившись в тревожный сон, и вскоре их маленькая компания вышла к подножию горы Домен, что считалась владениями дьявола. Теперь им предстояло подняться к вершине. Склон был довольно пологим, но снег на нем – глубоким и рыхлым. Даже на лыжах Ингеборга все время проваливалась чуть ли не по колено.

Готовясь к подъему, они с Марен задрали юбки повыше и заправили их под пояса, чтобы они не стесняли движения и не мели по земле. Под юбками они обе носили старые холщовые штаны дяди Марен, которые им выдала Сёльве. Штаны оказались великоваты для Ингеборги, в них и раньше-то было не слишком удобно ходить, а теперь они намокли от снега, обвисли и ощутимо потяжелели. Ингеборга завидовала Зари, который с легкостью поднимался по склону в своей короткой саамской гакти[15] и галссохатах[16] из крепкой оленьей кожи.

Наконец они добрались до вершины. Внизу клубился белесый туман, и в трех направлениях – на север, на юг и на запад – простиралась, насколько хватало взгляда, бесконечная снежная тундра. Волков не было видно нигде. На востоке гора обрывалась почти отвесной стеной. Северное сияние померкло, черное небо налилось густой синевой, чуть подкрашенной бледным свечением – золотисто-розовым, как морошка, – высоко над туманом. Ингеборга осторожно подошла к краю обрыва. Внизу бурлило и пенилось Мурманское море, волны бились о прибрежные скалы. Чуть правее виднелся крутой изгиб горного склона и темный провал – вход в пещеру.

– Вы только представьте, – тихо проговорила Марен. – У нас под ногами – лабиринт пещер, который, как говорят, ведет прямиком в ад!

У Ингеборги не было никакого желания представлять себе что-то подобное. Но слова Марен рассмешили Зари.

– Глупые христианские суеверия!

– Что для тебя Домен, Зари? – спросила Марен.

– Просто гора.

– Ты не веришь в магию? Что же ты за саам?

– Магия существует, Марен. Но не такая, какой ты ее представляешь.

– Ты ошибаешься! – Марен развернулась и помчалась как ветер вниз по склону горы. Крошечная одинокая фигурка, скользящая в белой заснеженной пустоте.

– Надо скорее ее догнать, – сказала Ингеборга, испугавшись, что Марен останется совсем одна.

– С ней ничего не случится, – ответил Зари. – Марен привыкла бродить в одиночку по диким краям и умеет за себя постоять. – Он указал на край обрыва. – Хочешь посмотреть, куда мы идем?

Туман на вершине горы уже начал рассеиваться, и теперь Ингеборга смогла разглядеть вдали маленький островок.

Вардё. Крылатый остров. Кусочек скалистой тверди с изломанной береговой линией, где не растет ни единого деревца. Ингеборга увидела крошечную гавань с причалом, скопление ветхих домишек на берегу, церковь и крепость из белого камня.

Она впилась взглядом в крепость. Там внутри – ее мама.

Зари поднял глаза к небу.

– Надвигается буря. Надо успеть переправиться раньше, чем грянет шторм.

Ингеборга не поняла, с чего Зари решил, что близится буря. Здесь, на горе, было так тихо. Ни единого дуновения ветерка, ни единого звука, кроме далекого плеска волн и редких криков чаек. Она уже собиралась скатиться вниз вслед за Марен, но Зари предостерегающе положил руку ей на плечо.

– Двигайся медленно и осторожно, – прошептал он.

Ее сердце кольнуло тревогой, по спине пробежал холодок. Она посмотрела на Зари, пытаясь понять по его глазам, что его насторожило. Его взгляд оставался уверенным и спокойным, в нем словно читалось: Не бойся, я тебя защищу, – но все равно было видно, что он тоже встревожен.

Они оба медленно развернулись спиной к обрыву, и Ингеборга застыла с открытым ртом.

Прямо к ним крадучись приближалась очень крупная рысь.

Глава 21

Анна

Ты пришел ко мне сам. Помнишь, мой король? Первый шаг сделал ты.

Был пятый день октября 1634 года, день Det Store Bilager[17] – величайшего свадебного торжества из всех, что знал Копенгаген. Твой брат Кристиан, наследный принц Дании и Норвегии, сочетался законным браком с принцессой Магдаленой Сибиллой Саксонской. Это было поистине грандиозное празднество, достойное наследника датской короны и его родовитой избранницы. Приготовления продолжались несколько недель, хотя ты, скорее всего, был далек от таких приземленных материй и поэтому даже не подозревал, сколько сил и труда было вложено в эту великолепную свадьбу. А мой отец только и делал, что лечил поварят и кухарок, ошпарившихся кипятком, и слуг, которые падали со стремянок, когда развешивали гирлянды в королевском саду. Погода стояла на удивление теплая, так что гости имели возможность прогуляться по знаменитым дворцовым садам, наслаждаясь последними томными вздохами осени перед долгой суровой зимой.

Я ни разу не слышала о таком невероятном количестве мяса, заготовленного для одного празднества! Видимо, твой отец, король Кристиан, твердо постановил, что в такой знаменательный день никто не должен остаться голодным. За несколько дней до свадьбы копенгагенские мясники забили около сотни коров, тысячу овец, десятки индюшек и кур – и это только для основных блюд. А ведь были еще кровяные колбасы, огромные копченые окорока и запеченные голуби и фазаны, которых никто и не брался считать.

Как придворный лекарь, пользующий самого короля, мой отец удостоился чести быть приглашенным на свадебный пир во дворце. Ему надлежало явиться с супругой и дочерью, но мне совсем не хотелось идти. Маме пришлось очень долго меня уговаривать; я была тихой, застенчивой девицей девятнадцати лет и хорошо понимала, что на этом пиру меня будут разглядывать все присутствующие мужчины и оценивать мою внешность с точки зрения брачного потенциала, ведь я уже вошла в возраст, когда девушке полагается выходить замуж.

Мне не хотелось участвовать в этом придворном параде девиц на выданье. Мои интересы лежали совсем в другой области: я предпочитала оставаться в библиотеке, в папином кабинете редкостей и диковин, в папином ботаническом саду. При одной только мысли, что мне придется сидеть за одним столом с представителями высшей знати не только Дании, но и всей Европы – с королями и королевами, принцами и принцессами, – меня била нервная дрожь.

Я умоляла отца разрешить мне остаться дома.

– Это даже не обсуждается, Анна, – ответил он. – Король взялся лично устроить твое замужество.

– Ему не хватает собственных дочерей для устройства замужества? – спросила я.

– Видимо, он никогда не устанет от брачных игр, – угрюмо проговорил мой отец.

Как известно, у твоего отца, короля Кристиана IV – которого мой отец-лекарь посещал ежедневно, пользуя многочисленные недуги, что одолевали его величество в те поздние годы, – было больше двадцати законных детей, не говоря уже о незаконных. Я выросла в доме рядом с Розенборгским замком, и, хотя мне не дозволялось играть с отпрысками королевской семьи, я наблюдала за маленькими принцессами во время их ежедневных прогулок с няньками и гувернантками.

Я наблюдала и за тобой, юным принцем с тугими кудрями блестящих черных волос. С каждым годом ты становился все выше ростом, все крепче статью. На твоем юношеском подбородке проступила тень будущей бороды. Меня восхищали твои широкие плечи, твои крепкие икры, туго затянутые в чулки. Меня восхищали твои тонкие изящные усики и большие карие глаза, нежные, как у ласковой гончей. Ты держался величественно и спокойно, ты обладал рассудительностью и твердостью духа, в отличие от своего буйного старшего брата, который имел репутацию человека с необузданным нравом.

Я наблюдала за тобой издалека, но всегда думала, что ты при этом меня не замечаешь. Даже после той давней встречи в дворцовой библиотеке. Даже после твоих посещений папиного кабинета диковин. Я думала, ты забывал обо мне в ту же секунду, как я выпадала из твоего поля зрения, ибо кем я была по сравнению с тобой?

Но вернемся к моим воспоминаниям о большом торжестве по случаю свадьбы твоего старшего брата. Будущий король Дании – как мы все полагали в то время, – принц Кристиан, названный в честь отца, одетый в шелка и парчу, он не отказывал себе в удовольствии выпить вина и хорошо закусить. Я помню, как он восседал за столом и похлопывал себя по набитому животу, улыбаясь довольной улыбкой, широкой, как серп луны. Его молодая жена была совершенно другой. Аккуратная, сдержанная и серьезная женщина, она была не похожа на мужа настолько, насколько вообще могут быть непохожими два человека. Несмотря на роскошный наряд: платье из сверкающей золотом парчи и жемчужины, украшавшие замысловатую прическу, из-за чего ее темные волосы напоминали ночное небо в россыпи перламутровых звезд, – в ней все равно ощущалась некая аскетичная строгость. Она почти не притронулась к изысканным яствам на пиршественном столе, и чем шумней и развязней становился ее захмелевший супруг, тем крепче она сжимала крестик у себя на шее.

Я знала, что Магдалена Сибилла была очень набожной молодой женщиной, и в моей бергенской библиотеке хранился молитвослов – поистине редкое, изысканное издание, – который она написала вскоре после кончины твоего брата. Эта чистая, строгая лютеранская девушка наверняка осуждала любое излишество и невоздержанность, и можно представить, что она чувствовала на своей собственной пышной свадьбе, где стол ломился от причудливых дорогих яств и о выносе каждого нового блюда возвещали литавры и трубы.

Да, угощение было изысканным и обильным: мясо, хлеб, всевозможные сыры, горы марципана и сахарных голов. Сидя за этим роскошным столом на грандиозном свадебном торжестве в королевском дворце, я то и дело чувствовала на себе твой испытующий взгляд. Я надела свой лучший наряд – лучший по средствам нашей семьи. Однако я знала, какие цвета мне к лицу, и выбрала платье из васильково-синего шелка, а мама дала мне на вечер жемчужные бусы. У меня был красивый веер из павлиньих перьев, доставшийся мне по наследству от бабушки, и я им обмахивалась, прикрывая лицо. Вовсе не от кокетства, а чтобы спрятать пунцовые щеки, горевшие под твоим пристальным взглядом.

Я украдкой поглядывала на твою официальную любовницу, Маргрете Папе. Она была невероятной красавицей, величавой, надменной и гордой, и я искренне не понимала, зачем тебе смотреть на меня – и вообще на любую другую женщину, – когда у тебя есть блистательная Маргрете.

Для меня свадебный пир превратился в мучительное испытание, ведь уже после первых деликатесов мой желудок наполнился до предела, но застолье растянулось на много часов, одно блюдо сменялось другим, и казалось, что пиру не будет конца. Корсет давил на бока, его ребра впивались мне в кожу, от переизбытка вкусовых ощущений вино во рту отдавало кислятиной.

Наконец всех присутствующих пригласили в большой бальный зал на представление Королевской балетной труппы. В переполненном зале было жарко и душно, разгоряченные гости старательно сдерживали отрыжку после сытного пира, но само представление было поистине великолепным. Дивная музыка и грациозные движения танцоров и танцовщиц остались в моей памяти навсегда.

Затем начался бал. Ты помнишь? Твой отец станцевал первый танец с новой любовницей, бывшей камеристкой его второй жены.

Наблюдая за ними, я размышляла о месте женщин в мире королей. Да что королей?! Всех мужчин! Мы для них – просто разменная монета, не имеющая какой-то особой ценности. Мы всего лишь придатки: жены, любовницы или те, кто не заслуживает даже беглого упоминания. Его величество еле передвигал ноги, а его любовница была молода и полна сил. При дворе ее не любили, и я буквально физически ощущала витавшую в воздухе враждебность, острую брезгливую неприязнь: потому что всему есть предел, и, когда королевской любовницей становится высокородная дворянка, подобно второй жене короля Кристиана, это отнюдь не выходит за рамки приличий, но когда так возвышается простая служанка… это попросту недопустимо! И все же казалось, что твой отец искренне очарован своей новой пассией, хотя у нее на лице не читалось особенного удовольствия от того, что она заимела в любовники самого короля. Я даже подумала, что ей, возможно, совсем не хочется такого счастья. Разумеется, ни одна женщина не отказала бы королю – его благосклонность следует принимать как величайшую честь.

Свечи мерцали в хрустальных люстрах, и отражение пламени в переливчатых гранях стекла создавало иллюзию, будто под потолком полыхает пожар. Воздух в зале был насыщен густым дымным запахом тлеющих фитилей и удушающим благоуханием высшей знати: тел, потеющих под парчой и шелками, и дыхания, в котором смешались все деликатесы и пряности, съеденные на пиру. Но хуже во сто крат был тяжелый дух затаенной злобы, уже тогда исходивший от недовольных вельмож. Эти высокородные датские аристократы вились вокруг короля и наследного принца, кланялись и подобострастно расшаркивались, но их глаза были подобны змеиным. Они только и ждали возможности посягнуть на королевскую власть, все эти знатные царедворцы.

Впрочем, вскоре ты сам все узнал – достаточно вспомнить, что стало с королем Англии Карлом! Но я всегда была на твоей стороне, и ты это знаешь. Я всегда выступала и выступаю за укрепление и возвышение монархии.

Меня пригласил на танец некий вероятный жених, такой незначительный, что теперь я уже и не помню, кто это был. Помню только, что он говорил со мной по-немецки. Я достаточно хорошо знала этот язык, но от напряженных усилий, связанных с необходимостью мысленно переводить каждую фразу на датский, у меня закружилась голова. В груди стало тесно: то ли из-за туго затянутого корсета, то ли из-за скованности во всем теле, ведь я чувствовала себя выставленной напоказ, подобно всем незамужним девицам на королевском балу, и это было весьма неприятное ощущение. Я не знала, что лучше: забыться в танце, где есть хотя бы какой-то простор для дыхания и заранее заданный порядок шагов? Или спрятаться в толпе зрителей, пусть даже в давке и тесноте?

Я заметила, что мой отец беседует с группой молодых дворян, и они все украдкой поглядывают на меня. Ужас встал комом в горле при одной только мысли, что меня выдадут замуж за знатного человека. Меня совершенно не привлекала праздная жизнь при дворе, и пугали опасности, связанные с рождением детей. Я хотела иметь в жизни цель, выходящую за рамки отведенной мне роли жены и матери. Я хотела оставить свой след в этом мире, мой король, и чтобы это наследие было не только потомством из моего чрева.

В танце произошла смена партнеров, и я изумлением поняла, что держу тебя за руку и смотрю в твои карие глаза.

– Анна Торстейнсдоттер, – произнес ты вполголоса. Только эти два слова, и ничего больше. Ты просто назвал мое имя, но меня пробрала сладкая дрожь, ведь ты меня вспомнил, хотя прошло уже четыре года с тех пор, как ты в последний раз посетил кабинет редкостей и диковин в доме моего отца.

Я почувствовала на себе колкий взгляд Маргрете Папе, кружившейся в танце неподалеку от нас.

– Ваше высочество. – Я склонила голову, чувствуя, как мои щеки вновь наливаются жарким румянцем.

Мы не успели продолжить беседу – снова произошла смена партнеров, и мы разошлись в разные стороны. Ты – к своей новой даме, я – к своему новому кавалеру.

Когда танец закончился, я пробралась сквозь толпу и выскользнула из бального зала. У меня не было никакого желания танцевать с кем-то еще, кроме тебя. Увидев открытую дверь на веранду, я вышла в прохладную октябрьскую ночь. По правилам придворного этикета молодой незамужней девице не полагалось бродить в одиночку, без всякого сопровождения, по королевским садам, но я боялась, что просто не выдержу, если не дам себе краткую передышку от духоты, блеска и шума свадебного торжества. Я решила: пару минут подышу свежим воздухом и вернусь еще прежде, чем кто-то заметит, что я отлучалась.

Я прошла вглубь тенистой аллеи, слушая безмятежное журчание фонтанов и далекие крики одинокой совы. Потом долго стояла у одного из фонтанов, заглядевшись на воду, посеребренную лунным светом. Это было красиво, но мое настроение все равно оставалось подавленным и невеселым, под стать мрачным мыслям об уготованной мне судьбе. Без сомнения, уже совсем скоро меня выдадут замуж за какого-нибудь унылого зануду, который, возможно, запретит мне читать книги.

Мои размышления прервал звук шагов у меня за спиной. Я испуганно обернулась, решив, что отец разыскал меня здесь и сейчас будет ругаться. Но это был не отец. Это был ты, Фредерик.

От потрясения я потеряла дар речи.

Хорошо еще, что не застыла с открытым ртом.

– У тебя нет ощущения, что мы при французском дворе? – произнес ты так просто и буднично, словно мы проговорили всю ночь напролет и теперь просто возобновили прерванную на минутку беседу. – Я прямо чувствую дух католического барокко!

– И вправду роскошное торжество, – ответила я робким голосом.

– Со стороны и не скажешь, что мы лютеране. Но мой брат должен был показать всей Европе, что он самый богатый из принцев! – Ты вздохнул, явно давая понять, что сам категорически этого не одобряешь.

Я не знала, что на это сказать, поскольку было бы неразумно делать критические замечания в адрес наследного принца.

– Кстати, а что ты здесь делаешь, Анна Торстейнсдоттер, дочь королевского лекаря? – спросил ты с легкой усмешкой. – Неужели решила сбежать с самого грандиозного торжества за всю историю славного города Копенгагена?

– Просто мне стало дурно, и я вышла на воздух, ваше высочество. – Я снова разволновалась, и мой голос заметно дрожал.

– Мне жаль это слышать. – Ты галантно подал мне руку, согнутую в локте. – Позволь мне тебя проводить во дворец.

Я взяла тебя под руку. Мое сердце замерло от восторга.

– Скажи мне, Анна Торстейнсдоттер, твой отец, наверное, изрядно пополнил коллекцию редкостей и диковин с тех пор, как я ее видел в последний раз?

У меня все затрепетало внутри. Ты не забыл о том дне, когда посетил наш скромный дом!

– У него появилась змеиная кожа, привезенная из Африки, – сказала я и снова подумала о знатных вельможах на свадебном торжестве, об этих змеях в человеческом обличье. – Но в последний год он был занят своим ботаническим садом и аптекарским огородом.

– Как интересно! – воскликнул ты. – Изучать лекарственную ценность трав и прочих растений – весьма увлекательное занятие.

– У нас в саду уже больше двухсот видов разных растений, – с гордостью произнесла я.

– Ты сказала «у нас», Анна Торстейнсдоттер. Значит ли это, что ты сама разбираешься в целительных свойствах растений, представленных в вашем аптекарском саду?

Я смущенно зарделась.

– Да, конечно. Лекарственная ботаника – моя страсть.

Ты посмотрел мне в глаза, но я не смогла разобрать выражение твоего взгляда. Хотя в небе светила луна, в саду все равно было темно, и твои карие глаза казались почти черными и совершенно непроницаемыми.

– Мне очень хотелось бы побывать в вашем саду, – сказал ты.

– Он не такой красивый, как королевские сады. И у вас тоже есть много плодовых деревьев, овощей и трав, которые обладают полезными свойствами.

– Ты говорила, тебе стало дурно. Может быть, тут найдется что-то такое, что поможет улучшить твое самочувствие?

Внутренне я раздулась от гордости, ведь ты попросил поделиться с тобою моими знаниями.

– Да, конечно. Вот мята. – Я наклонилась и сорвала одну веточку.

– У тебя слабость в желудке?

Мне было приятно, что ты знаешь о лекарственных свойствах этой травы. Я улыбнулась и кивнула, не став уточнять, что моя слабость в желудке происходит по большей части от нервного напряжения: мы с тобой в темном саду, только вдвоем, и так близко друг к другу. Есть от чего впасть в смятение.

Я протянула тебе листик мяты, и ты его взял. Я поднесла веточку к носу, вдохнула ее освежающий аромат, и мне сразу стало спокойнее. С тех пор запах мяты всегда напоминает мне о той ночи с тобой.

– Хочу показать тебе свое любимое место в саду, – сказал ты.

Я замялась в нерешительности, поскольку мое поведение и без того уже было весьма неприличным для юной девицы, но отказать тебе я не могла. Как отказать принцу?!

Ты провел меня через ворота, и мы оказались в той части сада, где росли грушевые деревья. Последние золотые плоды как будто мерцали в сумраке осенней ночи. Ты сорвал одну грушу – при твоем росте тебе не пришлось даже тянуться, достаточно было просто поднять руку, – откусил кусочек, а потом протянул ее мне.

Никогда я жизни я не ела ничего слаще той груши – восхитительно сочного запретного плода соблазна.

– Я весь вечер наблюдал за тобой, Анна Торстейнсдоттер, – сказал ты.

– Но почему, мой принц? – Я совсем растерялась. Мне действительно было странно, что ты заметил меня среди стольких знатных красавиц Европы, да еще и в присутствии твоей восхитительной любовницы Маргрете Папе, затмевающей всех своей обворожительной красотой.

К моему изумлению, ты протянул руку и погладил меня по щеке.

– Ты обладаешь одним редким качеством, которого нынче почти и не встретишь при королевском дворе.

Я хотела спросить: Каким качеством? – но на миг потеряла дар речи. И не только от парализующего потрясения, вызванного твоим поступком, но и от странной чувственной дрожи, что пронзила меня насквозь, когда ты прикоснулся к моей щеке.

Тем не менее ты мне ответил, как будто прочел мои мысли.

– Невинностью, – сказал ты.

Я заметно покраснела. Аромат мяты, еще остававшийся у меня на руках, вдруг сделался гуще. Вкус сладкой груши во рту проступил с новой силой. Я восхищалась тобой столько лет, ведь ты был принцем моей мечты – предметом томных девичьих грез, – а теперь мы с тобой оказались вдвоем в темном ночном саду, и ты осыпал меня похвалами. Я была в полном смятении. С одной стороны, я осталась наедине с мужчиной, с которым не состояла в родстве, что нарушало все мыслимые приличия, но с другой стороны, это было поистине восхитительно.

– Скажи мне, Анна, ты еще не утратила свое целомудрие? – спросил ты.

После твоего нежного прикосновения столь откровенный вопрос прозвучал слишком грубо и ранил мне сердце, но оно уже принадлежало тебе.

– Разумеется, ты целомудренна и чиста, Анна Торстейнсдоттер, – ответил ты за меня. – Твой отец уже выбрал тебе жениха?

Я покачала головой.

Ты снова погладил меня по щеке, потом – по шее и по груди, сдавленной тесным корсетом.

– Как мне хочется, чтобы ты стала моей любовницей.

Я почти задохнулась от изумления.

– Но Маргрете Папе…

Ты тихо вздохнул.

– Она красивая женщина, но не обладает таким умом, каким обладаешь ты, Анна. Я был бы счастлив иметь любовницу, с которой мог бы обсуждать свойства целебных растений. Которая проявляла бы интерес к книгам и знаниям, как ты в нашу первую встречу в библиотеке. Не просто женщину для услад в моих личных покоях, а собеседницу, равную мне по уму и по духу. Ты хотела бы стать для меня такой женщиной?

Сказать, что я была потрясена – это вообще ничего не сказать. Ты упомянул об усладах в личных покоях, и, хотя меня это смутило, во мне пробудилась невероятная смелость, и я не медлила с ответом.

– Да, – прошептала я.

Ты улыбнулся, и мое сердце сжалось в щемящий комок. Да, мой король, от твоей неотразимой улыбки я всегда таяла и теряла волю.

– Твой ответ меня радует, Анна Торстейнсдоттер, – сказал ты и поцеловал меня в губы.

Я полностью растворилась в этом поцелуе – в его упоительной сладости, – и не противилась твоему натиску, когда ты бережно уложил меня на прохладную траву, и прямо там, под сенью грушевых деревьев в королевском саду, наша любовная связь осуществилась впервые. Ты был со мной нежен, но мне все равно было больно. Я не смогла сдержать крик, который, кажется, лишь распалил твою страсть. Ты еще глубже вонзился в меня, оторвал свои губы от моих губ и издал тихий стон удовольствия, отчего мое сердце наполнилось гордостью.

Я никогда не забуду наш первый раз, потому что во мне боролись два разных начала: наслаждение и чувство вины. Я знала, что совершаю великий грех, и все же ты, Фредерик, сын богоданного короля, выбрал меня, самую обыкновенную девушку, дочь придворного лекаря. Выбрал не за изящество и красоту, а за ум.

Глава 22

Ингеборга

От этой дикой, хищной красоты у Ингеборги захватило дух. Белый мех в темных пятнах, такой мягкий с виду, что хотелось зарыться в него лицом, но это, конечно же, означало бы верную смерть. Великолепные мощные челюсти и острые зубы, хотя сейчас рысь не скалилась и не рычала. Огромные сильные лапы, в которых прятались смертоносные когти. Длинные кисточки на заостренных ушах. Но больше всего Ингеборгу поразили глаза большой кошки: глаза цвета золота и янтаря с проблесками морской зелени и вкраплениями темно-коричневых пятнышек.

Очень медленно, почти лениво рысь кружила вокруг того пятачка, где стояли Ингеборга и Зари. Краем глаза Ингеборга заметила, как в руке ее спутника блеснул короткий охотничий нож, но что толку от этого маленького клинка в схватке с таким грозным хищником? Они оба затаили дыхание и ждали, что будет дальше.

Внезапно рысь отвернулась от них, словно решив, что они не достойны ее интереса. Она бесшумно прокралась по снегу, а потом резко сорвалась с места и побежала в ту сторону, откуда пришли они сами, – на запад.

– Наверняка пойдет в лес, – сказал Зари, убирая нож в ножны. – Непонятно, что она делала на горе. На кого здесь охотиться?

– Почему она нас не убила? – спросила Ингеборга дрожащим голосом.

Зари обернулся к ней.

– Рысь почти никогда не нападает на человека. Скорее нам надо бояться волков и медведей, да и медведи уже должны залечь в спячку. – Хотя его голос звучал спокойно, все равно было заметно, что он потрясен и взволнован точно так же, как сама Ингеборга. – Ты, что ли, замерзла? Ты вся дрожишь.

Он притянул ее к себе и стиснул в объятиях. Это было так странно, так сокровенно и так поразительно, что Ингеборга смутилась и не знала, что сказать. Он просто пытается меня согреть, чтобы я не замерзла насмерть, говорила она себе, но при этом не смогла удержаться и вдохнула его запах. А когда Зари ее отпустил, ей показалось, что это произошло слишком быстро. Будь ее воля, она провела бы в его объятиях целую вечность.

– Ладно, пора догонять Марен.

Марен. Теперь, когда Зари упомянул ее имя, сердце Ингеборги кольнуло тревогой. Ей вспомнились глаза рыси, все эти цвета. Золото и янтарь, морская зелень и темные крапинки…

Ингеборга тряхнула головой, словно отгоняя наваждение. Что за глупые мысли?! Марен наверняка пожалеет, что поспешила уехать вперед и поэтому не увидела рысь.

Они промчались по белой вершине Домена и поехали вниз по склону с другой стороны горы. Летящий из-под лыж снег обдавал Ингеборгу колючими брызгами и жалил лицо.

Внезапно налетевшая метель накрыла их взвихренным снежным туманом, но они все равно продолжали свой стремительный спуск.

Когда метель улеглась, они уже успели спуститься к подножию дьявольской горы. Тучи рассеялись, и перед ними открылся вид на Варангерский пролив. Ингеборга разглядела на берегу маленькое поселение приморских саамов: несколько крытых дерномгоахти[18]. На другой стороне вспененного пролива виднелся скалистый остров Вардё.

Примчавшаяся непонятно откуда Марен резко затормозила рядом с Ингеборгой, подняв фонтан снега.

– Где ты была? – спросила Ингеборга.

– Я сбилась с пути, но теперь вернулась.

– А куда ты ходила?

– Какая разница? – Марен прикоснулась к ее руке. – Я уже никуда не уйду.

Она смотрела на Ингеборгу так пристально, словно искала в ней что-то такое, что давно потеряла и отчаянно хочет вернуть. Несмотря на пронзительный холод, воздух вокруг них как будто сгустился и стал горячим.

Ингеборга смотрела на губы Марен, сочные и блестящие, как спелая морошка, на ее смуглые щеки, раскрасневшиеся после долгого бега на лыжах. Марен вся сияла, излучая ту самую скрытую силу, о которой так любит рассказывать.

Ту самую силу, которую не ощущала в себе Ингеборга.

Как же ей далеко до Марен!

Марен резко отвернулась, но чувство, возникшее между ними за эти мгновения, осталось: что-то странное, затаенное, не выразимое словами.

– Я попрошу, чтобы нас приютили в деревне, – сказал Зари. – Двоюродная сестра моего отца вышла замуж за одного из здешних саамов. Мы не видели Мортена уже много лет, но я помню его как хорошего человека.

– Как мы переправимся на Вардё? – спросила Ингеборга, зябко ежась на студеном ветру. В сгущавшихся сумерках ветер и вправду заметно усилился и поднял вихри рыхлого снега.

– Мы попробуем договориться, чтобы нам дали лодку, – ответил Зари. – Я предложу им обмен. Никто не захочет везти нас во владения губернатора на Вардё, но Мортен, может быть, и согласится одолжить на время свой ялик.

– И на что ты собрался выменивать лодку? – спросила Марен. – У меня с собой нет ничего, кроме горстки перьев, и вряд ли у Ингеборги найдется что-то получше.

– Мать мне дала кое-что для обмена. Приморские саамы всегда рады оленьему мясу, рогам и шкурам. А для жены Мортена я принес нитки из жил. – Он похлопал по своему заплечному мешку. – Вместо рыбы мы попросим, чтобы нам дали лодку. – Снег пошел гуще, и Зари надвинул шапку пониже на лоб. – Ждите здесь, – велел он девчонкам и двинулся в сторону деревни.

Сумрачный свет короткого дня стремительно угасал, растворяясь в густой темноте. Луна и звезды скрылись за тучами. Вокруг Ингеборги и Марен кружился снег.

– Ты нравишься Зари, – как бы мимоходом заметила Марен, но Ингеборга услышала в ее голосе резкие, едкие нотки.

– Вот еще глупости!

Марен со знающим видом покачала головой:

– Не скромничай, Ингеборга Иверсдоттер. Я же вижу, что между вами что-то есть.

– Между нами ничего нет! – возмущенно воскликнула Ингеборга. – Я – благочестивая набожная христианка, а он – саам!

– И что с того? Саамы, знаешь ли, не чураются христианства. Многие рыбаки из Эккерё брали в жены саамок и растили с ними детей. Помнишь Эйнара Робертсона и его жену Рагнильду? Она как раз-таки была саамкой. У них было много прекрасных детей, и все они выросли благочестивыми набожными христианами!

Ингеборга испуганно посмотрела на Марен. С чего вдруг она заговорила о детях?

– Зари – твой друг, а не мой, Марен.

В темноте, за серой пеленой взвихренного снега Ингеборга уже не различала лица Марен. Она видела только ее силуэт, смутный и почти бесформенный. Ей захотелось взять Марен за руку и притянуть ближе к себе. Заглянуть в ее глаза, сверкающие переливами зелени, золота и янтаря, и взять крошечную частичку заключенной в ней силы; втереть эту силу в кожу, как масло из печени трески, которое делала мать, когда Ингеборга была совсем маленькой.

Но Элли велела ей защищать Марен, потому что Марен сильнее подвергалась опасности, чем сама Ингеборга.

– Почему ты мне помогаешь? – спросила она.

– Потому что хочу помочь, – сказала Марен.

– Но почему?

Марен не ответила. Плотная пелена снега поглощала все звуки, и слышался только шум моря. Ветер бил Ингеборге в спину, и ее сердце стучало все быстрее и быстрее. Близилась буря. Им надо успеть пересечь Варангерский пролив прежде, чем грянет шторм, ведь непогода могла затянуться на несколько дней. Еще несколько дней и ночей, которые ее матери предстоит провести в ведьминой яме – в одиночестве, страхе и беспросветном отчаянии.

– Я хочу отомстить губернатору Вардё, – тихо проговорила Марен.

– Но это же невозможно! – воскликнула Ингеборга. – Губернатор – самый влиятельный и могущественный человек во всем Финнмарке. У него крепость, солдаты, оружие. И что ты сможешь…

– Тише, – перебила ее Марен. – Наверное, зря я тебе это сказала. И ты тоже лучше молчи. Не надо сеять во мне сомнения. Сейчас тебе нужно знать только одно: я твердо намерена спасти твою маму.

Марен придвинулась ближе к Ингеборге. Ветер ненадолго разогнал тучи, и на лицо Марен легла полоска лунного света. Ее кожа сверкала медью и казалась отполированной до зеркального блеска. Ингеборге хотелось снять рукавицу и прикоснуться к щеке Марен, чтобы убедиться, что она – настоящий, живой человек из плоти и крови.

Зари вернулся и сообщил, что его родич Мортен приглашает их к себе в гоахти, чтобы они согрелись и отдохнули перед заключительной частью пути. Зари договорился с Мортеном, и тот разрешил им взять лодку в обмен на оленье мясо, шкуры, рога и нитки.

– Но ему самому надо рыбачить, и он дает лодку только на один день.

– Мы успеем найти тоннель и спасти маму? – нервно спросила Ингеборга.

– Придется успеть, – сказал Зари.

Они вошли в крытую дерном хижину Мортена. Ингеборгу сразу же поразило, как сильно здесь все отличается от дома Зари в сийде у озера Андерсби. Тут не было Элли, и никто не ответил на их приветствия, никто не спешил предлагать угощение из оленьего молока, подогретого со щавелем. Мортен и его жена встретили их настороженно, держались поодаль и не поднимали глаз, чтобы даже случайно не скользнуть взглядом по лицам гостей, а детей так и вовсе спрятали в дальнем углу гоахти.

Даже когда Марен заговорила с хозяевами по-саамски, они попросту от нее отвернулись.

– Почему они не желают со мной разговаривать, Зари? – спросила Марен по-норвежски, когда они все уселись в гостевой части гоахти. – Я хотела их поблагодарить.

– Они вам не рады, – признался Зари. – Мне пришлось долго их уговаривать, чтобы они приняли вас у себя. Они считают, что ваши люди явились сюда непрошеными и украли их рыбу. Сначала мне было сказано отвести вас в Свартнес. Это ближайшая отсюда рыбацкая деревня.

– Нам нельзя в Свартнес. Нас сразу выдадут губернатору, – сказала Марен.

– Так я им и объяснил, – кивнул Зари. – И передал просьбу матери оказать нам содействие. Мортен очень уважает мою мать и моего отца.

Даже сквозь плотные стены гоахти было слышно, как снаружи завывал ветер.

– Нам пора плыть на остров, – настойчиво проговорила Ингеборга. – Пока не грянула буря.

Зари повернулся к ней. В отсветах пламени, горящего в очаге, льдистая синева его глаз обрела мягкий оттенок северного летнего неба. Ингеборга с тоской вспоминала о светлых днях лета, которое было не так уж давно: о своей прежней жизни до страшного ареста, который разрушил их маленькую семью.

– Прости, Ингеборга, но теперь уже поздно. Теперь надо ждать, – сказал Зари.

У Ингеборги упало сердце. Она боялась считать, сколько дней мать уже протомилась в темнице, и с каждым новым днем угрожающая ей опасность становилась все больше и неизбежнее.

Буря бушевала два дня и две ночи. Все это время они просидели в гоахти с Мортеном и его семьей. Его жена кормила их сушеной треской и флатбрёдом.

У них с Мортеном было трое детей, все девчонки. Старшая – ровесница Кирстен, а две младшие – еще совсем крохи, только что вышедшие из младенчества. Лицо старшей девочки напоминало мордочку любознательного лисенка с маленьким заостренным подбородком и яркими смышлеными глазами. Вспомнив о Кирстен, Ингеборга снова почувствовала себя виноватой, что ушла так надолго и даже не предупредила, куда и зачем. Она очень скучала по младшей сестренке. И теперь она улыбнулась дочери Мортена, словно эта улыбка могла унять муки совести, но девочка испуганно спряталась за спину своей угрюмой матери.

Ингеборга впервые в жизни столкнулась с тем, что ее кто-то боится.

Это было странное ощущение.

Зари с Мортеном курили трубку, передавая ее друг другу, и беседовали вполголоса по-саамски. Пару раз Марен тоже пыталась что-то сказать на саамском, но, как только она открывала рот, Мортен сразу же умолкал и качал головой, хмуро глядя на Зари.

– О чем они говорят? – спросила Ингеборга у Марен.

– Мортен предостерегает Зари, чтобы он не ввязывался в охоту на ведьм, ведь такое вмешательство может ударить по всем саамам.

– И скорее всего, так и будет, – с тяжелым сердцем ответила Ингеборга.

– Саамов и раньше не раз обвиняли, и впредь не единожды обвинят, – сказала Марен. – Что бы мы ни сделали, для них ничего не изменится.

Ингеборга проснулась с затекшей шеей, но в тепле, рядом с Марен. Шел третий день ожидания. Ингеборга открыла глаза и прислушалась. Сердце болезненно сжалось, потому что снаружи доносился все тот же свист ветра и грохот моря. Она крепко зажмурилась и беззвучно взмолилась Богу. Святый Боже, Отец наш Небесный, прошу тебя, смилуйся над моей мамой. Пусть ветер утихнет. Ниспошли нам удачу в пути.

Марен зашевелилась во сне, потянулась, как кошка, но не проснулась. Еще неделю назад она была для Ингеборги почти незнакомкой, а теперь они каждую ночь спали в обнимку, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь тепло. Запах Марен пропитал кожу и волосы Ингеборги, свежий и резкий, как запах зимнего леса. Это было особенное ощущение: сблизиться с девушкой, такой непохожей на всех остальных. Ингеборге хотелось бы расспросить Марен о ее отце. Он действительно был варварийским пиратом? Как его звали? Как с ним познакомилась ее мать? Но если затеять такой разговор, он неизбежно сведется к вопросу: правду ли говорят в Эккерё, что отцом Марен был сам Князь тьмы?

Может быть, то удовольствие, которое Ингеборга испытывала от присутствия в своей жизни Марен Олафсдоттер – от мысли, что Марен ей помогает, не бросает в беде, видит в ней друга, – это лишь дьявольское искушение, которое причинит еще больше вреда ее матери и послужит очередным поводом для обвинений в колдовстве?

Голова Ингеборги раскалывалась от вопросов. Хотелось выйти на воздух из душной гоахти, пусть даже буря сразу загонит ее обратно. Приподнявшись на локте, она оглядела сумрачное помещение. Увидела очертания шапки Зари и его сложенные на груди руки. Увидела спящих хозяев и их дочерей. Должно быть, сейчас еще ночь, если все так крепко спят. Хотя кто его разберет? Нынче и утром темно, как в полночь.

Она выбралась из гоахти, с трудом приоткрыв тяжеленную деревянную дверь. Ветер набросился на нее и вдавил спиной в стену, не давая шагнуть вперед. Снаружи стояла кромешная тьма. Ни единого проблеска света во всем этом неистовом буйстве природы. Только головокружительные вихри снега, колючего, как ледяные иголки. Такой ветер запросто уничтожит любого смертного, если будет на то его воля.

Ингеборга пыталась молиться, но одною молитвой не устоишь на ногах.

Она перестала молиться и почти перестала дышать. Ей казалось, что ветер дышал за нее. Она прекратила сопротивляться, заставила свое тело обмякнуть и позволила ветру тянуть ее то в одну сторону, то в другую. Она повернулась лицом к гоахти, широко раскинула руки и упала спиной навстречу ветру. Он ее подхватил, удержал на ногах, но при этом подошвы ее сапог чуть не оторвались от земли.

А если бы я сумела взлететь?

Дверь гоахти приоткрылась. В темноте было трудно разглядеть, кто именно ее открыл, но что-то подсказывало Ингеборге, что это Зари. Он высунул голову наружу, как медведь, выходящий из своей берлоги. Она рассмеялась при мысли о Зари-медведе, но ее смех утонул в яростном вое ветра. Дверь открылась чуть шире, и отсветы пламени в разожженном с утра очаге озарили лицо Зари.

Он вышел из гоахти. Дверь захлопнулась у него за спиной, отрезав единственный скудный источник света, но Ингеборга смутно различала во тьме его статный широкоплечий силуэт, движущийся к ней сквозь взвихренную пелену снега. Он что-то крикнул, но она покачала головой, потому что не расслышала ни единого слова в буйстве ветра и грохоте моря. Зари повернулся к ветру спиной и тоже раскинул руки. Теперь они с Ингеборгой стояли совсем близко друг к другу, почти соприкасаясь руками: два человека среди разбушевавшихся сил природы.

Внезапный особенно сильный порыв ветра сбил Ингеборгу с ног. Она упала на рыхлый снег и погрузилась в него, словно в воду. Зари присел на корточки рядом с ней. Они как будто укрылись в пространстве под ветром, в снегу. В маленьком тесном кармашке тишины и покоя.

– Ты не ушиблась? – спросил Зари.

Она покачала головой.

– Когда же закончится буря?

Радость от ощущения полета с ветром исчезла. Вернулся страх за мать.

– Бог ветров Биекагаллес скоро загонит свой разыгравшийся ветер обратно в пещеру, как бывает всегда, – сказал Зари.

– У ветров есть свой бог? – удивилась Ингеборга, думая о том боге, которому молится она сама: о создателе и владыке всего сущего.

– Да. – Зари пристально посмотрел на нее. – Наш народ верит, что у каждого явления и каждой вещи есть душа, поэтому ко всему в окружающем мире мы относимся с почтением и уважением. У нас много богов. Бог солнца, бог луны, бог грома. Великая первородная мать и ее дочери. Биекагаллес, повелитель зимних ветров, – один из самых могучих богов. Если он не уймет свою бурю сегодня, вечером мы споем ему йойк. – Зари умолк и нахмурился, нервно прикусив губу.

– Что такое? – встревожилась Ингеборга, почувствовав его беспокойство.

– Мортен пропустил два дня рыбалки. Сомневаюсь, захочет ли он терять еще день, чтобы дать лодку нам…

– Ой, нет! И сколько нам еще ждать?

Зари взял ее за руки.

– Я принес ему много оленьего мяса, у него есть чем накормить семью. Если ветер стихнет сегодня, он даст нам лодку до завтра.

Ингеборга невольно задержала взгляд на обветренных руках Зари, который по-прежнему держал ее ладони в своих. Они оба вышли на улицу без рукавиц, и их пальцы уже посинели от холода. Ощущения от присутствия рядом с Зари отличались от тех ощущений, которые Ингеборга испытывала рядом с Марен, но ей так же сильно хотелось быть с ним. Что-то в нем напоминало ей Акселя. С ним она чувствовала себя защищенной. И сама толком не знала, почему так происходит.

С Марен все было иначе: с ней ты как будто играешь с огнем. Но Ингеборгу все равно тянуло к этому огню. Почему ей так хочется, чтобы они оба к ней прикасались, чтобы они оба смотрели на нее с нежностью и теплотой? Возможно, ей так отчаянно не хватает материнской любви и ласки, что она готова открыть свое сердце любому, кто проявит к ней чуточку доброты?

Зари сжал ее руку и прошептал под рев ветра:

– Давай ляжем на снег. Он сухой, мы не промокнем. Я прямо сейчас спою йойк Биекагаллесу, только пообещай никому не рассказывать, что я пел для бога ветров, да еще при тебе.

– Я обещаю, – тихо произнесла Ингеборга, гордясь тем, что ей доверен такой секрет.

Словно под покрывалом из белой вьюги, они лежали в снегу, держась за руки. Ингеборга закрыла глаза и слушала, как Зари выводит свой йойк, напоминавший ту песню, которую пели саамы на шаманском обряде, когда отец Зари, нойда, впал в транс. Странная, неземная мелодия, не похожая ни на какую другую; настолько далекая от чопорных церковных гимнов, что казалось, она доносилась из какого-то другого, запредельного мира.

На рассыпчатом ложе из белого снега, под черным куполом ночи, Ингеборга лежала, крепко зажмурившись, и гнала прочь тревогу, стараясь не думать о том, что, возможно, она оказалась невольной участницей темного колдовства. У нее было только одно желание: спасти маму и быть рядом с ней.

Она слушала голос Зари, ощущала спокойную силу его крепкой руки, сжимающей ее пальцы. Ингеборга не знала, сколько времени они пролежали вот так, держась за руки. Ей казалось, что целую вечность, но она почему-то совсем не замерзла, несмотря на лютый холод.

Когда она снова открыла глаза, Зари уже закончил свой йойк, и ветер утих. Небо над головой было сумеречно-синим, как обычно бывает на пике зимы в предполуденные часы: короткий проблеск даже не света, а намека на свет, когда зимняя темень становится чуть менее темной.

Она повернулась к Зари:

– Нам пора.

Они произнесли это одновременно, одни и те же слова. Зари широко распахнул глаза, а Ингеборга улыбнулась.

В полумраке она разглядела серебристую ниточку, протянувшуюся между ними, – тонкую, как паутинка. Ингеборга моргнула, и нить исчезла.

Дверь гоахти со скрипом открылась, и в тишине раздалось шумное пыхтение Марен, пробиравшейся по глубокому снегу.

– Вот вы где! – Марен встала над ними, уперев руки в боки и прищурившись. Ее длинные черные волосы были распущены по плечам.

Ингеборга поспешно отпустила руку Зари.

– Что вы здесь делаете? Или можно не спрашивать? – усмехнулась Марен.

Но в ее взгляде читалась обида. Ингеборга и Зари ушли вдвоем, бросив ее одну. Ингеборге подумалось: наверное, надо ей объяснить, что все было не так, как, возможно, казалось со стороны; что никто и не думал нарочно скрываться от Марен. Просто Марен крепко спала, когда Ингеборга выходила наружу. И откуда ей было знать, что Зари выйдет следом за ней?! И то, что сейчас произошло между ними в снегу, это было настоящее волшебство, а не что-то зазорное или постыдное. Да, надо все объяснить. Но Ингеборга не знала, с чего начать.

Марен резко развернулась и зашагала обратно к гоахти. Волосы развевались у нее за спиной, как черные крылья.

Ингеборга вскочила на ноги, мучаясь чувством вины. Зари тоже поднялся. Теперь между ними снова возникла неловкость, и оба смутились.

– Спасибо, – прошептала она.

Зари кивнул.

– Буря пока улеглась, но это временное затишье. Биекагаллес скоро вернется. Возьмет свою снежную лопату и снова поднимет пургу.

Втроем они спустили на воду крошечный ялик Мортена. Ингеборга приподняла юбку, подвернула штаны повыше и вошла в ледяную воду босыми ногами. Пока она примерялась, как бы ловчее забраться в ялик, Зари схватил ее за руку и втащил на борт. Марен проворно запрыгнула в лодку сама.

Все расселись, и Зари взялся за весла. Проплыв мимо окраины саамского поселения, они вышли в пролив. Море, еще неспокойное после шторма, опасно раскачивало маленькое суденышко. От страха у Ингеборги сводило живот. Страх был силен, но и решимость крепка. Все равно пути назад уже нет.

Когда они приближались к Вардё, небо над прибрежным поселком налилось серой мглой, а по обеим его сторонам уже сгустилась ночная тьма. Вода перехлестывала через борта крошечной лодки. Зари налегал на весла, стараясь не сбиться с курса.

Как завороженная Ингеборга смотрела на его большие крепкие руки. На нее нахлынули воспоминания об одном давнем сне. В том сновидении точно такие же сильные мужские руки гладили ее по лицу. Ласкали так нежно, что даже теперь, при одном только воспоминании, у нее горели щеки. В своих снах Ингеборга познала любовь, которую никогда не испытывала наяву. Да, они с Акселем очень любили друг друга и всегда доверяли друг другу, но это было совсем другое. Она любила его как брата, он любил ее как сестру. А мужчина, чьи руки ей снились, был ей вовсе не братом.

Лодка раскачивалась на волнах, и от этой бешеной качки сердце у Ингеборги то замирало, то стучало как молот. Зари снова смотрел на нее своими пронзительно-голубыми глазами. Она отпрянула от его взгляда и надвинула шапку пониже на лоб. Марен покосилась на нее и нахмурилась.

Над проливом стоял серебристый туман, ветер поднялся снова. Ледяное крошево на воде напоминало мелкие трещинки краски на портрете семейства Браше в их деревенской церквушке. В темной воде, захлестнувшей осколок плавучего льда, Ингеборга увидела свое отражение: бледный овал лица, меховая шапка из оленьей шкуры, упавшая на лицо прядь каштановых волос.

Качка стала сильнее. Соленые брызги летели со всех сторон. Ингеборга ухватилась за борта крошечной лодки. Зари перестал грести и поднял весла.

– Почему ты остановился? – спросила Марен.

– Я пытаюсь нащупать течения, – сказал он. – Думаю, как будет сподручнее подойти к берегу.

В глазах Зари плескалось море. Вся его бурная суровая мощь.

Похоже, он хотел что-то сказать Ингеборге, но потом снова взялся за весла и продолжил грести.

Ветер крепчал, Зари приходилось грести изо всех сил, чтобы удерживать нужный курс. Марен схватила еще одну пару весел, лежавших на дне лодки, и принялась ему помогать. Море бурлило вокруг, как кипящий бульон.

Наконец они преодолели участок течений, вышли на более спокойную воду и вскоре причалили к каменистому берегу острова Вардё.

– Кому-то надо остаться сторожить лодку, – сказал Зари. – Ингеборга, останешься за часового?

– Нет! Это моя мать сидит в крепости в ведьминой яме, – сказала она, сжав кулаки.

– Было бы безопаснее остаться…

– Нет! – повторила она, разозлившись, что Зари предлагает ей ждать в безопасности на берегу.

– Тогда ты, Марен? Потому что мне надо показать Ингеборге, где вход в тоннель.

– Дух моей матери застрял на Вардё между миром живых и мертвых, – проговорила Марен с горечью в каждом слове. – Не для того я проделала весь этот путь, чтобы сторожить лодку на берегу.

– Ладно. Не будем тратить время на споры, – сказал Зари и сделал знак девушкам выбираться на берег и захватить с собой весла. Он сам сошел с лодки последним, поднял ее над головой, вынес на берег и положил на сухой плоский камень. Перевернутая вверх дном лодка напоминала панцирь гигантской черепахи, и Ингеборге даже не верилось, что это легкое крошечное суденышко перевезло их через бурный пролив. – Пусть нам сопутствует удача, и когда мы вернемся, ялик будет на месте, – сказал Зари.

Ингеборга взглянула на темное небо, где опять собирались штормовые тучи.

– Нам хватит времени?

– Будем надеяться, – ответил Зари. – Все равно отступать уже поздно.

Ингеборга карабкалась по скользким камням следом за Марен и Зари. Они шагали так быстро, что за ними было трудно угнаться. Зари вел их вглубь острова, к белым стенам крепости Вардёхюс. Они поднялись на вершину крутого утеса и присели за выступом скалы.

– Вряд ли нас кто-то увидит, – сказал Зари. – Мать говорила, что солдаты предпочитают курить трубки в своей сторожке, а не торчать на ветру на крепостной стене. Но все равно лучше поостеречься.

Они продолжили подниматься по скалам и наконец добрались до подножия крепости. Зари немного прошел вдоль стены, упираясь в нее ладонями, а затем оглянулся, чтобы оценить пройденный путь.

– Тоннель где-то здесь. Я уверен.

Он принялся толкать и расшатывать камни на земле под крепостной стеной. В конце концов один из камней сдвинулся с места, и под ним открылся узкий лаз.

Зари залез туда первым, за ним – Марен, Ингеборга – последней. Им пришлось ползти на животе. Грудь Ингеборги сдавило от страха, стало трудно дышать. В тоннеле было темно. Она не видела ни Зари, ни Марен, только слышала их шевеление и тяжелое дыхание впереди.

Внезапно Зари что-то с досадой воскликнул по-саамски и, видимо, остановился. Потому что остановилась и Марен, и Ингеборга наткнулась на нее в темноте.

– Что там? – прошептала она.

– Они запечатали тоннель, – сказал Зари и тихо выругался себе под нос. – Мы, конечно, сглупили. Можно было бы догадаться, что они завалят проход.

– Мы сможем пробиться через завал? Или прорыть обходной путь? – спросила Марен.

– Нет, это твердая скала, – сказал Зари. – Мы с отцом рыли этот проход много дней, а у нас нет столько времени.

– Но нам надо в крепость. – Ингеборга чуть не расплакалась от безысходности. Там, на другой стороне, – ее мама, одинокая и отчаявшаяся в ведьминой яме. Они были так близко.

– Здесь нам не пройти, – сказал Зари.

Ингеборга принялась бить ладонями по стенкам лаза, сдирая кожу об острые холодные камни.

– Нет! Нет! Нет!

– Мы найдем другой путь, – сказала Марен.

Они выбрались обратно наружу. На черном небе клубились темные тучи. Ветер пронзительно выл, предвещая скорую бурю.

– Шторм возвращается, и нам тоже пора возвращаться, – предупредил Зари. – Мортену нужна лодка. И нам в любом случае нельзя оставаться на острове. Либо мы тут замерзнем, либо нас схватят.

Ингеборга внимательнее присмотрелась к крепостной стене Вардёхюса, к щелям и трещинам в старой каменной кладке. Потом ощупала стену в поисках опоры для рук и ног. Да, тут было за что ухватиться. Она подняла голову и сразу приметила еще больше крошечных впадин и выступов по всей стене до самого верха.

Ей вспомнились слова Акселя. Представь, что ты кошка.

– Я могу забраться на стену, – сказала она, повернувшись к Зари.

Тот изумленно уставился на нее.

– Ты упадешь и убьешься, – сказал Зари без обиняков. – Тут нужна сила, а ты не такая уж сильная, Ингеборга.

Но Марен встала с ней рядом, плечом к плечу, и взяла ее за руку.

– Она очень сильная, ты просто не знаешь. И я пойду с ней. Вместе мы справимся.

Зари смотрел на них так, словно не верил своим ушам.

– Мы пойдем в крепость, а ты возвращайся на берег и стереги лодку, – сказала Марен приказным тоном.

Зари покачал головой:

– Это безумие.

– Я забиралась на скалы гораздо опаснее этой стены, – сказала Ингеборга, вспомнив отвесные склоны птичьих утесов в Эккерё. – Если мы не вернемся в ближайшее время, плыви обратно к Мортену.

Зари положил руку ей на плечо:

– Не делай этого, Ингеборга.

– Я должна помочь матери.

Он посмотрел ей в глаза, и она увидела в его взгляде сочувствие и понимание.

– Хорошо. Я сделал бы то же самое для своей матери. Но я не могу долго ждать. Шторм приближается, и я никогда не позволю им бросить меня в темницу!

Ингеборга опять повернулась к крепостной стене. На секунду расслабила руки и ноги, а потом полностью сосредоточилась на предстоящей задаче и сделала глубокий вдох, как бы вбирая в себя разлитую в воздухе силу. Ощутив резкий прилив энергии, она подняла руки, уцепилась за ближайший выступ в неровной кладке и подтянулась, упершись ногами в стену. Ступни сами нашли опору для следующего рывка вверх. Мы всегда смотрим лишь на добычу. И никогда не глядим вниз.

Марен полезла вверх следом за ней.

Ингеборга слышала ее дыхание, хриплое от усилий.

Она ощущала подъем всем своим естеством. Она карабкалась по шершавой крепостной стене, и у нее было странное чувство, словно внутри у нее поселилась некая новая сущность. Ее ногти впивались в стену, как хищные когти. В ней пробудился какой-то звериный инстинкт. Она точно знала, что не упадет.

Ветер бил в спину, словно пытаясь стащить ее вниз, но она продолжала подъем. Наконец Ингеборга добралась до вершины и перелезла через парапет на галерею, идущую по верху стены. Она глянула вниз – убедиться, что с Марен все в порядке, – но Марен нигде не было. Внутри у Ингеборги оборвалось, но тут у нее прямо над ухом раздался шепот.

– Вот мы и на месте, дружище-кошка, – сказала Марен, расплывшись в улыбке.

Ингеборга бросила последний взгляд в сторону берега. Она разглядела крошечную фигурку Зари, который ждал их на прибрежных камнях рядом с лодкой, а заходящее зимнее солнце, скрытое за горизонтом, выжигало багряные отблески на белом снегу; пунцовая полоса растеклась низко в небе, окрасив море в лиловый цвет, а потом растворилась в кромешной тьме.

Укрываясь от ветра, девушки присели на корточки рядом с одной из пушек, расставленных на стене. Если судить по тому, какой ржавой и обледенелой была эта пушка, из нее вообще никогда не стреляли.

– И что теперь? – спросила Марен. Ее зеленые глаза горели предвкушением. Кажется, ей совсем не было страшно.

Ингеборга глянула вниз. Ночная темень еще не сгустилась в полную силу, но во дворе крепости уже горели факелы, так что в пространстве внутри крепостных стен плясали тени и пятна света. Ингеборга пыталась понять, где тут что. Вон там, наверное, солдатские казармы. С той стороны доносился приглушенный гул голосов и запах горящего торфа. А вот губернаторский замок, полностью погруженный в темноту, кроме одного-единственного освещенного окошка. В другой стороне – запертые ворота и сторожка с охраной. Именно здесь им придется пробиваться наружу, если не удастся найти веревку, чтобы спустить ее со стены. Почему они не додумались взять веревку с собой?

– Смотри, это ведьмина яма? – прошептала Марен, указав пальцем на крошечную хижину без окон, стоящую в дальнем углу двора, за сторожкой и приземистым длинным бараком.

– Жуткое место, – поежилась Ингеборга.

Марен подтащила ее ко внешнему парапету и указала в сторону моря.

– Видишь выступ суши, чуть дальше пляжа, где нас ждет Зари?

Ингеборга кивнула.

– Это Стегельснес, место казни. Там сожгли на костре мою маму.

У Ингеборги опять сжалось сердце. Ей было страшно подумать, что такая же участь уготована ее собственной матери.

– Одной из нас надо проникнуть в сторожку и украсть ключ от ворот, – сказала она Марен. – А другой – как-то попасть в ведьмину яму.

– Хороший план, только невыполнимый, – ответила Марен, выразительно подняв брови. Впрочем, сложность задачи отнюдь не повергла ее в уныние. – Я пойду добывать ключ от ворот.

Пока они шептались, во дворе внизу начало что-то происходить. Дверь ведьминой ямы открылась. К удивлению Ингеборги, наружу вышел не вооруженный солдат, а высокая статная женщина с прямой как палка спиной. Она заперла дверь на ключ, который убрала в карман под плащом. Девушки наблюдали, как она грациозно прошла по заснеженному двору и скрылась за дверью барака.

– Я, кажется, знаю, как попасть в ведьмину яму, – заметила Марен.

– Я отберу у нее ключ, – сказала Ингеборга. Она совершенно не представляла, как это будет происходить и кто еще может встретиться ей в бараке, но так все равно будет проще, чем драться с солдатами.

Они спустились во двор по ступенькам, выбитым в стене. Их обдувал ледяной ветер, но Ингеборга была ему рада. В такой мороз никому из солдат не захочется выходить из теплой казармы.

Ингеборга повернулась к Марен и хотела сказать, чтобы та была осторожнее, но Марен уже растворилась в ночи. Во дворе было пусто, если не считать большой крысы, пробежавшей по снегу и скрывшейся в темноте.

Ингеборга скользнула по обледенелой земле к приземистому бараку. Из дымового отверстия в покосившейся крыше поднималась тонкая струйка дыма. Дверь была не заперта. Ингеборга толкнула ее и вошла.

Глава 23

Анна

Я была твоей тайной любовницей. Мы встречались украдкой в наших самых любимых местах: в дворцовой библиотеке, в ботаническом саду, в королевских грушевых садах, в папином кабинете редкостей и диковин – помню, как я смотрела на оскаленную пасть исполинского белого медведя под потолком, а твои длинные черные волосы рассыпались волнистым каскадом по моей обнаженной груди.

Четыре года я ждала приглашения ко двору в качестве твоей официальной любовницы, но так и не дождалась.

Четыре года – это целая вечность для юной девицы, хотя сейчас уже кажется, что они пролетели в мгновение ока. Ах, какой же я была наивной и влюбленной в тебя без памяти, ведь я прибежала бы к тебе даже в курятник, если бы ты вдруг назначил мне встречу на птичьем дворе!

Ты захватил мое сердце и разум. Я принадлежала тебе всей душой и всем телом, от пальцев ног до макушки. Я жила и дышала для моего принца и ждала ежедневного прибытия крошечного квадратика пергамента с твоей королевской печатью. Я читала твои любовные письма, пьянея от каждого нежного слова, и бежала на свидание с тобой, успевая лишь нанести на грудь каплю розового масла. У меня кружилась голова в твоих страстных объятиях, когда ты срывал с меня платье и нижние юбки и утопал в моей юной плоти.

Ты меня не принуждал. Я хотела тебя сама. Стыдно признаться, но такова правда: я хорошо знаю, как легко женщине впасть в сладострастие, когда она вся горит от любви. Мною овладело желание безудержно совокупляться с любимым мужчиной, и, как только я возвращалась домой, я уже с нетерпением ждала нашего следующего свидания.

Мой король, мне хотелось бы знать: твои воспоминания обо мне так же кристально чисты, как мои о тебе?

Наверное, нет. Ведь ты говорил мне такие красивые, нежные слова любви и обнимал меня с таким пылом, когда я была совсем юной. И как сильно ты изменился, когда мы с тобой виделись в последний раз. Ты словно стал совершенно другим человеком. Да, я сама изменилась с годами: моя кожа уже не сияет, прежде тонкая талия раздалась вширь, и в моих черных волосах кое-где проглядывает седина, – но внутри я осталась все той же молоденькой девушкой, до беспамятства влюбленной в своего принца. Я отделила грех плоти от чистой любви, навсегда запечатленной в моем израненном сердце.

Здесь, в изгнании и одиночестве, за неимением других занятий, я много размышляю о прошлом, о тех ранних годах. И постоянно задаюсь вопросом: если бы обстоятельства сложились иначе, смогла бы я занять место Маргрете Папе и стать твоей официальной любовницей и матерью твоего внебрачного сына? Впрочем, в конце концов даже Маргрете Папе была отвергнута тобой ради брака с Софией-Амалией Брауншвейг-Люнебургской, женщиной во всех отношениях достойной, но не из тех, кому можно перечить, в чем уже убедилась твоя собственная сестра Леонора-Кристина.

Не стояла ли королева София-Амалия и за моим несправедливым изгнанием? Я помню, с каким надменным презрением она поглядывала на меня, когда мы с ней встретились в более поздние годы. А ведь к тому времени я уже давно покинула Копенгаген и сама была замужем.

Глава 24

Ингеборга

Ингеборга вошла в барак и сразу почуяла запах той женщины – в ноздри ударил удушающе приторный аромат розового масла, смешанный с запахом дыма от горящего торфа, – но не увидела ни души. Дым валил из чадящего очага, собирался густыми клубами под потолком и только потом уходил в дымовое отверстие. В комнате стоял покосившийся стол с масляной лампой, два шатких табурета и один стул с прямой спинкой и потертым гобеленовым сиденьем. Вся эта мебель располагалась у крошечного окошка, сейчас закрытого плотной заслонкой, как бы стремясь ухватиться за тот скудный свет, который мог бы проникнуть сюда в ясный день.

Но где же женщина с ключом? На другом конце комнаты виднелась приоткрытая дверь. Ингеборга по расшатанным половицам прокралась к этой двери и осторожно ее толкнула.

Женщина стояла на коленях у открытого сундука, спиной к Ингеборге. Она достала какую-то толстую книгу, положила ее на пол, а потом медленно поднялась на ноги. Обернулась, увидела Ингеборгу, застывшую на пороге, и испуганно вскрикнула.

Ингеборга подумала, что в глазах незнакомки она действительно выглядит жутковато: то ли девчонка, то ли мальчишка, в мужских штанах и подоткнутой юбке, в большой меховой шапке, с длинными мокрыми волосами, обвисшими спутанными космами. А вот сама дама была явно из благородных, не из простых. Ингеборге она показалась почти ровесницей вдовы Крёг – младше, но ненамного, – но она сохранила осанку и стать молодой женщины, и пряди, выбившиеся из-под белого чепца, были не седыми, а черными как вороново крыло. Ее стройный стан облегало роскошное синее платье из дорогой шелковой ткани, кожа на щеках была светлой и гладкой. И только тонкие морщинки в уголках глаз выдавали истинный возраст.

– Кто ты такая? – спросила незнакомка властным голосом. – И что делаешь у меня в спальне?

– Я не причиню вам вреда. Просто отдайте мне ключ, – храбро проговорила Ингеборга, хотя вовсе не чувствовала себя храброй. Сердце гулко стучало в груди, ладони вспотели и сделались липкими, но она твердо решила не показывать страх этой знатной даме. Ей нужен ключ, и она без него не уйдет.

Женщина выгнула брови:

– Какой ключ?

– Который спрятан у вас в кармане.

– И с чего бы мне вдруг отдавать тебе ключ? Кто ты такая?

Ингеборга сняла с пояса маленький охотничий нож Акселя и шагнула вперед, угрожающе взмахнув клинком, но женщина вовсе не испугалась.

– Это вас не касается. В последний раз говорю, отдайте мне ключ.

Ингеборга приставила нож к горлу незнакомки, в том месте, где под мягкой кожей пульсировала синяя жилка.

– Ладно, как скажешь. – В голосе дамы по-прежнему не было страха.

Ингеборга опустила нож. Женщина вынула ключ из кармана и принялась вертеть его в пальцах, словно дразня Ингеборгу.

– Дайте сюда. – Только теперь Ингеборга как следует разглядела глаза этой женщины. Холодные, как морской лед. Она снова приставила нож к ее тонкому горлу, очень надеясь, что ей не придется пустить его в ход.

– Добром это не кончится, – сказала незнакомка, отдавая ей ключ. – Думаешь, сумеешь уйти незамеченной?

В соседней комнате послышалось какое-то движение. Ингеборга медленно подошла к двери, выглянула за порог и с облегчением увидела Марен, которая торжествующе вскинула руку с зажатым в ней большим ключом от крепостных ворот.

– Легко и просто. Глупый старый судья спал как бревно. – Марен картинно вздохнула. – Меня прямо-таки подмывало перерезать ему горло, но я решила не тратить время. – Она снова взмахнула ключом, явно очень довольная собой.

– Ты! – Незнакомка, у которой Ингеборга отобрала ключ от ведьминой ямы, вышла из спальни следом за ней и вдруг застыла на месте, обвиняюще указав пальцем на Марен: – Я тебя видела! С рысью!

Марен усмехнулась:

– Да, это и впрямь была я.

Ингеборга совершенно не представляла, откуда Марен может знать эту женщину, но у нее не было времени выяснять, что и как.

– Привяжи ее к стулу, – сказала она Марен.

– Ты пыталась меня убить, – произнесла дама, не сводя глаз с Марен.

– Не вас, госпожа. – Марен сняла с себя пояс и принялась привязывать женщину к старому шаткому стулу.

Входная дверь распахнулась, и на пороге возникла служанка с охапкой торфа. Она издала тоненький крик, уронила поклажу и как ошпаренная выскочила наружу.

– Бегите, девочки, – шепнула незнакомка Ингеборге и Марен.

Они выбежали из барака, но им навстречу уже мчались солдаты с мушкетами в руках. Судья Локхарт вихрем вылетел из сторожки, его лицо было багровым от ярости.

– Мы еще можем спастись, Ингеборга, – прошептала Марен.

Ингеборга не представляла, как им спастись. Их окружили со всех сторон.

– Я не могу бросить маму.

– Ладно. Значит, остаемся, – сказала Марен, как будто у них был выбор.

Ингеборга выронила нож. Что толку в маленьком ножике, когда тебе в сердце целятся из мушкета?

Один из солдат бросился к ней и заломил ей руки за спину. Ингеборга закричала от боли в вывернутых плечах.

Судья Локхарт схватил Марен за длинные черные волосы и вырвал у нее ключ от ворот. Он влепил ей такую пощечину, что сбил с ног.

Служанка испуганной тенью метнулась в барак.

– Что затеяли, мелкие вороватые сучки? – прорычал Локхарт, сжав кулаки. Он на секунду умолк и присмотрелся к лицу Ингеборги. – Я тебя знаю! Ты дочь этой ведьмы – Сигри Сигвальдсдоттер.

Она покачала головой, отказываясь отвечать.

Служанка, скрывшаяся в бараке, уже успела освободить свою хозяйку. Дама в синем платье вышла наружу и направилась прямиком к Ингеборге, которая все еще крепко сжимала ключ от ведьминой ямы в заломленной за спину руке. Без единого слова женщина обогнула ее со спины, и Ингеборга почувствовала, как она разжимает ей пальцы и забирает ключ. Благополучно вернув себе ключ, женщина спрятала его в потайной карман под пышной юбкой, встала прямо перед Ингеборгой и спросила, глядя на нее в упор:

– Так ты – дочка ведьмы?

Ингеборга посмотрела в ее ледяные глаза. Совершенно застывшие и пустые. В них не было ненависти, не было сострадания. Вообще никаких чувств. Кто эта незнакомка? Что она делает в крепости? И почему у нее есть ключ от ведьминой ямы?

Овал золотистого света внезапно выхватил из темноты всех собравшихся на пятачке у входа в барак. Это открылась дверь замка, и во двор вышел высокий мужчина, одетый во все черное.

– Ваша честь, мы задержали двух дерзких девиц, пытавшихся освободить заключенную ведьму Сигри Сигвальдсдоттер, – обратился к нему судья Локхарт.

– Моя мать не ведьма, клянусь, – с жаром произнесла Ингеборга.

– Молчать! – гаркнул на нее Локхарт.

Высокий мужчина вступил в круг света от фонаря Локхарта. Теперь стало видно, что его щеку пересекал длинный боевой шрам, тянувшийся от внешнего края кустистой брови до самого подбородка.

– Стало быть, эта девчонка – старшая дочь ведьмы Сигри Сигвальдсдоттер? – сказал он, указав пальцем на Ингеборгу. – А кто вторая?

– Дочь Маретты Андерсдоттер! – с гордостью проговорила Марен, поднимаясь на ноги.

Губернатор поморщился и дернул плечом.

– Да, ты ее помнишь. – Марен дерзко шагнула к нему, но один из солдат оттащил девушку в сторону. – Ее еще называли Лирен Песчанкой.

– Воистину, в этих краях еще не было ведьмы сквернее и злее. – Губернатор махнул рукой, словно отгоняя бесовское наваждение. – А теперь появляешься ты, наглая девчонка, исчадие ада. Без сомнения, отданная в услужение дьяволу собственной матерью.

Губернатор обратился к даме в синем платье, которая все это время стояла молча и неподвижно, словно каменное изваяние, и наблюдала, как Марен боролась с солдатом.

– Все так, как я вам говорил, фру Род. Ведьмы отдают дьяволу своих дочерей.

– Прошу прощения, губернатор, но я в это не верю, – тихо ответила женщина по имени фру Род. – И не поверю, пока не увижу своими глазами. Они, безусловно, смелые девушки, может быть, чересчур дерзкие…

– Как есть ведьминское отродье, – перебил ее Локхарт. – Я-то уж навидался такого у нас в Шотландии. Моя родина кишмя кишела погаными ведьмами и их испорченными дочерьми.

Губернатор подошел к Ингеборге. Он возвышался над ней как скала.

– Ведьмы с Вардё угрожают всему королевству Норвегии и Дании. И самому королю! Они сеют ужас, чуму и смерть. Ведьмы в союзе с дьяволом впали в буйство. – Он наклонился и прошептал ей на ухо: – И я вижу, что ты сама служишь нечистому, девочка.

Ингеборга изо всех сил старалась не выдать страха, но ее голос дрожал и срывался:

– Ваша честь, моя мать не ведьма. Она невиновна…

– Замолчи! Я тебе не давал разрешения говорить, – прошипел губернатор, брызжа слюной ей в лицо. – На суде у тебя будет достаточно времени высказаться. – Он вышел из круга света, и его лицо скрылось в тени. – Обеих в ведьмину яму! – приказал он Локхарту.

– Не лучше ли поселить их у меня, ваша честь? – вмешалась фру Род. – Они обе такие юные…

– Но достаточно взрослые, чтобы стать ведьмами, – яростно оборвал ее губернатор. – А значит, место им в ведьминой яме.

Солдаты потащили Ингеборгу и Марен к тюремной хижине. Ингеборга подумала о Зари. Как долго он будет их ждать? Она молилась, чтобы его не нашли. Молилась, чтобы его не поймали. В крепости уже вовсю завывал ветер, над головой неслись тучи. С неба посыпался крупный колючий град. Буря вернулась, саамский бог зимних ветров Биекагаллес раздул снежный вихрь с новой силой. Зари пора возвращаться на материк, и крепчающий ветер погонит лодку вперед.

Судья Локхарт отпер дверь ведьминой ямы своим ключом, и солдаты грубо втолкнули девушек внутрь. Ингеборга успела заметить, как фру Род смотрит им вслед и укоризненно качает головой, словно они – непослушные дети, позабывшие о вечерней молитве. Но их с Марен провинность была гораздо серьезнее, чем любой детский проступок.

Они упали на твердый неровный пол. Ингеборга протянула руку в кромешной тьме и вслепую нащупала грязную склизкую стену. Невозможно было понять, каков размер камеры и что в ней находится. Ясно только одно: здесь нет ни света, ни огня, ни каких бы то ни было удобств. Впрочем, сейчас Ингеборга об этом не думала. Она поднялась на ноги и крикнула в темноту:

– Мама!

Ответом был резкий судорожный вздох.

– Мама, это я!

– Ингеборга? – донесся из сумрака надтреснутый голос матери. – Боже мой, Ингеборга, что ты натворила?

Ингеборга ощутила движение рядом с собой. К ней подошла Марен. Раздался стук камня о камень. Вспыхнула искра. Зажегся крошечный огонек.

Марен держала на ладони малюсенький огарок свечи. Пламя дрожало, почти не давая света, но Ингеборга все же смогла разглядеть сгорбленную фигуру в дальнем углу тесной камеры размером не больше шести шагов на семь. Грязные деревянные стены в щепках и трещинах. Земляной пол, твердый от выступающих камней и комков пересохшего торфа. Никаких признаков разрытой ямы, ведущей в подземный тоннель. Невыносимая вонь испражнений, перекисшей мочи и запекшейся крови. В камере было так холодно, что от озноба перехватывало горло. Но все это было неважно, ведь здесь ее мама, и она жива.

– Мы пришли тебя спасать, – сказала матери Ингеборга.

– Ох, Ингеборга, – вздохнула мать. – Какая ты глупая.

Ингеборга подошла к ней и стала на ощупь искать ее руки под грудой шкур. При тусклом свете свечи в руке Марен она смогла разглядеть лицо матери.

Ее глаза пылали гневом.

– Глупая девчонка! – Сигри поднялась на ноги и, размахнувшись, влепила Ингеборге пощечину.

У той из глаз брызнули слезы. Не от боли, а от потрясения.

Почему мама так злится?

– Ты хотела как лучше, а сделала только хуже! – сказала Сигри. – Я просила тебя позвать Генриха. Он меня защитит.

– Генрих Браше в Бергене, мама, – ответила Ингеборга, ее голос дрожал от обиды. – Отец отправил его туда по торговым делам.

Мать в ужасе уставилась на нее.

– Он уехал на следующий день после твоего ареста.

– Нет! – воскликнула Сигри и осела на пол. Ее ярость иссякла. – Он мне обещал.

Огарок свечи в руке Марен почти догорел.

– Мы спасем тебя, Сигри Сигвальдсдоттер, – сказала Марен. В сумраке, подсвеченном крошечным огоньком, ее глаза стали янтарными.

– Как? – обернулась к ней Ингеборга.

– Ты видела, как испугался губернатор, когда я упомянула о своей матери? – сказала Марен, чей голос звенел от радостного возбуждения. – Мы заставим его нас бояться. Пригрозим страшным проклятием ему и его жене.

Мать Ингеборги уже не слушала, она сотрясалась в рыданиях, зарывшись в шкуры, служившие ей постелью.

– Он губернатор Вардё, Марен! – воскликнула Ингеборга. – У него есть солдаты и ружья, нам никогда его не одолеть! Остается надеяться и уповать лишь на его милосердие.

– В нем нет милосердия, – сказала Марен, присев на корточки рядом с матерью Ингеборги. – Но мы найдем способ.

Сердце у Ингеборги сжималось от безнадежного отчаяния. Она прилегла рядом с матерью. Взяла ее за руку. Попыталась успокоить.

– Правда восторжествует, мама. Ты невиновна, и это будет доказано на суде.

Но мать продолжала безутешно рыдать, положив голову на колени дочери.

– И с Кирстен все хорошо, мама. Она у Сёльве, о ней позаботятся.

Сигри тут же перестала плакать, вытерла слезы и посмотрела на Ингеборгу. Ее взгляд был тяжелым как камень.

– С Кирстен что-то не так, – прошептала она. – Это она виновата, что Аксель утонул.

Ингеборга изумленно уставилась на мать.

– Нет, мама!

– Ее овечка, которую она называет Захарией, это же сущий дьявол.

– Кирстен только двенадцать…

Но Сигри не дала ей договорить.

– Кирстен – дрянная девчонка. – Она тихо всхлипнула. – Злая.

Глава 25

Анна

Зимние бури обрушились на остров Вардё, ветер завывал так, словно над моим тюремным бараком мчались целые орды дьявольских тварей. Я дрожала под ворохом одеял, сжавшись в тугой комок, и постоянно держала оконную заслонку закрытой, чтобы уберечься от холода. Вокруг меня реяли призраки, причем не только тех бедных душ, что умерли здесь в заключении, как, например, старый священник, скончавшийся на той же самой кровати, где теперь сплю я сама.

Меня донимали призраки из давнего прошлого. Лица больных, которых я пыталась исцелить во время Великой чумы. Я не запомнила имена, но никогда не забуду число погибших: триста четыре души отошли к Господу на небеса у меня на глазах в тот страшный год эпидемии, и нет, мой король, я не боялась держать их в объятиях. Страдания простых людей были безмерны, боль и страх умирающих застилали мне взор, и у меня уже не осталось слез, чтобы оплакать всех. Но иногда, на грани последнего предсмертного хрипа, когда душа выходила из тела, возникал миг предельной сопричастности. Эфир как будто клубился, затуманивая мое зрение, но я ощущала чужую смерть всем своим существом, волоски у меня на руках разом вставали дыбом, а в ушах звучал тихий шепот ухода. Тяжелое тело больного, только что отошедшего в вечность, вдруг становилось в моих руках легким, словно пустая яичная скорлупа, и мое сердце переполнялось покоем, густым, как желток.

Воистину, сопричастность к этому таинству перехода между жизнью и смертью стала для меня привычной. Я себя чувствовала опьяненной, наблюдая, как прекращается борьба, как в уже мертвых глазах поселяется блаженный покой и на человека, познавшего столько страданий, наконец-то снисходит Божья благодать.

Призраки умерших от чумы кружили в моей одинокой опочивальне в тюремном бараке в крепости на Вардё, но они не желали мне зла. Мертвые утешали меня, как не утешил никто из живых.

Но почему-то среди этих призраков не было душ моих собственных детей: всех, кого я потеряла в своем безнадежном стремлении к материнству.

Давай вернемся в июль 1638-го, когда мне было двадцать три года и у меня случилась первая беременность.

Да, мой король, это был твой ребенок, но ты не знал. Ты не знал.

Ты уехал во Францию, на прием к королю Людовику XIII, и пока тебя не было – все девять дней, – меня тошнило по утрам. В своей глупой невинности я подумала, что заболела, и попросила отца меня осмотреть.

– Ты не больна, Анна, – угрюмо заключил он и принялся тщательно мыть руки в тазу с водой. – Ты беременна.

Я задохнулась от потрясения, хотя в глубине души была рада, что так получилось: теперь мой принц наверняка перестанет скрывать наши с ним отношения, объявит меня своей официальной любовницей и представит ко двору. Безусловно, король Кристиан IV будет доволен, что дочь его любимого лекаря стала фавориткой его сына.

– Анна, скажи мне, как это произошло, – велел отец. Его щеки налились краской, гнев копился, как тучи в грозовом небе. Теперь он знал, почему я отказала всем женихам, просившим моей руки.

– Отец, это ребенок принца Фредерика.

Отец поступил совсем не так, как я ожидала. Впервые в жизни он применил ко мне силу: схватил за руки и встряхнул, словно тряпичную куклу.

– Не говори глупостей, девочка. Скажи мне правду.

– Это правда, отец. Я – любовница принца!

– Любовница принца – Маргрете Папе, и она баронесса. – Отец выглядел совершенно отчаявшимся. – Скажи мне, дочь, это мой ученик Амвросий тебя соблазнил? Я видел, как он на тебя смотрит.

– Нет! – Я почти рассмеялась над столь нелепым предположением.

Амвросий Род, молодой студент-медик из Германии, жил у нас в доме последние три месяца. Я не обращала на него внимания, поглощенная своей любовью к тебе. В моем присутствии он постоянно робел, спотыкался на ровном месте и ронял тарелки за столом, но мне и в голову не приходило, что этот долговязый немецкий юноша питает ко мне нежные чувства. Я считала его просто стеснительным и неуклюжим, ведь с тех пор, как нас познакомили, он не сказал мне ни единого слова.

– Он не самая худшая партия, Анна, – продолжал отец, словно и не услышав моего «нет». – Амвросий подает надежды. Он происходит из старинного немецкого дворянского рода, хотя они и потеряли все свои земли.

– Отец, он ко мне не прикасался! Даже ни разу не поцеловал мне руки!

Отец помедлил, его лицо потемнело.

– Тогда кто это был, Анна? Скажи сейчас и не лги.

– Я же сказала. Это ребенок принца Фредерика. – Я гордо положила руку на живот. – Когда он об этом узнает, меня пригласят ко двору…

– Боже правый. – Отец закрыл лицо руками.

– Неужели ты ни о чем не догадывался, отец? Ты знал о письмах, которые мне приходили из королевского дворца. Я была любовницей принца четыре года.

Отец поднял голову и посмотрел на меня с выражением абсолютного ужаса.

– Я думал, что это записки от принцессы Леоноры. Я знаю, ей нравится ходить с тобой на прогулки… – Его голос сорвался. – Так ты встречалась не с Леонорой?

– Нет, отец.

– Ничего не рассказывай матери, – сказал он, сурово прищурившись. – Ты хоть понимаешь, в какое положение всех нас поставила?

– Я поговорю с принцем, когда он вернется из Франции. – Я прикоснулась к его холодной руке. – Он меня любит, отец! Уйми свои страхи. Принц позаботится обо мне.

– Ох, Анна! – Его голос сорвался, и он резко отдернул руку.

Конечно, он знал, как все будет. Мой отец обладал мудростью, которой не было у меня, и он знал, что я пребываю в иллюзии и глубоко заблуждаюсь, но я была молода и влюблена до безумия. Я искренне верила, что ты тоже в меня влюблен.

Ты вернулся из Франции, но прошла целая неделя, прежде чем ты собрался мне написать. Все это время отец не давал мне покоя, преисполнившись твердых намерений устроить мой брак с Амвросием Родом. Да, твердил он изо дня в день, все еще можно устроить. На таком маленьком сроке никто и не скажет, что я в положении, однако со свадьбой надо поторопиться. Но я отказывалась его слушать.

Наконец я получила записку – пару строчек, начертанных твоим идеальным изящным почерком, который так любила, – с приглашением встретиться в королевском саду в столь ранний утренний час, что к тому времени еще не проснется никто из дворцовых слуг. Ты велел мне пройти через поле лаванды и ждать тебя у шелковицы, чьи ягоды еще не успели созреть.

Как я любила месяц июль, летнюю пору на севере, когда даже в полночь солнце стоит высоко на лазурном небе. Мое влюбленное сердце замирало от радостного предвкушения, когда я вышла тайком из отцовского дома, закутавшись в плащ с капюшоном, скрывавшим все, кроме глаз. Я прошла по вонючему переулку, стуча по брусчатке подошвами деревянных башмаков, защищавших от грязи мои нарядные шевровые туфли, добралась до королевских садов и полной грудью вдохнула свежий воздух, благоухающий ароматами самых разных цветов. Теперь я бежала, словно паря над землей, безмерно радуясь мысли, что нахожусь на пороге новой жизни с тобой рядом.

Тебя еще не было под шелковицей, и я с нетерпением ждала, когда ты придешь. Вокруг гудели пчелы, в воздухе разливалось густое утреннее тепло. Наконец ты пришел, но не бросился в мои объятия, как я ожидала. Ты приблизился медленно, словно с опаской, и моя уверенность пошатнулась, поскольку я явственно ощутила, что все стало не так, как раньше. Ты сам стал другим. Исчезла золотая серьга, исчезли алые чулки и золотой парчовый камзол. Ты был одет во все черное, с черной же шляпой на голове, и мне показалось, что темная туча закрыла солнце на небе.

– Любовь моя… – Я шагнула тебе навстречу, но ты отпрянул.

– Милая Анна Торстейнсдоттер, спасибо, что ты согласилась на эту встречу. – Ты произнес это так сухо, так официально, что я растерялась. Ты смотрел в сторону, словно боялся заглянуть мне в глаза. – Я обязан тебе сообщить, что с этого дня наша связь должна прекратиться. Наши встречи дарили мне истинное наслаждение, но Маргрете ждет ребенка. И я должен о ней позаботиться. Я дал ей слово.

Твои слова разорвали мне сердце.

– Но она тебе не жена, – возразила я. – Ты свободен, мой принц, и волен выбирать…

– Ах, нет, милая Анна, в этом выборе я не свободен. – Ты покачал головой. – Я должен служить примером для подданных. И мы оба знаем, что я не могу взять тебя во дворец и представить ко двору, ведь ты не знатного рода.

Я застыла от потрясения и задрожала в ознобе, хотя на улице было тепло.

– У тебя впереди целая жизнь, моя милая Анна. – Ты наконец посмотрел на меня. – Муж, подходящий тебе по сословию и равенству рода. Твоя собственная семья. Ты еще будешь мне благодарна, что я отпускаю тебя на свободу. Но я – птица в клетке, и так будет всегда.

– Но, мой принц, я люблю тебя…

Ты поднял руку, не давая мне договорить.

– Ты слишком юная, чтобы понять ту любовь, которая меня связывает с Маргрете. Между нами все было иначе. Я дал тебе воспитание чувств, а ты с благодарностью принимала мою науку.

Я попятилась, задыхаясь от горечи и обиды.

– Я принес тебе подарок. – Ты достал из кармана тонкую золотую цепочку с кулоном. Крошечным черным крестом. – Это оникс. Я нашел его в Риме.

Ты протянул мне цепочку с крестом, и я взяла ее онемевшей рукой.

– Черный, как твои волосы. – Ты покачал головой с таким горестным видом, словно это я отвергала твою любовь. – Носи его и молись о прощении.

Я так и держала цепочку в руке, ведь ты даже не соизволил надеть ее мне на шею.

Потом ты ушел от меня сквозь зеленую дымку королевских садов. Над лавандовым полем порхали бабочки, и я задыхалась от сладкого аромата цветов, благоухания нашей несбывшейся любви.

Мне хотелось швырнуть этот крест тебе вслед, но я лишь упала в траву на колени, и меня вырвало прямо на корни шелковицы.

Что теперь делать? Паника билась в груди, словно птица в клетке из ребер.

Трясущимися руками я подняла крест повыше. Черный оникс сверкал на свету, словно панцирь жука. Я отдавала тебе всю себя на протяжении четырех лет, и наградой мне стал один крошечный крестик. Я невольно подумала обо всех драгоценностях, которые видела на Маргрете Папе, но для меня у тебя не нашлось ни единого рубина или сапфира.

Но у меня оставался еще один дар от тебя. Твой ребенок, которого я носила под сердцем. Плод нашей любви, о котором ты никогда не узнаешь.

Глава 26

Ингеборга

Дни и ночи слились в сплошную студеную тьму. Холод пронизывал каждую клеточку закоченевшего тела Ингеборги, когда она лежала, свернувшись калачиком, под ворохом оленьих шкур между матерью и Марен. В их темнице не зажигали огня, и воздух был жгучим, как заледеневшее на морозе железо. Они прижимались друг к другу, одно исстрадавшееся существо с тремя измученными сердцами. Их терзал голод. Один раз в день стражники приносили ведро воды из крепостного колодца. Вода была мутной и склизкой, совсем не похожей на чистую свежую воду из их деревенского колодца. Но вода есть вода, и они все равно ее пили, с личинками, грязью и всем остальным. Второе ведро у них был отхожим. Но им пока что не дали возможности его опорожнить, и в тесной камере стояла густая едкая вонь. Из еды им давали только жидкий бульон на рыбьих костях, такой соленый, что Ингеборге казалось, будто она глотает морскую воду. Ее постоянно тошнило.

Даже Марен стала дерганой и раздражительной. Она призналась Ингеборге, что у нее скоро начнутся кро́ви, и как прикажете обходиться без тряпок?!

Мать непрестанно рыдала, тоскуя по Генриху Браше. Ингеборга не помнила, чтобы она так убивалась по мужу. Когда отец не вернулся из плавания, мать не проронила ни единой слезинки. А из-за этого мужчины, который, как Сигри наверняка известно, никогда не будет принадлежать ей, она чуть ли не выла, ломая руки, и лила горькие слезы, словно влюбленная девчонка. А Ингеборге приходилось ее утешать.

И было еще что-то странное. В остановившемся взгляде матери, в ее плотно сжатых зубах, в неловких движениях – в том, как неустойчиво и неуклюже она поднималась на ноги, чтобы размять затекшее тело. Они пробыли в разлуке всего лишь месяц, но мать разительно переменилась: словно сбросила внешнюю оболочку, открыв беззащитную сердцевину. Теперь она прижималась к Ингеборге и спрашивала надтреснутым шепотом, есть ли у них хоть какая-то надежда.

Ингеборга часто думала о Зари, саамском мальчишке. Но даже если ему удалось благополучно добраться до своего поселения и рассказать матери обо всем, что случилось, все равно они с Элли ничем им не помогут. Ингеборга пыталась найти вход в тоннель, ведущий из ведьминой ямы, но тот был завален тяжелыми камнями, сдвинуть которые было ей не по силам.

Прошло три дня – или, может, четыре, кто его разберет? – в замочной скважине вновь повернулся ключ. Но на этот раз к ним вошел не солдат с бульоном или водой. Луч фонаря высветил из темноты жесткое лицо судьи Локхарта.

В крошечной камере его исполинская фигура казалась еще грознее и чудовищнее, чем обычно. Ему пришлось сильно пригнуться, чтобы не удариться головой о низкую притолоку. Следом за ним в ведьмину яму вошла фру Род, осторожно ступая по грязному полу и прижимая к носу платок.

При виде ее брезгливой гримасы Ингеборгу взяло зло. Ей самой бы понравилось спать рядом с ведром собственных испражнений?

– Смердит, как в отцовском свинарнике, – заметил Локхарт, явно довольный таким положением дел.

– У них не выносят поганое ведро? – спросила фру Род.

– Солдаты не станут к нему прикасаться. Они опасаются ведьмы.

Фру Род неодобрительно цокнула языком.

– Ее вина еще не доказана, судья Локхарт. Нельзя ли девочкам выйти с ведром и вылить за стену его содержимое?

Локхарт окликнул своих солдат, ждавших снаружи, и отдал им приказ. Ингеборге с Марен велели вынести отхожее ведро, опорожнить его и вернуться. Взявшись за ручку тяжелого переполненного ведра, Ингеборга с трудом поборола приступ тошноты. Но ей сразу же стало легче, как только они с Марен вышли на свежий воздух, в котором кружились редкие снежинки.

Они подняли ведро по ступенькам на вершину стены и выплеснули его содержимое через парапет. Бурая жижа упала на чистый снег за пределами крепости омерзительным темным пятном. Впрочем, начавшийся снегопад уже скоро укроет его новым слоем густой белизны.

Девушки запрокинули головы и высунули языки, ловя ртом снежинки.

– Как приятно почувствовать вкус чистого снега!

И вправду приятно, подумала Ингеборга. Снежинки касались ее грязной кожи так нежно и ласково, что у нее защемило сердце.

Сопровождавший их стражник начал терять терпение. Ежась от холода и притопывая замерзшими ногами, он подтолкнул обеих к двери в ведьмину яму.

– Смотри, Ингеборга. – Марен указала на небо над крепостью, где среди хлопьев снега кружила черная ворона, оглашая окрестности хриплым пронзительным карканьем. – Наверное, это одна из нас. Зовет наших сестер.

– Тише, – шикнула на нее Ингеборга. Разговорчики Марен доведут их до беды. Прямиком на костер. Но в глубине души ей хотелось надеяться, что Марен права.

Вернувшись в темницу, они сразу почувствовали угрозу, витавшую в воздухе.

Мать Ингеборги вжималась в грязную стену, над ней нависал Локхарт, а между ними стояла фру Род, держа Библию в вытянутых руках и тыча ею в лицо судьи.

– Не забывайте о Слове Божьем, Локхарт, – с жаром проговорила фру Род. – И о законах нашего королевства.

– Губернатор велел вам добиться от ведьмы признания, но ваши усилия не увенчались успехом. Пора применять более действенный метод, – прорычал Локхарт.

В его руке что-то блеснуло. Сердце Ингеборги сжалось от ужаса.

– Законы Датского королевства запрещают пытать женщину, обвиненную в колдовстве! Она должна добровольно признаться, – сказала фру Род.

Локхарт помахал у нее перед носом пыточным инструментом.

– Вы лучше не суйтесь куда не следует, а то я и вас познакомлю со своим пальцеломом, – пригрозил Локхарт, и фру Род вздрогнула при виде похожей на ржавчину крови, засохшей на металлическом приспособлении. – Здесь, на Вардё, свои законы.

В памяти Ингеборги всплыла непрошеная картина: искалеченные пальцы Элли.

Фру Род шумно втянула в себя воздух.

– Это и мое дело тоже, поскольку я действую по поручению губернатора.

– И действуете весьма непродуктивно! Ведьма ни в чем не призналась. Так что теперь мой черед. Уйди с дороги, женщина! – рыкнул Локхарт на фру Род, но та не сдвинулась с места.

– Ее нельзя трогать, – проговорила она так тихо, что Ингеборга едва расслышала ее слова. – Эта женщина носит под сердцем дитя.

Ингеборга потрясенно отпрянула и наткнулась на Марен, стоявшую у нее за спиной.

– Откуда ты знаешь? – сердито спросил Локхарт.

– Да вы посмотрите на нее!

Все это время мать Ингеборги сидела, скорчившись под оленьими шкурами, и тихо всхлипывала от страха. Фру Род склонилась над ней и бережно сняла шкуру с ее поникших плеч.

У Ингеборги перехватило дыхание. Как же она не заметила раньше?! Ведь все на виду. На животе матери выпирал небольшой бугорок, заметно натягивая ткань платья.

– Может быть, здесь на севере свои законы, но вряд ли они разрешают подвергать пыткам женщину, что вынашивает дитя.

Локхарт побагровел от ярости.

– И на костер ее тоже нельзя, – продолжала фру Род, гневно глядя на судью.

– Но ведьма – вдова! – негодующе произнес Локхарт. – Значит, она согрешила с дьяволом…

– Нет! Это неправда! – выпалила Ингеборга. – Мама, скажи им!

Но мать Ингеборги в отчаянии сползла по стене, ее лицо было мокрым от слез.

Локхарт обернулся к Ингеборге и Марен и посмотрел на них так, словно и вовсе забыл, что их отправляли наружу с отхожим ведром.

– Ну, раз нельзя допросить мать, будем допрашивать дочь, – сказал он, потрясая кулаком с зажатым в нем пальцеломом.

– Ни в коем случае, судья! – заявила фру Род таким властным тоном, что Локхарт опешил и опустил кулаки. – Они еще дети, как вы видите сами.

– Я вижу вполне взрослых женщин.

Фру Род подошла к Ингеборге и Марен.

– Сколько вам лет, девочки? – спросила она под яростным взглядом судьи.

– Мне шестнадцать, – ответила Ингеборга, глядя на мать поверх плеча фру Род.

– А тебе? – Женщина повернулась к Марен, и Ингеборга заметила, как пристально она смотрит на ее смуглую кожу и непокорные черные волосы, в беспорядке рассыпанные по плечам.

– Мне тоже шестнадцать. Я высокая для своих лет, – дерзко проговорила Марен. – Пошла ростом в отца.

– А кто твой отец? – тихо спросила фру Род.

– Хороший вопрос, – сказала Марен, довольная, как кошка, собравшаяся лакать кровь. – Этого никто не знает. Хотя некоторые говорят, что он был варварийским пиратом и Князем тьмы восточных морей.

Что она делает?

Локхарт шагнул к Марен и уставился на нее свирепым взглядом.

– Черная и внутри, и снаружи, – сказал он и плюнул ей под ноги.

Они все стояли так близко друг к другу, что Ингеборга затаила дыхание и прижалась к боку Марен, но все ее внимание было сосредоточено только на матери. Беременной от Генриха Браше. Но так ли это ужасно? Фру Род права. Возможно, это спасет Сигри жизнь. Но Ингеборга все равно ощущала, как в груди у нее разгорается гнев. Мать отдала всю себя Генриху Браше и при этом совершенно забросила собственных дочерей.

Локхарт сунул фонарь в руки фру Род и вышел из ведьминой ямы.

Ингеборга приблизилась к матери и потянула ту за рукав.

– Мама, мама, почему ты мне не сказала? – Ее голос звенел от обиды.

– Я надеялась, – прошептала в ответ мать. – Надеялась, что Генрих придет…

– Тебе никто не поверит, – печально проговорила фру Род. – Они скажут, что это ребенок от дьявола. И сочтут доказательством, подтверждающим твою вину, Сигри Сигвальдсдоттер.

– Но это неправда! – горячо возразила Ингеборга, хотя ее мать хранила молчание.

– Я принесла вам немного флатбрёда и соленой селедки из моего собственного пайка. – Фру Род достала из-под плаща несколько пресных лепешек и маленький глиняный горшочек с селедкой. – И засахаренного миндаля. – Она вынула из кармана горстку орехов и протянула их Марен на раскрытой ладони с такой опаской, словно кормила дикого зверя.

Марен схватила один орех и сунула его в рот.

– Попробуй, Ингеборга, – сказала она.

Ингеборга тоже взяла орех. Она никогда в жизни не ела ничего вкуснее. Пока они угощались, фру Род неприкаянно ходила кругами по их тесной темнице.

– Я пришла прочитать вместе с вами молитвы, – сказала она.

Марен уселась на корточки и принялась слизывать сахар с последнего миндального ореха, прежде чем отправить его в рот.

– Что-то я не вижу на вас пасторского одеяния, фру Род, – сказала она. – Давайте оставим молитвы. Хотите послушать сказку?

Фру Род на секунду задумалась в нерешительности. Ее жемчужные серьги мерцали в свете фонаря, как две капли лунного света. Ингеборга подумала, что сейчас она примется укорять Марен, заставит их всех встать на колени. Но она лишь вздохнула.

– Ну, ладно. Рассказывай свою сказку, Марен Олафсдоттер.

Ингеборга тоже присела на корточки рядом с Марен. Ее удивило, что фру Род согласилась выслушать Марен. В голове у той жили тролли, разбойники, колдуны и сам дьявол. Но это был ненастоящий, вымышленный мир.

Мать наконец перестала рыдать и принялась скорбно жевать селедку.

– Прости меня, Ингеборга, – сдавленно прошептала она.

Но Ингеборга молча отвернулась. Мать предала и ее, и Кирстен. Предала все, что было им дорого. Их семью. В голове всплыли воспоминания об отце. Ингеборга стиснула зубы.

Элли говорила, что духи умерших живут среди нас в своем собственном мире, невидимом для живых. В этом мире вдоволь еды, и нет страданий и боли. Ингеборга хотела бы в это поверить, но, как ни старалась, все равно не могла представить себе Акселя и отца в царстве духов. Здесь, в ведьминой яме, не было ни воздуха, ни света, ни пространства для каких-то иных, лучших миров. Только смрадная грязная темница для падших женщин.

Она смахнула слезы стыда, выступившие при одной только мысли о том, что подумал бы о матери ее покойный отец. Может быть, он вовсе не утонул. Может быть, он уплыл в дальние дали за пределами горя своей жены, а теперь просто не может вернуться?

Марен взяла Ингеборгу за руку и ободряюще ее сжала.

– Эту историю я слышала от саамов, – проговорила она, одарив подругу теплым сочувственным взглядом.

Ингеборга по-прежнему слышала тихие всхлипы матери и шелест юбок фру Род, когда та подошла ближе, чтобы послушать историю, но все звуки исчезли, как только Марен начала свой рассказ. Ее слова будто сплели вокруг них небольшой кокон тепла и уюта, перенесли их в другой мир, где можно на миг позабыть обо всех горестях и страданиях.

– Это случилось на видде[19] весной, когда снега больше всего, а дневное небо румянится розовым и ярко-оранжевым светом, – начала Марен. – Однажды разбойники напали на стойбище богатой саамской вдовы и двух ее дочерей. Разбойники связали вдову, а девчонкам велели присматривать за стадом оленей. Когда мать уводили, она вложила в руку старшей дочери мешочек с перьями и что-то шепнула младшей. На самом деле вдова была настоящей колдуньей и передала волшебное заклинание своим дочерям. Разбойники – злые, жестокие люди – привязали женщину к скале, где она дрожала от холода всю ночь напролет. Ее дочери оставались снаружи, присматривая за оленями, пока сами разбойники сидели в богатом лавву вдовы и опустошали ее запасы оленьего мяса и молока. У них был с собой эль, и они напились допьяна. Каждый раз, когда кто-то из них выходил помочиться, он всячески глумился над девочками. Разбойникам показалось забавным заплести девочкам косы и связать их друг с другом за волосы, чтобы они не могли отойти друг от друга. Однако злым людям было невдомек, что это придало девчонкам еще больше сил, потому что теперь они двигались как одно существо, как единое целое, слитое из двух половинок.

Марен подхватила длинную прядь волос Ингеборги и принялась разглаживать ее пальцами. Ингеборга закрыла глаза, продолжая слушать рассказ.

– Когда разбойники улеглись спать, девочки пообещали, что разбудят их, если волки придут за оленями, ведь они сами слабые и безоружные, и не смогут отбиться от голодных волков без подмоги.

Марен расчесала волосы Ингеборги руками и начала заплетать ей косу.

– Дождавшись, когда разбойники уснут, девочки обратились за помощью к главному оленю, вожаку стада, их опекуну и защитнику. Своими могучими рогами он перерезал веревки, которыми разбойники привязали их мать к скале, и она вырвалась на свободу. Колдунья-вдова превратилась в орла и воспарила в ночное небо. Потом девочки закричали – якобы на стадо напали волки, – а сами открыли мешочек с перьями и произнесли волшебные слова, которым их научила мать. Перья вмиг превратились в снежинки, и, когда разбойники выбежали из лавву, их закружила лютая метель, не давая ни видеть, ни слышать, так что они даже не понимали, в какой стороне были девочки и олени.

Ловкие руки Марен закончили свое дело, и тугая коса мягко легла Ингеборге на спину.

– Олень-вожак опустился на землю перед двумя девочками, и они вместе забрались к нему на спину, навеки связанные друг с другом своими косами. Они умчались на запад, и над ними кружила их мать-орлица. А разбойники замерзли насмерть.

Марен радостно хлопнула в ладоши, закончив рассказ.

– Кто поведал тебе эту сказку? – спросила фру Род, пристально глядя то на Марен, то на Ингеборгу.

– Здесь, на севере, это известная сказка, – ответила Марен датчанке.

Но Ингеборга никогда раньше не слышала эту историю. Ей понравилась мысль о двух сестрах, связанных воедино, но она никогда не смогла бы представить себя и Кирстен как одно целое. Где сейчас ее младшая сестренка? Она молилась, чтобы у нее все было хорошо, но сердце грыз червь сомнения, от которого становилось муторно на душе. Нельзя было бросать Кирстен одну.

Глава 27

Анна

Мое превращение из любовницы принца в добропорядочную супругу врача произошло в течение одной недели. После нашей встречи в королевском саду я вернулась домой и легла в постель. Запахи уличной сточной канавы проникали в распахнутое окно, но я даже не потрудилась его закрыть. Мать не понимала, что со мной происходит и отчего я так страдаю, но отец обо всем догадался и незамедлительно принял меры. Он не счел нужным спрашивать меня о моих собственных предпочтениях, поскольку, с его точки зрения, мое поведение исключало возможность выбора. Я должна выйти замуж, причем как можно скорее, чтобы у моего мужа не возникло ни малейших сомнений относительно отцовства будущего ребенка.

Я носила под сердцем твое дитя. При одной только мысли об этом следовало испытывать ужас или по меньшей мере стыд, но я возблагодарила судьбу, что у меня будет этот ребенок, а значит, какая-то частичка тебя останется со мной навсегда. Лишь эта мысль помогала мне справляться с болью в разбитом сердце, болью брошенной возлюбленной.

Мне неведомо, какая договоренность была у отца с Амвросием Родом. Меня в это не посвящали. Я знаю только одно: уже через неделю мы с Амвросием обвенчались в церкви Святого Петра, неподалеку от университета, где преподавал мой отец. У него были очень хорошие связи в академических кругах, и, вероятно, поэтому Амвросий получил весьма завидную должность в Латинской школе в Бергене. Через несколько дней мы сели на корабль в Норвегию и уехали из Копенгагена на далекую западную окраину твоего королевства.

Помню, как в день своей свадьбы в конце июля 1638 года я – уже не девица на выданье, а молодая жена – стояла на ступенях церкви Святого Петра и смотрела на родной Копенгаген. Глядя на зеленые крыши высоких башен твоего Розенборгского замка, я думала о тебе и задавалась вопросом, вспоминаешь ли ты обо мне. Наверное, нет. Скорее всего, я была для тебя лишь кратковременным эпизодом из прошлой жизни, а теперь у тебя началась новая жизнь с Маргрете Папе и вашим будущим ребенком.

На протяжении многих лет я изо всех сил старалась полюбить своего мужа. В Амвросии Роде было много хорошего и достойного любви: его увлеченность наукой, его необычные и интересные идеи. Он был (и наверняка до сих пор остается) горячим поклонником учения Парацельса, швейцарского алхимика и врача. Амвросий верил в пророческую силу снов и собственную способность к предсказанию будущего. Смею предположить, что если бы я, будучи женщиной, высказала подобную позицию, меня бы заклеймили как еретичку или, чего доброго, ведьму. Но моему мужу, дворянину и не столь одаренному лекарю, как я сама, не грозило общественное порицание. И что самое приятное: Амвросий позволял мне читать и собирать книги. Именно я познакомила его с многочисленными теологами и учениями протестантской доктрины. Полагаю, ты не одобрил бы некоторые из собранных мною текстов, но мы с мужем всегда оставались верны лютеранской вере, в чем я готова поклясться своей душой.

В Бергене у меня была хорошая жизнь. Муж ежедневно советовался со мной, и я вносила немалый вклад в его работу как врача и ученого.

Наряду с новой должностью он получил дом в бергенском районе Сандвикен, а вместе с домом – земельный участок. Когда я предложила разбить на участке ботанический сад, Амвросий воспринял эту идею с радостью, и мне было поручено разработать проект и выбрать растения для посадок. Это был самый ценный подарок, который сделал мне муж за все годы нашей супружеской жизни; поистине, никакое количество драгоценностей не сравнится с той радостью, что дарил мне наш сад. Как болит мое сердце, когда я размышляю о нем теперь. Хорошо ли Амвросий заботится о растениях? У нас было двое садовников, но я не уверена, что Амвросий дает им указания так же четко и ясно, как делала я сама.

И почему он мне не пишет?

Мне больно думать о муже, потому что в итоге он меня предал.

Лучше я вспомню о первых неделях моей новой жизни в качестве молодой жены в Бергене осенью 1638 года. Я стала хозяйкой в собственном доме, и, хотя мне тогда было только двадцать три года, я без труда справилась с этой ролью. Я наняла трех служанок, трех замечательных женщин. Сидсель обладала поистине выдающимися талантами в области домоводства, и вместе с Кёрсти готовила для нас еду, следила за чистотой в доме и организовывала еженедельные походы в прачечную. Хеге, моя третья служанка, была одаренной швеей. Я же сама так и не выучилась управляться с иглой и вообще не имела склонности к женскому рукоделию, к раздражению моей матери. На чердаке нашего бергенского дома стоял большой ткацкий станок, и именно там, в мастерской, Хеге проводила почти все свое время: ткала, пряла шерсть, вязала, штопала или шила. Она также имела немалый талант к вышиванию.

При трех умелых служанках у меня было достаточно времени для изучения растений. Я уже многому научилась под руководством отца и почерпнула немало знаний из медицинских трактатов известных врачей, братьев Бартолин и других. В Бергене я беседовала с рыночными торговками об использовании трав и прочих растений, советовалась с аптекарем и таким образом начала изучать свойства растений, связанные со знаками зодиака. Это очень заинтересовало Амвросия, поскольку он был ярым приверженцем учения о планетарных движениях. Я прочитала все, что сумела найти по ботанике, и вскорости обнаружила, что подвергаю сомнению некоторые медицинские истины, которые мне передал мой отец.

Мне и раньше казалось, что кровопускание лишь ослабляет больных и отнюдь не способствует выздоровлению, и, когда я увидела, как Сидсель использует травы в кулинарии, я поняла, что отвары и вытяжки из растений можно использовать не только для врачевания, но и для укрепления сил пациентов. Ведь для скорейшего выздоровления необходимо восстановить равновесие в организме, верно? У меня были сомнения, ибо кто я такая, чтобы противоречить учению стольких великих людей? Тем не менее я отложила книги и засела на кухне, дотошно расспрашивая Сидсель о ее знаниях в области трав. Эти знания были поистине энциклопедическими, и я спросила, где она всему этому научилась, ведь она не умеет ни читать, ни писать.

– Я всему научилась от матери, госпожа, – ответила она. – И от бабки.

Мысль об опыте врачевания, передаваемом из поколения в поколение от матери к дочери, стала для меня откровением и придала уверенности: значит, знания о целительстве доступны не только ученым мужам. Ухватившись за слова Сидсель, я принялась экспериментировать с лекарственными растениями и записывать результаты экспериментов.

Ах, мой король, я вновь унеслась мыслями вдаль, потерявшись в счастливых воспоминаниях о прошлом, о тех прекрасных годах, что я провела в изучении целебных растений и создании лучшего во всей Норвегии сада с аптекарским огородом.

В первые месяцы в Бергене я постоянно думала о тебе – да и как же иначе, ведь во мне рос твой ребенок! Прямо сейчас мне вспоминается счастливая сцена, как Хеге вышивает мое красное платье зеленой нитью, и я примеряю его, медленно и осторожно поворачиваясь кругом, и держу руки на раздавшейся талии, полная радостного предвкушения будущего материнства.

Наверняка ты уже задаешься вопросом: Что стало с этим ребенком? Да, ты знаешь меня как бездетную женщину, так где же твой отпрыск?

Мне еще предстояло поделиться с Амвросием новостью, что я жду ребенка. Каждую ночь я с готовностью исполняла супружеский долг, чтобы у мужа не возникло ни малейших сомнений, чей это ребенок. Когда он родится якобы раньше срока, я скажу, что он поспешил появиться на свет, и так ему было предсказано звездами.

Но заготовленная мною ложь так и не пригодилась.

Был месяц сентябрь. Прохладный воздух и пасмурный свет проникали в открытое окно нашей супружеской спальни. Я проснулась в холодном поту, дрожа от озноба даже под одеялом, и почти сразу поняла: что-то неладно. Амвросий уже встал и ушел в свою Латинскую школу, что было единственной спасительной благодатью.

Низ живота свело спазмом, боль была нестерпимой. Я сделала глубокий вдох и прикоснулась к себе внизу. Потом поднесла руки к лицу и увидела на них кровь.

Что я почувствовала в ту минуту?

Меня раздирали самые противоречивые чувства. Мне отчаянно не хотелось терять этого ребенка, и в то же время я понимала, что без него моя жизнь станет намного проще. Я молода, впереди у нас с мужем еще много лет. У нас с ним будут другие дети. Но именно эта мысль доводила меня до слез, ведь теперь я была замужем за человеком, которого не любила. Каким бы славным и добрым ни был Амвросий, я его не любила.

Только служанки знали о том, что за три первых месяца замужней жизни у меня не было месячных. Только они знали, каким обильным было мое сентябрьское кровотечение и что именно исторгало из себя мое тело. Сидсель заварила мне чай из корня окопника, подслащенного медом, а Хеге уложила меня в постель.

Амвросий так ничего и не понял, поскольку не желал знать о месячных кровях своей жены.

Вот так, под звон церковных колоколов, отбивавших десятый, а после одиннадцатый час утра, я потеряла твоего ребенка. Когда из меня хлынула кровь, когда из глаз потекли слезы, когда мое чрево содрогнулось в муках, и жизнь, которую мы с тобой зародили во мне, умерла, вместе с ней умерла и надежда, что мы когда-нибудь будем вместе.

Я думала, что мне никогда больше не ощутить твоих прикосновений.

Глава 28

Ингеборга

Когда привезли остальных, в крепости царил мрак. Mørketiden, зимние месяцы. Солнце скрылось в полярную ночь и не появится над горизонтом еще много недель. Ингеборгу отправили к колодцу одну. Сколько дней она провела в темноте? Сложно сказать, но за время ее заточения в ведьминой яме на улице выпало столько снега, что солдатам пришлось вырыть канаву от двери до колодца.

Она прошла по снежной канаве; водянисто-зеленый свет создавал ощущение, что она оказалась под водой. Весь двор крепости был завален высокими сугробами, похожими на огромные белые дюны, что поднимались до самой крыши барака, где жила фру Род.

Снег падал то прямо, то наискосок, покалывал кожу крошечными кристалликами льда, забивался в ресницы, покрывал белыми хлопьями оленью шкуру, в которую куталась Ингеборга. Как ей хотелось упасть в мягкий снег, погрузиться в забвение и исчезнуть!

Вечно темное небо. Ингеборга знала, что сейчас ночь, только по звону церковного колокола и мерцанию Полярной звезды высоко над головой. Она дошла до колодца, почти по пояс в снегу, и взялась за деревянную палку, чтобы пробить корку льда.

Наполнив ведро ледяной водой, она уже собиралась идти обратно, как вдруг с громким скрежетом распахнулись крепостные ворота. Во двор въехала вереница из трех запряженных оленями саней. Под звон колокольчиков на оленьих упряжках солдаты выбежали из казармы и построились неровным рядком.

Первыми санями правил судья Локхарт. Под ворохом шкур у него за спиной виднелась сгорбленная, закованная в цепи фигура. Локхарт приказал солдатам выгрузить пленницу из первых саней, и еще одну пленницу – из вторых.

С третьих саней спустился сам губернатор Орнинг с худенькой бледной девушкой. Ингеборга подумала, что это, наверное, его жена. Закутанный в меха губернатор был похож на огромного косматого медведя, а его супруга – на крошечную робкую мышку.

В тех же третьих санях сидели еще двое, и, когда снегопад ненадолго унялся, Ингеборга придвинулась ближе и с изумлением узнала дородную тушу пастора Якобсена, а рядом с ним – Кирстен. Она застыла на месте, выронив ведро. Сердце бешено заколотилось в груди.

Ее младшая сестра сидела, прижавшись к толстому пастору. Ее лицо раскраснелось от холода и страха. Ингеборге хотелось окликнуть Кирстен, но она промолчала, прекрасно зная – губернатор ее услышит и велит избить только за то, что она посмела подать голос. Ей оставалось лишь ждать. Время покажет, что будет дальше.

Когда закованных в цепи пленниц стащили с саней, Локхарт поднял фонарь, освещая их лица. Теперь Ингеборга увидела, кто это был: Сёльве, дрожащая, бледная как полотно, ослепленная светом, и вдова Крёг, которая гордо выпрямилась во весь рост, насколько это было возможно без помощи клюки.

Участившееся дыхание Ингеборги вырывалось у нее изо рта рваными, паническими облачками. Ни Сёльве, ни вдова Крёг не разглядели ее в темноте.

Локхарт прошел через двор и постучал в дверь барака. Фру Род вышла наружу мгновенно, словно стояла за дверью и ждала этого стука. Закутанная в меховую накидку, она подошла к губернатору, пряча руки в теплую муфту и увязая в глубоком снегу. Губернатор стоял, задумчиво дергая себя за кончик седой бороды, и улыбался жестокой холодной улыбкой. Его юная жена уже скрылась в замке.

Ингеборга придвинулась еще ближе, не сводя глаз с сестры. Кирстен сидела, вцепившись в бортик саней, и испуганно озиралась по сторонам. Ингеборгу она не заметила.

Ингеборга напрягла слух, пытаясь расслышать, что говорит губернатор.

– Фру Род, сопроводите новых заключенных в ведьмину яму и все-таки постарайтесь их убедить в необходимости чистосердечного признания, – сказал он датчанке.

– Да, ваша честь, – отозвалась она, склонив голову.

– Надеюсь, вы меня не подведете. Вам известно, чем это чревато, – добавил он, угрожающе понизив голос.

Ингеборга увидела, какое воздействие его слова оказали на Анну Род: она вся напряглась, в ее глазах мелькнул страх и, как подумалось Ингеборге, жгучая неприязнь.

Губернатор обратился к пастору Якобсену, который стоял рядом с ним, пыхтя и притопывая ногами:

– Пастор Якобсен, помогите фру Род позаботиться о душах этих проклятых женщин.

– А что будет с девочкой? – спросил пастор.

– Посажу ее в ведьмину яму вместе со всеми, – сказал Локхарт.

У Ингеборги упало сердце. Ей так хотелось обнять сестренку. Так хотелось, чтобы она была рядом. И в то же время совсем не хотелось, чтобы Кирстен пришлось испытать на себе ужасы смрадной и темной ведьминой ямы, кишащей крысами. Кирстен будет страшно.

– Это явно неподходящее место для такой юной девочки, – заметила фру Род.

Губернатор на секунду задумался.

– Ее мать-ведьма вполне может ее запугать, чтобы она не сказала нам правду. Стало быть, лучше держать их порознь. Забирайте девчонку к себе, фру Род.

Анна Род позвала Хельвиг, которая вышла наружу, зябко кутаясь в тонкую шаль.

– Меня очень интересуют рассказы этой младшей Иверсдоттер, – произнес губернатор, обращаясь к фру Род. – Слушайте, запоминайте и передавайте мне все, что она говорит.

Ингеборга не на шутку встревожилась. Что могла рассказать Кирстен? Ей вспомнились слова сестры: Я тоже видела маму с дьяволом, Ингеборга. В точности, как говорит фру Браше.

Ее охватил липкий ужас. Надо предупредить сестренку.

– Кирстен! – Увязая в снегу, она бросилась к младшей сестре и протянула к ней руки. – Кирстен, держи язык за зубами!

Один из солдат схватил Ингеборгу со спины и повалил на землю.

Теперь Кирстен ее увидела.

– Инге! Инге! Мне сказали, что мама – ведьма!

– Нет, она не…

Грубая ладонь Локхарта зажала ей рот. Потом он поднял ее за шкирку и потащил прочь. Хельвиг взяла Кирстен за руку и повела в барак Анны Род.

– Ингеборга! – Голос Кирстен звенел от страха. – Они убили Захарию! Сказали, что она мой фамильяр. Но она меня любила!

Ингеборга пыталась вырваться из рук Локхарта, но он швырнул ее на колени.

– Поднимай свое ведро, ведьмино отродье, наполняй и возвращайся обратно в яму. К остальным ведьмам.

Его слова жгли как клеймо. Ведьмино отродье. Ее мать никакая не ведьма, и она сама тоже не ведьма. Но возражать было бессмысленно. Ингеборга подняла голову и увидела потрясенные, остекленевшие глаза Сёльве и изможденное лицо вдовы Крёг, наблюдавшей за ней.

Трясущимися руками она подхватила ведро и опустила его в колодец. Горячие слезы кололи ей глаза. Хельвиг уже увела Кирстен в барак фру Род. Один солдат остался присматривать за Ингеборгой, а второй вместе с Локхартом потащил Сёльве и вдову Крёг по снежному проходу, ведущему в ведьмину яму. Следом за ними ковылял тучный пастор Якобсен. Самой последней шла фру Род с высоко поднятой головой.

Теперь в крошечной камере будет тесниться пять узниц из деревень Эккерё и Андерсби. Грудь Ингеборги снова сдавило от паники. Она видела, каким жестокими и голодными стали глаза губернатора, когда он приказал фру Род добиться от них признания.

Но она, Ингеборга Иверсдоттер, была старшей дочерью, смекалистой и находчивой. Она всегда находила выход. Отец часто ей говорил, что она нигде не пропадет. Она чинила его старые рыболовные сети так умело и ладно, что они служили ему еще год. Собирала огромные охапки съедобных водорослей. Находила лучший участок болота с самым сухим торфом. Ингеборга всегда продолжала бороться и искать самое лучшее, что только можно найти, в то время как ее мать, отец, брат и сестра были готовы смириться и обойтись тем, что есть. Ингеборга никогда не сдавалась. Не то что отец.

Но сейчас она растерялась и не знала, что делать. Они оказались в глубокой яме, и она совершенно не представляла, как им выбираться.

Глава 29

Анна

Губернатор и судья Локхарт привезли в крепость двух захваченных ведьм с полуострова Варангер. С ними прибыл деревенский священник, пастор Якобсен. Мне не удалось добиться признания от Сигри Сигвальдсдоттер, что отнюдь не обрадовало губернатора Орнинга, как не обрадовал и тот факт, что она носит ребенка, поскольку ее положение защищало Сигри от жестокого обращения, равно как и от костра.

– Она утверждает, что это ребенок от Генриха Браше, но отец отослал его в Берген, – сказала я губернатору в первую ночь после его возвращения. – Может быть, мы дождемся, когда он вернется и подтвердит или же опровергнет ее слова?

Когда губернатор призвал меня в замок, мы как раз собирались садиться за стол. Я ушла, оставив Хельвиг кормить эту девочку, Кирстен Иверсдоттер, жидким рыбьим бульоном. Скользя по обледенелому снегу в своих башмаках на деревянной подошве, я представляла, с каким недовольством встретит меня губернатор. У меня в животе урчало от голода, сердце сжималось от страха. Мне совсем не хотелось идти к губернатору Орнингу, когда он пребывал в таком скверном расположении духа.

Мой первый допрос ведьм с Варангера не увенчался успехом. Мне не удалось получить никаких ценных сведений, не говоря уже о признании вины. Сгорбленная старуха с серыми космами и большой бородавкой на подбородке выглядела как настоящая ведьма. Меня пугает старческая седина, и каждый вечер я тщательно проверяю свои черные волосы на предмет новых седых волосков, которые сразу выдергиваю. Старая карга, именуемая вдовой Крёг, отказалась со мной говорить и не произнесла ни единого слова.

Вторая женщина, Сёльве Нильсдоттер, оказалась двоюродной сестрой Сигри Сигвальдсдоттер, а также тетей смуглой девушки Марен.

Как только Сёльве Нильсдоттер увидела свою сестру и племянницу, она разразилась тирадой гневных и резких слов в адрес обеих за то, что они на нее донесли.

– Я ни в чем не призналась, – ответила Сигри со слезами на глазах.

Потом Сёльве заметила ее выпирающий живот и разразилась новым шквалом проклятий.

– Видишь, что ты наделала, Сигри! – сказала она. – Я тебя предупреждала, а теперь нас всех бросили в темницу. Из-за тебя пострадали твои же дочери!

– Кирстен тоже? – спросила Сигри, прищурившись.

Старшая дочь Сигри, Ингеборга, вошла в ведьмину яму с ведром воды.

– Ее поместили в бараке с фру Род, – сказала она, поставив ведро на пол.

– Я позабочусь о ней, как о собственной дочери, – сказала я.

Сигри потрясенно умолкла, видимо, пытаясь осмыслить услышанное. Ее младшую девочку тоже забрали в крепость! Однако реакция заключенной оказалась совсем не такой, какую я ожидала.

– Эта гадкая девчонка наверняка нагородит вранья с три короба! – пронзительно выкрикнула она.

Я перестала испытывать жалость к этой женщине. Что же это за мать, если она с такой злостью говорит о своем собственном ребенке?!

– Это ты виновата. – Сигри обернулась к Марен. – Ты забила глупую голову Кирстен своими выдумками и сказками о троллях.

– Это не выдумки… – начала было Марен, но тут в разговор вмешался пастор Якобсен и велел всем замолчать.

– На колени, – строго проворил он. – Помолимся Господу, и пусть Он наставит вас говорить правду фру Род.

Он одарил меня холодным, неприветливым взглядом, поскольку явно не одобрял моего участия в этом деле. Но я уже поняла, что он собой представляет, по тем немногим словам, которыми мы обменялись по дороге сюда. Пастор Якобсен не отличался большим умом. Он был из тех усердных, но бесталанных служителей Божьих, которым попросту не дано вдохновлять своих ближних и зажигать их сердца любовью к Богу. И тут поневоле задаешься вопросом: точно ли он справляется со своими обязанностями пастыря душ, если кто-то из его паствы сбился с пути истинного?

После молитвы женщины были еще менее склонны со мной говорить, поскольку вмешательство пастора Якобсена наполнило их сердца предчувствием неминуемой гибели. Они были измучены долгой и трудной дорогой с полуострова Варангер. Мне не хотелось терзать их еще больше.

И вот теперь я стояла в огромной столовой в губернаторском доме и смотрела, как сам губернатор расправляется с блюдом жареного тюленьего мяса. Его губы лоснились от жира, по бороде текло масло. Густой аромат мяса кружил мне голову, мой рот переполнялся слюной, но меня не пригласили ни отобедать с компанией, ни даже присесть у огня. Очевидно, предел благодарности губернатора за спасение жизни его жены был исчерпан.

Пока я говорила, все взгляды были устремлены на меня: холодный взгляд губернатора Орнинга, жесткий – Локхарта, неприязненный – пастора Якобсена и робкий, мятущийся взгляд юной жены губернатора, взволнованно ерзающей на стуле.

– Об этом не может быть и речи, – заявил губернатор в ответ на мое предложение дождаться возвращения Генриха Браше из Бергена. – Фру Браше утверждает, что видела обвиняемую с дьяволом, и дала письменные показания. Также у нас есть показания купца Браше о его потопленном корабле. Кроме того… – Губернатор сделал паузу, чтобы положить себе на тарелку жареную перепелку. – У нас будет свидетельство этой девчонки, Кирстен Иверсдоттер, – закончил он, хрустя крошечными перепелиными косточками. – Она мне сообщила, что видела свою мать с дьяволом, подтверждая тем самым слова фру Браше. Ваша задача – проследить, чтобы она не изменила свои показания. – Губернатор выразительно посмотрел на меня.

– Приговор матери следует отложить до тех пор, пока не родится ребенок…

Губернатор раздраженно отмахнулся.

– Дьявольский выродок, – прошипел Локхарт с лютой ненавистью на лице.

Я слышала тяжелое дыхание судьи. Он пыхтел, как злой цепной пес, ждущий, когда его спустят с цепи.

– Нам нужны признания двух других женщин, Сёльве Нильсдоттер и вдовы Крёг.

– Почему их обвиняют в колдовстве, господин губернатор? – осмелилась спросить я.

Мне ответил пастор Якобсен:

– Сёльве Нильсдоттер пьет чересчур много эля, что не пристало порядочной женщине. И наливает его другим женщинам, даже юным девицам, а вдобавок поощряет их к пляскам.

Он помедлил для пущего эффекта, но меня это не проняло.

– И что? – спросила я ледяным тоном.

Пастор явно разволновался.

– Люди видели, как она поднималась на гору, где встретилась с дьяволом.

– Как я понимаю, она была среди ведьм, которые вместе с Сигри Сигвальдсдоттер потопили корабль купца Браше, – добавил губернатор.

– А в чем обвиняют старуху? – спросила я.

– Вдова Крёг потакала безбожным пляскам в канун праздника середины лета, а колдовскому ремеслу ее обучила саамка по имени Элли, – сказал пастор Якобсен. – Фру Браше видела, как вдова взяла у саамской колдуньи рыбу, от которой потом заболела. Из чего следует, что вдова Крёг была заражена колдовством.

– Я убежден, что саамка Элли и вдова Крёг тоже причастны к погодному колдовству, поднявшему бурю, что потопила корабль купца Браше вместе с командой и грузом, – заключил губернатор Орнинг.

– Надо снова поймать эту Элли, – нахмурился Локхарт. – Все злодеяния на полуострове Варангер происходят с ее подачи.

– Как вы видите сами, фру Род, у нас достаточно доказательств вины этих ведьм, но мне нужны их признания и имена других ворожей, затаившихся на полуострове, – сказал губернатор, угощаясь еще одной перепелкой. – Разъясните этим двум женщинам, каковы будут последствия, если они не признаются сами. – Он замолчал и выплюнул на пол несколько птичьих костей. – За них возьмется судья Локхарт, а он умеет вести допрос. Его методы безотказны.

– Нет, Кристофер. Не надо!

Фру Орнинг была такой тихой, что я почти и забыла, что она тоже присутствует за столом. Но теперь она смотрела на мужчин с искренним ужасом в глазах, оспины на ее бледном лице вздулись и покраснели.

Губернатор Орнинг прикоснулся к руке жены.

– Они злые ведьмы, Элиза. Они прокляли нашего сына.

В глазах Элизы блестели слезы, но она не сказала ни слова, лишь убрала руку из-под ладони мужа и склонилась над своей тарелкой с нетронутой с едой.

Я тоже пришла в ужас при мысли о пытках, но мое положение было крайне опасным, и мне следовало соблюдать осторожность, выражая протест.

– А что будет с девушками, Ингеборгой и Марен? – спросила я. – Возможно, их следует отделить от старших женщин? В ведьминой яме нет места для всех.

Я подумала о пяти узницах, теснящихся в холодной тюремной хижине, где едва хватало места для одного человека, не говоря уже о пятерых. Сигри, Сёльве и вдову Крёг, похоже уже не спасти, но для девушек еще есть надежда, и я могла бы постараться очистить их души и вернуть обеих к нашему доброму Господу.

– Марен Олафсдоттер наверняка уже проклята, – сказал губернатор. – Мы применим шотландский метод Локхарта: не дадим ведьмам спать в течение шести дней. Если никто из них не признается, вы, фру Род, заберете к себе двух девчонок. Пусть пока будут с вами и с младшей, а Локхарт тем временем займется старшими ведьмами, чтобы уж наверняка вырвать у них признание. – Он вытер жирные губы салфеткой и улыбнулся. – Суд состоится в конце зимы, и я жду, что вы сумеете разговорить этих девушек, и они скажут правду обо всем колдовстве на полуострове Варангер.

– Да, господин губернатор. – Я поклонилась ему, но мое сердце болезненно сжалось. Всем трем девочкам – Марен, Ингеборге и Кирстен – угрожала смертельная опасность. Нужно было успеть спасти их до суда.

Глава 30

Ингеборга

Фру Род разгладила свои юбки из синего шелка, затем подняла голову и сказала:

– Я действую по распоряжению достопочтенного губернатора Орнинга, а значит, по воле самого короля. Я призываю вас сделать чистосердечное признание. – Она помедлила и облизнула тонкие губы. – Вы, женщины Варангера, оказались в темнице не просто так, и вам прекрасно об этом известно. Нет смысла пытаться утаить вину, все равно она будет раскрыта.

Вдова Крёг вызывающе вскинула подбородок и проговорила, глядя прямо в глаза фру Род:

– Как вам не стыдно, фру Род. Вы сами женщина и так легко осуждаете других женщин.

– Подумайте о вечном проклятии, – ответила Анна Род, и ее щеки вспыхнули алым румянцем. – Если вы не признаетесь, ваши души отправятся прямиком в ад.

– Женщина, травящая других женщин, – она хуже любого мужчины. – Голос вдовы Крёг был глухим от ярости.

Фру Род отвернулась от вдовы Крёг и обратилась к дрожащей Сёльве:

– Ты поддалась искушению дьявола и соблазнилась его пустыми посулами лучшей жизни.

Сёльве подняла на нее умоляющий взгляд.

– Пожалуйста… Мои мальчики остались совсем одни. Я не сделала ничего плохого. Прошу вас…

Ингеборга наблюдала за датчанкой, которая словно не слышала Сёльве.

– Ты впала в грех жадности, вместо того чтобы подчиниться воле Божьей и принять эту земную жизнь с ее трудностями и заботами, – назидательно проговорила она. – Ты отринула Господа, и теперь ты за это поплатишься.

– Я не зналась с дьяволом, – заявила Сёльве. – Я не ведьма.

В свете фонаря, зажатого в руке фру Род, Ингеборга разглядела мелкие бисеринки пота у нее на лбу. Хотя в камере было холодно, так что от дыхания шел пар, щеки фру Род пылали, словно от жара. Ей не хочется этого делать, подумала Ингеборга. Несмотря на суровые наставления, датчанке явно не нравилось, что ей поручили вести эту беседу.

– Послушай меня все, – прошептала фру Род. – Вас не отпустят домой.

– Но вы обещали, что мы подождем возвращения Генриха, – сказала мать Ингеборги.

– Я не в том положении, чтобы давать обещания, – нахмурилась фру Род. – Будем молиться, чтобы он вернулся до суда.

При слове «суд» у Ингеборги упало сердце.

Сёльве в ужасе вскрикнула:

– Нет, нет, меня не за что судить! Я никогда не имела дел с дьяволом!

Фру Род покачала головой, ее серьги – две лунные капли – сверкнули в свете фонаря.

– Есть еще и другие ведьмы. Их нужно найти и поймать, – резко проговорила она.

– Какие ведьмы? – спросила Сёльве, дико озираясь по сторонам.

Ингеборга заметила, как пристально Марен смотрит на датчанку. Вся настороженная и застывшая, будто кошка, готовая наброситься на добычу.

– Саамка Элли, – сказал фру Род. – Кто-нибудь из вас знает, где ее найти?

Женщины покачали головами.

– Если вы ничего не скажете мне, вас отправят к судье Локхарту. – Фру Род снова облизнула губы, на этот раз нервно. – У него другие методы допроса. Например, дыба. Это страшно и больно. Я хочу избавить вас от страданий.

Ингеборга вся напряглась. Значит, есть вещи гораздо хуже, чем железные винты, которые Локхарт называет своими верными пальцеломами.

Сёльве задрожала, на ее бледном лице отразился ужас. Мать Ингеборги потрясенно застыла, и лишь вдова Крёг решительно покачала головой. Ее густые седые волосы напоминали встопорщенный гребень совиных перьев. Она произнесла очень медленно и очень четко:

– Я не стану никого оговаривать. Ни себя, ни других. Мы не ведьмы.

После ухода фру Род к ним приставили солдата, который не давал им спать. На крюках в потолочных балках развесили семь фонарей, что горели денно и нощно. Если кто-то из узниц засыпал, солдат бил ее палкой. Удары были болезненными, но боль в сердцах измученных женщин, запертых без вины в ведьминой яме, была в сто раз хуже.

Со временем обвинения матери Ингеборги в адрес Кирстен стали все более яростными.

– Непутевая гадкая девчонка. Наверняка прибежала тайком к губернатору и рассказала ему всякие небылицы!

– Мама, это неправда! Она такая же узница, как и мы! – Ингеборга защищала сестру, хотя сама опасалась, что у Кирстен и вправду может возникнуть желание разукрасить их унылую деревенскую жизнь живописными выдумками.

Сёльве, со своей стороны, непрестанно попрекала Марен за то, что ее мать была ведьмой, и проклинала тот день, когда Марен заявилась к ней в дом и принесла беду. Или же поносила Сигри, называя ее бесстыжей шлюхой; на что Сигри отвечала, что, в отличие от муженька Сёльве, ее собственный муж никогда ее не бил и не насиловал. От этих слов Сёльве бесилась еще сильнее и ругала сестрицу на чем свет стоит.

И лишь строгий выговор от вдовы Крёг заставил двух сестер замолчать.

– В том, что случилось, ничьей вины нет, – заявила она.

– А где же ведьмы на Варангере? – тихо спросила Ингеборга.

Вдова Крёг прикоснулась к ее руке. Пальцы старухи были холодными, как сосульки.

– В нашей деревне нет ведьм, Ингеборга, но дьявол и впрямь существует. Посмотри в глаза тех, кто нас обвиняет, и он будет там.

Несмотря на эти слова, Ингеборга уже начала думать, что вдова Крёг и есть настоящая ведьма, ведь она не выказывала ни малейшего страха. Марен с вдовой Крёг сидели тесно прижавшись друг к другу, обмениваясь историями. Может, они обе ведьмы? От переживаний и страха у Ингеборги болела голова, желудок сводило от голода, и все тело ныло от стужи.

Больше всего на свете ей хотелось вернуться в прошлое, когда рядом был Аксель. Боль от потери обрушилась на нее, как свирепая буря, пронеслась через сердце, опустошила изнутри. Ингеборга свернулась калачиком и превратилась в сплошной комок горя.

Когда она подняла голову, фонари все так же горели, отбрасывая причудливые тени на грязные стены ведьминой ямы. Тени складывались в очертания дьявола. На голове – высокая шляпа, сквозь нее пробиваются рога, на руках – когти, на ногах – копыта. Ингеборга ущипнула себя так сильно, что содрала кожу до крови.

Чтобы не заснуть и спастись от ударов солдатской палки, они рассказывали друг другу истории. Марен – о ворчливых, но добрых троллях и умных и храбрых саамских девушках, а вдова Крёг – о старой религии.

Слушая эти истории, узницы прекращали браниться и прижимались теснее друг к другу.

– Эти предания я слышала от своей бабушки, – проговорила вполголоса вдова Крёг. – А моя бабушка – от ее бабушки. – Она почесала морщинистый подбородок, заросший тонкими белыми волосками. Ее лицо стало задумчивым, взгляд – мечтательным и печальным. – Все мои дети разъехались по четырем сторонам света, и я рада, что две мои дочери теперь живут далеко от Варангера. – Она тяжко вздохнула. – Но они, наверное, уже и не помнят этих историй.

– Мы их запомним, – пообещала Марен.

Вдова кивнула, благодарная за понимание.

– Прежде чем Господь Всемогущий пришел в наши норвежские земли, задолго до рождения Иисуса Христа… – начала она шепотом, хотя солдат все равно слышал каждое слово. – Миром правили другие боги и богини. В центре мироздания стоял исполинский ясень Иггдрасиль, великое древо жизни. Его верхушка касалась небес, а корни спускались в глубины ада. В его могучих ветвях обитали боги и богини, эльфы, гномы и тролли. У подножия Иггдрасиля змеились три корня: один уходил в Асгард, где жили самые главные боги, другой – в страну инеистых великанов, а третий – в царство мертвых.

Сигри положила голову на плечо Ингеборги, и та погладила ее по волосам, словно мать была ее ребенком. В сердце Ингеборги уже не осталось горечи и злости: несмотря на позорный поступок матери, она все равно ее очень любила. Ингеборга закрыла глаза и представила, как Иггдрасиль, древо жизни, прорастает сквозь твердый пол ведьминой ямы, проламывает потолок, пробивается через склад пушечных ядер, разрывает ветвями дерновую крышу и устремляется к небу.

Вдова Крёг была не такой искусной рассказчицей, как Марен, но Ингеборгу все равно завораживали ее истории о старой религии. В них было добро и зло, но ни единого упоминания о дьяволе. Слушая легенду о трех матерях, Ингеборга увидела свой мир в ином свете. Она вспомнила, что говорил Зари о саамских богах. Саамы верят, что боги и богини пребывают повсюду. Их почитают, временами боятся, но они всегда рядом, они всегда здесь.

А вдруг мирозданием правит отнюдь не Господь, сущий на небесах?

От одной только мысли о такой страшной ереси у нее затряслись руки. Она сжала ладони и попыталась взмолиться Господу о прощении, но вместо молитвенных слов у нее в голове возник образ трех матерей, Урд, Верданди и Скульд, плетущих ее судьбу у подножия великого древа жизни, ясеня Иггдрасиля.

Заберите меня на ту сторону Биврёста, горящего светом радужного моста из рассказов вдовы Крёг. Заберите меня с этой несчастной земли к себе в Асгард, царство богов, умоляла она в своем сердце. Если зажмуриться посильнее и хорошенько сосредоточиться, иногда ей мерещилось радужное сияние волшебного моста из древних преданий. Но на той стороне ее ждали не родные и близкие люди и даже не древние скандинавские боги, а, к ее изумлению, Элли, поющая йойк, и Зари, бьющий в шаманский бубен.

Среди стонов, рыданий и кашля узниц ведьминой ямы Ингеборга цеплялась за эти призрачные звуки: мелодию йойка и глухой стук бубна. В сердце теплилась крошечная надежда, упрямое нежелание верить, что все потеряно.

Глава 31

Анна

Двадцать пять лет супружеской жизни стали для меня непрестанной войной, изнурительной и тяжелой. Я сражалась не с мужем: Амвросий никогда меня не обижал и ни разу не поднял на меня руку. Нет, мой король, я сражалась с собственной плотью, с собственным телом, не подчинявшимся моей воле.

Мое тело, истекавшее кровью, рвущееся изнутри, причиняло мне столько страданий и мук – и я проигрывала битву за битвой. Я мечтала о сыне, но Бог не дал нам с Амвросием сыновей.

Время от времени до меня доходили известия об успехах твоего сына, которого родила для тебя Маргрете Папе. Чего стоило одно его имя – Ульрик Фредерик Гюлленлёве – ты объявил во всеуслышание, что он внебрачный сын короля Дании – Гюлленлёве, золотой лев – и тем самым оказал великую честь его матери, баронессе Папе! Я слышала о возвышении твоего сына среди копенгагенской знати, о его выдающемся воинском мастерстве, о его подвигах в сражении при Нюборге, ставших поистине легендарными. В какой-то мере я себя чувствовала причастной к его истории, и едва слышный голос у меня в голове часто шептал: Ульрик Фредерик Гюлленлёве мог быть твоим сыном, Анна, а ты сама стала бы баронессой, как его мать.

Но моя жизнь, пусть и безбедная, проходила в более скромных кругах, и сейчас этому я рада; опыт жизни среди простого народа Бергена приблизил меня к пониманию несправедливости нашего мира. Когда-то ты искренне интересовался благосостоянием своих подданных, но мне кажется, мой король, ты давно позабыл о своем долге правителя, укрывшись щитом абсолютной монархии, не ограниченной никакими законами, обязательными для народа. Но как долго еще сможешь ты отбиваться от тех, кто ищет правды и справедливости? Всех несогласных не сошлешь на Вардё.

Я была женой врача и ходила среди простых горожан по мощеным улицам Бергена. Я расспрашивала местных женщин о лекарственных свойствах растений, на лесистых холмах вокруг города я своими руками собирала корни и семена и сажала их в нашем саду.

Я видела, как борются за выживание бедняки, уязвимые для любой легкой болезни. На пристани и на рыбном рынке сидели безногие или безрукие нищие – в прошлом солдаты, сражавшиеся за тебя, – с искалеченными телами и опустошенными душами. Несмотря на все трудности и невзгоды, я ни разу не слышала, чтобы кто-то из рыбаков, торговцев, пекарей или служанок говорил о своем короле с горечью и неприязнью. Нет, мой король, простой люд всегда относился к тебе только с преданностью и любовью. Слова возмущения против тебя я слышала исключительно в высших кругах, и моя кровь кипела от гнева, когда я наблюдала, как эти аристократы во главе с наместником Тролле поднимают налоги и крадут сотни риксдалеров у народа и у тебя, мой король. Но ты все знаешь сам, ведь я неоднократно писала тебе об этом. Пусть ты ни разу мне не ответил.

Я не теряла надежды стать матерью, хотя после потери нашего шестого ребенка Амвросий сам стал умолять меня остановиться.

– Анна, ты не переживешь еще одну беременность, – сказал он.

– Так говорят звезды? Мне суждено умереть в родах?

– Нет. – Его голос дрогнул и надломился. – Но мы похоронили уже стольких детей. Они все рождаются мертвыми. – У него по щекам потекли слезы, и это меня разозлило.

Как он посмел плакать в то время, как я так геройски стремлюсь исполнить свое женское предназначение и подарить ему сына, ведь у любого мужчины должен быть наследник.

– У нас будет сын, Амвросий. Даже если мне сужено умереть в родах, у тебя будет сын.

Эти слова шли от самого сердца, поверь.

Как я страдала все эти годы, когда рождались мертвые дети или беременности прерывались на малом сроке, кровь хлестала потоком, боль терзала меня изнутри, и мое бедное сердце разрывалось снова и снова. Неужели мой грех с тобой был настолько велик, что Бог навсегда отказал мне в радости материнства? Бывали моменты, когда в лихорадке преждевременных родов я скрипела зубами в муках и отчаянии – и явственно видела, как за мной наблюдает Князь тьмы. Он стоял в углу моей спальни и с вожделением смотрел на мое самое сокровенное место, что разверзалось окровавленной раной. Ждал, когда мертвый младенец выскользнет наружу, некрещеный и беззащитный, чтобы подхватить его и забрать к себе в ад.

Сколько потерянных душ! Сколько боли!

А потом, мой король, наступила счастливейшая пора моей жизни.

В апреле 1646-го, за два года до твоего восшествия на датский престол, я вновь забеременела. Большой мир был охвачен волнениями, дворяне и короли сражались друг с другом по всей Европе, но в моем маленьком мире наконец воцарился покой, ребенок оставался во мне, закрепившись в утробе, и незадолго до того дня, когда мы узнали о смерти твоего брата, наследного принца, я родила дочь. Живую девочку. Мы назвали ее Кристиной в честь твоего брата.

Кристина. Стоит мне закрыть глаза, задержать дыхание и как следует сосредоточиться, я почти явственно чувствую младенческий запах моей малышки и переношусь из унылого тюремного барака на Вардё в мой бергенский дом. Вот она я, счастливая мать, держу на руках свою девочку. Вдыхаю запах ее макушки, глажу ее по мягким рыжим волосам, и мое сердце переполняется нежностью.

– У нас есть дочь, – сказала я мужу, и мой голос дрожал от восторга.

Амвросий мне улыбнулся.

– Анна, ты чудо!

Я еще никогда не ощущала такого счастья, как в тот день в объятиях мужа, с нашей новорожденной девочкой на руках.

Кристина. Она была таким милым младенцем: всегда улыбалась и очаровывала всех и каждого. Мои служанки чуть не разругались, пока спорили, кто из них знает лучшую кормилицу для малышки, но я отвергла все их предложения, потому что решила, что буду кормить свою дочку сама. Не для того я страдала эти восемь бесплодных лет, чтобы мой ребенок пил молоко из чьей-то чужой груди. Мое решение повергло в шок всех домочадцев, включая Амвросия, но я была непреклонна.

Я до сих пор помню свои ощущения от кормления грудью: мягкие рывки в сосках, изливающих молоко, тянущее подергивание в животе, словно нас с дочерью все еще соединяет невидимая пуповина. Хеге сидела со мной и вязала одеяльца для малышки – так много одеял! – ее глаза светились от радости за меня. Как мои служанки любили меня и мою девочку! Сидсель целыми днями пекла для меня плюшки с корицей и сахаром, потому что, как ей казалось, я слишком уж исхудала, а Кёрсти готовила целебные тонизирующие отвары, чтобы предотвратить внутриутробные воспаления и придать мне сил.

Первый год жизни Кристины прошел под сенью любви и заботы этих трех замечательных женщин, но Амвросий превратился в тень. Он приходил и подолгу сидел со мной и Кристиной, но с наступлением ночи предпочитал удаляться в отдельную опочивальню и спать спокойно вдали от младенческих криков.

В три года Кристина стала еще более очаровательной. Помню, как она ковыляла вверх-вниз по лестницам, вцепившись крошечными кулачками в мои юбки. Или в юбки Хеге, Сидсель или Кёрсти. У нее была нежная, молочно-белая кожа, кудрявые рыжие волосы и голубые глаза, ясные, как летнее небо. Лицом она вовсе не походила ни на меня, ни на Амвросия. Муж утверждал, что она похожа на его сестру, с россыпью ярких веснушек на носу. Я пересчитала эти веснушки, и их оказалось ровно двадцать пять штук. Двадцать пять маленьких рыжих звездочек. Каждый вечер я рассказывала своей девочке истории о младенце Иисусе, и, когда она засыпала у меня на руках, я неустанно благодарила Господа Бога за посланное мне счастье.

К восьми годам Кристина носилась по дому маленьким ураганом, но делала это бесшумно, как дым. В отличие от нас с Амвросием она была тихим ребенком, но постоянно прислушивалась ко всему, что происходило вокруг, и как будто впитывала своими большими голубыми глазами каждое крошечное событие. Она наблюдала за Сидсель и Кёрсти на кухне, училась готовить целебные настойки и отвары, а когда я просила ее принести из сада какую-нибудь траву или листик, она знала, что именно нужно найти и для чего оно надобно.

Я так гордилась своей красивой и умной дочерью, и теперь меня часто тревожит мысль, не гордыня ли стала причиной моей погибели.

Кристина росла, ей требовалось новое платье; кроме того, я хотела, чтобы с моей девочки написали миниатюрный портрет, и, хотя это было отнюдь не дешевое удовольствие, Амвросий со мной согласился, ведь он любил Кристину не меньше, чем я.

В тот день, когда нам доставили посылку из гавани, шел сильный дождь. Сидсель развернула мокрую бумагу и достала отрез изумрудной парчовой ткани. Я захлопала в ладоши от восторга, представив, как будет выглядеть моя рыжеволосая Кристина в нарядном платье из этой материи. Настоящей принцессой.

Хеге тоже захлопала в ладоши и сразу же принялась за работу. Вместе с Сидсель она развернула ткань и повесила ее сушиться у кухонного очага. От влажной материи валил пар, наполняя нашу бергенскую кухню мускусным ароматом далеких земель, ведь я заказала парчу прямо из Амстердама, и мне говорили, что ее доставили из города Алжира в Северной Африке.

Когда мы с Кристиной вернулись с рыбного рынка, Хеге сказала, что уже можно провести примерку. Это было поистине волнующее событие: первая примерка ткани к фигуре для первого взрослого платья. Кристина радостно приплясывала на месте, а Хеге уговаривала ее стоять смирно, иначе она уколет ее булавкой.

Именно эти мгновения я перебираю в уме в своих самых мрачных, самых тоскливых думах. Меня мучают страшные подозрения, что причиной всему, что случилось потом, была эта посылка из Амстердама, эта проклятая ткань, которую я добыла ценой стольких усилий из любви к своей дочери.

Глава 32

Ингеборга

Судья Локхарт раскачивал фонарь взад-вперед, и у Ингеборги кружилась голова. Глаза резало так, словно в них сыпанули песком. В горле пересохло, и эта сухость не проходила, сколько ни пей ледяной воды из ведра. Сколько дней им не давали спать? Даже для северных женщин, привыкших к неумолимому свету летних ночей, это было тяжелое испытание.

Сёльве то и дело впадала в беспамятство, ее всю трясло от усталости. От прежней веселой и дерзкой Сёльве Нильсдоттер из Андерсби не осталось и следа.

Словно почуяв, что она – самая слабая духом из всех пятерых, Локхарт направил все свое внимание на нее.

– Скажи-ка мне правду обо всех гнусных делах, которые ты совершила против добрых и набожных христиан Варангера.

Он продолжал раскачивать фонарь у нее перед носом.

– Я невиновна, – произнесла Сёльве дрожащим голосом. – Прошу вас… Мои мальчики… Мне надо вернуться к моим сыновьям.

Локхарт рассмеялся жестоким смехом.

– Сначала признайся в своей причастности к погодному колдовству, Сёльве Нильсдоттер. – Он ткнул Сёльве палкой, когда ее голова склонилась на грудь. – Купец Браше видел вас в облике птиц. – Он указал на мать Ингеборги: – Она была белой голубкой, старая карга – белым лебедем, саамка Элли – чайкой, а ты – ржанкой, Сёльве Нильсдоттер. Вы вчетвером наложили заклятие на корабль купца Браше, и он затонул вместе со всеми, кто был на борту. – Судья Локхарт опасно прищурился.

В голове Ингеборги царило смятение. Как купец Браше распознал в птицах женщин, и уж тем более ведьм?

Но судья был уверен в своей правоте и так разъярился, что принялся бить Сёльве палкой, а та продолжала твердить о своей невиновности.

– Кар, кар, кар! – Марен вскочила на ноги и закружилась по тесной камере, раскинув руки, как крылья. – Тебе бы тоже понравилось быть птицей, судья Локхарт! – заявила она. Ингеборга изумленно уставилась на нее. – Это единственные мгновения, когда мы по-настоящему свободны. Когда мы поднимаемся ввысь, над людскими грехами и грязью. Когда мы парим в небесах.

Локхарт угрожающе шагнул к ней, но она не перестала его подначивать.

– Мы воспаряем к луне, ловим звезды, ныряем в море и нисходим в подземные царства, – сказала Марен. – Да, в моей птичьей сущности и заключается сладость свободы.

– Значит, ты утверждаешь, девчонка, что умеешь превращаться в птицу? – глухо проговорил Локхарт, и его глаза потемнели.

– Конечно умею, – кивнула Марен. – Но только я, они – нет. – Она широко взмахнула рукой. – Ведь нельзя выбрать, в кого превратиться. Нет, твоя птица сама выбирает тебя. – Она застыла на месте и прижала руки к сердцу. – Вот он, вороний блеск у меня в глазах, когда я смотрю с высоты на лед, сковавший воду в колодце. И поднимаясь над крепостью, я вижу все вороньими глазами. – Она рассмеялась. – Я прикасаюсь к лицу и вместо носа чувствую клюв, холодный и твердый на ощупь. Я поднимаю голову к небу, ищу своих сестер-ворон и зову их. Кар, кар, кар!

Она подошла к Локхарту, хлопая руками, и только тогда Ингеборга поняла, что делает Марен. На лице у судьи застыло выражение неприкрытого страха. Никакие мольбы о пощаде не тронули бы его ожесточенное сердце, но Марен в облике птицы взъерошила свои перья и приготовилась обрушить на него проклятие, и это заставило Локхарта прекратить мучить узниц. Он стоял открыв рот и смотрел на Марен так, словно она и впрямь обернулась большой черной вороной.

– Ворона живет в моем сердце и превращает мое тело в птицу, – сказала ему Марен. – Я развожу руки в стороны, раздвигаю пальцы и смотрю, как растут черные перья. Да, это больно, судья Локхарт. Каждое перо пронзает мне кожу, туго натянутую и горящую. Мое тело сжимается. Я становлюсь все меньше и меньше. Мои чувства обострены, зрение широко и бесконечно, и я могу быть свободной, когда захочу.

Глаза Марен сверкнули, и Ингеборге стало за нее страшно. Ей хотелось прижать Марен к себе, заставить ее замолчать. Чем больше она говорила, тем вернее обрекала себя на погибель. Но Марен, кажется, ничего не боялась. Она подошла почти вплотную к ошеломленному судье, и, может быть, он и вправду увидел большую черную птицу с пронзительным взглядом.

– Это я, судья Локхарт, сижу на карнизе твоей сторожки, заглядываю в окно и жду случая, чтобы добраться до тебя, – продолжала Марен. – Это я сидела на мачте того корабля, что привез тебя на наш остров. Меня послал сюда Князь тьмы, и он охотится за тобой. – Она разразилась диким хохотом и снова принялась кружить на камере. – Кар, кар, кар!

Наконец судья пришел в себя и проревел, точно взбешенный зверь:

– Довольно!

Но он не ударил Марен и не стал продолжать свой жестокий допрос. Он приказал сопровождавшему его солдату погасить фонари.

– Пусть эти ведьмы сидят в темноте, где им самое место.

Благословенная темнота. Все пять узниц рухнули как подкошенные, растянулись на грязном холодном полу и провалились в блаженное забытье сна.

Глава 33

Анна

Да, мой король, я сейчас вспоминаю 1654 год, когда на Норвегию обрушилась Великая чума и повергла в ужас и панику всех и каждого, будь он хоть знатного, хоть низкого происхождения. «Дьявольская чума» была неизбирательной и жестокой, и никто из нас не имел гарантированной защиты от ее зверского аппетита к смерти.

В нашем бергенском доме первой заболела Сидсель. У нее резко поднялась температура, и этот жар было ничем не унять. Мы с Кёрсти ухаживали за ней, как могли. Я поила ее йенским сиропом из горечавки, а Кёрсти охлаждала горящее тело Сидсель холодными примочками. Когда Амвросий вернется домой из Латинской школы, нам уже не придется ему объяснять, что случилось. Все и так ясно. Мы с Кёрсти в ужасе наблюдали, как на шее Сидсель набухает черный бубон, и еще один – в подмышке. Я прокалила на сковороде измельченный корень белой лилии, смешала его со свиным салом и мазала этой мазью набухшие бубоны, чтобы они прорвались, выпустив гной, но все было тщетно.

Бедняжка Сидсель. Она кричала и звала свою мать, ее глаза были дикими от страха, но прямо в тот же день ее не стало. Она сгорела буквально за считаные часы.

– Надо как можно плотнее завернуть ее в саван и позвать людей, чтобы ее забрали, – наставляла я Кёрсти, которая стояла, обхватив себя руками за плечи, с выражением полнейшего ужаса на лице. – А потом надо окурить весь дом розмарином.

– Теперь нас запрут в доме? – спросила Кёрсти дрожащим голосом. – Заколотят окна и двери? Мы обречены?

– Нет, мы ничего им не скажем. Амвросий засвидетельствует, что она умерла от лихорадки, – сказала я и с бешено колотящимся сердцем помчалась наверх – убедиться, что с Кристиной все хорошо.

Моя дочь была в мастерской с Хеге, училась работать на ткацком станке. Я замерла на пороге и наблюдала за ней, только диву даваясь, как искусно и ловко она управляется с нитками. Они обе выглядели бодрыми и здоровыми, хотя Хеге потрясенно застыла, когда я ей сказала, что Сидсель умерла.

– Она еще утром была здорова, – сказала Хеге, перекрестившись.

Я не стала говорить, от чего умерла Сидсель. Просто молча схватила отрез изумрудной парчи, привезенной из Амстердама. Вернувшись на кухню, я бросила ткань в огонь. Кёрсти изумленно на меня уставилась. Я не знала, как ей объяснить, что меня беспокоит происхождение этой материи и что лучше бы не держать ее в доме.

Когда вечером Амвросий вернулся домой, он очень встревожился, но совершенно не удивился.

– Я слышал, сегодня три человека умерли от чумы. Она будет распространяться стремительно. Нужно немедленно уехать из города вместе с Кристиной, – сказал он. – Я уже договорился и снял для нас комнаты в Хаттеберге, на островной ферме Розенкранцев. Там мы будем в безопасности от моровой язвы.

– А как же Хеге и Кёрсти?

– Они останутся в Бергене, – твердо проговорил Амвросий. – Мы не можем взять их с собой, Анна. На ферме есть свои слуги. Нам нельзя рисковать.

– Амвросий, мы не можем их бросить. Мы за них отвечаем.

– Анна, чума пронесется по Бергену, как пожар. Прежде всего мы должны думать о нашей Кристине, а значит, нам нужно как можно скорее уехать из города.

Ради дочери я была готова предать Хеге и Кёрсти, двух дорогих людей, которые прошли вместе со мной через тяжкие годы бесплодия и дарили мне утешение.

Тело Сидсель забрали для погребения, и Амвросий подтвердил, что она скончалась от лихорадки. Мы так туго запеленали ее в саван, что никто не стал осматривать покойную на предмет признаков бубонной чумы. Наблюдая, как ее тело забрасывают на телегу, я вспомнила обо всех моих потерянных детях, и слезы встали у меня в горле тугим комком.

Мы с Амвросием не спали всю ночь, собираясь в дорогу.

Если бы мы не беспокоились о вещах и бежали из зараженного города сразу, возможно, наша история была бы иной.

Следующим утром, когда я закрывала собранные сундуки и готовила дорожную одежду, Кристина пришла ко мне в спальню в ночной рубашке и босиком.

– Иди одеваться, дитя. Нам нужно готовиться к отъезду.

Я обернулась к ней и увидела жаркий румянец у нее на щеках и лихорадочный блеск в глазах. Мое сердце сжалось, словно его сдавил невидимый кулак. Я не закричала только потому, что мне надо было сохранять спокойствие ради нее, моей девочки.

– Мама, – прошептала она. – У меня болит голова.

У меня дрожат руки, и ты сам увидишь, что строчки размыты слезами. Это самое трудное из всех писем, что я написала тебе из ссылки. Я потеряла дочь. Эти три слова исполнены боли и горечи, как и воспоминания о том страшном дне.

Чума пронеслась по Бергену и забрала многих, кого я любила. Мы с Кёрсти и Хеге, как могли, успокаивали нашу девочку и заботились о ней, используя все средства для исцеления, которыми обладали. Мы поили ее йенским сиропом, не обращая внимания на предупреждения Амвросия, который входил в комнату с закрытым лицом и советовал нам отойти от Кристины. Но как мы могли ее бросить? Я не могла допустить, чтобы моя девочка умерла в одиночестве. Мы держали ее горячие руки и рассказывали ей истории о младенце Иисусе. Когда пришло ее время, черные бубоны на маленьком теле раздулись до чудовищных размеров, несмотря на припарки из корня лилии, но голубые глаза оставались такими же яркими, как незабудки под летним солнцем.

Она видела далеко-далеко. Дальше, чем любая смертная душа.

– Мама, младенец Иисус уже здесь, – прошептала она сухими, потрескавшимися губами. – Он со мной.

Когда все закончилось, и у меня из рук вырвали бездыханное тельце Кристины, и рыдающий муж завернул его в саван и отдал могильщикам для погребения, Хеге стало плохо. Кёрсти делала все возможное, чтобы облегчить ее страдания, но моя дорогая Хеге отошла на небеса следом за моей дочерью. Я словно выпала из мира. Пролила ли я слезы по Хеге? Не могу вспомнить, но знаю, что каждый день прикасаюсь к ее вышивке и молюсь за ее добрую душу.

Кёрсти, самая крепкая и практичная из служанок, наварила побольше сиропа из горечавки и листьев лаврового дерева из нашего сада. Она велела мне давать его Амвросию и принимать самой, когда ее не станет. Потом Кёрсти легла в постель и больше не поднялась.

Я ждала своей очереди. Но я не заболела, и Амвросий тоже не заболел. Наш дом, когда-то полный радости и смеха, превратился в обитель смерти.

Когда увезли тела Кёрсти и Хеге, Амвросий принялся меня убеждать, что нам надо как можно скорее уехать в деревню. Все дворяне уже покинули город, а простые люди умирали на улицах; по распоряжению властей дома зараженных наглухо заколачивали, и мы могли оказаться в ловушке. Но я не хотела уезжать. У меня не было желания жить. Я хотела лишь одного: быть с моей девочкой, с моей Кристиной.

Но то была воля Божья, жестокое наказание для нас с Амвросием. Поразмыслив как следует, я пришла к выводу, что Господь ниспослал нам страдания, чтобы мы поняли: наш долг – помогать ближним в беде.

В те мрачные дни в нашем бергенском доме мы прикончили весь йенский сироп, приготовленный Кёрсти. Мы зачерпывали его ложкой и буквально запихивали в себя снадобье. Возможно, именно это спасло нам жизнь; но почему только нам, а не всем остальным?

Я сварила еще больше сиропа. Наполнила все емкости и сосуды, которые нашлись в доме. Горький травянисто-цветочный запах въелся мне в кожу и, наверное, даже в кости.

– Что ты делаешь, Анна? – спросил Амвросий, растирая глаза, покрасневшие от горя и скорби по нашей Кристине. – Я тебя умоляю, жена. – Он протянул ко мне руку. – Нам надо уехать, пока не поздно.

– Нет, – ответила я, как отвечала уже не раз. – Мы останемся в городе и будем помогать людям.

Он посмотрел на меня так, словно не верил своим ушам.

– Мы врачи, и наш долг – ухаживать за больными, – сказала я.

– Но мы умрем, – хрипло прошептал он, и в его глазах мелькнул ужас.

– Значит, мы уже совсем скоро встретимся с нашей дочерью.

Вот тогда он все понял.

– Все говорили, что Кристина была похожа на меня, но это неправда, Анна. Она пошла в мать. – Его голос сорвался, и он смахнул со щеки одинокую слезинку. – Хорошо, Анна, жена моя. Я остаюсь, – тихо произнес он, смирившись с моим решением.

Все сырое холодное лето и мрачную осень 1654 года мы с мужем трудились не покладая рук, ухаживали за больными и умирающими в Бергене. Без устали мы поили детишек йенским сиропом. Тем, у кого уже началась лихорадка, снадобье не помогало, но я начала понимать, что если человек еще не успел заразиться, то горечавка с лавровым листом действует как хорошее средство для профилактики. Я мыла полы в домах бедняков кипяченой водой с березовым щелоком, потому что заметила, что чума не любит чистоты: чем больше я мыла и чистила комнаты, тем больше бергенских бедняков оставалось в живых. Нас называли святыми – лекаря и его жену – за то, что мы не уехали из Бергена и остались лечить больных, брошенных на произвол судьбы, ведь твой наместник Тролле первым сбежал из зараженного города. На самом же деле мои намерения были не столь благородны, ибо я с нетерпением ждала того дня, когда проснусь в сильном жару и с чумными бубонами на теле. Я ждала встречи с Кристиной в следующем мире, где она пребывает среди ангелов, но этот день так и не наступил.

Глава 34

Ингеборга

Из глубины сна Ингеборга услышала тихий стук в стену. Тук. Тук. Тук. И чей-то голос, зовущий ее по имени.

– Ингеборга! Ингеборга Иверсдоттер, где ты?

Легкая тень ее «я» отделилась от тяжести смертельно уставшего тела и разума. Она была сильной и ловкой. Она потянула за деревянную доску. Ее ногти ломались, в пальцы вонзались занозы, но она все-таки выломала эту несчастную доску и выглянула наружу.

И кого же увидела Ингеборга, как не Марен Олафсдоттер?! Как ей удалось выбраться из темницы? Вот она, пляшет на рождественском снегу вместе с Князем тьмы. Он не такой страшный, каким описывает его пастор Якобсен, но и вправду высокий, с блестящими черными волосами, кожей цвета отполированной меди и глазами темно-синими, как раковины морских мидий.

Он кружил Марен в танце, а потом она вдруг подпрыгнула высоко в воздух. Но не приземлилась на снег, а взвилась ввысь. Ингеборга в изумлении наблюдала, как ее руки раскинулись и превратились в два великолепных черных крыла. Как это было красиво!

– Лети со мной! – позвала ее Марен.

Ингеборге хотелось, чтобы все остальные тоже увидели это чудо. Она всех разбудила и показала им дыру в дощатой стене.

– Пойдемте посмотрим, – сказала она, и все вышли наружу, протиснувшись через пролом.

Шел снег, но им не было холодно. Женщины крепко держались за руки. Наконец они стали едины. Они смотрели на парящую в небе ворону Марен. Та приземлилась перед бараком фру Анны Род и постучала в дверь клювом. Дверь распахнулась, словно по волшебству, и на пороге возникла сестра Ингеборги.

– Кирстен! – позвала ее Ингеборга.

Кирстен помахала ей, пересекла заснеженный двор и присоединилась к компании женщин, поднимавшихся по ступеням на внутренней крепостной стене.

– Мама, я здесь, – сказала Кирстен, и на этот раз Сигри не отвернулась, а взяла младшую дочь за руку.

Они встали в ряд на вершине стены: старая вдова Крёг, Сёльве с копной медных волос, Сигри с младенцем в утробе, Кирстен и Ингеборга. Они видели перед собой весь Вардё: остров, укрытый снежным одеялом, и высокий купол неба головокружительных цветов. Зеленый во всей его мощи, красный во всей его ярости, густо-лиловый, рожденный самой темнотой. Небо сияло переливами северного света, яркая полярная звезда манила Ингеборгу к себе.

Она смотрела, как ворона Марен поймала крыльями ветер и сделала широкий круг над крепостью. Настало время последовать за ней. Ингеборга, Кирстен и их мать одновременно шагнули с вершины крепостной стены. Земля неслась им навстречу, ветер бил в лицо, но они раскинули руки, и падение обернулось полетом.

Мать радостно рассмеялась.

– Смотрите, девчонки! – крикнула она. – Теперь они нас не тронут.

Губернатор и его люди в изумлении следили за ними с земли. Пастор Якобсен ошеломленно застыл открыв рот. Судья Локхарт яростно потрясал кулаком, но на лице у него читался неподдельный ужас.

Сёльве и вдова Крёг тоже спрыгнули со стены и полетели к деревне Вардё. Церковный звонарь забил в колокола, и все жители деревни выбежали на улицу посмотреть, что за диво творится в небе. Ингеборгу пьянили порывы ветра у нее в перьях, пьянили скорость и мощь полета.

Почему она никогда не летала раньше? Она была легкой как перышко и стремительной как стрела. Все они превратились в птиц. Сигри – в голубку, вдова Крёг – в лебедя, Сёльве – в ржанку, Марен – в ворону, а Кирстен – в ясноглазого воробья. А в кого превратилась сама Ингеборга?

Они парили над ледяной гладью фьорда. Ее тень была тенью орла. Ингеборга чувствовала в себе силу могучей птицы: величие, мудрость и несокрушимость.

Они прилетели на вершину горы Домен, где Князь тьмы приготовил для них большой пир: еще горячие имбирные коврижки и бессчетные кувшины жирного молока, приправленного корицей. Они плясали в хороводе, а дьявол играл для них музыку на своей красной скрипке. Какой же он злой, если дарит им столько радости?

Ингеборга проснулась в вонючей ведьминой яме, в кромешной тьме, прижимаясь к своей беременной матери. Это был только сон. Они такие же птицы, как блохи, что кусают ее грязную кожу. К тому же Кирстен не было с ними, а ее мать уже давно не проявляла нежности и любви к младшей дочери. Ингеборга задушила рыдания, рвущиеся из груди, и снова закрыла глаза. Возьмите меня обратно. Обратно в небо с сестрой и мамой. Где мы все вместе, где мы свободны. Но она не сумела вернуться в тот сон. Она потеряла свою птичью сущность, свою семью и свободу.

Глава 35

Анна

Говорят, что даже в самую темную, самую страшную ночь всегда есть проблеск света, потерянная звезда, серпик луны, зажженная свеча.

Моим лучиком света стала Кирстен Иверсдоттер.

Я помню тот вечер, когда ее привезли в крепость. Я вернулась к себе после допроса новых узниц. Кирстен сидела за столом и жадно хлебала рыбный бульон, который ей дала Хельвиг.

Служанка наблюдала за девочкой с другого конца комнаты, скрестив руки на груди и неодобрительно щурясь.

– С ней что-то неладно, – сказала мне Хельвиг громким шепотом.

Кирстен явно услышала ее слова и застыла, не донеся ложку до рта. Она посмотрела прямо на меня, словно Хельвиг и не было в комнате.

Именно тогда я впервые рассмотрела ее лицо; сходство поразило меня как удар молнии. Я отшатнулась и безотчетно схватила Хельвиг за руку.

– И глаза у нее тоже странные, нечеловеческие, – прошептала Хельвиг, неверно истолковавшая мою реакцию.

Я отпустила ее руку, смутившись, что потеряла самообладание.

– Что за вздор?!

Хельвиг пристально на меня посмотрела.

– Я вас предупреждала, фру Анна, что вам лучше не ввязываться в это дело. До добра оно не доведет.

– У меня нет выбора, Хельвиг, – хмуро ответила я, не сводя глаз с Кирстен, которая продолжала есть бульон.

Я подошла к ней и мягко проговорила:

– Не бойся, Кирстен. С тобой не случится ничего плохого. Я о тебе позабочусь.

Она снова подняла голову, и ее облик пронзил мне сердце. Как такое возможно?

Те же огромные голубые глаза, те же длинные черные ресницы, словно нарисованные на белой фарфоровой коже. На носу – та же россыпь веснушек, и я почему-то была уверена, что их ровно двадцать пять штук. Те же ярко-рыжие кудряшки. Те же чуть выступающие вперед зубы. Точно, как у Кристины.

Эта дочь бедного рыбака, Кирстен Иверсдоттер, и моя погибшая девочка были похожи как две капли воды. Единственное отличие: возраст. Кристина умерла в восемь лет. Мне сказали, что Кирстен двенадцать. Для двенадцати лет она была очень высокой, хотя лицо у нее оставалось еще совсем детским.

– Они убили мою овечку, – сказала она со слезами на глазах. – Они убили Захарию.

– Овцы и предназначены для того, чтобы их убивали, – ответила я.

Ее обескуражили мои слова. Она перестала есть и уставилась на меня открыв рот.

– Agnus Dei, – сказала я, присев рядом с ней.

– Что это значит?

– Это значит «Агнец Божий» в переводе с латыни, языка нашей церкви. Так иногда называют Иисуса Христа. Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis. Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас[20]. Ради нас Он отдал свою жизнь.

Кирстен положила ложку на стол и вытерла рот рукавом.

Надо будет ее научить пользоваться салфеткой.

– Захария отдала за меня свою жизнь? – спросила она, хмуря лоб. – Но она так кричала, когда ее убивали. Мне кажется, она не хотела умирать.

– Иисус тоже не хотел умирать, но принял смерть, чтобы спасти всех нас.

Мне так хотелось к ней прикоснуться, чтобы убедиться, что она настоящая. Живое воплощение моей Кристины, с бьющимся сердцем. Кость от кости и плоть от плоти.

В первую ночь в моем бараке Кирстен легла спать на топчане вместе с Хельвиг. Но посреди ночи служанка меня разбудила.

– Она ходит кругами, и глаза у нее открыты. Но она как будто меня и не слышит, когда я говорю ей вернуться в постель, – сообщила она. – Мне это не нравится, фру Анна. Очень не нравится.

Когда мы вернулись в большую комнату, Кирстен ходила вокруг очага в одной белой ночной рубашке. Ее босые ноги почернели от грязи. Мое бедное сердце словно пронзили копьем, ибо я вспомнила о том страшном утре, когда Кристина пришла ко мне в спальню. В памяти всплыли ее последние слова, сказанные перед тем, как ее охватил жар. Мама, у меня болит голова.

Я сразу же поняла, что происходит. Было ясно как день, что Кирстен страдает хождением во сне. Будучи женой врача, я не раз наблюдала такие симптомы.

– У нее лунатизм, – сказала я.

Хельвиг хмуро уставилась на меня.

– Уж не знаю, что это такое. По мне, так она одержима дьяволом!

– Вовсе нет, – возразила я. – Это известный недуг. Не такое уж и редкий. Она просто ходит во сне.

– Но глаза-то у нее открыты, фру Анна! Вы посмотрите на них!

Широко распахнутые глаза Кирстен смотрели куда-то вдаль или вглубь, как глаза ныряльщика, открытые под водой.

– Я ее разбужу. Ничего страшного не происходит, – сказала я.

Хельвиг покачала головой.

– С этой девчонкой что-то неладно, фру Анна. С нею не оберешься беды…

– Довольно! – прикрикнула на нее я. – И я бы тебя попросила никому ничего не рассказывать.

Хмурая и недовольная Хельвиг вновь улеглась спать. Я отвела Кирстен к себе в спальню и осторожно ее разбудила.

Она сонно уставилась на меня.

– Где я?

– Ты со мной, у меня в спальне, Кирстен. Ты ходила во сне.

Она озадаченно сморщила лоб.

– Я не помню.

– Ложись в мою постель и спи.

Она послушно легла и почти сразу уснула.

Я зажгла свечу, сцепила пальцы в замок и стала молиться: Господи, защити Кирстен. Меня встревожило ее поведение, и слова Хельвиг накрепко засели в моей голове. Я не отдам мою девочку дьяволу.

Я рассудила, что Кирстен очень расстроилась из-за своей овечки, и, скорее всего, это расстройство и стало причиной хождения во сне. Хотя мне было странно, что она так убивается из-за смерти овечки и при этом не спрашивает о сестре или матери, которые, как она знала, сидят в заточении в ведьминой яме.

После той первой ночи я сказала Хельвиг, что Кирстен будет спать у меня в спальне. Я велела ей сделать топчан из березовых веток и оленьих шкур, но чаще всего, втайне от Хельвиг, я разрешала Кирстен спать на кровати вместе со мной.

Я заметила, что, пока луна шла на убыль, Кирстен каждую ночь ходила во сне, но в ночь полнолуния ее недуг сам собою прошел и больше не появлялся. Однако она все равно просыпалась в глухой ночной час и горько плакала из-за своей потерянной овечки. Я позволяла ей лечь рядом со мной – ее ноги были холодными как ледышки, и я их согревала своими ногами, ведь мне всегда было жарко. Во время бодрствования между первым и вторым сном я читала ей Библию – истории о младенце Иисусе, – иногда давала чай из цветов огуречника и подслащенной розовой воды, чтобы девочке крепче спалось. Она засыпала, и я гладила ее по волосам, удивляясь, какие они мягкие и шелковистые, и любуясь их огненно-рыжим отливом.

Да, мой король, мне так хотелось излить на кого-то всю свою нерастраченную любовь.

Но ночные кошмары Кирстен бывали ужасны. Помню, однажды я проснулась и увидела над собой ее бледное личико и дикие от страха глаза. Я спросила, что ее так напугало, и она ответила: ей приснилось, будто она тонет в море, как ее отец и брат.

– Здесь, со мной, ты в безопасности, Кирстен.

– Я скучаю по папе, – сказала она. – Он любил меня больше всех.

– Мой отец тоже умер, – ответила я. – Но со мной остаются счастливые воспоминания. У тебя тоже наверняка есть счастливые воспоминания о папе, да, Кирстен?

– Да. Он сажал меня к себе на колени и щекотал под подбородком.

Амвросий никогда не сажал Кристину к себе на колени, и я попыталась представить себе погибшего отца Кирстен Иверсдоттер, грубоватого, сильного рыбака с ласковыми руками.

– Папа рассказывал мне о большом синем ките и его подводном царстве, где живут все утонувшие рыбаки. Вы когда-нибудь видели кита?

– Нет, не видела. Но у моего отца был рог нарвала.

Я поведала Кирстен об отцовской коллекции редкостей и диковин, и ее зачаровал мой рассказ. Каждый вечер она просила меня описать еще какой-нибудь экспонат и рассказать, откуда он взялся.

Рог нарвала никак не давал ей покоя. Она постоянно допытывалась у меня:

– Но откуда вы знаете, что это не рог настоящего единорога? Может быть, единороги обитают в каком-то далеком краю, где мы никогда не были.

– Ни одна живая душа на всех землях нашего Всемогущего Господа ни разу не видела единорога, а мой отец видел подлинный скелет нарвала.

Кирстен только качала головой:

– Если вы чего-то не видели, это не значит, что его не существует. Я вот ни разу не видела Бога.

Кирстен была умным ребенком, хотя Хельвиг утверждала, что девочка скорбна головой, потому что она часами сидела, глядя в огонь, и похлебка могла подгореть в котелке прямо у нее перед носом. Но я знала, что Кирстен Иверсдоттер не замечает того, что лежит в непосредственной близости, поскольку обладает прозрением вдаль, и сквозь пламя, горящее в очаге, ей видятся и пылающая преисподняя, и горние выси, где пребывают Бог, ангелы и моя дорогая Кристина.

Я верила, что Кирстен Иверсдоттер способна видеть иные миры за пределами нашего бренного мира.

И при этом она была самым обыкновенным ребенком, которому хочется радостей в жизни. К вящему неудовольствию Хельвиг, которая и без того питала к ней неприязнь, Кирстен дала имена всем обитавшим в бараке крысам, хотя я совершенно не представляю, как она их различала. Она называла их именами героев из сказок, которые ей рассказывал отец: Большой Пер и Маленький Пер (полностью одинаковые по размеру), Эспен-Пепелюшка, Ганске, Кари Деревянная Юбка, Лиллекорт и Хокон Крапчатая Борода. Она пыталась взять их на руки и петь им песни, как, наверное, пела своей овечке, но крысы, конечно же, разбегались и прятались.

– По крайней мере, у нас появился хороший способ избавиться от грызунов, – говорила я Хельвиг, которая только таращилась исподлобья и хмурила брови.

Однажды утром я проснулась под пристальным взглядом Кирстен, которая сосредоточенно трогала мою щеку.

– Что у вас на лице, фру Анна?

Я старалась сохранять спокойствие, чтобы не напугать девочку. Что может быть у меня на лице? Неужели я заразилась оспой? Или чем-то похуже?

– Открой сундук, Кирстен, и дай мне зеркало, – велела я.

Я часто думала, почему ты отправил мне в дар это зеркало, украшенное драгоценными камнями. Это был знак уважения? Мне хочется верить, что да, хотя в глубине души я знаю правду: ты хотел, чтобы я мучилась, глядя на свое стареющее отражение год за годом.

То, что я увидела в зеркале, повергло меня в ужас. Наверное, будь это оспа, я испугалась бы меньше, ведь у меня на щеке появилась огромная темная родинка, такая же, как у вдовы Крёг, если не больше.

– Оно смоется? – спросила Кирстен.

Я покачала головой, уже представляя, что скажет судья Локхарт: «У фру Анны Род на лице метка дьявола!»

Кирстен с любопытством разглядывала мою щеку.

– Открой мой аптекарский сундучок, Кирстен.

Я встала с кровати и закуталась в плащ.

Кирстен нравится перебирать содержимое моего аптекарского сундучка. Как я уже писала, она очень умная девочка, и буквально за две недели сумела запомнить не только названия всех трав и снадобий, но и все их целебные свойства.

– От него можно избавиться? – спросила она.

– Нет, но его можно спрятать. – Я взяла крошечный пузырек с порошком мышьяка. – Что это такое? – спросила я, проверяя ее знания.

– Это мышьяк, и я не должна прикасаться к нему и уж тем более пробовать его на вкус. Потому что это смертельный яд.

– Все верно. Но если взять его совсем немножко и смешать с уксусом и толченым мелом, то получится мазь, которую можно нанести на кожу. В малых количествах такая смесь безопасна.

Кирстен завороженно наблюдала, как я готовила смесь, которую столько раз делала для многих бергенских дам – либо пытавшихся скрыть некрасивые родинки на лице, либо просто тщеславных и желающих осветлить кожу. Я всегда относилась к ним несколько свысока, полагая такое тщеславие достойным лишь жалости, но теперь и сама вступила в их ряды.

Я нанесла мазь на лицо, и родинка исчезла.

Кирстен восторженно захлопала в ладоши.

– Волшебство! – радостно объявила она.

– Нет, Кирстен. Это наука.

Вчера я наблюдала в окно, как Сёльве Нильсдоттер повели в дом губернатора на допрос. Мне не хотелось задумываться о том, каким ужасам ее подвергнут на этом допросе. Я молилась, чтобы она оказалась ведьмой, потому что тогда пытки будут хотя бы оправданны, но я боялась, что Локхарт все равно совершает великий грех, нарушая твои законы.

Прошел час, потом другой. Я все ждала у окна. Кирстен стояла рядом со мной и держала меня за руку. Мы молча смотрели наружу.

Было январское полнолуние, снег сверкал белизной. Наконец Сёльве Нильсдоттер повели обратно в ведьмину яму. Я увидела ее первой и велела Кирстен отвернуться.

Ах, мой король, что они сделали с молодой и красивой женщиной?! Одна ее рука висела плетью, как сломанное крыло, с перебитых пальцев капала кровь, но страшнее всего были ожоги. Я увидела, что ее платье разорвано в клочья, в одной нижней сорочке она осталась практически голой под белым светом полярной луны. Кожа у нее на груди была сожжена до мяса, и я чувствовала запах серы, проникавший даже сюда, в мой барак. Этот зверь, судья Локхарт, лил ей на грудь кипящую серу.

Я не смогла разглядеть лица Сёльве. Ее голова была низко опущена, спина сгорблена так, словно она постарела на сотню лет. Солдат протащил ее через двор и затолкал в ведьмину яму.

Я видела, как судья Локхарт возвращается в свою сторожку. Шагает гордо, с довольным видом. Меня буквально трясло от злости и отвращения.

– Принеси мой аптекарский сундучок, Кирстен.

Она повиновалась без единого слова и так же молча наблюдала, как я искала среди пузырьков настойку из мать-и-мачехи и цветков бузины, для лечения ожогов.

Хотя мне не удалось добиться признания ни от одной из узниц, ключ от ведьминой ямы все еще оставался у меня. Я надела шляпу и плащ.

– Можно мне пойти с вами, фру Анна? – Ясные голубые глаза Кирстен смотрели мне прямо в душу.

– Нет, дитя. – Мне не хотелось, чтобы она видела свою мать и сестру в таком жутком месте. И уж тем более мне не хотелось, чтобы она видела Сёльве Нильсдоттер в ее нынешнем состоянии. – Час уже поздний. Видишь, Хельвиг уже спит. Ложись в мою постель и согрей ее для меня.

– Вы приведете сюда Ингеборгу?

– Сегодня вряд ли, но уже совсем скоро они с Марен поселятся здесь. Губернатор мне обещал.

За все время, что Кирстен жила у меня, она впервые упомянула о своей семье. Ее вопрос об Ингеборге меня встревожил, ведь я уже начала верить, что Кирстен принадлежит только мне и больше никому и что ей самой хочется остаться со мной.

Я скользнула в кромешный мрак ведьминой ямы. Здесь запах серы был таким густым, что мне стало дурно. Я поднесла к носу надушенный платок и глубоко вдохнула. Повесила фонарь на крюк, вбитый в стену, и прижала к груди свой аптекарский сундучок.

Три женщины и две девочки сидели в углу, тесно прижавшись друг к другу.

– Вы посмотрите, что с ней сделал судья! – воскликнула вдова Крёг, обвиняюще глядя на меня, как будто это была моя вина.

– Я не могу указывать судье Локхарту, что ему делать, – сухо ответила я. – Я пришла, чтобы унять ее боль.

Я осмотрела ожоги Сёльве, но мало что могла предпринять для исцеления ее поврежденной кожи: лишь приложить к пораженным местам чистые тряпочки, смоченные настойкой из мать-и-мачехи, и дать ей выпить стаканчик вина с несколькими каплями лавандового масла, чтобы ее успокоить. Сёльве положила голову на колени Сигри – очевидно, что между сестрами больше не было ни упреков, ни горечи.

– Он заставил ее признаться, – испуганно прошептала Сигри. – Она оговорила всех нас.

Я покачала головой. Мне было больно из-за страданий этих несчастных женщин – страданий, которые не закончатся в скором времени, ведь теперь губернатор получил доказательства для суда над ведьмами.

– Они не должны видеть наш страх, – сказала Марен, как будто меня не было рядом. – Не надо бояться. У нас есть своя сила. Великая сила.

Я вышла из ведьминой ямы, но не сразу вернулась к себе в барак. Несмотря на все угрозы, я не боялась судьи Локхарта. После стольких страданий в прошлом меня уже не страшило будущее, и поэтому я решительно постучала в дверь его сторожки.

Он явно выпил немало эля, судя по исходившему от него запаху хмеля. Он так и остался в заляпанной кровью рубахе, и больше того, даже не смыл кровь бедной женщины со своих рук.

– О, фру Род, – сказал он. – Я польщен вашим нежданным визитом, хотя на мой вкус вы слегка староваты.

Мне хотелось закричать от возмущения, но я сдержалась.

– Ну, заходите, если вам так уж хочется, – сказал он с усмешкой.

– Нет. – Я уж точно не собиралась заходить в его логово. – Я пришла для того… – Я помедлила, подбирая слова. – Я прошу вас прекратить мучить женщин.

Его глаза загорелись при упоминании о его гнусных деяниях.

– Зачем бы мне прекращать? За один день эта сука призналась во всем, в то время как вы потратили на уговоры не одну неделю и не добились от ведьм ни единого слова правды.

– Это противозаконно…

– Ты совсем не умеешь держать язык за зубами, женщина? – рявкнул он. – У меня на родине тебя давно вздернули бы на виселице за твои дерзкие речи.

Он со всей силы толкнул меня в грудь. Я упала на снег, выронив сундучок.

– Кем ты себя возомнила? – сказал он, злобно сверкая глазами. – Давай я тебе объясню, кто я сам, если что-то еще не ясно. Цель моей жизни до смертного дня – изничтожение ведьм. Для того меня и призвал губернатор Финнмарка. Ваши люди не знают, как справиться с ведьмами, а мы, шотландцы, как раз-таки знаем!

Я села в снегу и притянула к себе свой аптекарский сундучок, радуясь, что при падении тот не открылся.

– Ведьмы забрали у меня семью. Мы отплыли в Норвегию из Шотландии все вчетвером, но моя жена и двое детей утонули. – Он наклонился ко мне и заговорил, брызжа слюной мне в лицо. – Как и купец Браше, я видел ведьм в облике птиц, круживших над нашим кораблем, а потом налетел шторм. Они знали, для чего я еду сюда, и пытались утопить нас всех. Но я выжил!

Он плюнул мне в лицо, густой плевок угодил на лоб.

Судья резко выпрямился и вернулся в сторожку, громко хлопнув дверью.

Я вытерла лоб, борясь с тошнотой, и поднялась на ноги.

Этот человек был мерзок. И меня мучает вопрос, мой король: почему такие люди живут и здравствуют, в то время как множество чистых невинных душ погибают так рано, иногда не успев сделать первого вдоха?

И все же я разглядела в его глазах кое-что человеческое – глубокую, неизбывную печаль, хорошо мне известную, – печаль человека, потерявшего всех, кого он любил.

Глава 36

Ингеборга

На следующий день после зверского допроса, учиненного этим чудовищем Локхартом над Сёльве Нильсдоттер, Ингеборге и Марен было велено выйти из ведьминой ямы.

– Я предпочел бы держать вас всех вместе, – заявил Локхарт. – Но губернатор считает, что вас следует разделить. – Он окинул Ингеборгу холодным взглядом. Его глаза были похожи на глаза обезумевшей от болезни коровы: широко распахнутые, настороженные и дикие. – Да, считайте, что вам повезло. Вы переходите под опеку фру Род. И лучше бы вам рассказать ей всю правду. – Он ткнул грязным пальцем в грудь Ингеборги: – Иначе я займусь тобой сам.

Ингеборга сжала дрожащие руки в кулаки, чтобы не выдать страха.

– Да, губернатор считает, что тебя надо вырвать из-под влияния матери-ведьмы, и тогда от тебя можно будет добиться правды. – Он повернулся к Марен, и его взгляд сделался еще более настороженным. – Будь моя воля, я бы заставил тебя говорить, потому что ты точно колдунья, вне всяких сомнений.

Мать Ингеборги расплакалась, прижав руки к выпирающему животу. Ингеборга больше не злилась на мать из-за ее глупого распутства. Злость сменилась щемящей жалостью. Она снова пообещала, что сделает все возможное, чтобы ей помочь.

Их провели через обледенелый двор и передали с рук на руки фру Анне Род и ее угрюмой служанке Хельвиг. Ингеборгу раздирали самые противоречивые чувства. Она потеряла мать, но зато встретилась с Кирстен.

– Здравствуй, Инге, – сказала Кирстен, опустив ресницы. Она сидела за столом в бараке фру Род и беззаботно болтала ногами, как будто они с Ингеборгой только вчера ходили на болото собирать торф.

– Сестра!

Ингеборга бросилась к Кирстен, но та отшатнулась и сморщила нос:

– От тебя плохо пахнет!

Хельвиг отвела Ингеборгу и Марен в прачечную, усадила в лохань с теплой водой и принялась яростно растирать их мочалкой, словно пытаясь содрать все зло.

– Это нормальный цвет моей кожи! Его не смоешь! – Марен отстранилась от рьяной служанки. – Я всегда смуглая!

Хельвиг густо залилась краской.

– Никогда в жизни такого не видела.

Ингеборга подумала, что Марен очень красивая. Она сама была блеклой и хрупкой по сравнению со своей высокой и яркой подругой. Что бы она делала без Марен, так упорно не поддающейся угрозам Локхарта? Марен придавала ей храбрости; рядом с ней Ингеборгу не покидало странное чувство, что в мире есть много всего, чего не увидишь глазами. Если она позволит себе поверить, будто в ней и вправду есть сила, возможно, так и случится.

После купания Хельвиг выдала им одежду: старые рубашки из серой шерсти и тяжелые черные юбки, оставшиеся от давно умерших служанок. И то и другое оказалось слишком велико для невысокой худенькой Ингеборги.

– Ты похожа на гнома из рассказов вдовы Крёг! – рассмеялась Марен.

– Да ну тебя! – возмутилась Ингеборга.

– Иди сама посмотри. – Марен схватила ее за руку, вытащила наружу и подвела к краю ледяной полосы, образовавшейся от воды, вытекавшей из прачечной.

– Давай, взгляни! – воскликнула она, продолжая смеяться.

Ингеборга склонилась над ледяным зеркалом, внутренне обмирая от страха. На кого она стала похожа после стольких недель в ведьминой яме? Но Марен была права. Она и впрямь выглядела нелепо. Крошечная бледная мышка, закутанная в серую и черную шерсть. С натужным лицом и большими глазами, как у новорожденного олененка. Смех вырвался из груди. Смех разлился по ее напряженному телу.

Это было неправильно и даже дико: смеяться в их нынешнем положении, но Ингеборга уже не могла остановиться. Особенно когда увидела отражение Марен, корчившей рожи, чтобы рассмешить ее еще больше. И посмотрите, как коротка Марен юбка! Видны не только лодыжки, но и икры, поросшие темными волосами.

Обе девушки смеялись до слез. А потом разом умолкли и серьезно взглянули друг на друга; такие разные, как день и ночь. Но они были вместе. Марен раскрыла объятия для Ингеборги. Они плакали, тесно прижавшись друг к другу и сотрясаясь в рыданиях, пока Хельвиг не прикрикнула на них, чтобы они прекратили свой кошачий концерт.

Жизнь в тюремном бараке фру Анны Род протекала по четкому распорядку. После утренней молитвы в темноте зажигалась свеча, и фру Анна усаживала всех трех девочек учить буквы. У нее было датское издание лютеранской Библии с портретом короля Кристиана III, деда короля Фредерика. Ингеборга еще никогда в жизни не держала в руках книг. Эта Библия стала для нее первой.

Фру Род обучала их грамоте, чтению и письму. Она разрешила им обводить пальцем буквы в книге – при условии, что у них чистые руки. Ингеборга подолгу водила пальцем по брюхатой букве «В». И по изогнутой, как змея, букве «S», пляшущей по странице. Она выучила слово САТАНА. SATAN.

Змея, саамская лавву, дерево, еще одна лавву и гора вдалеке.

– Когда вы читаете Библию, вы приближаетесь к Богу, – говорила им фру Анна. – Иногда Бог предназначает женщину вовсе не для материнства. Иногда ее долг – нести в мир учение Иисуса Христа.

Фру Анна рассказывала им библейские истории об Иисусе, и, слушая эти рассказы, Ингеборга на миг забывала, где она и что с нею произошло. Иисус тоже был очень бедным. Он родился в хлеву, в окружении животных. Он любил всех животных, как Марен, и относился к женщинам не свысока, а словно к равным. Ингеборге особенно нравились рассказы об Иисусе и Марии Магдалине. Но после библейских историй наступал черед катехизиса: долгие, томительные часы, когда фру Анна задавала им вопросы, а они должны были отвечать – слово в слово, как записано в экземпляре лютеранского катехизиса, выданном фру Анне пастором Якобсеном.

– Что такое крещение? – спросила она.

Хотя Ингеборга выучила катехизис еще с пастором Якобсеном в Эккерё, теперь все ответы выветрились из памяти. Но Кирстен многому научилась у фру Анны за то время, что провела с нею наедине.

– Крещение – это не просто вода, но вода, употребляемая по установлению Божьему и соединенная со Словом Его.

Фру Анна улыбнулась довольной улыбкой и положила руку на рыжие кудряшки Кирстен.

– Хорошая девочка. – Она убрала руку и перевернула страницу катехизиса. – Что дает или какую пользу приносит крещение?

– В соответствии со словами и обетованиями Божьими, крещение приносит отпущение грехов, избавление от смерти и от дьявола, а также дарует вечное спасение всем, кто верует, – произнесла Кирстен нараспев.

– Что же это за слова и обетования Божьи? – продолжала фру Анна.

Марен широко зевнула и почесала ногу под шерстяной юбкой.

Фру Анна неодобрительно зыркнула на нее и вновь повернулась к Кирстен с выжидательной улыбкой на лице.

– В последней главе Евангелия от Марка Христос, Господь наш, говорит… – Кирстен на секунду умолкла, закрыла глаза и продолжила: – Кто уверует и примет крещение, будет спасен; а кто не уверует, будет осужден.

Ингеборга изумленно уставилась на сестру. Прежде она не проявляла такого усердия к катехизису, когда их заставляли повторять его каждое воскресенье вместе с пастором Якобсеном. Но когда фру Анна обращалась к Кирстен, в той что-то менялось. Как будто сестру озарял внутренний свет. Этот свет был в ней и раньше, но погас в ту ужасную ночь, когда их отца признали погибшим.

– Как вода может творить столь великие дела? – Все внимание фру Анны теперь было сосредоточено только на Кирстен, словно Марен и Ингеборга сделались для нее невидимками.

Кирстен наклонилась поближе к фру Анне и произнесла нараспев, повторяя заученные слова.

Она вообще понимает, о чем говорит?

– Не вода творит их, но Слово Божье, которое с водой и в воде пребывает, а также вера, уповающая на Слово Божье, которое в этой воде. Ибо вода без Слова Божьего – это обычная вода, а никакое не крещение. Но соединенная со Словом Божьим, она становится крещением… – Кирстен запнулась и замолчала.

– …благодатной живой водой… – подсказала фру Анна.

– И возрождающим омовением в Святом Духе, – закончила Кирстен.

– Как говорит апостол Павел в третьей главе Послания к Титу. – Фру Анна торжественно склонила голову, а Марен взглянула на Ингеборгу и закатила глаза.

Столь непочтительное отношение Марен к вопросам веры потрясло Ингеборгу, хотя в глубине души ей тоже хотелось закатить глаза. Всю жизнь она считала себя хорошей христианкой и когда-то могла повторить наизусть весь катехизис. И все же ее посадили в тюрьму и сказали, что она – плохая, гадкая девчонка, отвернувшаяся от Христа.

Она вздохнула, чувствуя, как сердце рвется на части из-за внутренних противоречий, когда ее младшая сестренка с таким искренним рвением произносит слова из потрепанного экземпляра лютеранского катехизиса.

– Теперь твоя очередь, Ингеборга. – Фру Анна обратила на нее свой льдистый холодный взгляд. – Что означает такое крещение водой?

Ингеборга молчала, подбирая нужные слова. В воде тонет… да, в воде тонет зло, и она все очищает. Что-то такое и было в ответе, но Ингеборга не знала, как это сказать, и поэтому лишь покачала головой.

Фру Анна с досадой цокнула языком.

– Марен? Ты знаешь катехизис?

Марен пожала плечами.

– Знать-то я знаю, но мне скучно повторять такие унылые слова. Может, я лучше расскажу сказку, фру Анна?

– Может быть, позже. Однако, дитя… – Фру Анна нахмурилась. – Твои сказки не принесут тебе пользы. Но если ты выучишь свой катехизис, это поможет тебе…

– Крещение водой означает, что живущий в нас ветхий человек, ветхий Адам[21], со всеми своими грехами и злыми вожделениями должен быть погружен под воду и умерщвлен путем ежедневного сокрушения и покаяния, и вместо него должен ежедневно возрастать новый человек, который будет жить вечно в праведности и чистоте пред Богом, – оттарабанила Марен на одном дыхании, после чего наклонилась вперед и ткнула пальцем в сторону фру Анны, которая смотрела на нее с искренним изумлением. – Но, госпожа, а как же все мы: девушки, женщины-матери, даже такие высокородные дамы, как вы? Почему в катехизисе не упоминается Ева? Почему Лютер забыл обо всех нас, хотя сам пришел в этот мир через женское чрево?

Фру Анна ошеломленно уставилась на Марен, но не стала ее упрекать. Она молча поднялась на ноги и положила книгу на стол. Сунула руку в карман. Ингеборга представила, как ее пальцы касаются ключа от ведьминой ямы, и ей захотелось самой запустить руку в этот карман и забрать ключ себе.

Фру Анна вынула руку, сжатую в кулак. Шагнула к девушкам и раскрыла ладонь. На ней лежали три миндальных ореха, очень крупные. Гораздо крупнее тех, что она приносила в ведьмину яму много недель назад. Три ореха, обвалянные в сахаре, словно в снежной пыли. Ингеборга смотрела на них, и у нее текли слюнки.

– Хотите засахаренного миндаля? – спросила фру Анна и продолжила, не дожидаясь ответа: – Его прислал мне в подарок король Дании, и я угощу и вас тоже, если вы будете хорошими девочками. – Ее голос звучал напряженно, словно через силу. – Все, что вам нужно сделать, – это ответить на один вопрос: отдала ли вас дьяволу ваша мать, Ингеборга и Кирстен, и твоя тетя, Марен?

Только один вопрос, но какой!

– Моя мама… – начала Кирстен, не сводя взгляда с засахаренного миндаля, но Ингеборга предостерегающе положила руку ей на плечо.

– Наша мама ничего такого не делала, – твердо проговорила она, выжидающе глядя на Марен.

Но Марен молчала и только сверлила фру Анну грозным взглядом.

Ингеборга ответила за нее:

– И тетя Марен тоже не отдавала ее дьяволу.

Ей показалось или в глазах у фру Анны и вправду мелькнуло облегчение? Как будто женщина затаила дыхание, а теперь наконец смогла выдохнуть. Она выдала каждой по миндальному ореху, хотя они ни в чем не признались.

Ингеборга закрыла глаза. Во рту разлилась такая сладость, какой не бывает даже от самой сладкой летней ягоды, а потом она раскусила орех, и вкус оказался как будто совсем из другой жизни. Не из маленькой рыбацкой деревни Эккерё, а из большого прекрасного мира, куда она мечтала попасть вместе с братом Акселем.

Иногда после обеда фру Анна рассказывала им о целебных снадобьях из своего аптекарского сундучка, постоянно предупреждая, что без присмотра их лучше не трогать, поскольку многие лекарства могут быть ядовитыми, если употребить их в больших количествах. У Ингеборги голова шла кругом от разных названий и способов применения растений, но Кирстен и Марен запоминали все с первого раза, схватывая знания на лету.

Перед ужином девочки упражнялись в письме. Писали пальцами в пыли по углам комнаты.

– Смотри, Ингеборга, твое имя самое длинное, – сказала Марен.

Ингеборга медленно прочла по слогам три имени: Ингеборга, Марен, Кирстен.

– Все вместе, – добавила Марен с довольной улыбкой.

Когда церковный колокол отбивал двенадцать ударов, они садились ужинать. Обычно на ужин был рыбный бульон и соленая треска. Марен отказывалась есть рыбу, и Ингеборга боялась, что она совсем исхудает. Но у нее в карманах всегда находились съедобные корешки и стебельки. Фру Анна ни разу не поинтересовалась, откуда она их берет.

Проходили недели, и солнце уже начало подниматься над горизонтом на несколько коротких часов около полудня. Из-под снеговых туч пробивалась насыщенная синева, заполнявшая небо. Когда Ингеборга выглядывала на улицу и тянула руку наружу, ей казалось, что небо готово забрать ее в этот сумеречный свет. Она с радостью поднялась бы ввысь, спряталась бы за завесой густых облаков, но это были всего лишь мечты. Жизнь в тюремном бараке шла своим чередом: молитвы, домашние хлопоты, катехизис и ежедневные расспросы. Как ее мать и Сёльве занялись колдовским ремеслом? Встречались ли они с дьяволом? Практикуют ли они погодную магию? Ингеборга и Марен всегда отказывались отвечать, и их никогда не наказывали за молчание. Но больше всего Ингеборгу беспокоили долгие часы, которые Кирстен проводила с фру Анной в ее спальне. Она спала именно там, на маленькой койке в изножье большой кровати, в то время как Ингеборга и Марен делили топчан со служанкой Хельвиг.

– Что ты рассказываешь фру Анне? – спросила у сестры Ингеборга.

Кирстен уставилась на нее совершенно пустыми глазами.

– Ничего. Она меня угощает сахаром и лимоном и засахаренным миндалем. – Кирстен секунду помедлила. – Она называет меня Кристиной. Мне кажется, так звали ее дочь.

Ингеборга нахмурилась:

– Ты не ее дочь, Кирстен. Не забывай.

– Мама меня никогда не любила, Инге! – выпалила Кирстен.

Суд уже приближался, а ее сестра все сильнее подпадала под влияние фру Род. Время стремительно убывало.

Ведьмину яму охраняли солдаты, так что Ингеборга не могла подойти близко. По вечерам, сидя у очага, она подолгу задерживала взгляд на юбках фру Род. В потайном кармане ее нижней юбки лежал ключ от ведьминой ямы. Надо придумать, как его выкрасть. Но датчанка всегда носила ключ при себе, а по ночам прятала его под подушкой.

Ингеборга лежала, зажатая между Марен и Хельвиг на их топчане, и давила пальцами на виски. Думай, Ингеборга, думай. Наверняка есть какой-нибудь способ.

Ингеборгу вызвали в замок на допрос к губернатору. Судья Локхарт грубо втолкнул ее в комнату, развернулся и ушел восвояси. Она неуверенно застыла в дверях, ее плечи болели в тех местах, где в них впивались железные пальцы Локхарта. Гостиная в губернаторском замке поистине поражала воображение. Ингеборга никогда в жизни не видела такой роскоши. Комната была даже больше, чем гостиная в доме Генриха Браше, на стенах висели картины в золоченых рамах и богатые гобелены, в огромном камине пылал огонь. И там горели не куски торфа, а настоящие деревянные дрова. От тепла у нее потекли сопли, и она вытерла нос рукавом, не решаясь даже представить, как отвратительно выглядит она сама.

В дальнем конце комнаты в большом мягком кресле восседал губернатор Орнинг. Длинный боевой шрам белел на грубом, морщинистом лице, как бы рассекая его на две части.

Рядом с ним, в другом кресле, сидела молодая женщина. Как поняла Ингеборга, жена губернатора. Ее волосы были такими светлыми, словно вовсе не имели цвета. Белый кружевной воротник ее черного атласного платья был украшен алой шелковой розой, казавшейся особенно яркой на фоне ее белоснежной кожи. У нее на коленях лежала, свернувшись клубочком, большая черная кошка. Даже с другого конца комнаты Ингеборга слышала громкое довольное урчание. Почти все лицо фру Орнинг скрывал черный кружевной веер, который она сжимала в тонкой белой руке, защищаясь от яростного огня, бушевавшего в камине.

Губернатор поднялся из кресла, потревожив двух волкодавов, растянувшихся на полу у его ног. Кошка глянула на собак с холодным безразличием, продолжая урчать на коленях у женщины.

– Пойдем со мной, девочка, – сказал губернатор, поманив Ингеборгу пальцем.

Его жена замерла, на миг перестав обмахиваться веером. В ее глазах читалось предостережение. Но что было делать? Ингеборга никак не могла отказать губернатору Финнмарка.

Она последовала за ним на другой конец комнаты, к двери, ведущей в просторный каменный зал. Там не было никакой мебели, кроме большого кресла, над которым висели лосиные рога, и огромного деревянного сундука. На стенах – картины и гобелены, высокие окна не занавешены. Огонь нигде не горел, было очень холодно. За окнами падал снег.

– Ты знаешь, что это за зал? – спросил губернатор Орнинг.

Ингеборга покачала головой, дрожа от холода и дурного предчувствия.

– Это судебный зал Вардёхюса, – сказал губернатор, сверкая глазами. – Скоро здесь состоится суд. Вершить этот суд буду я, мой верный Локхарт и коллегия присяжных из двенадцати достойных мужчин. А судить будут ведьм.

По спине Ингеборги пробежал холодок.

– Да, уже через несколько недель мы избавимся от гнусных ведьм! – Губернатор уселся в большое кресло и сделал знак Ингеборге подойти ближе.

Она нехотя сделала шаг вперед.

– Я должен спросить об одном подозрительном случае, о котором нам стало известно совсем недавно, – сказал губернатор, сурово глядя на Ингеборгу. – Купец Браше прислал мне письмо, где сообщил о происшествии в доме Андерса Педерсена, его собственного двоюродного брата, в Киберге в канун Рождества.

Ингеборга стиснула руки, мысленно приготовившись к самому худшему.

– Ведьмы прилетели в облике птиц, после чего обратились в кошек и проникли в его подвал. Там они встретились с дьяволом и выпили все пиво из запасов Андерса Педерсена. Что тебе об этом известно, Ингеборга Иверсдоттер?

Ингеборга изумленно уставилась на губернатора.

– Мне ничего не известно об этих событиях, ваша честь.

– Ты лжешь, – прошипел на нее губернатор. – Купец Браше видел тебя своими глазами, когда спустился в подвал вместе с Андерсом Педерсеном. С тобой была Марен Олафсдоттер, еще одно ведьмино отродье, а также ее тетка Сёльве Нильсдоттер и твоя собственная мать.

– Нет. – Ингеборга покачала головой, борясь с приступом паники. – Это неправда. В канун Рождества мы сидели в темнице здесь, в крепости…

Губернатор резко поднялся и покачал головой.

– Сёльве Нильсдоттер призналась в содеянном. Она сказала, что вы все превратились в кошек и когтями вырыли себе лаз из ведьминой ямы. А потом обернулись птицами и полетели через Варангерский пролив в деревню Киберг.

– Она не ведала, что говорила… – начала возражать Ингеборга.

Губернатор подошел к ней и ткнул пальцем в грудь. Ингеборга попятилась и вжалась спиной в стену.

– Ты понимаешь, что это серьезное преступление? – сказал он. – Женщины пробираются в погреб к мужчине и выпивают все его пиво?

– Купец Браше ошибается. Может быть, это он сам вместе с Андерсом Педерсеном и выпил все пиво?

– Ты еще и готова оклеветать уважаемого человека? – Губернатор выгнул брови, словно его позабавили слова Ингеборги. – Я смотрю, хоть ты еще молода, но тебя нелегко запугать, правда, девочка?

Она промолчала, желая лишь одного: чтобы он оставил ее в покое.

– Сколько тебе лет, Ингеборга Иверсдоттер? – продолжал губернатор, явно не собираясь заканчивать этот допрос.

– Шестнадцать, ваша честь.

– Всего на год старше моей жены, когда я впервые возлег с ней в постели, – сказал губернатор Орнинг.

Ингеборга вспомнила бледную девушку в черном платье с красной шелковой розой. С лицом скрытым за кружевным веером.

– Сколько было шуму. Пришлось испрашивать прощения у короля, ведь я взял Элизу против воли и одобрения ее семьи. Надо было видеть, как разгневался ее отец! – Губернатор улыбнулся Ингеборге мрачной улыбкой и убрал прядку волос с ее лица. Она вздрогнула, как от удара. – Жаль, что волосы у тебя цвета грязи, но мне нравятся твои глаза. Теплые, цвета корицы, такие манящие. – Губернатор окинул ее оценивающим взглядом. – Одежда тебе велика, но то, что под нею, мне нравится. Все, как я люблю.

Он навалился на нее, буквально вжимая в стену.

– Сказать по правде, вас нельзя сравнивать. Моя жена – дочь дворянина, а ты – деревенская девчонка, отродье дьявольской шлюхи, но все равно теперь ты принадлежишь мне… – Его голос стал хриплым, глаза зажглись похотливым огнем.

Ингеборга уперлась ладонями в холодную стену.

– Надо проверить, нет ли на тебе дьявольских меток, – сказал губернатор. – Дай-ка мне руку.

У нее не было выбора. Пришлось протянуть ему руку.

– Что за шрам? – строго спросил он.

– Меня укусил пес купца Браше, – прошептала она.

Губернатор покачал головой, явно не веря ее словам.

– Снимай сапоги, – велел он.

Она стянула свои растоптанные сапоги из оленьей кожи. Старые шерстяные чулки были все в дырках, пальцы торчали наружу.

– Чулки тоже снимай. – Губернатор потер ладонью о ладонь. – И рубашку, и юбку.

Ингеборга застыла в ужасе.

– Делай, что велено, – грубо проговорил он. – Как еще мне тебя осмотреть на наличие дьявольских меток?

– Ваша честь, умоляю… мне ничего не известно о дьяволе…

– Раздевайся, девчонка. Иначе я прикажу Локхарту тебя раздеть!

Она проглотила комок, вставший в горле, и стиснула зубы. Она не заплачет при губернаторе. Ингеборга закрыла глаза и принялась распускать шнуровку на платье. Ее щеки горели от унижения и стыда.

Она осталась в одной нижней рубашке, и губернатор начал осмотр. Он заставил ее поднять руки, оттянул ворот рубашки, запустил руку внутрь и ощупал ей грудь. Взялся пальцами за левый сосок и сдавил со всей силы. Ингеборга вскрикнула от боли.

– Здесь все в порядке, – заключил он, одарив ее неприятной улыбкой. – Хотя у тебя телосложение мальчишки. Ну-ка встань на сундук.

Она забралась на сундук рядом с большим креслом. За высоким окном бушевала метель.

– Подними рубашку до пояса.

Ингеборга покачала головой, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

– Я сказал, подними рубашку.

Стоя на сундуке, она оказалась одного роста с губернатором. Теперь она видела его глаза, холодные, как у мертвой рыбы. Она опять покачала головой.

– Тогда я сам. – Он схватился за подол рубашки и грубо задрал ткань вверх.

Ингеборга оттолкнула его от себя, спрыгнула с сундука и бросилась к двери на другом конце зала.

– Сейчас же вернись, мелкая сучка! – крикнул ей вслед губернатор.

Она распахнула дверь. Снег валил сплошной стеной, но ее это не остановило, хотя она была босиком и в одной тонкой рубашке.

Она выскочила в метель, но губернатор уже гнался за ней. Его горячее дыхание обожгло ей шею, от него пахло старым вином и древесным дымом. Он схватил Ингеборгу за руку и заломил ту за спину. Она закричала, но густой снегопад заглушил крик. Он швырнул ее на землю, на твердый мокрый лед. Ингеборга попыталась отбиться, но он схватил ее за руки и развел их в стороны. Со всей силы ударил ее по лицу и задрал рубашку до пояса.

– Ты такая же шлюха, как твоя ведьма-мать, – прорычал он.

Мелкие брызги его слюны попали ей на лицо. Он навалился на нее сверху, пригвождая к земле. Его буквально трясло от ненависти и злобы.

– Не сопротивляйся, иначе я велю сжечь вас всех, в том числе и твою младшую сестрицу.

Ингеборга сразу затихла. Она не могла рисковать жизнью близких. Пусть он делает с ней все, что хочет.

Не надо бояться, прозвучал у нее в голове голос Марен. У нас есть своя сила. Великая сила.

Ингеборга закрыла глаза и почувствовала, как губернатор возится с завязками штанов. Потом он раздвинул ей ноги. Шею вновь обожгло его жаркое дыхание.

Он вошел в нее одним грубым рывком.

Как будто всадил острый меч ей между ног. Боль пронзила ее, разрывая нутро.

Ингеборга обмякла, как мертвая. Она подумала о тонущем Акселе. Как он погружался на морское дно? До скольки успел досчитать, пока его не покинула жизнь? Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять…

Она почувствовала, как поднимается с холодной земли и воспаряет среди снегопада. Открыла глаза и увидела внизу губернатора со штанами, спущенными до колен. Губернатора, подвергающего насилию ее тело, распростертое под ним.

Она поднималась все выше и выше, обретая свою птичью сущность. Взмыла над крепостью и унеслась прочь, через Варангерский пролив.

Серые волны внизу омывали плавучие льдины. Ингеборга видела скалы, выступающие из моря. Видела пузырьки воды, запертые под замерзшей поверхностью. Эта плененная льдами вода и была той любовью, которую она искала.

Ингеборга летела к большой земле. Ближе к берегу лед был толще, его покрывал плотный слой инея. Она пронеслась над белой вершиной горы Домен, но не увидела дьявола. Яростно хлопая крыльями, она летела все дальше глубь полуострова Варангер, над его заснеженными безлюдными просторами. Прямо под ней неслась стая волков. Их вожак задирал голову на бегу и громко выл, глядя на Ингеборгу. Вся стая чувствовала ее боль.

Ингеборга добралась до Эккерё, облетела деревню по кругу, наблюдая, как ее прежние соседи занимаются своими делами. Никто ее не заметил, хотя она их звала, но они оставались глухими к ее призывам. Пролетая над домом купца Браше, она вывалила на крыльцо кучу птичьего помета. И на крыльцо дома Генриха Браше.

Она приземлилась на замерзшем болоте, где ее встретил дьявол в облике черного пса. Она ему свистнула, и он ей поклонился. Как только это произошло, она вновь оказалась в своем человеческом теле, пронзаемом последними судорожными толчками губернатора Орнинга.

– Боже правый! – раздался возмущенный женский голос, говоривший по-датски. Ингеборга знала этот голос. – Господин губернатор, я протестую!

Из летящего снега проступило лицо Анны Род, белое от потрясения.

Ее рука легла на плечо губернатора.

– Как ты смеешь? – Губернатор отпрянул и сердито сбросил руку датчанки.

– Губернатор Орнинг, она еще совсем юная девочка! – продолжала фру Род властным голосом. Ее смелость произвела впечатление на Ингеборгу. Эта женщина и вправду была очень храброй, раз не боялась противостоять самому могущественному человеку в Финнмарке!

– Она дочка шлюхи, служащей дьяволу, – возразил губернатор.

– Это еще не доказано, ваша честь, – тихо проговорила фру Анна и отвернулась.

Губернатор поднялся и надел штаны. Его лицо побагровело от злости.

– Да, поистине дьявол завладел этой девчонкой и ввел меня в искушение, – объявил он. – Слава богу, вы успели вмешаться, фру Род.

Не обращая на него внимания, фру Род склонилась над Ингеборгой. Ласково опустила ее задранную рубашку и разгладила ткань. Протянула руку, чтобы помочь Ингеборге подняться.

Но Ингеборга не взяла ее руку. Нет, эта женщина, казавшаяся такой доброй, не была ее другом. Охваченная жгучей яростью, Ингеборга поднялась на ноги и пошла прочь, спотыкаясь в глубоком снегу.

– Ингеборга, вернись! Ты раздетая и босая! Это неблагопристойно, и к тому же ты замерзнешь! – крикнула фру Анна ей вслед.

– Оставьте ее, – донесся до Ингеборги презрительный голос губернатора Орнинга. – Крепостные ворота надежно заперты. Она никуда не уйдет. Возможно, прогулка по снегу и холоду заставит ее признаться во всем, что ей известно.

Ингеборга шагала вперед, не разбирая дороги. Ее щеки горели от жгучего стыда. Босые ноги окоченели от холода. Проходя мимо казармы, она старалась не замечать устремленные на нее похотливые взгляды солдат. Между ног все болело, боль жгла огнем. Но она твердо решила не плакать. Вот и ведьмина яма, едва различимая сквозь густой снегопад. Ингеборге так сильно хотелось вернуться к маме. Ее уже не страшили грязь, голод и вонь, ведь рядом с матерью она хотя бы не будет одна.

Она поднялась на вершину крепостной стены по занесенным снегом ступенькам. Прошлась по самому краю каменного парапета, не заботясь о том, что может сорваться, упасть и разбиться. С угловой башни ей открылся вид на весь Вардё. Ветер был таким сильным, что ни одна птица не смогла бы подняться в воздух. В темном небе кружился снег. Ингеборге хотелось, чтобы ветер ее подхватил и швырнул в море.

Она посмотрела на свои ноги. Даже пальцы были забрызганы кровью. Она оглянулась и увидела, что за ней тянется красный кровавый след. Ингеборга присела на корточки, спрятавшись за ближайшей пушкой, и подняла рубашку.

Ее бедра были густо измазаны красным. Она потрогала себя между ног, и на руке тоже осталась кровь. Алые пятна темнели на ее белой рубашке.

Мерзкий губернатор лишил ее девственности, и теперь она испорчена навсегда.

Она услышала голос, поющий песню. Этот голос заставил ее отойти от края крепостной стены. Она медленно двинулась в сторону звука. Песня была не датской и не норвежской, и уж точно не из тех гимнов, что поют в церкви. Низкое гортанное бормотание, парящий перебор нот. Мелодия то воспаряла ввысь, то камнем падала вниз, словно птица, что зорко высматривает добычу.

Ингеборга знала эти звуки: саамский йойк.

Она глянула вниз, свесившись с края крепостной стены. На задах губернаторского замка располагался узкий проход между зданием и стеной. Там спиной к ней стоял мальчик-слуга. Саамский мальчик в темно-синем гакти, отороченном красной тесьмой с узором из желтых и зеленых нитей. Его яркий наряд выделялся на фоне белого снега. Он кормил оленьим мясом двух волкодавов губернатора Орнинга – Ингеборга никогда бы не подумала, что эти зверюги могут быть такими кроткими и послушными. Именно для собак мальчик и пел.

Его йойк успокоил и ее тоже. Как будто он звал ее к себе, как будто она была из его стаи.

Было что-то такое в этом саамском мальчишке… что-то знакомое…

Ингеборга наклонилась еще ниже, чтобы лучше слышать, но снег под ней обвалился, и она соскользнула со стены, как с горки, приземлившись в сугроб. Собаки отпрянули и зарычали. Мальчик обернулся.

Да, это он.

– Зари! – воскликнула Ингеборга, с трудом поднимаясь на ноги.

– Ты не ушиблась? – спросил он по-норвежски и погладил обеих собак по спинам. Те сразу же успокоились и вернулись к своему мясу.

Ингеборга покачала головой. Что он здесь делает?

– Но у тебя кровь. – Зари шагнул к ней.

– Нет! – Она в панике выставила руку перед собой. Хотя она была рада их неожиданной встрече, ей не хотелось, чтобы он видел ее позор. – Уходи!

Он замер на месте.

– Ингеборга, что случилось?

Зари смотрел на нее с искренним состраданием и тревогой. Ингеборга не выдержала и расплакалась. Она прижала руки к мокрым горячим щекам, не в силах остановить поток своего горя.

Зари подошел ближе и обернул ее плечи оленьей шкурой. От такой доброты ее сердце разбилось вдребезги, и горячие следы потекли еще сильней.

– Губернатор меня опозорил. – Ингеборга провела рукой по своей окровавленной рубашке. – Взял меня силой.

Голубые глаза Зари потемнели, налившись чернильной тьмой. Он стиснул зубы и издал низкое угрожающее шипение: так шипит кошка, готовясь наброситься на крысу. Затем он зачерпнул немного снега и принялся очищать ее руки, испачканные в крови.

– Теперь он оставит тебя в покое. – Он растирал ее руки, пока они не сделались теплыми и сухими.

– Откуда ты знаешь?

Зари в ответ промолчал.

– Как ты проник в крепость? – продолжала расспрашивать Ингеборга. – Почему ты кормишь собак губернатора?

– Потому что это моя работа, – сказал Зари со злостью в голосе. – Губернатор всегда нанимает саамских мальчишек, потому что мы лучше всех управляемся с собаками. И с нами можно обращаться как со скотом.

Ингеборгу накрыло волной благодарности. Этот мальчик, которого она почти не знала, нанялся на службу в крепость, чтобы им помочь. Он был саамом, и казалось бы, что ему до каких-то норвежский женщин, попавших в беду? Однако никто из их родной деревни не пришел к ним на помощь.

– Что ты пел собакам?

– Йойк для волков. Он их успокаивает, ведь волки – их предки.

Волкодавы доели мясо и подошли к ним. Зари погладил одного из них по голове, и огромный пес завилял хвостом. Другой уставился на Ингеборгу пронзительными волчьими глазами.

– Это девочка, я называю ее Беавенойдой, в честь дочери бога солнца, потому что она радостная и веселая. А это Гумпе, что значит «волк», потому что у него волчье сердце.

Ингеборга протянула руку и погладила Беавенойду по голове, ее пальцы случайно коснулись пальцев Зари. Гумпе подошел ближе, ткнулся носом ей в ладонь и слизнул последнюю кровь с ее пальцев. Горячий язык пощекотал кожу, и почему-то от этого стало легче.

Зари задумчиво посмотрел на нее.

– Я здесь каждое утро. Кормлю собак, – сказал он. – Если я буду нужен, теперь ты знаешь, где меня найти.

– Ты нам поможешь сбежать, Зари?

Вид у него был встревоженный. Но у него наверняка должен быть какой-то план. Не зря же он нанялся на службу в крепость!

– Что говорят о суде? – спросил он. – Кого обвиняют?

– Мою мать. Ее двоюродную сестру Сёльве. И вдову Крёг из нашей деревни.

– Только их троих?

Ингеборга вспомнила, что говорил губернатор об Элли, матери Зари.

– Мне кажется, что твою маму тоже подозревают.

Зари сжал ее руки в своих больших сильных ладонях.

– До тебя же доходят какие-то разговоры, да, Ингеборга? Слушай внимательно, запоминай, а когда будет возможность, приходи сюда и пересказывай мне, что услышишь. Хорошо?

– Да, но как мы сбежим? Крепостные ворота всегда охраняются, и они всегда заперты, а у нас нет веревки, чтобы спуститься по стене. И все равно нас увидят…

Сколько бессонных ночей она провела, пытаясь придумать, как им сбежать!

Зари снова принялся растирать ее руки, словно стараясь добыть огонь трением.

– Я подумаю, что можно сделать. Но, Ингеборга, тебе надо скорее вернуться в тепло. На улице холодно, а ты босая и почти раздетая.

В ту ночь ей снился Зари. Он молча протянул ей руку, и они вдвоем побежали по снегу с волками. Волчья стая приняла их как своих. Они бежали бок о бок, облачка их дыхания растекались белесым туманом, луна освещала им путь по искрящейся заснеженной тундре. В единении сила. Дикие сердцем и свирепые духом. Им нужно было покинуть Вардё до начала суда над ведьмами.

Несмотря на весь ужас, который с ней сотворил губернатор, Ингеборга проснулась, исполненная надежды. Зари обязательно что-то придумает.

Глава 37

Анна

Моя дочь Кристина со мной говорит.

– Спаси девочек, – шепчет она.

Я чувствую ее сладкое дыхание у себя на щеке, слышу запах тлеющего розмарина в ее пораженной чумовым мором спальне. Мягкие нежные пальчики прикасаются к моему лбу.

Спаси девочек. Это моя единственная задача, потому что я все равно не сумею спасти женщин, заключенных в ведьмину яму. Это я знаю доподлинно, поскольку сам губернатор сообщил мне, что суд состоится ровно через месяц и что присяжных уже подобрали.

– Двенадцать порядочных, честных мужчин с острова Вардё, – сказал он. – Я сам буду верховным судьей, Локхарт же предоставит необходимые доказательства, а также признания ведьмы Сёльве Нильсдоттер.

Губернатор вызвал меня к себе, чтобы обсудить вопрос о судьбе девочек.

– Вы должны разговорить этих девчонок, они должны подтвердить, что их матери отдали свои души дьяволу, – сказал он.

Мне было неловко и неприятно находиться в его присутствии после того, что я видела во дворе. После того, что он сделал с Ингеборгой Иверсдоттер. Но сам губернатор казался совершенно невозмутимым.

– Ваша честь, я не уверена, что их души отдали дьяволу…

Губернатор хлопнул рукой по столу и сердито уставился на меня.

– А я уверен. Нам просто нужно заставить девчонок признаться. – Он выпрямился в кресле. – Вот эта Марен Олафсдоттер, дочь Лирен Песчанки. А где ее отец, скажите на милость? Она-то уж всяко не бледнокожая норвежка. Ее отец – дьявол, уж наверняка. А что касается Ингеборги Иверсдоттер… – Он пристально посмотрел на меня. – Вы своими глазами видели, что она – подлая искусительница.

Я почувствовала, что краснею от такой наглой лжи. Да, я все видела своими глазами. Видела, как губернатор, охваченный похотью, совершил насилие над юной девушкой. Но мне следовало соблюдать осторожность, чтобы не настроить его против себя, ведь кроме меня этих девочек больше никто не спасет. Я их единственная надежда.

– Мне нужно, чтобы вы подготовили их к суду. Убедитесь, что доказательств достаточно для вынесения приговора.

– Если я их верну в лоно церкви, их освободят?

– Если они смогут повторить наизусть весь катехизис, это послужит достаточным доказательством, что они вновь обратились к Господу, и я сохраню им жизнь, – сказал он.

– А что с младшей девочкой, Кирстен? – спросила я, и у меня стало тесно в груди.

На лице губернатора появилась тонкая улыбка.

– Ах да, Кирстен. Вам надо будет ее убедить дать показания против матери на суде.

У меня все внутри сжалось, сердце наполнилось горькой тоской, в ушах зазвенел звонкий смех моей милой Кристины. Да, любовь моя, я всегда буду рядом с тобой.

Решение я приняла мгновенно, но чувствовала всем сердцем, что так будет лучше.

– Я так и сделаю. Но после суда вы отдадите ее мне. Навсегда.

Губернатор нахмурился:

– С какой стати?

– Я сделаю все, что вы мне велите, но, когда суд закончится, Кирстен останется жить у меня, в моем бараке. – Я секунду помедлила. – До тех пор, пока король не помилует меня за помощь в вашей охоте на ведьм. А потом она уедет отсюда вместе со мной.

Губернатор удивленно приподнял брови.

– Зачем вам какая-то никчемная девчонка из бедной рыбацкой деревни?

– Вы согласны на мои условия? – Я не стала отвечать на его вопрос. Ему все равно не понять. – Вы согласны испросить для меня помилование, а после дать мне уехать с Кирстен?

Он вздохнул:

– Вы такая настырная женщина, я уже утомился от ваших требований. Но да, я согласен. Забирайте девчонку себе. Все равно она никому не будет нужна, когда сожгут ее мать.

Его слова, сказанные так небрежно, повергли меня в ужас.

– Однако, фру Род, если у вас ничего не получится… – Теперь его голос стал угрожающим. – Мы сожжем вашу девчонку, и вы останетесь здесь до конца своих дней.

Во мне вспыхнула ярость, но я придержала язык.

Я попалась в его паутину, и, как бы ни билась, стараясь освободиться, мне все равно не выбраться.

Глава 38

Ингеборга

Сегодня ночью будет северное сияние. Ингеборга чувствовала его приближение по тонкой прозрачности студеного воздуха и лазурному блеску в глубине густой синевы неба. Полярная звезда уже взошла и сияла ярче обычного.

– На что ты так смотришь? – Зари встал рядом с ней на вершине крепостной стены. Это было их тайное место, где они встречались каждый день всю последнюю неделю, спасаясь от страха и ужаса, царивших внизу.

Здесь, на вершине стены, Ингеборга смотрела на небо и предавалась мечтам. Сейчас она указала на большую звезду, что придавала ей сил все эти темные месяцы заключения в крепости.

– Я смотрю на Полярную звезду, – сказала она Зари.

– Мы называем ее Боахьенасти, – ответил тот и придвинулся еще ближе. – Это единственная неподвижная звезда на небосводе. Все прочие звезды вращаются вокруг нее.

Ингеборга ощущала у себя на шее его теплое дыхание. Ощущала странное томление в груди. Ее так тянуло к этому мальчику!

– Она самая яркая.

– Каждую осень мы приносим в жертву Северной звезде большого оленя, – сказал ей Зари. В его глазах отражался свет серебристой луны. Они сверкали, как горный хрусталь.

– В жертву? – переспросила Ингеборга. – Как Иисус принес себя в жертву всему человечеству?

– Да, наверное. Но мы жертвуем Боахьенасти оленя, чтобы мир не развалился на части. – Зари улыбнулся, и Ингеборга заметила крошечный скол на одном из его передних зубов. – Эта жертва поддерживает равновесие в нашем мире и не дает мировому столпу упасть.

– Что такое мировой столп? – спросила она, вспомнив о приалтарных столбах в церкви в Эккерё.

Зари придвинулся еще ближе к ней, так что теперь они почти соприкасались ногами.

– Это огромное дерево, и оно держит небо.

Как Иггдрасиль из рассказов вдовы Крёг, древо жизни в старой религии, подумала Ингеборга. Но вера Зари была совсем не такой, как вера в древних скандинавских богов. Она была совершенно особенной, только саамской.

– Если столп упадет, небо рухнет на землю, и наступит конец света.

– Как в Судный день?

– Да, что-то вроде того, – сказал Зари. – У дерева, держащего мир, есть свой посланник. Могучий орел. Он напоминает каждому человеку, сколько великих и добрых дел может тот совершить в своей жизни. Он приносит послания нам всем.

– Но не мне. Я всего лишь девчонка. Какие такие великие дела я могу совершить? – тихо произнесла Ингеборга, стараясь не думать, что ее жизнь в этом мире может закончиться уже совсем скоро.

– Это не так, – твердо проговорил Зари и посмотрел ей в глаза. Его взгляд был таким напряженным, что Ингеборга застыла как зачарованная. – У нас, у саамов, считается, что девчонки ничем не хуже мальчишек.

Ингеборгу поразили его слова. Пастор Якобсен всегда говорил о саамах как о дикарях и злых колдунах. Их следовало опасаться. Но она никогда в жизни не слышала, чтобы мальчик или мужчина – даже ее родной брат – говорил, будто девчонки ничем не хуже мальчишек. Даже женщины в это не верили. Ингеборга знала лишь одну девушку, которая по-настоящему верила в свою силу.

– Марен говорит, что мы, девчонки и женщины, обладаем великой силой.

– Так и есть. Но не как ведьмы.

Зари прикоснулся к ее руке. Хотя они оба были в рукавицах, она почувствовала тепло его кожи.

– Саамы не верят, что женщины могут быть ведьмами.

Ингеборга попыталась представить себе мир без ведьм, но чем тогда объяснить все плохое, что происходит с людьми? Штормы, в которых гибнут рыбаки? Голод, когда нет улова? Болезни и смерть коров и овец? Она уже собиралась сказать об этом Зари, но тот приложил палец к губам, призывая к молчанию. Он запрокинул голову к небу, и Ингеборга проследила за его взглядом.

– Это души умерших, – прошептал он.

В небе переливались огромные волны света: желтого, красного и зеленого. Они были похожи на большие буквы «S» из Библии фру Анны, только повернутые в другую сторону. Вихри света промчались по небу, исчезли так же внезапно, как и появились, а потом зажглись снова. Ингеборга услышала тихий треск, и все ее тело словно зарядилось энергией от этих огней.

– Гуовссахас, – прошептал Зари. – Свет, который слышно.

Серебристые, зеленые с лиловым и розоватым отливом огни лучились на небе, словно пылающая корона. Как разноцветные складки широкой юбки принцессы троллей, кружащейся в вышине. Как женщины, пляшущие в хороводе. Ингеборга вспомнила канун праздника середины лета. Вдова Крёг стучала клюкой по земле, а они все танцевали, взявшись за руки. В ту ночь их обвинили, что они пляшут с дьяволом.

– Не существует ни дьявола, ни его ведьм, – сказал Зари.

– Но ведь дьявол напал на меня, – прошептала Ингеборга. – И пронзил меня своим копьем.

– Ингеборга, тебя обидел не дьявол.

Сидя на вершине крепостной стены, под защитой Зари, Ингеборга позволила своим мыслям воспарить в небо, озаренное мерцающими огнями. Она снова увидела себя во дворе, бегущей по снегу. Увидела, как губернатор повалил ее в снег и надругался над ней.

Воспоминания были такими живыми и яркими, что она испугалась и стиснула руку Зари.

– Он меня обесчестил. Теперь я испорчена.

– Ингеборга Иверсдоттер, ты не испорчена. – Зари погладил ее по руке. – Я вижу в тебе свет нашей богини Сарахкки[22].

Ингеборга посмотрела в его серьезные голубые глаза.

Ей так хотелось ему поверить.

Он взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал в лоб. Она снова увидела Полярную звезду, но на этот раз – не на небе, а у себя в сердце. Звезда сияла так ярко, что Ингеборга на миг испугалась, что она сейчас просто взорвется ослепительным светом.

Глава 39

Анна

– Как Сёльве Нильсдоттер привела тебя к дьяволу?

Этот вопрос я задавала Марен вновь и вновь, в поисках доказательств, обличающих ее тетю, но каждый раз она отвечала другой историей. Сначала Марен утверждала, что научилась ведьминскому ремеслу у одной старой саамки, продавшей ей амулет, или у белого зайца, спевшего ей колдовскую песню, или у крошечного воробья, что запрыгнул ей на плечо. С каждым днем ее рассказы становились все более фантастическими: то она встретила дьявола, когда каталась верхом на спине синего кита, то когда освобождала лося из устроенной губернатором ловчей ямы, то когда плыла на льдине с детенышем белого медведя.

Как только я начинала ей верить, Марен сочиняла новую сказку.

– Кажется, я впервые встретила дьявола, когда он явился мне в облике тюленя, отдыхавшего на прибрежной скале в Эккерё, – проговорила она, задумчиво склонив голову набок. – Да, фру Анна, все так и было. Он меня уговаривал продать ему мою душу, и я согласилась. Продала ее за горстку монет.

– Прекращай свои игры, Марен Олафсдоттер, – сказала я, чувствуя нарастающую досаду. – Признайся честно, как твоя тетя Сёльве отдала тебя в услужение Князю тьмы?

– Сначала пообещайте мне одну вещь, – прищурилась Марен.

– Какую именно? – спросила я безо всякого интереса, ибо что я, сама пленница в крепости, могла дать этой девушке?

Марен обожгла меня яростным взглядом.

– Поклянитесь, что ни один волос не упадет с головы Ингеборги Иверсдоттер, – сказала она. – И ее сестры Кирстен.

– Я сделаю все, что смогу, чтобы защитить всех моих девочек.

– Вы готовы поклясться? Как целительница? – Она взяла меня за руку и крепко сжала. У нее была сильная хватка.

– Да. – Я отдернула руку и схватилась за черный ониксовый крест у себя на шее.

– Хорошо. Я расскажу, кто обучил меня ведьминскому ремеслу, – сказала Марен. – Но только меня.

Я ждала продолжения. Марен стояла, скрестив руки на груди, и смотрела в крошечное окошко на снег, который шел беспрестанно уже несколько дней.

– Меня обучала не тетя Сёльве, а моя мать. Она передала мне ремесло в чаше с пивом. На дне было что-то похожее на мышиный помет, но я знала, что это дьявольское варево. Я выбросила черные зерна на пол, но было уже поздно. Я почувствовала жжение на языке. Почувствовала, как зло проникает в горло.

Она резко поднялась на ноги и закружилась по комнате.

– В первый раз дьявол пришел ко мне в облике черного пса с козлиными рогами на голове. Ворвался в дом без приглашения. Спросил, буду ли я служить ему как хозяину и господину, но я отказалась. Он спросил еще раз, но я опять отказалась, и он убежал. Во второй раз он пришел посреди ночи в облике бородатого человека с шипами на коленях и в большой черной шляпе. Спросил, буду ли я служить ему как хозяину и господину, но я снова сказала «нет». В третий раз он обещал, что если я стану его прислужницей, то никогда больше не буду голодать. Он принесет мне сладких лефсе с маслом и сахаром. Как у меня заныло в животе! И еще он сулил мне огромную миску свежего рёммеколле. Для моей мамы. Как она будет рада! Дьявол мне улыбнулся. Мне стало так радостно и хорошо, и я сказала, что буду ему служить.

Я сказала:

– Ты должна сообщить это все губернатору на суде.

Марен снова склонила голову набок.

– И что, это признание меня спасет?

– Да, – ответила я, и мои щеки обдало жаром. – Но тебе нужно выучить катехизис, чтобы все знали, что ты вернулась к Господу. Ты была совсем юной, когда мать отдала тебя Князю тьмы, и тебя еще можно спасти.

– Вы и впрямь думаете, фру Анна, всех тех часов, что мы стоим на коленях и молимся Богу, будет достаточно, чтобы спасти мою жизнь? – Марен лениво зевнула, как будто ей было не о чем беспокоиться, кроме как о чтении молитв.

– Да, да. – Я прижала к груди свою Библию. Разве я могла думать иначе?

Марен закинула руки за голову и потянулась с кошачьей грацией. Ее зеленые, с янтарно-карими крапинками глаза буквально впились в мое лицо. Я вспомнила, как впервые увидела ее с большой дикой рысью. Или, может быть, это был просто сон?

Марен снова зевнула, показав острые зубы, и посмотрела на меня с кошачьим спокойствием. Эта девушка не боялась смерти, а значит, мы с ней были в чем-то похожи.

Глава 40

Ингеборга

Ингеборга и Марен возвращались в барак с охапками торфа для очага и уже подходили к порогу, как вдруг услышали громкий, заливистый лай. Ингеборга обернулась, стараясь не уронить торф и надеясь увидеть Зари с двумя волкодавами, Беавенойдой и Гумпе, но увидела лишь губернатора Орнинга, направлявшегося к колодцу. В правой руке он сжимал маленький извивающийся мешок, на который с восторженным лаем наскакивали собаки. Следом за губернатором бежала его жена и тянулась к мешку, но он нарочно держал руку так, чтобы та не сумела достать. Черная кошка фру Орнинг сопровождала хозяйку и пронзительно выла. Солдаты, встревоженные этим шумом, выскочили из казармы и подняли мушкеты, но как только увидели губернатора, сразу же опустили оружие. Однако они не вернулись в казарму, а остались во дворе, с любопытством наблюдая за происходящим.

Ингеборга вжалась в стену барака, ее руки дрожали так сильно, что она чуть не выронила весь торф. Она не видела губернатора с того страшного дня, когда он ее обесчестил. Она была всего в шаге от двери, и можно было бы скрыться внутри, но она не могла сдвинуться с места. Буквально оцепенела под вихрем нахлынувших чувств. Боль. Ярость. Стыд.

Марен тоже застыла на месте и молча смотрела на губернатора.

– Кристофер, не надо. Это просто невинные котята, – взывала фру Орнинг к мужу.

Ее лицо, уже не скрытое за черным веером и густо покрытое белой пудрой, было бледнее мела.

Губернатор резко остановился. Он так разозлился на жену, что не замечал зрителей. Даже фру Анну и Кирстен, рука об руку вышедших из барака.

Увидев, как они держатся за руки, Ингеборга встревожилась. В этой крепнущей связи между фру Анной и ее сестрой было что-то неправильное, но каждый раз, когда Ингеборга пыталась поговорить с Кирстен, та сразу же замыкалась в себе и не желала ничего слушать.

– Фру Анна очень ко мне добра, Ингеборга.

– Но она не твоя мама.

Кирстен только невинно хлопала глазами.

– Да. Она меня любит сильнее, чем мама.

– Кирстен!

Но сестра больше не слушала и уходила смотреть, как фру Анна готовит новые целебные снадобья, чтобы облегчить страдания Сёльве в ведьминой яме. Уже сейчас Кирстен знала о свойствах лекарственных растений гораздо больше, чем Ингеборга и Марен.

Губернатор дошел до колодца и собрался швырнуть туда мешок с котятами.

– Не надо! Пожалуйста! – взмолилась фру Орнинг. По ее белой щеке скатилась то ли слезинка, то ли капелька пота. Губернатор скривил губы в жестокой усмешке. Ингеборга подумала, что он получал удовольствие от горя жены.

Черная кошка запрыгнула на край колодца и встала на задние лапы, пытаясь дотянуться передними до мешка. Губернатор оттолкнул кошку свободной рукой, и она приземлилась прямо перед волкодавами. Однако собаки ее не тронули. Кошка выгнула спину и зашипела на губернатора.

– Надо прибить и твою кошку тоже, – сказал он. – Она одержима дьяволом. Даже мои волкодавы ее боятся.

– Нам нужны кошки, чтобы отпугивать крыс! – с мольбою в голосе проговорила фру Орнинг. – Котята вырастут и станут хорошими крысоловами, как их мать.

– Это не котята, жена. Ты разве не видела, какие они странные? Они – зло в чистом виде, и от них надо избавиться.

– Ты ошибаешься, Кристофер, – возразила его жена. Ее глаза, горевшие бессильной яростью, казались особенно яркими на белом застывшем лице. – Или ты испугался двух маленьких котят?

Один из солдат издал ехидный смешок, и губернатор сурово взглянул в его сторону.

Фру Орнинг подошла к мужу и дернула его за руку.

Он посмотрел на нее. Его лицо потемнело. Свободной рукой он ударил жену локтем в живот, и та упала на снег рядом с кошкой, продолжавшей шипеть на губернатора.

– Не смей мне перечить, жена. Сейчас же возвращайся в дом.

Фру Орнинг поднялась на ноги, пошатнулась и прижала руки к груди, хватая ртом воздух.

Ингеборгу трясло мелкой дрожью, в груди бурлил нарастающий гнев. Она затаила дыхание. Молчи и не двигайся, сказала она себе.

К ее изумлению, Марен сердито швырнула на землю охапку торфа.

Губернатор обернулся в их сторону. Прищурился, глядя на Ингеборгу, и она почувствовала, как ее щеки обдало жаром, а сердце сжалось в груди. Но он смотрел на нее, как на собачье дерьмо, прилипшее к сапогу. Он перевел взгляд на Марен и удивленно распахнул глаза, когда та решительно шагнула к нему.

– У меня есть вопрос, губернатор, – сказала она, и в ее голосе не было ни капли смущения или страха.

Его так поразило, что Марен с ним заговорила, что он даже не бросил в колодец мешок с котятами. Он опустил руку, все еще крепко сжимая мешок.

– Что тебе, девочка?

– Если я сделаю признание, ты отпустишь котят?

Глаза губернатора Орнинга вспыхнули гневом.

– Ты еще смеешь ставить мне условия, девчонка? – прорычал он.

Марен ему улыбнулась. Затем поджала губы и издала высокий, пронзительный свист. Губернаторские волкодавы тут же прекратили лаять. Марен свистнула еще раз, и они подбежали и уселись прямо перед ней. Она подняла руку и свистнула в третий раз. Собаки улеглись и перевернулись на спины.

Марен опустилась на колени и принялась чесать им животы, а они лизали ей руки.

– Да, я смею ставить условия, – наконец проговорила она, подняв голову.

Губернатор изумленно уставился на нее, явно не понимая, как совладать с ее дерзостью. Он не привык, чтобы женщины, и уж тем более юные девушки, с ним пререкались. И как ей удается добиться послушания от его собак?

Ингеборгу охватила гордость. Поступок Марен был глупым до крайности, но все равно очень смелым. К тому же она отвлекла губернатора, и черная кошка снова запрыгнула на край колодца и потянулась к мешку с котятами. Зацепилась когтями за ткань и дернула на себя.

Фру Орнинг бросилась к мужу и вырвала мешок из его руки.

Губернатор в ярости обернулся.

– Да как ты смеешь?! – Он выхватил из-за пояса пистолет и направил его на жену.

Капитан гарнизона вскинул мушкет за спиной губернатора. И хотя он не целился, Ингеборга увидела, что он искренне потрясен действиями своего командира.

– Спокойнее, губернатор, – вмешалась Марен. – Кошки, как верно заметила ваша жена, будут отпугивать крыс.

Губернатор Орнинг медленно опустил пистолет.

– Жалкое создание, – процедил он сквозь зубы, обращаясь к жене, которая уже развязала мешок и достала оттуда двух крошечных мяукающих котят.

Один был рыжим, второй – полосатым.

– Видишь? Как есть проклятые твари! – заявил губернатор. – Как у черной кошки могли родиться котята разного цвета?! Это темная магия…

– Оставьте их, пусть живут. А я сделаю признание, – сказала Марен, вновь отвлекая его внимание на себя.

Губернатор прищурился, и Ингеборга поняла, что он разрывается между жестокостью и любопытством.

– Хорошо, – сказал он. – Признавайся!

Марен поднялась на ноги. Собаки тоже поднялись и встали рядом с ней. Она крутанулась на месте, явно довольная, что у нее есть столько зрителей.

– Я признаюсь… – Марен на мгновение умолкла, наслаждаясь всеобщим вниманием. – Я признаюсь… – Она подошла к миниатюрной фру Орнинг и склонилась в глубоком поклоне. – Я верю, что ваша жена – настоящая принцесса, а вы – злой тролль, который держит ее в плену.

Наступила ошеломленная тишина. Никто из солдат не осмелился рассмеяться.

Марен сделала реверанс перед фру Орнинг, которая смотрела на нее с нескрываемым удивлением, прижимая к груди двух котят.

– Так что, губернатор? В вас же есть троллья кровь?

Торф в руках Ингеборги опасно дрожал, сердце бешено колотилось. Теперь губернатор, вне всяких сомнений, отдаст солдатам приказ, чтобы Марен убили на месте. В его взгляде на Марен было столько звериной злобы! Но тут, к всеобщему изумление, его хмурое лицо разгладилось, и он разразился громовым хохотом.

Марен легонько подпрыгнула, явно обрадованная его реакцией. Губернатор засмеялся еще громче, хлопнув себя по бедрам. Марен посмотрела на Ингеборгу. Ее сияющий взгляд как бы говорил: вот видишь! Надо им показать свою силу.

Солдаты тоже рассмеялись, и даже робкая и боязливая фру Орнинг широко улыбнулась.

Но Ингеборге было не до смеха. Она видела темную ярость в глазах губернатора. Рядом с нею хихикала Кирстен, однако фру Анна стояла молча и напряженно. Она тоже заметила.

Губернатор умолк, резко оборвав смех. Потом шагнул к Марен и со всей силы ударил ее по лицу.

Та пошатнулась, но не упала.

– Радуйся своим шуточкам, Марен Олафсдоттер, пока можешь. Но я буду смеяться последним.

Он развернулся и зашагал к замку. Его волкодавы побежали за ним.

Уже на крыльце губернатор обернулся и крикнул жене:

– Избавься от этих проклятых котят.

Но фру Орнинг не сдвинулась с места. Она продолжала смотреть на Марен чуть ли не с благоговением.

Зрелище завершилось. Солдаты вернулись в казарму, фру Анна и Кирстен – в тюремный барак. Ингеборга подошла к Марен, по-прежнему сжимая в руках охапку торфа. Она разрывалась между желанием отругать подругу на чем свет стоит – и восхищением ее смелостью. Марен действительно проявила немалое мужество. На такое способен не каждый.

Но прежде чем она успела хоть что-то сказать, к Марен подошла фру Орнинг.

– Спасибо, – прошептала она и приложила ладонь к щеке Марен, покрасневшей после пощечины от ее мужа. Приложила так бережно, словно стараясь унять ее боль.

Марен пожала плечами.

– Он хуже зверя. Лучше дать отпор ему сразу, потому что он все равно причинит нам много боли. Но у тебя на душе будет легче. – Она отняла от щеки руку фру Орнинг и положила ее на грудь самой девушки, прямо над сердцем. – Если ты не станешь молчать. Все равно хуже уже не будет.

– Откуда тебе знать? – прошептала фру Орнинг, и ее глаза заблестели от слез.

Марен ей не ответила. Они долго смотрели друг другу в глаза, и наконец Марен проговорила:

– Лучше отдай котят нам. Мы заберем их к себе, в дом фру Анны. Она будет рада. Теперь будет кому гонять крыс.

Фру Орнинг передала Марен котят. Черная кошка подошла к ней и потерлась о ноги. Фру Орнинг подхватила ее на руки. Они с Марен встали почти вплотную друг к другу, чтобы кошке было удобнее вылизывать котятам уши.

– Я позабочусь о твоих детках, – сказала кошке Марен.

Держа в каждой руке по котенку, она вновь поклонилась фру Орнинг, и та покраснела.

– В моих глазах ты принцесса, – прошептала Марен, после чего развернулась и скрылась в бараке. Брошенный ею торф так и остался лежать на снегу.

Фру Орнинг смотрела ей вслед. Одной рукой она прижимала к груди черную кошку, а другую приложила к щеке. Прикоснулась к алебастровой белизне своей кожи. Теперь, вблизи, Ингеборга увидела мелкие трещинки, покрывавшие все лицо фру Орнинг. Зачем такой юной девушке так густо мазать лицо белым мелом? Словно почувствовав пристальный взгляд Ингеборги, молодая жена губернатора обернулась к ней и сразу же потупилась.

– Я сожалею о ваших бедах, – прошептала она и побежала обратно к замку.

Глава 41

Анна

Я в растерянности, мой король, и не знаю, что делать. Впервые в жизни меня терзают сомнения. У нас с губернатором есть договоренность. Губернатор пообещал, что если Кирстен даст показания против собственной матери, тогда он лично напишет тебе и подаст прошение о моем помиловании, ведь я помогаю ему очищать северные земли от ведьм. Получив высочайшее прощение, я смогу покинуть этот остров страданий и забрать с собой Кирстен. Кирстен и Кристина – разве в похожести их имен не заключается особый смысл? Мы с нею будем свободны, мы будем вместе, и я вернусь к мужу, в наш бергенский дом, вдвоем с дочерью. Быть может, когда-нибудь у меня будет возможность привезти Кирстен в Копенгаген и представить ее ко двору, где все восхитятся ее красотой. Я покажу тебе мою девочку и скажу: «Мой король, вот она, и она вся моя». И ты подтвердишь мое право на освобождение.

В первые недели марта на Вардё еще бушуют метели, и снег валит непрестанно, а я мечтаю о летнем Копенгагене. Об ароматах лаванды и жимолости в королевском саду, и эти мечты отзываются в сердце тоской по былому, по тем прекрасным годам нашей юности, когда мы гуляли вдвоем по садовым дорожкам, глядя на летних стрижей, что проносились над нами, как пернатые молнии. Как предвестники будущего. Мне так хочется вернуться в прошлое, но мое тело застряло в страшном настоящем, рядом с измученными женщинами Варангера, и крики тех летних стрижей обернулись воплями боли.

Сёльве Нильсдоттер уже сломалась, не выдержав пыток, и изобличила своих товарок, но они ее не винили. Когда я приходила к ним в ведьмину яму, я видела, как они сидят все втроем, тесно обнявшись и согревая друг друга; я давала им выпить по глоточку вина с лавандовым маслом, чтобы им лучше спалось.

Я ходила к ним каждую ночь, пробираясь на цыпочках по большой комнате, где Ингеборга и Марен спали на топчане Хельвиг. Моя служанка прожила под одной крышей с дочками ведьм ровно неделю. Потом она объявила, что ее мать заболела и нуждается в ее дочерней заботе, так что она уезжает на материк, но по ее взгляду я поняла: Хельвиг просто боится.

В любом случае я уже не нуждалась в ее присутствии. Теперь всю работу по дому выполняли три девочки. И прекрасно справлялись.

Когда ведьмину яму охранял капитан Ганс, мы с ним вступали в беседу. Этот молодой солдат тоже был родом из Копенгагена. В отличие от губернатора и судьи Локхарта у него было доброе сердце. Он частенько давал мне еду или крошечные фляжки с ромом из своего солдатского пайка, чтобы хоть чем-то облегчить страдания узниц.

Я, как могла, лечила ожоги и раны Сёльве Нильсдоттер и вдовы Крёг. Старую женщину тоже подвергли допросам с пристрастием, но она ни в чем не призналась. Как я понимаю, губернатор пытался узнать, где искать саамку по имени Элли, которая когда-то была соратницей великой ведьмы Лирен Песчанки, матери Марен. Вдова Крёг сказала только одно: с саамкой Элли она виделась лишь однажды, купила у нее рыбу, и этим все и ограничилось. Каждый раз, когда у нее пытались вырвать признание в колдовстве или заставить назвать имена других ведьм, она решительно заявляла, что не станет клеветать ни на себя, ни на других женщин.

Восхищенная стойкостью этой старухи, не сломавшейся даже под пытками, я уже начала сомневаться в ее виновности.

Обработав, насколько возможно, раны двух измученных женщин, я приступала к осмотру Сигри Сигвальдсдоттер. Слушала, как бьется сердце ребенка, прижимая к ее огромному животу деревянный рожок. Ребенок родится уже совсем скоро – боюсь, что еще до начала суда.

Что же мне делать? Мне нужны неопровержимые доказательства, что эти женщины действительно ведьмы, замышляющие погубить всех добрых христиан. Пока нет таких доказательств, меня так и будут терзать сомнения.

Возвращаясь к себе в барак, я наблюдаю за Кирстен и диву даюсь, как похожа она на Кристину и внешне, и по манере двигаться. У Кирстен есть привычка накручивать прядку волос на мизинец. Точно так же делала моя дочь, и когда я смотрю на нее, мое сердце сжимается от нежности и тоски. Конечно, речь у Кирстен совершенно иная, она говорит на суровом северном диалекте норвежского языка, но, когда она поет псалмы на датском, ее голос звучит так же звонко и сладко, как прежде звучал голосок моей девочки. Быть рядом с этим ребенком, видеть ее каждый день – это огромное счастье и мука.

Я заметила, что Кирстен потихонечку начала отдаляться от своей сестры Ингеборги и этой диковатой девчонки Марен, что, надо признаться, меня очень радует. Однажды я случайно подслушала разговор двух сестер.

– Ничего ты не видела! Тебе просто почудилось! – шепотом произнесла Ингеборга.

– Мама всегда меня ненавидела, – так же шепотом ответила Кирстен. – Помнишь, как она меня била, Инге? Ты помнишь? Она называла меня дьявольским выродком!

Пока две старшие девочки ходят в прачечную, собирают торф или сметают с порога снег, я делюсь с Кирстен лимонами, нарезаю их тонкими дольками и посыпаю сахаром. Мы с ней смотрим друг другу в глаза, упиваясь восхитительной смесью вкусов на языке – кислого лимона и сладкого сахара, – и именно в эти минуты я сею свои семена.

– Хочешь поехать со мной в Берген и жить в моем доме? – спросила я у моей девочки. – У тебя будет отдельная спальня и много красивых платьев. И ты никогда больше не будешь голодать.

Голубые глаза Кирстен загорелись восторгом.

– А можно мне завести маленькую собачку?

– Конечно можно, – сказала я, улыбнувшись, и она улыбнулась в ответ. В точности как улыбалась Кристина.

– Я назову свою собачку Захарией, – с довольным видом проговорила она.

– Мы с тобой поедем в Копенгаген, и ты познакомишься с королем.

Она рассмеялась, решив, что я просто шучу. Но я уверила ее, что действительно знаю короля.

– Когда мы с ним познакомились, он был еще принцем, а я сама была лишь немногим старше тебя, Кирстен.

Она перестала смеяться и посмотрела на меня с уважением.

– Вы настоящая знатная дама, фру Анна. Я хочу стать такой же, как вы.

Ее слова были словно бальзам, исцеляющий мое сердце, разбитое горем.

Эти недели – затишье перед бурей, эти мгновения с Кирстен – капли света и радости. Но мы все затаили дыхание в ожидании приближающегося суда, мы все ощущаем крепкие петли безжалостной тьмы, что затягиваются на шее все туже и туже.

Лютая северная зима продолжается в холодном тоскливом марте, я уже начинаю бояться, что весна никогда не наступит и я никогда не увижу света. Каждый день по многу часов я провожу за молитвой и прошу Господа, чтобы губернатор сдержал свое слово.

Глава 42

Ингеборга

Ингеборга стояла в центре двора и смотрела на темное небо. В небе кружили черные вороны. Было холодно, густо шел снег. Ингеборга открыла рот, ловя языком белые хлопья. Колючие кристаллики льда сыпались на ее запрокинутое лицо, кожу ощутимо покалывало.

Оставив ведро у колодца, Ингеборга направилась к ведьминой яме. Сегодня вход не охранялся: никому из солдат не хотелось топтаться на улице в такую стужу. Ингеборга сняла рукавицы и прижала ладони к холодной дощатой стене. Представила, что внутри сидит мама вместе с Сёльве и вдовой Крёг. Она прижалась щекой к стене, напряженно прислушалась и прошептала:

– Мама?

Ответа не было.

С другого конца двора донесся звук захлопнувшейся двери. Из сторожки вышел судья Локхарт, звеня ключами на поясе.

Ингеборга поспешила скрыться в узкой аллее на задворках губернаторского замка, где Зари кормит собак и где была тайная лестница, ведущая на вершину крепостной стены. Ингеборга поднялась по обледеневшим ступенькам. Ночь выдалась особенно темной. Ни звезд, ни луны. Наверх приходилось идти на ощупь, по памяти. Здесь, наверху, бушевал сильный ветер. Ингеборгу мотало из стороны в сторону.

У каменного парапета сидела на корточках съежившаяся фигура, плотная тень в темноте. Они никогда не договаривались о встрече, но почти каждую ночь находили друг друга на крепостной стене.

– Зари, – прошептала она.

– Ингеборга, – шепнул Зари в ответ. Даже в такой темноте она видела, как блестят его глаза. – Как ты? – Он взял ее за руку. Его ладонь была теплой. Они сплели пальцы. Между ними не было ничего, кроме братского поцелуя в лоб, но от его прикосновения у нее вспыхнули щеки, и она порадовалась, что сейчас так темно, и он не увидит ее румянец.

– Со мной все хорошо, насколько это возможно. Но фру Анна говорит, что суд уже совсем скоро… – Она осеклась, вспомнив о своей беременной матери, чей срок вот-вот подойдет.

– Есть какие-то новости о моей матери? – спросил Зари.

– Да. Они ее ищут. Локхарт отправил на поиски трех солдат. – Ингеборга опять замолчала.

Зари сжал ей руку.

– Ее надо предупредить. Я для того и нанялся сюда на службу.

Ингеборга обиженно отняла руку. Значит, он пришел в Вардёхюс вовсе не для того, чтобы помочь ей сбежать. Он шпионит для матери.

– Как ты выйдешь из крепости? – хрипло спросила она.

– Я слуга, а не узник.

– Да, конечно, – произнесла Ингеборга, чувствуя, как ее сердце переполняет обида, злость и отчаяние. Зари не узник. Узница здесь она.

– Меня каждый день посылают в гавань за рыбой для губернаторского стола. Завтра я не вернусь.

У Ингеборги упало сердце, внутри все сжалось от горечи и досады. Как ей хотелось попросить, чтобы он ее не бросал! Но она не могла ставить его перед выбором: либо она, либо мать.

– Я думала, ты пришел мне помочь. Я думала… – Ингеборга умолкла, не договорив. Ей самой не понравилось, как обвиняюще звучал ее голос.

– Я и пришел тебе помочь, – сказал Зари, и его глаза вспыхнули в темноте. – Но мне надо предупредить мать. Они убьют ее сразу, без суда и следствия. Она саамка, у нее еще меньше прав, чем у вас.

– У нас тоже нет никаких прав, – с горечью произнесла Ингеборга, мысленно возвращаясь к страшным воспоминаниям о том, что сотворил с ней губернатор.

– По крайней мере, у вас будет суд, Ингеборга. – Теперь голос Зари стал жестче. – И никто не пытается искоренить ваши обычаи и традиции.

Снова налетел ветер. Ингеборга закрыла глаза и вдохнула знакомый запах Зари. Завтра он ее бросит. Она останется совсем одна.

Зари потянулся к ней и укутал ей плечи оленьей шкурой.

– Ты же понимаешь, что мне надо предупредить мать? – спросил он. – Мы должны увезти ее как можно дальше, на пастбища в западной тундре, где губернатор и его люди никогда ее не найдут.

Ингеборга кивнула, но внутри нарастал страх. Как она выдержит, если не будет видеться с Зари каждую ночь?

– Что мне делать? – прошептала она.

Зари придвинулся ближе и посмотрел ей в глаза.

– Не поддавайся им, Ингеборга. Не признавайся ни в чем. Если ты не признаешься, они не смогут тебя осудить.

– Но губернатор хочет нас всех убить…

– Губернатор – всего лишь один человек. Я слышал, что жители Вардё написали письмо самому королю с просьбой прислать другого судью.

Надежда вспыхнула в сердце с такой ослепительной силой, что Ингеборга обняла Зари, позабыв все обиды.

– Правда?

– Да. Но, min kjære[23]… – прошептал он, почти касаясь губами ее щеки. – Для твоей матери все равно может быть слишком поздно.

Ее сердце снова упало. Зари был прав. Даже если на Вардё приедет новый судья, он доберется сюда еще очень нескоро. Ему надо будет проделать немалый путь из Копенгагена в Берген, а зимой это непросто. Да и морской переход из Бергена на север занимает несколько недель.

– Но я вернусь, – сказал Зари. – Уже к следующему новолунию я вернусь на Варангер в Свартнес. Я возьму лодку и каждое утро буду приплывать на остров и ждать тебя до вечерних сумерек.

– Значит, мне надо придумать, как выбраться из крепости, – с мрачной решимостью произнесла Ингеборга.

Зари погладил ее по руке.

– Спроси у Марен.

Ингеборга не поняла, что это значит. Марен – такая же узница, как и она сама. И все же… уже неоднократно бывало, что она просыпалась посреди ночи, и место на топчане рядом с ней пустовало. А утром она замечала черное воронье перо, запутавшееся в волосах Марен, и темные круги у нее под глазами, как будто подруга не спала всю ночь.

– Пообещай, что вернешься, – попросила она, борясь с приступом паники, что захлестнула ее при одной только мысли о его скором отъезде.

– Я вернусь, – сказал Зари. – Даю слово.

Он обнял ее и прижал к себе. Она закрыла глаза и уткнулась лицом ему в шею, так что его подбородок теперь упирался в ее макушку. Он был саамом. Не таким, как она. И все же он был единственным человеком на свете, кому Ингеборга открыла сердце.

– Ингеборга, поверь. Мне тяжело расставаться с тобой и бросать тебя здесь. – Зари ненадолго умолк и как будто задумался. – Но ты можешь уйти со мной. Переоденем тебя в мальчишку-слугу, и завтра мы выйдем из крепости вместе.

Ингеборга покачала головой, хотя ее сердце кричало «да».

– Пойдем со мной, Ингеборга, – уговаривал ее Зари. – Ты станешь жить с нами, с саамами. Бродить по тундре, следовать зову сердца. И всегда будешь свободной.

– Я не могу бросить мать и сестру, – сказала она, обескураженная его предложением. Которое было очень заманчивым, но совершенно неосуществимым.

– Да, конечно. – Зари склонил голову. – Извини, я сказал не подумав. Но я вернусь за тобой. И увезу тебя далеко-далеко.

Ее взяла злость. Он заставил ее открыть ему свое сердце, заставил испытывать чувства к нему, заставил поверить, что он проник в крепость ради нее. Но он пришел сюда ради собственной матери.

– Я не смогу жить с тобой, – резко проговорила Ингеборга. – И не надо меня никуда увозить.

Зари чуть отстранился, разжав объятия. Внутренний голос гремел у нее в голове: Остановись. Не говори больше ни слова. Но злость и обида оказались сильнее.

– Я норвежка, а ты саам, – жестко произнесла она. – Мы не сможем быть вместе, потому что я христианка, а ты…

– Дикарь! – Он отодвинулся от нее так стремительно, что она опрокинулась навзничь. Он поднялся на ноги, и она тоже встала. Вокруг завывал ветер. Ингеборга украдкой взглянула на Зари, но в темноте не могла разглядеть выражение его лица.

– Мы очень разные, – сказала она, слова сорвались с языка сами собой.

– Ты ошибаешься, Ингеборга Иверсдоттер.

Ей так хотелось, чтобы он снова попросил ее уйти с ним. Чтобы он ее обнял. Чтобы пообещал, что всегда будет рядом, и тогда она сможет ему поверить. Тогда она скажет «да».

Но он не сказал ни единого слова. Тихий, как тень, Зари соскользнул со стены в темный проулок.

– Зари! – хриплым шепотом позвала Ингеборга. – Зари, прости меня.

Глаза защипало от слез. Что она наделала?!

Она спустилась за ним, но его уже не было. Он исчез, растворился во тьме. Ингеборга стояла, обнимая себя за плечи, и слезы текли по щекам в три ручья. Теперь Зари наверняка ее презирает. За предрассудки и ограниченный ум.

Из темноты перед нею внезапно возникла Марен.

Ингеборга испуганно вскрикнула.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Я могла бы спросить у тебя то же самое. – Лицо Марен было темным как ночь. Ее черные волосы развевались на диком ветру. – Но я и так знаю, что ты встречалась с нашим саамским другом, Зари. – Она тихо вздохнула. – Мне кажется, он в тебя влюблен, Ингеборга Иверсдоттер.

– Нет, это неправда! – Ингеборга оттолкнула Марен с дороги. Ее улыбка была натянутой, в голосе слышалась ярость.

Но Марен ни в чем не виновата. Может быть, Зари и вправду ее любил, но она сама все испортила. Теперь Зари ее презирает. Она упустила единственный шанс избежать своей жалкой судьбы. Она никогда не будет свободной.

Часть четвёртая

Весна 1963

Из показаний Сёльве Нильсдоттер на судебном заседании в крепости Вардёхюс, в 26-й день января 1663 года от Рождества Христова

«Губернатор допросил Сёльве, желая знать, почему она наложила заклятие на его руку. Она сделала это, чтобы заставить его честь помучиться, потому что он так сурово с ними обращался, и кроме того, с ней была Сигри, жена звонаря, и обе приняли обличья, данные им самим дьяволом, а именно Сёльве обернулась кошкой, а Сигри – собакой, и обе взяли булавки и кололи губернатору руку и ногу, когда он спал ночью в своей постели. Упомянутая Сёльве также призналась, что в ночь Рождества прошлого года она сама, та же Сигри, жена звонаря, и две маленькие девочки (Ингеборга Иверсдоттер и Марен Олафсдоттер) пробрались в пивной погреб Андерса Педерсена в Киберге, где угощались из бочек и пили из ковша».

Архив магистрата области Финнмарк № 10, Региональный государственный архив в Тромсё, 250v.

Из книги Лив Хеллен Виллумсен

«Суды над ведьмами в Финнмарке в Северной Норвегии»

Дочка оленевода и серый волк

С младых лет юная дочка оленевода всем сердцем желала стать такой же могучей и сильной, как волк, Гумпегиевра.

Когда она рассказала отцу о своей самой заветной мечте, он ответил, что это плохие мысли.

– Волк нападает на наших оленей, – сказал он. – Он нам враг.

Но сколько бы оленей в их стаде ни погибло от волчьих зубов, юная дочка оленевода по-прежнему восхищалась могучим зверем.

– Волк не злой, – говорила она. – Он живет в соответствии со своею природой.

– Волк опасен, – предупреждал ее отец. – Он безжалостный хищник, и его сердце не знает пощады.

– Он не желает нам зла. Наоборот, это мы его травим.

Отец строго-настрого наказал дочери забыть пустые мечты о волках. Ей положено заботиться об оленях и оберегать их от волков.

Но она все равно продолжала мечтать о волках. Беспокоясь, что ее свободная душа попала в плен, она пошла к нойде: целителю, провидцу и знатоку всего сущего.

– Я мечтаю о большом сером волке, – сказала она шаману. – Мои мысли следуют за ним повсюду. Неужели моя свободная душа оказалась в плену у волка?

– Я найду твою душу и верну ее тебе, – ответил нойда.

Он вошел в транс и отправился на поиски плененной души юной дочери оленевода.

Девочка терпеливо ждала.

Когда нойда вернулся из своего путешествия в царство смерти, он объявил, что ее душа не захвачена в плен. Шаман взял свой бубен и запел йойк. На поверхности бубна юная дочка оленевода увидел серого волка, мчащегося по кругу, сквозь все картинки и знаки саамского мира.

Шаман вернулся из мира духов и сообщил, что ей не зря грезится волк.

Волк – ее дух-помощник.

– Разыщи искривленное дерево в чаще леса и пройди под ним в направлении солнца, – сказал шаман. – И тогда волк даст тебе свою силу и мудрость, и ты сама станешь волчицей.

Юная дочка оленевода сделала все, как сказал нойда, хотя знала: отцу не понравится, если его дочь станет волчицей. Но ее звал дух-помощник, и как было противиться этому зову?

Девочка долго бежала на лыжах по заснеженной видде под бескрайним ночным небом. Священная луна Манну указывала ей путь. Наконец она пришла в большой лес и отправилась в самую чащу по серебряной лунной дорожке. Там она разыскала огромное дерево с искривленным стволом и ветвями, уходящими в небо, и сразу же поняла, что это то самое дерево, о котором ей говорил шаман.

Она уселась под ним, съела немного сушеной оленины и выпила чашку талого снега в ожидании восхода солнца. И вот наконец небо окрасилось розовым и оранжевым светом, ярким, как спелые ягоды морошки, и весеннее солнце поднялось над лесом.

Юная дочка оленевода сделала три шага назад для разбега и пробежала под изогнутым древесным стволом навстречу восходящему солнцу.

Она бежала, но все равно ощущала себя человеком. Она бежала все быстрее и быстрее. Она бежала, и у нее на глазах ее руки превратились в звериные лапы, покрывшись густым серым мехом. Она опустилась на четвереньки, ее хребет выгнулся дугой, и все ее тело поросло мягким мехом. Ее сердце забилось быстрее, и она чувствовала всем своим естеством, как ее человечья кровь обернулась густой волчьей кровью. Оглянувшись, она увидела свой красивый серый хвост, развевавшийся на ветру. Она широко распахнула пасть, сверкнула острыми зубами. Ее глаза закатились на долю мгновения, а когда она снова взглянула на мир, все изменилось: небо сделалось выше, снег под лапами – тверже. Мир наполнился запахами и звуками; звериным духом других лесных тварей, треском веток над головой.

Никогда прежде она не чувствовала себя такой могучей и сильной.

Шаман ее предупредил, что она может пробыть в волчьем облике две недели, рыща по всем девяти долинам саамского мира, но если по истечении двух недель она не вернется к искривленному дереву и вновь не обретет человеческий облик, то останется волчицей уже навсегда.

Она так обрадовалась своему превращению, так гордилась своей новой силой, что ей захотелось показаться отцу. Девочка побежала обратно в родную деревню. В своем бурном восторге она распугала все стадо оленей, разбежавшихся кто куда.

– Это я! – крикнула юная дочка оленевода, но слова вырвались воем из волчьей пасти.

Тут на улицу вышел отец, и дочка бросилась к нему.

– Смотри, отец! Теперь я волчица! Смотри, какая я сильная и могучая!

Но отец вовсе не улыбался. И хотя в молодом волке было что-то такое, что заставило его сердце дрогнуть – некое странное узнавание, роднившее его со зверем, – старый оленевод не прислушался к своему внутреннему чутью и напомнил себе, что всякий волк – это хищник и враг. Он поднял лук, натянул тетиву и пустил стрелу прямо в сердце волчонку.

Отец подошел к упавшему зверю. Тот был совсем молодой и, наверное, глупый, если не убежал сразу. Но его шкура могла пригодиться. Старый оленевод рассудил, что сошьет из нее шапку для своей дочки.

Красная кровь растеклась по белому снегу, и отец горестно вскрикнул. Перед ним лежал вовсе не волк, а его дочка со стрелой в сердце. Он упал на колени, умоляя духов царства смерти вернуть его ребенка на землю, но было уже слишком поздно.

Юная дочка оленевода убежала с волками и уже никогда не вернется.

Глава 43

Анна

С утра в день суда, третий день апреля 1663 года от Рождества Христова, за окном завывал ветер. Море яростно билось о скалы острова Вардё, в небе кружили огромные стаи чаек. Мой муж Амвросий сказал бы, что все эти природные явления были знамениями, и мое сердце действительно переполнялось предчувствием скорой беды. Снег на земле лежал плотным покровом, до летней оттепели оставалось еще много недель. Меня бил озноб, и я никак не могла согреться; впрочем, меня мучил не холод, а страх за судьбу моих девочек.

Я проследила, чтобы все трое хорошенько почистили платья и юбки, и дала каждой по белому воротничку из собственных запасов. Несмотря на упорные протесты Ингеборги и Марен, я все-таки уговорила их надеть чепцы, чтобы скрыть непокорные волосы. Я сама заплела Кирстен косы и украсила их своими зелеными лентами, ведь она была моей звездочкой в этот мрачный, тяжелый день.

Перед дверью в зал суда я ненадолго остановилась и еще раз проверила, все ли в порядке с внешним видом моих подопечных. Из-за двери доносился гул возбужденных голосов. Все жители острова собрались в зале суда и ждали начала спектакля. Я уже много месяцев не видала таких больших сборищ и внезапно так разволновалась, что мне стало дурно. Тошнота подкатила к горлу плотным комком с кислым привкусом желчи, но я все же сумела ее подавить и обратилась к Марен, Ингеборге и Кирстен:

– На суде будет много людей, и все они будут смотреть на вас и слушать вас. – Я говорила не столько для них, сколько для себя самой. – Важно, чтобы ваша речь была внятной и четкой. И самое главное, сохраняйте спокойствие. Не плачьте и не кричите. Чем спокойнее вы будете держаться, тем охотнее они поверят вашим словам.

– Я уже говорила, фру Анна, что не стану свидетельствовать на суде, – сказала Ингеборга. В ее глазах плескалась ярость, но я видела, как она кусает губы от страха и украдкой бросает на Кирстен встревоженные взгляды.

– Я уже говорила об этом губернатору, – ответила я. – Но он настаивал на вашем присутствии. – Я вздохнула. – Девочки, я не знаю, что произойдет за этой дверью, но призываю вас говорить правду и ничего, кроме правды, как бы вам ни было страшно.

– Я не боюсь, – заявила Марен, окинув меня надменным взглядом. – Я ждала этого дня много недель.

Я посмотрела на нее в смятении. Мне не понравились ее слова. Несмотря на строгий наряд и хмурое выражение лица, ее необычная смуглая красота притягивала взгляд, и мне показалось, что в ее блестящих глазах зажглись тысячи огней, когда она обняла Ингеборгу за талию и что-то шепнула ей на ухо, уткнувшись подбородком в ее плечо.

– Что ты ей сказала? – спросила я.

Марен мне улыбнулась, но в ее взгляде мелькнула враждебность.

– Ничего такого, что вам надо знать, фру Анна.

Я не успела ничего сказать, потому что именно в этот миг дверь распахнулась.

Все взгляды устремились на нас, когда мы вошли в зал суда. Его освещало множество свечей, пятна света и тени плясали по лицам присутствующих. Я заметила, что в толпе зрителей были почти одни женщины, поскольку большинство мужчин острова еще не вернулись с зимнего промысла. Я чувствовала на себе их напряженные взгляды, но сама не смотрела по сторонам, впившись глазами в гобелен на стене. Теперь я заметила серию картин с батальными сценами, на которых были изображены мужчины в бою, герои и смерть.

Девочки шли, склонив головы, как я им и велела. В зале было душно, пахло потом и тухлой рыбой; жар от разгоряченных человеческих тел смешивался с жаром от горящих свечей и огня, пылающего в огромном камине на другом конце зала.

Меня уже не знобило. Наоборот, мне стало так жарко, словно у меня внутри зажгли печь. К горлу вновь подкатила тошнота. Как мне сейчас не хватало успокоительной кружки вина с лавандовым маслом!

Сбоку от камина восседал губернатор, у него за спиной застыл каменным изваянием судья Локхарт. Тут же рядом сидел секретарь с чернилами и пером для записи показаний.

Я уставилась на чернильницу долгим тоскующим взглядом. Как мне хотелось писать тебе письма обыкновенными чернилами, безо всяких ухищрений, мой король!

С другой стороны от губернатора сидел пастор Якобсен, одетый в длинную черную рясу, и сурово смотрел на вошедших в зал девушек. У всех мужчин были жесткие круглые воротники, плотно обхватывающие шею, словно они хотели вернуть нас в те времена, когда твой отец устраивал суды над ведьмами в Дании.

На длинной скамье у стены сидели присяжные, двенадцать добропорядочных, честных мужчин с острова Вардё, в строгих черных одеждах с белыми круглыми воротниками. В узких окнах над их головами виднелось темно-синее небо, по которому мчались свинцовые тучи, сыпавшие мокрым снегом.

Ингеборгу вызвали давать показания первой, но она не поднялась со скамьи.

– Ваша честь, – я возвысила голос, звучавший на удивление твердо, – Ингеборге Иверсдоттер нечего сказать суду.

Губернатор прищурился.

– Это буду решать я, – сказал он как отрезал и обратил свой свирепый взор на Ингеборгу. – Суд вызывает для дачи показаний девицу Ингеборгу Иверсдоттер.

Ингеборга не склонила голову и, к моему изумлению, прожгла губернатора яростным взглядом, отчего белый шрам у него на лице налился кровью.

– Хорошо, – прошипела она, причем отнюдь не смиренным голосом.

Глава 44

Ингеборга

Все затаили дыхание. Все ждали, когда Ингеборга заговорит. Она обернулась к фру Род и Марен. Датчанка ободряюще ей кивнула, а взгляд Марен был таким говорящим, что Ингеборга как будто услышала в голове шепот подруги:

Говори правду. Заставь их бояться. Пусть они испугаются твоей силы. И тогда они просто не смогут причинить тебе никакого вреда.

Но Ингеборге уже причинили немало вреда. Чувствуя на себе жгучий яростный взгляд губернатора, она повернулась к толпе зрителей, добрых жителей острова Вардё. Море чужих, незнакомых лиц, в большинстве своем – женских, пристально глядящих на нее. Никого из деревни Эккерё здесь не было.

От этих женщин, собравшихся в зале суда, исходили волны враждебности. Ингеборга вспомнила свои последние объятия с Зари и пожалела, что его нет рядом. Но он ее бросил, и сегодня здесь не оказалось никого, кто бы ей посочувствовал. Она собрала волю в кулак, пытаясь найти в себе силы.

– Расскажи суду, что произошло в канун Рождества, – приказал судья Локхарт, возвышавшийся над ней как гора. – Расскажи, как ты сама и другие ведьмы обернулась кошками и проникли в погреб в доме Андерса Педерсена, где выпили все его пиво и встретились с дьяволом.

Ингеборга покачала головой. Если жителям Вардё так хотелось послушать о ее единственной встрече с дьяволом, она расскажет им правду.

– Лишь однажды мне встретился дьявол, – проговорила она. Внезапно мокрый снег за окнами зала суда превратился в ледяную бурю. Крупные градины стучали по крыше, почти заглушая ее голос. Огоньки свечей всколыхнулись и задрожали. Ингеборга почувствовала, как напряглись все присутствующие. Все ей поверили. Все затаили дыхание и ловили каждое ее слово.

Теперь она поняла, какую силу имела в виду Марен.

– Я стояла на сундуке. – Ингеборга указала на огромный сундук рядом с губернаторским креслом. – И на меня напал дьявол. – Она пристально посмотрела на губернатора.

Его шея была багровой, лицо – очень бледным, взгляд – свирепым и жестким. В этом взгляде читалось предостережение. Но Ингеборга уже не боялась. Ей нечего было терять, и что-то побуждало ее сказать всю правду, чем бы это ей ни грозило.

– Он положил руку сюда. – Она прикоснулась к своей груди. – Я спрыгнула с сундука и побежала на улицу. Дьявол погнался за мной. Поймал меня во дворе и швырнул наземь. Он ударил меня по лицу и задрал на мне юбку. – Ингеборга перевела дух, готовясь к последнему откровению. – И пронзил меня своим копьем.

Она положила руку на юбку. В том месте, которое все узнали.

По толпе прошел гул, словно рябь по воде, но Ингеборга не сводила взгляда с губернатора. Теперь его лицо стало пунцовым, и белый шрам выделялся на нем четкой линией.

Она услышала бормотание нескольких женщин.

Все в зале понимали, о чем она говорит.

– Это наглая ложь! – прорычал Локхарт. – Говори суду правду и только правду, Ингеборга Иверсдоттер. Ты знаешь других ведьм?

– Нет.

– Разве ты не плясала в ведьминском хороводе на горе Домен в присутствии дьявола?

– Нет.

– Не ты ли вместе с другими ведьмами, обернувшись тюленем, отгоняла рыб стеблями водорослей, чтобы их не поймали местные рыбаки?

– Нет, такого не было никогда.

Судья Локхарт яростно сверкнул глазами.

– Твое свидетельство ничего не стоит, дитя. Чтобы спастись, ты должна назвать имена сообщниц.

Во рту у нее пересохло, слова встали комом в горле. Она крепко стиснула руки, веря, веря, что ей хватит мужества выстоять до конца.

– Нет, – сказала она. – Я не знаю ни одной ведьмы.

Локхарт подтолкнул ее обратно к фру Род. В толпе зашептались, зрители принялись переминаться с ноги на ногу. Их встревожила ее история. История о насилии и жестокости. Никому не понравится слушать такое из уст юной девушки, в которой многие наверняка узнавали себя – и вспоминали все те разы, когда мужья или отцы выводили их на улицу и били, швырнув на снег; все те ночи, когда их благоверные были настолько пьяны, что подвергали их самому что ни есть настоящему насилию. Присяжные из двенадцати добропорядочных, честных мужчин неловко заерзали на скамье, не желая верить словам Ингеборги, ведь проще обвинить дьявола в том, что их жены и дочери ходят в ссадинах и синяках; проще обвинить ведьм, что в бочонках так быстро кончается пиво. Проще заклеймить служанок, забеременевших от хозяев, и назвать их орудием дьявола.

– От этой девчонки нет толку, фру Род, – сказал Локхарт датчанке, снова толкнув Ингеборгу. – Она явно скорбна головой.

Но Ингеборга увидела сочувствие в глазах фру Род. Та знала, что она говорит правду.

Глава 45

Анна

Глупая, неразумная девчонка! Мне захотелось хорошенько встряхнуть Ингеборгу, ведь ее безрассудные слова обеспечили ей обвинительный приговор. Губернатор кипел от ярости, его лицо побагровело, и все же я не могла не восхититься смелостью этой девушки, не побоявшейся сказать правду. Я видела своими глазами, как губернатор над ней надругался, и, хотя я вступилась за нее сразу, я никому не рассказывала об этом случае. Ни единой живой душе. Но теперь я сообщаю тебе, мой король, и призываю избавить Финнмарк от губернатора Орнинга и должным образом наказать за его отвратительную жестокость и развратные действия.

Когда Ингеборга заняла свое место на скамье рядом со мной, судья Локхарт вызвал Марен для дачи показаний. Высокая смуглая девушка встала в центре зала суда и поклялась говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Толпа подалась вперед, чтобы лучше ее рассмотреть. На всех лицах читалось угрюмое подозрение, ведь Марен была им чужой и казалась дикой и незнакомой, хотя я сделала все возможное, чтобы укротить ее яркую внешность.

Закончив с клятвой, Марен подбоченилась и расправила плечи, не выказывая ни малейшего страха. И хотя я взяла на себя обязательство добиться от нее признания, я боялась тех слов, что могли сорваться с ее языка.

– Ведьма Сёльве Нильсдоттер назвала тебя среди прочих ведьм, что проникли с ней вместе в погреб дома Андерса Педерсена в канун Рождества. С вами также была Ингеборга Иверсдоттер и ее мать Сигри Сигвальдсдоттер. Приняв облик кошек, вы учинили в погребе разгром и выпили все хранившееся там пиво. Что ты на это скажешь? – обратился к ней Локхарт. Его голос звучал сурово, но было видно, что он несколько обескуражен ее бравым видом и полным отсутствием страха.

– В канун Рождества, судья Локхарт, мы сидели в ведьминой яме. В крепости под вашим носом. Как бы мы оказались в Киберге, в доме Андерса Педерсена, на другом берегу Варангерского пролива? – спросила Марен сладким голосом.

– Вы выбрались из темницы, прорыв ход в земле, и превратились в птиц, – прорычал Локхарт. – Вас видели и губернатор, и я сам, а также пастор Якобсен, купец Браше, и Андерс Педерсен!

Марен склонила голову набок.

– И какую же птицу я, по-вашему, превратилась?

Судья Локхарт прищурился.

– Ты сама знаешь, что в черную ворону.

То ли мне показалось, то ли Марен и вправду пробормотала себе под нос: Кар, кар, кар.

– Какая разница, что я скажу, судья Локхарт, если вы все так уверены, что вы нас видели? Как я могу утверждать обратное перед такими учеными людьми? – Марен широко раскинула руки, указав на присяжных, и шагнула к Локхарту. – Но у меня есть вопрос к вам. Если, как вы утверждаете, мы способны превращаться в кошек и птиц, выбираться из ведьминой ямы и летать куда вздумается, то почему мы вернулись в темницу? Почему остаемся в неволе, хотя могли бы сбежать на свободу?

Судья Локхарт пришел в ярость. Мало того что одна из обвиняемых женщин совершенно его не боится, так еще и смеет разговаривать с ним в таком тоне. К этому он не привык, и его неспособность ответить говорила о многом.

– Вопросы здесь задаем мы, Марен Олафсдоттер. А твой долг – правдиво на них отвечать, – громовым голосом объявил губернатор Орнинг.

Марен обернулась к нему.

– Меня никто не арестовывал, губернатор Орнинг. Я пришла в Вардёхюс по собственной воле, – сказала она, указав на губернатора пальцем точно так же, как (мне доводилось такое видеть) обвиняемые ведьмы указывают на тех, кого они сами же изобличили.

Марен помедлила. Ее отношение к мужчинам, облеченным властью, не доведет ее до добра. Возможно, она сама понимала, что ее положение безнадежно, потому что я заметила, как в ее темных глазах вспыхнул гнев, когда она продолжила свою речь:

– Мне снился сон. Может быть, вещий? У ворот крепости собирается огромная толпа женщин. Нас даже больше, чем снежинок в самом высоком сугробе. Мы намерены проникнуть в крепость и сжечь ее дотла. Мы намерены сжечь тебя, губернатор Орнинг!

Ярость, переполнявшая Марен, рвалась наружу. Мне показалось, что она сделалась выше ростом. Выше любого мужчины на этом суде. Как будто в ней пробудилась сила дикого зверя. И я подумала, мой король, не случилось ли так, что ею овладел дьявол и наделил ее сверхъестественными способностями. Наверняка то же самое подумали зрители в зале, поскольку толпа резко подалась назад и по рядам пробежал испуганный шепоток.

– Вы скажете, что я лгу, ведь где это видано, чтобы столько женщин собиралось у крепости?! Но мы были птицами, губернатор. Да, мы были птицами всех мастей: воро́ны и голуби, орлы и ржанки, воробьи, буревестники, лебеди, чайки. Мы собрались все вместе, чтобы увидеть, как ты сгоришь!

Губернатор уставился на Марен, и я явственно разглядела в его глазах страх. Он так растерялся, что даже не знал, что ответить, с чем я сама никогда не сталкивалась.

– Это сам Сатана подослал тебя навредить губернатору? – спросил судья Локхарт, его голос охрип от волнения, когда он услышал слова Марен, которых хватило бы для вынесения смертного приговора и ей самой, и всем остальным.

– Нет, не Сатана. Это была моя мать, Лирен Песчанка, у которой остались незаконченные дела с губернатором Орнингом. – Марен произнесла имя матери с нескрываемой гордостью. – А женщины-птицы, которые были со мной, – это те самые женщины, кого вы сжигали как ведьм.

– Все ведьмы служат нечистому, – возразил Локхарт. – Пусть тебя послал дьявол, но наш губернатор настолько благочестив, что ему не страшны сатанинские козни.

– Мы пришли по своей воле, чтобы отомстить. Ведь тебе известно лучше моего, где обитает Князь тьмы, – сказала Марен.

Я на мгновение закрыла глаза и увидела женщин в облике птиц, летящих в свинцовом небе над крепостью, и всем своим естеством ощутила их безграничную свободу.

Когда я снова открыла глаза, Марен уже закончила говорить, и в зале суда воцарилась потрясенная тишина.

Судья Локхарт грозно нахмурил брови.

– Это дьявол тебя подбивает на злые деяния!

– Вовсе нет, судья. – Марен погрозила ему пальцем.

Я вновь поразилась ее дерзкому бесстрашию, ведь чем сильнее она злила Локхарта, тем страшнее могли быть последствия, но, похоже, Марен было уже все равно.

– Князя тьмы с нами не было. Уж я бы заметила, – сказала она. – Дьявол скрывается здесь, на Вардё. Он и сейчас здесь, в этом зале. Совсем рядом с нами!

Среди зрителей возникло волнение, как будто над морем пронесся порыв штормового ветра.

– Слушайте, – обратилась к ним Марен, и они слушали. С голодным блеском в глазах ловили каждое ее слово. – Моя мать, Лирен Песчанка, была сильнее любого мужчины. – Такого зрелища в зале суда в Вардёхюсе еще не бывало. – Лирен Песчанка возвышается до небес, выше этого замка. У нее оленьи рога и когти рыси. Она прекрасна, Лирен Песчанка, и она – моя мать. Она всегда рядом. Все погибшие рыбаки ушли навсегда и уже никогда не вернутся, но только не Лирен Песчанка. Она всегда рядом со мной.

Марен ненадолго умолкла, обвела взглядом зал, и мне показалось, что она наслаждается всеобщим вниманием, хотя подобные речи грозят ей погибелью.

– Лирен Песчанка – наставница, указующая нам путь, и мы идем в ее царство. Она показывает мне горящее озеро, полное жгучего синего пламени, и выдувает огонь из своей трубки в воду. Бросает в озеро сахар, муку и имбирь, и озеро отдает ей готовые пряники. Лирен угощает меня и танцует со мной. – Марен крутанулась на месте. – Мы идем в долину тьмы. И я вижу всех других безвинно осужденных в конце длинного-длинного тоннеля. Они ждут меня на свету. Лирен Песчанка танцует с ними. Смотри, какая она красивая, губернатор Орнинг! Ты не забыл ее руки, ее губы, запах ее кожи?

Губернатор вскочил на ноги, его глаза загорелись яростью.

– Немедленно прекрати эти глупые речи, девчонка, и назови мне имена ведьм Варангера!

Марен улыбнулась, накручивая на палец прядь черных волос, и почти кокетливо склонила голову набок.

– Лучше прислушайся к моим словам, – сказала она. – Если ты обидишь кого-то из нас, я обижу тебя еще больше, потому что Лирен Песчанка меня научила, что надо делать.

В зале суда воцарилась гнетущая тишина, только град бил по крыше.

– Ты можешь нас бить и пытать, дробить наши пальцы и ломать кости… но ты не сломишь наш дух. – Марен шагнула к толпе, явно довольная, что женщины острова Вардё испуганно отшатнулись от нее, а присяжные ошеломленно застыли, как каменные истуканы. – Я могу наложить проклятие на любого из вас, и вы зачахнете и умрете, потому что от этого проклятия нет исцеления. – Она опять погрозила пальцем. – Сожгите кого-то из нас на костре, и я сожгу вас всех в ваших постелях. Я сожгу весь Вардё!

Страх волною прошел по толпе. Люди смотрели себе под ноги, опасаясь дурного глаза Марен. В камине горел огонь, и в зале было так жарко, словно сам дьявол дохнул на меня своим адским дыханием. Я поперхнулась, как в приступе панике, и принялась обмахиваться рукой.

Марен вернулась к нашей скамье и села на место. Ее улыбка показалась мне странной и неуместной, ведь своей дерзкой речью она, безусловно, обрекла себя на костер.

Губернатор стоял у нее за спиной, такой суровый и даже зловещий в своей черной шляпе и развевающейся черной мантии. Он подошел ближе к присяжным и раскинул руки, как крылья. Словно сам был большой черной птицей.

– Вы сами видите, как опасны эти злобные твари! – заявил он. – Нам надо избавиться от этих северных ведьм, сеющих ужас и страх в наших землях!

А у меня в голове звучали слова Марен:

Дьявол скрывается здесь, на Вардё.

Однако судебный процесс был еще далек от завершения. В зал ввели трех обвиняемых женщин, закованных в цепи. За год чумы я повидала немало несчастных, пребывавших в ужасном состоянии, но состояние Сёльве Нильсдоттер, вдовы Крёг и Сигри Сигвальдсдоттер было ничуть не лучше. Ингеборга резко втянула в себя воздух, увидев мать, а Марен пробормотала проклятие себе под нос, грозя страшными карами всем, кто сотворил такой ужас с ее бедной тетей. Хотя мать Ингеборги и Кирстен, Сигри Сигвальдсдоттер, была наименее пострадавшей из трех обвиняемых ведьм, все присутствующие в зале мужчины старательно отводили от нее взгляды. Судя по ее виду, Сигри могла разрешиться от бремени в любую минуту: она раздулась, как полная луна, и ковыляла на нетвердых ногах. Под слоем грязи ее кожа была мертвенно-бледной, а когда-то роскошные золотисто-рыжие волосы выпадали клочьями, оставив проплешины на голове.

Я взяла Кирстен за руку и ободряюще ее сжала, но рука моей девочки оставалась безжизненно вялой. Широко распахнув глаза, Кирстен смотрела на мать.

В зале суда вновь воцарилась гробовая тишина. Из толпы не доносилось ни насмешек, ни криков, как это, по слухам, происходило на других процессах над ведьмами в Дании. Меня мучил вопрос: это молчание шло от жалости и сочувствия к трем обвиняемым женам бедных рыбаков, точно таким же, как большинство женщин в зале, или от страха? Вот они, три ведьмы с Варангера! Поберегитесь! Не смотрите им в глаза, чтобы не навлечь на себя проклятие!

Сёльве Нильсдоттер казалась такой же старой, как вдова Крёг: с выбитыми зубами, окровавленными ошметками пальцев и сломанной рукой, висевшей, как перебитое крыло. Но страшнее всего были ожоги у нее на груди. Мне опять стало дурно. Хотя я ежедневно ухаживала за ее ранами и не раз рассматривала их вблизи, при виде ее обожженной гноящейся плоти в ярком свете свечей меня затошнило, как на корабле в сильную качку. Я сглотнула горькую желчь, подступившую к горлу, сделала глубокий вдох и прижала руку к животу.

Именно Сёльве Нильсдоттер первой вывели для допроса. Волкодавы у ног губернатора навострили уши, но в их глазах, устремленных на женщину, не было злобы. По впалым щекам Сёльве текли слезы, ее дыхание было тяжелым и хриплым.

Губернатор велел ей дать показания для присяжных, но было ясно, что бедняжка не в состоянии говорить: из ее рта вырывались лишь невнятные стоны, ее всю трясло от изнеможения и боли.

Не дождавшись от нее ни единого слова, судья Локхарт вручил губернатору пачку бумаг с записью показаний на допросе с пристрастием.

Губернатор бегло просмотрел исписанные листы.

– Судя по всему, заключенная уже созналась в своих преступлениях. Ее признания были записаны собственноручно судьей Локхартом, – объявил он. – Я зачитаю их вам. Итак… «Я, Сёльве Нильсдоттер из деревни Эккерё, жена Стрикке Андерсона, добровольно и без принуждения признаюсь в следующих преступлениях. Вместе с моею двоюродною сестрой Сигри Сигвальдсдоттер, вдовой Крёг и саамкой Элли мы, обернувшись тюленями, отгоняли рыбу от берега стеблями водорослей, отчего сократился улов. Руководствуясь исключительно злобой, мы хотели причинить страдания жителям Варангера. Также при помощи заклинаний погоды мы вызвали бурю и потопили корабль купца Браше, уничтожив весь груз и людей на борту». Кроме того, подсудимая призналась, что своим ведьминским колдовством она потопила корабль судьи Локхарта, следовавший из Шотландии, и вся его семья утонула.

Губернатор выдержал паузу, а лицо судьи Локхарта ожесточилось от воспоминаний о гибели близких. В его глазах эти три сломленные женщины были истинным воплощением зла: погаными ведьмами, погубившими всех, кого он любил, хотя, положа руку на сердце, мне очень сложно представить, что Локхарт способен кого-то любить.

Губернатор продолжал зачитывать показания Сёльве. Она слушала молча, ее голова склонялась все ниже и ниже, словно тяжесть цепей тянула ее к земле.

– «Вместе с дьяволом мы веселились и пили пиво в погребе Андерса Педерсена в канун Рождества. Мы плясали кадриль с ведьмами со всех королевств: Дании, Норвегии и Шотландии, – в канун праздника середины лета на вершине горы Домен, и с нами выплясывал сам Сатана. Мы также играли в азартные игры и пили крепкое пиво кувшин за кувшином».

Картины, которые рисовались в воображении от этих слов, были настолько яркими и неприятными, мой король, что, надо признаться, я вновь начала сомневаться в ее невиновности. Ведь простая рыбачка никогда не смогла бы измыслить такую ложь. Значит, она и вправду плясала с дьяволом, и твой отец не ошибался: именно здесь, в северных землях, обитает Князь тьмы.

– «Я покупала у саамки Элли колдовские амулеты, чтобы использовать их во вред губернатору. Я сплела их с шерстяной пряжей и спрятала в щелях крепостных стен».

На этом месте судья Локхарт достал из жилетного кармана небольшой клубок грязной пряжи и передал его присяжным для изучения.

– Мы нашли его в щели в стене ведьминой ямы, – пояснил он.

Губернатор продолжал зачитывать документ:

– «Я сама, вдова Крёг, Сигри Сигвальдсдоттер и моя племянница Марен Олафсдоттер собрались у крепостных ворот в облике черных ворон, угрожая запереть губернатора Орнинга и судью Локхарта внутри крепости и сжечь их до смерти. Также я, Сёльве Нильсдоттер, признаюсь, что ходила в горы и отдавала свое тело дьяволу в нечестивом соитии».

Женщины в зале с ужасом и отвращением смотрели на Сёльве, жену рыбака, задравшую юбки перед Князем тьмы. Я слышала шепот:

– Гори в аду, блудница.

Когда губернатор закончил зачитывать признания Сёльве, вперед вывели старую вдову Крёг, закованную в кандалы и сплошь покрытую синяками и рваными ранами. У нее тоже были раздроблены пальцы, но, когда она подняла голову, в ее взгляде мелькнула искра непокорности.

– Доретта Крёг, я призываю тебя добровольно признать вину, чтобы твое признание засвидетельствовали все присутствующие, и губернатор Орнинг вынес тебе приговор, – строго проговорил судья Локхарт.

Но в отличие от Сёльве вдова Крёг не склонила голову. И хотя ее голос дрожал, она твердо смотрела в глаза судьи:

– Я ни в чем не признаюсь, потому что за мной нет вины.

По толпе зрителей побежал встревоженный шепоток.

Губернатор в ярости уставился на старуху.

– Ты сможешь найти двенадцать человек, готовых поклясться в твоей невиновности? – спросил Локхарт.

– Кто рискнет клясться в моей невиновности? Если кто-то замолвит за меня слово, их самих обвинят. – Вдова Крёг повернулась к губернатору: – Ваша честь, все обвинения против меня ложны.

– Сёльве Нильсдоттер назвала твое имя, – сказал губернатор.

– Сёльве пытали, пока она не оговорила всех остальных, – возразила вдова. – Клянусь, я не ведьма. Я не стану оговаривать ни себя, ни других женщин. Не стану!

Лицо губернатора потемнело, на скулах заиграли желваки. Белый шрам налился кровью.

– Похоже, дьявол засел глубоко в этой старой карге, – сказал он Локхарту. – Но нам надо ее убедить сказать правду.

Локхарт кивнул и повернулся к вдове Крёг:

– Чтобы доказать свою невиновность, согласна ли ты пройти испытание водой?

Толпа притихла в ожидании ее ответа. Слышалось только потрескивание огня в камине и стук градин в оконные стекла.

Ты знаешь сам, мой король, испытание водой – лучший способ выявить ведьму, поскольку любая вода, осененная крестом, священна. Она принимает невинных и отвергает виновных. Если вдова Крёг не утонет, ее сочтут ведьмой. Однако я ни разу не слышала, чтобы кто-то из женщин, подвергавшихся испытанию водой, на самом деле утонул.

Вдова согласилась на испытание, хотя и выглядела испуганной. Но разве у нее был выбор?

Губернатор объявил, что суд откладывается до завтра и продолжится по завершении испытания водой.

Сейчас, в самом начале весны, море на севере было настолько холодным, что я не могла даже представить, что должен испытывать человек, которого бросят в эти ледяные воды. Старуха может замерзнуть до смерти, прежде чем станет понятно, ведьма она или нет.

Возможно, на это она и надеялась.

Глава 46

Ингеборга

Им всем было велено присутствовать на берегу и наблюдать за испытанием водой. Губернатор заявил, что если кто-то из обвиняемых не пожелает признаться, их подвергнут такому же испытанию. Когда они пришли на берег, все до единого жители Вардё уже теснились на скользких камнях. Старая вдова Крёг сидела в лодке почти голой, в одной рубашке. С лицом белым как полотно. Ее зубы стучали, нос посинел. В бухте было почти темно, вечерние сумерки растворились в густой черноте. Островитяне притихли, наблюдая за происходящим у кромки моря. Слышались лишь крики чаек и плеск весел в руках у солдат, уводящих лодку подальше от берега.

Вдове Крёг связали руки, а запястья прикрутили веревкой к лодыжкам, так что она была полностью обездвижена. Солдаты схватили ее и швырнули, как мешок с зерном, в ледяной Северный Ледовитый океан, держа наготове веревку и доски. На случай, если она утонет.

Но она не утонула.

Ее белая рубашка надулась, как парус от ветра, удерживая вдову Крёг на плаву. В толпе возникло волнение. Раздался сперва один голос, потом – второй, третий, и вот уже все собравшиеся на берегу взвыли единым хором:

– Ведьма, ведьма, ведьма!

Ее вытащили из воды, как рыбу в сетях. Солдаты быстро погребли к берегу, чтобы узница не околела от холода прямо в лодке.

Люди на берегу продолжали дружно кричать:

– Ведьма, ведьма, ведьма!

Чудовища в человеческом облике, губернатор Орнинг и судья Локхарт, с торжествующим видом наблюдали за происходящим.

Когда лодка приблизилась к берегу, все рванулись вперед, поскальзываясь на влажных камнях. Ингеборга увидела вдову Крёг на дне лодки. Мокрая рубашка прилипла к телу и сделалась почти прозрачной, так что все видели ее наготу. Старуху трясло от холода, ее глаза покраснели от соли.

Марен протиснулся сквозь толпу.

– Не бойся, ведьма! Используй свою силу, покажи им, на что ты способна!

В голосе Марен сквозил лихорадочный жар. Ингеборге хотелось, чтобы вдова Крёг завыла, как зверь. Чтобы небо наполнилось черными тучами и разверзлось прямо над ними. Ей хотелось, чтобы грянул гром, а молния ударила прямиком в губернатора Вардё. Призови Тора из своей древней религии, вдова Крёг!

Ингеборга молилась своему христианскому Богу и всем саамским богам Зари. Пусть все так и будет. Пусть прольется ледяной дождь и утопит эту глумящуюся толпу, которая их осуждает, потому что не видит вообще ничего за пределами собственных страхов и предрассудков.

Но гроза так и не разразилась. Вдова Крёг настойчиво проговорила, стуча зубами:

– Я не ведьма. Поверьте мне. Я невиновна.

Но вода отвергла ее, и разве это не значит, что она все-таки ведьма?

Вдова Крёг продолжала твердить о своей невиновности, когда ее вытащили из лодки, вновь заковали в цепи и повели обратно в ведьмину яму.

– Я ни в чем не признаюсь! – кричала она. – И не оговорю остальных.

Глава 47

Анна

После жуткого испытания водой я взяла свой аптекарский сундучок и поспешила в ведьмину яму. Ингеборга пошла вместе со мной: я ей поручила нести котелок с горячим рыбным бульоном для узниц.

Вдова Крёг наверняка промерзла до костей, и я опасалась, что она не переживет эту ночь. Я попросила Ингеборгу сопроводить меня в ведьмину яму из сострадания к ней самой и ее матери: чтобы дать им возможность поговорить. Кирстен не вызвалась пойти с нами, да и сама Сигри не проявляла никаких добрых чувств к младшей дочери и ни разу не справилась о ее благополучии – что лишь разжигало во мне желание защитить девочку.

Имей веру, Анна. Она твоя девочка. Она твоя.

Когда мы с Ингеборгой подошли к ведьминой яме, капитан Ганс нас не пустил. Сказал, что действует по приказу судьи Локхарта, который сейчас находился внутри вместе с ведьмами. Кроме того, капитан получил указание от самого губернатора забрать у меня ключ.

Я принялась горячо возражать и доказывать, что о женщинах надо заботиться, но капитан Ганс печально покачал головой и сказал, что он – человек подневольный и лишь выполняет приказ. Мы ничего не смогли сделать, только оставить бульон у двери. Капитан заверил меня, что его непременно передадут узницам. С тяжелым сердцем я отдала ему ключ. Мне было страшно представить, что сотворит Локхарт с этими женщинами в их мрачной темнице, если оставить его без присмотра. Ингеборга наверняка подумала о том же, поскольку смотрела на меня угрюмо и обвиняюще. Но жестокость Локхарта – уж точно не моя вина. Наоборот, я всегда возражала против его пыточных методов.

Но у меня нет никакой власти, мой король, ибо не я правлю Финнмарком!

В ту ночь я почти не спала, все ждала, когда из-под оконной заслонки просочатся первые лучи рассвета. Но было еще темно, когда дверь моей спальни приоткрылась с тихим скрипом.

Я почти ожидала увидеть Кристину, босую и в одной белой ночной рубашке.

Мама, у меня болит голова.

Но моей незваной гостьей оказалась черная кошка из замка. Она бесшумно прошла по потрескавшимся половицам и запрыгнула ко мне на кровать. Я не стала ее прогонять. Мы с нею глядели друг другу в глаза, и мне казалось, что она смотрит мне прямо в душу.

Женщин и девочек обвиняли в том, что они превращаются в кошек, и это было совершенно абсурдное обвинение. И все же чем дольше я смотрела на кошку, тем неуютнее мне становилось. У нее был такой странный, такой знающий взгляд.

– Что мне делать? – спросила я шепотом.

Страдания этих женщин и девочек с полуострова Варангер легли мне на сердце тяжелым грузом. Неужели я и вправду настолько бессильна? Губернатор распорядился отобрать у меня ключ от ведьминой ямы и отстранил меня от допросов, потому что я выразила несогласие с его методами.

Но ты должен знать, мой король, что губернатор Орнинг неоднократно нарушил закон твоего королевства, подвергая мучениям этих несчастных женщин.

Кошка подобралась ближе ко мне, и я опасалась, что она может меня поцарапать или укусить, но все равно приподняла руку, чтобы она обнюхала мои пальцы. Она лизнула мне руку, свернулась калачиком рядом со мной и заурчала. Меня убаюкало это глухое урчание, и я впала в дрему на грани яви и сна.

На следующее утро, сразу после молитвы, мы все вчетвером снова отправилась в губернаторский замок, где возобновилось судебное заседание. На улице стало гораздо теплее. Небо сделалось прозрачно-серым, и кажется, снег начал таять. Я озиралась по сторонам, высматривая хоть какие-то проблески яркого цвета. Даже одного-единственного зеленого листочка хватило бы, чтобы поднять мне настроение, но все вокруг было тусклым и серым, почти бесцветным. Во дворе крепости стояла гнетущая тишина, слышался только звон льдинок, падавших с крыши замка на камни.

В зале суда снова было полно народу, но я сразу почувствовала перемену в настроении зрителей. Истерия, вызванная вчерашним испытанием водой для вдовы Крёг, ощутимо витала в воздухе, который буквально звенел от сгущавшегося напряжения. Почему бы этим рыбачкам с Вардё не задуматься, что женщины, обвиняемые в колдовстве, мало чем отличаются от их собственных матерей, сестер и дочерей, даже от них самих?

Сёльве и Сигри вновь ввели в зал в кандалах, но вдовы Крёг сегодня не было. Я боялась даже представить, каким пыткам подверг ее Локхарт, чтобы выбить признание, и само ее отсутствие в зале суда говорило о том, что она осталась непреклонной. Не признала свою вину и не обвинила других. Ее стойкость меня восхищала. Кто-то, может быть, скажет, мол, это дьявол дает ей силу, но я считаю, что она действует сообразно собственным представлениям о чести. Независимо от того, причастна она к колдовству или нет, вдова Крёг верила в свою невиновность и в невиновность своих товарок.

Куда подевалось все мое рвение? Год назад я приехала на этот проклятый остров, искренне веря, что исполняю твою королевскую волю и охочусь на ведьм ради тебя, мой король. Со всей страстью и преданностью я готова была положить свою жизнь на алтарь твоей праведной власти, данной тебе Богом. Но теперь мое сердце болит и рвется на части, и меня одолевают сомнения, когда я смотрю на двух сломленных женщин и гадаю, как кому-то могло прийти в голову, будто у них есть какие-то силы, чтобы уничтожить тебя, самого могущественного человека во всем королевстве Дании и Норвегии?

Впрочем, что значат мои размышления и догадки? Сейчас я уже все равно не смогу отказаться от своей цели. Я заключила договор с губернатором и должна выполнить свои обязательства.

Губернатор вызвал для дачи показаний Кирстен Иверсдоттер, дочь обвиняемой ведьмы Сигри Сигвальдсдоттер. Это был наш звездный час. Я поднялась со скамьи и протянула руку Кирстен. Свет, лившийся в высокие окна, плясал яркими бликами на рыжих кудряшках, в которые я снова вплела свою зеленую ленту. Она смотрела на меня, словно ангел, ее голубые глаза были доверчивыми, как у Кристины, когда я клялась своей умирающей девочке, что она будет жить и что сумею ее спасти.

Кирстен взяла меня за руку. Я заметила, как побледнела Ингеборга, и услышала, как она шепнула сестре:

– Кирстен, не говори им ничего.

Но Кирстен больше не принадлежала сестре или матери. Теперь она была моей девочкой, только моей.

Мы вышли вперед, и я мельком увидела фру Орнинг, сидевшую рядом с мужем. На ее бледном лице читалось такое же потрясение и ужас, как на лице Ингеборги. Она прикоснулась к руке губернатора:

– Кристофер, она же ребенок, зачем ей…

Но он раздраженно стряхнул ее руку и устремил мрачный взгляд на Кирстен. Я еще крепче стиснула ее ладошку, и ответное рукопожатие наполнило мое сердце решимостью. Поверь, мой король, если бы у меня был другой способ спасти мою девочку, я бы им воспользовалась, но, скажу честно: я хочу вернуться к своей прежней жизни. И хочу, чтобы у меня была дочь.

В мире всегда будут страдания и потери, но на этот раз – не для меня.

Сверля нас яростным взглядом, Локхарт хрипло и угрожающе проговорил:

– Расскажи губернатору и присяжным, в чем ты призналась фру Род.

– Кирстен, доченька… – Сигри Сигвальдсдоттер рванулась в своих оковах, но двое солдат удержали ее на месте, не давая приблизиться к нам. На меня повеяло смрадным духом ведьминой ямы, запахом пота и крови – отчаяния, страха и боли.

Борясь с приступом тошноты, я собрала волю в кулак и старалась не слушать рыданий Сигри Сигвальдсдоттер. Все равно я ничем не могла ей помочь. Жена ее любовника, фру Браше, уже обеспечила ей погибель. Но я могла уберечь от такой горькой судьбы ее дочь. Сейчас Кирстен еще ребенок, но кто знает, что будет потом. А вдруг ее тоже осудят как ведьму? И в любом случае, если Кирстен Иверсдоттер останется на Вардё, за ней навечно закрепится клеймо ведьминой дочки, как это было с Марен. И что стало с Марен? Она превратилась в дикое, несдержанное существо, и я всерьез опасаюсь, что, как только Марен достигнет возраста, позволяющего предъявить обвинения, ее сразу сожгут на костре. Неужели Сигри Сигвальдсдоттер не понимает, что я спасаю ее ребенка? В качестве моей дочери, пусть и приемной, она станет Кристиной Род и будет жить в моем бергенском доме в безопасности и достатке. Я буду заботиться о ней и следить, чтобы она ни в чем не нуждалась.

– Замолчи, ведьма! – приказал губернатор, и солдат, державший Сигри, зажал ей рот рукой. Получилось неловко, потому что ему мешал ее огромный живот.

– Я видела свою мать с дьяволом, – тихо произнесла Кирстен.

– Где именно ты ее видела с дьяволом? – продолжал давить Локхарт.

– В коровнике Генриха Браше, – сказала она уже громче. – А после мама ударила меня по лицу и велела никому об этом не говорить.

– И что они делали в этом коровнике?

– Предавались греховному прелюбодейству, – звонко проговорила Кирстен.

Сигри перестала сопротивляться, но все ее тело сотрясалось в рыданиях. Солдат убрал руку.

– Ох, Кирстен, что ты наделала? – произнесла Сигри сквозь слезы.

По-прежнему держа меня за руку, Кирстен повернулась к матери:

– Ты называла меня сатанинским отродьем. Ты говорила, это я виновата, что Аксель утонул… – Ее голос сорвался.

– Я не со зла, Кирстен. Я скорбела о своем мальчике.

Кирстен отвернулась от матери и умоляюще посмотрела на меня:

– Теперь нам можно поехать в Берген, да, фру Анна?

– Да, моя девочка. Уже скоро, – ответила я и повела ее обратно к нашей скамье.

Дальше все было так, как и следовало ожидать. Губернатор и судья Локхарт посовещались с присяжными, после чего судья снова вышел вперед. Его голос прогремел над толпой зрителей, собравшихся в зале суда:

– Потому как эти женщины заключили союз с дьяволом и занимались черным колдовством, дабы доставить страдания добрым жителям полуострова Варангер, храни нас Господь, но другого выбора у нас нет: они должны быть наказаны смертью посредством сожжения на костре.

Сестры Сигри и Сёльве в ужасе прижались друг к другу. Да, мой король, я не могла, не хотела на них смотреть, но не знала, куда мне девать глаза. Толпа снова впала в истерику, кто-то кричал: «Ведьм на костер!», – а кто-то молчал, неодобрительно поджав губы.

Я не могла смотреть на Ингеборгу, но слышала, как она хрипит и задыхается, словно рыба, выброшенная из воды.

– Что это значит? – спросила Кирстен испуганным шепотом.

– Это значит, что нашу маму сожгут на костре, как только она родит! – без обиняков высказалась Ингеборга, прежде чем я успела сказать моей девочке несколько добрых и ласковых слов.

– Но она была с дьяволом… – Кирстен озадаченно сморщила лоб. – И ребенок… это дитя дьявола…

Она растерянно посмотрела на меня.

Я поспешила ее успокоить:

– Да, так и есть.

Но суд еще не закончился, о нет. То, что произошло дальше… такого я точно не ожидала. Предательство было настолько ужасным, что у меня разорвалось сердце.

Я никогда не забуду, как судья Локхарт, одетый в свой лучший черный камзол, с непослушными волосами, приглаженными бараньим жиром, гордо выпятил грудь и произнес громовым голосом:

– Кроме того, ваша честь, суду следует принять решение о дальнейшей судьбе трех юных девиц, Ингеборги и Кирстен Иверсдоттер и Марен Олафсдоттер, которые обучались черному колдовству у своих матерей.

Я в ужасе уставилась на Локхарта, не в силах ни пошевелиться, ни заговорить.

– Нечистый долгое время был с ними, и просто так им от него не избавиться, как бы служители церкви ни старались вернуть их заблудшие души к Господу нашему Иисусу Христу. Дьявол никогда от них не отступится, поскольку эти девицы были отданы ему в услужение их же собственной матерью и теткой.

Ах, мой король, в горящих глазах губернатора Орнинга я снова увидела то же предательство, ибо он совершенно не удивился заявлению судьи. Он потер руки, словно согревая их у костра, который намеревался разжечь, и кивнул Локхарту, веля ему продолжать речь.

– Ввиду всех обстоятельств я хотел бы спросить у суда, не следует ли предать всех троих казни, дабы лишить их возможности и дальше прислуживать дьяволу, творить злые дела и вовлекать в нечестие других невинных детей?

В памяти всплыли слова губернатора. Мы сожжем вашу девчонку, и вы останетесь здесь до конца своих дней.

Зрители в зале притихли, ошеломленные жестокой речью судьи. Ингеборга коротко вскрикнула, словно ее ударили в живот. Кирстен не издала ни звука, хотя ее рука выскользнула из моей.

Мне стало нечем дышать. Господь милосердный, я и вправду боялась, что задохнусь. Когда эти страшные слова обосновались в умах толпы, как чума в зараженном городе, когда люди начали смущенно покашливать и бормотать дрожащими голосами: «Они же еще совсем дети», – только один человек осмелился что-то предпринять.

Марен поднялась со своего места, сорвала с шеи накрахмаленный белый воротничок и чепец – с головы. Она стремительно прошла сквозь ряды зрителей и встала прямо перед губернатором. Ее черные волосы рассыпались по спине непокорной волной.

– Слушай внимательно, господин губернатор, ведь ты пытаешься натравить дочь на мать, мать на дочь, сестру на сестру, всех женщин друг на друга! – проговорила она. – Но что будет, когда на всем полуострове Варангер не останется ни одной женщины, ни одной девушки? Что будет с вами, с мужчинами? – Марен повернулась к толпе женщин с Вардё и указала на них пальцем. – Что вы будете делать, когда не останется ни одной женщины, которая станет ухаживать за скотом, готовить мужу еду, стирать его испачканную одежду? – Она опять повернулась к губернатору и сделала еще шаг вперед. – Когда не останется ни одной женщины, которую можно сношать. Ни одной женщины, которая будет рожать сыновей и молиться за вас. Чем все это закончится? Бесплодным миром без женщин, где есть только Бог, его слуги и дьявол, который всегда с тобой!

Ее вспышка была такой яростной и неожиданной, что губернатор растерялся и на время утратил дар речи. Однако Локхарт бросился к Марен и схватил ее за плечи.

Жена губернатора стиснула руки. Ее глаза сияли, будто слова Марен зажгли огонь в ее сердце.

– Оставьте ее, – приказала фру Орнинг судье Локхарту.

Тот нахмурился и неуверенно посмотрел на губернатора, пытаясь понять, что ему делать.

Но прежде чем губернатор успел произнести хоть слово, Марен щелкнула пальцами. Из всех четырех углов зала появились крысы и разбежались по деревянному полу. Зрители с криками бросились к выходу, мешая солдатам, дежурившим у дверей, войти в зал суда. Губернатор вскочил на ноги и что-то крикнул своим волкодавам, но те попятились, словно тоже испугались крыс.

Я схватила Кирстен за руку и потащила к двери. Она вырывалась и билась в истерике, но я упорно вела ее к выходу. Но тут у нас за спиной раздался пронзительный крик. Я обернулась в ту сторону. Сигри Сигвальдсдоттер схватилась за живот, а под ней растеклась лужа. Это отошли воды.

Пришел ее срок.

Глава 48

Ингеборга

В спальне фру Род в тюремном бараке, под охраной солдат, мать Ингеборги корчилась на куче оленьих шкур.

Фру Род велела Локхарту выйти из комнаты.

– Это женское дело, – сказала она. – Если хотите, можете стоять под дверью хоть целый день. Хотя эта ведьма никуда не сбежит.

Локхарт окинул фру Род свирепым взглядом, но все-таки вышел из спальни, громко хлопнув дверью.

– Ингеборга, нагрей побольше воды, – распорядилась фру Род. – Ее надо как следует вымыть. Нельзя принимать роды в такой грязи.

Ингеборга поставила котелок над огнем. Больше всего на свете ей хотелось окатить кипятком эту датчанку. Пусть она тоже сгорит. Но крики матери не дали ей исполнить задуманное, и она послушно поднесла котелок поближе к фру Род. Та протянула ей чистую тряпицу.

– Отложи ее для новорожденного. – Фру Род ободряюще улыбнулась Ингеборге. – Не волнуйся так, дитя. Я умею принимать роды.

Почему эта женщина ей улыбается после такого предательства? Ведь она украла у нее родную сестру! Сестру, которая сейчас сидит в дальнем углу и глядит в одну точку пустыми глазами, потемневшими от потрясения. А где Марен? Еще мгновение назад она была рядом, а теперь вдруг исчезла.

Готовясь принимать роды, фру Анна полностью преобразилась и стала как будто другим человеком. Никаких проповедей, никаких разговоров о добром Господе. Она обращалась с матерью Ингеборги так нежно и ласково, словно та была ее лучшей подругой.

– Подними ноги повыше. Вот молодец.

Мать приподняла голову и посмотрела на Ингеборгу широко распахнутыми от боли глазами.

– Ты здесь, Ингеборга, – прошептала она и с такой силой стиснула ее руку, что Ингеборга всерьез испугалась, как бы мать не сломала ей пальцы.

– Да, я с тобой.

– Прости меня, доченька, я так виновата…

– Тише, мама. Тише.

Фру Род намочила тряпицу горячей водой, обтерла ноги роженицы, задрала ее юбки и приступила к осмотру.

Мать стонала, как раненый зверь, и еще крепче сжимала руку Ингеборги.

– Твой малыш уже скоро появится, – объявила фру Род.

Тело матери содрогнулось от нового приступа боли.

– Нет, я не хочу, чтобы он появился! – взвыла она.

Но она не имела права голоса перед силой природы, управляющей ее телом.

Ингеборга увидела, что головка ребенка уже выходит наружу. Его красная от крови макушка была как явление настоящего чуда.

Роды закончились быстро. Ребенок появился на свет с последним ударом церковного колокола, отбивавшего полдень. Девочка с копной черных волос. Малышка издала истошный крик. Фру Анна обмыла ее теплой водой, спеленала потуже и положила на грязную грудь Сигри.

– Вот твоя дочка, – сказала она.

На лице матери отразилось смятение чувств: радость из-за рождения ребенка и страх перед будущим. Что уготовано ей теперь, когда ее чрево опустело? Она присела, привалившись спиной к стене, и прижала малышку к груди.

– Как они могут подумать, что моя девочка – дитя нечистого? – тихо проговорила она, умоляюще глядя на фру Род. – Вы же видите, что она не от дьявола?

Фру Род отвернулась и ничего не сказала.

– Мама, не надо об этом сейчас, – произнесла Ингеборга, вытирая пот со лба матери. Ей не хотелось, чтобы чудо рождения новой жизни было запятнано горькими мыслями о страшном конце, который ждал их обеих. – Сегодня у тебя родилась дочка.

– У меня никогда больше не будет детей, – всхлипнула Сигри.

Глядя на слезы матери, Ингеборга тоже не выдержала и расплакалась. Ее как будто накрыло волной потрясения после всего, что произошло в зале суда. Ее саму, мать и Кирстен приговорили к сожжению на костре. На костре! Вместе с Сёльве и Марен. Ингеборге не верилось, что им уготована скорая смерть. Просто не верилось. Как хотелось бы уцепиться за мысли о Зари, о его обещании вернуться за ней. Но она ему наговорила столько всего нехорошего и сама оттолкнула его от себя.

А что касается новорожденной сестренки… Ингеборга доподлинно знала, что будет дальше. Малышку заберут у матери, а сама мать – изможденная, истекающая кровью – вернется в ведьмину яму, где ее вновь закуют в цепи. Девочку отдадут кормилице, какой-нибудь женщине с Вардё. Та ее выкормит и отдаст на воспитание в другую семью. Как и Марен, малышка вырастет под знаком всеобщего осуждения и презрения, ведь она дочка ведьмы. На ее голову обрушится то же самое проклятие. И когда-нибудь сестренку тоже осудят как ведьму и сожгут на костре. Бесконечный цикл погибели.

– Как все ужасно. – Ингеборга смотрела на фру Род сквозь слезы.

Черные волосы фру Анны выбились из-под чепца, щеки раскраснелись от усилий. Хотя датчанка была далеко не молода, сейчас она казалась очень красивой в лучах весеннего солнца, пробивавшихся в комнату сквозь крошечное окошко. Фру Анна отвернулась, но Ингеборга успела заметить, как она украдкой вытерла слезинку в краешке глаза. Когда же она заговорила, ее голос снова стал твердым:

– Неужели ты думаешь, что будет лучше, если ведьма однажды отдаст свою дочь в услужение дьяволу, как твоя мать поступила с тобой?

– Вы хотите, чтобы меня сожгли на костре, фру Род?

– Нет! – воскликнула она, и ее глаза вспыхнули огнем. – Я спасу вас, девочки.

– Если мамы не станет, мне не нужно никакое спасение, – прошептала Ингеборга.

Матери даже не дали побыть с малышкой. Как только послышался детский плач, в спальню сразу ворвался Локхарт в сопровождении вооруженного солдата и бледной от страха кормилицы.

– Забери младенца у ведьмы, – приказал Локхарт солдату.

– Она еще не закончила кормить малышку, – возразила фру Род.

– У нас есть кормилица. Ребенка отдадут в семью на Вардё.

– Умоляю, дайте мне еще минутку, – воскликнула Сигри, прижимая малышку к груди.

– Пусть ребенок поест, – сказала Локхарту фру Род.

– Как вам только не претит оставлять младенца в руках у ведьмы! – Уже не сдерживая свою ярость, Локхарт шагнул к матери Ингеборги, чуть не толкнув плечом фру Род.

Ингеборге была невыносима сама мысль о том, что он прикоснется к ее новорожденной сестренке своими грубыми ручищами.

– Мама, – попросила она, – дай мне малышку.

– Нет, – ответила мать, покачав головой. – Я не ведьма. Они должны мне поверить.

– Лучше отдай девочку Ингеборге, иначе ее отберут силой, – сказала фру Род. – Ей будет больно. Отдай ее Ингеборге. Я даю слово, что с ней не случится ничего плохого.

Пусть и с большой неохотой, но мать все же позволила Ингеборге забрать у нее теплый сопящий сверток. Та прижала сестренку к себе. Это было так правильно, так естественно – держать на руках младенца. Но ей самой никогда не стать матерью. Никогда.

Неимоверным усилием воли Ингеборга заставила себя отдать малышку кормилице, которая тут же метнулась за дверь. Сигри взвыла, как раненый зверь.

– Замолчи, ведьма, – прикрикнул на нее Локхарт, но та не могла замолчать.

Локхарт дал ей пощечину, но она все равно продолжала рыдать в голос.

Она умолкла только тогда, когда Ингеборга взяла ее лицо в ладони, посмотрела ей прямо в глаза, вложив в этот взгляд всю свою любовь, и прошептала:

– Я найду выход.

Ее слова все же пробились сквозь неизбывное отчаяние матери, и та прекратила рыдать. Ее всю трясло от потрясения после родов. Локхарт и солдат подхватили ее под руки и потащили обратно в ведьмину яму.

Ингеборга помчалась вдогонку за ней по кровавому следу на талом снегу.

Не обращая внимания на караульных солдат, она опустилась на колени у щели в стене ведьминой ямы и прошептала:

– Мама, мама. Я здесь. Я тебя спасу.

Глава 49

Анна

Мой король, губернатор намеревается сжечь юных девушек. И мою девочку Кирстен – а ей всего-то тринадцать лет!

После страшного суда на Вардё мой мир пошатнулся. Я думала, что мои собственные невзгоды достигли предела, и хуже уже быть не может, но нет. Губернатор Финнмарка Кристофер Орнинг и его приспешник судья Локхарт доказали обратное. Я считаю, что эти двое и есть воплощения дьявола среди нас!

Я пишу эти строки в огромной спешке, хотя какой толк в моих письмах? Возможно, ты их никогда не прочтешь. За все время ссылки мне не удалось отправить тебе ни единого письма, и даже если бы каким-то чудом я умудрилась передать их на корабль, идущий в Данию, и договориться, чтобы их доставили во дворец, вспомнил бы ты нашу тайную хитрость? Я никогда не забуду твои любовные записки, написанные лимонным соком, чтобы никто посторонний не смог их прочитать, однако если я подносила пергамент к пламени свечи, на нем проступали слова любви.

Когда-то ты меня любил. Я решилась напомнить тебе об этом в нашу последнюю встречу, меньше двух лет назад. Я взяла тебя за руку и смело заговорила.

Сначала ты принял меня в кабинете, а после велел пройти в твои личные покои в Розенборгском замке. Мы остались одни – даже твоего камердинера не было рядом.

Передо мною стояла кровать. Королевское ложе, на котором ты ласкал свою королеву, Софию-Амалию, или мне так представлялось. Спальня была обставлена гораздо богаче, чем твой кабинет, обшитый строгими деревянными панелями. Здесь стены были обиты зеленым шелком и украшены картинами из Китая, и я подумала, что столь роскошное убранство наверняка соответствует изысканным вкусам твоей венценосной супруги.

– Фредерик, вспомни нашу любовь, – обратилась я к тебе, охваченная тоской по безвозвратно ушедшему прошлому. – Как ты забрал мою девственность, а я отдала тебе свое сердце. Мой король, мое сердце по-прежнему принадлежит только тебе.

Ты впивал каждое мое слово так же жадно, как измученный жаждой человек пьет воду, и я видела, как разгораются в твоих глазах отблески былой страсти. Но потом ты словно очнулся от наваждения, сердито вырвал у меня руку и проговорил с плохо сдерживаемой яростью:

– Как ты смеешь прикасаться ко мне, своему королю?! Как ты смеешь называть меня Фредериком?! За такое положена смертная казнь!

Я не поверила твоим угрозам, ведь твои чувства ко мне проявились в самом приглашении пройти в спальню. Зачем еще королю приглашать женщину в свою опочивальню, если не для того, чтобы возлечь с нею на ложе?

– Неужели теперь ты считаешь себя настолько выше меня, мой король? – дерзко произнесла я, не в силах остановить поток слов. – Когда-то мы оба были детьми, любившими цветы и книги. Мы были парой юных влюбленных и целовались под грушевым деревом.

– Довольно! – Ты ударил меня по щеке, но мне было не больно. Твой гнев доставил мне радость, потому что я видела, как в тебе бурлят чувства.

– Я до сих пор ношу крест, который ты мне подарил. – Я раздвинула платок на груди и показала тебе крест из черного оникса. – И буду носить его до самой смерти.

– Которая наступит гораздо раньше, чем тебе кажется, если ты немедленно не прекратишь эти глупые речи. – Твой голос прозвучал резко и грубо.

– Не говори так, min kjære. – Я прикоснулась к твоему рукаву.

Да, мой король, я снова осмелилась прикоснуться к тебе, абсолютному монарху нашего королевства.

Ты раздраженно сбросил мою руку, но я вновь увидела противоречие: почему ты не позвал своего камердинера? Почему не велел мне уйти?

Да, я неправильно истолковала твои намерения, ведь ты хотел причинить мне еще больше боли.

– Анна Род, ты тщеславная и никчемная женщина, – жестко проговорил ты. – Увядающая пожилая матрона, чьи детородные годы давно миновали, и уже не такая красивая, какой была в юности. Ни на что не годная, никому не интересная стареющая карга, которая тем не менее позволяет себе подвергать сомнению авторитет облеченных властью мужчин.

– Я всего лишь поставила тебя в известность о действиях наместника Тролле, который творит бесчинства от твоего имени. – Мои щеки пылали. Твои жестокие, злые слова задели меня за живое и обидели до глубины души. – Он стремится уничтожить монархию.

– Из-за тебя мне пришлось претерпеть величайшее унижение, – процедил ты сквозь зубы.

Стало быть, в этом-то и заключается мое истинное преступление, столь вопиющее, что ты никогда мне его не простишь, ибо я оскорбила твою королевскую гордость, и ты устыдился, что когда-то любил такую женщину, как я.

Ах, мой король, воистину твои жестокие слова снова разбили мне сердце…

Я уже потеряла надежду получить грамоту о помиловании и молю лишь об одном: спаси своих подданных, обвиненных без всякой вины. Да, они беднейшие из беднейших и живут в тяжелых условиях, но они самые обычные женщины и девочки. Прости меня, Господи, за причастность к их бедам, ведь они вовсе не ведьмы и не ведьмины дочки.

Я выжала почти весь сок из одного лимона, чтобы написать это невидимое письмо. Вместо гусиного пера я использую воронье, что залетело ко мне в барак прошлым летом. Когда я закончу, я сверну пергамент в квадрат и запечатаю свечным воском. Потом уберу его в шкатулку, где хранятся все письма.

Еще не оправившись от потрясения после жестокого приговора, я решила пойти поговорить с губернатором. Во дворе было пусто, только двое солдат стояли на страже у запертых ворот. Я не знала, куда подевались девочки, хотя они должны были находиться где-то в крепости.

Все жители острова поспешили покинуть Вардёхюс после того, как в зал суда хлынули крысы. Приговоренную Сёльве отвели обратно в ведьмину яму, куда после родов вернули и Сигри. Стараясь лишний раз не смотреть в сторону их мрачной темницы, я поднялась на крыльцо замка и толкнула тяжелую дверь.

Я прошла через пустой зал суда, где теперь не было даже крыс, но у меня в ушах явственно звучали крики гнева и потрясения, которыми женщины острова Вардё встретили требование Локхарта осудить на костер трех юных девочек. Мое сердце горело от возмущения, когда я решительно открыла дверь на другом конце зала и вошла в губернаторскую гостиную в жилых покоях.

Губернатор Орнинг сидел в большом кресле, спиной ко мне. У его ног лежали два волкодава. В камине горел огонь, и губернатор был в комнате совсем один. Кресло фру Орнинг пустовало, и Локхарта поблизости не наблюдалось. Если Орнинг и услышал, как я вошла, то не подал виду, а лишь откинулся на спинку кресла, держа в руке бокал с красным вином и не сводя глаз с огня. Думал ли он о тех женщинах, которых только что обрек на смерть в пламени?

У меня перехватило дыхание, поскольку я знала: если я сейчас заговорю, то мое собственное положение – и без того незавидное – станет еще хуже, чем было. Но я уже не могла молчать, стоя в сторонке.

– Господин губернатор, я могу с вами поговорить?

– Я так и подумал, что это вы, – сказал он, пропустив мимо ушей мой вопрос. – Какими духами вы пользуетесь, фру Род? Розовое масло, я так понимаю? Его аромат напоминает мне о лете в Бергене, в имении Розенкранца. – Он тяжко вздохнул, словно на его плечи легли все горести мира.

– Да, господин губернатор. – Я прикоснулась к кресту из черного оникса, чтобы успокоить нервы. – Я должна вам сказать…

– Присядьте, фру Анна. – Он указал на кресло своей жены.

Я подошла и нерешительно села. Шрам у него на лице выделялся ломаной белой линией, и я невольно задумалась, скольких людей убил этот старый солдат, выполняя свой долг. Впрочем, сжечь ведьму и убить врага на поле боя – это совсем не одно и то же.

– Ваша честь, я пришла вам напомнить о данном мне обещании.

– И что же я вам обещал, фру Род? – Он смотрел на меня мутными, остекленевшими глазами, и у него слегка заплетался язык. Я заметила пустой графин и предположила, что губернатор сильно пьян.

Взывать к разуму человека, перебравшего вина, – занятие бессмысленное и пустое, и все же я не могла промолчать.

– Вы обещали, что, если Кирстен Иверсдоттер даст показания против матери, вы напишете королю с просьбой дать мне помилование, и я смогу уехать с Вардё вместе с Кирстен. Как только станет возможным отплыть на юг, мы с ней вернемся в мой дом в Бергене. Вы мне поклялись, что сообщите его величеству, что я помогла вам в борьбе против ведьм.

Губернатор Орнинг неторопливо огладил седую бороду и покачал головой:

– Я не давал таких клятв, фру Род.

Я потрясенно уставилась на него. Да, я уже знала, что губернатор Орнинг – жестокий, безжалостный, властолюбивый человек, но все равно мне не верилось, что он может изменить своему слову.

– Кроме того, мать призналась, что отдала своих дочерей в услужение дьяволу, – добавил он. – Локхарт ее допросил.

Мне стало дурно при мысли о пытках, которым Локхарт подверг Сигри Сигвальдсдоттер, еще слабую после родов.

– Нельзя оставлять этих девчонок в живых, потому что иначе они развратят своим злом других малых детей.

– А что с новорожденной малышкой? – прошептала я.

– Она у кормилицы. Потом ее заберут к себе пастор Якобсен и его жена. Они ее воспитают доброй христианкой и выбьют всю скверну от грешной матери и сестер. Вот видите, я все-таки спас от дьявола одну душу.

– Господин губернатор, я думаю, что король не желает, чтобы вы сожгли девочек на костре. Кирстен всего лишь тринадцать лет, а двум другим едва исполнилось семнадцать.

– Откуда вам знать, чего желает король? – Губернатор Орнинг повернулся ко мне, и теперь я увидела, что он действительно сильно пьян. Его глаза вспыхнули гневом и чем-то еще. Чем-то темным и злобным, что было страшнее любого гнева. – Вы, видимо, не понимаете, фру Род, что мы ведем настоящую войну против Сатаны и его нечестивого полчища ведьм. Я защищаю всех жителей этой жалкой провинции Финнмарк от хаоса и разрушений, которые несут эти мерзкие ведьмы.

– Я уверена, что смогу вернуть девочек к Богу, ведь они каждый день учат вместе со мной катехизис. Пусть Кирстен прочтет его вам наизусть, и вы убедитесь, что она – набожное, благочестивое дитя.

Губернатор рассмеялся жестоким смехом. Волкодавы зашевелились у его ног и обернулись ко мне. В их глазах я увидела ту же трагическую печаль, что разрывала мне сердце.

– А как они вели себя на суде? Эта Марен Олафсдоттер – такая же одержимая, какой была ее мать, а Ингеборга Иверсдоттер подпала под ее тлетворное влияние. Что вы скажете о появлении крыс, фру Анна? Не призвал ли их сам дьявол, чтобы наводить ужас на благочестивых людей?

– Но Кирстен – невинное дитя.

– Она с младых лет служит дьяволу и уже сотворила немало зла, как говорит ее собственная мать. – Губернатор отпил еще глоток вина и поднял бокал к разгоревшемуся огню. – Я связан узами брака с моей уродливой женушкой и исправно выполняю супружеские обязанности, однако Бог так и не дал мне детей. Элиза была хорошей, послушной женой, но события последних недель внушили крамольные мысли даже моей собственной супруге! – Он плюнул в камин. Огонь зашипел, на ковер посыпались искры. Губернатор затушил их подошвой. – Как вы думаете, почему человека моих заслуг и положения назначили на губернаторский пост в этом богом забытом краю? Из-за моего тестя, губернатора Розенкранца из Бергена. Он обвинил меня в том, что я якобы взял его дочь силой! Но девица была со мной очень мила и любезна. Она сама заманила меня и заставила жениться на ней, ведь кто бы еще взял в жены такую уродину с изрытым оспинами лицом, каким бы большим ни было ее приданое!

Я неловко заерзала в кресле. Мне совсем не хотелось выслушивать откровения губернатора Орнинга о превратностях его личной жизни. Чем больше я буду знать о его прошлом, тем жестче он отнесется ко мне, когда протрезвеет.

– Прошу вас, господин губернатор, подождите до лета, – сказала я, прервав его излияния. – Вызовите апелляционного судью из Копенгагена. Давайте повторно рассмотрим их дело, когда дни станут светлее, длиннее…

– Теперь уже поздно, – ответил он. – Мои люди уже готовят костры для двух ведьм, Сигри Сигвальдсдоттер и Сёльве Нильсдоттер. Казнь состоится завтра утром.

Мое сердце сжалось от ужаса.

– А что с вдовой Крёг?

– Ах да. Вдова Крёг. Старая ведьма так и не призналась.

– Где она?

– Где ей самое место. – Он так свирепо взглянул на меня, что я лишилась дара речи. – Прочь с глаз моих, – сказал он, взмахнув рукой. – Я не желаю смотреть на морщинистое лицо и обвисшую грудь старой карги. Позовите мою жену. Где Элиза?

– Но девочки…

– Все уже решено, женщина. Хватит мне докучать! Два солдата отправились в Россию, чтобы раздобыть еще дрова для костров. Через неделю все будет готово, и мы избавимся от этих ведьм и их выродков еще до возвращения рыбаков с зимнего промысла.

– Нет, ваша честь, умоляю…

– Молчать! – взревел губернатор. – Прочь с глаз моих, пока и тебя не отправили в ведьмину яму.

Я поднялась на ноги. Меня буквально трясло от ярости. Но было ясно, что никакие просьбы и уговоры не заставят этого мерзкого человека изменить принятое решение. Мне хотелось кричать от бессилия. Хотелось рвать и метать. Хотелось хоть на мгновение стать настоящей ведьмой и проклясть его, чтобы горел в аду, где ему самое место.

Губернатор как будто прочел мои мысли и крикнул мне вслед:

– Если не научишься держать язык за зубами, будешь ходить в маске позора. Будь осторожна, фру Род, ибо даже у сильных духом не всегда получается устоять перед соблазнами Князя тьмы!

В небе над крепостью клубились багровые тучи. Я, спотыкаясь, шла через двор, подавленная собственным бессилием.

Мне не хотелось возвращаться в барак, к обвиняющему взгляду Кирстен, считавшей, что я ее предала; хотя я отдала бы все, что имела, лишь бы ей сохранили жизнь.

Дверь ведьминой ямы охранял капитан Ганс.

– Я не могу вас впустить, фру Род, – сказал он, как только увидел меня. – Приказ губернатора.

– Я знаю, – ответила я почти шепотом. – Просто скажите, как там осужденные?

– В полном отчаянии. – Капитан тяжело вздохнул. – Мне вроде как не положено иметь свое мнение, но… – Он осекся и покачал головой. – Мы дали им рому из наших запасов. Пусть уж лучше напьются почти до потери сознания. Все меньше мучений.

– Когда я была совсем юной, в датском городе Рибе сожгли одну ведьму. Ее карманы набили порохом, чтобы избавить от лишних страданий. Так конец наступает быстрее.

Прочитав мои мысли, капитан Ганс взглянул на склад боеприпасов над ведьминой ямой.

– Я не могу взять порох без разрешения губернатора. Он хочет, чтобы они помучились перед смертью.

Будь ты проклят, губернатор Орнинг. Я не позволю ему одержать верх. Даже если я не могу спасти жизнь этим женщинам, я все же могу облегчить им конец.

Я наклонилась и надорвала подол юбки. Сначала я думала подкупить губернатора, но когда стало ясно, что он не намерен держать свое слово, я поняла: он возьмет мои ценности и ничего не даст мне взамен. Я вынула из потайного кармашка в подоле три крупные жемчужины, подаренные мне матерью в тот давний день, когда я вышла замуж и покинула родительский дом.

Я протянула жемчужины капитану.

– Когда я стал солдатом в армии короля, я думал, что буду сражаться со шведами. Бить врага в честном бою, зная, за что иду в битву. – Его глаза были серьезными и печальными. – Но здесь… эти женщины… это как-то неправильно, фру Род.

Он протянул руку и взял жемчужины с моей ладони.

Глава 50

Ингеборга

Они поднялись на вершину крепостной стены. Ингеборга вспомнила сон, приснившийся ей в ведьминой яме, когда они все превратились в птиц и улетели на волю. Но теперь их было только трое: она сама, Марен и Кирстен. Ее мать, Сёльве и вдова Крёг остались внизу, запертые в ведьминой яме. В ожидании казни, назначенной на утро.

Ингеборга увидела вдалеке группу из трех солдат. На Стегельснесе, узкой полоске каменистой суши, выдающейся далеко в море. Солдаты складывали дрова для двух завтрашних костров. У Ингеборги не укладывалось в голове, что один из этих костров предназначается для ее матери. Мысли метались в панике. Как спасти маму? Что делать?

Она напряженно вглядывалась в даль, надеясь увидеть Зари в его крошечной лодке, но на воде не было ни единого судна. В кои-то веки море было спокойным, тихие волны прибоя бесшумно накатывали на берег. Чистое синее небо над головой. Ангельски белые облака. В северный край наконец-то вернулось солнце, но Ингеборга была ему вовсе не рада. Она не хотела хорошей погоды, потому что в такую погоду костер ничто не погасит.

Зачем Марен привела их наверх? Неужели она собирается им предложить спуститься по отвесной стене? Но у них нет веревки, и если кто-то сорвется на спуске, то наверняка разобьется о камни внизу. Вскарабкаться вверх – одно дело, а вот спускаться гораздо сложнее. И даже если сама Ингеборга каким-то чудом сумеет добраться до низа, то Кирстен уж точно не справится.

Впрочем, если будет нужно, Ингеборга готова уйти, бросив Кирстен. Младшая сестра предала собственную семью. Какое бы наказание ни ждало ее впереди, она заслужила его сполна.

– И зачем мы сюда поднялись? – спросила Ингеборга у Марен.

– Я знаю лишь один способ остановить завтрашнее сожжение, – сказала та. – Мы призовем бурю. Она раскидает дрова и не даст разгореться огню. Мы поднимем такой дикий ветер, что никто не решится выйти из дома.

Ярость и недоверие захлестнули Ингеборгу жаркой волной.

– И это все? – спросила она, ткнув пальцем в грудь Марен. – Ты постоянно твердишь о нашей силе и что никто не причинит нам вреда! Но все, что у тебя есть, – какое-то глупое заклинание из сказки!

– Не из сказки, – спокойно ответила Марен, сверкнув глазами. – Этому заклинанию меня научила мать.

– И чем оно ей помогло? Твою мать сожгли на костре!

Злые слова вырвались сами, и Ингеборга сразу же пожалела о сказанном, потому что Марен вздрогнула как от удара.

Марен Олафсдоттер явно тронутая умом. Ее вспышка в зале суда – лишнее тому подтверждение, но с другой стороны… ведь она как-то вызвала крыс. Это действительно было чудно́. Пламенные слова Марен зажгли огонь в сердце Ингеборги; она позволила себе высказать все, что думала, и это было приятное ощущение – наконец дать себе волю. Но теперь ее мучило чувство вины. Она сделала только хуже. Для матери, для себя и для всех.

– Что это за заклинание? – Кирстен заговорила впервые после оглашения приговора.

– Мы возьмем салфетку за уголки, и каждая из нас завяжет по узелку. Потом мы вместе произнесем нужные слова, – сказала Марен. – И одновременно отпустим салфетку по ветру.

– Но нас только трое, и у нас нет салфетки, – сердито произнесла Ингеборга.

– Нет, – возразила Марен. – Нас четверо. Кстати, вот и она.

Марен улыбнулась той же радостной, лучезарной улыбкой, какой улыбалась самой Ингеборге, когда они только познакомились. Ингеборга обернулась и увидела, как по каменной лестнице к ним поднимается жена губернатора. Элиза Орнинг.

Теперь она выглядела иначе, чем в те разы, когда Ингеборга видела ее в замке. Светлые жемчужные волосы рассыпались по плечам, на лице больше не было восковой маски из белой пасты, и стали видны красные шрамы от оспы. Но глаза фру Орнинг буквально сияли. И она улыбалась в ответ на улыбку Марен.

Поднявшись наверх, Элиза первым делом подошла к Кирстен и крепко ту обняла. Ингеборга невольно поморщилась. Ей не понравилось, что незнакомая женщина так вот запросто обнимает ее сестру. Она сама ни разу не прикоснулась к Кирстен после суда.

– Мой бедный ягненочек. – Элиза погладила Кирстен по рыжим кудряшкам.

Губы Кирстен задрожали, глаза заблестели от слез.

– Меня обманули, – хрипло прошептала она.

– Я же просила не говорить им ничего, – сорвалась на сестру Ингеборга. Кирстен с самого раннего детства умела внушить людям жалость к себе. – Как у тебя только язык повернулся такое сказать?

– Я им поверила. Она меня убедила.

Фру Анна Род. Предательница. Клялась их спасти, обещала помочь, а сама помогала только себе.

– Давайте приступим, – сказала Марен. – У нас мало времени. Губернатор наверняка будет искать Элизу. Другой возможности может уже и не быть.

Элиза вынула из кармана белую льняную салфетку и протянула ее Марен. Они все взялись за уголки, и каждая завязала свой узелок.

Они стояли так близко друг к другу. Плотным квадратом из четырех девушек.

– Теперь возьмитесь за узелок левой рукой и поднимите салфетку к небу, – велела Марен. – Повторяйте за мной: «Я вызываю ветер именем Лирен Песчанки и всех, кто был до нее и кто будет после».

Так все и происходило. Марен читала свое заклинание, а все остальные повторяли за ней, слово в слово.

– «Я вызываю дождь именем духов неба и моря. Я вызываю град именем матери синих китов, что поет о нашей свободе из глубин морей. Я вызываю бурю именем грозовых туч, что уничтожат любого, кто замыслил недоброе против нас». А теперь отпускайте салфетку.

Ингеборга думала, что салфетка упадет им под ноги, ведь она не чувствовала ни малейшего дуновения ветра. Но к ее изумлению, салфетка поднялась в воздух, надувшись, как крошечный белый парус. Словно ветер проснулся в ответ на слова заклинания. Они смотрели, как кусок белой ткани летит над островом – мимо солдат, сооружавших костры, – и воспаряет над морем. Они смотрели, не отрывая глаз, пока салфетка не превратилась в едва заметное белое пятнышко в небе. Пока она не исчезла из виду.

Они ждали. Но ничего не происходило. Ветра как не было, так и нет.

Слезы разочарования встали комом в горле Ингеборги. Ее душила злость. Как глупо было довериться Марен с этими мнимыми заклинаниями.

– Ну, и где твоя буря, Марен? – спросила она.

Марен сложила руки на груди и посмотрела на Ингеборгу своими невероятными зелеными глазами.

– Она скоро придет.

Посреди ночи Ингеборга вновь выскользнула из барака. Полная луна заливала двор крепости серебристым светом. В безоблачном небе сияли звезды. Там была и Полярная звезда, но Ингеборгу по-прежнему душила злость, и ей не хотелось смотреть на звезды. Не было никакого намека на скорую бурю. Никакой надежды.

Она подкралась к боковой стене ведьминой ямы. Если бы только она сумела сломать эту стену и вытащить мать! Она раздирала трухлявую древесину голыми руками, ломая ногти, сдирая кожу на пальцах до крови, но стена не поддавалась. Ингеборге удалось проделать лишь крошечное отверстие в гнилом дереве.

Она присела на корточки и прижалась лбом к дощатой стене.

– Мама! – прошептала она. – Мама!

– Ингеборга! – Мать просунула пальцы в щель между досками.

– Ох, мама… – Ингеборга не знала, что сказать. Она улеглась прямо на землю и прижалась губами к маминым грязным и сломанным пальцам.

– Тише, доченька. Тише. – Мамин голос звучал очень нежно и ласково, что было совсем на нее не похоже.

– Я не знаю, что делать, мама.

– Ты и так сделала все, что могла. Я сама навлекла на себя беду.

– Нет, нет.

– Что они сделали с моей малышкой? – прошептала мать со слезами в голосе.

– Ее забрала жена пастора Якобсена, – ответила Ингеборга, повторив то, что слышала от фру Род.

– Хорошо. С ними ей ничего не грозит.

Ингеборга поняла, что имеет в виду мать. Если девочку сызмальства воспитают в семье пастора, может быть, никто не станет называть ее ведьминым отродьем.

– А Кирстен? Что с ней?

Ингеборга ничего не ответила, только горестно всхлипнула.

– Скажи ей. Пусть она меня простит, – прошептала мать.

– Это она должна просить у тебя прощения…

– Нет, Ингеборга. Она еще совсем ребенок, и ты сама знаешь, как жестко я с ней обходилась. И с тобой тоже, но ты старше.

– Она сказала…

– Послушай меня. Может быть, Генрих Браше и есть дьявол. – Голос матери снова сорвался. – Ведь я поверила в его ложь. Он клялся мне в любви, и я была так слепа, что поверила его словам. Мой грех был велик, Ингеборга. Но это только мой грех. Кирстен ни в чем не виновата.

Слезы текли по щекам Ингеборги. Ей было страшно подумать о завтрашнем дне. Как она это выдержит? Как?!

– Пообещай, что позаботишься о Кирстен, – сказала мать.

– Не могу.

– Ингеборга, она не ведала, что творила. – Мать тяжело вздохнула. – Я предала вас обеих. Судья Локхарт раздробил мне пальцы на другой руке. Это было так больно, Ингеборга… Он заставил меня сказать, что я отдала вас обеих дьяволу. Прости меня, доченька…

Ее слова обожгли Ингеборгу, как ледяная вода.

– Я выпила рома, который нам дали солдаты. Почти все выпила Сёльве, мне досталось немного. И до сих пор очень больно.

– Мама, ты оговорила нас с Кирстен?

В ответ – тишина. Ингеборга по-прежнему сжимала руку матери, но ее сердце как будто заледенело. Она подумала о вдове Крёг – кстати, что с нею стало? – которая упрямо твердила: Я не стану никого оговаривать. Ни себя, ни других. А мать, Сёльве и Кирстен – они все сломались, так или иначе. И теперь они все умрут.

Она отпустила руку матери.

– Ингеборга, Инге, прости меня. – В голосе матери звучали отчаяние и ужас, ее пальцы вновь потянулись к Ингеборге.

А что бы она сама сделала на месте матери? Как долго терпела бы боль, пока не сломалась бы окончательно? Так что не ей судить мать. Она снова взяла маму за руку.

– Мы встретимся в Царстве Божьем, моя хорошая. Ведь я покаялась, и никто из нас не попадет в ад, – еле слышно прошептала мать.

Так они и просидели всю ночь, держась за руки. У холодной стены ведьминой ямы. На границе между темницей и внешним миром. Ближе к рассвету к Ингеборге пришел маленький полосатый котенок и свернулся калачиком на земле рядом с ней.

Небо окрасилось первыми лучами рассвета. Ингеборга почувствовала себя обманутой и несчастной. Где же обещанная Марен буря?

Глава 51

Анна

Солдаты сопроводили нас четверых: меня, Марен, Ингеборгу и Кирстен, – на Стегельснес, где уже были сложены дрова для костров. Мы шли, с трудом пробираясь по рыхлому мокрому снегу и густой грязи в тех местах, где снег растаял.

Никто из девочек не смотрел на меня, хотя солдаты держали нас вместе. Никто из нас не произнес ни слова. То, что должно было произойти, повергло всех в ужас и лишило дара речи.

Неспокойное море цвета пепла билось о берег. Домен казался не настоящей горой, а скорее сгустком тени или черной тучей. Восходящее солнце – тусклый золотой шар – проглядывало сквозь прорехи в лилово-сизых облаках, затянувших все небо. Вдалеке, где волны прибоя накатывали на обледенелые скалы под горой Домен, клубился туман, больше похожий на пар, как будто там горел лед.

Я не хотела смотреть, но взгляд сам собой обращался к двум кучам сложенных дров и лестницам, приготовленным для осужденных. Нам было велено встать лицом к месту казни, и солдаты следили, чтобы мы не сдвинулись с места.

Мы ждали. Мы наблюдали, как приговоренных к сожжению ведьм везут на лодках из крепости по бурному заполярному морю. Настроение в толпе зрителей было совсем не таким, как в тот день, когда вдову Крёг подвергли испытанию водой. Сегодня собравшиеся были одеты в черное, все как один. Все стояли, низко склонив головы. Стегельснес накрыла гнетущая тишина, слышался только плеск волн, скрип уключин приближавшихся лодок и крики ворон и чаек, круживших в небе над мысом.

Из первой лодки выбрался губернатор Орнинг. Он шагал так стремительно, что тяжелая шуба развевалась у него за спиной, словно от сильного ветра. Два его волкодава рвались вперед, туго натягивая поводки. Его миниатюрная жена еле-еле за ним поспевала. Лицо фру Орнинг скрывал низко надвинутый капюшон, но я все-таки разглядела ее рассеченную губу и огромный синяк под глазом, который она попыталась скрыть густым слоем меловой косметической пасты.

Следом за нею важно вышагивал пастор Якобсен в черной рясе, черном тяжелом шерстяном плаще и с меховой шапкой на голове.

Солдаты вытащили из лодок двух приговоренных женщин: Сёльве Нильсдоттер и Сигри Сигвальдсдоттер. Для сегодняшнего события им выдали более-менее чистые блузы и юбки и не стали заковывать в кандалы, а просто связали руки веревкой. Обе женщины смогли вымыть лица, хотя их грязные волосы так и висели слипшимися нечесаными сосульками. Странно, что с ними не было вдовы Крёг. Мне не хотелось даже думать о том, что с нею стало.

Я услышала, как всхлипнула Кирстен, стоявшая рядом со мной. Ее старшая сестра Ингеборга не издала ни звука. Я попыталась взять Кирстен за руку, но та отстранилась. Это разбило мне сердце.

Пока пастор Якобсен читал молитву, Сёльве бешено озиралась по сторонам, словно в растерянности и смятении. Ее взгляд метался туда-сюда, от толпы к морю, от моря к материку и обратно. Видимо, капитан Ганс вновь напоил ромом их с Сигри, потому что обеих заметно шатало, и я молилась, чтобы они впали в беспамятство еще до того, как наступит конец.

– Покайтесь в своем нечестивом сговоре с дьяволом. Мы будем молиться, чтобы добрый Господь вас простил и принял в свое Царствие, – бубнил пастор Якобсен.

Но ни Сигри, ни Сёльве не молились вместе со всеми. Они смотрели на пастора Якобсена в полном недоумении, не в силах осмыслить, что сейчас произойдет.

Тем временем к берегу причалила третья лодка. Из нее выбрались судья Локхарт и двое солдат, тащивших труп вдовы Крёг. Даже издалека я разглядела ее лицо, черное от побоев, и налитые кровью глазницы, как будто ей выкололи глаза. Тошнота подступила к горлу комком горькой желчи, который я проглотила с большим трудом.

– Ни одна ведьма не избежит своей участи, пока я у власти, – объявил губернатор перепуганным островитянам. – Я найду всех до единой и очищу от зла этот северный край. – Он указал на искалеченный труп вдовы Крёг. – Пусть судьба этой ведьмы послужит для вас уроком.

Один из солдат обмотал руки вдовы веревкой, и ее потащили по берегу, как какой-то охотничий трофей. По приказу Локхарта тело положили на камень, обращенный к морю, где, как я понимаю, оно будет лежать до тех пор, пока чайки не обглодают его до костей.

Явно довольный свершившимся зверством, губернатор приказал солдатам привязать к лестницам двух осужденных, Сёльве и Сигри. Они тряслись от страха – я никогда в жизни не видела такого испуга в глазах людей. Мне хотелось кричать от ярости. Ярости, совершенно бессильной, ибо что я могла сделать против могущественного губернатора Финнмарка?

Скажи мне, мой король, что я должна была сделать?

Разумеется, обе женщины сопротивлялись. Сёльве, кажется, протрезвела, ее взгляд наполнился паническим ужасом.

– Ваша честь, давайте дождемся моего мужа, – умоляла она. – Он вернется с рыбалки и выступит в мою защиту.

– Твой муж ушел в море на много недель. Кроме того, он будет мне благодарен, что я избавил его от поганой ведьмы, которая прелюбодействует с дьяволом, – процедил губернатор сквозь зубы.

– Помилуй, Господи, мою душу, это неправда! – Сёльве вырвалась из хватки Локхарта и, спотыкаясь, шагнула вперед, протянув ко мне руку. Ее другая, сломанная рука висела как плеть, бесполезная и неподвижная. – Я не ведьма, и моя сестра тоже не ведьма! Скажите им!

Марен выскочила из нашего ряда и схватила Сёльве за разбитую окровавленную руку.

– Мы с тобой, тетя!

– Марен, красавица, позаботься о моих мальчиках…

Локхарт оторвал Сёльве от Марен и принялся привязывать ее к лестнице, которую скоро опустят в костер.

– Мои мальчики! – причитала она. – Мои бедные детки!

– Твои сыновья не обмолвятся о тебе ни одним словом, – сказал губернатор. – От стыда за такую мать.

– Нет! – Сёльве все еще пыталась бороться с Локхартом.

Губернатор Орнинг приказал капитану Гансу разжечь огонь. Я поймала взгляд капитана, и он незаметно кивнул. Я молилась, чтобы все прошло по плану, и женщинам, осужденным на смерть, не пришлось долго страдать.

Ты когда-нибудь присутствовал на сожжении ведьм, мой король? Знаешь ли ты, как мучительно ждать, пока пламя не разгорится настолько, чтобы в высокий костер уже можно было бы опустить лестницу с привязанной к ней осужденной? Ведь губернатор хотел, чтобы женщины мучились, сгорая заживо. Он не хотел, чтобы они задохнулись в дыму, не дождавшись огненной кары.

Я обернулась к Кирстен:

– Закрой глаза.

Но Кирстен смотрела на небо. Как и ее сестра, как и Марен.

Проследив за их взглядами, я увидела, что птиц в небе над мысом стало гораздо больше. Вороны и чайки кружились над нами плотным черно-белым вихрем. В небе стремительно сгущались тучи. Мне на лоб упала тяжелая капля дождя, потом – вторая и третья. Ветер свистел над островом, словно звал нас за собой.

Пламя разгорелось сильнее. Чувствуя, как меняется погода, губернатор приказал солдатам спустить в огонь рыдающих женщин. Они обе испачкали юбки от страха и истошно кричали.

Скоро все кончится, мысленно обратилась я к ним и быстро перекрестилась.

И тут прямо над островом сверкнула молния, и небеса разверзлись. Град обрушился на нас с такой силой, что некоторые зрители в толпе не устояли на ногах и повалились на землю.

– Мама! – крикнула Ингеборга, когда лестницу с Сигри опустили в костер.

Однако крупные градины прибили пламя.

Каким-то чудом град почти погасил огонь.

– Сёльве! – крикнула мать Ингеборги. – Мы вместе, сестрица.

– Сигри! – крикнула Сёльве в ответ. – Да! Навсегда!

Я увидела, как Сёльве высвободила из веревок здоровую руку. Мы все завороженно наблюдали, как она принялась отвязывать себя от лестницы.

– Привяжи ведьму обратно! – велел Орнинг Локхарту.

Судья Локхарт бросился прямо в костер. Огонь наверняка жег ему ноги сквозь шерстяные штаны, но он так яростно ненавидел ведьм, что готов был стерпеть любую боль. Он толкнул Сёльве назад, пытаясь прижать ее спиной к лестнице, но та схватила его за запястье здоровой рукой и стиснула мертвой хваткой. Он попытался освободиться, но Сёльве держала крепко. Как собака, вцепившаяся зубами в кость. Казалось, ее рука налилась сверхъестественной силой. Пальцы сжались как клещи.

– Отпусти меня, ведьма! – завопил судья, и теперь в его голосе явственно слышался страх. Очевидно, что жар от огня уже опалил его кожу.

– Как бы не так!

На этих последних словах Сёльве Нильсдоттер порох, который я выторговала для них с Сигри у капитана Ганса, – порох, которым он лично набил им карманы, – воспламенился. Достаточно было одной-единственной случайной искры. Раздался оглушительный взрыв.

Кирстен издала пронзительный крик, а Ингеборга воскликнула:

– Нет!

Марен рванулась к кострам, но ее отбросил назад второй взрыв. Огненный шар взвился в небо, земля содрогнулась, и мы все упали, не устояв на ногах.

В мгновение ока двух матерей из Эккерё и судью Локхарта разорвало в клочья. Женщины наконец-то освободились от мук, точно по моему замыслу – быстро и без боли.

Что касается Локхарта… Признаюсь как на духу, мой король: я ничуть не жалею, что это чудовище в человеческом облике отправилось прямиком в ад.

Я кое-как поднялась на ноги и увидела, что губернатора буквально трясет от ярости. Он лишился вожделенного зрелища: мучительной медленной смерти двух сгорающих заживо ведьм, – и потерял своего главного приспешника и дознавателя. Сильный град, потушивший огонь, от которого остались лишь тлеющие угольки, прекратился так же внезапно, как и начался.

Но прежде чем губернатор успел приказать солдатам сделать хоть что-то, резкий порыв ветра сбил его с ног. Как только он встал, на него устремилась с небес плотная стая ворон и чаек. Орнинг замахал руками, пытаясь отбиться от нападающих на него птиц, и выпустил поводки двух своих волкодавов.

– Уберите их от меня! – крикнул он капитану Гансу, но тот застыл, наблюдая за происходящим. Как и все остальные солдаты из его маленького отряда. Как все жители острова Вардё, собравшиеся на мысе Стегельснес.

Свирепый вихрь птиц атаковал только одного человека: губернатора Финнмарка.

– Я приказал убрать этих чертовых тварей! – закричал Орнинг, отбиваясь от птиц, которые яростно клевали ему лицо и руки. Клевали сильно, до крови и мяса. Он выхватил из-за пояса пистолет, но не успел сделать ни единого выстрела. Огромная черная ворона налетела на него сверху и выбила пистолет из руки.

– Убить! – крикнул он своим псам, но волкодавы не сдвинулись с места. Они просто склонили головы и наблюдали, как птицы терзают их хозяина. Губернатор Орнинг со всей силы пнул в бок ближайшего к себе пса, и тот взвыл от боли. А потом я услышала пронзительный свист, на мгновение перекрывший все прочие звуки.

Марен Олафсдоттер подошла к волкодавам, присела на корточки, положила руки на головы псам и стала что-то шептать им на ухо, попеременно то одному, то другому. Затем она поднялась, отступила на пару шагов и принялась наблюдать.

Псы рванулись вперед, но вовсе не для того, чтобы помочь своему хозяину. Они сорвали с него шубу, а когда он попытался отпихнуть их ногами, стянули и штаны. Разодрали зубами его камзол и рубашку. Когда же на губернаторе не осталось вообще никакой одежды, волкодавы взялись за его плоть.

– Застрелите собак! – крикнул он.

Мы все смотрели и ждали, что будет дальше. Мы пришли сюда по его повелению. Он хотел, чтобы мы наблюдали за казнью двух невинных женщин, и тем самым предрешил собственную судьбу. Никто не спешил помогать губернатору. Я-то уж точно не собиралась его спасать.

– Застрелите собак! – продолжал кричать он, пытаясь отбиться от обезумевших птиц и своих же псов. Но хотя капитан Ганс держал мушкет на изготовку, он не торопился стрелять.

Первой начала действовать Элиза Орнинг. Она подняла пистолет, выпавший из руки мужа, взвела курок и прицелилась.

– Элиза, пристрели этих чертовых псов! – проревел губернатор. И хотя он явно проигрывал битву с птицами и собственными волкодавами, я заметила, как в его потемневших от страха глазах сверкнуло злорадное торжество, ведь он был уверен, что жена не осмелится не подчиниться его приказу.

Элиза Орнинг выстрелила. Я понятия не имею, где она научилась обращаться с огнестрельным оружием, но ей это удалось, и грохот был как из пушки. Она вроде бы целилась в одну из собак, но у нее слегка дрогнула рука – не знаю, намеренно или нет, – и пуля вошла точно в лоб губернатора. Он пошатнулся и упал, как камень, такой же тяжелый, холодный и твердый, каким было при жизни его ожесточенное сердце.

Теперь ветер стих.

Костры еще тлели, мерцая красными угольками. От двух осужденных женщин и их мучителя осталась лишь куча горячего пепла.

Марен Олафсдоттер щелкнула пальцами, и птицы разом поднялись в небо и улетели прочь. Она подошла к фру Орнинг, застывшей, как в трансе, над телом мужа, и отобрала у нее дымящийся пистолет. Волкодавы уселись на задние лапы и принялись зализывать раны от хозяйских ушибов.

На мыс опустилась звенящая тишина. Эхо смерти, пришедшей на Вардё, прокатилось далеко за пределы этого крошечного кусочка скалистой тверди. Мы все, свидетели произошедшего, потрясенно застыли, чувствуя на языке привкус гари и обугленной плоти. Наши глаза слезились от дыма, кожу щипало после колких ударов ледяных градин. Мы ждали, что будет дальше. А дальше хлынул холодный ливень, и все вмиг промокли до нитки. Капли дождя смешивались со слезами и стекали в размокшую землю у нас под ногами.

Первой из оцепенения ужаса вышла Марен Олафсдоттер. Она сняла плащ и накрыла им тело вдовы Крёг, распростертое на камне у кромки воды. Ингеборга Иверсдоттер упала на колени прямо в тлеющие угли костра и принялась рыться в золе и громко звать свою мать, которая уже никогда не ответит на зов. Она что-то нашла в куче пепла, сжала находку в руке и пошла на край мыса, где остановилась, пристально глядя в морскую даль.

Кирстен стояла рядом со мной и тихо плакала от потрясения и скорби. В моем сердце и голове бушевал вихрь смятения и ужаса после всего, что произошло в этот день. Ингеборга подошла к нам и молча взяла сестру за руку.

В панике я схватила Кирстен за другую руку и притянула к себе.

Мне была невыносима сама мысль о том, что я потеряю еще и ее, мою девочку. Ведь кроме нее, у меня ничего не осталось.

Глава 52

Ингеборга

Ингеборга Иверсдоттер еще долго не могла без слез вспоминать о том дне, когда ее мать погибла в огне. Даже ей, самой стойкой девчонке во всем Финнмарке, было невыносимо об этом думать. Горе накатывало сокрушительными волнами, как великая буря, что обрушилась на Вардё в тот черный день. Боль потери непрестанно присутствовала в ее сердце, омывая его, как морские приливы и отливы.

По приказу губернатора Орнинга девушек привели смотреть на казнь под дулом солдатских мушкетов. Но Ингеборга сама обещала матери, что придет в любом случае. С самого начала она не отрывала взгляда от мамы, хотя внутри все кричало от ужаса и безысходности. Она не смотрела на первые проблески огня у подножия погребального костра. Не утешала Кирстен, когда та разрыдалась. В ее взгляде, впившемся в глаза матери, застыл блаженный покой Святого Духа, и она пыталась передать этот покой своей маме. «Я буду с тобой до конца». Так она обещала.

Все произошло очень быстро. Чистое синее небо почернело от грозовых туч, море тоже сделалось черным, с ослепительно-белыми гребнями на волнах. С востока дул ветер, поднимая волны все выше и выше. Из костров сыпались искры. Одна упала на рясу пастора Якобсена, и он потушил ее, в панике хлопая по себе руками.

Марен была права. Они все-таки вызвали бурю. Сердце Ингеборги зажглось надеждой, когда небо разверзлось в неистовой ярости и на остров обрушился град из острых осколков льда. Сверкнула молния, грянул гром. Было ясно, что, если град перейдет в ливень, он потушит костры.

Но случилось иначе. Вспышка пламени. Локхарт падает в костер и воет, как медведь, попавший в капкан. Кирстен истошно вопит, и на глазах Ингеборги ее мать воспламеняется шквалом огня, хотя буря почти потушила пламя. Еще один взрыв – и в небо взметнулся огненный шар, земля содрогнулась, а они все упали, не устояв на ногах.

Когда Ингеборга сумела подняться, град уже прекратился, но на мыс обрушился вихрь из белого пепла и неистово хлопавших крыльями птиц. Их пронзительные крики доносились как будто издалека, в ушах Ингеборги звенело, сердце бешено колотилось в груди. Пошатываясь, она двинулась вперед. Теперь она видела, что вся эта огромная стая птиц яростно нападает на губернатора. Видела, как губернаторские волкодавы набросились на хозяина: волк, пробудившийся в собачьих сердцах, требовал мщения.

Ей надо было скорее добраться до матери.

И только тогда Ингеборга увидела и осознала, что ее матери больше нет.

Она упала на колени и погрузила руки в горячий пепел. Как быстро вспыхнул огонь. Буря его потушила, но слишком поздно. Колдовство Марен оказалось напрасным.

Горячие угли обжигали ей пальцы, но она не обращала внимания на боль. Ей хотелось забрать себе что-то от матери. Хоть какой-то кусочек, пусть даже кость. В сером пепле мелькнуло что-то ярко-синее. Ингеборга подняла обугленную ленту и сжала ее в обожженной ладони.

Над головой всколыхнулся воздух. Она подняла глаза к небу и увидела парящего над ней орла. В памяти всплыли слова Зари. Орел – посланник богов. Ингеборга вытерла глаза рукавом и поднялась с колен, сжимая в руке мамину синюю ленту. Орел полетел прочь, и она последовала за ним взглядом за пределы пепелища на Стегельснесе – на гору Домен, темневшую на другой стороне пролива.

Огромная птица исчезла вдали, но Ингеборга как будто летела с ней вместе и смотрела на землю ее глазами. Она промчалась над территорией саамов, над виддой, над лесами и горами. Она видела сверху большие стада оленей.

Ее охватило пронзительное ощущение свободы. Ей больше не было холодно и промозгло. Ей стало светло и тепло.

Море окрасилось в розовый цвет, прямо под Ингеборгой белела заснеженная вершина горы Домен. У подножия виднелись входы в пещеры – зияющие черные дыры, ведущие в место, откуда нет возврата. Ингеборга смежила веки и прислушалась к плеску волн, бьющихся о скалистые берега острова Вардё.

Когда она снова открыла глаза, в грозовом небе над морем сверкали багровые и темно-лиловые сполохи. Начался дождь, и над водой встала радуга. Под ней Ингеборга увидела крошечную саамскую лодку, что шла прямо к острову, опасно раскачиваясь на волнах.

Ингеборга не сводила слезящихся глаз с лодки Зари, пробивавшейся сквозь завесу дождя. Да, это был Зари. Ингеборга узнала его широкие плечи, сине-красный гакти, шапку четырех ветров на черных как смоль волосах. Она представила, как его зоркие глаза ищут ее на берегу.

В одной обожженной руке Ингеборга сжимала мамину синюю ленту, а другой стиснула холодные пальцы сестры и потащила ту за собой сквозь дымный туман и смешанный с пеплом дождь. Она не обращала внимания на Анну Род и ее отчаянные взывания к Кирстен. Ей хотелось забыть о самом существовании этой женщины с ее лживыми обещаниями им помочь.

Лишь один раз она обернулась к Марен, стоявшей на другой стороне пепелища. Ее черные волосы развевались на ветру, смуглая кожа казалась серой под слоем пепла. У нее на плече сидела большая черная ворона.

– Ты идешь? – крикнула ей Ингеборга.

Но Марен покачала головой:

– У меня другие планы.

Она была дикой, чудно́й девчонкой. Все знали, что она ведьма, дочь Лирен Песчанки, самой сильной и грозной колдуньи на свете. Но Ингеборга не видела в Марен ни грана зла. Наоборот, видела в ней сострадание и доброту, глубокое знание и стойкость. Да, Марен действительно обладала той силой, о которой столько раз говорила.

Марен обняла жену губернатора, фру Орнинг. У их ног лежал мертвый губернатор. Ингеборга смотрела на его тело, распростертое в луже крови, смотрела на чаек, клевавших его снежно-белые волосы, – и не чувствовала ничего. Вообще ничего.

– Увидимся в следующей жизни, Ингеборга и Кирстен Иверсдоттер! – крикнула им Марен, словно это было самое обыкновенное прощание. Словно между ними не лежал мертвец.

Волкодавы, сидевшие рядом со своим мертвым хозяином, смотрели на Ингеборгу, словно ждали ее команды. Она окликнула их по саамским именам:

– Беавенойда! Гумпе!

Они сразу вскочили и пошли следом за нею и Кирстен к бухте под крепостью.

Зари вернулся. Ингеборга сомневалась, что он вернется за ней, но он ждал ее в лодке, качавшейся на волнах в маленькой бухте, где они высадились на остров в тот первый раз, много недель назад. Ингеборга и Кирстен забрались в суденышко, и туда же запрыгнули Беавенойда и Гумпе.

Зари ни о чем не спросил, за что Ингеборга была ему благодарна. Впрочем, он все понял сам. Дым, поднимавшийся над Стегельснесом, и серебристый пепел, покрывший волосы Кирстен и прилипший к коже Ингеборги, – все говорило само за себя.

Зари увидел ее обожженные ладони и встревоженно вскрикнул.

– Мне не больно, – прошептала она, пряча синюю ленту в карман.

Он взял Ингеборгу за запястья и погрузил ее руки в ледяную морскую воду. От холода на глаза навернулись слезы. Первые слезы с тех пор, как умерла мать.

Ингеборга застыла, глядя на светлую рябь, расходящуюся по воде.

– С тобой все в порядке, Инге? – спросила Кирстен, присев на корточки рядом с ней и положив руку ей на спину.

– Да, – огрызнулась она и оттолкнула сестру бедром.

– Моя мать вылечит твои руки, – сказал Зари. – Но они будут болеть, пока мы не окажемся у нее.

– Где? – спросила Ингеборга.

– Далеко-далеко отсюда, – ответил Зари. – Я поставлю парус, потому что ветер как раз попутный. А когда мы доберемся до места, где еще лежит снег, то пойдем на лыжах. Моя мать переехала далеко вглубь страны, где люди короля никогда ее не найдут. – Он вытащил из воды ее руки, снял свой вышитый пояс и сделал ей перевязку.

Пока Зари ставил парус, Ингеборга сидела, сгорбившись, и молчала. Беавенойда и Гумпе растянулись у ее ног, словно чувствуя боль в ее обожженных до мяса ладонях. Она наблюдала, как Зари натягивает веревки. Наблюдала за его четкими, выверенными движениями. За его крепкими сильными руками. Она прислушивалась к плеску волн, пока их лодка скользила по водам Варангерского пролива, возвращаясь обратно на материк.

Зари вернулся за ней.

Внезапно желание быть рядом с ним захватило все ее существо. Он обернулся, и Ингеборга заглянула ему в глаза. Его взгляд не скрывал ничего. Его взгляд говорил о любви. Ей хотелось, чтобы Зари ее обнял, успокоил ту бурю, что бушевала у нее душе с того самого дня, когда над ней надругался губернатор Орнинг. Ей хотелось, чтобы Зари унял ее боль от потери матери.

Дождь прекратился, но ветер еще не унялся. Ветер раздувал парус и гнал их крошечный ялик по глубокой воде.

– Прости меня, сестрица, – прошептала Кирстен.

Она сидела напротив Ингеборги, подтянув колени к груди. Ее бледная кожа мерцала, как перламутр внутри морской раковины. Голубые глаза смотрели куда-то вдаль.

Ингеборга покачала головой. Она не могла произнести эти слова: Я прощаю тебя. Пока не могла. Но взяла сестру с собой. Кирстен должна понимать, что это уже немало.

– Можно я расскажу тебе сказку? – тихо спросила Кирстен. – Может быть, она поможет тебе отвлечься от боли в ладонях.

Ингеборга пожала плечами. От боли в ладонях – может быть. Но ничто не уймет боль потери, что разрывает ей сердце.

Волны сделались выше, качка стала сильнее. Кирстен раскинула руки и схватилась за борта лодки.

– Жила-была девочка, дочка бедного рыбака. Однажды она бродила по берегу моря, искала мидии для своей матери. Но ни под одним камнем, ни в одной луже морской воды у кромки прибоя не нашлось ни единой закрытой раковины. Все они были открыты, и все были пусты. Море вынесло на песок целую россыпь ракушек, но девочка не нашла ничего, что можно было бы принести маме, чтобы ее накормить. Ни клочка водорослей, ни одного даже самого крошечного краба.

Ингеборга вспомнила все те разы – меньше года назад, – когда они с Кирстен бродили по пляжу возле Эккерё в поисках пищи. Тогда они были близки, они жили дыханием друг друга.

– Дело было ранней весной. День близился к вечеру, небо окрасилось оранжевым и розовым светом, как морошка и созревающая малина. Густая синь просочилась из моря в небесную высь, и дочь рыбака позабыла о голоде, – продолжала Кирстен. – Она позабыла о матери, и сестре, и маленькой овечке, которые ждали своего ужина дома. Она погрузилась в синий сумеречный час между днем и ночью. Открыла рот и наполнила себя этой синью, и ее живот больше не болел от голода. Синева моря и неба пела ей песню. Это была колыбельная, которую девочка никогда раньше не слышала. Ведь ее мать никогда ей не пела.

Кирстен помедлила, закрыла глаза и запела:

Баю-бай, малышка, спи, где бьет прибой,

Баю-бай, малышка, спи, где бьет прибой.

Поднимусь к тебе я из морских глубин,

Поднимусь к тебе я из морских глубин.

Сядешь мне на спину, детка, и тогда

Ты грустить не будешь больше никогда.

Кирстен открыла глаза и посмотрела на Ингеборгу. Но Ингеборга не выдержала ее взгляда. Она отвернулась и уставилась вдаль, на холодное море, расступавшееся перед носом их лодки.

– Красивая песня, доносившаяся из моря, зачаровала дочку рыбака, потому что ей было очень-очень грустно, – снова заговорила Кирстен. – С тех пор как ее отец и брат сгинули в море, далеко-далеко от их скалистого полуострова, она каждую ночь засыпала в слезах. Ей было стыдно показывать свои слезы матери и сестре, которые так старались быть храбрыми. Но девочка очень сильно тосковала по папе. Она мечтала сидеть у него на коленях и снова слушать его рыбацкие сказки. Вдыхать его крепкий соленый запах. Подставлять ему подбородок, чтобы он его пощекотал. Смеяться, глядя в его глаза, сияющие любовью.

Ингеборга почувствовала тяжесть в сердце. Столько потерь. Отец, брат, а теперь еще и мать. Она обернулась и посмотрела на Кирстен. На ее бледных щеках горели два ярких красных пятна.

– Дочь рыбака слушала колыбельную, и вдруг из моря поднялся большой синий остров. Только это был вовсе не остров, а огромная китиха. Мать всех китов. Девочка сняла сапоги, тяжелую шерстяную юбку и грязный старый чепец и вошла в ледяную воду. И хотя ее кожа вмиг стала лиловой, она не чувствовала холода. Она поплыла в море и вскарабкалась на спину китихи. Та взмахнула хвостом и обрызгала дочь рыбака сверкающей чистой водой. Это было как новое крещение. Китиха ушла в глубину, а девочка крепко держалась за ее спину.

Ингеборга давно мечтала увидеть такого кита. Мечтала услышать китовое пение, о котором рассказывал ей отец.

– Мать всех китов унесла дочь рыбака в глубину моря, мимо косяков серебристых рыб и колышущихся растений, венков из водорослей и полипов. Мимо искрящихся кораллов и темных подводных пещер. Мимо гигантского черного осьминога, что протянул к девочке свои длинные щупальца, похожие на восемь извивающихся змей. В полуночно-синих глубинах золотисто сияли морские звезды.

В морских глубинах. Неужели все так и есть? Ингеборга закрыла глаза и попыталась представить подводное царство под их крошечной лодкой, качающейся на волнах.

– Наконец они прибыли в большой город на самом дне моря, – продолжала Кирстен. – Все дома в этом городе были сложены из жемчужно-белых раковин, сверкавших в свете воды. Дочь рыбака слезла со спины синей китихи и поплыла через город. По пути она встретила всех людей, утонувших в бурных северных морях: мужа вдовы Крёг, Педера; отца Марен, варварийского пирата; рыбаков и купцов, которые жили в одинаковых белых домах и делились друг с другом всем, что у них было. Она увидела даже семью судьи Локхарта, у них были такие же рыжие волосы, как у нее самой, и шотландские веснушки на бледной коже. У последнего дома на окраине города девочку охватила великая радость, ведь там ее ждали отец и брат Аксель. В тишине и покое на дне морском.

Ингеборга тихо вздохнула, и ее глаза наполнились слезами.

– Да, Ингеборга! Они были там. Дочь рыбака крепко-крепко обняла отца и брата. Они оба ей очень обрадовались и пригласили ее сесть за стол вместе с ними. Еды было много. Каша со сливками, хрустящий флатбрёд, соленая сельдь и сладкие ягоды.

Ингеборга почувствовала, как ее губы сами собой растянулись в улыбке. Ей понравилась мысль, что отец и Аксель живут в тишине и покое в подводном царстве, где ни в чем не нуждаются.

– У них в доме было все, о чем мечтал ее брат Аксель: кристаллы и камни из дальних стран, сахар и пряности с востока, маленький морской конек, с которым можно играть, и целая полка с красивыми яйцами чаек.

Яйца чаек. Улыбка Ингеборги померкла. С них-то все и началось: Кирстен не выбросила скорлупки и привела ведьм.

Но Кирстен продолжала рассказывать свою сказку, ни капельки не устыдившись.

– «Их надо разбить, – сказала дочь рыбака, вспомнив, как рассердилась мать, когда нашла скорлупу, которую она сохранила. – Иначе ведьмы сделают из них лодки, уплывут в море и поднимут бурю». Но отец рассмеялся, и Аксель тоже. «Ведьм не бывает», – сказал Аксель. «Но дьявол все-таки существует, – нахмурился отец. – И он забрал твою мать».

Ингеборга почувствовала, как в ней вздымается ярость.

– Не смей говорить плохо о маме, Кирстен!

Однако сестра на нее не смотрела. Она продолжала рассказывать сказку, полностью погрузившись в свою историю. Ингеборга взглянула на Зари, но тот правил лодкой и не слушал Кирстен. Ее слушала лишь Ингеборга.

– Дочь рыбака была счастлива, что нашла отца и брата, но потом она вспомнила о матери и сестре, которые ждали ее дома, обе голодные. «Вы вернетесь со мной?» – спросила она. Отец покачал головой, и брат тоже. «Теперь мы живем на дне моря, – сказал ей отец. – Мы не можем дышать над водой». Девочка разрыдалась: «Я не хочу вас бросать». – «Когда придет время, мать всех китов непременно вернется за тобой, – сказал отец. – Закрой глаза, малышка». Он погладил ее по голове своими теплыми натруженными руками и спел ей песню.

Кирстен сцепила пальцы в замок и запрокинула голову к небу.

Баю-бай, малышка, спи на дне морском,

Баю-бай, малышка, спи на дне морском,

Если выбираешь вместо жизни смерть,

Если выбираешь вместо жизни смерть,

Ты ко мне вернешься, детка, и тогда

Ты грустить не будешь больше никогда.

Слова песни обвились вокруг сердца Ингеборги, как синяя лента, намотанная на руку.

Кирстен вздохнула и продолжила свой рассказ:

– Когда дочь рыбака снова открыла глаза, она лежала на берегу моря, но вокруг была ночь. С неба падал снег, а море с шипением билось о лед. Девочка со всех ног побежала в деревню, к себе домой. Но ни матери, ни сестры дома не оказалось. Дочь рыбака побежала к соседям, но, едва лишь увидев ее, все кричали от ужаса и захлопывали двери у нее перед носом. Что с ней не так? Где ее мать и сестра? Где ее маленькая овечка?

Голос Кирстен надломился, и она снова вздохнула. Ингеборга заметила, что в глазах у сестры стоят слезы. Ингеборге захотелось ее утешить, но она все еще злилась и поэтому не стала ничего говорить.

– Дочь рыбака шла одна по заснеженной тундре всю ночь, – продолжала Кирстен. – Проснувшись наутро, она поняла, что пришла к крепости на острове Вардё. Перед ней простиралось замерзшее озеро. Лед был гладким и ровным, как зеркало, и девочка увидела свое отражение. Она испуганно вскрикнула. Одна половина ее лица была такой же, как раньше: девочка с рыжими волосами, розовыми щеками и темно-голубыми глазами, – а другая… Тут всякий бы испугался. Кожа на этой стороне лица была чешуйчатой, как у рыбы, и подернутой гнилью. Глаз – мутно-белым и впалым. Зубы – черными и обломанными. Сквозь белесую тонкую кожу проглядывал череп. Дочь рыбака смотрела на этот ужас, не в силах оторвать взгляд, потому что сразу же поняла, кем она стала.

Хель. Ингеборга вспомнила историю из старой религии, которую вдова Крёг рассказала им в ведьминой яме. Историю о дочери Локи, Хель. Наполовину живой, наполовину мертвой. Владычице царства мертвых, куда попадают все умершие от болезней, при родах, в младенчестве или от старости. Все, кто умер без славы и не был допущен в священные залы Валгаллы, куда отправляются воины, павшие в битве.

Ингеборга посмотрела на Кирстен и как будто вправду увидела в ней что-то от Хель: один глаз влажно блестит, второй – сухой, мутный, невидящий. Ингеборга моргнула, и перед ней снова была ее младшая сестра. Обе щеки разрумянились на ветру, оба глаза блестели от слез.

– Дочь рыбака постучала в ворота крепости, и те распахнулись. – Теперь голос Кирстен дрожал и срывался. – Увидев ее, солдаты в страхе попятились. Попятился и судья Локхарт. Даже губернатор всего Финнмарка побоялся к ней приблизиться. Они видели лишь ее темную сторону. Она отперла ведьмину яму и вошла внутрь. Там были ее мать и сестра. И другие женщины, обвиненные в колдовстве. – Кирстен прижала к груди дрожащие руки, у нее по щекам текли слезы. – Дочь рыбака сказала матери, что пришла ее спасти, но мать смотрела на девочку с отвращением, поскольку видела в ней только мертвую половину: темную и плохую. Дочь рыбака обратилась к сестре, но та и вовсе ее не видела. Она ослепла от горя и ни на шаг не отходила от матери. «Ты ее не спасешь, – сказала дочь рыбака своей старшей сестре. – Ею завладел Князь тьмы, и просто так он ее не отпустит». Но сестра не услышала ее слов. Тогда дочь рыбака горько расплакалась, и соленые слезы из белого мертвого глаза еще больше разъели гниющую кожу, и тяжелый дух заполнил собой все пространство. Даже узницы в ведьминой яме не хотели, чтобы она была рядом.

Ингеборге хотелось, чтобы сестра замолчала. Слишком больно было вспоминать о ведьминой яме и женщинах, которых больше нет.

– Хватит, Кирстен, – прошептала она.

И все же в глубине души ей хотелось дослушать историю до конца. Она надеялась на счастливый конец, хотя что-то подсказывало: его точно не будет.

– Дочь рыбака пришла в большой зал в губернаторском замке и встала под бледными лучами луны, что пробивались сквозь узкие высокие окна, – тихо проговорила Кирстен. – Она слышала смутное эхо, отголоски собственных слов. Путаницу лжи и правды. Никогда в жизни ей не было так одиноко. Она закрыла глаза и прошептала… – Кирстен сделала паузу и посмотрела прямо в глаза Ингеборги. –  «Я выбираю смерть».

Вокруг вздымались морские волны, лодка скрипела. Где-то над головой вскрикнула чайка. Ингеборга представила, будто явственно слышит, как в морской глубине движется исполинская мать всех китов. Неужели это и есть конец сказки?

Но Кирстен сделала глубокий вдох и вытерла слезы рукавом.

– Девочка снова открыла глаза – перед нею стояла высокая женщина в шелковом платье. Эта женщина не отвернулась и не попятилась в страхе. Она видела в дочери рыбака только добрую, красивую половину, а не злую и мертвую. И она спела ей песню.

Ингеборга внутренне напряглась. Женщина в шелковом платье – это, конечно, фру Род, которая украла у нее сестру. Кирстен снова запела, и на этот раз ее голос был тихим и нежным, как мяуканье маленького котенка.

Баю-бай, малышка, я тебя дождусь,

Баю-бай, малышка, я тебя дождусь.

За пределы неба, за пределы моря,

За пределы неба, за пределы моря

Мы уйдем с тобою, детка, и тогда

Ты грустить не будешь больше никогда.

Ингеборга смотрела на Кирстен и видела ее такой, какой она и была – растерянной маленькой девочкой, мечтавшей о матери, которая будет ее любить. Ингеборге стало стыдно, и она опустила голову. Как она могла злиться на свою младшую сестренку?!

– Дочь рыбака вышла из крепости следом за женщиной в шелковом платье, и та привела ее к морю, – продолжала Кирстен. – Но луна скрылась за тучами, небо сделалось черным как смоль, и девочка почти не видела, куда идет. Поэтому она прислушалась к колыбельной матери всех китов, доносившейся до нее сквозь плеск ночных волн.

Кирстен снова запела, и каждое слово вонзалось острой иглой прямо Ингеборге в сердце.

Баю-бай, малышка, спи, где бьет прибой,

Баю-бай, малышка, спи, где бьет прибой,

Поднимусь к тебе я из морских глубин,

Поднимусь к тебе я из морских глубин.

Сядешь мне на спину, детка, и тогда

Ты грустить не будешь больше никогда.

– Прости меня, – пробормотала Ингеборга, склонив голову еще ниже.

Но Кирстен, поглощенная своим рассказом, ее не услышала.

– Когда луна снова выглянула из-за туч, женщины в шелковом платье уже не было рядом, а перед дочерью рыбака стояла ее маленькая овечка. И тихо блеяла с нежностью и любовью.

Кирстен хлопнула в ладоши, и Ингеборга подняла взгляд. Луч солнца пробился сквозь плотные облака и упал прямо на Кирстен. Ее рыжие волосы вспыхнули алым и золотым. Словно она была ангелом с пламенеющим нимбом над головой.

– Кирстен? – Ингеборга потянулась к сестре.

Но Кирстен предостерегающе подняла руку.

– Дай мне закончить, – сказала она. – Дочь рыбака взяла на руки свою овечку, подошла к кромке прибоя и стала ждать. Мать всех китов вновь поднялась на поверхность, и девочка уплыла в море. – Кирстен смахнула последние слезы. – Лишь однажды она оглянулась и посмотрела назад мертвым глазом. В крепости бушевал пожар. Пламя поднялось до самого неба, снег шипел под градом искр. Дочь рыбака услышала крики женщин, и ее мертвая половина рассыпалась пеплом и разлетелась над тихим морем.

Кирстен на секунду умолкла и тихо добавила:

– Инге, это были осыпавшиеся лепестки вины, печали и сожаления.

– Прости меня, – повторила Ингеборга, но Кирстен снова ее не услышала. Ее глаза, устремленные вдаль, словно остекленели.

– Дочь рыбака повернулась спиной к земле и снова вскарабкалась на спину большой синей китихи. – Кирстен задумчиво посмотрела на море. Теперь она говорила так тихо, что Ингеборге приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить ни единого слова. – Дочь рыбака вновь стала целой. Вновь стала собой. Мертвая половина исчезла. Кожа стала румяной, оба глаза – такими же голубыми, как прежде. Ее сердце наполнилось радостью, ведь она возвращалась к отцу, который будет любить ее вечно, всегда.

Почему, почему Ингеборга не поняла сразу, к чему все идет?

У нее на глазах Кирстен выбросилась из лодки.

– Нет! – Ингеборга рванулась вперед.

Собаки залаяли, Зари встревоженно вскрикнул.

Рыжие волосы Кирстен колыхались, как водоросли, на волнах, но намокшая шерстяная одежда тянула ее вниз. Большие глаза были как две голубых луны безысходности, когда она погружалась под воду.

Ингеборга перегнулась через борт и попыталась схватить сестру, но Кирстен скрестила руки на груди и позволила морю утянуть себя в глубину.

– Кирстен! – в отчаянии крикнула Ингеборга.

Зари встал рядом с ней.

– Я не умею плавать! – воскликнула она, но он уже прыгнул в воду.

Волны сразу накрыли его с головой.

Ингеборга прижала обожженные ладони к сердцу, уже не чувствуя боли от страшных ожогов. Собаки беспокойно крутились рядом, чувствуя ее скорбь и растерянность. Они лизали ей руки и пытались успокоить.

Но Ингеборга была безутешна. Кирстен всего лишь тринадцать. Чуть старше Акселя, утонувшего в двенадцать лет. Почему она была так строга к своей младшей сестренке?!

Она затаила дыхание, не заботясь о том, в какую сторону ветер гонит их лодку. Парус хлопал над головой, бился, как ее сердце, в нарастающей панике. Неужели она потеряла обоих?

Наконец из воды показалась голова Зари с мокрыми черными волосами, облепившими лицо. Он подплыл к лодке и тяжело перевалился через борт, чуть не опрокинув крошечное суденышко.

– Я ее не нашел, – выдохнул он, жадно хватая ртом воздух.

– Нет! – воскликнула Ингеборга.

Собаки бросились к Зари и принялись вылизывать, чтобы скорее согреть.

– Прости, – сказал Зари, стуча зубами. – Я не смог…

– Тише, – перебила его Ингеборга и решительно притянула к себе. Он трясся от холода, весь промокший насквозь, и она тоже сразу промокла, но не разжимала объятий. Не отпускала его ни на миг.

Глава 53

Анна

Известия о странных событиях, произошедших на острове Вардё в седьмой день апреля 1663 года от Рождества Христова, дойдут до тебя гораздо раньше, чем ты прочтешь это письмо, если оно вообще хоть когда-нибудь попадет к тебе в руки. Королевская воля была исполнена: двух ведьм, осужденных за колдовство, сожгли на костре, хотя их мучения были недолгими благодаря взрывам пороха. А как же внезапная буря? Да, от меня не укрылась трагическая ирония, ведь если бы я не вмешалась со своею затеей с порохом, Сёльве Нильсдоттер и Сигри Сигвальдсдоттер, возможно, были бы живы. Буря потушила костры – но не раньше, чем грянули взрывы. Марен в отчаянии ломала руки и не понимала, что произошло с ее тетей. Последний раз я видела Сёльве Нильсдоттер, когда та схватила Локхарта за руку и притянула к себе в костер, вцепившись в него мертвой хваткой в неистовом танце смерти.

Я не знаю, как объяснить произошедшее, мой король: внезапная буря, град, стаи птиц, волкодавы, словно взбесившиеся, губернатор, застреленный собственной женой.

На самым странным было другое. На короткое время крошечный остров Вардё как бы выпал из-под власти мужчин. Пока рыбаки были в море, большинство населения острова составляли их жены. Женщины попрятались по домам и занялись привычным хозяйством, стараясь забыть о тех ужасах, которым стали свидетельницами. Немногочисленные солдаты, оставшиеся без своих предводителей, сложили оружие перед миниатюрной женой губернатора, поскольку все знали, что ее отец Розенкранц был очень влиятельным человеком.

Я никогда не обращала особого внимания на Ингеборгу Иверсдоттер, потому что она представлялась мне тихой безропотной жертвой, но я ошибалась. Эта хрупкая невысокая девочка была твердой как кремень. Я до конца своих дней не забуду ее жесткий взгляд, когда она оттащила от меня свою сестру Кирстен.

– Она не ваша, – сказала Ингеборга, так просто и ясно.

Я умоляюще посмотрела на Кирстен, и меня поразили ее глаза. Голубые, в тот день – почти синие, как ночь моей глубочайшей печали, как бездонный колодец, в который я никогда больше не загляну. Эта девочка неземной прелести и красоты с ее огненно-рыжими кудряшками и веснушчатым носом как будто принадлежала какому-то другому миру. В ее глазах что-то мелькнуло. Я так и не поняла, любовь или ненависть. Я знала только одно: у Кирстен есть ко мне какие-то чувства. Я не совсем ей безразлична.

– Я не ваша дочка, фру Анна, – сказала она.

Я сжимала ее прохладную ладошку в своей горячей руке. Мое сердце бешено колотилось, и я боялась лишиться чувств.

– Я не ваша дочка. Но возвращайтесь домой, и она будет там.

В ее словах не было смысла. Как мне вернуться домой? Мой дом в Бергене, далеко-далеко, на юго-западе Норвегии. И сейчас там живет мой супруг, которого я никогда не прощу за предательство.

Ты знаешь сам, мой король, как от меня отступился Амвросий, ведь письмо, которое я привезла тебе в Копенгаген, было написано его рукой. Это он, а не я, предупреждал тебя о наместнике Тролле. Это он, а не я, предрек, что дворянская партия свергнет тебя с престола в течение года. Но свидетельствуя на суде под присягой, мой муж солгал. Глядя мне прямо в глаза – своей жене, с которой прожил почти тридцать лет, – он поклялся, что это только моя затея. Моя вина. Изменницей стала я, а не он.

Мой муж Амвросий ждет в Бергене известия о моей смерти – я это чувствую. Я это знаю. А после он женится на другой, и она родит ему сына, о котором он всегда мечтал.

Да, муж поставил на мне крест. Как и ты, мой король, ведь вы оба считаете, что я больше не представляю для вас никакой ценности.

Но я утверждаю, что слова все-таки имеют ценность: мои слова и моя история женщины, ставшей невольной участницей охоты на ведьм на Вардё зимой 1662/63 годов. Не сомневаюсь, что историки будущего сделают меня козлом отпущения и обвинят в причастности к тем, кто осудил невинных на смерть, но я знаю, что это не так. И ты тоже знаешь.

Однажды Амвросий сказал мне так: Анна, тебе надо заботиться о других и всегда ставить потребности ближних превыше всего. Он был уверен, что я мечтаю стать матерью, но если по правде, я мечтала стать врачом. В своем сердце я всегда ощущала себя целительницей. Да, я потеряла стольких младенцев, я потеряла единственную дочь, но никогда не теряла своей увлеченности врачеванием. Когда умерла Кристина, я не бежала от чумы. Я бросилась ей наперерез.

Призвание истинного врача – всегда заботиться о других, подчас позабыв о своих нуждах, и я не желаю остаться в памяти будущих поколений корыстной себялюбкой, пекущейся исключительно о собственных интересах.

Я отпустила руку Кирстен, потому что в конце концов все же признала свое поражение и сдалась. Я смотрела, как две сестры уходили прочь от страшного места, где прах их матери кружился в воздухе над пепелищем. Я не знала, куда они направлялись, но была рада, что никто из солдат и не подумал их остановить.

Я устало поднялась обратно в крепость, собираясь засесть за письмо и еще раз попросить о помиловании.

Дай мне свободу, мой король.

Небо уже начинало темнеть, короткий день шел на убыль. Я на мгновение замерла у окна, приподняв заслонку. После загадочной бури, что унялась так же внезапно, как и поднялась, море вновь было спокойным. Заходящее солнце погружалось в его темные воды, небо окрасилось густой синевой цвета спелых шелковичных ягод. Я слышала тихий плеск волн. Последние лучи света растекались по морю золотистой рябящей дорожкой. Вдалеке на мгновение показалась горбатая спина исполинского кита, в вечерних сумерках блеснул фонтанчик искрящейся воды, и морской великан вновь погрузился под воду. Это было чудесное зрелище! Мое сердце рвалось от тоски, по щекам текли слезы. Сколько еще лет изгнания мне предстоит претерпеть, прежде чем я смогу вернуться домой?

Я разрезала пополам один из моих драгоценных лимонов, чтобы сделать невидимые чернила. Отрезала одну дольку и посыпала сахаром, который Кирстен вчера вечером измельчила для меня в пудру. Все мои обещания, данные этой девочке: о безбедной жизни в Бергене, о красивых платьях и маленькой собачке – оказались жестокой насмешкой судьбы.

Я положила в рот дольку лимона, и на ней оказался не сахар. Совсем не сахар. Я всю жизнь изучала врачебное искусство и поэтому поняла сразу. Мне ли не знать? Разумеется, вещество было безвкусным, но я узнала его консистенцию. Я поднялась из-за стола, открыла свой аптекарский сундучок и вынула крошечный пузырек с мышьяком. Каждый вечер Кирстен готовила пасту, чтобы скрыть родинку у меня на щеке. Я постоянно ей напоминала, что надо использовать самое малое количество, однако пузырек был пуст.

Я могла бы выплюнуть эту лимонную дольку, но нет, мой король. Я тщательно разжевала и проглотила смертоносный лимон.

Я не ваша дочь.

Эти слова, едва различимые в угасающем свете дня, были написаны в пыли на полу в углу спальни.

Теперь я пишу быстро, не заботясь о красоте почерка, буквы и слова натыкаются друг на друга. Мне надо успеть завершить это письмо, пока дневной свет не угас окончательно. Ты должен кое-что знать, мой король. В своих тайных письмах я раз за разом признавалась тебе в любви и верности. Я не кривила душой, и все же ты должен понять, мой король, что причинять боль человеку, который любит тебя беззаветно и предан тебе всей душой, – это преступление. Вот мое предсмертное желание: вспомни нашу последнюю встречу.

Позволь мне напомнить, что ты сказал перед тем, как запереть двери спальни.

Ты умолкнешь, если я тебя отымею?

Я растерянно замолчала, пораженная грубостью и вульгарностью твоих слов. Ты велел мне повернуться к тебе спиной и наклониться, чтобы мое лицо не оскорбляло твой взор.

Самый могущественный человек во всем королевстве Норвегии и Дании приказал мне подчиниться, но я ответила тебе отказом.

– Нет, Фредерик. Я пришла не за этим.

– Ti stille. Замолчи, – велел ты.

– Нет, Фредерик, – повторила я.

Ты толкнул меня в грудь.

– Hold Kæft. Закрой рот и заткнись. Замолчи. Замолчи.

Возможно, ты не испытываешь стыда, изгнав его из своих мыслей и сердца, но я возвращаю его тебе в этом письме. Пусть он лежит тяжким грузом на твоей совести до самой смерти.

Со мною все кончено, мой король. Да, я буду сидеть в своем нарядном атласном платье цвета глаз моей дочери, за маленьким столиком в тюремном бараке, и доем весь лимон с сахаром, к которому Кирстен подмешала мышьяк. Ровно одну восьмую чайной ложки, как я ее и учила.

Смерть будет болезненной, но все закончится быстро. Меня стошнит кровью прямо на стол, я обмакну в нее палец и напишу здесь твое имя: Князь тьмы.

Слова Кирстен звучат у меня в голове, и я действительно с нетерпением жду, когда окажусь в Царстве Божьем, усажу свою девочку к себе на колени и стану рассказывать ей истории о младенце Иисусе и его бесконечной способности любить и прощать.

Я не ваша дочка. Но возвращайтесь домой, и она будет там.

Странно, что с приближением неотвратимого конца у меня перед глазами стоит отнюдь не смеющееся лицо моей дочки Кристины. Мне видится Кирстен Иверсдоттер с голубыми глазами и белой кожей, отливающей синевой. Она погружается в толщу воды и машет мне из морской глубины.

Часть пятая

Есть у рыси еще и такая особенность: никогда не оборотится она назад, а будет мчаться вперед без остановки.

Олаф Магнус

История северных народов, 1555

Глава 54

Ингеборга

Апрель 1665

Олени знают, когда приходит пора перебираться на север. Беременные самки идут впереди. Сийду уже свернули, Ингеборга и ее семья последовали за своими оленями прочь из зимнего леса.

Временами, пробираясь между узкими стволами берез, Ингеборга видела идущую рядом женщину с оленьими рогами на голове. У нее были длинные рыжие кудри, в которых запутались оттаявшие прошлогодние листья и молодые весенние побеги. У нее были сверкающие голубые глаза. Эта женщина составляла единое целое с каждой самкой оленя; с самим этим местом, с чистым воздухом весны, которым дышала Ингеборга. Порой рыжие волосы рогатой женщины становились такими же золотыми, как восходящее весеннее солнце, а походка до боли напоминала походку матери; порой ее волосы делались огненно-красными, как пылающий в небе закат, а плечи сужались до девичьих, и она превращалась в Кирстен.

Мать и сестра всегда были рядом в весеннем лесу, пока Ингеборга с семьей перебиралась на нагорье. Они не выходили из леса, но Ингеборга знала: они снова встретят ее, когда она вернется сюда на зимовье на будущий год. Они обязательно ее дождутся, и они будут вместе. В бесконечной любви. Вместе, как не бывало прежде, при жизни.

Ингеборга шагала навстречу весне. Под ровным светом высокого солнца снег становился зернистым, и идти было непросто. Гнать оленей на побережье – тяжелый труд, но ей нравились эти долгие переходы, когда в течение многих дней вокруг не было ни единой живой души, кроме Элли, ее мужа-нойды Финда, Зари и их маленькой дочки Сюннёве, которую Ингеборга несла за спиной.

Они шли в основном по ночам, по ледяной корке, образовавшейся от ночного мороза. Чем тверже поверхность, тем быстрее передвигаются олени.

По пути Зари рассказывал Ингеборге о созвездиях на ночном небе.

– Это Фавдна. – Он указал на созвездие охотника с его луком и стрелами. – А это Лось, видишь, Инге? Самый большой из всех звездных узоров.

– Фавдна охотится на Лося?

– Да, для него это вожделенная добыча, но ему никогда его не поймать.

Теплая улыбка Зари и жаркий взгляд согревали ее, несмотря на мороз. За два года свободы в новой жизни с саамами Ингеборга отдала ему свое сердце, отдала ему всю себя.

Когда к ним в кочевье приходили чужаки, Ингеборга пряталась в темном углу лавву и сидела не поднимая глаз. Никто к ней не присматривался, для чужих глаз она была самой обыкновенной саамской женщиной, незначительной и недостойной внимания. Но сама Ингеборга ощущала себя на своем месте среди саамов. Когда она слушала, как Финд, отец Зари, бьет в шаманский бубен, а все остальные поют йойки, когда она училась говорить по-саамски и разбираться в легендах о саамских богах и богинях, ей казалось, что она наконец-то вернулась домой.

Ингеборга всегда знала заранее, что они приближаются к побережью, поскольку олени начинали шагать быстрее. Даже когда еще не было видно воды, Ингеборга чувствовала на лице соленый морской ветер. Они шли на лыжах по тающему снегу, и с каждым днем становилось теплее, а солнце светило на небе все дольше.

Морская вода была у Ингеборги в крови. Ведь она, как ни крути, дочь рыбака. После отела, происходившего в мае, они проводили лето на тучных пастбищах у фьорда и моря. Ингеборга впивала в себя морской воздух, и соль впитывалась в ее кожу.

Летом случались дни отдыха, когда они с Зари лежали в высокой траве и играли с Сюннёве, а рядом паслись матери-оленихи со своими телятами. Они смотрели на мчащиеся в вышине облака. Иногда Зари пел йойк, который сложил для нее. Ингеборга закрывала глаза, чувствуя, как дочь прижимается к ее груди и щекочет ей подбородок своей мягкой пушистой макушкой, и видела образы, создаваемые йойком мужа. В нем все дышало необузданной дикой природой, в каждом вздохе, который он ей дарил.

Ее стойкость была вольным ветром, шелестящим в высокой летней траве; ее плач – криком чайки. Ее печаль – воем волка. Ее любовь к дочери – прикосновением теплого языка матери-оленихи. Ее смелость – взмахом орлиных крыльев. Ее смех – треском торфа в костре. Ее жизнь – прыжком лосося в реке, его полетом, его серебристым мерцанием и всплеском вдали.

Глава 55

Марен

Январь 1666

Марен проснулась от нежного прикосновения губ Элизы к своей щеке. Первое, что увидела, открыв глаза: лицо возлюбленной. Она могла целыми днями смотреть в орехово-карие глаза Элизы, и ей никогда бы не надоело. Именно эти глаза и привлекли внимание Марен еще в самом начале. И настороженная неподвижность, как у пугливого олененка, застигнутого на поляне, залитой солнечным светом. Но Элиза была не такой робкой и кроткой, какой казалась на первый взгляд, и за эту скрытую силу Марен любила ее еще больше. За безобразными шрамами от оспы на лице Элизы она всегда видела ее внутреннюю красоту.

В спальне царил зимний полумрак, под пуховым одеялом было тепло и уютно. Сквозь щель между плотными бархатными портьерами Марен видела хлопья снега, кружащиеся за окном. В Копенгаген пришла суровая датская зима. Снегу нападало ничуть не меньше, чем на полуострове Варангер, но в городе хотя бы не было сильного ветра. Стояли такие морозы, что дыхание замерзало в груди, но в сердце Марен пылал огонь, согревавший ее изнутри. В камине потрескивали поленья. Элиза прижималась к ней под одеялом. Рыжик и Полосатик дремали в тепле, растянувшись на ковре у очага, а Чернуша запрыгнула на кровать и с довольным урчанием забралась под одеяло.

Марен слышала, как служанки ходят вверх-вниз по лестнице. Вычищают золу из камина в других покоях, подметают полы в коридоре.

– Ложись, Чернуша. – Марен выскользнула из-под одеяла, освободив кошке место рядом с Элизой.

– Ты куда? – пробормотала Элиза.

– Хочу посмотреть на снегопад.

– А то ты не насмотрелась на снегопады на сто лет вперед! – рассмеялась Элиза.

Марен так любила звонкий смех своей возлюбленной. Впервые она услышала этот смех только здесь, в Копенгагене.

Марен стянула с кровати мягкое шерстяное одеяло и накинула его на озябшие плечи. Она была категорически против мехов на постели, что весьма раздражало Элизу.

Марен раздвинула шторы и приоткрыла окно. Этим утром весь город купался в насыщенной синеве. Удивительный свет успокаивал сердце и унимал все тревоги. Ночью выпало еще больше снега, и перед Марен как будто открылся совсем новый мир. Именно такой снег ей нравился больше всего: крупные хлопья, похожие на крошечные кружевные перышки. Вытянув руку, она поймала большую снежинку. Поднесла руку к лицу и легонько подула. Снежинка растаяла, и на ладони осталась лишь капля воды.

Окно спальни выходило прямо на королевский сад. Анна Род часто о нем говорила. Но она рассказывала о дворцовых садах в летнюю пору, когда там все цветет и благоухает. О фруктовых деревьях, плодоносящих с середины весны до ранней осени: яблонях и грушах, вишнях и сливах, айве и инжире, персиках и шелковице. Сейчас все деревья стояли голыми, а весь сад был покрыт белым снегом. В тишине, окутавшей город, было слышно, как снег поскрипывает и шуршит, словно живое существо. Вдалеке раздалось одинокое карканье сороки, и уже в следующий миг черно-белая птица уселась на вершине стены прямо напротив окна, глядя на Марен сверкающими глазами.

– Доброе утро, госпожа сорока, – кивнула ей Марен. Она была рада, что рядом с первой сорокой опустилась вторая. – Одна – к печали, две – к радости[24].

– Марен, закрой окно. Холодно, – сказала Элиза.

На подоконник уселась большая ворона, и они с Марен посмотрели друг другу в глаза.

– Доброе утро, мама, – прошептала Марен, поймала на ладонь еще одну снежинку и закрыла окно.

Снежинка медленно таяла у нее на ладони.

Элиза приподнялась на постели и с нежностью смотрела на Марен.

Та взяла с каминной полки свою трубку и кисет с табаком.

– Возвращайся в постель, min kjære, – сказала Элиза.

– Да, сейчас.

Марен любила этот утренний ритуал: набить трубку, зажечь и вдохнуть первую порцию душистого табачного дыма. Его пряный аромат переносил ее в мир мечты, где все омывал теплый золотистый свет. Это было похоже на волшебство. Марен любила размышлять о былом и курить трубку, сидя в мягком удобном кресле и положив ноги на бархатный пуфик.

Именно в таком доме когда-то жила Анна Род. Стены, отделанные дорогими панелями из темного дерева с узорчатой инкрустацией. Стеклянные решетчатые окна. Черно-белая плитка на полу.

Марен было приятно от мысли, что теперь она живет в роскоши, к которой так страстно мечтала вернуться фру Анна. Она до сих пор помнила, как вошла в тюремный барак в Вардёхюсе и увидела застывшую за столом датчанку, захлебнувшуюся собственной кровью и сжимавшую в мертвой руке чистый лист пергамента. Марен мало что удивляло, но она уж никак не ожидала, что фру Анна Род решится покончить с собой.

На столе в спальне фру Анны стояла большая шкатулка, полная сложенных в квадраты листов пергамента, запечатанных засаленным свечным воском. Марен взломала печати, но все листы оказались пустыми. Тем не менее, когда они с Элизой покидали Вардё, она прихватила шкатулку с собой. Вместе с аптекарским сундучком, столь ценимым фру Анной.

Последние три года Марен ни на день не расставалась с Элизой. Вначале она представлялась служанкой. Они вместе уплыли на юг, в город Берген, забрав с собой всех трех кошек: Чернушу, Рыжика и Полосатика. Черная ворона Марен летела следом за ними и периодически присаживалась отдохнуть на верхушку грот-мачты, когда Марен выходила на палубу. За время долгого путешествия Элиза успела ей рассказать обо всех издевательствах, которым ее подвергал губернатор Орнинг.

Смерть губернатора не имела никаких последствий. Похоже, его ненавидели даже собственные солдаты, и капитан Ганс сделал немалое одолжение молодой вдове Орнинг, когда в своем рапорте о произошедшем представил гибель губернатора и судьи Локхарта как трагическую случайность.

В Бергене их встретил отец Элизы, Ян Розенкранц, который очень хотел снова выдать дочь замуж.

– Я не хочу замуж, – заявила Элиза, оставшись наедине с Марен. – Не хочу ни мужей, ни детей.

– Мы обязательно что-то придумаем, – заверила ее Марен.

– Вечно ты что-то выдумываешь, – вздохнула Элиза, но улыбнулась, потому что верила в Марен.

На всех собраниях знати Марен представлялась личной камеристкой Элизы. Она искала такого мужа для своей «госпожи», который идеально подошел бы им обеим. И тот быстро нашелся. Блистательный Ульрик Фредерик Гюлленлёве, незаконнорожденный сын короля Фредерика III.

Ульрик, сделавший блестящую военную карьеру, был хорош собой, обладал легким характером и роскошными золотыми кудрями. И самое главное, у него уже был возлюбленный. Если Ульрик не участвовал в очередной военной кампании, он проводил время во Франции, Италии или даже в Лондоне. Рядом с ним неизменно присутствовал его верный камердинер и сердечный друг Райнхард. Ульрик также владел большим домом в центре Копенгагена, в котором сам бывал редко, и теперь там поселились Элиза с Марен.

Кроме первой брачной ночи, которой было не избежать, Ульрик с Элизой никогда не делили постель. Узы брака не стали для них цепями. Они заключили союз двух свободных людей, вольных любить тех, кого пожелают.

Вскоре после свадьбы Элизы Марен стала называться ее дальней родственницей из Норвегии. Она с легкостью вжилась в роль знатной барышни, избавилась от северного акцента и переняла манеры придворных, хотя про себя потешалась над тем, как нелепо они лебезили перед королем.

Теперь Марен вкушала пищу с тех же серебряных тарелок, с которых когда-то ела фру Анна Род. Пила из тех же бокалов венецианского стекла.

Но больше всего Марен ценила простые радости: когда они с Элизой голышом купались в фонтане в королевском саду под полуночным солнцем или мчались в легких летних платьях босиком по росистой траве. Задергивали шторы на окнах и забирались в огромную кровать. Занимались любовью и засыпали в объятиях друг друга.

Уже два года они наслаждались беззаботной жизнью при датском королевском дворе, но прошел всего месяц с тех пор, как Марен познакомилась с королем. Элиза старательно избегала приглашений на пир с королевской четой, опасаясь того, что может подумать королева София-Амалия при виде ее шрамов от оспы.

Именно в ночь перед ужином с королем и королевой Марен случайно раскрыла секрет писем фру Анны Род. Она курила свою вечернюю трубку и вдруг решила еще раз открыть шкатулку со странными листами пергамента. Зачем бы фру Анне так тщательно складывать и запечатывать воском столько пустых страниц? Марен вспомнила, что датчанке не давали ни чернил, ни пера для письма, но она сама видела у нее на столе остро заточенное воронье перо.

Марен взяла из шкатулки верхний пергамент и развернула его над свечой. Вскоре на нем проступили буквы. Значит, фру Анна Род обладала собственной магией и писала невидимые послания лимонным соком.

Марен прочитала их все до единого. Она думала, что фру Анна писала своему мужу. Но нет. Та писала королю Фредерику.

Закончив читать последнее письмо, Марен вновь запечатала все листы, аккуратно капая на края воском со свечки. Сложила письма обратно в шкатулку и захлопнула крышку. Раскурила погасшую трубку и откинулась на спинку кресла.

Значит, вот оно как, подумала она.

Марен верила, что все границы можно переступить и в этом мире, и в следующем.

Следующим вечером, на ужине с королевской четой, Марен украдкой присматривалась к королю. Он был лишен всяческого очарования. Угрюмый человек, как будто придавленный тяжестью креста на шее. Его совершенно не интересовали ни жена его сына, ни ее дальняя родственница.

Королева же, наоборот, не сводила глаз с Марен.

– Ты откуда такая? – спросила она.

– Из Финнмарка, – ответила Марен.

Королева нахмурилась.

– Нет, ты откуда такая? – Она взмахнула рукой, указав на лицо Марен.

Марен почувствовала, как напряглась сидевшая рядом Элиза. Но Марен была не из тех, кто позволит себя застыдить. Даже самой королеве.

– Мой отец был мавром, – с гордостью проговорила она.

– Но он принял христианство? – спросил король Фредерик, хмуря брови.

– Да, конечно. Он был очень набожным человеком. – Марен тайком сжала руку Элизы, чтобы унять ее возмущение. – Он принял лютеранство еще до моего рождения. Все мое детство прошло в молитвах.

Марен чувствовала, как смех бурлит в горле. Она видела – Элиза тоже с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться. Как легко сыплется ложь с ее уст! Перестань, Марен. Остановись. Иначе не сносить тебе головы.

Ее детство прошло на приволье, в диком краю. Она росла с матерью и даже не знала, кто ее отец.

Когда ужин закончился, и они собрались уходить, Марен передала королю деревянную шкатулку.

– Что это такое?

– Одна дама по имени фру Род завещала мне эту шкатулку и попросила отдать ее вам, если мне посчастливится с вами поговорить.

Король широко распахнул глаза.

– Значит, она умерла? – Слова прозвучали так резко и неожиданно, что получилось едва ли не грубо.

– Да, три года назад.

От Марен не укрылось, как насторожился король.

– Но зачем ты отдаешь ее мне?

– Там ее письма, ваше величество. Она писала их вам.

Он неохотно протянул руку к шкатулке.

– Ты их читала?

– Конечно нет. Кроме того, они запечатаны.

Она была вовсе не глупой. Если король решит, что она знает его секреты, последствия будут весьма неприятными.

Марен сама не заметила, как король забрал у нее шкатулку. Он держал ее в руках, и у него на пальцах сверкали перстни с огромными драгоценными камнями.

Но на долю мгновения Марен показалось, что она видит не пальцы, а когти.

Она была высокой и поэтому видела макушку короля. Если как следует присмотреться, то из-под его густых черных волос, уже подернутых сединой, явно проглядывали пеньки обрезанных рогов. Ярко-красные, как ягоды остролиста в королевских зимних садах.

Марен докурила трубку и снова забралась под одеяло к Элизе.

– Ты слышала, что в дворцовом саду снова видели рысь? – сонно спросила Элиза, прижавшись к ней.

Марен усмехнулась.

– Что рысь забыла в королевском саду в Копенгагене?

– Тебе лучше знать, min kjære. Кто-то из садовников сказал кухарке, что видел рысь в грушевом саду. Если ты мне не веришь, можем вместе сходить поискать следы.

– Может быть… – сказала Марен, пряча улыбку.

– И сам король видел рысь. За окном библиотеки. Она сидела так тихо и неподвижно, а он сам так увлекся чтением, что даже не сразу ее заметил. А потом, как я слышала, они посмотрели друг другу в глаза через оконное стекло. Самый могущественный человек в королевстве и самый могучий зверь.

– Может быть, они друг друга узнали. – Марен вздохнула. – Хотя, боюсь, это все небылицы, тем более если рассказывает кухарка…

– Это правда! – возразила Элиза и ласково шлепнула Марен по плечу.

Марен взяла ее руку и положила себе на грудь. Прямо над бьющимся сердцем. За все годы, прожитые на земле, она еще никогда не чувствовала себя такой любимой. Такой счастливой.

– Кстати, эта история напомнила мне одну сказку. Хочешь послушать?

– Да, Марен, min kjære. – Элиза смотрела на нее сияющими глазами, полными доверия и любви.

Марен еще никогда не чувствовала себя такой сильной.

Когда Марен закончила свой рассказ, Элиза снова уснула. Марен продолжала гладить ее по мягким светлым волосам. Ей было так хорошо и спокойно. В спальне еще витал аромат пряного табачного дыма. Снаружи зазвонили соборные колокола.

Сквозь этот звон было слышно, как на крышу с лету садятся какие-то существа. Слишком тяжелые для птиц. Марен слышала громкий клекот и стук когтей, сбивавших снег с крыши.

Окно распахнулось, и в комнату хлынул поток всевозможных дьявольских тварей. Их крики разбудили Рыжика и Полосатика. Коты вскочили и зашипели, возмущаясь нарушением их сладкого сна. Чернуша выгнула спину дугой. В окно влетела ворона и уселась на плечо Марен. Элиза спала как ни в чем не бывало.

Марен не испугалась. Она их ждала. Она положила ладонь на лоб спящей Элизы и прошептала защитные слова, которые знала всегда:

Встанем в круг, девчонки,

Рыжие кудряшки.

Тише, тише, тише!

Все мы упадем.

Чудовища кружили вихрем над их кроватью: синелицый сатир и лохматый фавн, грифон с взъерошенными перьями и крошечный дракон, изрыгающий искры огня. И еще больше тварей, которых она никогда раньше не видела. Красные петушиные головы на свиных ножках. Крылатые рыбы. Три сердитых козла. Гигантские, крупнее ястреба, воробьи. Сова в выцветшей юбке вдовы Крёг. Белый заяц с синей лентой Сигри, обернутой вокруг длинных ушей. Черная кошка с медными, как у Сёльве, кудрями. Черная крыса исполинских размеров, в шелковом платье фру Анны Род. Серебристый ключ от ведьминой ямы поблескивал на свету. Рядом стояла на задних ногах овечка Захария, зажав в передних копытцах ярко-желтый лимон, и громко блеяла, глядя на Марен влажными глазами.

– Прочь, глупые твари, – произнесла Марен вслух. – Дурные фантазии, ночные страхи, козни старого уклада. Пошли прочь!

Скопление адских тварей слилось в плотный черный поток. А Марен продолжала повторять заговор на защиту:

Встанем в круг, девчонки,

Рыжие кудряшки.

Тише, тише, тише!

Все мы упадем.

Перед мысленным взором предстал маленький хоровод. Их было трое. Сама Марен. Невысокая, худенькая и серьезная Ингеборга с нагретой солнцем кожей. Смеющаяся Кирстен с непослушными рыжими кудряшками. Они плясали втроем. Танец стойкости и единения.

Встанем в круг, девчонки,

Рыжие кудряшки.

Всё зола и пепел!

Все сгорим в огне.

Налитые кровью глаза адских тварей, посланных Князем тьмы, злорадно таращились на нее. Она шипела на них, как взбешенная кошка, и вместе с нею шипели ее кошачьи фамильяры: Чернуша, Рыжик и Полосатик. Ворона набрасывалась на пришельцев и норовила выклевать им глаза.

Встанем в круг, девчонки,

Рыжие кудряшки.

Тише, тише, тише!

Упадешь и ты.

Орда адских тварей взвилась к потолку. Словно ее сдуло могучим порывом ветра, и они улетели в камин. Пламя лизало их хвосты.

Как только последнее бьющееся крыло исчезло в каминной трубе, фамильяры встали в защитный круг по четырем сторонам света вокруг кровати. Ворона – на севере, Чернуша – на юге; Рыжик – на востоке, Полосатик – на западе. Марен и Элизе ничто не грозило, даже если король Дании и Норвегии был самим Князем тьмы.

Странная девушка, которой прежде гнушались соседи, – дикарка из северных земель льда и огня – переехала в обетованный город Копенгаген с его домами из красного кирпича, королевским дворцом и садами надежды. Здесь, у каналов Кристиансхавна, она будет жить в разделенной счастливой любви, столь редкой на этой бренной земле, что она дороже самого крупного драгоценного камня в королевской короне. Она будет бродить по дворцовым садам вместе с дикими и прирученными животными, слушать птиц и предугадывать, когда начнутся метели и снегопады. Она будет философом и поэтом. Возлюбленной. Сестрой. Но Марен Олафсдоттер до конца своих дней не забудет, что когда-то она была ведьмой.

Ведьма, рысь и Князь тьмы

Жила-была ведьма, и была она то ли служанкой, то ли кухаркой, а может быть, прачкой, кормилицей или швеей, а то и вовсе женой господина в большом каменном замке на самом скалистом из всех островов самого дальнего севера.

В первую зиму своей женской зрелости она каждую ночь просыпалась между двумя периодами сна. Первый сон был забытьем, в котором нуждалось ее уставшее тело после стольких домашних дел, в том числе и постельных по требованию хозяина. Но каждую ночь ее будила луна, хотя хозяин спал дальше. Даже при тоненьком полумесяце, даже в ночь новолуния она ощущала пульс лунного времени в своей крови, и ей не спалось.

Она поднималась с большой кровати, чувствуя, как стынут босые ноги на холодном каменном полу. Она смотрела в окно на серебристый снег и темное море. Она слышала его зов и всем сердцем желала выйти из замка, сама толком не понимая зачем.

И вот в одну из ночей она все-таки вышла из спальни, следуя зову сердца. Спустилась по каменной лестнице, открыла дверь и выбежала наружу.

Ведьма, не знавшая, что она ведьма, долго бродила по берегу моря, прислушиваясь к плеску волн, что бились о ледяной пляж. Наблюдала, как в лунном свете от воды поднимается серебристый пар. Размышляла о своей жизни. После долгой прогулки, когда усталость взяла свое, она вернулась обратно в замок. Поднялась по лестнице и легла в постель рядом со спящим хозяином.

Затем она погрузилась во второй сон. Для отдохновения души.

Утром ее разбудил пинок хозяина, который вытолкал ее из-под теплого одеяла.

Разожги камин, свари кашу, постирай мои воротнички и платок, зашей мне штаны, накорми ребенка и будь такой, какой я хочу тебя видеть.

Ведьма, не знавшая, что она ведьма, – ведьма, которую называли служанкой, кухаркой, а может быть, прачкой, кормилицей или швеей, а то и вовсе женой господина, – каждую ночь бродила по берегу моря в течение целого лунного цикла. Под растущей луной мучеников, на двадцать восьмую ночь, она почувствовала, что у нее начинается женское кровотечение. Она повернула обратно к замку, чтобы скорее добраться до кухни и унять спазмы рюмочкой женевера из хозяйского погреба.

Но перед нею стояла большая рысь. Ведьма задохнулась от потрясения. Откуда здесь взялась рысь? Та подкралась совершенно бесшумно. Рысь вильнула хвостом и уставилась на нее золотыми всезнающими глазами. Ведьма, не знавшая, что она ведьма, замерла, боясь пошевелиться, но из нее капала кровь. Кап. Кап. Кап. Прямо на снег.

Рысь скользнула к ней, и ведьма прижала руки к сердцу, потому что решила, что настал ее последний миг на земле. Рысь была так близко, что девушка чувствовала горячее звериное дыхание. Она ждала, что сейчас дикая кошка набросится на нее и разорвет в клочья, но, к ее изумлению, рысь лизнула ей руку и боднула лбом в бок. Ведьма попятилась, и рысь склонилась перед ней с мягкой кошачьей грацией. А потом повалилась на снег и принялась кататься в ведьминой месячной крови, забрызгавшей снег.

Рысь поднялась и встряхнулась. Ее белый и светло-коричневый мех был испещрен темными пятнами ржаво-бурого цвета.

Ведьма, не знавшая, что она ведьма, посмотрела в золотые глаза рыси.

Зачем ты испачкалась в моей крови?

Затем, что я – часть тебя. Я твой дух-проводник. Я твой фамильяр.

Сердце ведьмы, не знавшей, что она ведьма, наполнилось изумлением и благоговением. Она подумала: Я не просто кухарка, не просто служанка, прачка, швея и кормилица. Я не просто жена. Я нечто большее.

Весь день она занималась своими обычными делами, но в голове непрестанно звенел тоненький голосок: Ты нечто большее.

Возможно, хозяин замка заметил, что ведьма стала другой. Не такой, какой была прежде. На следующее утро он схватил ее за локоть и строго спросил:

– Куда ты ходишь по ночам? Думаешь, что я сплю и ничего не слышу? Но я слышу, как ты отпираешь засовы. Слышу, как хлопает дверь, когда ты выходишь из замка. Я смотрю в окно, а тебя нигде нет. Даже под полной луной я не вижу, куда ты ушла. – Хозяин впился ногтями ей в руку. – Но я вижу тебя у себя в голове. Вижу, как ты бежишь к темному морю. С кем ты встречаешься? Что это за колдовство? Или ты отдаешься дьяволу на морском берегу?

Ведьма сказала своему господину, что не покидает его постели.

– Я спрашиваю тебя снова: с кем ты встречаешься? Я чувствую запах моря на твоей коже. Вижу водоросли и кораллы, запутавшиеся у тебя в волосах. Вижу кровь на твоих пальцах. Ты знаешь больше меня, а я такого не потерплю.

Ведьма ничего ему не рассказала. Ей не хотелось, чтобы он разыскал и убил рысь.

Тогда хозяин решил побороть ведьму.

– Открой мне свои тайны, – велел он, заломив руку ей за спину.

Даже услышав хруст треснувших костей, хозяин не остановился. Ведьма плакала от боли, однако он был уверен, что это притворные слезы. Каждый раз, глядя в ее глаза, он сам чувствовал ужас, словно удар кулаком под дых.

Он раздробил ведьме пальцы на обеих руках, но она все равно ничего ему не говорила. Ее крики доносились до рыси далеко на востоке, в лесах на границе с Россией. Рысь металась и шипела от боли, вселяя в ведьмино сердце искры мужества.

Семь дней потребовалось хозяину, чтобы выбить из ведьмы то, что он считал злом. Ее волю.

Он заставил ее признаться. Разбитые губы едва шевелились, когда она выплюнула слова вместе с кровью. Я ведьма.

– Ты отдала дьяволу то, чего никогда не давала мне, – обвинил ведьму ее хозяин.

– Я отдала тебе мое тело, мою преданность и всю мою жизнь, – прошептала ведьма, скорчившись на холодном каменном полу.

– Но не дала мне согласия, – в ярости произнес он.

Ведьма смотрела на своего господина и повелителя, с его бледной кожей, отливающей синевой, и волосами цвета выбеленных костей. Он был высоким и сильным, но она его не боялась. Ее взгляд был спокойным и хищным, как у рыси, и хозяин не выдержал этого взгляда. Хозяин вздрогнул, как будто ведьма вонзила клинок в его плоть.

– Мой долг – сжечь тебя на костре, – сказал он, пристыженно склонив голову.

Так и случилось: молодость ведьмы, мудрость и красоту – все забрал себе Князь тьмы. Ее прах развеялся над снегами студеной зимы.

Но она никогда не умрет. Она живет в тебе и во мне. Если когда-нибудь ты об этом забудешь, закрой глаза и смотри, как ее великолепная рысь мчится в вечность, вся забрызганная ведьминой кровью.

Факты и вымысел

«Ведьмы с Вардё» – это вымышленная история, вдохновленная реальными событиями, связанными с охотой на ведьм, происходившей на острове Вардё в 1662–1663 годах. Большинство персонажей – реальные женщины из Финнмарка, обвиненные в колдовстве, чьи имена сохранились в судебных архивах. Имена некоторых героинь, например Сигри Сигвальдсдоттер, изменены по сравнению с их историческими прототипами – исключительно для удобства чтения, так как многие люди в то давнее время носили одинаковые имена. (Настоящее имя Сигри – Марен.) Анна Род действительно была королевской узницей, сосланной на Вардё в то время, когда на острове происходили судебные процессы над ведьмами, и именно ее обвиняют в тогдашних «панических настроениях». В этой книге мне хотелось переосмыслить ее роль в истории, поскольку мне кажется, что все обвинения в ее адрес вызваны исключительно тем, что винить одну слабую женщину гораздо удобнее, чем стоявших у власти мужчин. Что касается Марен и Ингеборги, то во время финнмаркских судилищ над ведьмами им действительно еще не исполнилось шестнадцати лет, и Марен фигурирует в судебных протоколах как слишком смелая на язык юная девица, не стыдящаяся выдавать красочные рассказы о своих сношениях с дьяволом.

К сожалению, реальные события 1662–1663 годов были гораздо страшнее моей вымышленной истории. В период с октября 1662-го по апрель 1663-го в результате преследований за колдовство погибло в общей сложности двадцать женщин. Восемнадцать были сожжены на костре, две умерли на допросах, не выдержав пыток. Работая над романом, я периодически произносила вслух их имена, чтобы почтить память невинных жертв:

Марен Сигвальдсдоттер

Сёльве Нильсдоттер

Ингеборга, жена Педера Крёга (умерла под пытками)

Доретта Лаурицдоттер

Рагнильда Клемидсдоттер

Марен Могенсдоттер

Марен Хеннингсдоттер

Мэритт Расмусдоттер

Сигри Олсдоттер

Гури, жена Лаурица

Эллен Гундерсдоттер

Карен Андерсдоттер

Маргрете Йонсдоттер

Сигри Йонсдоттер

Гундель Олсдоттер

Доретта Полсдоттер (умерла под пытками)

Барбра Олсдоттер

Бодель Клаусдоттер

Биргитта Олафсдоттер

Карен Олсдоттер

Эти женщины были оправданы на апелляционном суде 23 июня 1663 года:

Гертруда Сиверсдоттер

Рагнильда Андресдоттер

Магдалена Яковсдоттер

Карен Нильсдоттер (жена Педера Олсена)

Также были оправданы шесть девочек:

Марен Олафсдоттер

Ингеборга Иверсдоттер

Карен Иверсдоттер

Кирстен Сёренсдоттер

Карен Нильсдоттер

Сири Педерсдоттер

Позже, в 1671 году, обвиненная в колдовстве саамская женщина по имени Элли умерла в тюрьме.

Во время процессов над ведьмами в Финнмарке на севере Норвегии в XVII веке было подвергнуто суду 135 человек, из них 91 признаны виновными и казнены, большинство – на костре.

Последней жертвой этих судилищ стал Андерс Полсон, столетний саамский старик, казненный в 1692 году по обвинению в шаманизме и прочих колдовских практиках.

Память о жертвах финнмаркской охоты на ведьм увековечена в мемориальной инсталляции, созданной американской художницей французского происхождения Луизой Буржуа и швейцарским архитектором Петером Цумтором. Мемориал Стейлнесет установлен на острове Вардё, на том самом месте, где когда-то горели костры, на которых сжигали осужденных за колдовство.

Благодарности

Огромное спасибо моему агенту Марианне Ганн О’Коннор, которая поверила в эту историю и нашла для нее идеальный дом. Большое спасибо всем сотрудникам издательства «Manilla Press», особенно Кейт Паркин, Маргарет Стед и моему замечательному редактору Жюстине Тейлор. Большое спасибо Элисон Уолш за ее экспертное мнение о моей рукописи, и Хелен Фолконер за ее ценные замечания еще на этапе первых черновиков.

Я очень благодарна профессору Лив Хеллен Виллумсен из Университета Тромсё в Норвегии, которая нашла время со мной встретиться и подробно ответила на мои многочисленные вопросы, предоставила для изучения свои статьи и монографии о судебных процессах над ведьмами в Финнмарке и Шотландии. Все исторические ошибки в романе – полностью на моей совести. В основном это намеренные неточности, необходимые для построения вымышленной художественной реальности. Судебные протоколы, предваряющие части 2, 3 и 4, это подлинные исторические документы, взятые из книги Лив Хеллен Виллумсен «Суды над ведьмами в Финнмарке в Северной Норвегии» с ее любезного разрешения.

Мне хотелось бы поблагодарить Сюннёве Фотланд Эйкевик из Варяжского музея на Вардё и куратора Саамского музея Варангера Йорунн Йернслеттен – за подробнейшую информацию о саамских традициях и культуре, – а также многих других историков и писателей, чьи книги об истории колдовства, процессах над ведьмами и о саамах очень мне помогли. Большое спасибо саамской певице Мари Бойне и норвежской певице Авроре, чьей музыкой я вдохновлялась во время работы над книгой.

Я безмерно признательна Шотландскому писательскому обществу за экстренный грант, который позволил мне написать «Ведьм с Вардё» за время двух карантинов.

Список друзей и родных, которые поддержали меня и дали возможность рассказать эту историю миру, получился бы бесконечным. Поэтому я обращаюсь сразу ко всем: от всего сердца спасибо. Ваша вера в меня очень многое для меня значит. И огромное спасибо читателям, прошлым и настоящим, которые уделили свое драгоценное время моей истории.

Добро пожаловать в ковен

Дорогие читатели!

Спасибо, что вы прочитали моих «Ведьм с Вардё». Эта книга зрела во мне много лет, с тех пор, когда я, поселившись в Норвегии, познакомилась с реальной историей финнмаркских судов над ведьмами. В этом романе я попыталась рассказать об удивительных женщинах, осужденных на смерть по обвинению в колдовстве, и придать их истории, происходившей в XVII веке, современное звучание.

Норвежские суды над ведьмами проходили на отдаленном острове Вардё, на Крайнем Севере страны, далеко за полярным кругом. Собирая материалы для книги, я провела много недель на Вардё и поэтому знаю не понаслышке, что такое полярная ночь, снежные бури и штормы, отрезающие остров от материка, и нескончаемый свет заполярного лета с непрестанными криками птиц, гнездящихся под полуночным солнцем на прибрежных утесах полуострова Варангер. Когда живешь в столь суровых условиях, сразу становится ясно, почему людям прошлого было так легко поверить в темную магию и происки дьявола, который заманивает дочерей и сынов человеческих в свои владения под горой Домен. Я не раз посетила мемориал Стейлнесет, возведенный в память о жертвах финнмаркских судов над ведьмами, прошла по созданному Петером Цумтором мрачному коридору в виде сушилен для рыбы – с подсветкой и информацией о трагических судьбах казненных женщин, – и подолгу стояла возле Вечного огня на «горящем стуле» Луизы Буржуа, отражаясь в семи окружающих его зеркалах. Я слушала грохот холодных волн, бившихся о каменный край земли в том самом месте, где осужденных на смерть сжигали на костре, и мое сердце переполнялось болью и яростью. Что испытывали эти женщины, зная, что, если тебя объявили ведьмой и призвали на суд, это почти наверняка означает смертный приговор, ведь мало кому удавалось избежать костра? Как получилось, что мы забыли о тысячах женщин, обвиненных и казненных за колдовство, причем не только в Норвегии, но и во всем мире – и не только в далеком прошлом?

Однако «Ведьмы с Вардё» – это история не об отчаянии и ужасе. Это история о силе духа тех женщин, о которых сегодня мало кто знает. Это дань памяти и восхищения. Когда я жила в Норвегии, мне довелось повидать диких рысей, и их величавая хищная грация стала для меня символом первозданного женского начала, которое есть во ВСЕХ нас, независимо от пола. На страницах книги «Ведьмы с Вардё», наряду с историей судов над ведьмами, присутствуют и легенды о древней магии, и пересказы скандинавских народных сказок, в которых каждый найдет что-то близкое для себя. В художественном пространстве романа, где размыты границы между реальным и магическим миром, мы вместе с вами – я как писатель и вы как читатели – освобождаем женщин и девочек Вардё от травмы, связанной с прошлыми притеснениями и гонениями. Ведьмы с Вардё родом из семнадцатого столетия перешагнули границы веков, они живут до сих пор – в наших действиях, словах и мыслях. Они приветствуют каждый наш маленький шаг к освобождению от гнета патриархата и напоминают нам, что надо танцевать, танцевать, танцевать, независимо от пола и возраста, самое главное – чтобы всем вместе!

Еще раз спасибо, что вы прочитали моих «Ведьм с Вардё».

С любовью,

Аня

Об авторе

Аня Бергман жила в Норвегии, где изучала историю судебных процессов над ведьмами на острове Вардё, а также легенды и сказки коренных народов норвежского севера. Книга «Ведьмы с Вардё» посвящается жертвам охоты на ведьм в XVII веке в Финнмарке, безвинно осужденным женщинам, память о которых увековечена в мемориале Стейлнесет, созданном Луизой Буржуа и Петером Цумтором. В настоящее время Аня Бергман живет в Ирландии, готовится защитить докторскую диссертацию по литературному творчеству в Эдинбургском университете имени Нейпира в Шотландии, читает учебные лекции в писательском клубе «Jericho Writers» и работает над своим следующим романом, объединяющим судьбы двух очень разных женщин во времена Великой французской революции.

Примечания

1

Согласно гуморальной теории, в теле человека текут четыре основные жидкости – это кровь, флегма (слизь), желтая желчь и черная желчь. Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

2

Имеется в виду «маска позора», или «уздечка от ругани»: металлическая конструкция с кляпом с шипами, которую надевали на сварливых женщин, бранившихся «свыше дозволенного», а также на женщин, обвиняемых в колдовстве, – считалось, что, не имея возможности говорить, они не могут и колдовать.

3

Флатбрёд – традиционные норвежские пресные лепешки, обычно – из смеси пшеничной и ржаной муки.

4

Клиннинг – традиционный норвежский бутерброд: флатбрёд с измельченной рыбой и сливочным маслом.

5

Традиционные норвежские блины.

6

Историческое название Средиземноморского побережья Северной Африки от Марокко до Египта.

7

Крепкий спиртной напиток, считается традиционным в Нидерландах и Бельгии.

8

Традиционный норвежский сметанный пудинг.

9

Норвежское название печеночницы благородной.

10

Волшебный дух, принимающий форму животного, помощник ведьмы или колдуна.

11

Флатбрёд с молоком и яйцами. В дословном переводе с норвежского: золотой хлеб.

12

Солено-сушеная треска или пикша.

13

Кочевое саамское поселение.

14

Традиционные песнопения саамов.

15

Традиционная саамская туника.

16

Традиционные саамские меховые штаны из шкуры, снятой с ног оленей.

17

Большое бракосочетание (дат.).

18

Саамская хижина наподобие шатра, крытого дерном, берестой, торфяным мхом, досками, шкурами или тканью. Это более основательная конструкция по сравнению с лавву, хотя тоже разборная и переносная.

19

Горное плато, нагорье (норв.).

20

Строка из молитвы во время святой мессы.

21

Совокупность греховных задатков и наклонностей. В христианстве так говорят о человеке, живущем не по законам христианства и в нравственном отношении уподобившемся ветхозаветным грешникам, обремененном накопившимися грехами, от которых он должен освободиться.

22

В саамской мифологии богиня плодородия и созидания, покровительница рождения людей и животных, дочь богини-матери всей земли.

23

Моя дорогая (норв.).

24

Строки из традиционной потешки-считалочки о сороках. Полностью звучит она так: Одна – к печали, две – к радости, три – к девочке, четыре – к мальчику, пять – к серебру, шесть – к золоту, семь – к секрету, который никогда не раскроют.

Content

Аня Бергман
Ведьмы с Вардё

Часть первая Весна 1662

Глава 1 Анна

Глава 2 Ингеборга

Глава 3 Анна

Глава 4 Ингеборга

Глава 5 Анна

Глава 6 Ингеборга

Глава 7 Анна

Глава 8 Ингеборга

Часть вторая Ранняя осень 1662

Глава 9 Анна

Глава 10 Ингеборга

Глава 11 Анна

Глава 12 Ингеборга

Глава 13 Анна

Глава 14 Ингеборга

Часть третья Зима 1662/63

Глава 15 Анна

Глава 16 Ингеборга

Глава 17 Анна

Глава 18 Ингеборга

Глава 19 Анна

Глава 20 Ингеборга

Глава 21 Анна

Глава 22 Ингеборга

Глава 23 Анна

Глава 24 Ингеборга

Глава 25 Анна

Глава 26 Ингеборга

Глава 27 Анна

Глава 28 Ингеборга

Глава 29 Анна

Глава 30 Ингеборга

Глава 31 Анна

Глава 32 Ингеборга

Глава 33 Анна

Глава 34 Ингеборга

Глава 35 Анна

Глава 36 Ингеборга

Глава 37 Анна

Глава 38 Ингеборга

Глава 39 Анна

Глава 40 Ингеборга

Глава 41 Анна

Глава 42 Ингеборга

Часть четвёртая Весна 1963

Глава 43 Анна

Глава 44 Ингеборга

Глава 45 Анна

Глава 46 Ингеборга

Глава 47 Анна

Глава 48 Ингеборга

Глава 49 Анна

Глава 50 Ингеборга

Глава 51 Анна

Глава 52 Ингеборга

Глава 53 Анна

Часть пятая

Глава 54 Ингеборга

Глава 55 Марен

Факты и вымысел

Благодарности

Добро пожаловать в ковен

Об авторе

Примечания