НоВайолет Булавайо

Слава

Посвящается всем джидадцам, всюду

В память о товарище Пьере Паоло Фрассинелли[1]

Независимость

митинг

Когда Отец Народа наконец прибыл на торжества в честь Дня независимости, не раньше 15:28, гражданам, стоявшим на Джидадской площади с самого утра, уже осточертело ждать; они бы снесли Джидаду одной силой своей досады, будь это любое другое место. Но этот край животных – не любое другое место, это Джидада, именно так, толукути[2] Джидада с «–да» и еще одним «–да», и из-за одной этой простой истины большинство животных держали чувства в себе, как кишки. Палящее солнце – по словам знающих, состоящее по указу Его Превосходительства в его группе поддержки – жгло с середины утра могучими жестокими лучами, подобающими правителю, чей срок власти приближался уже не к одному, не к трем, но к целым четырем десятилетиям[3].

Одежда с символикой Джидадской партии[4], в которой по случаю праздника пришло большинством зверей: куртки, рубашки, юбки, шляпы, шарфы цветов флага, часто – с лицом Его Превосходительства, – вбирала ужасный жар солнца и делала ожидание еще более невыносимым. Но не все были готовы терпеть и мучиться – кое-кто собрался уходить, ворча о работе и других делах да местах, о лидерах других стран, которые всегда прибывают вовремя, как непогрешимый мачете Господа. Началось все с недовольной горстки – две свиньи, кот и гусь, – но малая доля очень быстро разрослась до внушительной массы, и, осмелев из-за численности и собственной громкости, Диссиденты двинулись прочь.

У ворот они столкнулись лицом к лицу с джидадскими Защитниками – толукути псами, подобающе вооруженными дубинками, веревками, палками, баллончиками со слезоточивым газом, щитами, пистолетами и прочими типичными средствами самообороны. По всей стране и за ее пределами знали, что джидадские Защитники по своей натуре твари жестокие и неумолимые, но именно завидев печально известного командира Джамбанджи, узнаваемого по фирменной белой бандане, возмутители спокойствия быстренько развернулись и поплелись обратно, понуро поджав хвосты.

появляется отец народа: вождь, чей срок правления длиннее девяти жизней сотни кошек, а также самый многолетний лидер на континенте многолетних лидеров, да и на всем белом свете

Теперь через толпу со скоростью катафалка пробиралась машина Его Превосходительства, и животные чуть ли не спотыкались друг о друга, словно пьяные лягушки, надеясь хоть краем глаза увидеть легендарного Отца Народа. Солнце, узрев прибытие вождя, нареченного самим Богом править, править и еще раз править, вождя, который, в свою очередь, нарек само солнце главой своей группы поддержки, сделало глубокий-преглубокий вдох и старательно воспылало всем на загляденье. Его Превосходительство сопровождали на задних лапах избранные сановники: все – самцы, многие – старики. Сопровождающих сановников сопровождали заслуженные лидеры Защитников в военной форме: подпоясанные красочными расшитыми веревками, фуражки низко надвинуты, на могучей груди поблескивают сияющие созвездия медалей, на плечах подскакивают звездные погоны, на передних лапах белые перчатки; то были генералы, толукути столпы власти Его Превосходительства. Животные по всей площади выхватили телефоны и гаджеты, чтобы снимать фото и видео сановной процессии.

узрите – это он. да, толукути он и только он собственной персоной. помазанный. единственный. высший. наивеликолепнейший

С прибытием Его Превосходительства Джидадская площадь оживает. Толукути Отец Народа излучал такую ауру, что одно его появление автоматически перетасовывало атомы в воздухе и меняло любое настроение – пусть даже враждебное, унылое или скверное – на позитивное и наэлектризованное. Знающие говорят, что это чувствовалось в десятки раз сильнее давным-давным-давно, еще в первые годы правления, когда от одного его появления незрелое тут же созревало до гниения, больные исцелялись от любых хворей, обращались в жижу камни, прекращались бури и жара, отвращались наводнения, пожары и полчища саранчи, смертельные вирусы пропадали еще раньше, чем даже подумают кого-нибудь заразить, сухие русла переполнялись водой, – да, толукути некогда от одного появления Отца Народа заводились двигатели, гнулись стальные балки и в отдельных задокументированных случаях беременели десятки и десятки девственниц, так что задолго до того, как Его Превосходительство женился на ослице и родил детей с ней, его потоки крови уже струились по всей Джидаде. А теперь Отец Народа воспламенил Джидадскую площадь лишь одним своим присутствием, лишь тем, что стоял на ней. Все вспыхнуло горячими аплодисментами, и даже те, кто только что порывался уйти, теперь влились в общий рев, вскочив на задние лапы и славя Его Превосходительство не просто голосами и телами, нет, но и сердцами, и разумом, и душами. Коровы мычали, кошки мяукали, овцы блеяли, быки ревели, утки крякали, ослы вопили, козы блеяли, лошади ржали, свиньи хрюкали, куры квохтали, павлины кричали, гуси гоготали – когда свита наконец остановилась перед подиумом, какофония уже стала оглушающей.

богатый бедному не товарищ

Под широким белым балдахином расселись члены Центра Власти – Внутренний круг Джидадской партии, конечно же правящей, также известной как Партия Власти, чьей главой и был Его Превосходительство. С ними находились родственники Его Превосходительства, друзья и почетные гости. Толукути элита являла собой, если признаться со всей честностью и завистью, великолепное зрелище: самые изысканные ткани, дорогие ювелирные изделия и драгоценные украшения на красивых, ухоженных и здоровых телах говорили о достатке и вольготной жизни. Эти животные были Избранными Джидады и служили живым подтверждением благожелательности Отца Народа, ведь многие из них озолотились именно благодаря Его Превосходительству – если не напрямую, так через какую-нибудь связь с ним. Они были получателями земли, предприятий, тендеров, государственных ссуд на безвозмездной основе, наследниками конфискованных ферм, обладателями шахт, заводов и всяческих богатств.

Не зная, чем занять себя до начала торжества, несчастные животные услаждали свои жадные взоры видом Избранных и временами даже забывали о жарящем тела солнце, о гложущем желудок голоде, об иссушающей глотки жажде, да, толукути очарованные чудной картиной знати, сидящей в тени, на удобных креслах, с освежающими напитками. Распаренные, истекающие слюной животные упивались зрелищем, словно холодным бокалом медового вина, и, облизывая сухие растресканные губы, с приятным удивлением действительно чувствовали слабый сладкий привкус.

толукути а???

Двери машины раскрылись на кроваво-красную ковровую дорожку – и вышел Отец Народа. Словно по сигналу, вся Джидадская площадь разом ахнула. Толукути Джидадская площадь разом ахнула, потому что увидела, как из машины выходит столь дряхлый конь, что его того гляди опрокинет малейшее дуновение ветра. А значит, хорошо, что стояла такая жара без ветра. Животные во все глаза смотрели, как отощалый Отец Народа – старше, чем в прошлый раз, когда его видели и когда он, собственно, уже был старше, чем в позапрошлый раз, – прошел к подиуму шажок за осторожным-преосторожным шажком, отягощенный большой зеленой рубашкой со множеством черно-белых фотографий его морды, хотя и куда моложе и красивее. Старый Конь все плелся и плелся на тех же самых копытах, на каких некогда гарцевал вдоль и поперек всей Джидады со скоростью света. Наконец добравшись до платформы – многим под солнцем показалось, что добрых два года с половиной спустя, – он оперся на кафедру, повесив вытянутую голову и помахивая хвостом, словно отсчитывал им минуты.

– Где это я? Кто все эти звери? И почему они смотрят на меня так, будто знают? – произнес Старый Конь в пустоту.

– Ох, ну что это за вопросы, Ваше Превосходительство?! Это ваши подданные ка[5], все до единого! Будто вы не знаете, что правите этим краем, всей этой Джидадой, и что подданные желают вас слышать? Сегодня День независимости, Баба[6]; мы все празднуем нашу свободу – свободу, ради которой вы жертвовали собой на долгой Освободительной войне, начатой вами же и доведенной до победного конца много лет назад, а значит, выходит, на самом деле мы собрались восхвалять вас![7] – с великой радостью проблеяла ослица. Она поправила рубашку коня и разгладила его угольно-черную, но уже редеющую гриву.

Толукути ослица была не какой-то там самкой, а супругой Его Превосходительства, что и показывала всем своим видом, движениями, речью и в целом безусловной уверенностью в своей власти. Старый Конь послушно проследовал за ней к своему месту. Ближайшие животные поспешили расступиться – кто-то придвинул кресло Его Превосходительства, кто-то поцеловал его, кто-то приласкал хвост, кто-то погладил круп, кто-то оправил одежду, а кто-то разогнал воображаемых мух.

– Я бы лучше поспал, – сказал Старый Конь, присаживаясь аккуратно, словно его зад – из дорогого фарфора.

Отец Народа не врал. Он уже был в том возрасте, когда важнее всего остаться одному, а кроме того, знающие поговаривали, что состояние его головы напоминало охваченную волнениями страну без единого лидера.

толукути ага!

Так вышло, что по периметру подиума стояли флагштоки с флагом страны. Яркие черно-красно-зелено-желтые-белые цвета привлекли взгляд Старого Коня. Он сосредоточился на флагах, пока краски не вытянули его чудесным образом из окутавшего разум тумана. Толукути стала возвращаться память. Он узнал флаг; тот реял в его сердце, голове и снах. Он не объяснил бы, что означает каждый цвет, но они точно что-то означали – тут он нисколько не сомневался. Отец Народ сосредоточился на них и все думал, думал: быть может, белый символизирует клыки его свирепых псов, Защитников? А красный – кровь, что они легко могут пролить?

«Возможно», – сказал он сам себе и перевел взгляд.

Он узнал высокую прелестную ослицу подле себя – пахшую свежими цветами и разряженную в яркие ткани и броские украшения; это Чудо, первая самка Джидады, она же Добрая Мать, потому что она его жена и добрая, а теперь еще известная и как доктор Добрая Мать – после знаменитого получения диплома[8]. Увидел он и своих любимых друзей и родных, и их присутствие наполнило его радостью. Узнал и своих Товарищей и мотал головой то туда, то сюда, проверяя, те ли они, кто и должен здесь быть. Толукути все – те. Кое-кто кивал. Кое-кто махал. Кое-кто вскидывал лапы в салюте Партии Власти.

Затем Старый Конь оглядел бурлившую на площади толпу. Это не просто его подданные – это истинные последователи, что стояли с ним и за него много десятилетий: многие еще помнят борьбу за независимость Джидады. Они были верны, оставались верны, по-прежнему верны сейчас и будут верны отныне и впредь. Они умирали верными и уносили верность в могилу, чтобы верными были даже их духи. И они оставляли потомство, уже рождавшееся верным. Затем Отец Народа заметил в зеркальной панели самого себя – и не вздрогнул от недоумения, потому что теперь знал, кто он такой, и обошелся без напоминаний доктора Доброй Матери. Теперь, полностью овладев памятью, он сел, вытянул перед собой ноги и кивнул солнцу над головой. Поправил очки, устроился поудобнее – и толукути с закаленной безмятежностью очень старого младенца тут же уснул.

земля, где течет молоко и мед

И снились ему славные времена, когда Джидада была раем на земле и животные снимались из родных убогих краев и стекались в нее в поисках лучшей доли, находили ее, да не просто находили, нет, но находили в достатке и слали весточку родне и друзьям, чтобы те приехали и увидели сами – эту землю обетованную, это поразительное Эльдорадо под названием Джидада, истинную жемчужину Африки, да, толукути землю не только неописуемо богатую, но и такую мирную, что нарочно не придумаешь. Увидел Его Превосходительство во сне и себя в то время: красавец, излучающий безусловное величие, конь, что ступал по земле, – и земля подчинялась, и небеса над головой подчинялись, и даже сам ад подчинялся, ибо как ему перечить? Толукути Старый Конь, затерявшись в былой славе Джидады, поерзал на троне и захрапел сонной мелодией, в которой товарищи вокруг узнали старый революционный гимн Джидады времен Освободительной войны.

защитники, защитники, защитники

Когда Его Превосходительство прибыл, загремел оркестр Джидадской армии. Духоподъемная музыка сопровождала процессию, когда та излилась на главную часть площади. Джидадская армия, как и все силы безопасности, состояла целиком из псов. И теперь псы, псы, псы и еще больше псов двинулись в марше к шатру, блестящие черные сапоги поднимались и опускались с потрясающим единством. Толукути здесь шли и чистые породы, и смешанные породы, и таинственные породы без известного названия. Толукути здесь шли псы в зеленой форме, псы в синей форме, псы в форме цвета хаки. Толукути здесь шли псы с музыкальными инструментами, псы с флагом Джидады, псы с военными флагами и псы с длинными поблескивающими ружьями.

Порой легко забыть о красоте и грации пса – создания, что может рвать плоть в клочья, проливать кровь из чистого инстинкта, крушить кость, как хрупкий фарфор; трахать все – от человеческой ноги до шины автомобиля, ствола дерева или дивана, причем без зазрения совести; гадить повсюду так, словно срет беспримесным золотом; хранить преданность хозяину, даже если этот хозяин – известный бандит, убийца, колдун, тиран или сам дьявол; свирепо нападать без видимого повода, пожирать человеческие экскременты даже на сытый желудок. Но тогда, на Джидадской площади, по случаю празднования Независимости страны, толукути псы были просто великолепны. И не подумаешь, что на самом деле с них градом льется пот под жаркой тяжелой формой, прикрывавшей лохмотья нижнего белья, едва державшие то, что должны держать. И не подумаешь, что их подметки протерты до дыр или что большинство из них оголодали, не получая зарплату по меньшей мере три месяца.

я воздвигну им пророка из среды братьев их, такого, как ты, и вложу слова мои в уста его, и он будет говорить им все, что я повелю ему[9]

Много позже, когда псы завершат свой парад и строем уйдут с площади, после речей министра революции, министра коррупции, министра порядка, министра всего, министра ничего, министра пропаганды, министра гомофобных дел, министра дезинформации и министра грабежа, после выступлений разных звезд ослица растолкала Его Превосходительство. Отец Народа раскрыл глаза и очнулся от сна о былой славе Джидады, но не мог его вспомнить. Он вовсю напрягал память, когда его взгляд опустился на расфуфыренного хряка, забравшегося на подиум походкой страуса. Старый Конь не узнал его и задумался, кто бы это мог быть. И снова заснул, раздумывая о длинных ногах свиньи.

Длинный поджарый хряк был не кем иным, как единственным и неповторимым пророком – доктором О. Г. Моисеем, основателем и лидером достославной Пророческой церкви церквей Христова Воинства[10]. В Джидаде почти ничего не обходится без молитвы – вот почему сегодня выступал харизматичный пророк, а также духовник доктора Доброй Матери. Знающие говорили, что церковь хряка – главная евангелическая секта Джидады с самым большим числом последователей, да не просто в стране, а во всем регионе; да, толукути паства, вдохновленная, как говорили знающие, не только словом Божьим, но и отчаянием, разочарованием, кретинизмом, бессилием и поиском спасательного круга – чего угодно, что поможет справиться с тяготами жизни, которая с каждым днем становилась все невозможней из-за упадка джидадской экономики.

И пророк – доктор О. Г. Моисей – давал это самое что угодно – в проповедях о надежде и процветании, посредством знаменитой линейки чудесных продуктов: елея для помазания, и воды для помазания, и сумочек для помазания, и кошельков для помазания, и нижнего белья для помазания, и кирпичей для помазания, – толукути в молитве, в своей известной по слухам могучей способности изгонять демона нищеты, в благословенном исцеляющем прикосновении. Властью не иначе как Яхвы-Ире[11] пророк обещал преобразить убогую жизнь забытых правительством джидадцев, и отчаявшиеся массы слетались в Пророческую церковь церквей Христова Воинства, как мухи на навоз. Когда знающие говорили, что последователи души в хряке не чают, толукути имели в виду, что последователи души в хряке не чают. Если посмотреть, как он посещает торжества на личном самолете, купленном на подати его паствы, то простительна мысль, будто его церковь полна богачей и находится в стране улиц, мощенных золотом, и домов с туалетной бумагой, припорошенной алмазной пылью.

бог говорит[12]

Пророк доктор О. Г. Моисей склонился к микрофону и прочистил горло. Ввиду его популярности на любом собрании на земле Джидады обязательно присутствовало немало его последователей, и потому немудрено, что при его виде толпа как с ума сошла. Они уже были не патриотами страны на патриотическом празднике, нет, но верующими в искупительном и целительном присутствии любимого Божьего Сына. Хряк давно привык к аплодисментам, но вне церкви никогда не слышал ничего подобного: толукути это превосходило аплодисменты Его Превосходительству. Они все гремели и гремели – и гремели бы дальше, не подними он белый платок.

– Прежде чем помолиться, позвольте воспользоваться этой золотой возможностью и поблагодарить самую богобоязненную самку, что я знал, нашу дорогую доктора Добрую Мать, за честь возглавить наш народ в молитве в этот исторический момент. Я говорил раньше и повторю теперь: хорошими лидерами не рождаются. Хорошими лидерами не становятся. Хорошие лидеры – как Отец Народа, как наша достопочтенная первая самка доктор Добрая Мать – приходят не иначе как от самого Бога. О чем Он сам говорит нам в Послании к Римлянам – глава тринадцатая, стих первый, и выслушайте внимательно, о драгоценные джидадцы. Господь, мой Отец, говорит: «Пусть все подчиняются властям, потому что всякая власть от Бога, и все существующие власти поставлены Богом. Каждый человек должен подчиняться властям, ибо нет власти не от Бога, и те, что существуют, Им поставлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее, ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое. И потому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести». А теперь, моя любимая Джидада, на этих золотых словах склоним же головы во имя Иисуса и поблагодарим Всемогущего за несравненный дар свободы, в честь которого мы собрались здесь сегодня, за Освободителей, избавивших нас от дьяволов-колонизаторов, и за наших богоданных лидеров, следящих, чтобы мы жили свободно сегодня и вовеки веков. Помолимся!

бессмертный

Толукути в тот самый момент, когда пророк закончил молитву на слове «аминь», Старый Конь вновь проснулся и по указанию доктора Доброй Матери встал и шатко подошел к кафедре. Он все еще пытался вспомнить свой сон, но тщетно.

– Ура Партии Власти! – сказал Его Превосходительство.

– Ура!!! – закричали животные.

– Ура победе на выборах!

– Ура!!!

– Ура доктору Доброй Матери!

– Ура!!!

– Долой Оппозицию!

– Долой!!!

– Долой Запад!

– Долой!!!

– Для начала – я знаю, среди вас многие потрясены моим появлением и гадают, как я сюда попал, ведь все вы слышали: на прошлой неделе я снова умер! – Его Превосходительство закинул голову к небу, хлестнул хвостом в сторону солнца и взревел от хохота.

Толукути солнце изогнулось самым пошлым образом и окатило всех такой волной жара, что не одно животное лишилось чувств, а курица, совершенно сомлев от жары, снесла яичницу. Толпа последовала примеру лидера и разразилась смехом; вскинули в воздух копыта, лапы и ноги, размахивали флагами, исполнили гимн Его Превосходительства под крики: «Да здравствует Отец Народа!!!»

Не далее предыдущей недели соцсети Джидады взорвались слухами, будто Старый Конь скончался от сердечного приступа в дубайской больнице. Это и в самом деле далеко не первый подобный слух: Его Превосходительство моложе не становился, Джидада жила с периодическими новостями о его кончине, которые, конечно же, оказывались, как выражались во Внутреннем круге, фейковыми. Однако последний слух действительно разожгли настолько, что он стал напоминать правду.

– Как вам известно, я умирал уже много раз. В этом я обошел Христа. Христос умер лишь раз и воскрес лишь раз. Но я и умирал, и воскресал, и не знаю, сколько еще раз умру и воскресну, но знаю, что буду воскресать, воскресать и воскресать – более того, дорогие и любимые джидадцы, обещаю вам, что побываю на похоронах каждого из вас, потому что вы все умрете, а я еще буду править этой чудесной землей Отцов! – сказал Старый Конь под новые аплодисменты. Он помолчал, чтобы насладиться ими.

портрет протеста: сестры исчезнувших

Те, кто там был, позже рассказывали, что, стоило Отцу Народа поймать ритм речи, как на подиум откуда ни возьмись ворвался отряд из двенадцати голых самок. Толукути всюду были вымя, груди, титьки, ляжки, животы, крупы, подхвостья, бедра и бока, всюду – неприглядные лобковые волосы, всюду – непристойные женские части всех видов и размеров. Не успела Джидадская площадь ахнуть, гадая, правда ли видит то, что видит, застигнутая врасплох неслыханным нарушением табу на женскую наготу, как две ослицы воздели белый стяг с надписью цвета яркой крови: «Сестры Исчезнувших». Остальной отряд нес фотографии и имена, как говорили знающие, тех джидадцев, что исчезли за срок правления Отца Народа и Центра Власти.

Голые самки вышагивали по сцене с гордо поднятыми головами, толукути решительными и непокорными выражениями, толукути горящими глазами, толукути ревущими глотками, пылкими воинственными голосами: «Верните Исчезнувших Джидады! Верните Исчезнувших Джидады! Верните Исчезнувших Джидады!» Несмотря на очевидную неловкость из-за женской наготы, животные на площади слышали, как рев отдается в самом их нутре, где жили воспоминания об исчезнувших друзьях, родственниках и родственниках друзей, а также известных и неизвестных джидадцах, о ком они читали в газетах и соцсетях, да, толукути они слышали речевки в самом сердце, где жили и безответные молитвы, кровоточащие раны, кошмары, нескончаемый страх, вопросы о любимых, об известных и неизвестных джидадцах, посмевших перечить Центру Власти, только чтобы испариться как дым, только чтобы их никогда больше не видели. И кое-кто из животных на площади даже поймал себя на том, что кричит: «Верните Исчезнувших Джидады! Верните Исчезнувших Джидады! Верните Исчезнувших Джидады!» – но тихо, тихо, так тихо, что звук не шел дальше зубов, потому что страх был сильнее их голосов.

Толукути Сестры Исчезнувших не прекращали кричать, даже когда Защитники, оправившись после секундного замешательства из-за нарушения табу, вспомнили, что они все-таки достославные псы на защите Революции, соответственно налетели с дубинками, зубами и хлыстами и снова стали Защитниками. И Сестры Исчезнувших не прекращали кричать, даже когда ощутили безумный танец дубинок, хлыстов и зубов на своей шкуре. И Сестры Исчезнувших не прекращали кричать, даже когда их стащили со сцены. И Сестры Исчезнувших не прекращали кричать, даже когда их затолкали в поджидающие джипы и увезли в тюрьму.

настоящий позор

– Дети мои, дорогие дети народа. Меня, как и каждого из вас, ужасно возмущает полный, полнейший срам, который мы только что видели на этой уважаемой сцене! Иначе это не назвать, даже солнцу хотелось отвернуться! – сказал Отец Народа, качнув головой в сторону солнца.

И солнце, радуясь, что его вновь отметили, улыбнулось во всю тысячу зубов.

– Это позор в любой день, но сегодня, на почитаемом празднике в честь нашей Независимости, – позор вдвойне. Это оскорбление меня и оскорбление Освободителей, а ведь многие из них, как нам всем известно, заплатили собственной драгоценной жизнью за свободу, которую только что попрали своей безобразной наготой эти бесстыжие самки, – сказал Старый Конь.

Животные под шатром согласно зааплодировали.

– И потому я хочу напомнить всем и каждой самке, имеющей уши, что истинная джидадская самка, которую мы любим, чтим и прославляем, – та, кто уважает себя и свое тело. Вот почему в Библии сказано, что наше тело – храм. Не знаю, как вы, но я только что видел на этой сцене вовсе не храмы, а общественные туалеты! – сказал Отец Народ под смех и свист.

– Но ни в коем случае не заблуждайтесь, дорогие мои дети, будто эти бесстыжие и безобразные самки пришли сюда сами по себе. Их используют, они – очередной грязный прием Запада, чья главная задача, о чем я вечно вам повторяю, – дестабилизировать нас, среди прочего нападая на наши ценности, убеждения, образ жизни, культуру. Но, конечно, и вы, и я знаем, что и это еще не все. Тот же самый Запад заодно с Оппозицией желает избавиться от меня, желает убрать меня при незаконной смене режима!

Толукути площадь взревела.

– Но я никуда не уйду! Потому что я был вождем Джидады сорок лет назад, и был вождем Джидады тридцать лет назад, и двадцать лет назад, и десять лет назад! Потому что я был вождем Джидады вчера, я вождь Джидады сегодня и буду вождем Джидады – когда? – спросил Отец Народа, навострив уши.

– Завтра и вечно!!! – загремела Джидадская площадь в честь бесконечного правления Старого Коня.

Животные били копытами и топали ногами, пока не скрылись друг от друга за пылью. Животные скакали на месте. Животные хлопали и обнимались. Животные стукались задами. Животные, что умели летать, взлетели. Животные вставали на дыбы. Животные голосили. Животные свистели. Животные рыдали, кричали и пели. И в сердце волнения Старый Конь почувствовал себя заново рожденным, да, толукути почувствовал себя, как в день инаугурации много, много, много, много, много лет назад.

антиимпериалистический крестоносец

– Да, таково наше положение, дорогие мои дети народа. И мало того: лишь назначивший меня Господь может меня низвергнуть, но не Запад, не имеющий никакого морального права даже открывать рот и говорить, будто Джидаде нужна смена режима! Потому что – потому что кто они в двухцентовой тени травинки? Где и кем бы они были сейчас, если бы не совершили грязный грех колонизации? Чем были бы США без ворованной земли, которую они теперь имеют наглость безжалостно закрывать для посещения? И в самом деле, чем была бы эта страна без украденных сыновей и дочерей Африки, которых там теперь держат в полной нищете, хотя они-то и принесли им богатство? И чем был бы Запад без ресурсов Африки? Золота Африки? Алмазов Африки? Платины Африки? Меди Африки? Олова Африки? Нефти Африки? Слоновой кости Африки? Каучука Африки? Древесины Африки? Какао Африки? Чая Африки? Кофе Африки? Сахара Африки? Табака Африки? Без украденных артефактов Африки в их музеях? А знаете ли вы, дорогие мои дети, что до сих пор, спустя десятилетия после эпических грабежей, разорений, изнасилований, похищений, убийств и угнетения, Британия так и не вернула нам голову Мбуйи Неханды? Да, приговорив заклинательницу духов наших предков, Мбуйю Неханду Някасикану, – как вам известно, мать борьбы за Освобождение Джидады, – так вот, приговорив ее к смерти через повешение, они, будто этого мало, отрубили ее священную голову и выслали в свою Британию как трофей для короны![13] Там она до сих пор и остается – вместе с двумя десятками голов других джидадских борцов за свободу! Может, королева ответит нам, что делает с нашими заключенными мертвецами, потому что сам я не могу – я не знаю. Но что я знаю, так это что прежде, чем поучать нас демократии и переменам, Запад должен вернуть все украденное до последнего. Я этого хочу! Я этого требую! Африка хочет и требует все вернуть! Все! До! Последнего! – взвизгнул Отец Народа с таким жаром, что стадион вспыхнул пламенным хором:

– Вернуть! Вернуть! Вернуть!

Да, толукути дети народа, вспомнив о грехах бывших угнетателей, скандировали и наполняли площадь всевозможными обидами, в том числе и унаследованными от предков, живших в тяжелые времена. А Отец Народа в своем духе заслуженно и решительно осуждал Запад за неоколониализм, за капитализм, за расизм, за экономические санкции, за несправедливую торговую практику, за привитую зависимость от гуманитарной помощи, за закрытие джидадских заводов и предприятий, за отсутствие работы, за плохую продуктивность ферм, за утечку мозгов, за гомосексуалов, за отключение электричества и воды, за убогое состояние джидадских школ, государственных больниц, мостов, общественных туалетов и общественных библиотек, за распущенность молодежи, за ямы на дорогах и неубранный мусор на улицах, за черный рынок, за галопирующий уровень преступности, за отвратительный процент успеваемости на национальных экзаменах, за поражение джидадской национальной сборной по футболу на недавнем финале континента, за засуху, за странное явление под названием «маленькие дома», когда у женатых мужчин обнаруживаются вторые семьи на стороне, за учащение случаев колдовства, за скудость интересных произведений местных поэтов и писателей.

освободитель

– И все же сегодня, как вам всем известно, очень важный день – столь важный, что я не могу назвать дня важнее, кроме разве что моего дня рождения, а это, если кто-то не знает, день, когда появился я, и без него мы бы не праздновали сегодня, потому что я бы не возглавил борьбу за Освобождение, чтобы Джидада больше никогда не была колонией! – сказал Отец Народа, со всей силы ударив копытом в воздух на слове «никогда».

В этот самый миг забытый сон вернулся к нему ясный, как воздух, и от возбуждения он отпустил кафедру и сделал то, чего заграничные врачи рекомендовали больше не делать: встал на дыбы. Джидада времен славного прошлого вдруг явилась в его голове как живая, и он чувствовал ее запах, чувствовал на вкус ее густое молоко и насыщенный мед.

– Мои дорогие, мои самые преданные джидадцы, чего бы нам ни желали коварные враги – от Оппозиции и Запада до этих бесстыдных самок, которых вы только что видели своими глазами, – для меня большая радость и честь сказать, что мы живем в славные времена, времена, когда мы – хозяева своей судьбы. Ибо разве не нам принадлежит каждая пядь этой плодородной земли? Разве мы не наслаждаемся драгоценными плодами этого благословенного края, выросшими как на земле, так и под ней? Разве мы не процветаем? Разве нам не завидуют не столь благополучные страны? Кто-то среди вас голоден? Несвободен? Страдает? Недоволен? Беден? Угнетен? Разве мы не оставим будущим поколениям такое блистательное наследие, что они встанут во весь рост наравне с другими странами мира?

Услышав эти слова, четвероногие среди животных под солнцем опустились с задних лап обратно на четыре, задумавшись на умопомрачительной жаре.

толукути осмысление наследия

– Мы любим Отца Народа, никто не любит его так, как мы, это в нашей крови! А есть ли наследие лучше, чем любовь? Нет уж, ничего нет! Но, пожалуй, моя любовь была бы еще сильнее, если бы он дал работу. Просто небольшую работку, необязательно что-то серьезное, ни о чем таком я не прошу. Только чтобы оплачивать съемную комнатку и, может, позволить себе приличную одежду вместо этих лохмотьев. Время от времени кормить детей досыта, чтобы они тоже имели капельку достоинства – хотя бы капельку, я же не прошу всего. Может, еще в школу их отдать. Такие обыденные мелочи.

– Ха! Нет, наследие замечательное на все сто процентов! Даже трудно передать словами, зная историю нашей страны, чистую радость от того, что нами правит, правит и правит черный президент с полностью черным правительством! В сравнении с чем? В сравнении с расистским колониальным правительством до Независимости. Единственное – хотелось бы, чтобы страна жила точно так же, как когда правили расисты! И тогда – ха, серьезно, если с этим разберутся, наследие у нас будет прекрасное, никаких вопросов, на все сто процентов!

– Если хотите знать, наследие – это преданность, и это чистая правда. Сегодня некоторые дураки даже смеются над тем, что носишь символику Отца Народа, дразнят, говорят: что ты можешь показать за столько лет Независимости, кроме этой самой символики, разве не пришло время для настоящих Перемен? Переманивают животных на другую сторону. А я только бью крыльями да отвечаю: ну-ну! Потому что – вы вот когда-нибудь просыпались, смотрели на своего родителя и говорили: ты старый, ты бесполезный, ты такой и сякой, найду себе другого родителя, пришло время Перемен? Нет, вы так не делали! Никогда! Отец Народа Навсегда! Партия Власти Навсегда!

– Ну я-то не против, что доктор Добрая Мать прогнала нас с земли, чтобы освободить место под свою ферму! Совсем не против, правда, ничуть, кана, нгитшо – как бы, ну стали мы бездомными, но где ей еще заводить ферму? В воздухе? На дереве? У себя в особняке? И фути[14], это совсем не то же самое, как когда тебя выгоняет с земли белый колонизатор! Вот тогда это совсем другое дело, точно, уже повод для войны, и мы воевали, чтобы освободить нашу страну. Но с чего мне даже думать о войне против доктора Доброй Матери?

– Даже навозный жук вам скажет, что во всей Африке не найдется Отца Народа, кроме нашего единственного и неповторимого собственной персоной, – ни единого, кому хватит духу сказать Западу скакать к черту, сказать Западу, чье настало время. Никто не может предъявить такое наследие. Вот почему он нужен нам у власти. А то кто еще им скажет?

– На самом деле Джидада – одна из самых грамотных стран в Африке! Вот это – настоящее наследие! Это знают все и везде. И конституция у нас одна из лучших в мире. Плевать, что критики говорят, будто мы не соблюдаем собственную конституцию, – мы хотя бы не соблюдаем свою собственную. А уж когда решим ее соблюдать, все поймут, почему ее называют одной из лучших в мире. Все это – наследие!

– Как можно забыть время, когда мы прогнали белых фермеров с нашей земли? Ха! Я воспаряю от одного воспоминания. Мы им показали, чья Африка на самом деле! Вы не привезли с собой на корабле землю, когда приплыли нас колонизировать, и еще имеете наглость звать себя фермерами кукуру[15] – кукуру! Ха! А теперь мы вернули всю землю. Ну, когда я говорю «мы», необязательно имею в виду себя, потому что лично у меня земли нет. В основном ее вернули себе только те, под шатром, но они все-таки тоже черные, как и я, хотя бы так. Конечно, враги режима наговорят в пропаганде, что Избранные на самом деле не умеют возделывать землю, а значит, экономика от передела только пострадала. Ну и что? Главное – что земля у черных! И это – наследие! Мы больше не будем колонией!

– Недаром нас зовут жемчужиной Африки, так-то. Чего нам в Джидаде не хватает? Все есть – земля, недра, вода, хороший климат. И почему китайцы и транснациональные компании слетелись на эту страну, как мухи? Потому что кое-что понимают в жемчужинах! Не заблуждайтесь из-за внешнего вида – это я об ужасных дорогах, где гибнут люди, об ухабах, о нерабочей канализации, обветшавших больницах, обветшавших школах, обветшавшей промышленности, обветшавших железных дорогах – ну или, пожалуй, в целом обветшавшей инфраструктуре. Потом еще, конечно, низкий уровень жизни, миллионы уходивших и уходящих за границу в поисках чего-нибудь получше, убогость и прочее, что на первый взгляд навевает уныние, – можно подумать, перед тобой развалины. Со странами и не такое бывает, такая вот странность стран, но не сомневайтесь, однажды мы были в лучшей форме. Плюс не надо судить книгу по обложке. Потому что главное – Джидада все еще жемчужина, жемчужина Африки. И вот это и есть богоданное наследие Отца Народа – правление настоящей жемчужиной. И более того, он освободил и защитил эту жемчужину, чтобы Джидада больше никогда не была колонией!

боевой клич

– И вот ответ на мои вопросы, дорогие мои дети: мы на пути к тому, чтобы оставить следующим поколениям невероятное наследие. Ведь если наследие будет менее, чем невероятное, знаете, что это значит?

Его Превосходительство замолчал и внимательно осмотрел собравшихся.

– Это значит, Революцию предали! Это значит, нужна новая война за независимость – да, новая Освободительная война, потому что так бы поступили ваши предки и так бы хотели вы, ведь кто сказал такие слова: «Каждое поколение должно найти свою миссию и либо ее выполнить, либо предать»?[16] – Старый Конь поискал глазами на площади ответ. А затем: – Ага! Я знаю, кто это сказал, кажется, я и сказал, поэтому и запомнил, а значит, сказав это когда-то, сегодня добавлю, что я, ваш лидер, не стану вам мешать выполнить свою миссию! Я вас благословляю! И говорю вам всем: если я и узнал что-то полезное, пока правил, правил и правил, так это что власть любого режима, даже самого деспотического, в первую очередь опирается на страх народа! Я гарантирую: как только подданные лишаются страха, для режима игра закончена! Если хотите проверить – вперед, и не завтра, а прямо сейчас, потом меня поблагодарите! Долой страх! – заявил Старый Конь, и в его глазах полыхал узнаваемый огонь сопротивления.

Центр Власти и Избранные обменялись озабоченными взглядами, спрашивая себя, правда ли они слышат то, что слышат. Толукути глубокая тишина, опустившаяся на площадь, была такой всеохватной, такой истинной, что ее можно было схватить, словно толстого клеща. А что до животных под солнцем – они ерзали и с недоверием переглядывались. Конечно, нынче оговорки стали для Старого Коня обычным делом. Но порой эти оговорки, как прямо сейчас, на самом деле были честными и проницательными мыслями, толукути мыслями, которые разделяло большинство джидадцев, хотя, конечно, и не решилось бы произнести их вслух или согласиться с ними на публике.

Тогда-то зааплодировал вице-президент Тувий Радость Шаша, больше известный всем джидадцам попросту как Туви[17], и скоро за ним подхватил весь подиум и остальные животные – не сразу, потому что не понимали, чему они аплодируют, учитывая суть противоречивого, даже крамольного послания Старого Коня.

– Какого черта случилось с его долбаной речью? Ее что, никто не писал? – проворчал с презрением вице-президент, повернув голову – не голову, а целый автобус, – к сидящей за ним корове.

– Мы писали, товарищ вице-президент, сэр. Но вы же знаете, Его Превосходительство любит говорить, что ему в голову взбредет, сэр, – ответила корова.

– Ну, очевидно, сегодня он с головой не дружит, правильно?! Это не должно повториться, товарищ. Уберите его с трибуны, пока он не наговорил того, о чем мы пожалеем!

Овца и индейка тут же вскочили и поспешили к кафедре. Но Старого Коня уже уводила ослица, привыкшая к словесной эквилибристике своего супруга.

говорит товарищ вице-президент

Тувий Радость Шаша был старым конем, пусть и не таким старым, как Отец Народа; на самом деле некоторые бы сказали, что в сравнении с Его Превосходительством он еще жеребец[18]. Сильный и солидный, он поднялся за кафедру с громоздкой грацией бегемота. На нем, несмотря на жару, была красная куртка, украшенная, как и весь наряд, изображениями морды Его Превосходительства. На подиуме он распрямился, хлестнул хвостом и начал осторожно подбирать слова, чтобы продолжить речь начальника.

Подхватывать за таким прирожденным и талантливым ритором, как Старый Конь, пока еще не развеялся дым его поэтического красноречия, непросто. Но вице-президент справился. Он напомнил себе, что сражался и проливал настоящую кровь на Освободительной войне Джидады, на которой они в итоге победили, – какой-то подиум не поставит его теперь на колени.

– Ура Джидаде, товарищи! – начал вице-президент, подняв копыто. Он старался говорить в самоуничижительном тоне, о чем никогда не забывал, особенно в присутствии первой самки.

– Ура! – загудела площадь.

В соответствии с поводом – и поскольку Партия Власти сделала это в Джидаде важной и вечной темой, – вице-президент заговорил об Освободительной войне и поблагодарил ветеранов – именно так, отважных и самоотверженных животных, с оружием освободивших страну много лет назад, чего, разумеется, нельзя сказать обо всех подряд в Джидаде. Он говорил о мире и свободе для всех и поблагодарил псов нации за то, что они бдительно охраняют эти драгоценные мир и свободу. А поскольку речи он не готовил и в целом нервничал от выступлений на английском языке без бумажки, быстренько закруглился, считая – вполне справедливо, – что толпу его подача не воодушевляет, что его даже сейчас сравнивают с Отцом Народа.

живая икона

– И напоследок: мы живем в Джидаде благодаря руководству, мудрости и верности нашего единственного и неповторимого Отца-Основателя, Его Превосходительства, ниспосланного, как сказал пророк, самим Богом, и он, как вы знаете и обязаны согласиться все до единого, уже близко к четырем десятилетиям – а это само по себе близко к половине века – правит Джидадой с железным копытом, любящим сердцем, мозгом тысячи гениев и дальновидностью самого Господа, наш Освободитель и Правитель, что ведет нас с уверенностью, состраданием, бесстрашием, мастерством, справедливостью и неколебимой оппозицией Оппозиции, а они – чего нам никогда, никогда, никогда нельзя забывать – позорные и преступные сторонники смены режима, как и их союзники, Запад. Наше будущее светлее самого светлого минометного огня, а еще безопасно благодаря образцовому и дальновидному руководству и несгибаемости нашего Отца-Основателя, и мы с нетерпением ждем этого будущего. Мы благодарим его за то, что он посвятил свою жизнь этой великой стране, и желаем ему еще больше лет, полных благословенных дней. Ура, Джидада с «–да» и еще одним «–да», товарищи! Спасибо!

толукути нет дыма без огня

Тувий довольный прогарцевал обратно на место, хлеща хвостом с помпезностью героя-спасителя. По пути он отдал честь Его Превосходительству, и тот быстро отвернулся – но недостаточно быстро, чтобы Тувий не заметил выражения его морды. От такого афронта у озадаченного вице-президента закружилась голова. Доктор Добрая Мать рядом с Его Превосходительством взглянула на него с мордой, как зад бабуина, а генерал Иуда Доброта Реза в паре мест от ослицы улыбнулся с сочувствием. Тувий – запутавшийся, уязвленный – опустился на свое место. Он переживал – и не впервые – из-за таинственного раскола между ним и Отцом Народа, раскола, словно ширившегося с каждой встречей.

Одно дело, если бы он имел дело с одним Старым Конем: справлялся же с ним столько лет, еще со времен войны. Но теперь все усложняла эта проклятая ослица – дикая скотина, настоящая зудохвостка без всякой нравственности – и, конечно, ее шайка прихлебателей, претенциозный и оторванный от жизни так называемый Круг Будущего, мнивший себя новыми лидерами Центра Власти, считавший, будто их никчемные бумажки из бесполезных университетов, завиральные бредни да невероятные затеи зачтутся за партийные заслуги, а это, конечно, не так и никогда в жизни не будет так. Потому что Джидадская партия – это вам не просто какая-то партия, это Партия Власти, революционная партия; и даже палки с камнями знают: единственное, что идет в счет в этой партии, – это оружие. Не дурацкая ручка, не бесполезная книжка, не жалкий диплом об образовании, не странные заумные теории – нет, лишь оружие, только оружие, просто оружие, всегда оружие и вечно оружие – так точно, оружие, оружие, оружие, оружие, оружие. Толукути оружие. А во-вторых, ослица и ее никчемные последователи не сражались в Освободительной войне, вообще ничем не помогли Джидаде в борьбе, даже воду Освободителям не подавали, а значит, они никто, нули без палочки, пустое место.

но господь сказал мне: не говори: «я молод»; ибо ко всем, к кому пошлю тебя, пойдешь, и все, что повелю тебе, скажешь[19]

А теперь место на трибуне заняла доктор Добрая Мать и обвела взглядом толпу. Тувий смотрел, как ослица схватилась за микрофон, будто хотела сжевать его своими каменными зубами, и представил, как запихивает его ей в жирафью глотку, после чего отправляет ее пинком на другую сторону площади.

– В первую очередь совесть не позволяет мне – как самке, и вашей матери, и доктору Доброй Матери, и христианке – выйти сюда и не сказать о разврате так называемых Сестер Исчезнувших в такой уважаемый день. Встает, конечно, очевидный вопрос: кому хочется видеть при свете дня эти трясущиеся безобразные тела с обвисшими сиськами и седыми лобковыми волосами?! – начала ослица, прервавшись на оглушительный смех, спонтанно подхваченный остальной площадью, и толукути резкие вопли самцов слышались громче всего.

– И я должна извиниться перед Отцом Народа и всеми Освободителями, старшими самцами, достопочтенным пророком, нашими приглашенными чиновниками и иностранными гостями за то, что им, увы, пришлось увидеть, хотя, когда в стране так много демократии, как у нас в Джидаде, иногда она бьет людям в голову, что вы сейчас и наблюдали. А этих жалких так называемых Сестер Исчезнувших хотелось бы в первую очередь спросить: из каких таких порочных задов вы появились на свет со своей гиеньей моралью?! Или вы не знаете, что среди зрителей есть дети?! Чему вы их учите?! Если вы не уважаете свои тела, как сказал Отец Народа, тогда идите в бордель и станьте зудохвостками, а нас оставьте в покое! – сказала ослица, разжигая вновь насмешливый смех.

Толукути первая самка входила в раж; она знала свою публику – а публика знала ее.

– А теперь честно – вы все знаете, я всегда говорю как есть. Разве с таким поведением не напрашиваются на изнасилование? – спросила ослица.

Публика зашумела.

– Просто попомни мои слова, Джидада: однажды эти самые Сестры чего-то там обязательно придут плакаться, что их изнасиловали во время очередного голого парада. И от нас еще будут ждать сочувствия! И «Аль-Джазира», CNN, BBC, «Нью-Йорк таймс» и так называемые правозащитные организации будут кричать караул! Просто потому, что кучка заблудших самок забыла свое место! Позор, позор, позор! – визжала первая самка.

– Позор! Позор! Позор!!! – вторила ей площадь, словно это хорошо известная кричалка.

– Именно что позор! Но хватит об этих зудохвостках, я вышла не ради них. Сегодня у меня на уме вопросы поважнее, – сказала ослица, прочистив горло и встав на дыбы во весь рост – рост немалый, – уже без смеха на морде.

Те животные, которые хорошо знали доктора Добрую Мать – а это, конечно, бо́льшая часть Джидады, – поняли по звуку прочищенного горла, что на самом деле ей совсем не нужно прочищать горло, и прочитали по выражению ее лица, гранитной массе, и по ее позе – толукути ноги врозь, хвост пистолетом, грудь колесом и тяжело ходит, голова высоко поднята, – и по ее фирменной фразе: «Сегодня у меня на уме вопросы поважнее», – очевидное объявление войны. Толукути ослица не сражалась на знаменитой и переломной Освободительной войне, но даже камни и палки Джидады вам скажут, что она умела биться и сражать одним языком. Главным вопросом на площади стало: «Кого сразят сегодня?»

Животные под солнцем спокойно приготовились – с порядком и дисциплиной капустных кочанов. Они радовались, что сами слишком ничтожны, толукути намного ниже ослицы, чтобы представлять для нее угрозу, да, толукути слишком незначительны, чтобы навлечь ее гнев; их роль в этой части программы – просто быть свидетелями: от них требуется только побыть хором, аккомпанируя хохоту и насмешкам доктора Доброй Матери. Однако у животных под шатром, несмотря на их статус Избранных, была совсем другая забота: рот ослицы, не считая склонности блевать, а не говорить, в последнее время заодно стал смертоносным и непредсказуемым копьем, толукути его могли метнуть в любой момент – и никто не знал, куда оно прилетит и как. Уколет ли, пригвоздит ли, покалечит ли, изничтожит ли.

– Никогда не думала, что настанет тот день, когда я увижу и услышу, чтобы животному хватило наглости выйти перед всем честным народом с дерзостью сидящего на мошонке скорпиона и восхвалять Его Превосходительство, когда на самом деле оно таит лишь злобу. Фи! – фыркнула ослица с типичной высокомерностью.

Тут она резко вскинула голову, застыла как истукан, приковав взгляд к солнцу, и покрутила копытом. Толукути к крайнему, крайнему удивлению народа, солнце подскочило, потряслось, а потом встало по стойке смирно, после чего пушистые облака быстренько разбежались и пропали. И тут началось – лучи солнца стали глубокого золотого цвета, заметно расширились и рассыпались во все стороны в ослепительной красоте, из-за которой всем и каждому пришлось прищуриться. Если раньше было жарко, теперь Джидадская площадь напоминала глубины ада, но животные слишком поразились, слишком недоумевали, чтобы их беспокоила жара. Они переглянулись с мордами, на которых был написан один вопрос: «Как?» – и, не в силах дать друг другу удовлетворительный ответ, обернулись к доктору Доброй Матери так, будто никогда не видели ее прежде.

Ослица сама стояла потрясенная не меньше публики, но при этом и в глубоком восторге. Она попробовала этот жест наобум, безо всяких ожиданий, что она, Чудо, дочь Агнессы, дочери Чириги, дочери Тембевы, может повелевать солнцем, прямо как Отец Народа. И теперь наслаждалась мгновением; от волнения, нервозности, она не совсем по своей воле обошла трибуну раз, обошла другой, обошла три-четыре раза, прежде чем смогла взять себя в руки. А когда открыла рот снова, ее голос, теперь ободренный, хлестал как кнут.

– И мне из достоверных источников известно, что он – животное, о котором я вам говорю, – лицемерно воздает хвалу Его Превосходительству, а на самом деле рассказывает своим приспешникам, что Отец Народа уже стар, дряхл и не способен править, – это его слова, не мои, – и строит заговоры, планируя однажды отнять власть у нашего дорогого Вождя, выбранного самим Господом в Его бесконечной мудрости. Теперь я вышла, чтобы заявить об этом вздоре, Джидада и солнце мне свидетели, и я говорю: это вам не скотный двор, а Джидада с «–да» и еще одним «–да»! И мой тебе совет: прекрати, и прекрати немедленно. Сейчас же! Живо! И если у тебя есть уши, ты внемлешь моему совету, ведь сейчас ты, по сути, глотаешь большие камни и очень скоро поймешь, какая широкая нужна задница, чтобы эти камни вышли, – пыхтела ослица. И, договорив свое предупреждение, постояла, глядя сверху вниз на площадь, – переводя дух после речи без остановки, но торжествующая. Солнце над ней расстаралось и пылало как никогда.

термитов за голову не хватают

Другой бы зверь встал на дыбы, фырчал, пыхтел, ревел и изрыгал оскорбления в ответ. А если нет, то, например, дрожал бы от ужаса или молил бы о прощении. Но не Тувий Радость Шаша, который не делал ничего. Он просто сидел в кресле, неподвижный, как крокодил под водой, и следил за ослицей уголком правого глаза. По его виду – словно его уже забальзамировали – никто не сказал бы, но внутри него бушевала страшная буря. Вице-президент не подавал ни единого признака раздражения. Толукути никакой тревоги. Никакого возмущения. Никакого смущения. Никакой досады. Никакого гнева. Ничего. Чтобы на чем-то сосредоточиться во время тирады ослицы, он считал свои вдохи, как монах в медитации, и все еще считал, когда она закончила изрыгать и продефилировала со сцены с нескрываемым торжеством, и все еще считал, когда закончилась официальная часть и когда поднялись Его Превосходительство, ослица и все остальные под белым шатром, и все еще считал, когда с Джидадской площади разошлись все животные до последнего. Тувий даже заснул той ночью, считая.

Вождь, который мнит, будто ведет за собой, но не имеет власти, лишь гуляет сам по себе

толукути везде

Целых три, четыре часа с того времени, когда она обычно ложилась спать, доктор Добрая Мать все смотрела и пересматривала на «Ютьюбе» видео, как несколько дней назад рубила правду, да, выступление, где толукути сказала все как есть перед народом на праздновании Независимости. Нынче она редко выступает, выходит в свет, делает что угодно без того, чтобы попасть в соцсети. И недаром, ведь она ни в коем случае не обычная первая самка: доктор Добрая Мать, Чудо, дочь Агнессы, дочери Чириги, дочери Тембевы, не боится ничего – она в любое время, в любой день, в любом месте, любым способом поставит любое животное на место, уничтожит, раздавит своим каблуком от «Гуччи». Всё на «Ютьюбе», ее видит весь мир, потому что она завирусилась: «Твиттер», «Фейсбук», «Инстаграм»[20], где угодно, толукути везде – она там, везде, в тренде, везде, правит.

Она смотрит на экран, как зачарованные животные, в шатре и под солнцем, завороженно следят за каждым ее движением. Ей все мало: неколебимое внимание, морды с благоговением, почтением, восхищением – все это преисполняет ослицу восторгом, при котором хладнокровие невозможно, сколько бы дней ни прошло, сколько бы раз она ни пересматривала. Вот доктор Добрая Мать снова на ногах, ходит туда-сюда и цитирует под видео знаменитые слова, которые она так часто повторяла в речах, что они сами по себе стали узнаваемыми девизами: «Это вам не скотный двор, а Джидада с „–да“ и еще одним „–да“!.. И если у тебя есть уши, ты внемлешь моему совету, ведь сейчас ты, по сути, глотаешь большие камни, и очень скоро увидишь, какая широкая нужна задница, чтобы эти камни вышли!» И тут ослица покатывается от мрачного смеха, трясется так, что приходится с одышкой присесть на постель, потому что это самая смешная шутка на свете.

языки власти

Отчасти гениальность ее речей, знает доктор Добрая Мать, зависит от выбора языка: она выяснила, что находится в своей наисокрушительнейшей, действеннейшей, язвительнейшей форме, когда выражается на родном языке. В этом разница между ней и Его Превосходительством, который славится во всей Джидаде и за ее пределами, включая саму Великобританию, толукути среди самих английских животных, своим красноречием на английском языке. Он, конечно, говорит и на родном, и все же на языке его матерей Отец Народа – император в обвисшей одежде, жалкий таракан в безупречно белом буфете. Да, толукути ему неловко в языке, а языку неловко в нем, он отторгает язык, а язык отторгает его: когда он стоит – язык садится, когда он толкает – язык пихает в ответ, когда он бросается на язык – тот ускользает, проскакивает у него между ног и сбегает, и даже когда Отец Народа говорит во сне, что нынче случается довольно часто, то говорит он на английском более английском, чем у самих англичан.

А вот ослица на родном языке сияет, парит, летает, играет, вальсирует, дефилирует, ныряет, выделывает пируэты, па, тверк, сальто – что угодно, как угодно, только назови, – разве что мертвых не поднимает. Не раз она жалела, что в свое время не могла учиться на родном языке, – кто знает, может, усваивала бы лучше, да, толукути на родном языке могла бы куда яснее понять трудные предметы, которые в итоге так и не поняла, тем паче не полюбила и потому систематически и неизбежно проваливала. И, разумеется, в результате заработала в начальной и средней школе унизительную репутацию тупицы, заслужив всяческие постыдные прозвища и пережив опыт, который не только оставил ей комплексы и измочаленную самооценку, но и преследовал еще долго после школы.

Она снова нажимает красную кнопку «плей» и смотрит видео с начала до конца, не прерывая. Не в привычках доктора Доброй Матери расхваливать саму себя, но как тут не согласиться, что в этом клипе она просто-таки поражает, – несомненно, ее лучшее выступление с тех пор, как три-четыре года назад она начала произносить речи на митингах; она просто прыгнула выше головы, по-другому не скажешь. Снова в сердце звенят овации под конец ее речи, и она прибавляет громкость, чувствует, как звук проникает до самых костей, похлестывает и горячит кровь, потом возвышает кишки, поджелудочную железу, печень – толукути вообще всю начинку, – и, уже чуть ли не воспарив, она поднимает хвост, с силой вскидывает оба передних копыта и кричит вместе с обожающей публикой на экране:

– Виват, доктор Добрая Мать, виват!!!

Испуганная ослица оборачивается и видит оживленного Отца Народа, скандирующего в своей любимой синей пижаме с белыми полосками. Она не слышала, как он вошел, и на миг заливается краской из-за того, что ее застали за этим явно нелепым занятием.

– Баба! Все хорошо? Сколько ты там уже стоишь? Тебе нужно спать! – Ослица нахмуренно присматривается к морде Старого Коня. Часы на стене показывают 2:13.

– Все хорошо, доктор Добрая Мать. Я спал, как ты и говоришь. Но потом меня разбудили. Мои товарищи, – говорит он.

скелеты в джидадском шкафу

Он имеет в виду знаменитых Освободителей – Хамфри Шумбу, Элиота Нзиру, генерала Макалису Лангу и генерала Самсона Чигаро. Как говорят действительно знающие, последний из них, главнокомандующий джидадских Освободителей во время войны, и обеспечил восхождение Отца Народа к славе в последние годы борьбы. После обретения независимости он служил генералом Джидадской народной армии, а также состоял во Внутреннем круге Центра Власти[21]. Не считая генерала, других товарищей доктор Добрая Мать не застала. Все погибли к моменту провозглашения Независимости Джидады; все погибли молодыми.

Толукути первые десять лет брака ослица терпеливо собирала осколки из кошмаров и разговоров во сне Отца Народа – иногда целые диалоги, лекции, дебаты, споры, просьбы, признания, размышления, – обращая особое внимание на то, что касалось Внутреннего круга и Центра Власти, и поняла, что слухи, которые до нее доходили всю юность от действительно знающих, – правда: Отец Народа действительно жил с призраками, и у Отца Народа, а значит, и Центра Власти, Партии Власти и самой Джидады с «–да» и еще одним «–да», сложная и не всегда славная история.

освободитель против времени: битва двух правителей

Чтобы доктор Добрая Мать во всей полноте изучила бесславное прошлое Джидады, Время, правитель всех правителей, приступило к неизбежной осаде Отца Народа. Толукути когда он нежился на вершине власти, Время напустило своего преданного рядового бойца – Возраст, и тот послушно вел медленную, но верную атаку на тело и разум правителя. Его прижал к стенке враг, против которого не пошлешь легендарных Защитников, – да, толукути враг, кого нельзя пытать, нельзя насиловать, нельзя заставить исчезнуть, нельзя тайно убить. Так Отец Народа боролся с Возрастом, вооруженный одними лишь гневом и английским языком, сетуя, что не может изгнать заклятого врага из жизни, несмотря на всю свою власть и славу: взгляните на все его дурацкие болезни, кипел он, как они растрачивают его драгоценное время, ведь теперь вместо того, чтобы править, он в вечных перелетах, словно какая-то бездомная пропащая птаха, злился он, преодолевает невозможные расстояния для лечения в далеких краях, где даже его имя не могут произнести как следует, с твердой «Г», как в слове «Господь», даже не приветствуют как положено и не чествуют, потому что не знают, кто он и как много значит для своей личной страны, ярился он, да, всегда в воздухе, потому что в Джидаде, сокрушался он, больницы настолько убогие, что туда животные отправляются умирать, бесился, что Возраст отнял его силу, его внутренний огонь, его либидо, почти все его чертово тело, потому что взгляните, кем он был раньше, неуязвимым жеребцом, возмущался он, и взгляните, как непочтительно возраст превратил его в старую развалину, как упорно он ни сопротивлялся: ему вынули и заменили сердце, вынули и заменили печень, вынули и заменили легкие, вынули и заменили поджелудочную железу, вынули и заменили почки, вынули и заменили роговицы, вынули и заменили трахею, слили и заменили кровь, да, толукути практически все мыслимые заменяемые части заменили органами молодых здоровых жеребцов – и все равно Возраст не уступал. В то время в привычку доктора Доброй Матери вошло выслушивать достойные жалости эпичные истерики Отца Народа, когда он расстилался на земле, словно перекошенная карта, – самый могущественный зверь Джидады рыдал от гнева и бессилия из-за того, что нельзя победить, нельзя контролировать даже указом. Так, усмиренный, Отец Народа впал в легкую деменцию. Она-то и взломала замок на его огромном сундуке секретов и развязала язык, и для него стало в порядке вещей просыпаться от кошмаров, ночных разговоров и прогулок во сне с погибшими товарищами, чтобы немедленно и послушно вывалить все до последней подробности доктору Доброй Матери, не только называя своих призраков поименно, но и раскрывая их участь. Так ослица и узнала, что все до единого товарищи, мучившие Отца Народа, так или иначе угрожали его славе и умерли на самом деле не естественной смертью.

ложные уроки ослицы: может, пожалуйста, встать настоящий отец народа?

Услышала доктор Добрая Мать – тогда известная просто как Добрая Мать, потому что еще не получила степень, – и другие уроки. Толукути она узнала, что Отца Народа могут чествовать, славить за подвиги на Освободительной войне, за сопротивление империализму, за панафриканизм, за образованность, за проповеди о самоопределении, за преданность освободительной и прогрессивной политике, за божественное назначение править, править и еще раз править, за поразительную способность выходить победителем на любых выборах вне зависимости от того, как голосует электорат, за харизму, – да, толукути Добрая Мать быстро узнала, что Отца Народа действительно могут почитать за это и многое другое, но простая истина в том, что, собственно, практиковать все это Отец Народа никогда не практиковал.

Ослица узнала, что Отец Народа прошел знаменитую Освободительную войну обагренный кровью, и не только врагов, но и собственных братьев и товарищей, что у него просто нет таланта к руководству целой страной, и то же касается его подлых товарищей в Центре Власти, которые, выяснила она, несмотря на так называемые заслуги, несмотря на их байки о себе, такие же «отцы», как могут быть отцами кучи засохшего навоза. Узнала она и то, что они мало того, что ходячие катастрофы безо всякой любви или уважения к народу, которому якобы служат, да, толукути, жабы без цели, без этики, без принципов, без чувства справедливости, без сострадания, без дисциплины, без честности, без понимания, на что похожа настоящая служба народу, – но и что они не лучше тех самых угнетателей, кого сменили.

И все же, узнав все это о Старом Коне и Центре Власти, переживала ли первая самка? Разочаровалась ли? Страдала ли? Толукути нет: Чудо родилась с посредственной пластмассовой ложкой во рту и мечтала в жизни лишь об одном – настоящей ложке, даже необязательно особенной, главное – металлической. Брак с Отцом Народа подарил не просто ложку – толукути целый золотой разукрашенный черпак, и она бы не стала его выплевывать, кем бы и чем бы ни оказались Отец Народа и его разнесчастный Центр Власти: в конце концов, Добрая Мать вышла за него не для того, чтобы поучать взрослое животное на несколько десятков лет старше ее, кем и чем ему быть в, очевидно, его собственной стране, где он повелевает солнцем.

школа правления, правления и еще раз правления и как выпуститься из нее с отличием

В те дни серьезной учебы Добрая Мать пристально следила за Отцом Народа и Внутренним кругом с таким прилежанием и вниманием, каких не уделяла еще ничему в жизни. Внезапное судьбоносное попадание в сложный механизм Центра Власти чем-то напоминало поступление в престижный университет. Это действительно было уникальным образованием, и ослица оценила практичный подход образовательной программы – строгой, но в высшей степени актуальной – и, конечно, совершенно выдающийся препсостав из прославленных членов Внутреннего круга и Избранных, которые могли похвастаться великолепными рекомендациями и многолетним опытом. Еще не оправившись после не самой успешной академической карьеры юности, Добрая Мать твердо решила оставить позорную репутацию позади, как хвост, и начать, так сказать, новую главу; толукути она еще покажет бывшим заносчивым одноклассникам и учителям, которые ее дразнили, травили, презирали и высмеивали. Она просияет. Она впечатлит. Она будет лучшей. Она соберет все премии. Она станет перворазрядной. Она будет сур супре супер суперархиэкстраультрамегаграндиозной[22].

Толукути Добрая Мать впечатлила и просияла, как и задумывала. Она покоряла, окончила с отличием, стала исключительным авторитетом, блестяще подкованным в вопросах устройства Центра Власти и режима. Даже сам Отец Народа был в шоке: он ничего не ожидал от жены, и не потому, что имел что-то против самок; в конце концов, он на одной такой женился, и к тому же его покойная матушка, которую он вообще-то очень любил, – самка, и его сестра – самка, и бабушка – самка, и дочь – самка, и внучка – самка; просто он не думал, что его молодая жена, новенькая и посторонняя в политике, освоит довольно сложные махинации Центра Власти.

Но, кроме завершения обучения – с отличием, – было и еще кое-что, чего не ожидали даже действительно знающие: в ходе учебы ослица радикализировалась, да, толукути поверила, что если могут править такие звери-вырожденцы, которые занимают Центр Власти, то под всем джидадским небом не найдется абсолютно ни одной причины, почему не может править и она, Чудо, дочь Агнессы, дочери Чириги, дочери Тембевы. Это глубокое откровение посетило ее, когда однажды она лежала в тени яблони, освежая математические познания пересчетом яблок: тридцать два – уже зрелых, двенадцать – почти зрелых, двадцать одно – наполовину зрелые, двенадцать – совсем незрелых; всего тридцать два зрелых и сорок пять недозрелых яблок на дереве, считая те, которые можно назвать съедобными, – да, толукути ослица осознала, что на самом деле в браке с Его Превосходительством как таковом нет ничего особенного, с этим бы с закрытыми глазами справилась любая живая самка, для этого мозги не требуются, а у нее, напротив, есть мозги, и не только есть, так вдобавок они еще и внушительные, и с этими внушительными мозгами она может добиться большего, предложить больше, стать бо́льшим.

Толукути первым же делом после этого решения ослица взяла трубку, позвонила в самый престижный университет Джидады и сказала: «Алло, можно поговорить с директором? Ладно, если нет директора, позовите завуча. Ладно, если у вас там не бывает ни директора, ни завуча, позовите главного по университету. Здравствуйте, это вы главный? Да, мне тут знающие сказали, что у вас выдают дипломы, и я удивляюсь, почему еще ничего не дали мне, будто вы не знаете, кто я такая, хотя все остальные только и делают, что что-нибудь мне дают: землю, шахты, предприятия – все, что захочу. И я хочу самый большой. Ну под большим я имею в виду „президент дипломов“, самый важный, и когда я уже смогу повесить его на стенку?» Вот так Чудо стала доктором социологических наук Джидадского университета раньше, чем выговоришь слово «диссертация». Толукути не сложнее, чем заказать еду на автокассе KFC, а то и проще, потому что дешевле, чем KFC; вообще диплом ничего ей не стоил и к тому же шел в комплекте с бескалорийной диетической колой и фиолетовой соломинкой. И вот так, словно по мановению волшебника, Добрая Мать уже стала не просто Добрая Мать, а доктор Добрая Мать.

мбуйя неханда и бабочки

– Знаешь, с кем сегодня приходили товарищи, доктор Добрая Мать? Они приходили с ней. – Старый Конь показывает на портрет Мбуйи Неханды, по соседству с большим портретом матерей ослицы – Агнессой, Чиригой и Тембевой. – Но у нее не было головы, а было вместо головы отверстие в шее, и из этого отверстия вылетали бабочки, целая стая, доктор Добрая Мать, никогда в жизни не видел столько бабочек, жаль, тебя там не было, это правда нечто! – тараторит Старый Конь, помахивая хвостом.

Ослица сочувственно кивает.

«Очевидно, снова предстоит та еще ночь», – думает она.

– И бабочки были красные, даже алые-алые-алые, – говорит Старый Конь.

– Похоже, красиво! – Доктор Добрая Мать поправляет ему пижаму. В ее голосе слышно наигранное веселье, с каким обращаются к капризным малышам. Она ведет Старого Коня обратно в спальню.

– Да, они были очень красивые, доктор Добрая Мать, замечательные! А когда они вылетели из Мбуйи Неханды, разлетелись всюду, как флаги, малюсенькие флаги. Но красные, и было похоже – похоже на танцующую кровь. И я следовал за ними. Но их было так много, а я один! – Старый Конь смеется с нескрываемым удовольствием.

В коридоре они встречают его сиделку Зазу – очевидно, в поисках пропавшего подопечного. Увидев их, она замирает, заламывая передние лапы – возможно, потому, что у доктора Добрая Мать, как говорят знающие, характер хуже, чем у черной мамбы.

– Простите. Я отходила в туалет, – начинает извиняться Зазу.

– Ничего, кошка. Просто дай Отцу Народа что-нибудь для сна. Он что-то уже принимал?

– «Ксанакс», когда лег спать, – говорит кошка.

Ослица цыкнула.

– Похоже, у него развилось привыкание, дай что-нибудь посильнее, – говорит она и со слезами на глазах смотрит, как кошка уводит Отца Народа. Она провожает их взглядом, пока они не пропадают за дверью в конце коридора.

за каждой правящей самкой

Вернувшись к себе в спальню, доктор Добрая Мать продолжает просмотр. Посещение Отца Народа погрузило ее в раздумья. Она выключает звук и откидывается на спинку кресла. К своему удивлению, она обнаруживает, что без звука может увидеть в клипе что-то новое. В глаза бросается Старый Конь в зеленой рубашке между ее пустым креслом и своим племянником Патсоном. На протяжении всего клипа доктор Добрая Мать удивляется, что теплый взгляд Отца Народа прикован к ней, не отрывается ни на секунду, – он даже не моргает, словно отчаянно хочет запечатлеть ее в этот миг в вечной памяти. На его морде такая преданность, что ее захлестывает нежная добрая любовь; она наклоняется и касается экрана носом. Действительно знающие говорят, что эта преданность поборола растущую опаску и мрачные предчувствия ослицы, когда за Отцом Народа пришел Возраст и она в своем послеполуденном расцвете вдруг оказалась привязана к старику. Еще действительно, действительно знающие говорят, что особенно невиданную преданность Старый Конь показал, решив открыть ворота судьбы в критический момент, когда доктор Добрая Мать осознала, что хочет большего, чем просто быть женой, что она тоже хочет собственной славы.

Ослица ожидала сопротивления, ведь никто рожденный править не готов запросто расстаться со своим местом, но вот он – Отец Народа, чистый образ хвостатой преданности, и ей вовсе не пришлось прибегать к тактикам, которые она уже готовила.

«Вперед, доктор Добрая Мать, а я пока вздремну. Пока передохну. Прихорошу хвост. Посчитаю муравьев. Переберу альбомы времен славы. Перемерю любимые костюмы, чтобы проверить, какие мне впору сейчас, – как их много! Пока писаю жалкими каплями из-за этого мерзкого волшебника – Возраста. Смотрю на ушедшие дни своей славы на „Ютьюбе“, чтобы подготовиться к грядущим. Пишу у себя в голове мемуары, чтобы однажды враги не извратили мое наследие. Пересматриваю формулу правления, правления и абсолютного правления. Подержи бразды, дорогая ученая доктор Добрая Мать, потому что кто еще по-настоящему годен удержать их в Джидаде алчных и негодных дикарей, не способных ни на что, требующее мысли?» – говорил Старый Конь, и доктор Добрая Мать не сдерживалась, как бабуин, который нашел свисток.

критерии власти и патриархальный организм

И все же войдя в лучи собственной славы, доктор Добрая Мать даже с поддержкой Отца Народа все равно что вошла в логово скорпионов: сопротивление и отторжение почувствовались сразу, но, конечно, не застали ослицу врасплох: она все-таки посвятила годы прилежной учебе и узнала все и вся о Центре Власти под управлением, как она это называла, патриархального организма Джидады. Она лучше всех знала, что в Центре Власти находятся звери – с помощником президента Тувием Радостью Шашей во главе, – которые буквально прождали всю жалкую жизнь, постились и молились Богу каждый день без передышки, советовались с колдунами и приносили жертвы разнообразным богам, посвятили все силы одной и только одной цели: однажды заменить Отца Народа.

Да, толукути доктор Добрая Мать знала и то, что, согласно этому патриархальному организму, истинным правителем, настоящим Отцом Народа, как и предполагает титул, может быть только животное, родившееся со славными увесистыми тестикулами, и не только родившееся со славными увесистыми тестикулами, но и намеренное этими тестикулами пользоваться, чтобы стать отцом буквально целому народу. Понимала она и то уложение патриархального организма, что животное достойно править Джидадой, только если сражалось в знаменитой Освободительной войне, словно президентство – какая-то награда за убийство; что никогда в жизни не-Освободитель вроде нее не сможет править страной, рожденной, как говорится, кровью Отцов. Знала ослица и то, что́ участие в Освободительной войне подразумевает: данное животное – старик, да, толукути древний дед, способный по памяти назвать дни рождения всех давних деревьев Джидады. Осознавала она и требование организма, что животное в Центре Власти должно быть конкретного племени, да не просто конкретного племени, а конкретного клана, потому что Джидада – это страна, где кровь важнее мозгов, важнее квалификации, знаний, опыта, таланта или любого другого критерия.

И потому ослице, которая все-таки не напрасно прилежно училась столько лет, не надо было объяснять, что она не только не отвечает всем критериям, но уже и посмев мечтать вне рамок того, о чем ей положено мечтать, стала врагом самого патриархального организма. И все же нутро советовало не отчаиваться: пусть все против нее, на ее стороне главное оружие – Отец Народа собственной персоной; другими словами, она вне всех и каждого узких диктатов. Да, толукути она не воевала, в жизни не держала оружия – но будет править. Не обладает ни одной тестикулой – но будет править. Молода – но будет править. Не из важного племени – но будет править, да, толукути усядется, устроится, скрестит обе пары копыт в Центре Власти, пока не будет там как на своем месте, пока не покажется, что она рождена для него. Действительно знающие говорили и то, что теперь чувства доктора Доброй Матери к Отцу Народа несравненно усилены нектаром власти и потому это самая сладкая пора их брака.

борьба за власть

Знающие говорили, что стремление доктора Доброй Матери к власти не только повергло Центр Власти в хаос, но и раскололо саму Партию Власти на множество фракций. Одна – это, разумеется, Внутренний круг самой ослицы: молодые товарищи, которые не сражались, как и она, в Освободительной войне, но не могли дотерпеть, когда перемрут все Освободители и придет их очередь править. В другую фракцию входили те сторонники доктора Доброй Матери, которые поддерживали ее, потому что даже палки и камни знают, что здравый смысл и самосохранение предписывают при любых обстоятельствах объединяться с Властью, – да, толукути эта фракция поддерживала ослицу из чувства долга, из чувства страха, потому что были обязаны Центру Власти тем, кем стали и что имели. Были и обычные граждане – да, толукути те, кто потели на митингах под шпарящим солнцем, одетые в символику власти, и бурно ее поддерживали – вполне возможно, как говорли знающие, из-за многослойного чувства преданности, а то и тупости. Наконец, были немногие отважные Освободители, мнившие себя Настоящими, Истинными Патриотами Страны и посмевшие бросить вызов доктору Доброй Матери на свой страх и риск, толукути поскольку знали, тестикулами чуяли то, что положено чуять каждому уважающему себя патриоту, то есть что будущий законный лидер Джидады с «–да» и еще одним «–да», страны, рожденной кровью Отцов, должен отвечать всем критериям безо всяких исключений.

Знающие говорили, что доктор Добрая Мать не боялась последней группы, что она справлялась с так называемыми Истинными Патриотами Страны так же, как Центр Власти всегда справлялся со своими врагами, – объявив войну. Ослица впечатляюще атаковала врагов – как настоящих, так и выдуманных, любого, кто, по ее мнению, стоял на пути ее судьбы. Ее методы были странными и сбивали многих с толку: ей не пригодились обычные и предсказуемые жестокие, кровавые и убийственные тактики, давно привычные для Центра Власти, нет, – ей хватало лишь рта, да, только рта: тридцать шесть зубов, среднего размера язык и дар Божий, а Бог, говорят, однажды обратившись к силе одного только слова, сказал: «Да будет свет», – и стал свет; сказал: «Да будет граница, чтобы отделить свет от воды», – и нате, толукути стала граница, чтобы отделить свет от воды; сказал: «Да будет то да се», – и стало то да се.

Да, доктор Добрая Мать одной силой голоса атаковала врагов на публичных собраниях и ставила их на место. Толукути ее мастерство в основном проявлялось в унижениях острым, как копье, языком, когда она спускала на землю большеголовых тварей с самой вершины величия.

«Встаньте», – приказывала она влиятельным животным на митингах, и они в самом деле торопились вскочить на лапы, словно чуть ли не пораженные молнией, и Джидада с недоверием наблюдала, как она изрыгала на них всласть, – ибо этим и были ее речи, полной блевотой, – да, толукути опущенные на землю, униженные животные стояли, понурив головы, не говоря ни слова – даже ни пкле.

павшие титаны

Таким же выглядит на этом последнем видео и Туви. Доктор Добрая Мать нажимает «плей», откидывается на спинку кресла. И в самом деле интересно, думает она, что отвратительное животное словно съеживается, стоит ей могуче выйти на сцену, словно кровь подсказала ему, какое пришло время. Она не помнит, чтобы когда-нибудь видела его таким маленьким, таким смиренным, таким жалким, и смакует его унижение. С каждым животным что-то случается в первый раз, и она готова спорить, что это первый раз так называемого вице-президента: да, толукути его никогда в жизни – жизни посредственной, не будь в ней покровительства Отца Народа, – так не позорили на глазах у всей страны, на глазах его глупой женушки-ханжи, которая ведет себя так, словно ей уже вручили пояс «Снохи Года», на глазах его никчемных и престарелых так называемых товарищей-Освободителей, так и не забывших убогую войну, которая кончилась почти сорок лет назад и в которой не удалось бы победить без превосходящей военной мощи первой Революционной партии Джидады, и при этом Центр Власти жестоко ее предал, стоило заполучить независимость, объявил диссидентами, арестовал лидеров, уничтожил партийную структуру, после чего объявил войну их сторонникам, чуть ли не стерев партию из так называемой истории освобождения Джидады. Теперь ослица наблюдает – с удовольствием, – что так называемые товарищи сами ежатся в креслах, титаны изо всех сил стараются уменьшиться, пока она и их не поставила на место. И поставит – в свое время. Всех. До. Единого!

толукути пророчество

Ее мобильный пищит. Это пророк доктор О. Г. Моисей скинул ежедневную персонализированную мотивационную речь. Она свайпает и читает: «Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей». Исайя, сорок один – десять. Она читает сопровождающий текст: «Вдохновляющие, бесстрашные слова на последнем митинге, доктор Добрая Мать. Ваш глас, несомненно, глас самого Господа и истинное благословение для нас!!!» Доктор Добрая Мать обнаруживает, что стоит у окна и смотрит на обширные подстриженные сады. Она понимает, что подошла сюда не по своей воле, что на копыта ее подняло то, чему она не знает названия, – быть может, сила. И та же сила привнесла в ее сердце, голову, кровь, нутро ясность, которой она ждала: толукути час ее славы близок.

Она поднимает глаза к утреннему небу – пустому, потому что еще рановато для рассвета, – сосредоточивается на открытом просторе, пока не чувствует себя единой с необъятностью. А потом пробует: поднимает копыто, очень-очень медленно поворачивает и наблюдает – с садовыми статуями, травами, жакарандами, камнями, цветами и кузнечиками в свидетелях, – как солнце выбирается из материнских объятий на целых три часа раньше положенного и скользит по небу, пока не встает прямо над ее окном. Доктор Добрая Мать, уже выпрямившись, оторопевшая, ошеломленная, с трудом удерживается на дрожащих задних ногах, стоящих на пышном ковре, упершись передними копытами в стекло, чтобы не дать себе подняться, – да, толукути взлететь навстречу солнцу.

Битва за джидаду

когда приходит смерть, у богатого животного нет денег, а у бедного – долгов, но у некоторых есть то, что есть

Когда рассказывают знающие, они говорят, что в обычное утро после всенощного митинга Партии Власти Джидада проснулась и услышала новости: Туви попал в аварию с летальным исходом. В новостях говорилось, что вице-президент ехал домой с митинга, на котором – что печально, но неудивительно – его не пощадили уже дежурные изрыгания доктора Доброй Матери. В новостях говорилось, что машина вице-президента почти проехала мост над великой рекой Дулой, сразу за начальной школой Святой Марии, как лоб в лоб столкнулась с неопознанным предметом, толукути от силы столкновения несколько раз проделав сальто и рухнув в Дулу, заполненную почти до краев после недели проливных дождей. В новостях говорилось, что машина пробыла под водой всю ночь, прежде чем хоть кто-то узнал об аварии. Наконец, в новостях говорилось, что все пассажиры уже наверняка погибли, если не случилось чуда, толукути крайне маловероятного, ведь Джидада не место для чудес, особенно если ты противник Центра Власти.

И в самом деле, когда спасатели подняли машину из Дулы, все пассажиры – бык, коза и кочет – были найдены мертвыми, все еще пристегнутыми ремнями безопасности. Но вице-президента не было и следа. Пока спасатели вели тщательные поиски, действительно знающие рискнули заявить, что это пустая трата времени: коня наверняка спасли талисманы – и он сбежал. Они были недалеки от правды. Когда машина опустилась на дно Дулы, копыта Тувия уже поедали дорогу, толукути унося вице-президента на безопасную ферму его колдуна.

мальчик может плакать, но мужчина обязан скрывать слезы

Он нашел Джолиджо шагающим взад-вперед перед своим домом в ожидании. Согласно своему призванию, колдун надел развевающийся плащ из шкуры гепарда с подбоем из черного бархата. Шею кота охватывала нитка красных и черных бус пополам с зубами львенка, почти скрывая цепочку от «Версаче». Стоило Тувию увидеть Джолиджо, как он словно с ума сошел – да, толукути топал, метался, взвивался на дыбы и брыкался. Скакал лучше кролика, крутился, крутился и крутился, вращая хвостом что пропеллером. Кот, в жизни не видевший истерик такого размаха, уже вскочил на персиковое дерево, а оттуда – на крышу своего дома, где теперь энергично крестился; может, он и колдун, но его бабушка родилась набожной католичкой – отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Джолиджо думал, что делать, как тут вице-президент вдруг без предупреждения прирос к месту, словно где-то на пульте нажали паузу. Конь встал смирно, опустив большую голову на грудь. А потом, к полному, полнейшему удивлению Джолиджо, захныкал – этот тихий, но страшный звук снова загнал озадаченного кота на персиковое дерево. Затем он соскользнул по стволу, изящно прокрался в поле зрения коня, но приближаться не посмел. Вместо этого колдун отправился в дом – возиться с уже приготовленными мути[23] и снаряжением для предстоящего сеанса. Он размешал воду цвета грязи в большой лохани, порылся в разложенных на полу мешочках с корешками, сухими листьями и порошками. Влил белое мути в огонь, тут же подняв такой дым, что всю комнату заволокло смрадное облако, и внутрь наконец ввалился вице-президент и сел на свое обычное место напротив двери.

– Что-то случилось, начальник? – Джолиджо говорил так, словно дотрагивался до спящей кобры.

– Эта зудохвостка никак не угомонится! Я думал, она не зайдет дальше изрыганий, но вот, пожалуйста, убить меня пыталась! Эта зудохвостка взбесилась! – Конь дрожал от возмущения.

– Но ты ведь выжил, начальник. Опять, – сказал Джолиджо.

– Я уже не хочу выживать, я устал! Я просто хочу дожить свою жизнь мирно, как и все! Оппозиция – и та ведет себя лучше этой зудохвостки!

Джолиджо, уже было испугавшийся настоящего кризиса – упаси господи, того, к чему он не готов или в чем не сведущ, – спокойно достал трубку и глубоко и с облегчением затянулся.

– Наши отцы и их отцы, как их отцы до них, верили в мудрость: слезы истинного самца текут внутри – как кровь. Настоящий самец может рыдать сколько угодно, но глаза и лицо остаются сухими, чтобы не нарушить их веры.

Кот откинул голову и выпустил плотную ленту дыма. На потолке и стенах висели выбеленные мышиные черепа. Кот, прищурившись, следил, как дым завивается к костям.

– Но что, если однажды эта безумная ослица добьется своего? И что, если она как-нибудь окажется в Центре Власти, раз теперь командует самим солнцем?! – воскликнул Туви.

– Настоящий мужчина не жалуется прилюдно, начальник, в какой бы ни был беде, какое бы чудовище ему ни досаждало, и уж тем более самец в вашем положении. Но, как я уже говорил, все это вполне ожидаемо, учитывая ставки и обстоятельства: даже палки и камни знают, что власть – это танец с дьяволом. А судя по тому, что мне говорят сны и зеркала, танец даже еще не стал жарким, начальник, более того, это только комариный укус в сравнении с тем, что будет дальше, – сказал кот, встал и поправил свой плащ.

спасен кровью иисуса мути

Весь остаток утра вице-президент проходил обряды очищения и укрепления для того, кто уже обманул смерть, но должен повторить это еще не раз. Он погружался в очищающие ванны со священными цветами и мути из толченых костей неуловимых и грозных зверей. Он жевал их сухую печень и пил их мочу. Курил сушеное дерьмо русалок. Пил соки из вареной коры и листьев крайне редкого древа жизни. Измазывался волшебными зельями. Джолиджо вплетал талисманы в его гриву и хвост. Для его защиты приносилась жертва за жертвой.

Лишь к полудню колдун наконец удовлетворился: да, процесс не только снял мрачную тень недавнего покушения на вице-президента, но и приготовил его к любому оружию плоти, духа – или какого там белого дьявола ему готовила смерть, чтобы довершить то, с чем не справилась авария. Благодаря основательности этой работы Тувий не только восстановил уверенность, но и устыдился такой несоразмерной, как он теперь понимал, реакции, увидев, что ему в принципе нечего бояться просто потому, что на его стороне лучший колдун во всей Джидаде.

– Какой сегодня день, товарищ Джолиджо? – спросил вице-президент. Его тело словно переродилось свежим и неуязвимым – как и всегда после их сеансов.

– Сегодня день после понедельника. Который вы бы не увидели, если бы и вправду умерли, как должны были.

Кот ждал, когда Тувий засмеется. Но вице-президент промолчал – возможно, потому, что сказанное было правдой, – и кот пожал плечами, заглянул в чулан, где держал лошадиную одежду для таких чрезвычайных случаев, и достал черный костюм и свежевыглаженную белую рубашку. Тувий переоделся прямо перед котом и стал выглядеть так, как и положено вице-президенту.

ни одно орудие, сделанное против тебя, не будет успешно[24]

Когда Джолиджо сказал, что призвание править – это танец с дьяволом, толукути он имел в виду, что призвание править – это танец с дьяволом. В течение одной недели Тувий переживет град, три новых аварии, четыре попытки похищения, четыре обстрела из проезжающей машины. Но каждый раз вице-президент, словно какой-то помазанный двоюродный брат Иисуса со стороны матери, а не самый опасный враг Центра Власти, выходил невредимым к изумлению всех джидадцев, к разочарованию тех, кто желал ему полной гибели, – а таких было много, ведь коня ни с какими оговорками нельзя было назвать всеобщим любимчиком, – и к замешательству комментаторов, пророчествовавших ему неизбежный конец, и к печали многих жертв самого коня, надеявшихся, что хотя бы карма осуществит то, в чем их подвело правосудие, и, наконец, к досаде сторонников доктора Доброй Матери.

Но коня не поздравляли и не хвалили за победы над смертью – все-таки даже палки и камни знали, что Тувий испокон веков был активным оружием в весьма неразборчивой руке власти, теперь взявшейся за него, и что слишком многим спастись не удалось. Все, на что хватало обычных джидадцев, раз не от них зависело, разгорится или погаснет это пламя, – просто устроиться поудобнее, и наблюдать, и верить, что выживание вице-президента – лишь дело случая, что его рассвет рано или поздно настанет, как настал для многих до него и настанет для многих после.

как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом

И в обычный понедельник, похожий на все понедельники, для Тувия Радости Шаши действительно настал рассвет, когда Отец Народа с неколебимой любовью и преданностью мужа столетия бесцеремонно отлучил вице-президента от Центра Власти, и, следовательно, от Джидадской партии, и, следовательно, от трона Освободителей. Да, предположительно, Тувий считался ближайшим наследником; да, он сражался в Освободительной войне и считал себя Истинным Патриотом до мозга костей; да, он без сомнений посвятил всю жизнь Джидаде и посвятил бы вновь и вновь; да, он прошел плечом к плечу с Отцом Народа весь долгий тернистый путь к свободе и славе; да, он пережил немало драматических стычек со смертью; да, на его стороне был самый могущественный колдун, – но и все это в итоге не защитило Тувия от сокрушительного события, для которого у него не хватало слов.

мысли и чувства

Действительно знающие говорят, что с тем же успехом Отец Народа мог поразить своего помощника копьем в самое сердце. Его младший соратник еще не ведал такой боли. Толукути впервые в жизни Тувию Радости Шаше было не просто плохо, а плохо-плохо. Он не знал, что делать. За что держаться, чего коснуться, что отпустить, – ибо он был ничто без Центра Власти и ничто вне его. Часы во сне и наяву переполнялись мыслями о пройденном пути и, конечно же, об отношениях с Отцом Народа – черт, да это почти что брак, ведь как еще назвать столь тесный союз? И что же с ними стало? Что такого под широким небом Джидады он натворил, чтобы заслужить эту участь? Разве был у Старого Коня в любое время правления солдат преданней? Спутник преданней, сторонник преданней, оружие преданней, что угодно преданней? Кто был с ним с самого начала? Кто решал с тех пор любые затруднения, не заботясь, малы ли они, как муравей, или больше горы Килиманджаро? Кто гасил пламя, угрожавшее Центру? И разжигал, когда требовалось разжигать? И как это возможно, что он – да, толукути любивший страну лучше самых лучших патриотов, лучше, чем Бог любит мир, потому что отдал не то что сына – если начистоту, что такое какой-то там сын в сравнении со своей жизнью? – да, он самоотверженно жертвовал своей одной-единственной жизнью в той ужасной долгой Освободительной войне, чтобы Джидада, в том числе и ослица-зудохвостка, была свободна, и, мало того что самоотверженно жертвовал своей одной-единственной жизнью в той ужасной долгой Освободительной войне, чтобы Джидада, в том числе и ослица-зудохвостка, была свободна, но и жертвовал бы снова, хоть каждый день, – что он оказался в столь печальном положении? Почему и когда так сталось, что с Освободителем и Защитником народа, законным будущим правителем его калибра можно обходиться с таким пренебрежением, таким неуважением, таким презрением, такой неблагодарностью? И все из-за козней коварной самки, притом зудохвостки? Почему никто не возмущается, почему животные не встают с ним, за него? Разве не видят, что происходит и произойдет? Куда пропали все уважаемые джидадцы? Благородные граждане, Настоящие, Истинные Патриоты страны, – когда творится такой произвол, такое безобразие? Неужели они не понимают, что, если не вмешаются сегодня, завтра придет их черед? Что никто не в безопасности, пока все не в безопасности?

ибо вот, я пошлю на вас змеев, василисков, против которых нет заговариванья, и они будут уязвлять вас, говорит господь[25]

Да, толукути несчастье обложенного со всех сторон бывшего вице-президента было слишком велико, чтобы даже мути Джолиджо могли его утешить. Он не ел, решив, что в каждую чашку воды, в каждую тарелку еды, кто бы их ни подавал, подмешан смертельный яд. Почти не спал, почти не говорил, почти не смеялся, почти не срал, почти ничего. Стал параноиком, с подозрением косился на каждое животное и на все подряд, даже на собственную тень, даже на собственное отражение в зеркале. И страхи бывшего вице-президента в самом деле оказались небезосновательными: по возвращении с долгой ночной прогулки во время припадка бессонницы ему показалось, что он видел движение на юге двора, у гаража. Он скрылся в тенях, гадая, действительно ли видит то, что видит: к его спальне целеустремленно шел-полз белый питон с огромной головой, какой он у питонов никогда не видел.

– Черт-черт-черт! – произнес оторопевший конь под журчание мочи, сбежавшей из него без разрешения. Он не стал дожидаться возвращения того существа: взял копыта в копыта и растворился в ночи.

Не раз во время побега он думал – зная о Центре Власти то, что знал, – что он наверняка не один в хмурой джидадской тьме, что в тенях рыскают другие чудовища. А если не чудовища, за ним наверняка следят звери вроде командира Джамбанджи – самого страшного убийцы, уже два десятилетия кряду отвечавшего за то, чтобы враги Центра Власти исчезали без следа. И все же конь продолжал путь, потому что ему оставалось только продолжать. Время от времени в ушах звенел безумный смех зудохвостки, слышались ее слова – оскорбительные, насмешливые, унизительные, угрожающие, – и свернувшийся в нутре гнев разворачивался, копыта сильнее впивались во тьму. Лишь одно имя осталось на уме: генерал Иуда Доброта Реза. Тувию не надо было объяснять, что друзей в этот час величайшей нужды у него немного, а защитников среди них – еще меньше, но питбулю он доверять мог.

убежище

Генерал Иуда Доброта Реза встретил его у входа своего дома, словно ждал. Внутри, в углу темной гостиной, Тувий с удивлением увидел тесный кружок генералов. Они переговаривались приглушенными голосами, словно скрытные старые самки – о внезапных похоронах ненавистной сверстницы; толукути было не продохнуть от характерной псиной вони. Конь с облегчением обнаружил, что знает всех собравшихся. Генерал Талант Ндиза – поразительно красивый риджбек[26] с доброй мордой, чья прославленная привлекательность противоречила дикой жестокости, – сидел рядом с генералом Мусой Мойей, низким бурбулем[27] с выпученными глазами, придававшими ему такой вид, будто он подавился костью: он славился своей деловой хваткой – владел шахтами по всей Джидаде и бегло говорил по-китайски. Генерал Святой Жоу – здоровенная самодовольная немецкая овчарка с угловатым носом, заслуженный ветеран Освободительной войны, как и генералы Иуда Доброта Реза и Муса Мойя; и, наконец, Генерал Любовь Шава – питбуль с безмятежной мордой, славящийся хладнокровием и умением переспорить кого угодно во сне и наяву, при этом не встопорщив ни единой шерстинки.

Все псы сидели в мундирах, и бывший вице-президент, одетый в обычные брюки цвета хаки и желтую футболку Партии Власти с лицом Отца Народа (несмотря на неприятный оборот, который приняли их отношения), ощутил укол застенчивости. Толукути это было связано не столько с внешним видом, сколько с неоспоримым авторитетом, присущим псу в униформе, и уже тем более – целой своре. Конь не мог не почувствовать себя слабым; если бы только знать, что день закончится в таком месте, в такой компании, в таких обстоятельствах, он бы и оделся соответствующе. Одну стену занимало длинное зеркало – в нем растрепанный Туви сам себе показался ненормальным.

Но вице-президенту не стоило волноваться – псы приветствовали его по-собачьи. Добродушно порычали. Покружили рядом, размахивая хвостами и вывалив языки. Обнюхали копыта, хвост, задницу. Генерал Святой Жоу даже воодушевленно трахнул ему ногу. А Туви в свете этой собачьей любви стоял робко, улыбаясь, как дурак, и не зная, куда себя девать.

– Прошу, прошу, товарищ, – сказал генерал Талант Ндиза после танца, прожигая Тувия взглядом.

Судя по горе мятых окурков, по густой дымке в воздухе, по пустым бутылкам, Туви, у кого от сердца чуть отлегло при виде такого обнадеживающего приема, решил, что собрание длится уже долго. От этой мысли ему снова стало неспокойно, и он тут же принялся жевать себе печень: по какому поводу эта встреча – да не просто встреча, а, судя по виду, прабабушка всех встреч? Задумался: что за собрание проходит в час колдунов и странных чудищ? Задумался: не занесли ли меня копыта не пойми куда? Задумался: почему на этой встрече одни только псы, будто это единственные животные в Центре Власти?

– Ты, старый друг, умеешь появляться в самый нужный момент, как великие цари: лучше момента не придумаешь. Прошу, садись, – пригласил жестом генерал Иуда Доброта Реза, освобождая место между собой и бурбулем.

– Господа, – сказал Тувий с напускной бодростью, не совпадавшей с его истинными угрюмыми чувствами, и отважно улыбнулся всем собравшимся.

А опустив зад на плюшевый диван, почувствовал, что с ним вместе села его болезненная беда. А как только он устроился, генералы отсалютовали и сели. И конь переводил взгляд с пса на пса, с пса на пса, толукути и тронутый, и ошеломленный этим жестом, – ведь даже самые низкие дворняги не отдавали ему честь с начала его опалы, мало кто удостаивал его и взглядом.

– Выпьешь, товарищ? – спросил генерал Любовь, уже наливая коню водку. И Тувий выпил, с трудом удерживая дрожащий стакан. Он ненавидел водку и не пил ее уже много лет, потому что его первая любовь, Нетсай, ушла к павлину, пившему только водку, и каждый раз, когда пил, Тувий чувствовал, что снова пробует свое унижение на вкус, но сегодня, толукути в таких обстоятельствах, водка казалась как никогда божественной.

– Товарищ! Ты как будто ад прошел, – сказал генерал Святой Жоу.

«А я и есть в аду, что за адская глупость?» – подумал, но не сказал вслух вице-президент. Взамен он покачал своей головой-автобусом и тяжело вздохнул. Пляшущие глаза пса, когда он ненадолго в них заглянул, были полны доброй заботы.

– Ха, в Джидаде у тебя хватает настоящих врагов, но здесь ты среди союзников, старый друг, – сказал генерал Иуда Доброта Реза, положив лапу на плечо Тувию и продемонстрировав улыбку, расплывшуюся по всей его угловатой морде.

Доброе прикосновение проняло коня до самого нутра, и он чуть не попросил пса не убирать лапу. Даже бог с ней с лапой – он чуть не попросил обнять его, сжать покрепче, сказать, что все будет хорошо, и не отпускать. Он велел слезам течь внутри, как и советовал Джолиджо, сжал челюсти и, избегая взглядов псов, лишь сказал:

– Да-а-а, товарищ.

– Я тебя понимаю. Но поверь, старый друг, все будет хорошо, – сказал Иуда Доброта Реза, подливая себе.

И почему-то в дымке темной комнаты, впервые с тех пор, когда все стало разваливаться, конь почувствовал, что, быть может, все и правда будет хорошо.

в защиту революции

– Эх, товарищи. Уверен, все мы понимаем наше положение, незачем пересказывать козни, о которых мы все прекрасно знаем. В этот самый момент под землей ворочаются кости Освободителей, оглашая для нас время. Время защищать Революцию. Во имя Джидады, конечно же, и под ней я имею в виду ту Джидаду с «–да» и еще одним «–да», ради которой жертвовали собой и гибли товарищи Освободители, а не ту Джидаду ничтожных предателей из Центра Власти, которую не может узнать ни один зверь, – сказал генерал Иуда Доброта Реза, пронзив каждого товарища взглядом.

Тувий чуть не ответил «аминь» в конце его короткой речи – толукути он слушал ее, как молитву. Но правильно ли он расслышал? Или ему мерещится? Ему не надо было оглядываться, чтобы знать: псы пристально следят за ним.

– Да, я слышу тебя, товарищ. Но беда, говоря откровенно, в том, что я не уверен, возможно ли защитить Революцию от – как бы выразиться – Революции, – сказал Туви.

Не то чтобы он не пытался это себе представить – даже планировал, толукути буквально каждый божий день со времен отлучения. Но многолетний опыт в Центре Власти научил его осторожности в подобных деликатных вопросах. Очевидно, у генералов, собравшихся в глухую ночь, словно колдуны, имелся козырь под хвостом.

– Сегодня Президент не считает это возможным, товарищи, – сказал генерал Муса Мойя, поднявшись и пройдя к двери походкой закаленного пьяницы.

От внимания Тувия не ускользнуло, что пес назвал его президентом. Толукути Президентом с большой буквы!

– Революцию можно защитить так же, как и всегда, товарищ. С оружием и при оружии. И мы защитим ее, зная, что зудохвостка действует не одна, а со своей заблудшей кликой, которая даже пороху не нюхала. Пустому месту не узурпировать власть революционеров! Ура Оружию! – произнес генерал Любовь Шава.

– Ура!!! – грянули псы.

Тувий поднял и опустошил стакан.

– Сказал как Настоящий, Истинный Патриот, товарищ, как Настоящий, Истинный Патриот, – заявил генерал Муса Мойя.

Он поднялся и потянулся стаканом к генералу Любовь Шаве. Они чокнулись, как и все остальные.

Хотя Тувий знал, как знали даже палки и камни, не только о том, что генералы пребывают в разладе по вопросу, кто сменит Отца Народа, но и что во Внутреннем круге существует недовольство из-за растущего, опасного и неженственного влияния зудохвостки, – все же не рассчитывал на такую солидарность генералов. Впервые с тех пор, как вошел, конь почувствовал, как его печень расслабилась. И желудок успокоился. И успокоились кишки, легкие, пищевод и прочий ливер. И кровь – после начала неприятностей наверняка потекшая в противоположном направлении, – сменила курс и потекла так, как и положено.

– Сейчас, в свете угрожающих стране козней, все взоры до единого, живых и мертвых, обращены не иначе как к нам, и мы обязаны их повести, и мы их поведем. И речь о мерах, которые покажут: первое – что Революцию не узурпировать, и второе – что Освободителей Джидады не могут и не будут наобум выгонять из Партии по указке ненормальной зудохвостки, которая забыла свое место, которая решила, будто власть передается половым путем, которая мнит страну своей кухней, спальней, садом и салоном в одном флаконе и которая, самое главное, даже воздух на фронте не нюхала! Если мы это допустим, что станет с Джидадой? Что станет с Центром Власти? Что станет с Революцией?! – пролаял генерал Иуда Доброта Реза, уже вскочив на лапы, и все псы одобрительно загавкали и помахали хвостами.

Толукути Тувий изо всех сил старался не встать на дыбы и не заржать, как самка в течке.

– И потому, товарищ, для подготовки к предстоящей работе ваш умный генерал собрал досье для изучения в следующие недели. – Генерал Иуда Доброта Реза дал знак, и генерал Любовь Шава передал Тувию толстую папку. Тот торжественно ее принял и приступил к чтению.

– А, а, а, а! Генерал! Но тут же столько бумажек – йей! Там, где их набрали, хоть что-нибудь осталось? Я вам говорю, в жизни не видел стопки такого размера с давних-предавних школьных времен, – сказал Туви, весьма потрясенный внушительностью папки.

– Я и сам заметил. Словами не пересказать, как искренне я рад, что не мне приходится читать всякие бумажки. Вот почему я обращаюсь к молодежи, чтобы прочитать и написать эту «фисоло…», эту «филиси…» – твою мать; товарищ, как там называется гребаный диплом, который у меня в кабинете висит? Который с круглой печатью золотого цвета, мне его еще дали на том собрании, когда я пришел в длинном красном балахоне и смешной шапочке? – спросил генерал Иуда Доброта Реза, возясь с зажигалкой, пока сигарета свисала из уголка его рта.

– Философия. Ты у нас доктор философии по этическим наукам, начальник в знаменитом университете Квазулу-Натал. Изумительное достижение – факт, не каждый зверь в Джидаде и уж тем более во всем мире может похвастаться, что получил докторскую степень, не то что видел. Даже сам Твитящий Бабуин из Соединенных Штатов не знает, чем пахнет докторская степень, – сказал генерал Любовь Шава.

– Да, вот, это самое. У всех животных есть что-то свое. Чтение попросту не мое, не было и не будет. Но вот оружие – совсем другое дело; я от природы знаток оружия, это все знают, – сказал генерал Иуда Доброта Реза, вскинув с сияющими глазами воображаемый пистолет.

в изгнании

И вот так на следующий день, приблизительно в тот же час, когда однажды Никодим пришел к Иисусу, бывший вице-президент Тувий Радость Шаша сбежал из Джидады согласно плану, рожденному на роковой встрече с генералами, да, толукути чтобы залечь в изгнании, пока перед приходом нового рассвета успешно защищают Революцию. Изгнание не только гарантировало новому Помазаннику безопасность – вне досягаемости неустанных щупалец Центра Власти, – пока не придет время вернуться и спасти нацию, но и позволяло продемонстрировать всему миру, что вот, пожалуйста, его жизнь и правда в смертельной опасности, даже пришлось сбежать. Но сначала вице-президента ждал долгий серьезный сеанс с Джолиджо – толукути по понятным причинам трудоемкий процесс, занявший полдня. И когда наконец одаренный колдун объявил коня более чем готовым не просто к судьбоносной долгой дороге впереди, но и к скорой славе, Тувий отправился в изгнание с видом льва-покорителя.

Толукути беженец

«бегство» #тувий из страны

Голос Африки @TAV

Впавший в немилость вице-президент #Джидады «сбегает» в Южную Африку из-за угроз расправы; обещает вернуться во власть.

Сестра Исчезнувших @Shami

В ответ @TAV

Он вернется. И так или иначе мы дождемся Справедливости: можешь бежать, но не можешь спрятаться.

Свобода Джидаде @freeJidada

В ответ @TAV

Эти новости вселяют в меня жизнь! Почувствуй себя Оппозицией 😇.

Бык Из Бикиты @truthful

В ответ @TAV

Трус, надеюсь, длинная рука #Джидады тебя достанет.

Симба @simba_simba

В ответ @truthful

Чтоб вы знали, Джидада ВЫИГРАЛА от его изгнания. Тувий вернется и будет править #ТувийвПрезиденты 💪

Кот Босс @bosscat

В ответ @TAV

Йеее 😮 #Джидада. Но где фотки/видосы??? Пруф!

Мои Два Цента @mac2cents

В ответ @TAV

Толукути йиш![28] #Тувий #Джидада. Мои мысли и молитвы у меня в голове.

Африканская Корова @the_Africancow

В ответ @TAV

Жаль думать, что власти Старого Коня может прийти конец 😭 В этом регионе не было политика лучше.

Красавчик Павлин @peacockbae

В ответ @the_Africancow

Угар. Попробуй пожить в Джидаде хотя бы 10 минут.

Американский Голос @TAV_NEWS

Изгнанный лидер #Джидады бежит из страны. Все внимание – на #Джидаду! Новые разговоры о преемнике!

БаранЗемли @ros

В ответ @TAV_NEWS

#Отстаньте #Невашаистория #Джидадаговоритзасебя

Голос Джидады @VOJ_NEWS

Отвергнутый, Опозоренный, Обесчещенный вице-президент #Джидады сбегает.

СделановДжидаде @MadeinJidada

В ответ @VOJ_NEWS

Теперь главный террорист #Джидады плачется, что его терроризируют 🤔

Годвин @Goddy

В ответ @VOJ_NEWS

Бро… 🤡

Чипо @Chipo

В ответ @Goddy

Когда за тобой приходит Франкенштейн, которого ты помог создать!

Мировые Новости @TWN

Уволенный ВП #Джидада спасается бегством.

Рональд Мойо @rmoyoz2020

В ответ @TWN

В #Джидаде стало жарко. Споры о преемнике кончаются Изгнанием Туви!

Дочь земли @Mamli

В ответ @TWN

Надо было закрыть границу; этот зверь не заслуживает политического убежища.

Зузе Зузе @zuzex2

В ответ @TWN

Здоровья тебе, дорогой лидер, и скорее возвращайся и спаси нас от ненормальной зудохвостки, которая изрыгается на всех нас! 🙏

JKD @thathot

В ответ @TWN

Вау, если не фейк, то этот конь не дурак #жизньтолькоодна

Уверенная Утка @ducksure

В ответ @thathot

Он не умный конь, а никчемный трус.

Легкая Сила @LightF

#Тувий скрывается 👀

Джидадский Шекспир @Jidshakespeare

В ответ @LightF

Ага, толукути мартовские иды наступили в ноябре!

Джидадская Красотка @homegrown

В ответ @LightF

Беги беги беги 🕺

Ганданга @Jidwatch

#Тувий лишился поста ВП, лишился членства в ДП, сбегает в ЮАР.

Изгнанный Джидадец

В ответ @Jidwatch

Отлично, теперь ты с нами в одной лодке, вдруг сможем говорить на одном языке.

Мвана ВаСт’эмбени @MwanawaSt’embeni

В ответ @Jidwatch

Что посеешь, то и пожнешь 😄

Джефунде @childofthestruggle

Правая рука Старого Коня сбегает в ЮАР; для ослицы открыт путь в президенты! #Джамбанджа

Министерство иммиграции ЮАР @bordercontrol

В ответ @childofthestruggle

Не, он нам не нужен лана, забирайте его обратно! У нас тут и так полно #джидадцев!

Майк Робинсон @MikeR

В ответ @childofthestruggle

Пусть страдает так же, как мы из-за него. Аминь 🙏 #Справедливость

С’бу @S’bu1

В ответ @childofthestruggle

Толукути бамфлашиле у Туви[29].

НастоящиеНеФейковыеНовости @trlnfn

СРОЧНО. Тувий сбегает из #Джидады, обещает вернуться и править страной.

Танака @Taks1

В ответ @trlnfn

Лол 😂

За Джидаду @proJ4lyf

Уволенный ВП #Джидады угрожает свергнуть Его Превосходительство!

Доктор Знает @drknowPhD

Опозоренный бывший ВП сбегает из страны, борьба за власть окончена. Уже можно сказать, что #ДрДобраяМать готова стать президентом #Джидады.

Джидадская Пантера @Jidadanpanther

В ответ @drknowPhD

Как пали сильные мира сего!

Просто Наблюдатель @timmot

В ответ @drknowPhD

Почему в ЮАР? Почему не в Китай? Или даже не в Афганистан?

Модная Овца Жоу @fszhou

В ответ @drknowPhD

Каддафи-стайл!

Узангензани @uza_ngenza

В ответ @drknowPhD

Ничего тупее не слышал. Самка никогда не будет править Джидадой, читайте #критерииправленияДжидадой!

НиккиДжидаж @nikki_jidaj

В ответ @drknowPhD

Хокойо[30], Чудо, рано радоваться! Его не просто так зовут Крокодилом, тебе должно быть очень-очень страшно 😈

Даже обезьяны падают с деревьев

толукути рассвет

Утро началось, как любое другое утро, и, конечно, было бы любым другим утром, если бы мы не проснулись под сейсмические слухи, что ночью Отца Народа взяли в заложники его же собственные Защитники[31]. Новость была как выстрел в живот, толукути мы были так потрясены, так ошарашены, что сперва и не знали, что делать, что говорить, что думать, за что держаться, что тронуть и где отпустить; да, мы всегда понимали – хотя кое-кто уже и не надеялся до этого дожить, – что однажды и для Старого Коня так и иначе настанет рассвет, но никто не думал, что случится это так, как случилось: толукути мы не ожидали, что он подкрадется у нас за спиной, как вор, нет, только не ночью, пока мы спим, нет, только не чужими руками, нет, только не без свидетелей, из-за чего мы не можем рассказывать как свидетельство из первых уст, как это произошло на самом деле, нет, даже было время, недолгий момент, когда мы решили, что раз все не происходит так, как мы всегда себе воображали, то, может, происходящее и вовсе не правда.

как все должно было произойти

Мы всегда воображали это так: Старого Коня свергнем мы сами, джидадцы, да, толукути мы окружим Дом Власти среди бела дня, скажем в полдень – не слишком рано и не слишком поздно, чтобы никто не отпрашивался из-за неудобного времени. Мы всегда воображали себя неудержимым ураганом, так что вооруженному караулу Защитников останется только побросать оружие и бежать, а многие даже присоединятся к нам, взяв наконец в голову, что мы сражаемся не только за свою свободу, но и за их, ведь и они, в конце концов, такие же голодные, такие же нищие, так же страдают, так же угнетены.

И без Защитников на нашем пути или с Защитниками на нашей стороне мы ворвемся в великий Дом Власти и займем там все место, а те, кто не влезет, будут распевать снаружи революционные песни. Внутри мы застанем Старого Коня, например, за чаем или ранним обедом с дорогими блюдами, о которых уже сами и не мечтаем, потому что стали беднее навозных жуков. А если эта ослица-зудохвостка, Чудо, так называемый доктор, пустит в ход свой непочтительный бескультурный рот, как привыкла, рот такой грязный, что на него даже мухи садиться отказываются, толукути мы не постесняемся выбить из нее дурь так лихо, что она наконец поймет то, чему ее, видимо, не научили мама и бабушка, то есть где ее место в мире. А если придется – хотя нам бы не хотелось, ведь даже палки и камни скажут, что мы, джидадцы, по натуре звери мирные, – если не останется выбора, мы покажем Старому Коню, что к чему, и подпалим все, если надо, разнесем все, если надо, разобьем все, если надо, сожжем все, если надо.

не снялись в собственном фильме

Да, так мы все это воображали и проигрывали эти сцены в головах и сердцах снова и снова, пока даже в глубоком сне не могли повторить то, что скажем ему при последней встрече. Мы даже хранили то, что наденем, наши тела заучили движения, жесты и позы. И потому, когда все произошло не так, как мы воображали, не так, как мы планировали, нас застигло врасплох и разочаровало, что такие сейсмические события, определяющие наши жизни и жизнь Джидады, произошли не просто без нас, а пока мы спали, – толукути в глубине души мы почувствовали себя ограбленными, отсутствующими в собственной истории.

празднуем налево и направо

Но потом посреди разочарования мы вспомнили, как долго ждали рассвета для Старого Коня, как нас подводили все правильные и возможные способы освободиться от его тиранического правления, и, придя в себя, мы быстренько отбросили сожаления, потому что одно, и только одно было истинным и имело значение: толукути Старый Конь наконец пал. И семьи, и друзья сошлись вместе – и праздновали. Заклятые враги соприкасались головами – и праздновали. Полные незнакомцы вставали вместе – и праздновали. Сторонники и Оппозиции, и Партии Власти объединились – и праздновали. Больные поднялись с постелей – и праздновали. Стар и млад стояли плечом к плечу – и праздновали. Животные всех религий объединились – и праздновали. Бедные и богатые преломили хлеб – и праздновали.

Но радость все равно была непростая: толукути мы то ликовали, то вспоминали тернистый путь ужасно долгого правления Старого Коня, бросались на землю, катались в грязи – и рыдали. То плясали, а то вспоминали, до чего дошли за годы – и рыдали. То смеялись, а то вспоминали подстроенные выборы, когда мы мечтали о переменах, молились о переменах, взывали о переменах, голосовали за перемены, а кое-кто и умирал за перемены, – и рыдали. То радовались, а то вспоминали всех, кого забрал режим: замученных, арестованных, изгнанных, исчезнувших, мертвых, мертвых, мертвых, мертвых, – и рыдали.

Затем, словно пробудившись от страшного транса, тянулись друг к другу, искали друг друга на ощупь, находили друг друга, обнимали друг друга, утешали друг друга, утирали друг другу слезы растрепанным флагом Джидады. Не пойми как, но очень-очень быстро мы оставили все: толукути боль, страдания, тоску, несбывшиеся мечты, преданные надежды, растоптанные молитвы, все наши раны, всю нашу убогость – в прошлом, потому что наша долгая ночь кончалась и наступал новый рассвет; нельзя встречать рассвет с печальным, страшным осадком того отвратительного прошлого, нет; рассвет обязательно должен был найти нас на чистейшей странице, готовыми к новому началу, на низком старте, не меньше.

голоса предосторожности: берегись, злые собаки, басопа ло инджа[32]

Но не все в Джидаде праздновали. Появились пессимисты, явно не понимавшие, чего хотят от жизни; толукути всю дорогу, все бесконечные ужасные годы мы стояли с ними вместе, да, бок о бок, как две ноздри, вместе горячо молились об освобождении Джидады от Старого Коня. А теперь, когда наши молитвы услышаны, – и услышаны, когда мы даже не на коленях, – запутавшиеся животные вдруг передумали и заявили, что больше не хотят прогонять Старого Коня! Он должен уйти, но не так, потому что так – неправильно, говорили они; все надо делать как следует, говорили они; а это переворот, и мы не можем с чистой совестью поддержать переворот; или вы забыли, что те самые псы и угнетали нас с первого же дня этого самого режима? А как же десятки тысяч убитых? А как же казненные активисты и Оппозиционеры? А Исчезнувшие, увезенные, замученные – ради того, чтобы Старый Конь и его безобразный режим оставались у власти? А как же экономика, которую они раздавили, неэффективное правление и весь прочий развал? Разве все это случилось не из-за них – и тех самых Защитников, кого вы сейчас славите? Да разве без них Старый Конь пришел бы к власти? И вы правда думаете, что после всего, что случилось, после всех этих лет они однажды проснутся и уберут Старого Коня только ради вас? – спрашивали запутавшиеся животные. Очнитесь, собратья-джидадцы, этим дворнягам на вас плевать; мало того, военная хунта, которую вы беспечно поддерживаете, будет хуже, намного хуже Старого Коня – однажды, и уже скоро, вы еще помянете его добрым словом и прольете по нему слезы, говорили они, эти запутавшиеся бедолаги.

У нас не было времени даже слушать этих мрачных пророков с их неудобными заботами, вопросами и предостережениями. Потому что все просто: разве все эти годы, все эти черные десятилетия мы не терпели поражение за поражением в попытках свергнуть Старого Коня? И разве сама Оппозиция не терпела поражения на подстроенных выборах за подстроенными выборами? А значит, если не Защитники, то кто? И если не в ходе переворота, то как? И если не сейчас, толукути когда?

голоса нездравого смысла: мы никогда не будем готовы

Но еще одна компания зверей даже хуже прежних бросилась на землю и наполнила воздух дурацкими переживаниями, грозя заглушить нашу сладкую песнь радостного ликования. Его нет! Отца Народа свергли! – плакались они. Что теперь с нами будет без него?! Знает ли солнце, как вставать без него?! Будем ли мы прежними без него?! – рыдали они. Потому что, если честно, мы просто не были и не будем готовы к жизни без него. Единственное, к чему мы готовы, – чтобы он правил, пока мы не умрем, и дольше, чтобы наши дети и их дети старели, умирали, а он все правил; они плакались, дураки, рыдали, словно настал конец света, но мы так твердо настроились праздновать и торжествовать, что изо всех сил повысили голоса и затопили их своим шумом, и, сказать по правде, толукути и сами были готовы обойтись с этими жалкими тварями, как Защитники, да, как настоящие дикари, – а то как они смели не только портить нашу радость, но и скорбеть по нашему угнетателю прямо у нас на глазах, безо всякого стыда, и как они смели забыть, что все мы жили в Джидаде и не могли вздохнуть в Джидаде под его тираническим правлением?

толукути кошмар

На второе утро после рассвета мы проснулись в недоумении. Всем нам приснился, всем до одного – каждому джидадцу в одно и то же время, – коллективный сон, и в нем Старый Конь стоял на самой высокой каменной башне среди руин Джидады, нашем почитаемом национальном памятнике, построенном многие тысячи лет назад[33], толукути взирал на нас и на землю с видом совершенно величественным и несвергнутым, неуязвимым, как на пике славы, и медали Власти украшали его могучую грудь, и сам Господь держал над его головой яркий флаг Джидады, и угольно-черное копыто было воздето в его классическом жесте непокорности. И мы наблюдали, как он указует копытом на облачное небо и повелевает своим именем солнцу встать, – и солнце встало и разогнало тучи; и тогда он повелел ему передвинуться, чтобы не слепить ему глаза, – и солнце быстренько нашло другое место; и тогда он поднял пронзительные очи к флагу и завел старый революционный национальный гимн Джидады с «–да» и еще одним «–да» – и мы один другого скорее вытянулись по струнке, и подхватили песню без приказа, и во весь голос спели гимн, как еще не пелся ни один гимн на свете.

Наутро мы проснулись с облегчением оттого, что это лишь сон, но все еще расстроенные, что этот гнусный сон вообще приснился. Он оставил после себя беспокойство и сомнения: а что, если это фейковые новости? А что, если это всего лишь жестокая шутка? С самого начала слухов никто из нас не видел Старого Коня собственными глазами. Где доказательства, что он в заложниках? И где он конкретно? Что с ним происходит? И где ослица? Неужели правда возможно заткнуть ослицу с ее могучим ртом? И самая тревожная мысль: даже если слухи правдивы, что, если Старый Конь вернется? Эта мысль родилась, потому что уже бывали времена, когда по Джидаде проносились вести о его смерти, и мы рыдали – не от печали, а от тайной радости, не из-за злой натуры, а потому, что от него правда не было других способов избавиться, одна только смерть, и никак иначе, – а он нагло переигрывал саму смерть, материализовывался, как вечное проклятие, как волшебник, и говорил: «Я? Умер? Кто навешал вам эту лапшу на уши?» И, сомневаясь, не появится ли он и в этот раз, как уже часто было в прошлом, мы занервничали и потребовали видеть его собственными глазами, чтобы поверить.

власть как роса

И наконец увидев его в самый первый раз после его рассвета – Защитники опубликовали фотографию, – мы поверить не могли, что правда видим то, что видим. Вот он, уже не Его Превосходительство, в отчаянии и изумлении от своего падения, еще старше, чем когда мы видели его в прошлый раз, не так уж и давно, – толукути привидение, толукути жалкий дешевый мобильник на последних двух процентах зарядки, толукути живая версия древних руин Джидады, некогда величественных, но уже лишившихся былой славы. Вот он стоит, словно заключенный – наверняка и есть заключенный, – под охраной Защитников. Правду говорят, что власть как доспехи, и стоит их сорвать, даже самый могущественный зверь покажется лишь пустой жестянкой. Нам понравилось то, что с ним стало: оголенный, свергнутый и бессильный; беспомощный, безрадостный и безобидный.

толукути жалость

Но в то же время, поскольку мы никогда не видели его таким, не мыслили таким, не воображали таким, мелькали мгновения, когда наши сердца смягчались по краям от этой страшной трагедии; да, и впрямь очень хорошо, что для него настал рассвет, это даже благословение – ведь как иначе мы бы от него избавились? Но еще это печально, и, не будь он диктатором, которым сам решил стать, ничего этого бы вовсе не случилось, и, не обходись он с нами, как обходился все эти тяжелые мучительные годы, десятилетия, толукути мы бы не позволили с ним этому случиться: он сам вырыл себе яму, ему теперь в нее и ложиться.

твоей погибелью будет разнузданная жена

Запутавшиеся сторонники Отца Народа, разумеется, горюющие без меры при виде того, во что его превратили, огляделись, чтобы как-то объяснить это безумное время, и поняли, что далеко ходить не надо: вот же и ослица. Сперва мы все ее проглядели, потому что никогда еще не видели такой подавленной, с видом, словно на заклании, словно она тут ни при чем, с наконец-то заткнутым изрыгающим ртом. Во всем виновата она, и только она со своей пастью, говорили они. Это лишний раз подтверждает, что самке и копытом не стоит ступать из дома, особенно из кухни и спальни, говорили они, ведь сами поглядите, что она наделала, до чего довела Отца Народа, до чего довела нас, до чего довела Джидаду, говорили они. Вечное правление – это судьба Его Превосходительства, провозглашенная самим Господом и предписанная звездами, и что наделала эта помоечная ослица, эта зудохвостка, дочь зудохвостки и внучка зудохвосток? Все разбазарила и положила ему конец, а он только смотрел. Без нее его рассвет так бы и не настал, говорили они.

Разгневанные сторонники говорили, что, будь их воля, они бы заставили эту зудохвостую ослицу расплатиться за непростительные грехи. Они бы проволокли ее на спине по каменистым дорогам. Они бы ее колотили, как барабан. Они бы ломали ей суставы палками. Они бы тянули ее за хвост, пока не выдернули бы вместе с зудом. Но, конечно, они не могли, как и мы не могли, подойти к Старому Коню и спросить, что он теперь чувствует; ткнуть его мордой в наши страшные шрамы и напомнить, что он с нами вытворял, и спросить зачем, как не могли бросить к его ногам все ужасы, с которыми он заставил нас жить в эти долгие тяжелые годы, – тирания, разбитые мечты, унижения, боль, нищета, мертвые, много-премного ужасов. Не могли, потому что решать на самом деле было не нам.

последняя минута

Элитный отряд Защитников, захвативший Старого Коня, позже на условиях анонимности расскажет, что застал его на диване в окружении его великолепных портретов времен славы, и что сам он был великолепнее обычного, и что им потребовалась вся сила воли, чтобы не простереться ниц и не петь ему хвалу. Они расскажут, что он пил английский чай, ел сконы и слушал «Голос Джидады», как и каждый вечер в этот час без исключения, потому что жил по графику. Он пребывал в таком состоянии буддистского покоя, что Защитникам не хватило духу ему помешать, – и они со всем уважением подождали на пороге, пока он допьет чай.

Защитники созна́ются, что все время казалось, будто они совершают черный грех, нарушают какое-то табу, и, хоть они готовились загодя, толукути в сам момент сердца у них были не на месте. Лишь страх перед большими начальниками толкал их вперед. Псы без конца извинялись, сгоняя вместе Первую семью и выводя под охраной к генералам, и все это время не могли смотреть в пылающие глаза Отца Народа, грозившие раскромсать их и выпотрошить кишки, печень и сердца. Что даже в плену толукути он выглядел царственно, прирожденным правителем: слишком прекрасным, чтобы запугивать; слишком прекрасным, чтобы низложить; слишком прекрасным, чтобы убить.

Сперва Отец Народа не понял, что происходит, потому что это было слишком немыслимо, и, даже глядя на оружие Защитников, он сказал: «Сегодня опять мой день рождения? Вы пришли с сюрпризом?.. Они пришли с сюрпризом?» Но наконец доктор Добрая Мать, упавшая в обморок во время штурма Дома Власти вооруженными псами, пришедшая в себя и снова упавшая в обморок – отчасти от неподдельного страха за жизнь, отчасти от глубокого горя, ведь она в жизни бы не вообразила, что их с Отцом Народа славе придет конец, да еще и такой, – пришла в себя и растолковала все Старому Коню, который, понятно, находился уже в том возрасте, когда многого не мог понять без толмача.

толукути реальность

Ничего тяжелее доктор Добрая Мать еще не делала, ибо даже при ее докторской степени, даже при прославленных риторских умениях у нее не хватало слов для такого невозможного положения. Когда Отец Народа наконец все понял, он выпрямился на диване, как пронзенный копьем. Схватился за бок, как хватаются за оружие, потому что в этот самый миг вдруг вспомнил, как его дорогой друг, брат и товарищ – правитель Уганды, правивший, как и он, со времен, когда старые деревья еще не были старыми[34], – упоминал, что всегда, куда бы ни шел и что бы ни делал, всегда носит на бедре револьвер, потому что, говорил этот товарищ, брат и пожизненный правитель, на сложной работе правления в окружении псов никогда не знаешь, как и когда настанет твой рассвет, но лично он всегда готов отправить этот рассвет обратно к его чертовой бабушке.

Конечно, Отец Народа никакого оружия не нашел, потому что пистолет не носил, – оберегать и сохранять себя он с самого начала правления целиком поручил Защитникам. И чувствовал себя под их опекой в такой безопасности, что не прислушался к требованиям доктора Доброй Матери и ее Будущего круга создать особую Тайную гвардию, собранную из Защитников родом лишь из его клана, да, толукути элитный отряд псов, чья верность в первую очередь замешана на крови, ведь в Джидаде с «–да» и еще одним «–да» кровь – это все. Или, советовали они, хотя бы гвардию из зомби-гепардов или зомби-львов, ничем не связанных с жизнью, кроме службы ему, чтобы устранить любую вероятность предательства. Отец Народа всякий раз смеялся да пренебрежительно отмахивался копытом от, по его мысли, надуманных и параноических предложений, отвечая: «Это Джидада, псы любят меня и никогда ничего мне не сделают; что там – они за меня умрут». Но представьте себе: толукути вот они, те самые Защитники, и вот они делают то, чего, божился Отец Народа, никогда бы не сделали.

огонь, что сегодня готовит тебе еду и греет тебя, – тот же огонь, что завтра тебя сожжет

– Невозможно, совершенно невозможно, это какое-то прискорбное недоразумение. Мои животные любят меня, нуждаются во мне. Вся Джидада любит меня и нуждается во мне. Меня любит вся Африка. И я знаю, в глубине души меня любит даже королева Англии. И весь мир меня любит. Нет, это не может быть правдой! – негодовал Старый Конь в таком изумлении, что стал заикаться, с такой горечью, что, пусти ему кровь, на вкус она была бы как деготь.

И тут вошли, блистая наградами, генералы в сопровождении небольшого отряда переговорщиков, которым поручалось убедить Старого Коня, что и в самом деле настал его рассвет. Все головы опущены, взоры потуплены, не в силах взглянуть в смертоубийственные очи Отца Народа, – ведь даже в плену его почитали по-прежнему. Один генерал, в низко натянутой фуражке, подтвердил подавленным голосом:

– Да, боюсь, это правда, Ваше Превосходительство, сэр, все действительно так.

Генерал Дар Биби был круглым пухлым псом с робкой мордашкой. Его выбрали говорить, потому что из всех присутствующих псов он обладал, помимо спокойствия, и лучшим знанием английского – разумеется, излюбленного языка гнева Старого Коня.

– Как – так? – гремел Отец Народа; он хотел услышать все из уст самих предателей.

– Так, как есть, Ваше Превосходительство, мой дорогой сэр, – мямлил генерал Дар Биби, пряча глаза.

– Как – так? Что это за хре́ново «так», которое есть, генерал Дар Биби? И с каких пор я тебе «дорогой», я тебе что, самка? И почему ты не посмотришь мне в глаза и не назовешь все своими именами – это сраный переворот вена нджа, мгодойи мсатаньеко![35] – проревел Старый Конь на родном языке генерала.

Все звери вокруг вздрогнули – не из-за гнева Старого Коня, а потому, что за все годы никто не слышал, чтобы он ругался, тем более на языке, на котором, как известно, говорил плоховато.

– Нет, Ваше Превосходительство, сэр! Я знаю, чем это кажется, дорогой сэр, но это совсем не то, чем кажется, ни к чему навешивать ярлыки, сэр, – сказал генерал Дар Биби.

Он все еще прятал глаза, но переглянулся со своим начальником – генералом Иудой Добротой Резой. Его не радовало, что всю грязную работу свалили на него, а генерал, который, учитывая его роль в этом бардаке, и должен бы говорить, отмалчивался в сторонке, как невеста. Более того, генерал Дар Биби, несмотря на свое легендарное спокойствие, все больше нервничал и волновался – и надеялся, что ситуация не выйдет из-под контроля. Планировалось уболтать Его Превосходительство. И что важнее – не сделать ни единого выстрела. А самое важное – выставить все не тем, чем кажется.

– Ну и что вы теперь с нами сделаете, кретины? Думаете, это сойдет вам с… – Доктор Добрая Мать, разгневанная, уязвленная, шокированная, не закончила фразу, потому что все псы до единого развернулись и пронзили ее взглядами. Ослица съежилась под лазерами их глаз – толукути это были единственные ее слова в ту ночь и в следующие три ночи.

– Но объясни, почему ты так со мной поступаешь, Реза? Втягиваешь армию в политику, иве?[36] Ты – из всех животных! Задумал – что? Кровавый переворот, серьезно? Генерал? После всего, что мы прошли, всего, что я для тебя сделал? – рычал Старый Конь, теперь сосредоточив все внимание на бульдоге. Но генерал Иуда Доброта Реза сидел глухой и немой.

– Прошу, сэр, со всем уважением, мы отказываемся называть это переворотом, тем более кровавым, поскольку во всем этом чудесном доме не пролито ни единой капли крови, – отчаянно обвел лапой комнату генерал Дар Биби.

– Какого черта ты несешь, генерал? Сам-то себя слышишь? – громыхал Старый Конь.

– Я только говорю, Ваше Превосходительство, сэр, простую истину: то, что происходит, категорически не является переворотом, – ответил пес.

– Если это не переворот, то что это тогда за херня? – проревел Старый Конь. Он грохнул копытом по столу, и недопитая чашка «Эрл Грея» перевернулась, упала и разбилась.

– Мне очень жаль насчет переворота – в смысле, вашей чашки, сэр. А что касается вашего вопроса, мне кажется, это неприятная ситуация, которую мы обязательно исправим, сэр, – сказал генерал Дар Биби. Было не жарко, но он обливался потом. – И если позволите добавить, Ваше Превосходительство, всего несколько часов назад Центр Власти проголосовал за то, чтобы, эм-м, позволить вам уйти на покой…

– Я и есть сраный Центр Власти, генерал, и не понимаю, что за хрень ты несешь! И ты хоть раз слышал, чтобы я сказал, что устал? Чтоб вы знали, уйти на покой мне велит только назначивший меня Господь Бог, а не вы, презренные вероломные гиеньи дети! И может, вы мните себя умными, но вот вам сюрприз: это Джидада, моя Джидада с «–да» и еще одним «–да»; только дайте срок; думаете, дети народа это потерпят? Думаете, Африка это потерпит? Думаете, мир это потерпит? Я знаю, и вы знаете, и Господь знает, и солнце знает, и земля знает, и воздух знает, и предки знают, что мои животные никогда не потерпят этого неконституционного преступления, этого фарса, этой мерзости. Вы, генерал, явно не понимаете, с чем имеете дело. Вы не знаете, насколько меня обожает Джидада. Вы не знаете моих животных, но сегодня узнаете, только дайте срок, – бушевал Старый Конь.

измена

Но не знал нас и Отец Народа, не знал, что происходившее с ним – лучшее, что происходило с нами. Что вслед за последними выборами, которые он подстроил, и предыдущими, которые он тоже подстроил, и всеми остальными до того, которые он фальсифицировал, – да, после того как он и его режим перекрыли все правильные и возможные средства в нашем распоряжении, чтобы избавиться от него мирным и конституционным путем, – у нас не осталось выбора, кроме как приветствовать его гибель, как бы она ни произошла. Потому что из-за неэффективного руководства животное может измениться. Потому что из-за бездушного правления животное может измениться. Потому что из-за коррупции животное может измениться. Потому что из-за тирании животное может измениться. Потому что из-за подстроенных выборов животное может измениться. Потому что из-за обескровливания демократии животное может измениться. Потому что после резни невинных животное может измениться. Потому что из-за неравенства животное может измениться. Потому что из-за этницизма режима животное может измениться. Потому что, когда бедные беднеют, а богатые – богатеют, животное может измениться. Потому что из-за растоптанных надежд, преданных мечтаний, нарушенного обещания независимости – всего и сразу – терпеливые, преданные животные изменились, и, когда Отец Народа ждал, что мы покажем Защитникам, как любим его и нуждаемся в нем, что мы восстанем ради него, мы высыпали на улицы помогать им закончить начатое, да, толукути забить последний гвоздь в крышку гроба.

начало конца

И в городском центре мы встали на дыбы под огромной вечноцветущей жакарандой: кто-то бушевал, кто-то молился, кто-то ревел, кто-то распевал революционные песни, кто-то распевал церковные гимны, кто-то говорил с иностранными журналистами. Действительно знающие рассказывали, что Парламент в Доме Джидады уже готовит импичмент, поскольку Отец Народа отказывался отречься от власти. Началось редкое единство Партии Власти и ее соперницы – Оппозиции, которая, так и не избавившись от Старого Коня с помощью выборов, желала, как и многие из нас, распрощаться с ним любой ценой.

Если бы он не увидел толпу животных собственными глазами, никогда бы не смирился с тем, что звал ложью: будто бы Джидада – да, та самая его любимая Джидада с «–да» и еще одним «–да», толукути та единственная страна, которую он любил больше всех, – вправду призывает его отстранить. Знающие говорили, он заявил собравшимся переговорщикам, что не только отказывается от унижения в виде отречения – причем по телевидению, на глазах у всех врагов, с оскорбительно идиотской речью, написанной кем-то с говном вместо мозгов, – но и, соответственно, отказывается от бесчестного предложения бросить детей народа в тяжелое время, когда он им, очевидно, нужен. А стоило генералу Дару Биби сказать: «Но дети народа сами хотят, чтобы вы ушли, Ваше Превосходительство, сэр, в этот самый миг они собрались перед Домом Джидады и требуют вашего ухода», – Отец Народа рассмеялся таким смехом, что затрепетали вялые флаги.

– Да вы, видать, из ума выжили, раз думаете, что дети выбросят собственного отца, как использованную туалетную бумагу! Если вы и я прямо сейчас отправимся в Дом Джидады и я увижу то, о чем вы говорите, тогда, пожалуйста, генерал, я отрекусь ко всем хренам; как я уже говорил, вы не знаете моих детей, вы не знаете моих животных!

Толукути они отправились на потрепанной телеге, чтобы не привлекать внимания. Забравшись в самое сердце толчеи, они выскользнули на улицы – Отца Народа переодели, чтобы его никто не узнал. Его чуть не раздавил один уже размер толпы: тела, тела, тела повсюду и тела везде. Если бы не знакомые виды, он вряд ли бы узнал город – ведь то, что здесь творилось, не могло твориться в его Джидаде с «–да» и еще одним «–да»; и он постоял, гадая, правда ли видит то, что видит. Животные с символикой Джидадской партии и животные с символикой Оппозиционной партии маршировали и танцевали вместе, и Отец Народа уставился на это зрелище в шоке, и его охватило головокружение, и его охватила слабость, и его охватило чувство предательства, потому что все эти годы его режим строил Джидаду, где животные противостоящих партий не могут сплотиться во имя единой Джидады. Так думал не он один: над празднующими животными кружила стая стервятников, недоумевая и гадая, где же, черт подери, кровь? И где же, черт подери, трупы? Ведь толукути в знакомой им Джидаде любые собрания против Центра Власти всегда и без исключения кончались падалью, падалью, падалью.

Старый Конь увидел, как свиньи запускают большой желтый шар с надписью: «Джидада больше никогда не будет твоей колонией!» Увидел, как кошка несет плакат: «Долой деспота!» Барана с плакатом: «Старый Конь должен уйти». Осла с плакатом: «Довольно!» Павлина с плакатом: «Пришло время». Овцу с плакатом: «Старый Конь должен сейчас же покинуть Джидаду!» Корову с плакатом: «Свободная Джидада». Еще одну с плакатом: «#ОтставкаКомандования». И еще одну с плакатом: «#НовоеНачало». Увидел утку с плакатом: «Вперед, вперед, наши генералы». Козу с плакатом: «За детей и за наше будущее». Лошадь с плакатом: «Старому Коню пора на покой». Курицу с плакатом: «Псы – голос Джидады». Гуся с плакатом: «Долой коррупцию!» Осла с плакатом: «Дом Джидады, закончи начатое». Козу с плакатом: «Власть не передается половым путем!» Кошку с плакатом: «Старый Конь – дололо-о-о!!!»[37]

Он видел множество плакатов – незаконных плакатов, невероятных плакатов, неблагодарных плакатов, неправильных плакатов, ошибочных плакатов, – и животные с ними плясали, носились, вопили и визжали, призывая к его незаконному свержению. «Долой тирана!» – ревели они. «Прощай, диктатор!» – гремели они. «Долой угнетение!» – визжали они. «Слава новому рассвету!» – завывала толпа, захлестывая улицы и становясь все больше и больше. Животные свистели. Животные играли на вувузелах. Животные пели песни. Животные смеялись. Животные произносили молитвы. Приезжали новые на еле ползущих машинах. На велосипедах. На автобусах. На тележках. Наблюдали с деревьев. И толпы все шли и шли, а он ничегошеньки не понимал.

середина конца и как его сердце разбилось в первый раз

Наконец он воздел голову к небесам – возможно, в поисках знака от Бога, что его помазал, постановил, чтобы он правил, правил и еще раз правил, – но увидел только тусклое солнце. Он мысленно приказал ему почернеть – да, толукути Отец Народа хотел, чтобы солнце погрузило Джидаду в кромешную тьму среди бела дня и разогнало вероломное собрание, а он бы успел разыскать истинных друзей и вместе с ними нашел, как исправить эту невообразимую ошибку, но толукути солнце не дрогнуло, не поддалось, не сделало ничего – впервые за все его богоданное правление солнце наотрез отказалось подчиняться.

И он стоял в еще большем изумлении, трясся, хотя пытался не трястись, чувствовал себя в полном одиночестве среди наэлектризованной толчеи и думал: но что случилось? Да, спрашивал себя: но что случилось, и когда случилось, и в какой именно момент случилось так, что все эти животные, которые когда-то его любили, вдруг перестали его любить, перестали в нем нуждаться? И он задумался, на что готов ради этой любви. Толукути его сердце так заныло, что разбилось, да не раз, а тысячи, тысячи и тысячи раз – из-за всех и каждого зверя на улицах и всюду, где были джидадцы, в этот самый миг его разлюбившие. Это и было его первое горе.

конец-конец

И когда генерал Дар Биби мягко спросил, не хочет ли он пройти дальше по улице к самому Дому Джидады, чтобы увидеть больше, толукути Его Превосходительство просто ошалело покачал седой головой, думая: «Но что же стало с животными, набивавшимися на мои митинги так, что было негде встать, где же они? И где Патриоты Страны, являвшиеся на мои мероприятия в костюмах с моим лицом, где же они? И где самки, которые ели и улюлюкали на всех до единого моих собраниях, которые провожали и встречали меня в аэропорту песнями и плясками, да, те самки, что качали бедрами и трясли задами, пока с них чуть не сыпалась одежда, украшенная моим лицом, где же они? И где молодежь, падавшая в моем присутствии ниц, как перед Богом, где же они, да, где же они – все те животные, что любили меня, нуждались во мне, где же они со своей любовью???»

Толукути он стоял и думал о той любви, когда тощая корова ткнула ему флаг в морду и сказала:

– Я и не думала, что доживу до гибели паршивого тирана, а ты, любовь моя? Теперь я могу умереть лучше – теперь все мы можем умереть лучше, подумать только!

Обезумевшая корова злорадствовала, не зная, к кому обращается, хихикала, обнажая кривые страшные зубы, и заговорщицки его подтолкнула, уходя к компании ревущих свиней. Он провожал ее взглядом с такой горечью, что почувствовал вкус инсектицида «Гаматокс» во рту, и думал: «Где тот Бог, поставивший меня править, править и еще раз править? И где мой Внутренний круг? Центр Власти? И где Избранные? И где мои соседи? И где мои друзья? И где весь мир, когда Джидада разваливается так, как разваливается?»

И отвернулся, и направился туда, откуда пришел, против течения толпы, которая не останавливалась и не расступалась, не пела ему хвалу, не видела его, когда он среди них и с ними. Он пробирался вслепую, с горечью, с тяжестью. Натолкнулся на одинокое животное – овцу – и уже хотел было излить свой гнев на нее, когда увидел себя, то есть свое лицо на ее желтой рубашке, и на ее черной юбке, и на ее красном шарфе, и на ее зеленой шляпе, и на ее белой сумочке. Овца рыдала – слезами не радости, как все остальные вероломные твари, нет, но целыми реками истинного горя, и ее невероятная печаль так поразила Отца Народа, что он прирос к месту.

– Его нет, они свергли Освободителя! Моего президента, и президента моей матери, и президента моей бабушки; кто теперь будет президентом моих детей? И президентом их детей?! И президентом детей их детей?! Что теперь станет со мной, с нами без него?! – блеяла овца, и Отца Народа так тронула ее скорбь, словно он умер настоящей смертью, толукути так тронула, что он потянулся было к сраженному горем животному, но остановился, тут же увидев, как банда мерзких молодых животных сжигает его красивый официальный портрет. Тот занялся и вспыхнул, и Отец Народа мог бы поклясться, что пламя будто пожирало его тело. Наконец, не в силах больше вынести вид этого кощунства, он отправился обратно в Дом Власти – он казался старше, чем когда выходил из него пару часов назад; и когда ему подали письмо об отречении якобы его авторства и попросили подписать, будто оно и есть его авторства, толукути он подписал.

селфи с солдатами

И вот, когда мы стояли перед Домом Власти, прибыли долгожданные новости – и одновременно солнце проделало странный кульбит и чуть пригасло, накрыв небо тенью, – да, толукути новости, что Отец Народа наконец подписал отречение. И когда новости разбежались, как пожар, Джидада с «–да» и еще одним «–да» вспыхнула. И на новоосвобожденных улицах, посреди празднества, появились Защитники в танках, с оружием, и впервые за долгое время мы не бросились при виде тяжеловооруженных псов спасаться бегством – ведь Джидада наконец-таки свободна! И на освобожденных улицах мы забыли свои страхи, свою тяжелую историю борьбы с Защитниками и преломляли с ними хлеб, молились с ними – да, толукути на освобожденных улицах делали селфи с солдатами. Мы скакали до небес и опускались обратно на землю, мы плясали, колотили в грудь, топали вместе с солдатами, и в джунглях рядом с Джидадой нас слышали львы, и слоны, и буйволы, и носороги, и леопарды, и прочие свирепые дикие звери, дрожавшие от сейсмического звука нашего освобождения.

Бог джидады

толукути бог множеств, толукути повелитель настоящих митингов

В то воскресное утро, ровно в семь часов, дух Бога опустился в полную силу на широкий Старый Джидадский выставочный комплекс, куда всего год назад велел пророку доктору О. Г. Моисею перенести Пророческую церковь церквей Христова Воинства. Через несколько часов зал набился под завязку; даже палки и камни сказали бы, что да, в деле сборищ никто и никогда, толукути ни одна партия или политик, толукути ни один Центр Власти, толукути ни один музыкант, толукути ни один праздник, толукути ни одни похороны, толукути ни одни протесты, толукути даже ни один кризис не собирал массы так, как собирает массы сам Бог. Служба началась, как обычно, с пылом. Паства, известная как Воинство, объясняла любопытствующим прохожим, что этот пыложар – в отличие от церквей похуже, ничтожных, где программа начинается со смехотворной энергии дедушек-черепах, только чтобы, если повезет, постепенно всплеснуться в разные моменты, – Пророческая церковь церквей Христова Воинства проходит просто на одной передаче от начала до конца, толукути на верхней передаче, Воинством ласково называемой «огонь-огонь». И это, говорили они, благодаря ошеломительному присутствию Бога, которое чувствуется, стоит ступить копытом, лапой или ногой на священную землю.

– Чувствуешь, Герцогиня, чувствуешь? Особую энергию? Мы, Воинство, зовем ее огонь-огонь. Веришь ли, нет ли, а не почувствовать ее нельзя, сестра! Это сам Бог, он здесь! Кона ндже веле[38], если бы мы сидели впереди, говорю тебе, Герцогиня, ты бы ее ощутила хорошо-хорошо. Если бы мы сидели впереди, мы бы даже с тобой не беседовали, – говорила с нескрываемой радостью, агрессивно подталкивая кошку по соседству, привлекательная овца в большой красной шляпе, скрывавшей половину ее морды.

Эту овцу, которой приходилось кричать, чтобы ее услышали, прозвали Матерь Божья толукути в честь ее перворожденного сына – Богзнает. Она говорила с наглой помпезностью, присущей истинным Воинам, потому что среди прочего пророк доктор О. Г. Моисей никогда не забывал напомнить пастве, что если они не готовы гордиться славой своего Бога, громко и самодовольно похваляться своим мессией, то они явно недостойны опускать свои зады на священную землю.

– Толпа словно только прибывает, дадвету кабаба[39], – ответила Герцогиня Лозикейи, или просто Герцогиня для сокращения.

Кошка обходила вниманием, как ей казалось, полный вздор, чтобы ненароком не задеть чувства своей подруги, но уже достаточно его наслушалась и подозревала, что чаша ее великодушия иссякнет скорее рано, чем поздно. Как и овца, Герцогиня была стара и чрезвычайно элегантна, но то, как она, в отличие от овцы, то и дело вертела головой и глазела, качала той же головой, издавая гортанные звуки, которые легко можно было бы принять за презрительные или неодобрительные, и хлопала по бедрам, выдавало в ней постороннюю и неверующую.

– А я что говорила? Нас тьма! Просто тьма ндже, окок’ти конафа со веле[40], с нами не сравнится ни одна церковь во всей этой Джидаде, даже церковь высокомерного апостола Иезекииля, – кивала овца и лучилась улыбкой с горящими глазами. Они были соседками в тауншипе Лозикейи[41] и знали друг друга вот уже больше пяти десятков лет, став настоящими сестрами.

– Ты так говоришь, можно подумать, рассказываешь о горе настоящих денег на своем счету в банке, – сказала Герцогиня.

Но это только второе, что пришло кошке в голову. Толукути первое, что пришло кошке в голову, было: «Видимо, этот самый огонь-огонь в воздухе, о котором ты болтаешь, заодно делает животных дураками». Но, очевидно, она предпочла снова испить из своей чаши великодушия. Теперь пришла очередь Матери Божьей не обращать внимания. Герцогиня была не только посторонней и неверующей, но и той, кого пророк доктор О. Г. Моисей называл и клеймил в пылких проповедях «жалости достойной языческой безбожной колдуньей», ведь кошка – что выдавали яркие бусы, пылающие у нее на шее и запястьях, – придерживалась местной религии, начала которой могла найти еще у своей прапрабабушки Номкубулване Нкалы, целительницы и медиума. Матерь Божья надеялась – ради покоя, – что сегодня ее многословный пророк не вспомнит одну из своих самых излюбленных тем.

– И ты говоришь, Матерь Божья, что даже в такой толпе сумела разглядеть Симисо? – спросила кошка, толукути вспоминая свой истинный повод прийти в церковь, где в другое время ее бы ни за что не увидели.

– Именно так. Но только потому, что она обходила ряд за рядом в том самом красном платье, как в последний раз, когда мы видели ее в Лозикейи, когда она носила фотографию с собой и Судьбой и спрашивала: «Вы не видели мою дочь?» Нужно было толком с ней поговорить мани[42], Герцогиня. Но я настолько увлеклась проповедью приезжего нигерийского пророка, что вспомнила об этом, уже когда Симисо давно пропала из толпы, – ответила с искренним раскаянием овца.

– Что ж, молоко уже пролито, Матерь Божья, плакать по нему поздно. А этот нигерийский проповедник, о котором ты говоришь, – он приехал из самой Нигерии, только чтобы выступить здесь ндже?

– Пророк, Герцогиня, а не проповедник. Пророк. Тот знаменитый, который на одной свадьбе не только превратил воду в вино, но и хлеб – в торт, когда торты кончились; может, ты помнишь, о нем говорили во всех новостях. Его сопровождал, как бишь его, тот богатый апостол из Малави, который живет в Южной Африке.

– Хм-м-м-м, – произнесла Герцогиня, склонив голову и разглаживая усы.

– Если думаешь, что здесь сейчас толпа, видела бы ты, что творилось тогда. – Матерь Божья светилась от гордости, словно та толпа пришла ради нее одной.

– Лично мне хотелось бы видеть, как белые в Нью-Йорке, в Лондоне, в Париже, в Берлине, собираются толпами такого же размера ради нашей африканской религии и заодно говорят на африканском языке. Вот, Матерь Божья, что мне хотелось бы видеть, только это ндже, не больше.

Матерь Божья не обратила внимания на подругу, но у нее все же промелькнула мысль, от которой она склонилась, залезла под стул, порылась в сумке в поисках флакона с маслом для помазания и промокнула лоб. Толукути мысль, от которой Матерь Божья склонилась, залезла под стул, порылась в сумке в поисках флакона с маслом для помазания и промокнула лоб, была о том, что если верующие в традиционные религии и в самом деле дьяволопоклонники, как говорит пророк, то она ненароком пригласила на священную землю Сатану и слушает сейчас вовсе не свою подругу. А выпрямившись, овца даже как будто заметила темный нимб над головой кошки, которого не замечала раньше, от чего снова склонилась, залезла под стул, вытащила флакон и еще раз промокнула лоб маслом для помазания.

безбожные

– Дадвету кабаба! Уязи[43], я не знала, что имигодойи[44] ходят в церковь. Уж этого я не знала, – сказала Герцогиня.

Казалось, она обращается к спутнице, но толстые колючки в ее голосе и то, как пара сидящих перед подругами псов развернули головы, толукути будто их укололи, выдавало, что они и были ее аудиторией. Если псов и удивило, что ту чушь, за которую глупцов ждали укусы, побои и даже поездки в тюрьму, говорит всего-то старая кошка, то их невыразительные жесткие взгляды и каменные морды ничего не выдали. Они просто смерили ее взорами, не двигая ни глазами, ни головами, а потом так же внезапно, как развернулись к ней, отвернулись обратно.

– Я имею в виду, они так старательно терроризируют, избивают и проливают кровь по улицам всей Джидады, что, можно подумать, поклоняются дьяволу. Ты слышала, Матерь Божья, что они сделали с Сестрами Исчезнувших на Джидадской площади, как чуть не выбили МаМлову глаз дубинками? А теперь – нампа ла[45], вот они, делают вид, будто имеют отношение к Богу, хотя даже имя его написать не умеют. – Герцогиня не скрывала своего возмущения, желания задеть побольнее.

Один пес развернулся со зловещим оскалом и сказал:

– Бог – Он для всех, тетушка. И вы говорите о нашей работе. Она не связана с тем, какие мы есть, и, чтоб вы знали, мы следуем приказам, как и любые работники, – прорычал пес и отвернулся.

А Герцогиня Лозикейи, хоть чуть и не упала в обморок от смрадного собачьего дыхания, открыла рот для ответа – думая начать, конечно же, с того, что она этой уродливой дворняге никакая не тетушка, – но вырвался у нее странный смешок, и Матерь Божья пожалела, что привела свою подругу, – ведь она отлично знала, что за этим необычным смехом следует, да, толукути не меньше чем поток такой многоэтажной ругани, что псам, ее возлюбленным братьям во Христе, придется пересесть. И кошка уже готовилась обрушить этот самый поток, когда – как показалось Матери Божьей, не иначе как благодаря божественному вмешательству, – на сцену на задних ногах поднялся пророк доктор О. Г. Моисей, совершенно изумительный в белом костюме. Толукути он вдруг появился на десятках и десятках огромных экранах, расставленных по большому залу, чтобы его видели и слышали все глаза и уши. Толукути заодно службу стримили в прямом эфире для тех Воинов, кто по той или иной причине не смог присутствовать лично, а также, разумеется, для всех и в Джидаде, и во всем белом свете, кто желал почувствовать на себе прославленный огонь-огонь.

спаситель

И теперь, увидев пророка, Воинство аплодировало без остановки, пока хряк не взмахнул белым платком, обрывая овации.

– Прежде чем начать сегодняшнюю службу, я бы хотел воспользоваться этой благословенной возможностью и поблагодарить моего Бога-Творца, моего Бога-Искупителя, моего Бога-Пастыря за то, что смилостивился к Джидаде в час нужды. Аллилуйя! – пропел хряк страстным благозвучным голосом.

– Аминь!!! – загремело Воинство в оглушительном режиме «огонь-огонь».

– Ибо Господь видел наши долгие страдания, о драгоценное мое Воинство, ибо он понимал, что нам отчаянно нужны перемены, нужен новый путь, и усмотрел правильным дать именно то, что нужно, и именно тогда, когда это нужно и когда мы этого ожидали меньше всего, ибо он Отец, знающий потребности своих детей без постоянных просьб! Да-а-а-а-а, Господь, мой Отец, соответственно прислал Джидаде Спасителя, потому что понимал, что его народ отчаянно нуждается в спасении. Аллилу-у-у-у-у-у-у-у-у-уйя! – воскликнул хряк, да, толукути его «Аллилуйю» подхватили и запели Матерь Божья и вся масса собравшихся, пока не задрожала сама земля.

Тут пророк оглянулся туда, где под белым шатром сидели его жена, его помощники, важные гости, а среди них – Избранные Джидады и новый Центр Власти. И поскольку в Джидаде с «–да» и еще одним «–да» одобрение харизматичного и знаменитого лидера главной евангелической секты значило не меньше, чем одобрение самого Бога, Центр Власти встал на задние ноги, высоко воздев лапы в революционном партийном салюте. По жесту пророка они сели обратно.

– Для меня честь и радость, о драгоценное Воинство, представить вам ниспосланного Богом Спасителя Джидады, чтобы он обратился к вам собственными устами. Прошу, встречайте нашего особого тайного гостя, Его Превосходительство, будущего президента Республики Джидады, Вестника Перемен собственной персоной – товарищ президент Тувий Радость Шаша. Аллилуйя!

толукути ангел перемен, толукути пророк нового устроения

Вдруг нежданно-негаданно, увидев новенького президента вблизи, толукути Воинство как с ума сошло:

– Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви! Туви!

И Туви, обращавшегося к народу в своем новом качестве будущего президента Джидады только во второй раз, невероятно тронул размер толпы, намного превосходивший приветственные аудиенции Партии Власти, когда он только вернулся из изгнания. Он купался, толукути нежился в любви, благоволении, поддержке, громе аплодисментов, пока не испугался, что у него лопнет сердце. Когда он наконец вспомнил поднять копыто в революционном салюте Партии Власти, Воинство притихло.

Позже многие будут говорить, что не узнали обратившийся к ним голос. Что в тот день они услышали новый голос Власти, толукути голос истинного Спасителя Народа.

– Мои дорогие джидадцы. Не желая занимать время вашей службы, я пришел во плоти, чтобы пред очами Господа принести замечательные вести о Новом Устроении, Новой Джидаде[46]. Чтобы присягнуть вам, чтобы сказать, что долгая, долгая, долгая и ужасно темная ночь этой страны в самом деле завершилась и теперь мы восседаем на крыльях нового рассвета. И под сиянием этого нового рассвета наконец-таки начнется долгожданный путь в землю обетованную! Более того, если говорить откровенно, мы уже на него вступили, потому что Джидада Открыта для Бизнеса и происходят грандиозные события! Ура Новой Джидаде!

– Ура!!! – заревела восторженная толпа.

– Ура Партии Власти!

– Ура!!!

– Ура Единству!

– Ура!!!

– Ура Богу!

– Ура!!!

– Долой Дьявола!

– Долой!!!

– Долой Оппозицию!

– Долой!!!

– Мои собратья-джидадцы, в скором времени вы обязательно увидите перемены. Среди них – то, что я сам, Туви, всегда буду обращаться к вам напрямую, через свой рот. То есть вы не увидите, чтобы самка, известная как моя супруга, выходила выступать перед нацией якобы от моего имени, потому что, в отличие от некоторых, кого здесь называть ни к чему, не только я, животное, у кого дома полный порядок, но и моя супруга, моя самка знает свое – определенное Богом – место, и это место явно не на митингах, оскорбляя оскорблениями почетных гостей, а дома и в церкви. Аминь!

– Аминь!!!

– И наконец, я никак не могу уйти, не сказав, что меня спас Бог, чтобы я вернулся, чтобы как спасать нацию, так и служить ей. Аллилуйя!

– Аминь!!!

– Как вы все знаете и все видели, темные силы вовсю старались меня устранить, но им это не удавалось. Раз за разом. И не удавалось только по той одной причине, что меня защищали Защитники самого Бога! Даже когда мне пришлось спасаться бегством в изгнании, как вы все видели, я не боялся, ибо я знал, что нахожусь под Его защитой. Аминь!

– Алиллуйя!

– Итак, мои сограждане. Мне нечего больше прибавить, кроме как: «Хвала Богу!» Не передать словами, как в изгнании, в глуши, мне согрело сердце видеть по телевизору, что в тот великий день перемен вы, джидадцы всех мастей, мирно и с не знающей равных дисциплиной собрались на улицах в рекордном количестве, чтобы сказать «довольно», чтобы сказать, что требуется новый лидер, чтобы сказать, что пришло время Новой Джидады. И позвольте вам заявить: вы говорили вместе с Богом! Ведь глас народа, ваш глас, – глас Бога. Аллилуйя!

– Аминь!!!

– Мои сограждане джидадцы, вы моргнуть не успеете, как Джидада проснется, аки спящий лев, и зарычит, ибо Господь указал явиться Новой Джидаде, ибо мы уже живем в новом рассвете, новом времени, Новом Устроении! И все страны по всему миру услышат нас и затрепещут! И Джидада восстанет, как радуга, и вернет свое величие! И все живое, что ходит по земле – будь то на двух ногах, или на четырех ногах, или на дюжинах ног, или ползает на брюхе, – узрит красоту этой радуги! И эта самая наша Джидада распустится, как цветок, и заполнит мир божественным ароматом! И устремится к невиданным великим высотам! Вновь по этим самым улицам заструятся молоко и мед! Деньги, настоящие джидадские деньги, а не деньги из других стран, будут расти в вашем собственном саду! Никогда, никогда, никогда вы больше ни в чем не будете нуждаться! И из-за ее ценности, этой Джидады, вы и я поприветствуем ее Свободными, Честными и Достоверными Выборами; более того, уже в следующем году мы проведем исторические свободные и честные выборы, чтобы Новая Джидада поистине родилась с красивым родимым пятном справедливости и настоящей свободы! И потому я говорю вам своим ртом: готовьтесь, прошу, готовьтесь к Ханаану, земле обетованной! Благодарю, товарищи, благослови вас Боже и аминь!!! – Спаситель поклонился и покинул подиум, толукути выкатив грудь и размахивая хвостом, с новообретенным авторитетом.

Воинство совсем-совсем обезумело, так близка была Новая Джидада – так ужасно близко, что даже чувствовалось ее дыхание на загривке. Они вопили. Они визжали. Они пели. Они плясали. Они скакали. Они обнимались. Они стукались головами и стукались задами. Они рыдали. Потом в экстазе говорили на неведомых языках и молились так оглушительно, что с ближайших деревьев посыпались листья и фрукты. И Господь присутствовал в обширном Старом Джидадском выставочном комплексе, и Господь был велик в обширном Старом Джидадском выставочном комплексе, и, не считая Герцогини и других пяти-шести неспасенных и, видимо, уже подлежащих спасению душ, Господа ощутил весь обширный Старый Джидадский выставочный комплекс.

ересь

– Матерь Божья, но что это было? Прошу, скажи, что я видела не то, что видела, – сказала Герцогиня.

– Ну ты действительно видела самого́ нового президента, Герцогиня! Я и не подозревала, что он придет. Но счастлива, что сама его увидела и услышала, нгоба[47] ты не знаешь, сколько бессонных ночей я гадала, правда ли Старого Коня больше нет. Сама знаешь – боялась, что есть, как когда о его смерти говорили в прошлом. Но, видимо, его нет-нет-нет. Говорю тебе, я и не думала, что увижу второго президента при жизни, я едва ли…

– Так ты зовешь этого глупца, этого преступника, этого геноцидщика, этого круглого дурака президентом, Матерь Божья?

– Никто не идеален, Герцогиня, а кроме того, кто я такая, чтобы судить, когда нам велит не судить сам Господь? Старому Коню пришло время уйти, и кто бы нас ни повел теперь, хуже уже не будет. Нгоба чего мы еще не видели в этой Джидаде? Ради чего оставлять Старого Коня у власти? Что он такого хорошего сделал, чего я не заметила?

– Матерь Божья, я только говорю, что попрошу еду, только когда ее приготовят. Потому что говорить мы можем, пока у нас рты не переползут на макушку, и у меня для этого нет ни сил, ни желания. Но сейчас я только скажу, что хочу, чтобы ты привела меня сюда снова.

– Быть того не может, Герцогиня?!

– Как не может, если я об этом только что сказала?

– Ну и ну. Хвала Богу, хвала Авен-Езеру! Никогда бы в жизни не подумала, что доживу до дня, когда Святой Дух войдет в саму Герцогиню Лозикейи! Вот так так, Господь велик! – просияла овца.

– А я разве сказала зачем, Матерь Божья? Я разве сказала зачем?

– Хаву[48], Герцогиня?

– Я хочу вернуться сюда через год – к черту, какой там год, всего через пару месяцев. Приведи меня сюда после будущих выборов, которым вы все так радуетесь.

– Но почему после выборов, Герцогиня?

– Потому что хочу посмотреть, будете ли вы еще говорить свои «аминь-аминь-аминь», когда раскроете глаза и поймете, что Господь спас вас из огня да отправил в самое полымя, – с удовольствием произнесла кошка.

Матерь Божья открыла было рот, но услышали они голос пророка.

податель благословений

– Я вновь приветствую и благословляю вас, о Воинство Господа, Правителя всех Правителей, Верховного Лидера, Суверена, Освободителя Освободителей, Отца всех Народов, Защитника всех Защитников, – пропел пророк и объяснил Воинству, что Спаситель Народа и его делегация уже отправились дальше выступать в церквях близко и далеко.

– О драгоценное Воинство. Что мне явил Отец мой Господь!.. Чему повелел случиться в этой Новой Джидаде Нового Устроения – просто грандиозно, если цитировать одного знаменитого вождя, которым я весьма восхищаюсь и который меня вдохновляет. Я могу услышать «грандиозно», о Воинство?!

– Грандиозно!!!

– Скажите «грандиозно» во имя Христа!

– Грандиозно во имя Христа!!!

– Нет, я имел в виду просто «грандиозно»!

– Грандиозно!!!

– Бог. Явил. Мне. Скорую. Грандиозную. Славу. Джидады. Аллилуйя!

– Аминь!!!

– И во имя Бога, моего Отца, я сим предрекаю процветание, о каком молилась Джидада. Я сим предрекаю покой, о каком рыдали наши матери! Я впредь предрекаю свободу, за какую настрадались дети народа! Я сим предрекаю хлеб с небес и реки молока, меда и кока-колы, по каким изголодались наши животы! Я сим предрекаю процветание столь славное, что улицы, дороги и небеса страны наполнятся пам-пам[49] пропавшими эмигрантами, которые наконец-то вернутся домой. Аллилуйя!

– Аминь! Аминь! Аминь! А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аминь!!!

– Ибо это Его слова, не мои, о драгоценное Воинство, звучат в Послании к Филиппийцам, четыре-девятнадцать, – засеките этот стих у себя в сердце, я хочу, чтобы вы помнили его вечно: «Бог мой да восполнит всякую нужду вашу, по богатству Своему в славе, Христом Иисусом». Да, вы сами все слышали, а теперь скажите мне: чью нужду восполнит мой Бог? Какую? Ответьте скорее, о драгоценное Воинство!

– ВСЯКУЮ НУЖДУ НАШУ!!!

– Вот именно. Прямо сейчас, когда вы тут стоите, мой Бог занят тем, что восполняет вашу нужду прямо-таки направо и налево. Аллилуйя!

– МЫ ОБРЕТАЕМ!

– Но! – Поднял теперь копыто хряк и начал мерить сцену шагами, подрагивая от припадка энергии. – Но сперва у Господа сегодня особое послание для самок. Вот именно, мой Отец хочет, чтобы сейчас я обратился только к самкам. Где все самки? – Хряк остановился и, изогнув шею, уставил неподвижный взгляд в толпу.

слово божье самкам

Как и в большинстве церквей Джидады с «–да» и еще одним «–да», толукути самки составляли большую часть паствы, и теперь, услышав, что пророк обращается именно к ним, услышав, что у пророка есть послание для них непосредственно от Отца, Матерь Божья, как и все до единой самки всех возрастов, преисполнилась несказанным экстазом. Толукути они улюлюкали, плакали, смеялись, пели и визжали. Герцогиня, увидев, как теперь ее подруга закинула голову, ее блаженное, как у невесты, выражение, слезы ликования на широких щеках, покрытых шрамами от кремов во имя религии осветления шкуры давно ушедшей юности, покачала головой, пробормотала «дадвету кабаба» и сложила лапы на груди.

– Сегодня Джидада в разгаре сейсмических сдвигов, о драгоценные самки. Аллилуйя! – сказал пророк.

– Аминь!!!

– И этими сдвигами Господь нам показывает, как показал на примере Евы в Эдемском саду, как вновь показал на примере Далилы и волос Самсона, и затем вновь показал на примере жены Лота, и вновь показал на примере козней Аэндорской волшебницы, как вновь показал на примере порочной царицы Иезавели, как решил вновь показать нам здесь, в нашей собственной Джидаде с «–да» и еще одним «–да», пагубность, коварство, опасность безумной безбожной самки, предоставленной самой себе. Аминь! – пропел пророк.

– Аллилуйя!!! – взревело Воинство, толукути «аллилуйя» с перевесом баритонов, басов и теноров, поскольку самки уже затихли так, будто их самих обратили в несчастные соляные столпы.

– Да, и, если по какой-то причине вы не понимаете, если почему-то не можете истолковать Божьи откровения, обратитесь к своему соседу и спросите: «Ответь мне, о драгоценный Воин, где сегодня Отец Народа? И почему он больше не сидит там, где ему велел сидеть Господь?!» – Пророк метался по сцене, расстегивая пиджак. Заревели под овации баритоны, басы и теноры.

– Да-а-а-а-а-а-а-а! Самка, не знавшая своего места; самка, не знавшая рамок; самка, не знавшая сдержанности, скромности и стыда; необузданная самка; самка, не понимавшая, почему Бог создал сперва самца и почему она создана последней, да не просто создана последней, а создана лишь из ребра, а не важной части тела; самка, не внявшая слову Божьему, когда Он собственными устами велел самкам не править. Эта самка, бредрен[50], – одна-единственная причина, почему Отец Народа – благослови Господь его сердце, которое, как знают знающие, пеклось о нас, пока в его жизнь не явилась ангелом тьмы самка, чтобы погасить свет его славы и сбить его со стези к судьбе, – да-а-а-а-а-а-а, этот вид, эта разновидность, эта порода самки и есть одна-единственная причина, почему Отца Народа больше нет в Центре Власти, как предназначал Господь. Аллилуйя!

Двое псов перед подругами развернулись, как по команде, толукути вывалив длинные языки. Они пронзили Герцогиню Лозикейи жесткими взглядами, ясно говорившими: «Имеющий уши да услышит». И, донеся мысль без единого слова, ловко развернулись обратно. Теперь самцы встали на дыбы, и колотили в грудь, и ревели, и басили, и гремели, и встаптывали землю в грязь. А снова сев, когда их утихомирил пророк, сели они уже с видом надменных жирафьих цариц, толукути с самыми прямыми спинами, широко расставленными ногами, головами, вознесенными к небесам Бога, уверенные, что не запятнаны безграничным позором Евы и ее ничтожного рода.

– Дадвету кабаба! Матерь Божья, скажи, что этот блали[51] хряк не стоит под жарким солнцем и не говорит, будто джидадский переворот случился из-за несчастного дитяти Чудо! Неужто он не знает, что диктатуры, как пожирающее само себя чудовище, всегда кончаются переворотами? – воскликнула в изумлении Герцогиня.

При этих словах загривки псов тут же ощетинились, но теперь они не развернулись. Не отреагировала и Матерь Божья – с тем же успехом Герцогиня могла обращаться к камню, ведь ее подруга пока барахталась в глубокой реке стыда за грехи ее библейских матерей и сестер. Куда кошка ни повернись, куда ни упади ее взгляд, все самки так же повесили головы, да, толукути укрощенные, маленькие, съеженные, жалкие изюминки на солнце в сравнении с самцами, едва не взлетевшими со своих мест.

– Слушайте меня! Аллилуйя! – воскликнул пророк.

– Аминь!!!

– Вы можете подумать, будто нарушение заветов Божьих касается только первой самки, но позвольте вам сказать: нет, вовсе нет, одна бедовая самка по натуре своей тащит за собой целое осиное гнездо таких же, видны они невооруженному глазу или нет. Аллилуйя!

– Аминь!!!

– И по той же причине, когда у одной самки, к примеру, начинается течка, она возбудит других самок последовать ее примеру: оглянуться не успеешь, как их уже целая нечестивая орда, везде и всюду, когда уже не разберешь, что есть что, какая из них какая и что они будут делать вместе или по отдельности. Аминь!

– Аминь!!!

– Да-а-а-а-а-а-а, запомните, а если не можете, то не волнуйтесь: Бог любит вас, потому что послал сюда меня, как однажды послал спасти мир моего брата Иисуса. Так же точно Отец послал меня нести крест напоминания: как я уже говорил, вы наверняка помните, как отряд голых самок ворвался на сцену прямо во время последней речи Отца Народа. Я это видел. Вы это видели. Господь это видел. Птицы это видели. Палки и камни это видели. Или я лгу?!

– Нет, ты не лжешь!!!

– Голые самки, голые, как язык. Голые самки – прямо посреди важного события! Голые самки в присутствии детей! Голые самки прямо перед стариками! Голые самки во время государственного мероприятия с почетными иностранными гостями! Голые самки – перед тысячами глаз! Если и было что богопротивное в этой Джидаде с «–да» и еще одним «–да», то вот это – богопротивно. Если вы когда-либо задумывались, что значит «богопротивное», о драгоценное Воинство, задумываться больше ни к чему – вы это видели, – сказал пророк вдруг едва ли не надломившимся голосом.

Хряк воззрел на массы и на морде его проступила такая печаль, что затих весь зал. Те, кто там был, говорили, что никогда еще Пророческая церковь церквей Христова Воинства, да и любое собрание в Джидаде с «–да» и еще одним «–да» не слышали и не услышат такой тишины. Толукути это была тишина как перед чудом, тишина как после смерти. И стоило Воинству о ней задуматься, как они увидели, что взгляд их пророка смягчился. Затем увидели, как его глаза налились слезами. А затем, не успели спросить себя, правда ли видят то, что видят, толукути увидели, как их возлюбленный пророк разразился слезами.

И пророк доктор О. Г. Моисей возрыдал, как возрыдал Иисус, да, толукути пророк возрыдал по заблудшим голым самкам Джидады с «–да» и еще одним «–да», избравшими, судя по всему, порочную стезю безбожия. И, впервые в жизни увидев слезы пророка, самки из Воинства, вдруг не зная, куда прятать глаза, переминались так, словно стояли на украденных ногах, чьи владельцы только что пришли. А затем, словно подготовленный хор, все до единой застенали.

Они не были Сестрами Исчезнувших, нет, они не были виноваты, нет, толукути сами они не участвовали и не помыслили бы участвовать в этаком предприятии, да и в любом политическом событии, как и учил пророк, и все же они почему-то почувствовали соучастие, связь с заблудшими безбожными Сестрами Исчезнувших, как знали о своей связи с грешными библейскими матерями и сестрами. И как только что их наполнял экстаз, как они ощущали себя невесомыми от фимиама, теперь почувствовали себя горами – под невыносимой тяжестью.

– Что этому блали дураку нужно, так это Сестры Исчезнувших на сцене. И чтобы они заодно оттаскали его за его крошечные яйца, – кипела Герцогиня.

– Что? Что ты сказала, Герцогиня? Ты сказала – кто? И что сделать с ним за что? – бросила Матерь Божья с горящими глазами.

– Ты все слышала: я сказала – блали дурак, Матерь Божья, вот что я сказала. Этот свинтус – настоящий блали дурак. – Кошка показала на экран головой.

– Герцогиня, ты здесь потому, что надеешься найти свою подругу Симисо. Поэтому, и только поэтому ты здесь, Номадлози.

– Слушай, Тереза, если есть что сказать, так, может, и скажешь открыто, как задница бабуина? У меня нет времени толковать пророчества.

– Я говорю, ты здесь не для того, чтобы унижать меня, Герцогиня, нет, никак нет, хайи[52], не позволю! Не смей меня унижать.

– Дадвету кабаба! Когда и в чем я тебя унизила, Мать Богзнает? Я тебя спрашиваю: когда именно я тебя унизила?

– Ты здесь оскорбляешь моего пророка, Герцогиня, ты здесь оскорбляешь моего пророка. Как же это не унижение?!

– Дадвету кабаба, он и есть дурак, и даже немаленький, и если тебе как самке не обидно слышать то, что несет этот свинтус, то по тебе и в самом деле плачет спасение. А во-вторых, оквесибили[53], если бы я здесь и сейчас хотела кого-нибудь оскорбить, эта служба закончилась бы быстрее, чем Бог отвечает на молитву папы римского. И мне это тебе говорить не надо, Матерь Божья, потому как ты и сама знаешь!

– Просто прекрати, Герцогиня, прошу, просто прекрати, – сказала Матерь Божья, глядя на кошку так, словно того гляди отгрызет ей нос.

– Что прекратить, Матерь Божья? Разве я не сидела тихо ндже, пока ты меня не завела? И теперь говоришь прекратить?

– Если не прекратишь, Герцогиня, я уйду и сяду в другом месте. И прямо сейчас, не завтра, а прямо сейчас! – Матерь Божья обжигала взглядом подругу. В третий раз она полезла под стул, в третий раз порылась в сумке в поисках флакона масла для помазания и в третий раз промокнула лоб. Когда овца подняла голову, Герцогиня уже пробиралась через ряды Воинства, бормоча, что у нее есть занятия поинтересней, чем рассиживать под солнцем и выслушивать оскорбления от фанатика, который ничего не знает о Боге.

Новое устроение

говорит волшебство

Посети вы Джидаду после инаугурации Тувия Радости Шаши в качестве временного президента, первым делом заметили бы, что воздух всюду гудит от фразы, звучавшей в домах и на улицах, на работе, в машинах и такси, в городах, городских центрах и деревнях, в школах, барах, магазинах и моллах, в интернет-кафе, ресторанах, церквях и борделях, на похоронах, в правительственных зданиях, на футбольных матчах, в салонах красоты и почти во всех вообразимых местах, – от фразы в устах стара и млада, богатых и бедных, тех, кто ее понимал, и тех, кто не понимал, верующих во фразу и ее критиков: именно так, толукути фраза «Н-О-В-О-Е У-С-Т-Р-О-Е-Н-И-Е» разнеслась всюду, как вирус.

И всякий раз, как Тувий слышал слова, придуманные его блестящей командой для новой главы в истории Новой Джидады, он чувствовал себя больше, чем долг Джидады перед МВФ. Благодаря им он понял: правду говорят знающие о словах – они имеют значение; с правильными словами можно даже пирог из грязи продать, усадить взрослых мыслящих животных с вилками за стол и заставить его съесть без всякого применения силы, именно так, толукути слова не только имеют значение, слова – это сила. Слова – это мути. Слова – это оружие. Слова – это волшебство. Слова – это церковь. Слова – это богатство. Слова – это жизнь.

И так вдохновился Тувий этим осознанием, что дал своему попугаю второе имя – Новое Устроение; толукути он купил птаху как раз для того, чтобы тот чирикал хвалу и заслуженно восславлял Спасителя в небесах страны. Затем Тувий нанял в Джидадском университете лектора, знающего английский, чтобы он научил Новое Устроение говорить «Новое Устроение». И Новое Устроение не только овладело фразой, но и научилось петь ее с безупречным американским акцентом, посрамлявшим британский акцент Отца Народа. И Новое Устроение так любил этим похвастаться, что вскоре и другие попугаи усвоили новую странную песню, теперь словно вечно звучавшую в воздухе Джидады. Птицы решили, что это очередная популярная мода и от нее не стоит отставать; и вот уже вороны каркали: «Новое Устроение»; совы ухали: «Новое Устроение»; воробьи чирикали: «Новое Устроение»; канарейки пели: «Новое Устроение»; горлицы ворковали: «Новое Устроение»; птицы-носороги и прочие голосили: «Новое Устроение»; а затем и цикады гудели: «Новое Устроение»; пчелы жужжали: «Новое Устроение»; сверчки, кузнечики и прочие насекомые стрекотали: «Новое Устроение»; так что джидадские кусты, деревья, воздух, небеса и даже джунгли за пределами Джидады твердили: «Новое Устроение – Новое Устроение – Новое Устроение»; да, толукути – Новое Устроение везде и Новое Устроение всегда.

празднество

– Тост, Ваше Превосходительство! – Эти слова свежеиспеченного генерала Виктора Зузе, поджарого пса злобного вида со стальной челюстью, прозвучали так, словно он рявкнул злобный приказ. Весь зал, включая самого Его Превосходительство, мигом примолк. Но не успел генерал произнести тост, как Джеймисон, младший из близнецов Спасителя, завыл от смеха.

– Серьезно, баба, со всем уважением, но каждый раз, когда животные говорят «Ваше Превосходительство», я так и жду, что материализуется Старый Конь и скажет: «Это невозможно, совершенно невозможно, это все прискорбное недоразумение. Мои животные любят меня и нуждаются во мне!» – сказал Джеймисон.

Его выступление заслужило пару осторожных смешков.

– Ха! И заодно ослица, которая скажет… – Тут к близнецу на задних ногах выскочил Джеймс. Одинаковые жеребцы, вылитая копия отца, гарцевали, помахивая хвостами, и вопили в блестящем подражании знаменитому слогану доктора Доброй Матери: «Это не скотный двор, а Джидада с „–да“ и еще одним „–да“! И если у тебя есть уши, ты внемлешь моему совету, ведь сейчас ты, по сути, глотаешь большие камни, и очень скоро будет видно, какая широкая нужна задница, чтобы эти камни вышли!» Повисла неловкая пауза, но она продержалась всего несколько секунд, как весь зал взорвался от бешеного хохота.

– Жаль, что ослица ничего сказать не может, раз теперь она у нас специалистка по высиранию камней, – сказал вице-президент генерал Иуда Доброта Реза, вызвав новый взрыв хохота.

– Я по ней даже скучаю. Ну очевидно, лишь бы не в Центре Власти, но ослица и правда смешила всю Джидаду – прирожденная комедиантка, – сказал Джеймисон, возвращаясь на место.

– Теперь об ослице услышишь, только когда животные спрашивают, где она. Я удивлюсь, если в ближайшее время мы услышим от этой зудохвостки хоть пкле, – сказал вице-президент генерал Иуда Доброта Реза.

И это, если верить действительно знающим, было недалеко от истины. После зрелищного свержения некогда громкоголосая самка Джидады вдруг в одночасье стала самой тихой самкой Джидады, так что жестокие комики скоро изменили ее некогда любимое прозвище Добрая Мать на Тихая Мать. Вдобавок бывшую первую самку вместе с Отцом Народа было не видно в Джидаде; с тем же успехом они могли бы жить в другой стране. Вот только они не жили в другой стране – но их существование, если верить действительно знающим, напоминало плен: они находились под вооруженной охраной – причем не для их защиты, – а за их действиями строго следили.

– Думаю, в свое время она вернется. Не верю, чтобы такая изрыгательница, как бывшая первая самка, просто онемела или пропала. К тому же я ее знаю, – сказал Джеймс.

– Что ж, можешь в это верить, сынок. Ослица знает, что сейчас за время и что, если она начнет вести себя, как мартышка, мы лишим ее всех денег до гроша, всех дизайнерских платьев до последнего и всего, что она нажила в Центре Власти, превратим в жалкую попрошайку, кем она и была до брака с Отцом Народа. Поверь, она не дура, – сказал министр насилия.

– И на этой ноте позвольте возвысить свой скромный голос во славу Спасителя Народа, товарищи, – сказал генерал Виктор Зузе, все это время не опускавший стакан, и снова приковал к себе внимание. – За Его Превосходительство. За то, что он, по сути, спас джидадскую Революцию от захвата, за то, что избавил нашу дорогую любимую страну от страшной пасти невообразимого рока, – поразительный подвиг, который обязательно войдет в наши учебники истории, а также в «Ютьюб», «Фейсбук» и «Твиттер» наравне с божественным вмешательством. От лица всех собравшихся и всей благодарной нации, празднующей по сей день, я выражаю нашу общую и глубочайшую благодарность, товарищ Превосходительство. Да вернете вы Джидаде величие снова и снова, да возглавите нас с терпением и страстью крокодила, и да продлится ваше правление дольше, чем правление Бога! – Тут генерал захлебнулся от нахлынувших чувств.

Улыбающийся Спаситель, тронутый до глубины души и сияющий от удовольствия, вскочил на ноги первым. Он подхватил генерала, вознес высоко в воздух, поставил и игриво куснул за ушко. Зазвенели под бесконечные овации бокалы, снова товарищи принялись по очереди поздравлять Спасителя. Среди собравшихся были новоназначенные Внутреннего круга и Избранные Центра Власти – толукути гости, оставшиеся на ужине, который закатил никто иной, как новый вице-президент и бывший генерал Джидады, Иуда Доброта Реза. Присутствовали генералы с той ночной роковой встречи защитников джидадской Революции всего несколько недель назад – теперь уже знаменитости, променявшие формы на пиджаки после недавних назначений на посты министров и послов. Были здесь и их заместители, отобранные Спасителем самолично, и, наконец, старый Верховный судья Джидады, достопочтенный Киякия Плененный Маникиники, проводивший инаугурацию Тувия в качестве временного президента, и его коллега судья Честь Коро – единственная самка в зале, вскоре объявленная лучшим поваром прославленной Избирательной кухни Джидады, отвечающей за выборы. Пришли и некоторые новые министры, а также пара китайских бизнес-самцов и самый знаменитый пророк Джидады – пророк доктор О. Г. Моисей.

толукути китайский шведский стол

– Особый тост, Ваше Превосходительство! – сказал товарищ Крис Ли, подняв бокал. И, обернувшись к залу, харизматичный китайский бизнес-самец обратился ко всем, размеренно растягивая слова: – Товарищи, прошу, встаньте со мной, когда я произношу тост в честь Его Превосходительства, нового президента Джидады!

Весь зал встал.

– Господин товарищ президент, я благодарю вас за доброту, что вы и Партия Власти всегда проявляли к нам и нашим братьям в нашей замечательной динамичной дружбе. Иначе бы нас в вашей стране не было. Особенно мы почувствовали вашу дружбу в разрешении приходить, когда захочется, и добывать любые ресурсы, какие захочется, – мне это очень напоминает китайский шведский стол. Как любят говорить мои коллеги, в Джидаде с «–да» и еще одним «–да» всегда Рождество, а мы любим Рождество, особенно раз Джидада – очень-очень богатая страна, где ресурсы только добывай и добывай! Это значит, что вы, господин товарищ президент, и Партия Власти среди множества стран в Африке, где мы ведем бизнес, – а мы побывали на всем этом великом, большом и богатом континенте – самые чрезвычайно и глубоко великодушные и очень гостеприимные: встречаете не просто с открытыми руками, но и с открытыми ногами, сердцами и всем подряд; и нам нравится ваша открытость, потому что для нас это ситуация двойного выигрыша: мы выигрываем – и мы еще раз выигрываем. Мы рады нашему партнерству и союзу и ждем, что при нынешней администрации он укрепится еще больше, – и при этом мы не вмешиваемся в Джидаду, не диктуем вам политику, в отличие от Запада: мы почтительные друзья и не лезем в ваши дела, потому что наше дело – лезть в ваши недра! И потому, господин товарищ президент, я поднимаю бокал за продолжение дружбы, за много новых Рождеств и за Джидаду с «–да» и еще одним «–да»!

Вторую половину тоста товарищ Крис Ли произнес на джидадском языке власти – да, толукути на идеальном языке шона. Он все равно что совершил чудо – зал взорвался бурными аплодисментами. Толукути взбудораженные товарищи теснились вокруг него и расхваливали на все лады, и прекратилось это помешательство, только когда Дик Мампара, министр дезинформации, сам поднял бокал, но, не сумев привлечь внимание коллег, постучал по столу пустой бутылкой «Джеймисона» – толукути любимым виски Спасителя, в честь которого он и назвал своих сыновей.

– Уверен, сейчас эти клоуны не смогут открыть в Китае и бизнес по сбору мусора, – сказал обычно добродушный павлин, дрожа от презрения.

Несколько лет назад, до того, как он вступил в Партию Власти и пробрался в Центр, китайская горнодобывающая компания бесцеремонно выселила жителей из деревни его бабушки – без извещения, без переговоров, без компенсации. Поссорившись с управляющим стройки, Мампара был вынужден спасаться бегством – управляющий оскорбил его на китайском и чуть не застрелил. Позже Защитники нашли Мампару и избили так, что он не мог подняться с постели две недели. Толукути бабушка скоро умерла – от потрясения и разбитого сердца. Такое Дик Мампара не был готов ни забыть, ни простить, даже если Центр Власти сдружился – чересчур, на взгляд министра, – с китайцами, чья деятельность на Африканском континенте больше, как ему казалась, подобала колонизаторам, чем так называемым друзьям.

– Товарищи, чтобы не забывать, ради чего мы здесь собрались, то есть ради Спасителя и только его одного, я хочу произнести тост, – сказал павлин.

Упоминание о Спасителе вернуло товарищей в чувства и на места.

– Ваше Превосходительство, я, как и многие молодые товарищи, имел честь видеть, как вожди ведут народы, но видеть, как Ваше Превосходительство спасает народ и служит ему в свете последних событий, – опыт незабываемый. И за это я от всей души благодарю вас, Ваше Превосходительство. За пример. За руководство. За вдохновение, – сказал с драматическим поклоном павлин.

– Если думаешь, это незабываемый опыт, ты просто не был в 1983-м! Был бы ты в 1983-м, увидел бы Спасителя на пике формы: вот тогда он спасал и служил, как ни один патриот! – сказал вице-президент с искрами возбуждения в глазах.

гукурахунди: зов службы

– Тысяча восемьсот девяносто третий, сэр? Разве это не время…

– Гукурахунди! Названного в честь раннего дождя, что смывает сор перед весенними ливнями! Без него эта Джидада, как мы ее знаем, однопартийная Джидада с великой Партией Власти, наша собственная Джидада не существовала бы! – сказал Элегия Мудиди, министр пропаганды, повернувшись к Спасителю с нескрываемым обожанием.

Мампара зыркнул на кота, а тот, заметив убийственный взгляд павлина, замурчал и быстренько отвернулся. Эти двое, приблизительно одного возраста и достижений, попали в Центр Власти с началом Нового Устроения и потому, понятно, старались отличиться и подольститься к старшему руководству. Но знающие говорили, что на самом деле их вражда не касалась Центра, не касалась Партии Власти: толукути оба благодаря завирусившемуся твиту журналиста-расследователя узнали, что их интересует одна и та же самка, модель и бывшая «Мисс Джидада», – притом что оба они, конечно, женаты.

– Да, но вы, молодежь, ничего не видели! Может, просветите их и наших иностранных товарищей, начальник, чтобы они услышали историю из уст самого Крокодила? – попросил вице-президент.

Все улыбались Спасителю, просиявшему от их внимания. Зал заволокла новая пауза – толукути такая, что предшествует весомым словам власти предержащего.

– Что ж, видите ли, порой животное слышит зов. Это знает каждый, кто не понаслышке знаком со службой и спасением, – начал Тувий с широкой улыбкой.

Даже палки и камни вам бы сказали, что Тувий Радость Шаша всю свою карьеру провел в тени Старого Коня – по большей части слышимый, но невидимый. Толукути настал новый порядок; порядок, когда животные слушали каждое его слово, когда каждая фраза из их уст сопровождалась «Превосходительством», «Вашим Превосходительством», «начальником», «Спасителем», «Спасителем Народа», казался странным и приятным. Он развалился в кресле и поправил шарф с таким вниманием, что на миг все глаза в зале сосредоточились на нем, словно он-то сейчас и прочистит горло, чтобы обратиться к ним.

шарф народа

Дебют знаменитого шарфа в полоску, цветов флага Джидады и потому получившего название Шарф Народа, состоялся несколько недель назад и покорил всю Джидаду. Всей стране будто больше не о чем было говорить – ни в жизни, ни в интернете. Что означает шарф? Почему Спаситель его носит, почему именно сейчас, а не раньше? Что пытается этим сказать? Почему никогда его не снимает, даже в жару? Толукути никто не ведал.

– Этот шарф, начальник, дарует защиту, но при этом его можно носить всегда и не привлекать внимания, ведь открытый талисман куда сильнее. А кроме защиты, шарф может чувствовать. Если возникнет дурная энергия, он ее заметит. Если возникнет опасность, он узнает. Если все хорошо, о том он и скажет. Просто слушайте его, начальник, и все поймете, и с каждым днем будете лучше расшифровывать его послания – но, конечно, и это далеко не все, что может шарф, – говорил Джолиджо, когда подносил Спасителю талисман.

Туви, вовсю готовившийся к своей первой международной поездке в качестве действующего президента Джидады, вернулся домой после долгого дня экстренных встреч и встретил колдуна, сидевшего, как обычно, в тяжелом облаке дыма с трубкой, свисающей из уголка рта.

– Хочешь сказать, такое может какая-то шерстяная тряпка, товарищ Джолиджо? – спросил Туви, с недоверием разглядывая шарф.

Тот закивал.

– Все, что я описал в двух словах, начальник. И второе: носить этот шарф – еще и большая ответственность. Его не может коснуться ни одно животное, кроме вас, – и в том числе ваша жена, любовницы и самки в целом, – иначе мути лишится силы, а это, как, уверен, вы уже знаете по себе, неприятно. И самое главное: ни за что – и я подчеркиваю, ни при каких обстоятельствах, начальник, – не ступайте без шарфа за порог. Это нельзя недооценивать. И точно так же без него нельзя спать. Считайте его частью вашей шкуры, доспехами, которые нужно носить всегда. И сколько он будет с вами, ничего, повторяю, ничего с вами не случится[54].

гукурахунди: совершенно определенно, ни в коем случае не момент безумия

Теперь Тувий разгладил шарф, потянулся за стаканом виски и осушил его. Слуга тут же налил еще.

– Жаль, что сегодня некоторые звери, включая тех, кто должен понимать, сводят это важное и определяющее время к бессмысленной оргии насилия, всего лишь «моменту безумия», как его называли даже некоторые, о ком мы не скажем, но вы их знаете[55]. Будто мы были не в себе, будто мы не знали, что творим! Я вам прямо скажу: нет ничего дальше от истины, а истина в том, что мы собрались, мы размышляли, мы просчитывали, мы планировали, мы организовывали, и мы тщательно провели кампанию с четкими целями и задачами. Я хочу сказать, будь это и впрямь моментом безумия, тратили бы мы на него столько времени – начали в 83-м, потом 84-й, потом 85-й, потом 86-й, потом 87-й? Нет, товарищи, ни один момент не длится так долго! – сказал Спаситель.

– За это время успевает родиться детеныш, и даже начать бегать да говорить! – сказал алкоголь в Джеймисоне.

Тувий проигнорировал их обоих и продолжил.

– Это было вскоре после Независимости. В обычной стране праздновали бы поражение колонизатора и рождение Новой Джидады, но нет. Что сделали мы? Мы лишь перешли от одной борьбы к другой! Потому что, видите ли, одна партия причиняла неприятности – не буду удостаивать ее названием, – сказал Спаситель.

– И правильно сделаете, товарищ Превосходительство. Сам я их звал Диссидентской партией ничтожеств! А «причиняла неприятности» – это еще мягко сказано, это в Его Превосходительстве говорит доброта! Но я прошу рассказать все как было, Ваше Превосходительство, чтобы потом молодежь не говорила, будто ей не объясняли! – подбодрил министр насилия.

– Ну хорошо, товарищ. Итак, Диссидентская партия ничтожеств, к тому же состоявшая в основном, как вам известно, из ндебеле – потомков, как вам известно, жестокого, кровожадного, преступного царька, когда-то сидевшего у окровавленных ног знаменитого полководца и кровожадного тирана Шаки Зулу, которые вторглись и, по сути, колонизировали нас еще до белых колонистов, проливали кровь наших предков, отнимали земли и самок, – да, их потомки теперь планировали беспредел и восстание, прямо как их дикие предки! Желали осуществить переворот! Конечно, во время Освободительной войны мы из необходимости объединились с ними против общего белого врага, приняв за своих товарищей. Но уже тогда они мешали нам на каждом шагу, сеяли раздор, разлад и разобщение на фронте, пока самые проницательные из нас не поняли, что мы ведем войну внутри войны! – сказал Его Превосходительство, возбужденно хлеща хвостом и уже повысив голос до типичного оживленного тембра. Если он и опасался задеть присутствовавших очень немногих товарищей из ндебеле, он этого не показал, и если он задел присутствовавших очень немногих товарищей из ндебеле, то и они этого не показали.

– И Диссиденты объявили войну в полную силу, когда после обретения Независимости им хватило наглости напасть на Джидадскую армию, затеять два тяжелейших боя! Но, конечно, мы уже были готовы, верно я говорю, Ваше Превосходительство?! – вклинился министр всего. Лютый и жестокий пес был в кампании Гукурахунди помощником командира особого отряда.

– Тебе ли этого не знать, товарищ. Ты был на передовой, в гуще событий! – сказал Его Превосходительство, глядя на товарища с восхищением.

– В гуще? Я вам прямо скажу: мы плавали в крови, грязи и трупах! Так точно, по-настоящему Защищали Революцию! – просиял улыбкой пес.

– И вы ее Защитили. Но вернемся к истории. Вскоре после обретения Независимости мы узнали – разумеется, без удивления, – что коварные Диссиденты не разоружились после войны и даже спрятали свое оружие. И вот самое смешное. Когда наши Защитники отправились в их деревни искать бунтующих бывших бойцов – а сначала только их мы и считали Диссидентами, – там отказались помогать! Сначала мы думали, что имеем дело только с бунтующими бывшими бойцами, но, к своему ужасу, обнаружили, что нет, никак нет, мы ошибались; Диссиденты, которых мы искали, на самом деле не только в армии, а все племя сразу! И естественно, вся партия, раз так вышло, что племя было партией, а партия – племенем! И когда я говорю «все племя», я имею в виду, что диссидентские склонности имелись даже у самок, даже у младенцев, даже у стариков! На этих основных фактах мы и построили свою стратегию – настоящую, скрупулезную, просчитанную стратегию, а совершенно определенно не какой-то там жалкий «момент» безумия! – сказал Его Превосходительство, глядя на министра порядка – министра обороны и звездного игрока в ходе Гукурахунди, сейчас поддакивавшего каждому слову. Теперь тот оживился при виде открытого приглашения принять эстафету.

– А между тем Диссидентами были, конечно же, и руководители Диссидентов. Вместо того чтобы сотрудничать с правительством, они действовали против нас и изо всех сил разжигали трения, что и привело к неизбежному и неудивительному концу. Но – ха-ха-ха – они нам в подметки не годились, никак нет! К тому времени выдающиеся лидеры Диссидентов уже были в тюрьме, где им и место. Или в бегах. Мы разворотили их сеть и расшатали организацию. А в первую очередь – мой особый отряд, подготовленный нашими северокорейскими товарищами, и большинству из вас ни к чему рассказывать о знаменитой Пятой бригаде: бойцы высшего класса, незаурядные, просто-таки исключительные! – Министр всего жестикулировал на задних ногах.

– И этот исключительный отряд защитил Революцию как подобает! Будь такой отряд со мной сегодня, прямо сейчас, товарищ, я был бы самым счастливым правителем на всем белом свете! – произнес Его Превосходительство медленно, глядя на министра с нежностью любовника.

– Даже представить не могу, как тот жирный Диссидент сбежал из пасти крокодила! Должно быть, у него были самые сильные талисманы, что тут скажешь! Чтобы ускользнуть от того прославленного и блестящего отряда! – сказал с лютой злобой вице-президент.

– Я салютую тому отряду даже сегодня: 1983-й, 1984-й, 1985-й, 1986-й, 1987-й – они потрудились на славу, настоящие мастера убийств! Истые ангелы смерти! Подлинные пророки террора! Те товарищи по заслугам окрасили тот анархический регион в красный-красный-красный-красный-красный, да, у них кровь танцевала в воздухе, – сказал Спаситель и вскочил на задние ноги, с неземным сиянием в глазах вырисовывая копытами воображаемый танец крови. – Еще была та песня, товарищ, ее пели Защитники, защищая Революцию, она стала настоящим гимном, напомни-ка, – обернулся Его Превосходительство к бывшему командиру Пятой бригады.

песня гукурахунди: саундтрек террора

– Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Ди… Дикондо Ди-и-и-и-и-и-и-и… – Толукути ответ на вопрос Его Превосходительства не произнесли, нет. Его пропел, провопил во всю глотку Элегия Мудиди, который, вообще-то, во времена своего детства мог похвастаться выдающимися заслугами в разных церковных и школьных хорах. И не успели собравшиеся спросить себя, правда ли видят то, что видят, соперник кота, Дик Мампара, еще дувшийся из-за неуважения кота сегодня и прочих его неуважений в прошлом, желая мести, вышел на сцену.

В этот самый миг Дик Мампара – родом из семьи, известной многими поколениями танцоров, – оказался в своей стихии. Толукути он изящно распушил и колыхал свой впечатляющий перьевой шлейф, демонстрируя удивительно красочное зрелище: толукути он раскрасил перья в цвета полосатого шарфа Его Превосходительства, чтобы впечатлить Спасителя, чего и добился, потому что теперь Тувий наблюдал за министром и его качающимся в ритм хвостом, как зачарованный. И, приняв это за одобрение, Мампара не сдерживался. Он колыхался. Он извивался. Он трясся.

Тут, словно в него вошел Святой Дух, выскочил пророк доктор О. Г. Моисей, обычно в проповедях проклинавший с пеной у рта секулярную музыку и танцы, и плясал, будто одержимый демоном разврата. Эти двое товарищей представляли собой такую картину, что не удержалась и судья Честь Коро. Корова бросилась на Мампару, стараясь его не затоптать. Она извивалась, вертелась и тверкала с такой страстью, что Его Превосходительство, который не мог спокойно стоять при виде извивающейся самки, и сам кинулся на танцпол.

А когда на танцпол вышел Спаситель, на местах не мог уже оставаться никто; они последовали его примеру. Толукути даже крысы, ящерицы, сверчки и прочие подобные создания, тайком наблюдавшие из разных щелок и уголков, наплевали на опаску и просеменили на оживленный танцпол. Товарищи резвились без остановки, пока наконец судья Киякия Плененный Маникиники, старый осел, не почувствовал странную боль в груди. Вдруг вспомнив о пределах своего тела, запаниковавший судья отполз к столу, ставшему сценой Элегии Мудиди, и ухватил кота за лапу.

– Товарищ министр, прекратите, прекратите это безумие, прошу, или вы моей смерти хотите? Помните, мне скоро проводить настоящую инаугурацию Спасителя!

гукурахунди: толукути без раскаяния

– Вот и все на этом. Песня закончилась, когда наконец присмиренный лидер Диссидентов приполз к нам на брюхе и взмолился о мире. И только тогда мы сказали: «Да будет мир», – но, конечно, на наших условиях. И родилась Джидада, какой мы ее знаем сегодня, товарищи. Так точно, все потому, что, услышав зов служить – и спасать, – я не колебался. Мы не колебались! – сказал Спаситель, поглаживая свое брюхо размером с бочку. Теперь он сидел, оголившись выше пояса, потеряв пиджак, рубашку и галстук на танцполе.

– За Спасителя! – произнес вице-президент.

Весь зал поднял бокалы. В конце стола свежеиспеченный генерал Драгоценный Джуба не мог удержать свой бокал без дрожи. Он не напился, просто песня – да и весь вечер – напомнили ему о лучшем фронтовом друге и товарище, Бутолезве Генри Вулиндлеле Кумало, яростном бойце, который спас ему жизнь, когда под конец войны они угодили в засаду. Вспомнил он и многих погибших невинных друзей, родственников, соседей, знакомых. Но генерал запрятал все это глубоко-глубоко-глубоко в мусорную корзину прошлого. Толукути прошлого. Как иначе, ведь после Независимости, когда нужно было заботиться о выживании, он вступил в Партию Власти, ведь с тех пор он стал тем, кем стал, – толукути настоящим членом Центра Власти, Избранным. Лишь иногда, как сейчас, с прошлого слетала крышка – и закопанное откапывалось. И откопанное будило в нем спящий ураган. Толукути тот поднял голову и бушевал, бушевал, а генералу приходилось всеми силами до последней их капли сдерживать его внутри.

– И самая красота, товарищи, в том, что мы сделали то, что надо было сделать, без посторонней помощи. Без Британии. Без Соединенных Штатов. Без соседей. Без самой ООН. Как и положено – я имею в виду, покажите мне народ, родившийся без крови. Даже сам Бог правил кровью и жестокой яростью; мы лишь муравьишки, мы в сравнении с Ним еще святые! И какими только вычурными названиями это не зовут сегодня – я даже слышал, как это звали геноцидом. Но сам я зову это службой. И всякий раз, когда мне придется служить, я не буду колебаться. А значит – за службу! – Его Превосходительство поднял бокал.

– За службу!!! – взорвался зал.

затруднение

Вышло солнце. Почти ползала разошлось, оставив Его Превосходительство, вице-президента и нескольких товарищей из Внутреннего круга внутри Внутреннего круга. Если кто-то и устал, то по их оживленным, увлеченным лицам этого было не сказать. Министр интернета рассказывал министру вещей о том, что многие в Центре Власти считали новым, но серьезным затруднением.

– Как бы… эти жалкие животные с чего-то взяли, что обрели голос, когда на самом деле это мы им позволяем говорить, – сказал он. Бык славился своей вспыльчивостью, и теперь говорил с ноткой раздражения.

– Как я уже сказал, волноваться не о чем, товарищ, особенно раз этим занимаются в соцсетях. Если бы они, скажем, протестовали по-настоящему, выражали свои ошибочные мнения на улицах, тогда уже другое дело. Тогда я бы сказал – пусть попробуют, – пренебрежительно рассмеялся министр всего.

– Что ж, пусть говорят там сколько хотят, это же не значит, что они что-то сделают. А кроме того, наш отдел по соцсетям напоминает им, какое сейчас время. Я не переживаю, – сказал Элегия Мудиди.

– Со всем уважением, это откровенная неправда, товарищ. Мы знаем, что, предоставленные в этом самом интернете сами себе, животные способны причинить вред. Хотите сказать, что так скоро забыли движение «Свободная Джидада»? Для начала – в интернете или не в интернете оно зародилось? Разве оно не собрало поддержку сотен тысяч джидадцев? Разве не расползлось повсюду, включая Запад, выставив Партию Власти идиотами? Разве его не расхваливают как самое мощное демократическое движение в этой Джидаде с «–да» и еще одним «–да»? – спросил Дик Мампара, не упуская шанса уколоть своего противника.

Все мрачно закивали, ведь толукути так и было, движение, начавшееся с безобидной искры – не успеешь сказать «Толукути!», – разбежалось, как безумный пожар, и встряхнуло Джидаду прямо на глазах у Центра Власти: животные, надев на шеи флаг страны, снимали видео с жалобами на режим. А раз они не представляли политическую партию и раз весь сыр-бор по большей части происходил в «интернетах», куда не спустишь Защитников кусать, избивать и вырезать, как они умеют, поначалу удержать движение под контролем было довольно непросто. Партия Власти ломала голову над тем, как победить врага, с которым они еще не сталкивались, толукути врага настолько разросшегося, что ему хватило уверенности перейти из нереального мира «интернетов» в реальный мир джидадских улиц.

Тут Мудиди, увидев, что Спаситель задумчиво кивает, увидев серьезность, с которой товарищи переваривают слова павлина, вскочил на задние лапы, чтобы одержать верх над соперником.

– Что ж, это все правда, товарищи. Но вот главный вопрос: имело ли – и имеет ли – это хоть какое-то значение? В смысле, совсем скоро мы проведем Свободные, Честные и Достоверные Выборы, и хоть кто-нибудь из вас слышал, чтобы в них участвовала партия под названием «Свободная Джидада»? И разве мы не разогнали все до единого их собрания на улицах? И разве не нашли лидеров и не поставили на место? И где теперь вся эта шумиха – когда вы в последний раз слышали от них хоть пкле? Не слышали, товарищи, потому что мы их, как говорят в интернете, удалили! И при этом нельзя забывать, что тот же интернет помогает нам присматривать за врагами. Всего два дня назад я разговаривал с товарищем Лютереком Фири, и он говорит, у них есть супербаза данных, – я имею в виду все, от лиц и имен до телефонных номеров, адресов и семей. Не говоря уже о том, что некоторые наши оперативники даже внедрились в качестве заметных активистов Оппозиции и собрали по двести-триста тысяч подписчиков в «Твиттере», «Фейсбуке», «Вотсапе». Благодаря интернету, если правильно им пользоваться, мы и победим. И наконец – и не будем забывать, что все внутри и вне Джидады следят за нами, – мы должны убедить всех, что животные обрели истинный голос. Как иначе убедить мир в нашем Новом Устроении, если мы будем ущемлять свободу слова, прямо как в старые времена, причем сразу после объявления, что мы и вернули в Джидаду эту самую свободу? Если продолжим все то же, что делали и так? Нас ждут важные выборы, товарищи: будем помнить о главном, нельзя отвлекаться на мелочи вроде шума в интернете! – Речь, после которой Мудиди никак не мог отдышаться, встретили громкими аплодисментами.

слава выборам нового устроения

Незаметно пришли слуги и накрыли пышный завтрак, и пророк доктор О. Г. Моисей встал и благословил еду. Товарищи с аппетитом приступили, когда в небо взлетела огромная армия птиц. Это, конечно же, были Новое Устроение – попугай Тувия – и его огромный хор, толукути это зрелище птиц всех видов и цветов напоминало что-то со страниц Библии. И на сюрреалистическое мгновение сам воздух завибрировал от неистового хора: «Новое Устроение – Новое Устроение – Новое Устроение».

– Кто мог подумать, товарищи, что птичий хор Его Превосходительства покажут по ВВС, что не успеет он начать править, править и править, как уже будет очаровывать мир налево и направо?! – просиял улыбкой вице-президент, показывая на небо вслед Новому Устроению и его товарищам.

– А не так давно всех очаровал Шарф Народа, – добавил министр интернета, и Тувий широко улыбнулся, потому что по своему характеру любил комплименты.

– И все это хороший имидж, особенно когда надо, чтобы Запад поддержал нас в перезапуске экономики, – сказал министр грабежа.

– Именно. Но почему они так тянут, эти западники? Старого Коня уже нет, а я здесь, я главный, я летаю по всему свету и уговариваю их приходить и инвестировать, у меня есть все ресурсы и все, что только можно придумать, а они не бегут, распихивая друг друга локтями, – что им надо-то, чего они ждут? – спросил Туви.

– Я вас слышу, Ваше Превосходительство. И знаю, что вы усердно трудитесь, даже сам Старый Конь не объехал за десять лет столько, сколько вы объехали за несколько месяцев. Но, прошу, не падайте духом – разве не говорят: чтобы самка забеременела, нужно стараться и стараться? У вас прекрасно получается налаживать контакты, скоро все окупится, – сказал министр бизнеса, не отрываясь от телефона.

– Но кажется, будто я не налаживаю контакты, а выставляю себя на панель. Как зудохвостка какая, вот только зудохвостке лучше, потому что она от этого что-то да выгадывает, – ответил с раздражением Туви.

– Ваше Превосходительство, сэр. Если позволите, я напомню, что Старый Конь сжег мосты с Западом. Но думаю, имеет значение и уж точно бросается в глаза, что вы не только совсем другой зверь, но и преданы сотрудничеству и построению мостов. Я совершенно уверен, что если потерпеть, то двери откроются, – заговорил Элегия Мудиди голосом того, кто на цыпочках обходит голодного льва.

– Но когда откроются? Мне нужно, чтобы они открылись, и открылись сейчас-сейчас, у меня нет времени, ни у кого нет времени! – взревел Спаситель.

– Скоро, Ваше Превосходительство! Только, если позволите заметить, сэр, не забывайте, обхаживая их, кто такие эти западники. То есть клоуны, мнящие, что из-за своих денег имеют право диктовать нам, как жить, есть, спариваться, спать, срать, любить, молиться и умирать, – сказал министр пропаганды, улыбаясь своему выбору слов.

– И пока они не попросили, скажите за них. Скажите без спроса, что проведете реформы, крупные реформы, да не просто реформы, а реформы-реформы. Гарантируйте всяческие права, особенно для самок, – на Западе обожают самок. Разрешите свободу прессы. Согласитесь на национальное единство, на терпимость к ничтожной Оппозиции и им подобным – что бы вам ни сказали, соглашайтесь на все. И конечно, обещайте кабинет еще новее после выборов. Полное и настоящее возвращение к демократии. Свободные и честные выборы. Процветание для всех. Конец всем видам насилия, всем. Вот что вызывает на Западе оргазмы, – сказал министр бизнеса. Животные за столом захихикали.

– Не забывайте и то, Ваше Превосходительство, что скорые выборы сыграют большую роль. Даже палки и камни знают, что западники не хотят рисковать с Джидадой, особенно в связи с недавней сменой правительства: им кажется, многие динамики еще не прояснились, и потому они действуют с осторожностью. Но как только вы законно победите на выборах, Ваше Превосходительство, сэр, я вам обещаю: на вас слетятся слева и справа, как навозные мухи, от них уже отбою не будет. И к этому времени в следующем году никто не узнает эту Джидаду, потому что Джидада станет великой, такой великой, что мы еще поучим Твитящего Бабуина, как возвращать величие. Но пока что – выборы, – сказал министр пропаганды, чуть не задыхаясь от волнения.

– Но мы уже победили на выборах, товарищи! Разве мы не подправили меню, не собрали ингредиенты и не приготовили их заранее? Разве мы уже не назначили главу избирательного комитета – причем еще и первую самку в истории выборов Джидады? И разве не мы не гарантировали себе результаты? – спросил министр всего.

– Так-то оно так. Вот только Джидаду нужно убедить ровно в противоположном, то есть что это выборы Нового Устроения – #свободныечестныеидостоверные. А самое важное – будто у Оппозиции есть шанс победить. То есть, боюсь, Вашему Превосходительству придется еще потрудиться, чтобы, сами понимаете, правильно подать Новое Устроение, – сказал министр коррупции.

– И Его Превосходительство справится, товарищи, верьте. Потому что он настоящий Спаситель, который служит. Трудности позади, теперь только финишная прямая. Но в оставшиеся короткие недели до выборов нужно закатать рукава, потому что, как вам известно, враги не дремлют, – сказал Иуда Доброта Реза под одобрительное бормотание.

Упоминания о врагах хватило, чтобы вернуть Тувия в форму, ведь и правда: даже когда он вел Джидаду к славе, хватало мерзких бестий, которые желали ему лишь провала и проклятия; заявляли, что он-де не умеет править; говорили, что он никакой не вождь; распускали лживые слухи, будто он сама тирания во плоти; некрасиво предсказывали, что он похоронит демократию и в сравнении с ним Старый Конь и ослица покажутся хорошими; врали, что у него нет любви к народу, этики, добросовестности, цели, чести, ни единого светлого качества; клеймили его жадным, ленивым, жестоким, коварным. А он не мог, особенно когда взоры всего мира устремлены на Джидаду, поступить с ними так, как хотелось бы, – смыть, как солому; но он еще вырежет им языки, да, толукути лишит дара речи своей славой. Он просияет. Он одержит верх.

– Льва не заботит мнение рыбы, товарищи. Мы победим и продолжим побеждать. Мы дадим им выборы, которые они хотят видеть, и дадим в избытке. Товарищи, за Новое Устроение! – сказал Спаситель.

– За Новое Устроение!!!

впрочем, вы имеете помазание от святаго и знаете все[56]

– Только что Господь велел мне благословить вас, Ваше Превосходительство, – сказал пророк доктор О. Г. Моисей, встав с места на задние ноги и подойдя к Спасителю.

Товарищи тут же расправили плечи и опустили головы.

– И от Его имени я имею честь пророчествовать, что прямо сейчас, товарищи, произойдут крупные, грандиозные события. В этот зал вот-вот снизойдет дух Бога, Великого Пастыря и Заступника и помажет Его Превосходительство во имя Христа. Я вижу Его Свет, Его Помазание, Его Власть, Его Славу – все снизойдут, благословят вас, вознесут вас, сохранят вас и укрепят вас, Ваше Превосходительство. Да обретете вы все и каждое благословения, что уделяются вам прямо сейчас, – сказал пророк и повысил голос в пылкой молитве на неведомом языке.

А когда он сказал «аминь», товарищи встали и захлопали.

– Рад сообщить товарищам, что мы и мое Воинство отдадим свой голос за Спасителя. И что Бог повелит всей Джидаде отдать свои голоса за Спасителя. И что ни один голос против Его Превосходительства учтен не будет. Потому что Господь уже объявил результаты будущих выборов! На них вы уже победили! Аллилуйя! – сказал пророк.

– Аминь!!! – проревели товарищи.

пророк #свободныхчестныхидостоверныхвыборов

А раз Спаситель уже победил и терять было совершенно нечего, Тувий всюду проповедовал #свободныечестныеидостоверныевыборы, пусть это и казалось нелепым сотрясением воздуха – толукути он так давно не видел их в Джидаде, что казалось даже абсурдным ради них расшибаться в лепешку. Но конь верил, что все взоры прикованы к нему и Новому Устроению. После подготовки блестящими молодыми товарищами из Центра он уже скоро говорил о #свободныхчестныхидостоверныхвыборах с таким жаром, что сам временами напоминал настоящего Оппозиционера. А Оппозиция, толукути ничтожная Оппозиция, – по большей части не знавшая свободы, не знавшая, что свобода существует, не знавшая времени, когда бы их не преследовал Центр Власти, не изолировал, не травил, не пытал, не арестовывал, не похищал и даже не убивал, – поверила и приняла эту неожиданную заманчивую проповедь и крепко за нее ухватилась. Да и как иначе? Толукути когда впервые на их памяти допустили следить за процессом западных наблюдателей? Когда можно проводить митинги без необходимости просить и получать разрешение правительства? Когда можно стоять на этих митингах с утра до вечера или сколько захочется, когда можно без страха говорить на этих митингах о наболевшем? Когда можно прогнозировать и заранее объявлять свою победу, если хочется? Именно так. Толукути Оппозиция вкусила, словно запретный плод, сладость вожделенной идеи Свободных, Честных и Достоверных Выборов, задержала сладость во рту, посмаковала и, наконец, нехотя проглотив, почувствовала в желудке осязаемую надежду на впервые воистину свободную Джидаду с «–да» и еще одним «–да», в которой возможно баллотироваться в президенты и править.

быть переменами

Даже палки и камни вам скажут, что животное не может проповедовать перемены, не воплощая их в себе, и что перемены должны начинаться сверху и спускаться к массам. Туви, соответственно, понимал, что ему, временному президенту, Спасителю Народа, нужно лично олицетворять свое Новое Устроение, чтобы подать яркий пример животным, чем он и занимался. Спаситель Народа всегда вставал рано, ставя будильник на 5:00. Ради Нового Устроения он поставил его на 4:59 – так точно, толукути будильник впервые почти за четыре десятка лет прозвенит в другой час. И еще он поменялся местами в постели с женой Матилидой, чтобы теперь вставать на правой стороне, а не на левой. И хотя он со школы не брал в руки книгу, разве только случайно, теперь собрал дома целую библиотеку, чтобы все видели, и время от времени пересчитывал свои книги. И хотя ему не нравился интернет, наконец согласился подключить к нему мобильник и ту штуку на столе и нередко открывал, чтобы видеть, следить, наблюдать, держать руку на пульсе того, что делает и говорит народ. И сменил подметки всех своих туфель до единой, поэтому, когда ходил, мог буквально сказать, что предпринимает новые шаги. И прекратил говорить «я не знаю», «я предполагаю», «я не уверен», заменив их на противоположности – «я отлично знаю», «я утверждаю», «я абсолютно уверен», – и с немалой радостью узнал, что толукути знает все, что надо знать обо всем, лишний раз подтвердив, что слова имеют значение. И, вооруженный личными переменами, позволявшими ему зажить по-новому, работать по-новому, толукути Спаситель Народа чувствовал себя готовым повести Джидаду к новым вершинам славы.

новая джидада = зона без коррупции

И однажды субботним утром в духе Нового Устроения Туви, с Шарфом Народа на шее, вышел перед митингом на Джидадской площади и сделал громкое заявление, что он с Партией Власти объявляют войну коррупции и, мало того, что они в этой войне победят. И, услышав об этом, животные стояли молча, медленно виляли хвостами и размышляли. Не то чтобы они не мечтали о стране без коррупции, просто, когда речь идет о Джидаде с «–да» и еще одним «–да», коррупция как одно из этих «–да»: они просто не могли представить страну без нее, да, толукути они ей дышали, они ей питались, они ее пили, они на ней спали – она присутствовала в каждой мелочи жизни, в том числе в их собственных домах.

Тувий почувствовал сомнения на Джидадской площади своим шарфом – тот их почувствовал, как и обещал Джолиджо. И соответственно, донес, что животные готовы слушать, но не могут представить картину, которую он им рисует. Только Спасителя это не обескуражило. Он, как хороший лидер, все растолкует, он заставит их передумать.

– Мои собратья-джидадцы! Кто из вас по дороге на этот самый митинг проезжал дорожный пост или стал жертвой бессмысленной остановки с несправедливым штрафом или взяткой – с тех пор, как к нам пришло Новое Устроение? Разве мы не покончили со всеми до единого дорожными полицейскими-взяточниками, да или нет? – поставил Тувий вопрос ребром, расхаживая на задних ногах и вглядываясь в толпу, ожидая единственного ответа – «нет», потому что это не вопрос с разными вариантами. И «нет» он услышал, так точно, толукути «нет», украшенное самыми восторженными аплодисментами, ликование, приправленное похвалой, радостью и благодарностью за то, что и впрямь было правдой и ничем, кроме правды.

Дорожные посты расцвели по всей Джидаде в последние пять лет – или восемь? десять? толукути в последние сколько-то лет, надуманные посты, где Защитники тормозили каждую вторую машину, запугивали, мучили и терроризировали водителей, проверяли все, от огнетушителей и их точного расположения до запасок, отсутствующих фонариков и зеркал, красных пластмассовых треугольных штук, прав на радио, давления в шинах, спидометра, толукути есть ли правильные монтировки для смены колес, зеленые светящиеся жилеты, расшатанные гайки, закреплены ли номера, разрешенное число пассажиров в машине, – именно так, толукути псы всегда находили изъян, потому что меняли правила дорожного движения на месте, в голове, по прихоти виляющих хвостов, лишь бы обобрать несчастных водителей, и тем приходилось платить наличкой на месте – в каждой поездке, каждый день, каждую неделю, каждый месяц и каждый год за годом, пока одним обычным утром, оказавшимся вовсе даже не обычным, джидадцы не сели в машины и не поехали на работу, на свои предприятия, или куда им было надо, чувствуя, что вроде бы что-то не так, но не зная точно что, но потом прошли в мыслях весь путь заново и наконец осознали, что не так: толукути они впервые за годы ехали по джидадским ухабам, ни разу не тормознув на дорожном посту, и это настолько в голове не укладывалось, что они снова сели в машины и поехали домой, только чтобы убедиться, и в самом деле убедились: толукути ни один полицейский Защитник не отнимал их трудно заработанные деньги именем мошеннической дорожной полиции Джидады.

И, вспомнив об этом, животные взглянули на мысль о Джидаде без коррупции новыми глазами, потому что если коррупцию на дорогах не просто убрали, а убрали в мгновение ока, то почему бы Новому Устроению точно так же не убрать ее везде, если, видимо, известно, где она есть и как ее убирать?

– Мало того, собратья-джидадцы. И вы, и я знаем, что дорожные посты – еще цветочки. А что ягодки? Именно так, назовите их как есть; сами знаете, что вам не терпится назвать ягодки. Я подскажу: мы убрали эти самые конкретные ягодки, как и коррупцию, когда никто не верил, что это можно убрать, потому что оно повелевало солнцем. Ничего не напоминает? Ни о чем не говорит? – спросил Туви. Шарф Народа объявил об изменившемся, оптимистичном настроении – и, конечно же, не ошибался.

Пришедшие не выдержали. Слова Спасителя мигом вернули их в тот незабываемый, в тот золотой день, когда изменилось все, когда, хотя уже никто не ждал, с величием радуги поднялась Новая Джидада. Теперь, оживленные воспоминанием о дне недавнего освобождения, животные плясали, топтали землю, пока та не задрожала. Они мычали, мяукали, блеяли, ревели, крякали, вопили, блеяли, ржали, хрюкали, квохтали, кричали, гоготали.

великая сила символики

И Тувий наблюдал за бурной массой меха и перьев в цветистой символике Партии Власти и тонул в радости при виде своего лица на груди, спинах и головах сторонников, толукути на великолепных титьках самок, на их чувственных бедрах, спинах и животах. Это была испытанная временем традиция, в особенности распространенная по всему великому Африканскому континенту Отцами Народов, которые умели править, которые понимали, как надо править: толукути это когда лицо вожака – на телах животных и во время митингов, и в повседневной жизни; это когда животные в целом голосуют согласно тому, чье лицо носят на одежде, согласно тому, название и расцветка какой партии на мешках с удобрениями, маисом, картошкой, на пачках сахара и прочих товарах, раздававшихся перед выборами.

– Мои дорогие джидадцы. Я рад, что освежил вам память. Надеюсь, вы полностью убедились, что мы обязательно избавимся от коррупции. Как я уже сказал, мы объявляем ей войну. Если мы победили на такой гигантской и кровопролитной войне, как Освободительная, что при Новом Устроении помешает победить на этой малюсенькой войнушке и, соответственно освободить Джидаду вновь? – спросил Туви.

Поверившие животные согласились с новым президентом всем сердцем и нутром. А если, как сказал Спаситель, Джидада действительно победит в войне с коррупцией – ну чего тогда они вообще не смогут, чего не добьются с этим Новым Устроением? Тогда возможно все. Процветание. Равенство. Достоинство. Справедливость. Свобода. Все, за что они боролись, о чем молились, к чему стремились, по чему плакали, тосковали, ради чего их друзья и родные уходили за границу, а иногда даже и умирали, – именно так, толукути слава так возможна.

у скромного попрошайки и миска пустая

Вот только Новое Устроение не получится без денег Запада. Даже с несказанными природными богатствами, даже находясь в числе богатейших стран богатого Африканского континента Джидада с «–да» и еще одним «–да» оставалась не лучше попрошайки, жалкой нищей, с трудом встающей на дрожащие ноги, толукути нуждающейся в милостыне тех самых стран, что прежде и все еще угнетали ее и ей подобных. И потому Тувий сделал то, что делали и делают многие Отцы Народов континента, – отправился попрошайничать у Запада.

Но со стороны, глядя на него в поездках, вы бы ни за что не подумали, что он президент-попрошайка. Спаситель Народа клянчил со вкусом. И ничто не говорило о вкусе так, как дорогой личный самолет и обширная свита животных, которых хватило бы на две футбольные команды для целого матча. Ничто не говорило о вкусе так, как вечно находиться в перелетах, так что знающие скажут, что новый президент Джидады чаще бывал в воздухе, чем на земле, а действительно-действительно знающие – что однажды он сказал – толукути его точные слова, – будто, если Господь правит всей долбаной вселенной с воздуха, почему бы и ему время от времени не править с воздуха страной площадью в каких-то 390 767 квадратных километров.

Спаситель посещал саммиты, конференции, собрания, форумы и прочие подобные мероприятия с уверенностью медоеда, знающего, что на часах Джидады – время Нового Устроения, в страну пришли перемены, а принес их он; у Запада нет ни единой причины его не поддержать. В этих поездках за милостыней Туви, вооруженный знанием, что слова – это сила, с Шарфом Народа на шее, изливал душу.

– Джидада открыта для бизнеса, как промежность самки, – говорил он.

– Тому, кто не возьмет из некогда прославленной корзины Африки, придется ковыряться в бесплодной пустыне, когда возьмут все остальные, – говорил он.

– Инвестор, который не инвестирует в Джидаду, как ваза без цветов, – говорил он.

– Джидада сейчас как арахис: приходи и расколи – найдешь внутри новые возможности, – говорил он.

– У дверей Джидады очереди нет, так чего ждать? – говорил он.

– Джидада как рука, а еще ни одна рука на всем божьем свете не помыла сама себя, – говорил он.

Между тем дома джидадцы высматривали на небесах страны частные самолеты, стоившие побольше ремонта нескольких дорог, отправляли некоторых детей в школу, покупали лекарства для обветшавших больниц, выкручивались с дефицитом топлива. Считали, сколько раз Спаситель возвращался, только чтобы улетать вновь и вновь, вновь и вновь туда-сюда, вновь и вновь с чемоданом «завтраков» от Запада. Они терпеливо ждали, потому что знали: кто ждет, тот всегда обретет, – и к тому же правление Старого Коня в особенности обучило искусству ожидания. Толукути в нем они были исключительны, великолепны.

Вернувшаяся

одинокая коза с пластиковым фиолетовым чемоданом

Те, кто видит тощую козу в длинном белом платье-тунике, с черной спортивной сумкой на спине, везущую несоразмерный прочный фиолетовый чемодан по самой долгой дороге без названия, бросают все дела и пристально следят за ней, словно с самого начала знали, что она явится, и ждали много дней. Они уже узнали – потому что стали в этом экспертами – характерную походку только что вернувшегося изгнанника, словно коза напоминала земле, что уже ходила по ней прежде, да, толукути дитя этой земли, а не чужачка. Узнали по походке, по осанке, и вот еще что: от чего бы ни ушла за границу эта вернувшаяся, причины были мучительные, тяжелее ее багажа.

Но, даже став экспертами по вернувшимся, жители Лозикейи все равно не могут знать всего. К примеру, они не представляют, внимательно провожая взглядом размеренные шаги козочки, что, приземлившись в джидадском региональном аэропорту всего пару часов назад, сначала она не понимала, как ходить по той самой земле, на которую зареклась не ступать, как дышать воздухом, от которого она некогда отреклась, ведь вернуться – это одно, а прибыть – совсем другое. Что, выйдя из здания аэропорта, она стояла в тени сирени рядом с местом, где когда-то находился памятник Старого Коня, и рыдала.

Они не представляют, что так она и стояла, пока не опустел аэропорт и не показалось, что осталась она одна, словно последний одинокий, выживший после конца света; да, толукути стояла под сиренью, которой не видела много лет, потому что на чужбине, где она нашла прибежище, не растет сирень – это дерево с желтыми несъедобными плодами размером с шарики для детской игры, пахучими на ошеломительном солнце, дерево с раскидистыми ветками, на которых корчатся целые страны муравьев и которые тянутся к Божьему лику; да, толукути осталась, стояла с багажом и рыдала; и наконец работница аэропорта узнала в трагической позе козочки, в ее мучительных рыданиях особый плач вернувшейся, сломленной так, как умеет ломать только ее страна, подошла и аккуратно, аккуратно, толукути очень-очень аккуратно, словно обезвреживала бомбу, взяла у нее чемодан за ручку и поставила на красную почву, а потом взяла рюкзак и поставила рядом, а потом аккуратно, снова аккуратно, до того аккуратно, что козочка почти и не почувствовала, взяла ее в объятия и держала, пока не иссяк ее поток возвращения.

И теперь, всего каких-то пару часов спустя, вернувшаяся пробирается по ухабистой дороге без названия и чувствует на себе оценивающие взгляды животных с улиц, со дворов, из-за занавесок, из стоящих машин, из-под зонтиков, из-за углов. Она думает, не лучше ли было просто взять такси, – не взяла, потому что не торопилась в тауншип Лозикейи, где она выросла, где все еще проживала ее мать и который был ее тезкой, потому что Лозикейи – второе имя козы: толукути и козу, и тауншип назвали в честь царицы ндебеле из юго-западной Джидады доколониальных времен. И ты правильно поступила, давно пропавшая дочь Симисо Кумало, ведь за время поездки на общественном транспорте ты действительно успела подготовиться, собраться с силами, потому что даже после стольких недель, даже после долгого перелета ты так и не поняла, как заговорить с матерью, с которой не виделась – не то что не разговаривала – целых десять лет.

лозикейи: портрет тауншипа

К ее облегчению, ей дают дойти спокойно, ведь, правильно рассуждает она, ее не было так давно, что ее мало кто узнал бы с ходу. Но сам тауншип отказывается наблюдать за ее возвращением со стороны. Лозикейи распрямляется в полный рост, накидывает на широкие плечи самую дерзкую шаль, чтобы и эта вернувшаяся разглядела ее во всей красе, если вдруг позабыла в изгнании, порой крадущем память ее детей. И Лозикейи хлещет такой звуковой волной, что у козы гудит голова: толукути музыка наперебой из ревущих радио и динамиков; шум голосов нарастает, опадает, угасает и нарастает вновь; машины заикаются, ревут, рокочут и взбивают пыль; вопли и кричалки играющих детей окрашивают воздух цветом их несдержанной радости; вот игривый возглас довольной взрослой самки; торговцы воспевают свои товары; низко летящий над головой самолет; от изгородей – нестройный оркестр цикад, пчел, сверчков, саранчи и кузнечиков, птичья песнь. Затем Лозикейи поправляет шаль, и воздух тяжелеет от ароматов готовящихся обедов; порой веет травами и сигаретами; затем – запах зрелой гуавы, персиков, благоухание гардений, резкая вонь горящего мусора, густой выхлоп закашлявшейся машины. И конечно, Лозикейи в жизни не упустит шанса выставить напоказ своих расцветающих дочерей: они дефилируют под солнцем в распускающейся славе молодости, с прямыми спинами, на задних ногах, их краса – призыв к молитве для разнообразных почитателей, разбросанных по всему городу в ожидании столь могучего великолепия, что оно не забывается весь день и потом изводит во сне, да, толукути оставляет во рту до того опустошительное послевкусие, что они просыпаются не в себе, совершенно пропащие. Затем – более непредсказуемые тела торговцев, сидящих по углам с товарами; покупателей – приходящих и уходящих, приходящих и уходящих; стройные тельца детей, которые гоняют мячи, пускают змеев, катаются на велосипедах и играют во все подряд на огромной площадке под названием улица. И козочка, видя Лозикейи так, как тот хочет себя показать, петляет с чемоданом по сутолоке, через умопомрачительную жару, которая местами растапливает асфальтовую дорогу и жжет ей лоб, и она чувствует, как то, что съежилось внутри нее на все десять лет отсутствия, наконец распрямляется.

толукути дом ее матери

Калитка дома матери закрыта. Озадаченная коза трясет тяжелый замок под написанным краской номером дома – 636. Кованой калитки не было, когда она уезжала много лет назад, как и не было белого забора, окружающего дом. На миг козу, разглядывающую эти добавки, охватывает паника: вдруг ее мать здесь больше не живет, вдруг дом сменил хозяев? Но как? Она созерцает запертую калитку, гадая, что делать, куда податься, когда ни с того ни с сего воздух звенит от ужасного птичьего переполоха. И пока коза стоит, изумленная неслыханным прежде шумом, над ее головой, ненадолго омрачая небо Лозикейи, кувыркается огромная стая птиц всех цветов. Коза уже разобрала их странную песнь: «Новое Устроение – Новое Устроение – Новое Устроение». Толукути сумбурное эхо еще долго держится в воздухе после того, как многочисленная эскадрилья упорхнула, оставив козу гадать, правда ли она сейчас видела и слышала то, что видела и слышала.

– Это хор Нового Устроения. Новое Устроение – это попугай нового президента. Они поют песню Нового Устроения. А мы с друзьями умеем танцевать танец Нового Устроения. Хочешь посмотреть? Ты издалека приехала?

Коза опускает глаза и видит маленькую киску, переводящую дух от потока собственных вопросов. Босолапая малышка до того невообразимо чумазая, что уже не разобрать цвет ее платья, чей подол она ловко подоткнула в штанины. Рядом теснятся друзья котенка – такие же выдающиеся по чумазости. Коза улыбается, вспоминая, замечая мысленным взором проблеск собственного детства на тех же самых пыльных улицах много-премного лет назад.

Киска, внимательно разглядев внешность пришелицы и, видимо, застеснявшись своей, спасла подол платья и теперь без толку старается отряхнуться.

– Здравствуй, как тебя зовут? – говорит с улыбкой коза.

– Глория! Глория! Вена![57] Я разве не сказала помыться и постирать грязное платье целую вечность назад, ангутшеланга?![58] – Новый голос доносится из соседнего дома, где у двери стоит тощая старая кошка в свободном желтом платье, с цветастыми бусами на шее и запястьях, и холодно оглядывает сцену, толукути одной рукой подбоченясь, второй – опираясь на трость.

Она словно обращается к гостье, а не к Глории, потому что ее ровный взгляд прикован к козочке, да, толукути она открыто, беззастенчиво изучает незнакомку, как умеют старики, потому что в своем возрасте они уже понимают, что многое, и в том числе вежливость, – это только трата времени. И она не ошибается, потому что в итоге обходится без ненужных расспросов о том, что это за молодая чужачка стоит у калитки ее соседа и что ей нужно, – коза просто представляется сама.

дом – не там, где мы живем, дом – где наше место

– Здравствуйте, бабушка, как поживаете? – спрашивает коза, подойдя.

– Здравствуй, дитя. Меня зовут Герцогиня. У меня все хорошо, если у тебя все хорошо. – Царица присматривается прищуренными умными глазами. Она приятно удивлена, потому что, в отличие от нынешней жалкой молодежи, бесстыдно забрасывающей вопросами, даже толком не поздоровавшись, толукути это животное воспитали как следует.

– И у меня все хорошо, спасибо. А как остальные? – спрашивает коза. В отличие от дома ее матери, кошкин дом не окружен ни забором, ни оградой. Козу изумляет настоящий взрыв растительности. Кажется, будто весь двор – это переплетение деревьев, кустарников, овощей и цветов всех окрасок, и сам краснокирпичный домик чуть ли не целиком прячется под ковром вьюнов. Все было не так, когда она уезжала, и здесь еще жила соседка – сестра Джо.

– И остальные хорошо. А хорошо ли там, откуда ты приехала? – Голос повелительницы пробуждает козу от любования ее роскошным садом.

– Когда улетала, было хорошо, спасибо. Я хотела кое-что спросить. Меня зовут…

– А, а, а, а! Но ты же у нас Судьба, да?! Да! Так и есть! Давно пропавшая дочь Симисо, дадвету кабаба! Хоть я никогда тебя не видела, сразу узнаю́, потому что в этой круглой мордашке – вся Симисо, а, а, а! Эти уши – Симисо, эти прямые зубы – Симисо, эта улыбка, даже твой голос – просто Симисо, словно она сама себя родила, дадвету кабаба, ах, йей, дай-ка тебя рассмотрю! – восклицает кошка, вставая на задние лапы, тогда как коза опускается ради нее на четыре.

Судьбу так тронула эта радость, что приходится прятать неожиданно навернувшиеся слезы. И теперь, вблизи, коза видит по платью кошки, по ее трости, снизу доверху покрытой красочными бусинами, что перед ней медиум, прорицательница. Кошка молча обходит козу круг за кругом, пока не удостоверяется, что да, и впрямь перед ней животное из плоти и крови, а не какое-нибудь видение.

– Йи, Лозикейи! Приходите и помогите моим глазам разглядеть! Все! Лозикейи! Приходите и помогите моим глазам разглядеть! – вдруг кричит во весь голос кошка, закинув голову, и на ее лице пляшет радость.

– Йелина[59], я говорю – приходите и помогите мне разглядеть, приходите и помогите мне разглядеть, приходите и помогите мне разглядеть! Лозике-е-е-е-е-йи бо! – Теперь кошкин голос – сплошь сила, боль и молитва разом, толукути голос, перекрывающий любой шум в квартале. И по этому драматичному приветствию коза осознает невероятный вес времени своего отсутствия, и заодно – значимость возвращения.

о языке, памяти и всем подряд

– Точно наелась умханы[60], Судьба? Почему не доешь, ндже? Фела[61] мы приготовили специально для тебя, и осталась всего капелька, ты доешь, – настаивает корова, чья морда выглядит знакомо, но чье имя Судьба, как ни старается, вспомнить не может.

Не успевает она возразить, как ей в тарелку вываливают оставшийся черпак. Коза чувствует – по теплоте и воодушевлению коровы, по ее заботе, по тому, как она хлопочет на кухне Герцогини и как вообще взяла Судьбу под крыло, командуя, что есть, сколько и когда, – что они наверняка знакомы, непосредственно или через мать. Только сейчас их общая история отказывается просыпаться и выходить оттуда, куда истории уходят подремать. Это не первая морда, которую Судьба не может вспомнить, и, понятно, не последняя – грядущие дни, недели будут полны таких знакомых и все же чужих морд из прошлого. Толукути прошлого. И как иначе, Судьба, ай-ай, или ты не знала, что это цена отъезда? И возвращения? Но ты уж прости себя – все-таки с кем не бывает. Да и что за волшебная память нужна, чтобы упомнить все морды и имена после стольких лет? Ты что, компьютер? Нет, не компьютер. Вот и скажи просто: «Простите, прошло очень много времени, и, боюсь, память меня подводит, вы не могли бы напомнить, как вас зовут?» И тебе напомнят, даже без осуждения, сама увидишь.

Она не спрашивает, нет, боится, что сама вызовет расспросы, толукути расспросы, на которые не может или не готова отвечать. И потому лишь улыбается неуловимым лицам чужаков из прошлого с вежливым воодушевлением, а в остальное время прячется в тарелках, что ей подают как подношения. Если бы она прислушалась к желудку, давно бы встала из-за стола, но ведь это и не вопрос желудка.

Нет, Судьба. Ты ешь не только ради желудка. Ты ешь ради времени, когда тебя не было, нет? Ради лиц, которые забыла, нет? Ради телефонных звонков, которые не сделала, нет? Писем, которые не писала, нет? Ради своего горя, нет? Ради своей боли, нет? Ради своего раскаяния, нет? Ради своего гнева, нет? Ради своей печали, нет? Ради своих утраты и одиночества, нет? Толукути ты ешь, Судьба, чтобы понять – по вкусу, текстуре и запаху блюд, по тому, как они соскальзывают по глотке в живот, – возможно ли по-настоящему покинуть дом, то есть вся ли ты его покидаешь-покидаешь, или вдруг какая-то маленькая, крошечная частичка всегда остается, ждет, чтобы, когда вернешься ты вся остальная, тебе всегда было за что ухватиться.

вопрос долга

– Итак, дитя моей сестры, как дела в… еще раз, кандже[62], где ты там живешь? – Это уже тетушка МаКумало, «тетя» только в силу одинаковой фамилии и одна из множества притворных родственниц Симисо – толукути побочный эффект того, что ты единственный ребенок без родни. Судьба, уже опустошенная энергией коровы, изображает лицо давно пропавшей племянницы и улыбается курице, устроившейся у стены.

– Все хорошо, тетушка, спасибо, – говорит Судьба, отлично понимая, что ее подталкивают на каверзную территорию, где, если не будешь осторожна, легко угодишь в сплетни Лозикейи еще до завтрашней зари. И потому она не обращает внимания на молчание, отлично зная, что это не только молчание, но и западня, которую надо заполнять подробностями о жизни.

– Ну, если хорошо там, откуда ты прилетела, то все хорошо, Господь велик, – говорит тетушка Кумало.

– Всегда, – вставляет НаДуми, соседка-ослица, улыбаясь во все зубы.

– Скажи, дитя моей сестры, ты не оставила ли там маленьких? – спрашивает тетушка МаКумало. Она прихорашивает перья, и голос звучит из-под крыла приглушенным.

– Маленьких? – хмурится Судьба. Корова встречает ее взгляд, пожимает плечами и уносит к раковине стопку тарелок.

– Она о внуках Симисо, твоих детях фела, – подсказывает НаДуми.

– А. А, нет, никого нет, – смеется Судьба.

– Нет деток? – переспрашивает с притворным ужасом тетушка МаКумало.

– Нет, – качает рогами Судьба.

– Даже одного нгчо-нгчо?[63] – хмурится НаДуми.

Судьба думает: «Да что пристали?» – но отвечает только:

– Ни одного.

– А может, на подходе? Время еще есть, – говорит тетушка МаКумало. Она прекращает прихорашиваться, ее изогнутое крыло зависает на отлете.

– Пожалуй, никого на подходе, – говорит Судьба.

– Что, погоди, то есть совсем не будет детей? – спрашивает НаДуми.

– То есть совсем не будет.

– Но почему, Судьба Кумало? – спрашивает тетушка МаКумало с нескрываемым разочарованием. Она слетела со своего места поближе к НаДуми, усевшись так, словно высиживает яйца.

– Никогда и не стремилась. Быть матерью – не для меня, – говорит Судьба, еле сдерживая раздражение. Ей не нравится этот разговор и хочется его прекратить.

Но чему ты удивляешься, Судьба? Ты, выросшая в этом самом Лозикейи? Где дела одного животного – это дела всех? Где старшие имеют право с праведным видом учить тебя жизни? Где даже нет слов для «личного пространства»? «Границ»? И правда: она удивлена, но не удивлена. Удивлена, потому что за столько лет забыла. Удивлена, что ничего не изменилось. Старшие по-прежнему смотрят на нее так, словно она говорит рогами.

– Дорогуша, конечно же, ты хочешь деток, просто этого сама еще не знаешь. К тому же как самка может не хотеть деток, раз Бог дал нам утробы? Это же ненормально, – говорит тетушка МаКумало, понижая голос, словно делится тайной мудростью, предназначенной лишь для ушей молодой козы.

– А если не хочешь их сейчас, то, когда они появятся, поймешь, что все-таки хочешь. И поймешь, что это так же естественно, как дышать, и сама порадуешься, – довольно смеется НаДуми.

– Вот Свидетельница, моя младшая, – помнишь, как вы вместе играли и воровали фрукты по всему нашему кварталу? – как раз ждет младшего. Теперь ее зовут НаВыбор – в честь перворожденной, Выбор, она уже учится в восьмом классе. После Выбор родилась Новыйдар, она в шестом классе, а после Новыйдар – Дензел, он в третьем классе. – Тетушка МаКумало с трудом прячет гордость, выдающую, что ее дети действительно ее богатство.

– Дензел? Хочешь сказать, так зовут Дидизу, МаКумало? – спрашивает НаДуми.

– Да, канти[64], ты не знала, НаДуми? Дидиза – это Дензел.

– Но что это еще такое – «Дензел», МаКумало? У вас кончились имена, чтобы проклясть несчастное дитя набором букв, который ничего не значит? – спрашивает НаДуми.

– Подруга, ты меня спрашиваешь? Спроси Свидетельницу, когда увидишь. Но, короче говоря, ты удивишься, Судьба, насколько ребенок меняет твой мир. Обещаю, ты станешь совсем другим животным, – говорит тетушка МаКумало. И прерывается, чтобы поздороваться с вошедшей на кухню курицей, толукути во всем черном.

– МаКумало! НаДуми! Вы из ума выжили? Чего не оставите дитя в покое?! – укоряет курица.

– О чем ты, товарищ Безпромаха Нзинга? – хором отвечают МаКумало и НаДуми.

– Совсем стыд потеряли под старость? Мы даже в гостиной слышим, как вы засыпаете ее своим вздором. А ты, Судьба, неужто не знаешь, как сказать не лезть не в свое дело мани, неужто Симисо ничему тебя не научила? – не жалеет курица и Судьбу.

И Судьба, как раз таки чуть не треснувшая от желания сказать двум старушенциям не лезть не в свое дело, благодарно улыбается. Только так нельзя, Судьба, – говорить старикам не лезть не в свое дело, – даже если они этого заслуживают; только не такими словами. Потому что это неуважительно – они же старшие. Потому что это не по-джидадски. А хотелось бы, если бы она только могла. Если бы.

– Кто это сказал, что ей обязательно нужно жениться и рожать? Фела Судьба, эти ослица и курица – те самые самки, которые, когда кое-кто вступил в борьбу за освобождение Джидады, осуждали нас вовсю, поучали, что наш долг, мол, сидеть дома и рожать, что оружие не для самок. И некоторые товарищи-самцы на фронте мнили, будто мы пришли служить их женами, зудохвостками да прислугой! Но разве мы не сражались вместе с ними и по тем же самым причинам? Разве не освободили вместе Джидаду, хоть теперь этот мерзкий неблагодарный Центр Власти делает вид, будто Джидаду освобождали хренами? И во-вторых, оквесибили, если тебе вдруг никто не сказал, Судьба, живи за себя, если только у тебя нет где-нибудь второй жизни, чтобы жить на своих условиях. Слышишь? – говорит курица. Ее гребешок побледнел, перья встопорщились.

– Да, я слышу, товарищ Безпромаха Нзинга, – говорит Судьба, замечая, как имя, которое в детстве она произносила без труда, теперь, на взрослом языке, звучит нелепо. Но она не знает других имен курицы, не расстававшейся со своей кличкой даже после джидадской Освободительной войны.

«Может, война и кончилась, но я все еще солдат. Меня не призна́ют и не похоронят на их площади Освободителей, но, сколько я дышу, мое имя будет напоминать, что я освобождала эту страну и что я никогда не промахивалась», – сказала товарищ Безпромаха Нзинга однажды, много-премного лет назад, когда юная Судьба поинтересовалась ее странным именем. Толукути действительно знающие говорили, что ее переименовали товарищи на фронте за то, что никто не мог потягаться с ней в меткости.

– Хаву, товарищ Безпромаха Нзинга, канти мы сейчас воюем, что ли?! Я и не знала, что мы воюем; мы с МаКумало просто беседуем с девочкой. Судьба, прими наши извинения; оказывается, нам нельзя о таком разговаривать, даже если это совершенно естественный разговор, – извиняется Надуми извинением, которое и не извинение вовсе.

портрет материнской любви

– Но ты ли это, Судьба? – с удивлением спрашивает НаЛюбовь, разглядывая ее, и не в первый раз.

НаЛюбовь, одна из ближайших подруг детства Симисо, пришла, несмотря на дневное время, в утреннем черном халате в радужный горошек. Судьба не может привыкнуть к этой знакомой вещи; так и хочется с ней поздороваться, спросить, как она. Давным-давно, почти двадцать лет назад, Любовь – дочь НаЛюбви, тогда переехавшая в Торонто, одна из первых в их квартале, кто перебрался в Северную Америку, – прислала халат матери, и НаЛюбовь даже устроила чаепитие, чтобы похвастаться перед друзьями и врагами. Судьба практически уверена, что, когда бы она ни видела ослицу в последний раз, та носила тот же самый халат в радужный горошек. И вот, спустя десять лет, НаЛюбовь и ее халат как будто ничуть не постарели.

– Я, тетушка. Правда я, – говорит Судьба, и не в первый раз.

– Да, знаю, что вижу тебя. Но в то же время не могу поверить, что это ты-ты-ты, то есть что вижу саму тебя, – говорит НаЛюбовь, игриво стукаясь лбами с Судьбой.

– Ну уж лучше поверь, дадвету кабаба, предки есть, предки существуют, и предки милосердны, и предки велики, – говорит Герцогиня, тихо постукивая по полу тростью.

– И Бог тоже велик, нельзя забывать Превысшего, – говорит Матерь Божья, не стерпев, что мертвецов ставят выше ее живого Господа.

– Жаль, здесь нет твоей матери, жаль, здесь нет Симисо, – качает головой НаДуми.

От упоминания матери Судьба снова чувствует ту тяжесть, что грозила ее поглотить, когда Герцогиня, пока готовилось угощение, позвала ее в спальню. Она встретила старушек с мрачными мордами, сидящих рядком на краю кровати, словно на поминках, и явно ждущих ее. Судьба помялась, гадая, сесть ли на пол или на пустое кресло у двери. Герцогиня показала на кресло.

– Что ж, дорогая дочка, мы подумали, что ответим на вопрос, который ты наверняка носишь с тех пор, как пришла и увидела, что калитка заперта, – сказала Герцогиня, указав подбородком.

И Судьбу, встревоженную внезапным весом в голосе кошки и угрюмым выражением морд, посетила мысль, наполнившая голову туманом, и она не смогла сдержать слез. А старушки, зная то, что знали о тяжести возвращений, не стали утешать козочку. Мысль, от которой зарыдала Судьба, – что ее мать мертва или того хуже, хотя она и представить не могла, что может быть хуже смерти.

– Но Симисо будет рада тебя видеть, Судьба. Ты не представляешь, как ей нужно это чудо, – сказала товарищ Безпромаха Нзинга.

– Прошу, скажи, товарищ Безпромаха Нзинга, где моя мама? – спросила Судьба.

– А это, дитя, вопрос непростой, и так просто ответить мы на него не можем, – сказала товарищ Безпромаха Нзинга, поерзав так, что выдала: сказать нужно многое, но прямо об этом говорить не получится.

И там, толукути сидя на кровати с белым одеялом, вошедшим в моду в Лозикейи в первые пару лет XXI века, старушки по очереди рассказывали вернувшейся дочери их сестры-подруги, как Симисо страдала от внезапной пропажи ее единственного ребенка почти десять лет назад. Как погрузилась в глубокую кромешную тьму, не отпускавшую ее и столько лет спустя. Как в лучшие времена этой тьмы Симисо блуждала по тауншипу, словно окаянный призрак, обивая пороги. Как, если не обивала пороги, останавливала животных на улицах, подходила в магазинах, церквях, барах, на похоронах, свадьбах, митингах – всюду, где собирались животные. Как доставала поблекшую фотографию с собой и пропавшей дочерью и говорила: «Меня зовут Симисо Кумало, и я ищу свою пропавшую дочь, Судьбу Лозикейи Кумало. Вы ее не видели? Мне нужно ее найти. Без нее мне не вздохнуть, без нее я сойду с ума». Как Симисо все-таки сумела дышать все эти годы, но разум, к сожалению, все-таки не сохранила. Как в худшие времена она бродила по всей Лозикейи – пела, плакала, смеялась, визжала в зависимости от припадка безумия в тот день. Как порой она рылась во всех попадавшихся урнах, искала Судьбу в мусоре. Как она исчезала, сперва на дни, потом на недели, месяцы, странствуя пешком по всей Джидаде, невзирая на погоду, и все искала, возвращаясь, только когда хрупкий разум напоминал, кто она.

толукути вера

– Да, очень больно, что Симисо нет здесь, когда ты вернулась, Судьба, но не печалься, дорогая дочка: у меня есть предчувствие. И никогда не теряй надежды, имей веру, – говорит Матерь Божья.

В гостиной Герцогини на миг настает тишина, тишина угрюмая, потому что, сколько ни ешь угощений, какие бы они ни были вкусные, как бы округа ни сбежалась по первому зову, чтобы приветствовать вернувшуюся козу, сколько ни смейся, сколько ни рассказывай историй, – все знают, что ничем не усладить горечь отсутствия Симисо.

– Я тебя слышу, Матерь Божья, – смело говорит Судьба, застеснявшись сочувствующих взглядов и стараясь найти в сердце надежду под отчаянием. Впервые с начала сборища коза чувствует усталость, вдруг измотанная чужим вниманием. Хотелось просто встать, вернуться в дом матери и обдумать все в одиночестве.

– Знаешь, не так давно в церкви – и Герцогиня не даст соврать, Судьба, она сама там была – наш пророк как раз пророчествовал о том, что скоро слава Джидады привлечет обратно утраченных детей, – говорит Матерь Божья.

– И вот одна из них здесь, – говорит НаЛюбовь.

– И вот одна из них здесь – хвала Господу, чьи пути неисповедимы, – говорит миссис Фири, поднимаясь из своего уголка у двери и выходя на улицу.

Миссис Фири была учительницей Судьбы в начальной школе в Лангени, и, хоть она добивалась блестящей успеваемости, ее боялись даже самые лучшие ученики из-за легендарной жестокости, за что все в школе, даже ее коллеги, звали ее Тираншей. Толукути если она не поливала всех подряд умопомрачительными оскорблениями, то колотила школьников ремнями, дубинками, хлыстами, палками, линейками, тростями, трубками, зонтиками и всем, что под руку подвернется, а если не колотила, то драла за уши, или заставляла кусать друг друга, или отправляла целыми классами наматывать круги по школьной площадке – в зависимости от температуры ее гнева в конкретный день. Столько лет спустя Судьбе не верится, что голос госпожи Фири по-прежнему нагоняет на нее дрожь до печенок.

– А правда ли, Матерь Божья, что Спаситель Народа приходил к вам в церковь? – спрашивает НаДуми.

– Еще как, НаДуми, он нам рассказывал о Новом Устроении, канти я не скидывала в «Вотсапе» фотки и видео нашей церковной группы? Пусть те, кто мнит себя знающими, говорят, что им в голову взбредет, но Джидада еще станет землей обетованной – и приведет нас туда Спаситель. Ты бы видела, НаДуми, как этот конь прямо-таки излучает доброту и смирение ндже, блестящий пример вождя. А самое важное – он уважает того, кто правит наверху, – сказала Матерь Божья, указывая на Бога.

– Ну не знаю, Матерь Божья, трудно поверить, что перемены принесет Тувий или его проворовавшаяся партия неумех, которые целых сорок лет доказывали, что умеют только все портить, убивать да грабить, – короче говоря, что угодно, только не править как следует. С какой стати они вдруг станут спасителями? Если они да Старый Конь одним миром мазаны? – говорит корова, взявшая на себя стряпню для Судьбы.

– И это правда, миссис Фенгу. Поэтому мы и будем голосовать на выборах за настоящие перемены. А когда власть получит Оппозиция, можно будет говорить о настоящем Спасителе, – отвечает миссис Фири, вернувшись на свое место.

Услышав от Тиранши имя «миссис Фенгу», Судьба приглядывается к корове поближе. Ну что, теперь вспомнила, Судьба? Ты же знаешь эту морду, нет? Знает, помнит, как корова и ее муж Доктор Будущее Фенгу приехали из Великобритании после учебы, за пару лет до того отъезда самой Судьбы. Но время и Джидада состарили некогда свежую морду коровы, притушили ту яркую искорку, что помнит Судьба.

– Но разве для выборов не рановато? Сегодня прогоняем Старого Коня, а уже завтра – что, бежим голосовать? Зачем такая спешка? Разве не должно пройти время? – говорит НаЛюбовь.

– А спешка, НаЛюбовь, затем, что Тувий хочет прикинуться законным президентом. Да и ты бы хотела, если бы захватила власть в перевороте и стремилась это скрыть. И конечно, мы знаем, что он победит, для того он их и проводит, тем более так рано: все это только для виду, – говорит сестра Номзамо. Она со своей подругой Шами пришли в одинаковых красных футболках с черными надписями «Сестры Исчезнувших» спереди и сзади.

– Нет! Я говорю – нет! Не может такого быть, чтобы Тувий победил! Как? Думаешь, мы вышли на марш после падения Старого Коня, чтобы правил Туви?! Мы праздновали падение тирана, которого пытались свергнуть и не могли, мы праздновали право назначить собственного президента! И я вам говорю: на этих выборах мы закончим начатое раз и навсегда! – миссис Фири повысила голос, как много лет назад, когда класс тут же вытягивался по струнке и сидел затаив дыхание. От этого воспоминания Судьбу тянет рассмеяться.

– Но вы правда верите, миссис Фири, зная, что мы узнали за эти сорок лет, что Тувий с генералами устроили переворот, только чтобы отдать страну Оппозиции? – спрашивает сестра Номзамо. В ее голосе звучит спокойствие – она говорит тихо, будто пытается урезонить камень, и Судьба восхищается мастерством ослицы.

– И с их-то историей они вдруг знают, как проводить #свободныечестныеидостоверныевыборы? Я могу понять, как отчаянно хочется верить, что после Старого Коня будет лучше, но, боюсь, ничего мы не дождемся, – говорит Шами.

– Мина, если честно, меня это просто вгоняет в тоску. Вот честно, если бы я могла куда-нибудь уехать и оставить все безумие позади, ноги моей здесь бы не было, – говорит миссис Фенгу.

– Пусть только попробует подстроить выборы. Напросится на войну! Я вам говорю – мы восстанем! – решительно говорит миссис Фири

– С каким это оружием, миссис Фири? И кто будет восставать? – спрашивает Шами.

– Ну, животные всегда найдут, где достать оружие. Разве товарищ Безпромаха Нзинга не сохранила с войны Убийцу Радости? И среди нас остались борцы за свободу, правда? Кто сказал, что у них нет оружия? – говорит миссис Фири.

– И это правда. Мы здесь. И прямо говорю, миссис Фири, если прямо сейчас в этой Джидаде что-нибудь начнется, вы знаете, где найти меня и мою Убийцу Радости. – Расправляет крылья товарищ Безпромаха Нзинга.

– Сестра Номзамо, Шами. Без толку спорить до хрипоты. Время все покажет, – кричит Герцогиня откуда-то с кухни.

– Ну, сегодня мы спорить не будем, нам еще на собрание идти, но говорить об этом надо, – заявляет сестра Номзамо. Они с Шами одновременно встают и прощаются.

– Хаву, дадвету кабаба, я тут несу выпить, а вы уже куда-то подались?! – говорит Герцогиня, появившись в дверях с подносом.

– Я выпью за них, Герцогиня, не переживай, для того я и пришла. Будешь холодненькое пиво, Судьба? – спрашивает товарищ Безпромаха Нзинга, уже потянувшись за влажной бутылкой «Касл Лайта».

– Я так устала, что если выпью, то, наверное, сразу усну, но спасибо. Лучше воды.

– Как-нибудь в другой раз, Герцогиня. И с возвращением, Судьба. Отдыхай, – уже в дверях говорит сестра Номзамо.

– Конечно, спасибо.

– Йей, Номзамо, пока не ушла. Кодва[65] как там твоя двоюродная сестра? Я о Чуде, – спрашивает Матерь Божья.

– Фути ты задаешь вопрос, который уже давно не дает мне покоя. Правда ли с ней все хорошо? Я спрашиваю, потому что такое молчание совсем на нее не похоже. Мы знаем совсем другую Чудо, – говорит миссис Фенгу.

– Ну, вы сами знаете, что теперь она просто Добрая Мать, раз университет лишил ее степени, ради которой она даже не училась! Но – и вы это от меня не слышали, – похоже, что Чудо…

– Пожалуйста, не надо, НаДуми, прошу! – восклицает Матерь Божья.

– Ин, канти что случилось, Тереза? – спрашивает НаДуми.

– Я специально спросила сестру Номзамо: она родственница Чуда, кому знать, как не ей.

– Хаву, ханти[66], я просто говорю то, что слышала, – это же не какой-то секрет, Матерь Божья, лами[67] что я говорю ндже, – морщится НаДуми.

– В таких ситуациях лучше не сплетничать, Сокровище, даже Библия так учит, – замечает Матерь Божья.

НаДуми, явно обиженная, делает большой глоток «Касл Лайта» и притворяется, что поправляет салфетку на ближайшем столике.

– Ну, ко мне недавно приезжала тетушка – она говорит, семья пытается оправиться, а это, понятно, непросто. Отец Народа ранен и раздавлен, как он считает, непростительной изменой, и здоровье у него после переворота все хуже и хуже. А Чудо держится, причем неплохо, и это меня не удивляет – она умеет выживать, – говорит сестра Номзамо всей комнате.

– Очень рады это слышать, сестра Номзамо, она все вытерпит, как раньше терпела. Она у нас в мыслях и молитвах, – говорит Матерь Божья.

– Видать, не знаешь, за каких еще мерзавцев помолиться, Тереза. Лично у меня для этой жалкой ослицы нет ни мыслей, ни молитв. Как по мне, она заслужила свой ад и даже больше! – взрывается от беспримесного презрения миссис Фири.

– Хаву, миссис Фири? – спрашивает НаЛюбовь.

– А что, НаЛюбовь? Это правда! Не хочу тебя обижать, сестра Номзамо, но к дочери твоей тети у меня ноль уважения, ноль. Сколько она всего натворила – и что, нам теперь все забыть? Твоя Чудо вела себя откровенно безобразно, и ей ничего не свалить на Отца Народа или Центр Власти, хоть мы и знаем, что они черные дьяволы: она могла бы не объединяться со злом, тем более что под дулом пистолета ее никто не заставлял. Мы не забыли и не забудем никогда. И сегодня ей не быть жертвой только потому, что ее грязный пруд пересох, – поделом ей, если меня спросишь! – кипит миссис Фири.

– Дадвету кабаба! Но что такого сделала Чудо кале-кале[68], миссис Фири, что ты и вся страна приняла ее в штыки? Знаю, она дурочка, но разве она заседала в правительстве? И разве эту страну не смыли в унитаз еще раньше, чем она вышла за Отца Народа? И ты правда думаешь, что переворота бы не случилось, будь она мать Тереза? – спрашивает Герцогиня.

– Как я все время твержу, Герцогиня, проще обвинить непопулярную самку, чем безобразных самцов. Лучше так, чем копаться в истинной правде, как мы до такого скатились, и чесать в затылке, как выбираться. Но уже скоро эта Джидада поймет, что Чудо – последняя из наших забот, вот только, боюсь, мы уже окажемся в пасти крокодила – хоть мы уже в ней, это только вопрос…

– Ладно-ладно-ладно. Шами, нет, только не заводи очередную речь, нам еще на собрание успевать. Всем счастливо! – говорит сестра Номзамо, буквально уволакивая Шами; наконец-то Сестры Исчезнувших уходят – намного позже первого прощания.

– Пойду, что ли, и я. Но мне хотя бы не придется сегодня вечером ничего готовить – объелась, как родственница жены! – говорит НаДуми.

– Но сперва сделаем селфи для «Фейсбука» Лозикейи, девочки, – предлагает НаЛюбовь.

– Но мы ведь даже не нарядились, – говорит Матерь Божья. Смешное возражение, ведь элегантная овечка выглядит так, будто готова фотографироваться всегда, даже во сне.

И не успевает Судьба – которой нет в соцсетях и которой не хочется выкладывать свою фотографию на страницу Лозикейи всем на обозрение – возразить, как ее уже окружают кумушки. Эта сцена не вяжется у нее с Лозикейи времен отъезда, до того, как технологии и соцсети захватили тауншип.

фотография стоит тысячи воспоминаний

– Ну вот и готово. Надо сказать, на «Самсунге» получаются замечательные фотки. Энде[69], помните, сколько приходилось возиться ради фотографий, когда мы еще не были даже возраста Судьбы? – спрашивает НаЛюбовь.

– Йей! Планировали заранее за несколько дней. Костюмы готовили. Собирали вскладчину деньги на поездку в город. И обратно. И конечно, на плату фотографу. Придумывали, что надеть. Проверяли, что одежда чистая. Подшивали, что надо подшить. Брали взаймы сережки. Туфли. Чулки. Помаду. Косметику. Перебирали старые фотоальбомы, чтобы никто не повторил позу. Выбирали новую и репетировали. А потом еще надо набраться смелости, чтобы изобразить ее перед незнакомцем. Набраться смелости для поездки в город, выжить там, когда тебе говорят, что тротуары – для белых, набраться смелости на случай обвинений из-за макияжа, из-за того, что ты, мол, зудохвостка на панели!

И, заговорив о давно ушедших днях юности, кумушки садятся и принимаются вспоминать прошлое. Толукути прошлое. И вдруг гостиная Герцогини вернулась на сорок, пятьдесят лет назад. Они уходят назад, сколько позволяет память, а когда упираются в тупик, пересказывают воспоминания матерей, да, толукути воспоминания матерей матерей и матерей матерей тех матерей. И разумом, и ртами отправляют себя и друг друга в прошлое – еще до того, как Джидада стала Джидадой, а потом в прошлое того прошлого, во многие прошлые матерей и их матерей, а потом в прошлое того прошлого, в прошлое-прошлое-прошлое; да, толукути когда камни были мягкими, ущипнешь – кровь пойдет, когда горы еще только росли, когда боги ходили по земле; да, толукути в то прошлое давным-давно-предавно – до того, как пришли колонисты с оружием, поделили землю так, словно на ней никто не живет, подняли странные тряпки под названием флаги и заявили: «Да будут страны странами».

#Свободныечестныеидостоверныевыборы

джидада голосует на первых гармоничных выборах после старого коня

Президент США @bigbaboonoftheUS

На выборах Джидады будут присутствовать наблюдатели от США, потому что в Джидаде ПОДСТРАИВАЮТ выборы и НЕ УВАЖАЮТ ВОЛЮ избирателей. И это ПЕЧАЛЬНО! И очень ПЛОХО! И НЕ демократично! Это ДИКАТУРА!

ЗолотойМасеко @GoldenM

В ответ @bigbaboonoftheUS

Пишется «диктатура». ДИКТАТУРА. Уж ты-то должен знать, это слово у тебя на лбу написано 🙃

СынБулавайо @SonofByo

В ответ @bigbaboonoftheUS

И это говорит безграмотный развратник, лжец, обманщик, жулик, расист, женоненавистник, хам, извращенец, и, и, и…

ТоварищОсвободитель @CdeLiberator

В ответ @SonofByo

И твитит с украденной земли, язи[70] какая наглость, нкааа[71]!

МаленькийДом @MsMoyo

В ответ @bigbaboonoftheUS

Спасибо, господин президент. Демократия в Джидаде – фарс! #свободныечестныеидостоверныевыборы

ЛевДжидады @LOJ

В ответ @bigbaboonoftheUS

Спаситель навсегда! Джидадская партия навсегда! Мы ПОБЕДИМ, несмотря на голосование, и что ты сделаешь, президент? Истерику устроишь? Больше санкций введешь? #нетсменережима 👊

Папакозлик @Daddybilly

В ответ @bigbaboonoftheUS

Давай так: напишешь это, когда победишь на СВОИХ следующих выборах, а пока не суйся, куда не просят.

ДжидадскаяПартияВласти @JPP

В ответ @bigbaboonoftheUS

Мы не слушаем приказы Запада! И кстати, кто наблюдает за вашими выборами? #большенебудемколонией💪

СделаноВДжидаде @MIJ

В ответ @bigbaboonoftheUS

И кто дал вам право, мистер главный развратник?

МайФари

В ответ @bigbaboonoftheUS

Спасибо, что сказали правду, господин президент! Я здесь никогда не видела свободных и честных выборов! И спасибо за наблюдателей – за процессом нужно следить. #свободныечестныеидостоверныевыборы 🙏

Обсервер @Observer

Увидели и услышали: Тувий – о наблюдателях: «Пусть выполняют свою работу, но если вмешаются в наши дела, то им, к сожалению, придется отправляться восвояси». #свободныечестныеидостоверныевыборы

Уткадуду @duckdudu

В ответ @Observer

Ого! Ого! 😈 #свободныечестныеидостоверныевыборы?

Однойлюбвимало @uthandolwanivele

В ответ @Observer

Напоминает одного знакомого диктатора! #свободныечестныеидостоверныевыборы

Уткадуду @duckdudu

В ответ @uthandolwanivele

Грррр! Два сапога пара! НО – знакомый диктатор в сравнении с этим еще принц. Сами увидите!

ИтайКБ @ItaiCB

В ответ @Observer

Но откуда Тувию или кому угодно из ДП знать, чем занимаются наблюдатели?🤔

Африканец @TheAfrican

В ответ @Observer

Сюрприз-сюрприз! Леопард показал свои истинные пятна! #БожеблагословиДжидаду

Источник Опросов I @Source1

Как думаете, кто победит #выборыДжидады?

15% Джидадская партия

80% Джидадская оппозиционная партия

5% Другие

Сонени @Soneni

В ответ @Source1

Если честно, павлин больше всех подходит для того, чтобы привести нас к мирной, процветающей Джидаде без коррупции. Жаль, что в этой стране, чтобы тебя избрали, надо принадлежать к политической партии! Пора менять парадигму! #свободныечестныеидостоверныевыборы

Дозор @Lookout

В ответ @Soneni

Скажи? У нас есть квалифицированный кандидат, а животные такие: нет, этого мы не знаем, он не из нашей партии! #свободныечестныеидостоверныевыборы

ЛюбительДжоджетти @Jojettilover

В ответ @Lookout

Отстаньте от них, это называется Свобода Выбора!

Мартин @Martin

В ответ @Source1

Что тут думать: за Тувия проголосует подавляющее большинство 98% 👊

Папочкабык @Daddybull

В ответ @Martin

В тебе демон глупости!

Мэйдей @Maidei

В ответ @Source1

Только скажу, что, если победит Туви, я уезжаю. Не вытерплю еще пять лет этого говна, уж простите, но я так не могу. #Джидаданасильственныеотношения 😭😭😭

КдеХунгве @CdeHungwe

В ответ @Source1

Ставлю $$$ на Благоволение Бету! Будущее пришло, его не остановить! Плюс #СнамиБог

Мелизита @Melz

В ответ @CdeHungwe

Точно. Нам нужны новые лидеры, ПОЖАЛУЙСТА. Сейчас – ни работы, ни $$$, ни перспектив, ни будущего, ни хорошего образования, ни здравоохранения, ни правосудия, ничего #перемены4джидадысейчасмыустали 😫

Тахекозел @Daddygoat

В ответ @Source1

Джидадская оппозиционная партия. Молодые скажут свое слово! #свободныечестныеидостоверныевыборы 💪

Мабханзи @Mabhanzi

В ответ @Source1

Тувий навсегда! Джидадская партия навсегда! #нетсменережима 👊

Наледи @Naledi

В ответ @Source1

Я не джидадка, но преимущество – за Оппозицией. Партия грамотных и молодых, с новыми идеями, против старперов, у которых уже десятки лет ничего не получается #нетсменережима

НаМзи @NaMzi

В ответ @Source1

Покойтесь с миром, Благоволение Бета и Оппозиция. Скоро мы вас закопаем!

ДжаПавлин @Jahpeacock

В ответ @Source1

Президент Тувий продолжит править. Выборы – просто формальность, вы же знаете, что мы победим!

Гвоздика @Primrose

В ответ @Source1

Я голосую за Благоволение Бету #сменарежима #свободныечестныеидостоверныевыборы

Папочкагага @Daddygaga

В ответ @Source1

Туви! Партия Власти! Джидада наша по праву, мы ее освободили. И мы лучше умрем, чем отдадим ее марионеткам Запада! #кровныйджидадец #большенебудемколонией

Мигрант @Themigrant

В городской стране под названием Джидада победит Благоволение Бета. В сельской стране под названием Джидада победит Туви. #историяодвухДжидадах 🤗

ВождьСабело @ChiefSabelo

В Джидаду идут перемены, их уже не остановить! #СнамиБог #свободныечестныеидостоверныевыборы

Верона I @verona1

На глазах творится история! Готовьтесь к новому президенту! Дураков не исправишь, но можно против них голосовать #ПартияВластидолжнапроиграть 💪

Разочарованный @Disgruntled

Молюсь за мирные выборы. Да будет услышана воля Джидады. Аминь 🙏

ИзгнанныйДжидадец @exiledJidadan

Удачи, дорогие бразы и систы. Вы голосуете и за тех из нас, кто не может быть с вами, и за будущее. Вы сможете! Счастливо! #свободныечестныеидостоверныевыборы

Этель СВ @EthelSV

В ответ @exiledJidadan

Это неправильно и даже нечестно. Диаспору нужно допустить к голосованию, это наше право. Какая боль 😭 #свободныечестныеидостоверныевыборы

Голос Джидады @VOJ_NEWS

Джидада голосует на первых выборах после Старого Коня. Все внимание – на Джидаду.

НаФунгаи @Nafungai

В ответ @VOJ_NEWS

То есть там уже провели реформу выборов? 🤔 Видать, я что-то пропустил.

Подвижник @movernshaker

#Джидада ты готова??? Закончим то, что начали в 2017-м. #ДолойДжидадскуюпартию 💪

Няша @Nyah

В ответ @movernshaker

Выдохни, ни хрена вы не начали в 2017-м. Переворот устроили Тувий и псы, вас просто использовали, чтобы вы его одобрили. И это они теперь закончат то, что начали, – СМОТРИ и УЧИСЬ.

Новый Патриот @NewPatriot

Пора раз и навсегда снести деспотизм Джидадской партии. Больше никогда в этой Джидаде с «–да» и еще одним «–да» одна партия не сможет несколько десятилетий подряд губить народ и держать его в заложниках! #Сменарежимасейчас #свободныечестныеидостоверныевыборы 💪

Ещеразок @Trymore

В ответ @NewPatriot

Мечтай. Партия Власти навсегда, а вы правьте Джидадой во снах!

Свободныйкот @Freecat

Будущее победит. Перемены победят. Точка.

Джидадец @Jidadan

В ответ @Freecat

Твиттер – это не страна, друг мой. Джидада – вечно за Партию Власти, мы голосуем в реальности и победим на этих выборах в реальности, а не в Твиттере #большенебудемколонией 💪

Тур наследия

пожелания для гадюк

Куда бы Отец Народа ни шел, его везде встречали огромные билборды. Он читал: «Спаситель пришел», «Голосуйте за Тувия и быстрое развитие», «Глас народа – глас Божий», «Тувий ведет нас в землю обетованную». Он читал: «Работа, работа и работа – теперь по правде», «Чистая вода и электричество для всех». Он читал: «Тувий принесет Джидаду, которую вы хотите». Он читал: «Голосуйте за Тувия – и доступное качественное здравоохранение гарантировано». Толукути всюду, где десятилетие за десятилетием, за десятилетием, за десятилетием была его морда, теперь висела коварная морда узурпатора – насмехалась, издевалась, оскорбляла. В сердце униженного Отца Народа пылало яростное пламя гнева, его подмывало вернуться назад во времени, на то последнее собрание Внутреннего круга, где рядом сидели его преемник с заговорщиками, рассуждая о патриотизме и лживо, как теперь знал Отец Народа, расхваливая его.

Он представлял, как, вернувшись в прошлое, терпеливо дождется, когда иуды обожрутся и упьются, развалятся прямо на полу жирным брюхом вверх, как жадные чревоугодники. А в нужный момент он встанет на дыбы наперекор своим врачам, вскинет передние копыта и проревет: «Долой изменников! Долой заговорщиков!» – и всласть насладится их ужасом и замешательством, когда как из-под земли вырастет с оружием наперевес его Тайная гвардия – теперь-то он знал, что она и правда была нужна, – чтобы обрушить такую огневую мощь, толукути пролить такой град свинца и насилия, что раздавит всех черных дьяволов в кашу.

толукути как?

Отец Народа проезжал все и каждый светофоры без остановок, не глядя сперва налево, а потом направо, потому что, хоть больше не находился в Центре Власти, еще не растерял инстинктов правителя. Даже в такой ранний час организм столицы Джидады уже проснулся и давно ожил. Отец Народа, как и каждый день после переворота, ломал голову: как? Да, толукути как солнце жарит с такой силой без его приказа, а не моргает и не погружает вероломную страну в заслуженную вечную тьму? Как цветут цветы, не перепутав свои краски? Как грузовики, машины, велосипеды, такси и пикапы едут, не врезаясь друг в друга, – а это он себе и воображал в случае, если его вдруг уберут из Центра Власти. Как птицы не падают с неба? Как ученики надели правильную форму и знают, в какую школу им идти? Как из проносящихся машин льется веселая, радостная музыка, а не душераздирающие песни горя? Как бык, прислонившись к столбу, курит сигарету правильно, а не поджигает сам себя – да, толукути как жизнь и Джидада по-прежнему продолжаются без его правления?

портрет делового района

В городском центре тротуары ломились от товаров, товаров, товаров. Он видел, как животные раскладывают вещи на капотах, багажниках и крышах машин. Видел, как животные развешивают вещи на деревьях и всюду, где их можно развешивать, и скоро толукути всюду, кроме самого воздуха, гудел огромный разнообразный рынок всевозможных товаров. Джинсы. Газовые плиты. Помидоры. Обувь. Хлеб. Платья. Ручки и карандаши. Мыло. Нижнее белье. Масло для жарки. Спецовки. Ремни. Цветы. Пиво. Апельсины. Парики. Телефоны. Кастрюли, сковородки и тарелки. Учебники. Чипсы. Радио. Крем для осветления меха. Духи. Презервативы. Метлы. Батат. Расчески. Автозапчасти. Зубные щетки и пасты. Ношеная одежда. Компакт-диски. Лук. Бананы. Чулки. Яблоки. Лекарства. Маис. Чехлы для автомобильных сидений. Дикие фрукты. Целебные травы. Контрацептивы.

Пока Отец Народа стоял и пытался понять, правда ли видит то, что видит, к нему обратилась корова в длинной юбке и белом чепце: «Что принесли сегодня, тетушка?» Корова назвала его тетушкой, потому что он, чтобы обмануть мерзких Защитников, стороживших дом, переоделся в шляпу и платье жены, выбранное за его длину и за то, что шло по цвету к бабочкам, а затем ускользнул в городской центр вместе с мертвыми товарищами – толукути и с бабочками за спиной.

Он не понял, о чем говорит корова, и отвернулся к оживленной дороге, но, конечно, уже скоро перед ним вырос гусь и спросил:

– Что принесли сегодня утром, тетушка?

На что Отец Народа гаркнул:

– Да что с вами, невежественные звери? Нельзя, что ли, пройти по этим жалким улицам спокойно, без того, чтобы ко мне не приставали?

– Простите, не хотел вас обидеть. Просто делаю свою работу, – сказал гусь.

– Но при чем тут я? И почему ты вообще пристаешь на улицах вместо того, чтобы работать в офисе, как положено? И разве тебе не в школе надо быть? И как тебя зовут, юнец, и кто твои родители, и откуда они?

– Школу-то я окончил. У меня МВА от Джидадского университета. Зовут меня Знание Джеле, сын Сонени Джеле и Мпиезве Джеле из Булавайо. А это и есть моя работа. И все это – мой офис, – сказал гусь, обводя театральным жестом улицу.

– Это у тебя-то ученая степень? – фыркнул Отец Народа.

Молодая птица кивнула.

– А та коза, которая разгружает одеяла из красной «мазды», на самом деле дипломированный историк. А кошка рядом, торгующая зарядками для мобильников, – инженер. Вообще-то здесь многие – выпускники: ученый джидадец – это ученый торговец. – Гусь закинул голову назад и раскрякался – толукути в этом смехе было много боли, гнева и надлома.

– Ну, я всегда говорил, что знание – сила. Но почему вы все торгуете на улицах? – спросил Отец Народа.

– Я – торговец? Да ни за что! Я меняю валюту, – сказал гусь, с заметной гордостью распушив хвост.

– Это еще что значит?

– Я покупаю и продаю валюту, которую ищу на улицах с утра до ночи. И по вашему красивому платью знаю, что у вас, тетушка, для меня найдутся доллары, евро или фунты, – сказал гусь, жадно подмигнув.

– Но для чего ты покупаешь и продаешь валюту? – спросил озадаченный Отец Народа.

Подошел баран и проблеял то, что уже начинало казаться гимном улиц:

– Что вы сегодня принесли, тетушка?

– Еще один? Да сколько вас? Кто вас послал?

Гусь раскрякался болезненным смехом, и баран, словно услышав знакомую любимую мелодию, усмехнулся и убрел.

– Ну, нас хватает – а куда еще пойти животному, когда девяносто процентов населения сидят без работы? – спросил гусь с лукавой ухмылкой.

– Но когда до этого дошло? – спросил Отец Народа.

– До чего? – огляделся гусь.

– До этого – весь народ торгует, весь народ говорит: «Что вы нам принесли, что вы нам принесли?» Что это за жизнь? – спросил Отец Народа, взмахнув копытом вокруг.

– Так уже столько лет, сколько правит чертова Партия Власти.

– Но я не понимаю! – воскликнул Отец Народа, обращаясь то ли к себе, то ли к товарищам, то ли к бабочкам.

– Ты откуда такая приехала, тетушка? – спросил гусь, с любопытством оглядывая Отца Народа в поисках признаков, из какой части света заявилась старая лошадь, когда даже опавшим листьям Джидады не придут в голову такие наивные вопросы.

– Я? Я ниоткуда не приехала и никуда не уеду. Мы сражались за эту страну, чтобы жить и умереть в ней, а не в чужих диких странах, как забытые Богом изгнанники. Хоть их спроси, они тоже это знают, – ответил Отец Народа, показав на товарищей за спиной.

– Кого спросить, тетушка? – забеспокоился гусь.

– Как же, моих товарищей, настоящих Освободителей. Товарищи, объясните этому юнцу, чего он не знает. – Отец Народа махнул на свою свиту.

Гусь оглядел хлопотавших так рано поутру джидадцев, да, оглядел толукути бодрых и внимательных, ведь даже палки и камни знали: дни, времена нынче такие, что тротуары, улицы, город не место для нерасторопных, – кто рано встает, тот американский доллар найдет. Раскрыл было клюв, потом передумал, махнул на прощание старой и, очевидно, ненормальной лошади крылом да поторопился прочь – наверное, в свой офис, которым был весь город.

джидадская школа

Процессия бы не заметила школу, если бы не выцветший щит с надписью: «Джидадская старшая школа. Знание – сила» и со стрелкой. Находилось учебное заведение на окраине убогого тауншипа. Отец Народа со свитой шел мимо торговцев, продававших снеки, вдоль ржавого забора с яркими плакатами с изображением узурпатора, через ворота школы, мимо гравийной площадки с флагштоком, где на слабом ветерке развевались поблекшие лохмотья джидадского флага, мимо обветшавших корпусов с классами, мимо пустой библиотеки с выбитыми окнами и кособокими полками, мимо большого высохшего сада, где на солнце вяли на клумбах цветы.

Перед, по всей видимости, учительской Отец Народа постоял, глядя на стайку из десятка игравших девочек, – толукути формы задраны, обнажая бедра, которые, очевидно, должен был заметить даже слепой. Молодые самочки – видимо, заметив зрителя, – устроили целое представление. Выпрямились на задних ногах, выпятили груди, насколько могли, не переломив спины, задрали юбки еще выше, извивались и гарцевали. Когда они смеялись – толукути губами всех цветов радуги, – звук заставал врасплох, удивлял мягкостью словно птичьих перышек.

И толукути эти мягкие перышки унесли Отца Народа обратно в молодость, да, толукути в давно умершие дни славы, когда все самки знали его, когда все самки стремились к нему, когда все самки дрались за него, когда все самки любили его, а кто не любил – влюблялись; когда все самки, и их матери, и бабушки, и даже привидения прабабушек хотели его, да, толукути когда он был молод и хорош собой, когда не знал покоя, потому что буквально каждую секунду жизни переполняла чехарда визжащих самочек, слетавшихся к нему, чтобы хотя бы прикоснуться, толукути умереть за него любой смертью.

Он нежился в воспоминаниях, как тут увидел, что девочки уходят, толукути вышагивают, как, должно быть, Иисус прошел по Галилейскому морю, зная, что вода подвластна его отцу. Он последовал за ними к большой табличке объявлений, целиком завешанной плакатами его противника и узурпатора. Он смотрел, как девочки по очереди позируют перед табличкой и снимаются на телефоны. По воздуху разносились подшучивания, смех и радостные вопли, их голоса сливались в ярком нестройном попурри.

– А я слыхала, в Джидадском университете от Спасителя залетела еще одна!

– Ага, я тоже слыхала, видела ее фотки в «Вотсапе» и «Твиттере». Она же страшная!

– А я слыхала, у Спасителя подружки во всех джидадских университетах!

– А я слыхала, в его свите всегда есть самки!

– А я слыхала, у него, типа, больше двух десятков незаконных детей!

– Зато член у него наверняка сморщенный!

– Лол, ты сказала «член»!

– Хрен!

– Конец!

– Прибор!

– Бревно!

– Фаллос!

– Шланг!

– Делатель детей!

– Распространитель СПИДа!

– Одноглазый монстр!

– Старая сморщенная ящерица нового старого Отца Народа!

Девчонки хохотали, дергали друг друга за хвосты и снова хохотали. Толукути оседлали воображаемых любовников и неприлично двигали своими текучими бедрами, неприлично танцевали с наигранными стонами. Отец Народа, не ожидавший такого от детей, отвернулся в отвращении, в стыде, думая: «Но что это за школа такая? Кто учит молодежь такой гадости? И где их учителя? Директор?»

будущее нации

Он остановился у первого же класса с признаками жизни. Оставленные без присмотра ученики не обратили внимания, даже когда Отец Народа, пораженный бардаком, громко прочистил горло. Молодежь шумела, даже когда он грохнул копытом по парте и сказал: «Тихо! Тихо! Я приказываю немедленно затихнуть!» Толукути продолжался шум. Продолжалось безумие. На парте в углу стоял котенок без рубашки и распевал неприличную песенку в ручку, будто в микрофон, под аккомпанемент ягненка, колотившего по перевернутой урне. Вокруг них скакали и извивались веселые школьники, а другие достали телефоны, видимо снимая неразбериху. Ученики сидели на партах и болтали ногами. Ученики трепались, собравшись кружками. Ученики свайпали, уткнувшись в гаджеты. Ученики прихорашивались. Ученики делали что угодно, только не учились.

Отец Народа стоял и осмыслял мешанину поломанной мебели. Выбитые окна. Обшарпанные и шелушащиеся доски. Засыпанный бумажками пол. Банду ящериц, таскавших куда-то мел через окно. Граффити на стенах. Узнаваемый аромат марихуаны. Ряд огромных муравьев, возводящих амбициозный муравейник прямо посреди класса. Три ящерицы предались блуду на страницах раскрытой книги. Когда-то Отец Народа был учителем, да, толукути до вступления в Освободительную войну он был педагогом, нес свет в темные убогие головушки молодежи, делал из них хороших животных, хороших граждан и будущее нации – и потому знал, как выглядит и должна выглядеть школа, как выглядят и должны выглядеть ученики. Джидадская старшая школа выглядела как дурдом, а ученики – не как ученики, а как шуты, простофили, дикие звери.

Наконец гусенок с головой размером с гальку оторвалась от рваного учебника и спросила: «Добрый день, вы пришли нас учить?» – и, забыв, как и зачем он попал в школу и вошел в кабинет, Отец Народа сказал:

– Но где же ваш учитель?

– Учителя снова бастуют, – ответила гусенок.

– Почему же учителя снова бастуют? – спросил Отец Народа.

Гусенок зашлась от смеха, словно услышала самый смешной вопрос в истории смешных вопросов, но тут же опомнилась. Отец Народа снова постучал по парте, призывая к порядку, но, разумеется, тщетно. И гусенок, увидев, что это животное совершенно непривычно к беспорядку и уж тем более к непослушанию, сжалилась, взлетела на балку и завопила:

– Йей! А ну заткнулись на хер, тут новый учитель, что ли, пришел!

Когда она слетела обратно, все школьники до единого вернулись на места и сидели смирно.

Толукути тишина опустилась так внезапно, что сначала Отец Народа растерялся. А пока он собирался с мыслями, красивый и самодовольный козленок в роскошной черной куртке расправил плечи и гаркнул с галерки:

– Ну и зачем пришел, чему учить будешь, старичина?

– Судя по увиденному, мне видится, что состояние нашего образования плачевно, – начал Отец Народа. Молодежь завыла от смеха. – Думаете, я шучу? Вас не волнует ваше будущее? – недоумевал бывший президент и бывший учитель.

– Наше будущее разграбил и разорил низложенный тиран, когда мы были еще в животиках у мам, старичина, и если ты не пришел нас учить, как заработать быстро и много, чтобы свалить подальше от этого режима, то я пошел отсюда. – Наглый козлик встал со стула. – Эй, народ, я двинул на улицу Р. Г. Мугабе – слыхал, там можно подработать у обменников, кто со мной? – спросил он сверстников.

Остальные дети ответили радостными воплями, и козленок, видимо ободренный их вниманием, прошелся по классу, распевая:

– Что принес, брат? Что принесла, сестра? Что принес, земляк? Что принесли, Ваше Превосходительство, сэр? Что принесло, Новое Устроение?

Овации становились все громче и грозили сорвать прогнившую крышу. Затем козленок галопом поскакал к двери и скрылся, распевая свой гимн «Что принесли?». А его одноклассники, чтобы не отставать, поднялись, как солдаты в бой, и помчались, вопя, распевая, хохоча – толукути шуты, простофили, дикие звери вырвались из дверей, из ворот и скрылись по ухабистой дороге.

Встреча привела Отца Народа в такое уныние, что он, разнервничавшись, с трудом видел дорогу перед собой, и, видимо, почувствовав это, процессию возглавили бабочки. Он следовал за ними ленивыми шагами, а за его спиной – товарищи. Они прошли с мрачностью похоронной процессии по дороге, отделявшей школу от тауншипа, мимо животных, вырезавших надгробия под сухими акациями, мимо гор невывезенного мусора, мимо новых застроек, где малыши скакали над ручьями помоев, мимо ряда продуктовых, мимо стоянки такси.

Толукути Отец Народа не замечал ничего вокруг; его мысли переполнялись жуткими образами мерзких учеников – наверняка отпрысков тех самых мерзких животных на тротуарах города, и они, очевидно, вырастут и породят собственных мерзких детенышей, и порочный круг будет длиться и длиться. Но как такая школа вообще могла возникнуть в Джидаде? И сколько еще есть таких же, с такими же мерзкими детенышами? И чем это обернется для будущего нации? И знают ли мерзкие школьники, как тяжело он и Освободители воевали за то самое образование, на которое они теперь ссут? Что джидадское образование должно быть сияющим маяком всего Африканского континента?

толукути однажды эти рельсы

Из горьких мыслей Отца Народа вырвали рельсы. Они сбегались, разбегались и тянулись прочь от станции, уже заброшенной, сколько видел глаз, да, толукути шли вперед – но не в будущее, а в прошлое. Теперь Отцу Народа казалось, что уже очень и очень давно было время, когда в разгар Освободительной войны Освободители нападали небольшими скоординированными отрядами на эту самую железную дорогу и многие такие же по всей стране: взрывали товарняки, нарушали расписание, часто прекращали движение на многие дни, чтобы обескровить деспотический колониальный режим. И казалось, еще раньше было время, когда их предков насильно выселяли с этой самой земли, освобождая место для вторгнувшихся колонистов. И не просто выселяли – приходилось терпеть насилие и унижение в виде принудительного труда, дешевого труда, да, толукути их заставляли строить те самые железные дороги, из-за которых их и выселяли с земли – земли, что их еще не рожденное потомство будет отвоевывать обратно через десятки, десятки и десятки лет.

Но при этом казалось, будто только вчера освобожденная Джидада процветала благодаря железным дорогам. Поезда съезжались со всей страны. Везли уголь. Асбест. Золото. Железную руду. Платину. Цемент. Удобрения. Одежду. Хлопок. Шли поезда с табаком. Пшеницей. Кофе. Сахарным тростником. Маисом. Арахисом. Поезда в Ботсвану. Южную Африку. Демократическую Республику Конго. Замбию. Анголу. Мозамбик. Да, толукути поезда везли дары Джидады с «–да» и еще одним «–да», Джидады – житницы Африки, Джидады – бездонной сокровищницы природных богатств.

Стоя на рельсах, толукути Отец Народа слышал лязг поездов – неистовую вибрацию земли. Рвут воздух истошные свистки. Самодовольно шипит прямо в лик Господа пар, и всюду разносится «чух-чух-чух» железного зверя. Восторженный звук вознес Отца Народа, преисполнил такой радостью, что он перешел на рысцу, а потом и на галоп – толукути он стал несущимся поездом. «Что принес, брат?» – пел он, топоча копытами землю. «Я принес вам платину, железную руду и уголь», – пел он. «Что принесла, бабушка?» – пел он. «Я принесла вам сахар, хлопок и табак», – пел он. «Что принесла, тетушка?» – пел он. «Я принесла вам пшеницу, маис и картошку из житницы Африки», – пел он. «Что принес, товарищ?» – пел он. «Я принес вам настоящие джидадские деньги!» – пел он и мчался стрелой на ветру, молнией через поле вперед – толукути не в будущее, но в прошлую славу Джидады.

гукурахунди

Разбудил его гимн товарищей и бабочек. Кости ныли от забега. Он огляделся и с трудом поднялся на ноги. Вокруг все было красно, как бабочки, как кровь: толукути красные деревья, красная трава, красные цветы, красная почва, красные камни, даже небо побагровело. Многое Отец Народа повидал за долгую насыщенную жизнь, но такое – впервые. А раз картина почему-то казалась сколь потрясающей, столь и абсурдной, он не смог удержаться от смеха. И вот уже смеялся, на время позабыв о боли в старых суставах, как тут увидел, что первые бабочки входят в землю. Слева от него росло большое красное дерево с плоскими широкими листьями и круглыми плодами. Под деревом высился красный муравейник, и с места, где лежал Старый Конь, казалось, что муравейник открыт сверху и как раз в него входят колонны бабочек, рой за роем, за роем, все до последней.

Его напугал внезапный дождь. Его прабабушка умела вызывать дожди, и он узнавал их так же, как другие животные узнают, кто пришел, по одному цокоту копыт, – он знал, что это за дождь. Гукурахунди – да, толукути ранний дождь, смывающий весь сор перед весенними ливнями. Только этот был кровавым, как и все остальное. Отец Народа поднялся и направился в поисках укрытия к дереву со странными плодами, но, к своему удивлению, обнаружил, что, несмотря на густую листву, под ним хлещет точно так же. Других укрытий не было. Потом он увидел, что муравейник разверзся и в него начали уходить мертвые товарищи. Он последовал за ними.

К его удивлению, мир внизу, как и мир наверху, оказался простором с деревьями, травой, цветами, камнями и горами. Бабочки и мертвые товарищи пропали из виду. Толукути его встретила тишина, как внутри пули. Он озирался, пытался сориентироваться, как тут, к своей тревоге, обнаружил, что его окружают окровавленные тела, да, толукути израненные тела, изувеченные тела, порубленные тела. Обугленные тела, побитые тела, изнасилованные тела, кровоточащие тела. Он видел тела беременных самок с разрезанными животами и свисающими эмбрионами. В открытых массовых могилах видел расстрелянные тела. И всюду – кровь, ручьи и ручьи крови. Горячий воздух разил гниющей плотью, звенел от ужаснейших просьб о помощи. Он слышал крики и завывания чистого ужаса, слышал отчаянные молитвы. Шум собрался в такую сокрушительную бурю звука, что, казалось, голова сейчас лопнет.

пятая бригада

Отвратительному шуму положил конец оружейный залп. Отец Народа развернулся и прислушался со всем вниманием, со стучащим сердцем. Услышал новые выстрелы, а за ними – неустанный лай псов. А потом примчались своры Защитников в красных беретах, встали в строй, отдали ему честь. Он узнал Пятую бригаду – особое формирование Защитников – и тут же расслабился. Эти псы были сплошь кровь – толукути кровь на форме, кровь на сапогах, кровь на мордах, кровь на клыках, кровь на оружии. Красноглазый командир произвел церемониальный выстрел, и его войска устроили оргию песни и танца: «Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Ди… Дикондо Ди-и-и-и-и-и-и…» Да, толукути Защитники Революции и Отец Народа плясали, скакали, завывали и визжали в победоносном ликовании, плясали, даже когда полились потоки кровавого дождя, плясали, даже когда вокруг поднялась полноводная красная река, толукути принося все больше тел, тел и тел.

бесконечная краснота

Очнулся он на земле, снова в мире наверху, но по-прежнему в окружении красноты, страшной тишины внутри пули. Почувствовал, что весь промок до нитки, и обнаружил, что залит кровью. Вскочил с устрашающим воплем на ноги, увидев, что вокруг него мертвые лопочущие младенцы.

– Что вам от меня надо? Возвращайтесь, откуда явились, – сказал он, торопливо уходя от малышей прочь.

Вокруг бесконечно тянулась красная земля – просторная, кровавая, кровавая, просторная. Отец Народа бежал рысцой, потом галопом, и страх наполнял его душу. Толукути младенцы взлетели и погнались за ним. Он мчался быстрее поезда – быстрее-быстрее-быстрее, быстрее-быстрее-быстрее, быстрее-быстрее-быстрее, быстрее-быстрее-быстрее, – но кровавая земля только ширилась и продолжала шириться, и казалось Отцу Народа, что он бежит в самое страшное сердце красноты.

Прошлое, настоящее, будущее, прошлое

толукути странница

Только начав свои долгие прогулки – всяко лучше, чем сидеть дома, зная, что мать где-то там, чувствуя, что мать где-то там из-за нее, – Судьба выходит спозаранку. В этот час на улице всегда запустение, не считая согнувшихся в три погибели самок, хлещущих дворы или фасады домов травяными метлами, потому что так уж безработные домохозяйки тауншипа доказывают свою женственность и завоевывают уважение: толукути ухоженностью дворов, блеском веранд и чистотой домов. Завидев козу, они приостанавливают танец метел, выпрямляются во весь рост и встречают ее ритуальными утренними приветствиями. Они не спрашивают, куда она идет, потому что это жестоко, – все-таки очевидно одинокое дитя Симисо со времен приезда не предлагало им абсолютно ничего, кроме тихого факта присутствия, столь молчаливого, что коза умудрилась избежать всех обычных для вернувшихся расспросов. Никто в тауншипе не мог бы сказать, что знает, почему она уехала так много лет назад, просто исчезла, и куда, и как там жила, поэтому даже лучшие сплетницы Лозикейи – толукути искусницы со столь могучими языками, что им ничего не стоит разговорить труп и вызнать тайны, какие он хотел унести в могилу, – в конце концов махнули рукой и оставили молчаливую козу в покое. Но соседи таки гадают, по-прежнему стоя с травяными метлами у пыльных ног, провожая ее взглядом, пока не исчезнет, долго ли еще продлятся эти прогулки; гадают, не связаны ли они с безумием матери, ведь разве не говорят, что порой безумие – в крови?

будущее прошлое

В остальном в тауншипе примечательных новостей нет, поэтому вернувшиеся, на сколько бы ни уезжали, более-менее гарантированно найдут район, каким его оставили. Но теперь Лозикейи разряжен в красочные плакаты и флаеры скорых выборов. Яркие лица кандидатов в президенты: Спасителя Народа и лидера Оппозиции, Благоволения Беты – улыбаются, ухмыляются и созерцают тауншип со стен торгового центра, заброшенной автобусной остановки, клиники, жилищной конторы, со стволов больших деревьев, с церкви и школьных заборов, с камней. Да, толукути слоганы и послания знаменитых кандидатов уговаривают избирателей, как только могут: «Лишь Спаситель спасет Джидаду!», «Лишь молодая кровь и новые идеи приведут Джидаду к славе!», «Тувия Радость Шашу – в президенты!», «Благоволение Бету – в президенты!», «Партию Власти – в Центр Власти!» «Голосуй за Оппозицию ради настоящих перемен!», «Глас народа – глас Божий, голосуйте за Тувия Радость Шашу, Спасителя, СПАСИТЕЛЯ!», «Это голос за вашу жизнь, голосуйте с умом, голосуйте за Благоволение Бету!»

Лозикейи, как и вся страна, гудит от надежд и ожиданий из-за #свободныхчестныхидостоверныхвыборов. Куда ни глянь, все полно ощущением, что худшее уже осталось позади, земля обетованная не за горами. Толукути слишком знакомая предвыборная горячка ежедневно переполняет козочку гложущим беспокойством, напоминая о прошлом. Толукути прошлом. На самом деле частенько кажется, будто это прошлое и есть, словно Джидада откатилась на десять лет назад, во времена, когда было столько всего – и в том числе обещание столь живое, что Судьба, как и многие другие, целиком в него поверила, толукути потеряла голову.

топор забывает, дерево помнит

А помнишь ли, Судьба, что это чувство было как сильный наркотик? Пьянящая возможность? Упрямая мечта о свободном будущем Джидады, которое не за горами? Она помнит, как же забыть. Как? Хоть процесс был далеко не свободным и честным, хоть всюду царило всяческое насилие, хоть Бог поставил Старого Коня править, править и еще раз править, несгибаемые джидадцы все же в рекордных количествах восстали против тирании Центра Власти и заполонили будки для голосования, толукути движимые надеждой большей, лучше запугиваний, угнетений, страха. Козочка помнит, как своими голосами граждане – и с ними она на своем первом голосовании – требовали перемен, призывали к Лучшей Джидаде, Новой Джидаде. И как в результате лидер Оппозиции зрелищно обошел Отца Народа[72].

Помнит она и эйфорию, и то, как та эйфория испарилась, словно моча на горячем песке, когда Старый Конь и Центр Власти во главе с Туви, тогда еще вице-президентом, просто отказались признать результаты. Толукути как вместо того, чтобы уступить, Центр Власти напустил Защитников защищать Революцию – не только на поле боя, но и на телах детей народа, на ее собственном теле. Она помнит, ее тело помнит. Толукути резкий ожог жгучего слезоточивого газа. Толукути избиение дубинками Защитников. Толукути топот сапог Защитников. Толукути щелчки хлыстов Защитников. Она помнит, ее тело всегда будет помнить, как страшно бороться за воздух. Толукути пытки, как сломилось тело, как боль залила его, будто вышедшая из берегов река.

Она помнит, что в конце той ужасной войны вожделенное будущее лежало сломленным, окровавленным. Она помнит, ее тело помнит. Да так, что, проходя старый рынок Салукази и двигаясь вдоль забора начальной школы Лозикейи, не видит, куда идет, – ведь теперь пробудились, теперь встали на дыбы ее мысли, галдящие в смятении, теперь вернулась знакомая тяжесть в сердце, теперь ее саваном окутала боль. «Эта страна, – думает она с горечью. – Эта страна! Эта страна!» Но тогда благоразумно ли было возвращаться, Судьба? В ту самую страну, что тебя сломила? Причем в пору, пронизанную всем, что напоминает тебе о прошлом? Или ты вернулась за Симисо?

непригодная для жизни земля

Нет, она приехала не только за Симисо, хотя, учитывая ситуацию, все равно рада вернуться. И благоразумие тут ни при чем. Она просто вернулась, потому что страна, куда она сбежала, как и та, откуда она сбежала, не стала прибежищем.

Толукути после многих лет в изгнании, самовнушения, что в чужой земле и царский сын – никто, самовнушения, что и лев, голодая, ест траву, она таки обратилась носом к той самой стране, к которой повернулась спиной, куда поклялась никогда не ступать копытом. Унизительно ли, Судьба, возвращаться вот так, зная, что не вернулась бы никогда, если бы смогла жить в другом месте? «Неужели в этом все дело», – думает она, оглушенная – и не в первый раз – мыслью о том, что и правда вернулась в Джидаду, мыслью, что сбежала, только чтобы ее сплюнули обратно на эту землю.

говорит возраст

Она идет через парк Ухуру, где раньше встречались молодые парочки Лозикейи ради пышной лужайки, роскошных деревьев, цветов всех красок и фотографов с громоздкими камерами, бравших по десять долларов за фотографию. Теперь, десять лет спустя, нет уже пышной лужайки, и нет уже красочных цветов, и нет уже парочек, и нет уже фотографов. В конце парка она недолго идет по гудронной дороге, проходит мимо жилищной конторы по соседству с молодежным центром. Мимо заброшенной автобусной остановки. Мимо церкви Братства во Христе. Мимо голубого домика под огромной гуавой, где злобная бабуля-овца, возможно ожесточившись из-за своей беззубости, предпочитала видеть, как ее гуава зреет нетронутой, пока не попадает и не сгниет, а молодежь Лозикейи совершенствовалась в профессиональном разорении дерева раньше, чем фрукты успеют созреть.

– Хаву, если это не сама Судьба?! – И Судьба, застигнутая врасплох глубоким голосом, раздавшимся как гром среди ясного неба, как глас Божий, вздрагивает, озирается, пока не догадывается, что он доносится из-за густой вечнозеленой изгороди слева.

Она шла уже несколько часов, и задерживаться для беседы – последнее, чего ей хочется.

– Эй, дитя Симисо Кумало, подойди-ка! – В паре шагов впереди из узкой калитки выходит баран в выцветшем комбинезоне и кепке «Арсенал», закрывает за собой и смотрит на Судьбу с яркой улыбкой.

Она медленно подходит, копаясь в памяти, кто бы это мог быть. Толукути не находит ничего.

– И в самом деле ты, дочурка, посмотрите-ка, как выросла, йей! Уже целая женщина! Когда видел тебя в последний раз, ты была вот такой! – Старый баран, посмеиваясь, показывает копытом.

Она смотрит в ответ пустыми глазами.

– Хочешь сказать, забыла? – спрашивает он, скривившись в притворном огорчении. Не успевает она кивнуть, старый баран трясет калитку и вопит:

– НаМаМо! НаМаМо! Выходи посмотреть, кто пришел, йибана[73]!

Только услышав от барана «йибана», Судьба вспоминает его – это СаМаМо, еще один старый друг ее матери. Много лет назад «йибана» даже было его прозвищем, так часто он это говорил. Быстро выходит НаМаМо, его жена, словно поджидала у дверей. Это стройная овечка с кривой походкой краба, и она морщит носик, словно сам воздух неприятно пахнет. Она одета для утренних дел – во все старое, в фартук, поблекшие тенниски «Бата». Встает у калитки, даже не думая выйти со двора.

– Кто там, отец? – спрашивает она, прищурившись, и Судьба понимает, что нос она, видимо, морщит из-за подслеповатости.

– Йибана, НаМаМо! Ты же не хочешь сказать, что правда не видишь, кто это? – говорит СаМаМо.

– Хм, нет, похоже, не вижу, – отвечает, щурясь, НаМаМо.

– Приглядись еще разок, мать, ты же видишь?

– Своими-то старыми глазами, отец? Когда я тебе говорила, что мне пора к врачу из-за карта… капа… дитя, как зовется туман в глазах?

– Катаракты? – подсказывает Судьба.

– Да, они самые, катаракси, спасибо. Когда я тебе говорила, отец, что мне пора к врачу из-за этих катаракси, я имела в виду, что и правда слепну. – В голосе НаМаМо узнается нотка жалобы.

– Ну, это дитя МаКумало, – говорит СаМаМо.

– МаКумало? – НаМаМо задумывается, опустив голову и склонив набок, глядя на Судьбу.

– Да, самой МаКумало.

– Но какой МаКумало?

– Симисо.

– Симисо?

– Йибана, мать, теперь скажешь, что еще и недослышишь!

– Им-м-м, Симисо… Симисо… Симисо? – размышляет НаМаМо. Теперь она поднимает глаза, словно ищет морду Симисо в синем небе, среди смелых белых облаков. – Ах, безумная коза? Конечно, да-да-да, теперь я вижу. – И, повернувшись к Судьбе, словно увидев ее впервые, НаМаМо говорит голосом, оживленным искрой узнавания: – А, а, йей, здравствуй, дитя мое! И как нынче твоя бедная мама?

– Не знаю. В смысле, она ушла, и я ее не видела, поэтому не могу сказать. – Судьба не знает, как относиться к тому, что овца назвала ее маму безумной.

– Вернется, дитя мое. Так или иначе. Она уже знает, что ты здесь. Тело знает, – говорит НаМаМо.

– Но и ты, Судьба, поступила очень плохо. Взяла и исчезла ндже! Ни с того ни с сего! Неудивительно, что Симисо сошла с ума, какой бы родитель не сошел? – говорит СаМаМо.

– Хаву, СаМаМо! Ей ни к чему такое выслушивать, зачем ты ее винишь? – говорит НаМаМо.

– Именно это ей и надо слышать, иначе как она научится? Правда в том, что тогда она поступила неправильно, и теперь они с матерью в таком положении, потому что…

– Йи, СаМаМо!

– Нет, НаМаМо, дай закончить. Так что я там говорил?

– Ты говорил «потому что».

– Да, потому что. И нет, я не вру, это вся правда как есть. И я тебе говорю, Судьба, если б ты знала, как себя чувствовала Симисо, через что она прошла по твоей милости вдобавок к тому, что вырастила тебя, ты бы подумала дважды. Если бы только дети понимали! – говорит СаМаМо.

Судьба слишком ошарашена неожиданным упреком и почти не слышит, как НаМаМо извиняется за мужа и советует уходить.

– Иначе он не замолчит, но, пожалуйста, не обращай внимания, это возраст говорит, дитя мое, он теперь не всегда в себе, – говорит НаМаМо и машет Судьбе, которая и так уже уходит, уязвленная, изо всех сил сдерживая слезы.

В конце улицы она поворачивает налево, к старой дороге Нгубентша – самому быстрому пути к дому матери. Ей слишком больно, слишком тяжело от отсутствия Симисо, чтобы гулять дальше.

защитный механизм

Позже она набрасывается на дом матери, толукути вычищает его сверху донизу, потому что всегда справлялась с болью уборкой. Съежился от возраста дом-коробочка, слиняла на стенах некогда живая краска, разбитое окно заменили толстым прозрачным пластиком, в кухонном шкафу не хватает ящика, стол качается на ножках, вся мебель на разных стадиях обветшания. Но Судьбу утешает, что дом тот же, мебель та же, что и в детстве, – они придают этому месту привязывающее ощущение знакомости. Поэтому она благодарна старому столу из красного дерева на шесть мест, стеклянному шкафу с драгоценным фарфором, низкому журнальному столику и тумбочкам, гардеробу в ее комнате, широкой кровати с изголовьем из металла и дерева – одну ножку уже сменила стопка кирпичей, – своему школьному сундуку.

Благодарна она и целой галерее на стене в гостиной, которую Симисо увешала ее выцветшими фотографиями на разных этапах жизни, – так думает коза, с комом в горле разглядывая старые снимки. Это ты, Судьба, в младенчестве – крепко спишь в коляске в тени персикового дерева. А вот ты на животике – учишься ползать, улыбаешься всеми двумя нижними зубами. А вот бежишь за велосипедом почтальона. А вот ты в фиолетовой форме яслей – стоишь на шине бело-красного фургона мороженщика «Дейриборд». А вот ты в форме первоклассницы. А вот снова ты – играешь в семью, подаешь закуски в крышечках кока-колы: кусочки гуавы, персиков, магавуве и мпупулване, с помидорами и шпинатом, краденными из огорода твоей соседки НаБонги, а твой муж понарошку, Нкане, и вторая жена, Дестелия, сидят на капотах его кирпичных машин. И смотри, вот ты несколько лет спустя – показываешь приз на церемонии: в началке ты всегда была первой по английскому и ндебеле. Вот ты лежишь на полу гостиной МаДаву – смотришь «Тарзана» на самом первом телевизоре во всем квартале. Вот ты и твоя лучшая подруга Тандекиле Мойо – вы не родственницы, но вместе выглядели как две ягодицы; попробуй различи. А вот ты через несколько лет, в седьмом классе, с Тандекиле, Тикаэвой Мазарире, Шелли Кунене, Нонкеба Макелени и Сандрой Гватидзо на экскурсии в Матопо, – смотрите на могилу Сесила Джона Роудса. Вот ты на общей фотографии с принцессой Дианой, когда она посещала вашу школу. Вот ты в «день без формы» – со стрижкой площадкой, улыбаешься заляпанной помадой улыбкой, в своей любимой вискозной рубашке и брюках палаццо. Вот ты в первый год твоих месячных – в этот год друзья прозвали тебя Черной Вдовой, потому что ты всегда носила черное, потому что верила, что, как ни старайся, все равно будет видно и стыдно. И смотри, вот ты разодетая для выпускного вечера, где тебя впервые поцеловал Нкане. А вот ты через несколько лет – заканчиваешь университет. Вот ты на своем первом политическом митинге, где слушала покойного лидера-основателя Оппозиционной партии, хоть мать тебе и запретила – и ты сама не знаешь почему, – иметь дело с политикой.

мабр-р-р-р-р[74], толукути memeza мама

Она убирается в спальне, когда находит компакт-диск в открытке среди книг – в страшненькой самодельной штучке, расписанной красными и белыми сердечками. Она смеется, вспоминая день, когда сделала открытку на день рождения Симисо после того, как проела все деньги, отложенные на покупку в магазине. Диск без надписи, и она не знает, есть ли на нем что-то. Несет его в гостиную, благодарная, что на тележке под окном все еще гордо стоит древний CD-проигрыватель, как драгоценная реликвия: Симисо – из того поколения, которое просто не расстается с вещами, сколькими бы смертями те уже не умерли. Судьба включает систему, открывает плеер, с силой дует, чтобы внутри не осталось пыли. Вставляет диск, толкает, чтобы он задвинулся, и нажимает «плей».

Она не готова к голосу, что хлещет из реликвии, словно водопад. Ее отбрасывает, и она падает на диван, прижатая могучей силой воды, и сидит, толукути тонет в голосе Бренды Фасси[75], тонет в песне Memeza – это тоже плач из-за пропажи матери, – тонет в прошлом, тонет в настоящем, заполненном отсутствием матери, тонет в будущем, которое, знает она, будет все той кровавой рекой растоптанных надежд, как и уродливое прошлое. Толукути прошлое. Тонет, но не уходит на дно, нет. Потому что голос Бренды Фасси поднимает к безопасности и ставит на твердую почву, звенит, звенит и не прекращает звенеть, пока коза не понимает, что голос звучит уже не из реликвии, а откуда-то еще, и это «откуда-то еще» на самом деле ее горло.

Ты все еще поешь, Судьба, когда открываешь дверь и выходишь, толукути даже паришь – ведь по твоему телу, твоим движениям непохоже, что ты идешь, причем по своей воле. И твой голос, Судьба, толукути столь сокрушительно горестный, что отдается в нутре Герцогини, и товарища Безпромаха, и Матери Божьей, и НаДуми, и миссис Фири, и МаНкалы, и НаЛюбви, и НаГугу, и Май Танаки, и Сарудзаи, и Сонени, и соседок твоей матери, и они выходят из домов, как в трансе, да, толукути бросают все дела, хотят или нет, – твой голос не дает им ни времени, ни выбора, ни разрешения.

И они следуют за голосом до самого дома на углу, входят в калитку, и собираются на дворе со слезами на глазах и схватившись за сердце, и смотрят, как ты поешь, Судьба, да, толукути стоят со слезами на глазах и схватившись за сердце и смотрят, как ты поешь, Судьба, стоят со слезами на глазах и схватившись за сердце и смотрят, как ты поешь, и поешь, и поешь, и поешь, и поешь – толукути поешь поешь поешь поешь поешь поешь поешь, – пока, наконец, когда уже кажется, что само небо треснет от звука твоего голоса, ты вдруг не затихаешь. Никто не готов к эпичным рекам после пения – словно где-то внутри тебя прорвало плотину, Судьба. Толукути слезы хлещут. Льются. Струятся. И все же пусть льются, да, толукути плачь, Судьба, ты, вернувшаяся дочь Симисо, ты, обманутое и сломленное дитя Джидады, плачь, просто плачь. Толукути плачь.

вера и чудо в лозикейи

Молитву начинает Матерь Божья. Овца встает на тощие задние ноги и обращает очи к горе. И поднимает правое копыто высоко, словно измеряет температуру воздуха, и говорит: «Дорогой отец Авен-Езер, единственный и неповторимый Бог Славы», – толукути ее голос стал звенящим эхом, словно доносящимся из недр земли. И товарищи Матери Божьей по молитвам, Молитвенные Воины Лозикейи – верующие самки, вместе прожившие так долго, вместе обошедшие столько дорог, все проторенные тропы при любой погоде, что теперь одинаковы как наяву, так и во сне, – поднимают лапы и копыта над головой и присоединяются к сестре. И их сплетенные голоса все звенят, звенят и воспаряют до самых до небес. И голоса то не скромные, нет. Не смиренные, нет. Не просящие, как обычно обращаются к Богу, нет. Толукути Молитвенные Воины Лозикейи обращаются к Богу, будто они его надменные сестры-жены. Потому-то он, наверное, и слышит, да, толукути Бог слышит, и Бог слушает, и Бог отвечает. Он так привык ко всяческим жалостливым молитвам, да, толукути привык выслушивать прошения каждую секунду, каждую минуту, каждый час, каждый день, каждую неделю, каждый месяц, и каждый год, и каждое десятилетие, и каждый век тысячи и тысячи лет, что отчего-то понимает: это не молитва-молитва, а молитва-приказ. И отмахнуться не выйдет. И отложить рассмотрение – тоже.

Те, кто там был, позже расскажут тем, кто не был, что сначала воздух заметно отяжелел от ошеломительного запаха франжипани[76]. И что они панически заозирались, недоумевая и спрашивая себя и друг друга, правда ли чуют то, что чувствуют, – и правда чуяли, что само по себе таинственно, ведь ни во дворе, нигде в окрестностях не росла ни одна плюмерия, – как тут, посреди сейсмической молитвы, появилась мать Судьбы – словно вышла из аромата франжипани, да, толукути явилась как явление, как чудо, как прямой ответ Бога, будто отец Христа и правда получил молитву-приказ, нажал «ответить», приложил Симисо и нажал «отправить».

Расскажут и то, что помнили, как закрыли за собой кованую калитку, но Симисо просто вошла, и не понадобилось ей открывать, да, толукути легко прошла сквозь, словно сделанная из воздуха. Расскажут и то, что пропало ее красное платье, замызганное от жизни в дороге, на улицах, в закоулках Джидады и всюду, куда заводил долгий поиск пропавшей дочери. Расскажут и то, что коза даже светилась, как Моисей на горе Синай, да, толукути сияла так, что пришлось прищуриться, чтобы ее рассмотреть.

Расскажут и то, что все притихли, кроме Молитвенных Воинов Лозикейи, но и те не притихли лишь потому, что их глаза были либо прикованы к Богу в небесах, либо зажмурены от усилий; да, толукути они отвлеклись, только почувствовав, что воздух наконец поддался и сдвинулся, почувствовали в легчайших вибрациях узнаваемое присутствие Бога. Тогда-то они и огляделись, вытаращившись так, словно ходили слепыми всю жизнь и впервые прозрели. И Матерь Божья с ее Молитвенными Воинами увидели, что их молитвы отвечены, ибо прямо перед ними стояла Симисо, да, мать Судьбы во плоти, толукути живое чудо; хочешь – прикоснись.

Лозикейи голосует

судный день

И вот, наконец, неизбежно, как рассвет после ночи, наступили долгожданные выборы Джидады, застав многих без сна, сидящих в соцсетях, проверяющих друг друга, подбадривающих друг друга. В «Вотсапе» мы видели фотографии избирателей в деревнях, встающих в очереди ни свет ни заря, потому что им далеко идти до участков, и мы благодарим их за жертву. В «Твиттере», «Фейсбуке» и «Инстаграме» мы слышим джидадцев за границей – они злятся, они горюют, что им не позволили голосовать, хотя их денежные переводы и поддерживали Джидаду на плаву все эти годы; мы просим их не отчаиваться: мы проголосуем за перемены от их имени. Может, Тувий и Центр Власти правда заставили уйти Старого Коня, но сегодня их черед уйти – когда мы говорим, что хотим полных перемен, мы имеем в виду, что хотим выставить вон всю никчемную Партию Власти.

Наш выбор и выбор Джидады – президент Благоволения Беты[77] – напоминает нам в твите, что #СнамиБогмыпобедим. Мы спокойны: с Богом мы в самом деле одержим верх; завтра к этому времени Тувия смоют в унитаз истории, а президентом Джидады с «–да» и еще одним «–да» станет Благоволение Бета, как и должно быть, настоящий президент-Спаситель, Демократически Избранный, Богом Назначенный. Друзья из близких и далеких стран желают нам удачи, желают нам перемен, которых мы заслужили и ждали десятилетиями, а кое-кто – и всю жизнь. Наблюдатели твитят нам пожелания #свободныхчестныхидостоверныхвыборов. Многие зрители твитят нам пожелания #свободныхчестныхидостоверныхвыборов. Наши африканские братья и сестры в близких и далеких странах желают нам #свободныхчестныхидостоверныхвыборов. Посол Норвегии в Джидаде, а также послы Финляндии, Канады, Исландии, Швейцарии, Австралии, Ирландии, Дании, Новой Зеландии желают нам #свободныхчестныхидостоверныхвыборов, и мы спокойны, зная, что взоры главных демократий мира устремлены на Джидаду. Сегодня на глазах всего мира мы уничтожим деспотизм раз и навсегда – и начнем новую эпоху.

Позже, наконец выйдя из домов, мы рады видеть, что каждый цветок, даже те, что не цвели много лет, вдруг распустился в одночасье, и Лозикейи – сплошь краски и благоухание: даже сама земля приоделась к выборам. Наверху такое лазурное небо Лозикейи, что так и хочется лизнуть. Мы любуемся небом, говорим о том, как оно идет такому дню, как тут видим темную тучу птиц, летящих на север, и нам не надо объяснять, что это попугай Туви, Новое Устроение, и его безумный хор. Но даже палки и камни знают, какое сейчас время, и птицы молчат, как улитки. А после этого дня придется им петь новые песни; мы принесли Тувию его рассвет. Это знание наполняет нас такой радостью, что мы смеемся громче, чем в день, когда пал Старый Конь.

Участки откроются только через час, но улицы тауншипа уже наводнились телами, стремящимися к избирательным центрам. Те, кому выборы неинтересны, стоят за калитками и смотрят, как мы идем исполнять свой гражданский долг. Сказать по правде, эти-то животные и есть прекрасный пример всего, что с Джидадой не так: не в одном коррумпированном Центре Власти дело – как, во имя джидадских небес, сегодня можно отсиживаться, зная, что стоит на кону? И как могут прийти перемены, если вы не идете вместе со всеми к будкам, чтобы за эти перемены голосовать? И как вы вообще хотите жить в лучшей стране, если сами не стараетесь быть лучше, если добровольно отказываетесь от права влиять на страну?

сестры исчезнувших

Мы так полны надежды, лопаемся от возбуждения, что не можем идти. И потому нет, мы не идем, мы – что? – парим до самых избирательных центров. В старшей школе Лозикейи, нашем участке, нас встречает протест Сестер Исчезнувших. Их число больше чем утроилось, теперь в их движении есть и самцы. Среди протестующих мы видим сестру Номзамо, и Шами, и Нотандо, и Додо, и НаМзи, и Маркуса, и Матебе, и Чензиру, и Каве. Даже старики вроде Гого Маниати, Ниване и Банды ходят у ворот в красных футболках, подняв над головами привычные плакаты с фотографиями и именами джидадских Исчезнувших. Мы слышим злые призывы: «Нет реформ – нет Свободных, Честных, Достоверных Выборов! Нет реформ – нет Свободных, Честных, Достоверных Выборов! Нет реформ – нет Свободных, Честных, Достоверных выборов!» Они смотрят на нас так, словно мы пришли не голосовать за перемены, а предать Иисуса Христа, и мы пронзаем их взглядами в ответ, потому что даже палки и камни знают, что их протест – фарс.

В основном мы ценим то, что делают Сестры Исчезнувших, за что стоят и так далее, но то, что они вот так пришли в день гармоничных выборов – просто не к месту и не нужно, даже Библия говорит, что всему свое время: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время оставить землю в покое. Сегодня – время оставить землю в покое. И все же мы не позволяем Сестрам Исчезнувших спровоцировать нас на столкновение, хоть они явно не знают, какое сейчас время: мы здесь для одного, и только одного – голосовать за Новую Джидаду в #свободныхчестныхидостоверныхвыборах, и мы это сделаем. Но теперь мы своими глазами видим, что, возможно, об их движении говорят правду. Может, им и впрямь нужны мужья, детеныши и дома́, чтобы не мельтешить на улицах. А у кого мужья есть, тем, может, нужно поучить Закону Божьему своих самок, как всегда наставляет пророк доктор О. Г. Моисей. И может, сейчас им не помешают один-два Защитника, чтобы вправить мозги, чтобы поставить на место.

избирательный участок в старшей школе лозикейи

В школе Лозикейи нас останавливают улыбающиеся сотрудники – такие вежливые, такие учтивые, словно мы пришли платить заоблачный выкуп за невесту, обреченную сидеть в девках. Толукути с нами обращаются как с драгоценностями: мы чувствуем себя яйцами Фаберже, яйцами великих царей. Мы стоим в очередях с гордостью. Мы привечаем других избирателей, мы улыбаемся друг другу, мы стукаемся головами, мы обнюхиваем друг друга. Мы счастливы видеть тех, кто не стоял с нами в очереди на прошлых и позапрошлых выборах. Мы рады тем, кто над нами смеялся, считал дураками, когда мы плелись к избирательным участкам на прошлых выборах. Мы в восторге от тех, кому исполнилось восемнадцать и они выстраиваются, чтобы отдать свой голос, – так мы получим перемены, так мы покажем Тувию и его гнусному Центру, кто в Джидаде власть.

Очереди двигаются. Мы двигаемся. И очереди двигаются. И мы двигаемся. Мы видим, как Слава, обычно продающий с тележки фрукты перед супермаркетом «СПАР», катит в начало очереди мать, которой трудно ходить. Мы прижимаемся к стенам, расступаемся, а Мать Славы, очевидно, не слышавшая правил о тишине, во весь голос рассказывает, как видела в Джидаде с «–да» и еще одним «–да» выборы за выборами, но еще ни одни не были такими мирными. Она говорит нам во весь голос, что приехала голосовать против тирании и что, подписав бюллетень, умрет спокойно, потому что ее дело будет сделано. Мы забываем правила о тишине и аплодируем ей так, будто это она – будущий президент, будто она уже победила. Мы аплодируем, пока они с сыном не исчезают в классе 5 «Б».

Когда они выходят через десять-пятнадцать минут, тележку уже толкает Мать Славы, а в ней сидит сам Слава. Она одновременно широко улыбается, качает головой, машет хвостом и смеется, а на ее лбу большая наклейка: «Я проголосовала». Мы снова хлопаем. И она, не в силах сдержаться, начинает хрюкать-плакать. Мы видим, как Слава поднимает ее на руки и опускает в тележку, будто она арбуз, что он продает перед «СПАРом» по пять долларов за штуку, и с извиняющейся улыбкой увозит. Мы смотрим, как из классов, проголосовав, парят другие восторженные избиратели. Среди них мы видим того дьявольского террориста и Защитника, командира Джамбанджу – видимо, вернулся с мытья золота в Мидлендсе, где, как говорят знающие, банды с мачете и незаконные шахтеры режут друг друга за песок. Сегодня террорист для разнообразия пришел не в гадкой униформе, в которой ходит каждый день и в любых обстоятельствах, в любую погоду.

Завидев командира Джамбанджу, очередь примолкает – это молчание гнева, молчание когда-то раненных животных, у кого при виде хищника пробуждаются и пульсируют шрамы. Мы кипим; будь гнев горючим, мы бы уже спалили этот избирательный участок – так мы ненавидим это чудовище, мучившее нас год за годом по указке Центра Власти. Мы стоим, бурля, клокоча, кровоточа, когда Динги выскакивает из очереди и сбивает с квадратной башки террориста шляпу.

– Да! Скоро мы выставим твоего начальника-диктатора, ты, гиений сын, так что засунь ее себе в вонючий зад! – бросает Динги Защитнику раньше, чем мы, с дрожащими от ярости усами, успеваем отреагировать.

Недолгий миг Динги выглядит страшным во гневе – не иначе как настоящий лев, готовый топтать и пожирать. Мы встаем на дыбы у стенки, смотрим на убийцу, гадая, что он сделает, – должно быть, впервые в истории с ним заговорили в таком тоне и дожили до конца фразы, и мы, если честно, в ужасе. Мы слышим, как сын Сатаны делает глубокий вдох, делает глубокий вдох, делает глубокий вдох, не сводя горящих глаз с Динги: уши торчком, хвост как палка. В остальном морда чудовища что пустая тарелка: ничего не выдает, что он сделает, но мы все равно представляем себе брызги крови. Затем, к нашему огромному-преогромному облегчению, он поднимает шляпу зубами, сует под мышку и выходит, словно вдруг вспомнил, что его где-то срочно ждут.

– Вот именно. Иди и не останавливайся, сволочь, нгоба[78] в это время завтра ты останешься без работы, – мы возвращаем Джидаду себе! – злорадствует Динги.

Чудовище замедляется. Мы не дышим, представляя, как он развернется и как Динги исчезнет. Затем к Динги подходит Пумлани и просит успокоиться, ему же хочется еще пожить. Но это только заводит маленького кота.

– С какой стати мне успокаиваться, вена[79], Пумлани, когда этот дикарь и его братия терроризируют нас всю нашу жалкую жизнь?! Не надо на меня так смотреть, сам знаешь, что это правда! Скажи, разве не этот грязный подлец и его свора забивали нас до смерти на выборах 2008 года, разве не из-за него на выборах 2013 года исчез Рожденный Свободным?! Скажи, как ты их убил, кровопийца, скажи, что сделал с его телом, чудовище! Скажи, что сделал с моим двоюродным братом, чтобы мы его хотя бы похоронили, чтобы его престарелая мать хотя бы умерла в покое! – визжит Динги уходящему Защитнику.

Мы не дышим, глядя, как пес идет мимо последних корпусов, мимо изгороди гибискуса, проходит по площадке с вяло свесившимся и выцветшим флагом Джидады, затем за ворота, мимо Сестер Исчезнувших, и скрывается из виду.

Молчание висит еще долго после ухода Защитника, долго после того, как успокоился Динги. Мы ненавидим Защитника за то, что он посмел показать свою морду и испортить нашу радость, ненавидим Динги за напоминание о том, что хочется оставить в прошлом. Плотины внутри грозят прорваться, но мы держимся. Мы держимся. Чтобы хотя бы сделать то, чего ждали всю ночь, чего ждали столько страшных лет. Этот момент мы не можем объяснить, потому что его так трудно описать. Мы доходим до конца очереди. Сотрудник говорит: «Следующий». Мы встаем на задние лапы, мы делаем вдох, мы входим. Сотрудник говорит: «Ваши документы, пожалуйста». Мы даем документы. Он проверяет, кивает. Показывает на будку, инструктирует. Мы входим. Мы наедине с будками. Снова грозят прорваться плотины внутри, и снова мы держимся. Держимся и, наконец, голосуем за перемены. Наконец, голосуем без страха – наконец, за Новую Джидаду.

крокодил, который хотел поиграть в захват флага

В Лозикейи нас встречает ватага местных детенышей, которая несется, как ветер, и заливает улицы пронзительными криками ужаса. Мы обнимаем их трясущиеся тела, слушаем, как они рассказывают, что играли на поляне за жилищной конторой, как тут вышел крокодил. Услышав это, мы хохочем.

– Крокодил? Правда крокодил? – спрашиваем мы.

– Правда крокодил, – отвечают они.

– И что он делал? – спрашиваем мы.

– Крокодил пел, и смеялся, и плясал, и играл с шарфом, – говорят они.

– Неужто? И как выглядел шарф крокодила? – спрашиваем мы.

– Шарф крокодила выглядел точно так же, как шарф Спасителя Народа, – отвечают они.

– Хм, но в Лозикейи не водятся крокодилы, как вы поняли, что он крокодил? – спрашиваем мы.

– Потому что видели крокодила в «Гугле», – отвечают они.

– Хм-м, и какого размера он был? – спрашиваем мы.

– Размером с великана Голиафа, – отвечают они.

– И он вам что-нибудь сказал, этот крокодил? – спрашиваем мы, стараясь не помереть со смеху.

– Крокодил сказал: «Давайте поиграем в захват флага», – отвечают они.

– А вы что сказали? – спрашиваем мы.

– Мы сказали: «Мы не умеем играть в захват флага», – отвечают они.

– А он что сказал? – спрашиваем мы.

– Крокодил сказал: «Давайте играть в страны, я буду Джидадой с “–да” и еще одним “да”», – отвечают они.

– Правда? А вы ему что? – спрашиваем мы.

– Мы сказали: «Нет, ты крокодил, и ты нас съешь» – и потом бежали-бежали-бежали. Вы его теперь найдете и убьете? – спрашивают детеныши, трясясь от страха.

Мы хохочем. Говорим, что они пересмотрели «Ютьюб». В Лозикейи крокодилов нет, а если бы один и был и показал свою морду, мы бы его поймали и порвали в клочья всем тауншипом. Мы корчим рожи, и детеныши забывают про крокодила, смеются, смеются и наполняют Лозикейи золотой радостью.

способы ожидания результатов выборов

В тот день мы узнаем, что самое трудное в #свободныхчестныхидостоверныхвыборах – ждать результатов. Время ползет со скоростью летаргической улитки. Мы проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Мы так напряжены, толукути не находим себе места, что не знаем, куда себя деть. Мы убираемся дома, где и так уже чисто, но надо же чем-то заняться. Мы стираем, сушим, гладим. Мы представляем себе, что хотим делать, кем хотим стать в Новой Джидаде, – уже не за горами, – пишем записки будущим себе. Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Мы пишем друзьям и родственникам, а когда уже некому больше писать, пишем случайным незнакомцам. Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Проверяем проверяем проверяем проверяем проверяем. Толукути проверяем. Мы считаем деревья, потом считаем листья на уже сосчитанных деревьях, потом считаем травинки. Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». К ночи мы уже вне себя от волнения; спасает нас Золотой Масеко, пригласив в районной группе «Вотсапа» приходить к нему на ночное празднование выборов.

Мы собираемся во дворе художника с бутылками «Касл Лайта», «Замбези» и «Лайона» и говорим о будущей Джидаде, за которую проголосовали. Думаем, как ее встретим, как она на нас посмотрит, какой мы ее увидим. Думаем, чем в этот момент занят Туви, чует ли свой неизбежный рассвет. Представляем себе, как жует большими зубами шарф от волнения, спрашиваем друг друга, что так называемый Спаситель будет после рассвета делать с якобы волшебным шарфом, и умираем со смеху, воображая его смятение. Проверяем «Вотсап», проверяем «Твиттер», проверяем «Фейсбук». Думаем, как в этот момент будущий избранный президент – президент Благоволение Бета – готовится стать истинным президентом народа, знает ли, куда себя деть накануне грядущей славы Джидады. Толукути где-то на улице слышно, как ревет от досады бык; в ответ мяукают кошки, блеют овцы, крякают утки, вопят ослы, блеют козы, ржут лошади, хрюкают свиньи, квохчут курицы, кричат павлины, мычат коровы, гогочут гуси; краткий безумный миг Лозикейи гудит от изнурительного ожидания результатов.

толукути американская молитва

Сразу после полуночи Сотша-Сотша издает самый измученный рев, толукути поднимая всех на задние ноги и вырывая из мечтаний о славе. Мы смотрим, как баран смотрит в телефон: туша трясется, морда перекошена, незнакомая, бешеная от осязаемого ужаса.

– Что случилось, Сотша, Тувий выигрывает? – кричит испуганный голос.

Во дворе Золотого Масеко становится тихо-тихо-претихо, все смотрят на Сотшу; нам хочется знать, что случилось, и не хочется. Отвечает он наконец только тем, что тащится прочь со двора, словно истощил все силы до капли: глаза пустые, хвост поджат. Мы расступаемся, провожаем его взглядами в ночь, не говоря ни слова.

Набравшись смелости заглянуть в телефоны, мы находим видео, завирусившееся в «Вотсапе», «Твиттере», «Фейсбуке» – везде. Сердце уходит в пятки, но мы нажимаем «плей». Мы видим белого Защитника в синей униформе. Мы видим пистолет Защитника. Мы видим пистолет Защитника, нацеленный в спину убегающему невооруженному черному брату. Нам уже не надо объяснять, что мы видим Америку, – и мы даже не удивляемся. Не успеваем спросить друг у друга, правда ли видим то, что видим, как слышим выстрелы из оружия Защитника; насчитываем один-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь выстрелов Защитника в спину убегающего невооруженного черного брата. Мы видим, как черный брат замедляется и падает. Мы видим, как черный брат неподвижно лежит. Нам не надо объяснять, что черный брат мертв. Мы видим, как Защитник кричит только что убитому черному телу, чтобы он убрал лапы за спину, – и даже не удивляемся. Мы видим, как убитое черное тело лежит и не реагирует. Мы видим, как Защитник связывает убитое черное тело, словно это что-то опасное, – и даже не удивляемся. Мы видим пару других прибежавших Защитников и видим, что никто не торопится подойти к убитому черному телу, – и даже не удивляемся. Мы видим, как они переговариваются, пока убитое черное тело лежит у их ног, как пожатый урожай, как большой черный сноп пустоты[80].

Еще долго после видео, долго после того, как поблекнет чернота ночи и начинают светлеть небеса Лозикейи, мы молча стоим, не в силах сдвинуться с места от тяжести внутри, гадая, что сказать теперь, не зная, что сказать теперь, пока не видим, как Золотой Масеко склоняет голову и медленно воздевает копыта к небу. Мы подчиняемся. Мы склоняем головы. Когда слова наконец нас находят, это слова убитого, и они льются из глоток и заполняют ночь Лозикейи, да, толукути последние четыре слова, которые снова и снова твердили черные американские братья, умоляя убийц пощадить их самой простой, самой отчаянной молитвой: я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу дышать я не могу…

красные бабочки

Утро встречает нас на ногах. День объявления результатов выборов. Судный день. День перемен. День демократии. Мы смотрим на часы. Мы ходим туда-сюда. Мы обновляем «Твиттер» и обновляем «Твиттер». Мы видим, что имя черного брата трендится, трендится и трендится. Мы ходим, ходим и ходим. День президента Благоволения Беты. День, когда мы все-таки закончим то, что начали, когда прогнали Старого Коня. Наконец-то, день Новой Джидады. Мы обновляем «Твиттер». Мы видим, что имя черного брата трендится, трендится и трендится. Мы ходим, ходим, ходим, ходим и ходим. Время скачет, тащится, ползет, но хоть как-то движется: все-таки бег не всегда значит прибытие. Мы обновляем «Твиттер» и обновляем «Твиттер». Мы видим, что имя черного брата трендится, трендится и трендится.

Бабочки появляются с солнцем. Мы ахаем, мы глазеем, мы пялимся, ломая голову, правда ли видим то, что видим. Всюду красные бабочки, всюду алые крылья, словно в воздухе пляшет кровь. Мы высыпаем на улицы, где все цветы, которые распустились вчера, какими мы любовались вчера, которые наполняли Лозикейи красотой и благоуханием вчера, высохли и опали, – всюду печальный ковер мертвых цветов. Внутри все переворачивается и подскакивает к груди. Мы стоим и гадаем, правда ли видим то, что видим, когда бабочки начинают улетать. Мы следуем за ними. Они улетают, а мы следуем. Позже мы будем обсуждать, как это было странно, как мы следовали, словно не по собственной воле, как мы следовали, хотели того или нет.

И где же мы оказываемся, куда нас приводят бабочки? Они приводят нас к дому 635 – то есть, конечно же, к дому Герцогини, и это правильно, ведь больше нам идти некуда, больше мы никуда не можем пойти за толкованием такого странного явления. У Герцогини мы видим, как бабочки опускаются на Эдем, – так детеныши зовут ее сад за ошеломительное обилие зелени, большую часть которой больше нигде и не увидишь. Даже ее дом зарос каким-то странным вьющимся растением. Мы не представляем, как это возможно в тауншипе с тесными участками и дефицитом воды, но вот он, Эдем, цветет в сердце Лозикейи – странный сад, зеленый и красочный в любое время года. Мы видим, как бабочки слетаются к дереву Неханды и садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся садятся, – и на миг Эдем становится странным аэропортом с трепещущими всюду красными крылышками.

Мы удивлены, но не удивлены, что из всех деревьев в Эдеме бабочки выбрали дерево Неханды, – даже палки и камни знают, что это особое дерево: Герцогиня говорила, что вырастила его из семян того самого дерева, на котором британцы повесили Мбуйю Неханду во время борьбы за независимость давным-давно-предавно, задолго до нашего рождения. На дереве растут странные плоды – детеныши зовут их костями Неханды за странную форму, за их цвет выбеленной кости, – но сейчас их невозможно разглядеть из-за бабочек. Христиане-фундаменталисты среди нас – те, кто верит церковным лидерам вроде пророка доктора О. Г. Моисея, осуждающим и проклинающим Герцогиню как языческую безбожницу и даже ведьму и дьяволопоклонницу, – тут же уходят, не желая оскорбить своего Бога и лидеров.

Те из нас, кто не христиане или одной ногой стоит в христианстве, а другой – в наших родных религиях, потому что мы знаем то, что знаем, остаются. Мы всерьез относимся к Герцогине – ее настоящее имя, Номадлози, означает «с предками»; мы знаем, что эта кошка – сангома, медиум, наделенный даром прорицания, целения и общения с предками. Мы видели, как медиум излечивает известные и безымянные хвори. Мы видели, как она предсказывает погоду. Мы видели, как она помогает зачать с помощью трав. Мы видели, как она передает слова ушедших живым. Мы видели, как она толкует самые загадочные сны и расшифровывает противоестественные явления. Мы видели, как она говорит с дикими зверями, птицами, навозными жуками и всем сущим. Мы видели, как она узнает странные растения, которые ей приносили ученые, и рассказывает, для чего они. Мы видели, как в редких припадках истинного гнева она призывает смерчи и молнии. Мы видели, как из нее выходит Нкунземняма – бушующий бык-предок, чей дух обитает в Герцогине с тех пор, как она приняла свое призвание задолго до рождения многих из нас.

медиум и черный бык

Мы видим, как Герцогиня появляется из дома с головы до пят в наряде предков. В ее лапах – традиционные палка и венчик. Ее мордочка раскрашена белым. Она смотрит пристально, как сова. Сразу за медиумом – двое помощников, садятся на барабаны и бьют в них толстыми палками. Следом – еще двое, с корзиной между ними, за ними – внучатые племянницы Герцогини, Звиле и ее младшая сестра Глория. Последней выходит Гого Мойо с горящей синей свечой. Мы видим, как процессия останавливается перед деревом Неханды, теперь сверху донизу одетым в красных бабочек. Мы придвигаемся. Один барабанщик жестом приглашает в Эдем. Мы входим в Эдем и встаем в круг.

Мы смотрим, как Герцогиня танцует, как ее тело движется с гибкостью животного на целую сотню лет младше. Она колеблется, извивается, притоптывает, скачет, приседает и парит. Цветастые бусы скрещиваются на ее груди, подскакивают и болтаются с каждым движением. Она танцует, пока с нее не падает головной убор из львиной шкуры, украшенный рогом и раковинами каури. Мы видим, как Герцогиня замирает перед свечой, закидывает голову и ревет, наполняя небо зовом к предкам. Тут уж мы начинаем топать и хлопать, чтобы помочь ей связаться с духами. Барабанщики неистовствуют, наполняя Эдем грохотом, который, знаем мы, слышно всюду в Лозикейи. Гого Мойо заводит традиционную песню, и мы подхватываем.

Когда барабаны близки к точке кипения, мы видим, как Герцогиня падает наземь и бьется бьется бьется бьется бьется бьется бьется бьется бьется. Бьется. Она входит в транс, и теперь в любую минуту придет Нкунземняма, ее предок. Герцогиня завывает, трясется, корчится. Стонет, словно в родовых схватках, дышит, словно втягивает воздух с самих небес. Ее лицо в волнении, на лбу образуются подземелья, зубы стиснуты, глаза зажмурены.

Нкунземняма прибывает с такой поразительной яростью, что дрожит сама земля. Сколько бы мы его ни видели, от каждого появления все внутри воспаряет. Мы видим, как бык летит, мчится на дерево Неханды, делает круг и галопом мчит обратно к нам. Мы расступаемся. Гого Мойо, жена предка Герцогини, а значит, жена и Нкунземнямы, преклоняется перед ним и заводит приветственную песнь. Мы подпеваем. Появляется помощник с калабашем традиционного пива, Нкунземняма берет его и опустошает одним жадным вдохом. Гого Мойо принимает калабаш и улюлюкает. Барабаны замолкают.

Мы уже много раз слышали, как говорит Нкунземняма, но не помним, чтобы этот голос звучал, как израненный. Голос чистого горя. Мы слышим, как он говорит нам, что проделал с бабочками долгий путь из страны мертвых. Мы знаем, что Нкунземняма сам из этой страны, но бабочек до сих пор не видели и не слышали о них – и потому поднимаем глаза к дереву Неханды и уже не сводим взгляд. Мы слышим, как Нкунземняма говорит, что однажды бабочки тоже были животными, как мы, тоже ходили по Джидаде, как мы, пока их не вырезали всего через пару лет после Независимости Джидады. Когда мы это слышим, внутри все переворачивается и подскакивает к груди. Многие знают эту историю или знают о ней, но она слишком тяжела для уст – мы проглотили ее, чтобы она оставалась внутри, где мы храним то, для чего не хватает слов, с чем мы не можем встретиться.

Мы видим, как Симисо падает в объятия дочери, будто мешок маиса. Золотой Масеко и Мтокозиси помогают Судьбе отнести мать на край Эдема, чтобы отдышаться; некоторые истории сбивают животных с ног. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, где справедливость спустя десятки и десятки лет. Мы потупляем очи, мы роняем головы. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, что сталось с их убийцами спустя десятки и десятки лет. Мы с трудом сглатываем. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, проводим ли мы церемонии, чтобы их умилостивить. Мы сглатываем и сглатываем. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, что выжившие получат за свою боль, за свои утраты. Мы сглатываем, сглатываем. Мы слышим, как Нкунземняма приказывает поднять головы и отвечать за себя. Мы пытаемся, не можем, головы падают. Мы слышим, как Нкунземняма приказывает поднять головы и посмотреть на мертвых. Мы поднимаем головы, но ничего не видим за горячими слезами стыда.

Мы видим, как Нкунземняма с хриплым ревом вскакивает на ноги и взлетает – хвост словно копье в воздухе. Он кружится, кружится и кружится. Мы отшатываемся. Он ревет, ревет и ревет – и Лозикейи дрожит от его мучительного монотонного гнева. Мы ежимся. Барабанщики хлещут, терзают и колотят барабаны, бьют их до лая; мы видим, как Нкунземняма бросается на них, останавливается, едва не размазав одного. Мы ежимся. Гого Мойо читает хвалебные имена предков, и мы распеваем их вместе с ней. Услышав свои хвалебные имена, целую генеалогию до самых корней его клана, бык успокаивается. Мы видим, как он отступает: медленно-медленно-медленно-медленно-медленно; его рокот понижается до низкого гортанного ворчания. Мы видим, как он садится и раскачивается взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед, хлеща по земле хвостом. Потом видим, как он замирает, буря иссякает. Мы выдыхаем.

Уходит Нкунземняма внезапно, быстро и не прощаясь. Мы бросаем взгляд на дерево Неханды – и бабочки тоже пропали. Барабанщики выбивают спокойный ритм, чтобы помочь Герцогине обрести дорогу домой из края духов. Мы видим, как медиум извивается и корчится, словно освобождается из страшной хватки. Мы видим, как сосредоточиваются ее бегающие глаза, словно она потеряна, словно проснулась не в той стране. Мы видим, как Герцогиня шатко встает на ноги, совершенно выжатая, словно только что спустилась с самой высокой горы. Она не обращает на нас внимания – возможно, вовсе не замечает ничего вокруг. Барабаны затихают, все тише-тише-тише-тише-тише, как биение крыльев бабочки. Мы видим, как Гого Мойо накрывает плечи Герцогини белой тканью и с ассистенткой уводит ее в дом. Мы стоим, провожая их взглядами, когда небо вдруг темнеет от самой большой стаи птиц, когда-либо пролетавшей над Лозикейи, и затем, не успеваем мы спросить себя, что это значит, нас заливает ужасный шум победной песни Нового Устроения, попугая Туви.

инто ойензайо, сияйизонда[81]!

На улицах нас встретила горькая сенсация, которую мы уже знали, когда покидали Эдем. Вокруг весь тауншип Лозикейи кипит от невыносимого объявления о победе Тувия на выборах. Во всех углах возмущенные жители встают на дыбы, бьют в грудь, скрежещут зубами, топчут землю и ревут в небо. Даже малыши обнажают десны и завывают. Злятся даже тараканы, мухи, пауки, навозные жуки, ящерицы, комары и прочие существа, не имевшие отношения к выборам. А когда С’бангилизве запевает популярную протестную песню «Инто ойензайо, сияйизонда», мы вспыхиваем. Гнев выносит нас на главные дороги и бросает в центр города, взбивая и накапливая по пути разъяренные толпы, и, когда мы добираемся до города защищать наши голоса, мы уже бешеное, бурное море, что ревет, как и говорится в песне, о нашей ненависти к тому, что делает Туви, к тому, что всегда делал Центр Власти. Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда!

защита революции, 2018

В городе мы встаем под раскидистой жакарандой, цветущей в любое время года. Ровно там же мы вставали в историческом марше после падения Старого Коня. На том же самом месте делали селфи с солдатами. Здесь, именно здесь мы мечтали о Новой Джидаде. И когда мы там встаем, раскидистая жакаранда – безо всякого ветра, без того, чтобы ее трясли, без очевидной причины – берет и сбрасывает все до единого красивые фиолетовые лепестки. И не успеваем мы спросить друг друга, правда ли видим то, что видим, как мы уже покрыты самыми что ни на есть мягкими цветами. Мы задерживаем дыхание, мы выдыхаем, мы встаем на дыбы. Мы легендарны в нашей ярости, мы роскошны в нашем гневе.

И все еще под раскидистой жакарандой, одетые теперь в фиолетовые цветы, мы пристально всматриваемся в Дом Джидады, где отчетливо видим на месте флага Джидады Шарф Нового Устроения. Еще мы отчетливо видим на месте старых, выцветших символов коня, Защитника и пистолета свеженамалеванные символы коня, Защитника и пистолета. Мы отчетливо видим большой портрет коня Тувия на месте большого портрета Старого Коня. И мы понимаем, что перемены, которые, верили мы, не за горами, перемены, на которые мы отчаянно надеялись, хотели видеть во всем, пока они не сделались для нас реальными, перемены, насчет которых предостерегали скептически настроенные джидадцы, в которых сомневались с самого переворота Сестры Исчезнувших и другие, – лишь иллюзия. И этого достаточно, чтобы Нотагаин бросил камень и сбил уродливый портрет Тувия на землю, как в прошлом году мы сбили портрет Старого Коня. Мы вопим, мы ревем, мы штурмуем.

У нас нет времени спросить друг друга, правда ли мы видим то, что правда видим, потому что нас вдруг окружают рои вооруженных Защитников Защитников Защитников. Время сворачивает, скачет назад. Мы запинаемся о свои надежды, шатаемся, падаем в красное прошлое, которое, понимаем мы, было рядом всегда, подстерегало, как крокодил. И не успеваем мы спросить себя, правда ли видим то, что видим, как на нас обрушивается война. Как в прошлые выборы, как в позапрошлые, как в выборы до того, да, толукути как было всегда. Уже знакомые бац-шмяк тяжелых дубинок по телу, выстрелы, крики. Паника, хаос, вонь защиты Революции, крики. Раненые, кровь на улицах, кровь в канавах, крики. Тела – одно, два, три, четыре, пять, шесть, семь – падают замертво, крики. Облака в небесах становятся цвета синяков. И воздух такой жаркий, такой густой от слезоточивого газа, что мы ничего не видим, не можем дышать.

Защита революции, 1983

час сна

Где-то без семи минут одиннадцать Симисо, обычно спящая в это время мирным сном дельфина, так ворочалась, что разбудила крепко спавшую рядом дочку. Обнаружив себя в изгнании между холодной цементной стенкой и беспокойной матерью, Судьба сначала мягко тычет Симисо в ребра. Когда это не помогает, упирается твердым копытом в стену и отталкивает старшую козу, но несильно – только чтобы сдвинуть на ее сторону. Когда и это не удается, Судьба придвигается к уху матери и шепчет:

– Мама. Мама.

И это без толку – ведь одно ухо глухое, о чем младшая козочка периодически забывает.

– Мам! – снова пробует Судьба. Теперь получается грубо, чего она, конечно, не хотела, и козочка наполняется чувством стыда. Все усилия бесполезны, она обреченно вздыхает и переворачивается на спину, лицом во тьму.

Однажды, когда Симисо вернулась, Судьба проснулась посреди ночи и обнаружила ее стоящей неподвижно в ногах кровати. Сначала удивилась, потом поняла, что так Симисо следит, чтобы дочь не пропала снова. Толукути лежа в одной постели, мать меньше тревожилась и могла уснуть, но в глубоком сне обязательно перебиралась со своей стороны, словно шанс дожить до утра целиком зависел от уменьшения расстояния между ней и дочерью.

Теперь Симисо упирается крупом в бок дочери, ерзает, ворочается и голосом, который Судьба никогда еще не слышала, говорит:

– А, а, но куда вы меня ведете, куда мы идем?

Судьба хотела снова ее разбудить. Порылась под подушкой и достала «Самсунг Гэлэкси S6 Эдж». Разбудила телефон и включила фонарик. Разглядывала сморщенную морду Симисо, скрученное в напряженный узел тело – и тут спящая коза заплакала. Толукути за все годы, сколько Судьба была дочерью Симисо, она ни разу не видела, чтобы та плакала, ни одной слезинки, а теперь видела у спящей матери целые ручьи; она не выдержала и заплакала сама.

народ умрет, имена останутся

– Что случилось, почему ты плачешь? – спрашивает Симисо, проснувшись.

– Ты рыдала во сне, – говорит Судьба, чувствуя заметное облегчение от пробуждения матери. Встает и включает свет.

– И что? Если видишь, как кто-то плачет, значит, и самой надо плакать, урайтеканда ндже?[82]

– Но что тебе снилось, мама? А то похоже на кошмар.

– Им-м, мне снился сон, как никакой другой, вена Судьба, – качает головой Симисо.

«О чем?» – спрашивает Судьба одними глазами.

– Дом. Мне снилось, что я в родной деревне. Булавайо.

– Булавайо? Я об этом не знала, мама. С каких пор она твоя родная? – спрашивает Судьба, нахмурившись.

– Не говори глупостей, конечно же, Булавайо – мой дом. Оттуда мой отец, Бутолезве Генри Вулиндлела Кумало, тот, кто дал тебе имя. Он не снился мне все эти годы, Судьба, до сегодняшнего дня. Ни разу, – говорит Симисо с тревогой.

Судьба смотрит на мать, словно совсем ее не знает; впервые она слышит, что Симисо родом из Булавайо. И уверена, что ни разу не слышала из уст матери полного имени дедушки.

– Во сне была и вся моя семья – мать с сестрами и братьями. Они превратились в красных бабочек, – говорит Симисо незнакомым Судьбе голосом. Голосом, пропитанным грустью.

– Братья и сестры? Если честно, я уже ничего не понимаю, мама, – говорит Судьба: она всегда считала, судя по тому, что знает, тому, что ей рассказывали, что Симисо – единственная дочь покойных родителей.

– Принеси воды, и я расскажу тебе все. – Симисо смотрит куда угодно, только не в глаза дочери.

семейная история, которую симисо кумало никогда не рассказывала дочери

1. Семья Кумало из Булавайо

Ты должна знать, что в прошлом была другая я, жившая другой жизнью. Независимость, как тебе известно, пришла после долгой борьбы, и мой отец – твой дед – Бутолезве Генри Вулиндлела Кумало, борец за свободу, наконец вернулся с войны к своей семье в Булавайо, где он родился и где мы жили. Двое его братьев, Дингилизве Эдвард Кумало и Сакиле Батакати Джордж Кумало, тоже осели в окрестностях, как и многочисленные члены семьи и клана. Это было большое и сплоченное сообщество, скрепленное кровью и любовью; их фермы стояли вразброс в долине, на обоих берегах Тули. Тули – это река. Вся область называется Булавайо, как и наша деревья.

2. Возвращение Освободителя

Сперва, когда пришла независимость и жизнь понемногу вернулась в колею, моим братьям и сестрам трудно было привыкнуть к незнакомцу, который назывался нашим отцом, ведь расти нам пришлось без него. Война, считали мы, как и большинство детей в то время, несправедливо забрала его от нас, и почти все наше детство он казался расплывчатым пятном. Младшие: моя сестра, твоя тетя Тандиве и брат, после которого она родилась, твой дядя Нканйисо – и вовсе его не помнили. Отца знали только я и старшие братья, твои дяди Нкосиябо, Зензеле и Нджубе, потому что помнили, как он ушел воевать. Если мы и видели его во время войны, то в редких случаях, когда задания приводили его ближе к Булавайо. Но посещения всегда были краткими и тайными. В основном ночью. А иногда он приходил, но узнавали мы об этом намного, намного позже. В тех случаях он маскировался; всегда опасался, что на радостях мы проговоримся, а рисковать ему не хотелось: нередко колониальное правительство бомбило или сжигало дома террористов – так колонизаторы называли борцов за свободу.

С возвращением отца наша семья скоро зажила в достатке. Но это не случайность – он всегда был усердным работником. Все силы он отдавал земле. И земля вознаграждала его сторицей, просто-таки любила его, наполняла его сараи обильными урожаями – больше, чем нужно, чтобы прокормить семью и купить машину, первую в деревне, а также тракторы и другое сельское оборудование. Благодаря ему мы смолоду поняли важность земли и что ради нее, среди прочего, он участвовал в Революции. Мы и оглянуться не успели, как благодаря успеху в полях, отец завел несколько предприятий: транспортную компанию с тремя автобусами, из них два – для деревни Булавайо, с маршрутами до города Булавайо и до Гванды. А еще мельница, продуктовый и алкогольный магазины, все – в деловом центре Булавайо.

Все в округе слышали о нашем отце. Даже далеко от деревни имя Бутолезве Генри Вулиндлела Кумало значило немало. Селяне любили его и ценили – думаю, потому, что он был всем полезен, оказывал необходимые услуги, предоставлял рабочие места; помню, его даже прозвали Губернатор. К тому же он был справедлив, щедр, честен, мудр. На ферме всегда было много гостей. Соседи. Селяне со всех краев со своими бедами. Просьбами. Они просили отца разрешить споры. Дать совет. Помочь деньгами. Едой и тому подобным. О чем бы ни шла речь, никто не уходил из нашего дома несолоно хлебавши.

3. Независимость, возвращение и рождение: толукути встреча с судьбой

Я уже говорила, что это дедушка дал тебе имя, но не сказала всего. Тебя он назвал первым же делом после возвращения. Он пришел в тот же день, когда ты родилась, буквально нашел меня на циновке в окружении матери, ее сестры НаС’тембени, ее подруг из церкви и хлопочущих повитух. Помню, я рожала уже с ранних часов предыдущего дня. Кто-то предлагал отвезти меня в Экусилени, где находилась ближайшая больница. Но хоть это и считалось ближайшей больницей, добираться туда все равно приходилось очень долго, а машины у нас не было. Они размышляли, приглушенно переговаривались. Как есть говорю, я была в полнейшем ужасе, думала, что умру от боли. А потом откуда ни возьмись повеяло франжипани, густой запах затопил комнату. Мы удивленно переглянулись. Все, кто был. И на миг я даже забыла о боли, пытаясь понять, правда ли чувствую то, что чувствую, потому что плюмерия на нашей ферме не росла.

И тут, ты подумай, появился он. Мой отец, твой дед. Просто стоял, отбрасывая тень с порога. Словно вышел из благоухания франжипани. Стоило мне его увидеть, как что-то случилось, словно во мне развязался какой-то узел, и точно так же освободилась и ты. Ты хлынула наружу. Отец присел принять тебя, словно для того и вошел в хижину. И там, прижав тебя к сердцу и еще не успев ни с кем поздороваться, назвал тебя Судьбой Лозикейи Кумало – вот что самым первым сорвалось с его уст. Лозикейи – в честь мудрой и могущественной царицы ндебеле, великой и отважной предводительницы, по рассказам отца. Судьба – потому что он увидел особый смысл в том, что его возвращение и твое рождение совпало: ты, его первая внучка, стала приветственным гостинцем от предков, обещавшим будущее, и, раз страна наконец-таки освободилась, он считал, что ты дар и для самой Джидады; ты была одновременно судьбой и дедушки, и страны, и точно так же твоей судьбой была Новая Джидада. Судьба Лозикейи Кумало. Вот история твоего имени, которую я никогда тебе не рассказывала.

Твой дедушка не упрекал меня за то, что я родила до свадьбы. И за решение не жить с твоим отцом – его звали Кабангани, Кабангани Сикосана; мы были молоды, он и я, всего лишь дети, и толком друг друга не знали, когда на нас свалилась ты, – у нас не было ни любви, ни ясного понимания, во что мы влипли. Наверное, просто наше поколение извелось в ожидании независимости. Она еще настать не успела, а говорили только о ней – мы следили за новостями по радио и знали, что это только вопрос времени. А ожидая ее, ожидая преображения наших жизней, я – мы, молодежь, – решили, будто независимость значит и то, что мы свободны поступать со своими телами, как вздумается.

Хотя еще не было решено, кто возглавит страну, мы восторгались нашими вождями, Конем Обещаний из Северной Джидады – тогда мы прозвали Старого Коня Конем Обещаний за его прогрессивные речи, сулившие великое будущее, – и, конечно, нашим собственным Быком Ндебелелэнда, прозванным Отец Джидада за выдающие лидерские качества и яростную, несгибаемую любовь к народу, очевидные по долгим годам служения и достижениям[83]. Сейчас ты не узнаешь из тех баек, которые Центр Власти выдает за истинную историю, что это Отец Джидада основал движение сопротивления задолго до того, как животные услышали имя Отца Народа, или что Старый Конь даже не был популярным кандидатом в президенты среди высокопоставленных Освободителей, – многие считали, у него нет качеств истинного объединяющего вождя. И все же достались нам эти двое, и мы считали, эти два предводителя, бившиеся плечом к плечу за нашу независимость, естественно, болеют за страну и приведут нас в землю обетованную. К правлению черного большинства и далее. К славе – верили мы.

4. Портрет Освободителя как отца, заботливого деда, писателя и историка

И твой дедушка, в отличие от большинства отцов, которые бы меня наказали или прогнали за то, что я навлекла позор на семью, принял тебя всей душой. Загляденье, как он с тобой возился. Как он тебя любил. Словно вернулся с войны только ради того, чтобы посвятить себя всего тебе. Словно во время войны было много плохого, многое разрушилось и единственный способ восстановиться – любовь к тебе. Он назвал тебя лучшим подарком вернувшемуся домой. Порой я ревновала. Думаю, твои дяди и тети – тоже. Из-за того, что нас так не любили никогда, потому что отца не было, а теперь мы выросли и ему уже было поздно возиться с нами, как с тобой.

Как только ты научилась ходить, всюду следовала за дедом. Словно тень. Если ты за ним не следовала, значит, он держал тебя на руках. Друзья его поддразнивали. Спрашивали, как и когда он научился так держать ребенка. Прямо как самка, говорили они. А он только смеялся в ответ. И говорил, его научила война. Говорил, когда держал в буше АК–47, базуку, пулемет, любое оружие, всегда чувствовал, будто держит жизнь – либо ту, что он отнимет в битве, либо ту, что уцелеет. Порой я задумываюсь, кем бы ты выросла в такой яростной любви, как изменилась бы твоя жизнь, как изменились бы наши.

И при этом твой дедушка писал воспоминания о войне. Помню, он вечно ходил с блокнотиками, торчащими из карманов спецовки, вечно с черной ручкой за ухом. Для него стало обычным делом что-нибудь черкать в перерыве между делами, но он составил и расписание: каждый день, пару часов сразу после обеда, потом – очень рано с утра, до первых лучей солнца. В молодости мне это казалось странным: я-то думала, ручки и бумага нужны только в школьные дни. А кроме того, рассуждала я, война окончена, страна свободна, а он – дома, так почему бы не смотреть в будущее, вместо того чтобы оглядываться на то, что осталось позади?

Но таков уж был твой дедушка: он говорил о прошлом так, словно оно никогда не проходит-проходит; говорил, как важно рассказать свою историю, если хочешь рассказать ее правильно, иначе нет недостатка в тех, кто расскажет ее за тебя и как вздумается; говорил о том, как важно делать записи, чтобы правда оставалась правдой, говорил – и почему-то эти слова я пронесла через все годы точно так, как он мне их сказал: «Это запутанная война, Мать Судьбы. Если я не напишу эту книгу, однажды животные, зовущие себя Настоящими Освободителями и Истинными Патриотами, начнут нас оскорблять, а потом и вовсе вычеркивать из истории той самой страны, ради которой мы стольким жертвовали, потому что теперь, когда война окончена, многих сочтут не той народности, не того клана, не того пола, не той группировки, не тех политических взглядов, не того чего угодно, чтобы называться подлинными джидадцами по их критериям. Если я не напишу эту книгу, кто будет виноват, когда я проснусь в брюхе крокодила по имени История, пожирающего всех и говорящего за нас?»

Ты-то этого, конечно, не помнишь, но, когда твой дед писал, ты была рядом, повторяла за ним – калякала в своих блокнотах.

5. 18 апреля 1983 года

Как бы то ни было, в то утро я выскользнула спозаранку, как и каждый понедельник, на встречу с Кефасом Тшабангу. Кефас Тшабангу был моим любовником. Красавец-козел, который преподавал математику в средней школе Булавайо и жил на другом берегу Тули, где проводил выходные, а в понедельник приезжал на велосипеде к нам работать. Мы встречались всего пару месяцев, но уже знали, что хотим провести остаток жизни вместе. Как же мы любили друг друга, Судьба, – я и не думала, что бывает такая любовь. Он и его семья готовились официально поговорить с нашим отцом. Но до тех пор мы встречались втайне. По понедельникам Кефас уезжал из дома на заре, чтобы по пути на работу встретиться со мной. Наша ферма находилась на его маршруте, и обычно он проводил со мной три-четыре часа перед началом уроков. Я знала одну пещерку, где в нашем детстве играла в прятки ребятня, – принесла туда камышовую циновку и старые подушки, соорудила любовное гнездышко.

6. Толукути дерево рождает пепел

Не знаю, что в тот день на меня нашло. Потому что после нашей встречи я, как обычно, собиралась домой, чтобы вернуться раньше, чем кто-нибудь заметит мое отсутствие. Особенно мать. Твоя бабушка в течение всего времени, сколько я была беременна, звала меня зудохвосткой – и смирилась вроде бы, только увидев, как меня и тебя безоговорочно принял твой дедушка. Но не думаю, что смирилась ради меня, – больше ради отца. И себя. Чтобы сохранить мир в семье. И я видела: разочарование и стыд из-за меня так никуда и не делись. Она была известной проповедницей, уважаемой прихожанкой церкви Братства во Христе, известной тогда в округе – в нее ходили почти все, – и заседала в нескольких престижных комитетах. Поэтому моя ранняя беременность точно отразилась на ней скверно, заявляла всему миру, что она никудышная мать, мешала ходить в церковь с высоко поднятой головой. И даже после возвращения отца и после того, как наши отношения стали сносными, я всегда чувствовала ее осуждение, уже сгустившееся в презрение. Мне не надо было объяснять, что мать не простила обиды – из-за моей распущенности, из-за того, кем я выросла, несмотря на, как она говорила, ее пример, ее учение. Но все-таки на сей раз я хотела быть лучше.

7. «Дикондо»: толукути песнь ужаса

И потому можешь представить мой ужас, когда утром понедельника 18 апреля 1983 года я открыла глаза и обнаружила, что все еще лежу на полу любовного гнездышка за несколько минут до десяти утра – когда уже давно должна была приступить к делам, когда уже давно встала вся семья. Я задремала после ухода Кефаса – и проспала! Первым порывом было выплакать все глаза. От сожаления, от стыда. Но, конечно, сколько ни рыдай в той пещере, делать было нечего; оставалось просто собраться, пойти домой и встретиться с твоей бабушкой. И дедушкой – я знала, что, хоть он защищал меня от осуждения матери, теперь и он не порадуется моему поведению.

И вот я шла домой в полном унынии, стискивая маленький пакет с подарками Кефаса и репетируя, что скажу в свою защиту. Я находилась на полпути, шла вдоль забора у начальной школы Прогресса. Наверное, так бы и прошла, не заметив ничего необычного, если бы не странное пение – нестройное и, не знаю, какое-то неправильное. Чем больше я слушала, тем больше становилось ясно, что поют в панике, в ужасе. Судя по всему, ученики пытались – и с большим трудом – спеть песню на языке шона; я не понимала слов, но узнала ее, слышала по радио. Громче всего звучало повторявшееся слово «Дикондо». Если честно, я не знала никого в округе, кто бы хорошо знал шона, поэтому это показалось странным, тем более из-за страдания в голосах.

Я так удивилась, что целиком позабыла о собственной проблеме. Я подошла к забору, откуда было видно весь фасад школы. И вот тогда увидела Защитников, расхаживающих на задних лапах, в камуфляже и красных беретах. Они сгоняли оцепенелых учеников из классов на общую площадку. Оружие и черные сапоги поблескивали на солнце. Я слышала, как грубо лают приказы на шона. Уже скоро учеников собрали на площадке, где они теснились, как сардины. Затем я увидела, как Защитники собирают вторую группу – учителей и работников. Мое сердце уже ушло в пятки – у меня было ужасное, ужасное предчувствие. Вспомнила я и о том, что там наверняка и мой двоюродный брат Музомуле Кумало, – он проработал завучем пять лет. Учились там и его близняшки, Танданани и Нотандо.

Я увидела, как взрослых положили рядком, лицом вниз, на мощеную площадку перед флагштоком. Над ними на ветру неистово хлопал флаг Джидады. Новый лай приказов, вопли оцепенелых учеников. И тут, когда я гадала, что сейчас случится, Защитники набросились на учителей. На простертые тела обрушились сапоги, палки, приклады – обрушились градом, просто-таки градом.

Даже из своего укрытия я видела, как полетела кровь. Слышала визг и крики, мешавшиеся с истерикой учеников. Я не стала дожидаться окончания ужасного зрелища, бросилась поедать землю копытами – прямиком домой, уже не заботясь, что меня там ждет. Я бежала сломя голову, врезаясь в деревья и валуны, спотыкаясь о камни и корни, по дороге потеряв сумку с подарками от Кефаса, – до сих пор помню, даже представляю, что в ней было: небесно-голубое платье из креп-жоржета, белый лифчик, комплект из брюк и юбки, желтая банка «Американ Герл» среднего размера, зеркальце, бутылка пива «Блэк Бьюти», афрорасческа.

8. Убежище

Ферма моего дяди СаКетчвайо находилась рядом с нашей, и путь домой лежал мимо нее. Не знаю, как копыта занесли меня туда – может, я отчего-то решила, что до дома слишком далеко, и отчаянно искала убежище поближе, – могу только сказать, что ворвалась во двор, как речная вода, вопя, будто меня чуть не слопал леопард. Я увидела дядю под деревом маброси в центре двора, в его обычной синей спецовке и белой шляпе от солнца. Я побежала прямо к нему. Под деревом собралась вся семья. Если бы я подумала, сообразила бы по их виду, по тому, что никто не бросился мне навстречу при моем-то очевидном отчаянии, что случилось страшное. И все же, только остановившись у дерева, я почувствовала, что угодила в пасть крокодила.

9. Под маброси

Никто меня не приветствовал. Я быстро села рядом с двоюродной сестрой Сибонокуле и почувствовала, что ее всю трясет. Я имею в виду – трясет нешуточно. Она вся тряслась. Кто-то – кажется, моя тетя НаКетчвайо – тихо плакал. Собралась вся семья, я стала восьмой. Дядя СаКетчвайо вопросительно посмотрел на меня, нахмурился, взглянул на вторую спальню, где спорили лязгающими голосами Защитники в камуфляже и тех же самых красных беретах, что я видела в школе. При их виде у меня внутри все перевернулось и подскочило к груди. Морда дяди была жуткой маской смятения. Никогда в жизни не видела его таким – или любого другого самца: в наших глазах отцы всегда сильны, невозмутимы. Я и так испугалась, но теперь, увидев дядю таким, испугалась еще больше. А самое главное – пожалела, что вбежала в ворота не глядя, даже разозлилась на себя; почему я просто не отправилась домой, как собиралась? Зачем мне сюда? И тут вдруг Защитники оказались под деревом. Я боялась, меня заметят, поймут, что появилось лишнее тело.

10. «Д» – Диссиденты, «З» – Защитники

– Ладно, спрашиваем в последний раз. Где Диссиденты? – произнес здоровый Защитник, похожий на главного; может, их командир, ну или это я так решила по его поведению, по блестящим медалям, теснившимся на левой стороне груди.

– Мы не знаем, никогда не видели здесь никаких Диссидентов, сынок, – сказал дядя СаКетчвайо.

Он говорил дрожащим, тоненьким голосом – того гляди, рассыплется. Этого голоса я не знала. Меня поразила его хрупкость, незнакомость. В лицо дяди влетел черный сапог. Среди нас кто-то прочистил горло. Я увидела, как у дяди дрогнула челюсть. Он наклонился, сплюнул на землю два зуба и красную юшку.

– Это кто тут тебе сынок? Ты что, знаешь хвосты наших матерей? Был рядом, когда мы родились? Ты нас знаешь? – пролаял командир.

– Прошу прощения, – сказал дядя.

– Прошу прощения – кто? – гавкнул Защитник в темных очках.

– Прошу прощения, сэр, – сказал дядя.

Все зашлись от гогота.

– Раз уж ты не знаешь Диссидентов, где твой билет Джидадской партии? – спросил командир. Потом развернулся к нам: – Где ваши партбилеты Джидадской партии? У кого есть билет, встаньте и покажите.

Все молча остались сидеть. Наши зады немели на твердой земле; наши головы пекло солнце.

– А пока, пожалуй, проведу допрос с глазу на глаз, – сказал Защитник в очках. Он снял их и обошел нас по кругу, разглядывая, как фрукты на рыночном лотке: оценивал, отбирал, искал самый зрелый. Я слышала, как он вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает. От этого леденела кровь. Он остановился перед Сибо. Я увидела, как он стук-стук-стучит наконечником дубинки по ее груди.

– Ты – иди сюда, у меня к тебе вопросы, расскажешь про Диссидентов, – ухмыльнулся он с гнусной игривостью в голосе.

Его отряд завыл от смеха. Сибонокуле заплакала. Защитник схватил и потащил ее, хоть она брыкалась, рыдала и умоляла, на кухню. Тут моя тетя ударилась в истерические рыдания и прокричала имя дочери.

11. Все мы дети Божьи, по Его подобию

Помню, как тетя хваталась за заднюю ногу командира и умоляла: «Христом Богом прошу. Мы же все дети Божьи, прошу! Прошу!» Я помню ее пылкие молитвы. Один Защитник выстрелил в воздух – у меня чуть рога с головы не слетели. Тетя упала в обморок. Больше никто не дернулся.

– Так на чем я остановился? Ах да: если не состоишь в Партии Власти, тогда в какой состоишь, козел старый? – рявкнул командир.

И тут воздух рассек пронзительный душераздирающий крик. В нем так и слышалась боль. Страх. Печаль. Мольба. Отчаяние. Потом он затих. Но надломленный голос Сибонокуле остался звенеть у меня в ушах.

12. Вопрос членства

– Я что, не задал вопрос? – сказал командир.

И дядя, отвечая своей ниткой голоса, сказал:

– Я состою в Джидадском союзе, сэр. Как вам известно, он появился в нашей округе, поэтому все мы, естественно, состоим в нем.

Было видно, что на самом деле дядя не с нами, что мыслями он с дочерью.

– И почему вы состоите в Партии Диссидентов? Террористов?

– Это не… мы не Диссиденты, мы не террористы. Мы просто партия, как и любая другая, и мы джидадцы, сэр.

– Просто партия? Джидадцы? Кто это вам сказал, что вы джидадцы? Твой прапрадед родился на этой земле или пришел издалека, чтобы отнять землю у наших предков и уничтожить их царство? – пролаял командир.

Защитники завыли и замотали хвостами. Один подбросил берет в воздух, подскочил, поймал зубами и, приземлившись, начал носиться кругами.

– Да, наши предки мигрировали из Зулуленда, когда эта Джидада еще не была Страной-Страной, вы и сами знаете историю. Но мой отец родился на этой самой земле, как и все, кого вы видите. Вы знаете, что мы трудились на освобождение этой Джидады. Мой брат сражался на войне. Сын другого брата так с нее и не вернулся.

Но командир уже не слушал дядю. Он разглядывал нас. Я старалась не смотреть в его желтые глазки, боясь, что он утащит и меня.

13. Диссидент, которого мы все ищем

– Ты, там, ты – нет, не ты, а ты, в черной рубашке, поди, – услышала я лай командира.

А когда подняла глаза, вперед вышел на задних ногах мой двоюродный брат Кетчвайо. Но не как тот, кто смотрит в открытую пасть крокодила, о нет, только не Ке. Начать с того, что Ке в принципе не ходил, он выступал. Держался так, словно сделан из золота. И был он красив, горд, непокорен, спесив, а превыше всего – отличался царственным видом. Словно призван с небес. Я тебе говорю: все до единого Защитники оглянулись посмотреть, как он ступает. Когда Ке встал рядом с отцом, опустилась накаленная тишина, будто Защитники, позвав его, вдруг забыли зачем.

– Где Диссиденты, юнец? – спросил командир.

Я заметила, что его голос уже не такой, как прежде. Теперь он говорил с запинкой. Словно Ке лишил его уверенности, и Защитник уже не знал, кто здесь главный. Это вселило в меня надежду. А Ке просто смотрел на него, как на навозную кучу в униформе и с оружием.

– Молчишь, потому что ты и есть гребаный Диссидент, да? Ну, сегодня мы тебе покажем, что делаем с вашим братом. Товарищ, давай пистолет – нет, даже лучше топор, подай хренов топор, так будет веселее, – сказал командир.

14. Ни одно орудие, сделанное против тебя, не будет успешно

И топор подали. И топор был поблескивающий, тяжелый – судя по тому, как его держал Защитник. И командир взял топор. На нем уже было красное, и нам не надо было объяснять, что это. И командир передал топор Ке. Кетчвайо взглянул на него, а потом куда-то вдаль, будто чем-то занят, а его отвлекают, даже будто Защитники ниже его. Гордый Ке. Спесивый Ке. Бесстрашный Ке. Прекрасный Ке. Защитник подступил к нему, пнул между ног и сказал:

– Бери топор, Диссидент.

Кетчвайо не шевельнулся. Командир уронил топор на землю, повернулся к дяде и сказал:

– Старый козел. Хочешь жить?

15. Вопрос выбора

– Я спрашиваю – жить хочешь? – гаркнул Защитник. Теперь он стал похож на себя, будто снова стал главным.

– Да, сэр, – ответил дядя.

Его голос… Я думала, нить того гляди, порвется.

– Хорошо. Может, сегодня тебе повезло. Видишь топор? – показал Защитник.

Дядя кивнул.

– Возьми и заруби этого Диссидента, – сказал Защитник, показав на Кетчвайо.

– Боюсь, не могу. И нет, мой сын не Диссидент, – сказал дядя.

Впервые его голос зазвучал твердо. Четко. Ровно. Решительно. Этот голос я уже знала.

– Да, зарубишь, – гавкнул Защитник.

– Простите, не могу. Я ничего не сделаю своему сыну, – повысил голос дядя.

Командир достал из нагрудного кармана сигарету «Мэдисон», сунул в угол рта. Потом наклонился к Защитнику рядом, тот ему прикурил. Тут вернулся на задних лапах Защитник, уходивший с Сибонокуле, – застегивая ремень, с самодовольной мордой. Я глянула за него, но сестры не увидела. Во мне что-то опрокинулось.

– Ладно, вот как все будет. Один из вас – и мне плевать кто, но точно один из вас – возьмет топор и зарубит второго. Вот что мы хотим видеть. Да не просто зарубит, а нарубит на кусочки – кусочки, не части, ясно? Иначе сегодня мы прикончим всех вас, а вам этого явно не хочется. А может, и хочется, уж не знаю, это только вы знаете. Вам решать, у нас же свободная страна, – пролаял командир.

И тут мы услышали залп. Просто – пах-пах-пах-пах-пах-пах-пах! Но осмыслить уже никак не могли. Не могли даже посмотреть друг другу в глаза, ничего не могли.

– Но вдруг вы хотите, чтобы хоть кто-то выжил и рассказал о том, что сегодня произошло, потому что, я вас уверяю, рассказать об этом стоит, – произнес командир, попыхивая сигаретой.

Затем Защитник поднял пистолет и прицелился Ке между глаз. И вот тогда – и я никогда не забуду этот момент – вот тогда дядя наклонился за топором. Я перестала дышать. Затем дядя выпрямился – будто в замедленном движении – и встал лицом к нам, сидящим под маброси. Он просто стоял и смотрел на нас большими добрыми глазами. Долго, долго, словно запоминал наши лица. Он дрожал. Топор дрожал. Потом он очень, очень аккуратно передал топор Кетчвайо. Тот покачал головой. Дядя кивнул. Ке покачал головой. Дядя кивнул. Ке покачал головой. Дядя кивнул. Ке покачал головой – нет-нет, нет нет нет нет нет нет нет. Можно было подумать, это малыши играют в какую-то игру.

– Ты должен, сын, обязан, сам видишь, – сказал чуть ли не с нежностью дядя.

Защитник тявкнул-хихикнул. Кетчвайо все еще качал головой. С такой силой, что, будь она на гайках, уже сорвалась бы.

– Я лучше умру, отец. Почему этого не сделаешь ты? Давай, я разрешаю, – проревел Ке, словно обращался к кому-то очень далеко.

У Ке имелся норов, но я еще никогда не слышала, чтобы он обращался к отцу так. С такой злобой.

– Ке, Кетчвайо, послушай, просто выслушай меня, пожалуйста, – сказал дядя. Тихо. Спокойно. Любя.

– Эй-эй-эй! Хватит! Хватит! Не тяните целый день! Хватит уже спорить, вы же не самки старые, – рявкнул командир.

– Ты знаешь, я свое уже прожил, сынок. И жизнь у меня была щедрая, не пожалуешься, и я благодарю за нее Господа за каждый день. И за всех вас – вы лучшее, что у меня есть. Но какой от меня толк, Ке, если ты умрешь, а я останусь? Чем я тут помогу? И как долго? С каким здоровьем? Слушай, если это велит Бог, да будет так, – сказал дядя.

– Бог, серьезно?! Какой извращенный, безумный, мерзкий Бог допустит такое зло? Что это за проклятый Бог такой, отец?! – взорвался Кетчвайо.

– Прошу, сын, прошу, пойми, – умолял дядя.

Кажется, тогда я видела не Кетчвайо. А может, его. Просто не видела его таким раньше. Я его не узнавала. Словно им что-то овладело. Его тело дрожало. Но не от страха. Его глаза пылали. Он дышал часто, тяжело. Смотрел на отца с чем-то, даже не знаю, с каким-то презрением, разочарованием, словно дядя его подвел. Обманул. Оскорбил. И тогда Ке обернулся к нам, сгрудившимся под маброси. И я поняла, что он ищет глаза матери. Нашел и долго всматривался в них. А потом Ке тряхнул головой, сплюнул. У него хлынули слезы, целая река. Он повернулся к отцу. У того по щекам струилась своя река. Так они стояли, глядя друга на друга из-за потоков.

16. Мокрая молитва

Всю жизнь я слышала, как о слезах говорят, что это тоже язык, что это своего рода слова. И в тот день, под тем маброси, я увидела – услышала, поняла – ясность, совершенное красноречие слез. Потому что одними лишь слезами дядя СаКетчвайо сумел сказать сыну, напомнить Ке, кто он, что его имена – Кетчвайо Звелибанзи Будущее Кумало, сын Сакиле Батакати Джорджа Кумало, сына Нкабайезве Мбико Кумало, сына Мехлулисисве Нквеле Кумало, сына Мкулунйелвы Сакиле Кумало, сына Мпиломпи Кумало, сына Сомизи Длунгване Кумало, сына самого уНкулункулу, Превысшего Бога. Что с материнской стороны он сын Нтомбийеланги Эмили Млотшвы, дочери Нонкебы Гумеде, дочери Ноксоло Хлабангане, дочери Нканйези Гатшени, дочери Занезулу Млотшвы, дочери Номфулы Кумало, дочери самого уНкулункулу. Что все его предки сошлись, чтобы подарить его, Ке, принести его тело, которое он занимает в этот страшный момент, как сошлись и земля, и небеса, и реки, и деревья, и ветер, и все, что живет и дышит; и что он – общая молитва всех этих великих стихий. Одними лишь слезами дядя сказал Ке, что он драгоценный, драгоценный дар. Что он любит его любовью глубже, шире океана, любовью истинной, славной и совершенно божественной; и что эта любовь – не просто все, но и больше самого ужасного мгновения под маброси, что она превыше времени, превыше пространства, превыше смерти, превыше всего и вся – наивысшая любовь. И чтоб Ке никогда и ни за что об этом не забывал, чтоб носил знание в себе, чтоб знал, что, пусть эти злобные бесы в красных беретах и камуфляже делают с ними, с нами что угодно, Ке всегда будет связан с ним неразрывными узами; и чтоб помнил, что разлука – это не стирание и не уничтожение, и к тому же она только временная. Чтоб Ке помнил, что он лучше зла в красных беретах, ведь он – грация, красота и достоинство, и, что важнее – чтобы Защитники не опустили его на свой низменный уровень, чтобы он не позволял себе опускаться. Чтобы и дальше любил себя, невзирая на то, что произойдет, невзирая на грядущую тьму, ведь даже тьма расходует всю тьму и упирается в свет, ведь, как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом, а когда этот рассвет настанет, Кетчвайо нужно взглянуть на себя в его сиянии, и тогда только любовь к себе, мир с собой не дадут ему рассыпаться. И затем дядя, христианин и, как моя мама, прихожанин церкви Братства во Христе, одними лишь слезами произнес «Отче наш», то есть проплакал: «Отче наш, Иже еси на небесех!» Мы слышали каждое слово молитвы громко и четко в ужасном потоке, хлеставшем по щекам дяди СаКе. Сказав «аминь», он утер слезы. И мы все поняли, что старший, наш отец, сказал последнее слово – и больше говорить нечего.

17. Толукути не убий

Никогда не узнаю, что Кетчвайо думал обо всех словах отца. Слышал ли их. Но с ним словно что-то сделалось, когда он увидел, как отец утер слезы, – так изменилось его лицо. И тут мы услышали очередной оружейный залп, и, словно только этого и ждал, Ке схватил топор. А потом, не успела я спросить себя, правда ли вижу то, что вижу, я увидела, как он опускает топор между шеей и плечом дяди. Наверное, до тех пор какая-то моя частичка – а может, и у остальных – надеялась вопреки всему, что мы угодили в какой-то страшный кошмар. И что каким-то чудом, как угодно, кошмар закончится. Но с тем первым ударом надежда раскололась-раскололась-раскололась, просто раскололась. Позже, намного позже я пойму, что тем первым ударом Кетчвайо, должно быть, надеялся оглушить дядю и прикончить его мгновенно, избавив его от боли, избавив мать от боли, себя, всех и каждого из нас – и быстро положив ужасному кошмару конец. Еще я пойму позже, когда соберусь с какими-никакими мыслями, что Защитники нарочно подали ему тупой топор, – чтобы продлить наши мучения. И потому Кетчвайо опускал топор. И опускал топор. И снова опускал топор. И снова, и снова, и снова. До сих пор, если прислушаюсь, слышу тошнотворный хруст.

Тетя снова упала в обморок. Даже не знаю, сколько раз она падала в обморок; я и не представляла, что в них можно все падать и падать. Вновь и вновь. Защитники только смотрели, вывалив языки и небрежно мотая хвостами, словно это самый обычный день и они видят самое обычное событие. А топор делал свое страшное дело. А Кетчвайо становился отчаяннее. И все злее и злее. Это так и чувствовалось в воздухе. Виделось в ударах. Читалось по ужасному, истерзанному лицу, стиснутым зубам, в тех глазах – уже не гордых, но дьявольских. Ему отчаянно хотелось, чтобы дядя наконец умер и кошмар закончился, всем нам хотелось. Уверена, и дядя, давший Кетчвайо разрешение, даже заставивший его, мечтал о том же. Но вот его душа словно не желала в этом участвовать.

Солнце стало невыносимым. Желтым-желтым-желтым. Кетчвайо вдруг словно съежился, уменьшился. От него остались только обломки. И он застенал. Ничего печальнее я не слышала, не видела, не чувствовала. Воздух уже отяжелел от запаха крови. Костей и мяса. И все это время мы сидели как зомби. Словно вышли из тел и сбежали в укрытие, оставив пустые оболочки позади. А потом, где-то между убежавшими нами и оболочками, сидящими под маброси, мой дядя – Сакиле Батакати Джордж Кумало, мой дядя, СаКетчвайо, – наконец умер смертью. Умер в клочках. В клочках. Просто клочках клочках клочках. Будто Защитники хотели сложить его в котел и тушить, чтобы пировать и наслаждаться. Нам приказали не плакать. Кто заплачет, сказали Защитники, отправится за дядей. И мы знали, что они не шутят. Но не уверена, что мы могли бы заплакать, что у нас остались слезы.

Командир смачно харкнул и сказал, чтобы мы похоронили дядю раньше, чем просохнет слюна. Потом они сели в свою машину, пообещав вернуться и проверить. Мы в спешке вырыли могилу. Инструменты остались в полях, где работала семья, поэтому кто-то копал палками, кто-то – голыми копытами. За все время никто не сказал ни слова – ни единого звука, возгласа, ничего. Говорили лишь наши инструменты, вбиваясь в почву, упрямую почву Булавайо. Тетя к тому времени просто находилась рядом – лишь оболочка, шелуха. Кетчвайо бился лбом в ствол маброси. Позже он так и не оправился. Тетя тоже так и не оправилась, как и двое ее детей, Синикиве и Сибонокуле, но не знаю, как вообще можно оправиться, прийти в себя, восстановиться, жить как прежде после Гукурахунди.

Мы похоронили части дяди под маброси. Всего лишь в неглубокой могиле ндже. Лишь бы успеть, пока не вернулись Защитники. Мы уже забрасывали ее землей, когда они приехали. Походили вокруг на задних лапах, дымя сигаретами и глядя, как мы справляемся, когда командир наконец объявил, что плевок давно просох, а значит, мы ленивы, неуважительны и склонны к диссидентству. Нам позволят закончить похороны, но потом нас ждет заслуженное наказание. И нас наказали. Приказали встать в ряд, а потом один принес кусок колючей проволоки и прошелся, охаживая нас. Колючей проволокой. Но боль я ощутила только потом. Потому что тогда уже оторвалась от чувств, оторвалась от боли. Будто тело уже не было моим. Когда нас хлестали, приехала клокочущая «пума».

Она с визгом затормозила у ворот, доверху набитая новыми красными беретами. Я смотрела на такое количество Защитников и думала: это конец, они приехали нас добить. Один выскочил и подбежал к командиру, уже направлявшемуся к машине. Они о чем-то быстро переговорили, и, конечно, никто из нас ничего не понял. Потом командир гавкнул Защитникам, стоявшим с нами под маброси, и они рванули с места к своей машине. Затем обе машины с рокотом укатили, одна за другой, и пропали.

Не знаю, где нашла силы тронуться домой. Но я тронулась. И у мопане столкнулась с Будом Чарли. Одним из наших соседей. Но я уже была тенью и прошла бы мимо, если бы он не подрезал меня на велосипеде. Мы постояли так, глядя друг на друга, молча. Помню, как он смотрел на мои увечья и на его глаза наворачивались слезы. Пока мы стояли, мимо по тропинке промчалась орава детей в форме начальной школы «Прогресс». Просто-таки ужас на ногах, в полете. Буд Чарли подцепил одного, чтобы узнать, что происходит. «Учителей убили, солдаты убили наших учителей из автоматов!» – сказал ягненок, задыхаясь, и снова рванул с места. Буд Чарли сел обратно на велосипед. Его последние слова мне перед тем, как помчаться к школе: «Не возвращайся домой».

19. Дом, милый дом

Я пошла домой. А когда пришла, дома не было – не было ничего. Я думала, что заблудилась. Я думала, что сплю. Потом думала, что перестала понимать мир. То есть сошла с ума. Все хижины до единой, все постройки сгорели дотла. А в воздухе стояла мерзейшая вонь, какой я еще не знала. Мне рассказывали, что меня нашли без чувств на рассвете, когда соседям наконец хватило смелости выйти и посмотреть, что случилось. Помню, тогда кто-то передал мне тебя. Но держать тебя у меня не было ни сил, ни желания. Я даже ничего к тебе не чувствовала; если бы тебя сунули мне, я бы тебя отшвырнула. В таком я была смятении. Боль в голове, боль в душе, боль в сердце, боль в теле. Просто боль – везде.

И позже Хлангабеза – поросенок-сосед – рассказал, как сбежал с тобой. Тем утром мать послала его попросить чашку сахара, как тут Гукурахунди вошли в ворота. Так, узнала я, назывались особые Защитники, обрушившие на наш край самый ужасный террор под предлогом поисков Диссидентов. Оказывается, под ними имелись в виду невинные гражданские – это мы были Диссидентами, ведь это мы умирали толпами. Хланга сказал, твой дедушка, войдя с тобой на руках домой, должно быть, увидел Гукурахунди, почувствовал, что они не те Защитники, кого он звал товарищами, потому что, по словам Хлангабезы, отдал тебя ему и велел прокрасться за кухней, проползти под забором, спрятаться в кустах у колодца и ждать, пока он не придет.

Хлангабеза не направился прямиком к колодцу, испугавшись, что наткнется на Гукурахунди. Он спрятался в лощине у баобаба к северу от фермы и наблюдал. Он видел, как мой отец вышел навстречу отряду. Хлангабеза не понимал, о чем они говорят, но по громким злым голосам, по тому, что твой дедушка врезал лбом одному Защитнику, упавшему навзничь, стало очевидно, что это ожесточенный спор. Но долго тот не продлился: уже скоро Гукурахунди повалили отца на землю, кусали, били, колотили, обрушивали на него сапоги и приклады. Когда они наконец остановились, отец лежал неподвижно, видимо без сознания. Тогда Гукурахунди собрали всех и усадили на дворе перед кухней. Хлангабеза насчитал всех моих родных, кроме меня, а значит, все были дома. Он слышал плач и мольбы о прощении. Он слышал лай и приказы на незнакомом языке. Гукурахунди возились с моей семьей; со своего места Хлангабеза не мог разобрать, что именно они делают. Только немного погодя, когда Защитники их подняли, он понял: их связали.

Хлангабеза смотрел, как они затащили на кухню за рога Зензеле, потом Нкосиябо, потом Нканйисо, потом Нджубе, потом Тандиве и, наконец, мою мать. Потом смотрел, как они заперли дверь. А потом смотрел, как с дверью что-то сделали – то ли заперли, то ли закрепили ручку, казалось ему. Он думал, они решили всего лишь бросить семью вот так, связанной, и думал, что спасет их, когда псы уедут, но тут увидел, как один кинул что-то на соломенную крышу кухни. И смотрел, как крыша мгновенно вспыхнула.

Запалив все постройки на ферме, Гукурахунди еще стояли, курили и смотрели, как все горит. Потом Хлангабеза услышал по радио песню «Дикондо» – похоже, Гукурахунди включали ее, куда ни шли. Он сказал, Защитники вдруг обозлились на отцовские франжипани – они, конечно же, росли повсюду, – словно в них вселилось новое, какое-то другое зло, вмиг пустило корни и расцвело. Они рубили, топтали, кромсали, рвали, крушили и корчевали несчастные кусты, а пара Защитников даже схватились за автоматы, прицелились и открыли огонь.

Хлангабеза не знал, сколько прошло времени, но достаточно, чтобы крики на кухне наконец затихли. И тогда он увидел, как мой отец шевельнулся – пришел в себя. Видел, как мой отец с трудом поднялся на ноги. Видел, как мой отец оглядел горящую ферму. Видел, как мой отец осознал, что видит. Услышал, как мой отец издал вопль боли. Видел, как мой отец со всех ног бросился – все еще завывая – к горящей кухне, потом к горящей спальне матери. Видел, как отец рассеялся по всему двору, словно его много, словно он зерна, словно он не знал, что тронуть, за что ухватиться и что отпустить.

Хлангабеза услышал выстрел и увидел, как мой отец упал, но ранение, видимо, было не смертельным, потому что отец все еще полз. Видел, как Гукурахунди взяли твоего дедушку и потащили к джипу у ворот. Видел, как твоего дедушку забросили внутрь – забросили, как грязную тряпку. Видел, как Гукурахунди запрыгнули и укатили. И больше уже никто не видел Бутолезве Генри Вулиндлелу Кумало, сына Нкабайезве Мбико Кумало и Занезулу Хлатшвайо Кумало, мужа Номвело Марии Кумало и отца Тандиве Кумало, Нканйисо Кумало, Нкосиябо Кумало, Зензеле Кумало, Нджубе Кумало и меня, дедушку всего одной внучки – тебя, Судьбы Лозикейи Кумало.

20. Последние штрихи

Мне рассказали, та же участь постигла многих наших соседей, в том числе семью твоего отца. Не знаю, для чего я оставалась, стояла в тех страшных развалинах. Почему не уходила с соседями. Мать Хлангабезы умоляла меня пойти с ними, отдохнуть. Она несла тебя на спине – кажется, ты спала. Меня пришли уговаривать ее старшие сыновья, Мандла и Дингане, и кто-то еще – пожилая самка, уж не помню кто. Но я просто не могла сдвинуться с места. Может, думала, моя семья еще появится. Не мертвая. Может, хотела, чтобы что-нибудь воспламенилось и я тоже сгорела, чтобы не пришлось терпеть жизнь. Не знаю, о чем я думала. Но мы вдруг оказались в свете фар. Приехали Гукурахунди и требовали ответить, зачем мы там стоим, не Диссидентов ли ждем. Я понятия не имела, кто они: те ли, кто убил мою семью, те ли, кто убил дядю СаКе и избивали нас, или какие-то новые.

Нам приказали лечь ничком. Я словно заново переживала кошмар. Меня жестоко избили – опять. Нас жестоко избили – избили-избили-избили. Сначала самкам приказали раздеться. Но когда я говорю «избили», на самом деле я не говорю ничего. Или все. Потому что ни одно слово не опишет, что с нами сделали в понедельник 18 апреля 1983 года в Булавайо, в Булавайо, в этой Джидаде, в руинах фермы моего отца. Столько лет, десятилетий спустя я все еще не могу найти слов, Судьба Лозикейи Кумало; рассказываю тебе сейчас и знаю, что рассказываю не так, что никогда не смогу рассказать так, правильно. Для этого нет слов – никогда не было и никогда не будет.

Вот как я перестала слышать одним ухом. Знаю, раньше я говорила, будто это от рождения, но вот что случилось на самом деле – теперь ты знаешь. В следующие дни, в следующие недели наши тела гнили. Наши раны никто не обработал – где искать медицинскую помощь, если всюду кишели Гукурахунди и мы боялись, что нас добьют? Ходили слухи, что они поджидали в больницах на случай, если мы появимся. И мы носили на телах колонии личинок, почешешься – и видно, как они корчатся. От нас так разило, что мы сами терпели с трудом. Мы месяцами спали на животе – так все болело. Мы загнивали. С моего зада отваливалась плоть – сперва одна ягодица, потом вторая. До сих пор на мне остались язвы, долины, овраги. Но зачем я рассказываю, когда знаю, что слова ничего не покажут?

портрет двух тел

Симисо отходит от кровати в середину комнаты. Одним текучим движением стягивает ночнушку через голову. На ней нет нижнего белья. Она поворачивается спиной, и ее дочь вскрикивает, зажимает рот при виде ужасных шрамов, суровых линий, борозд, сплетающихся и расплетающихся на длинной спине, при виде язв на крупе старшей козы. Судьба впервые видит тело матери голым как правда – все равно что смотрит в чистую воду, где отражается ее собственное тело. Позже, когда Судьба переосмыслит этот момент, ей будет казаться, что разделась не только Симисо, но и она.

Вот почему, вот как она ловит себя на том, что тоже снимает ночнушку. Потом встает напротив Симисо, не дрогнувшей при виде израненного тела ее дочери. И так оба козы стоят, рядом, лицом к лицу, как еще никогда не стояли раньше, стоят, словно только что родили друг друга, да, толукути их голые тела одинаковы не потому, что они самки, нет, не потому, что они мать и дочь и сделаны из одного теста, нет, но потому, что их тела носят шрамы от Защитников, словно Защитники, терзавшие Судьбу 5 июля 2008 года, тщательно следовали указаниям Защитников, терзавших Симисо больше чем за двадцать пять лет до этого, 18 апреля 1983 года, да, толукути словно Защитники отпечатывали на обоих телах важный архив жестокости Центра Власти.

– Вот как, вот почему я исчезла, мама. Мне просто было так больно. Меня сломили, и сразу после того, как это случилось, я могла думать только о том, чтобы сбежать, просто уехать и никогда не возвращаться. Я думала, это поможет мне все забыть и не оглядываться. Я думала, это все перечеркнет. Дело в том, что в 2008 году, сразу после выборов…

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, дитя мое, – шепчет Симисо.

Ей не нужно рассказывать то, что она и так уже знает. Толукути она обнимает дочь, как обняла бы хрупкие цветы, что закрываются, если их коснешься. Она аккуратно ощупывает шрамы дочери, один за другим, словно хочет дать каждому имя. И ласкает каждый шрам. И целует каждый шрам. И затем черед дочери обнять мать, как она обняла охапку мягких грибов. И она касается шрамов матери, да, толукути одного за другим, словно хочет заучить их имена. И ласкает каждый шрам. И целует каждый шрам. Снова и снова, снова и снова, пока боль и тоска, так долго запертые в их телах, не становятся легче веса крыльев бабочек.

Операция «восстановление наследия»[84]

портрет мыслей и чувств нации после выборов

– Ха-а-а, товарищ! А я что говорил? Что мы не можем проиграть выборы, которыми сами заправляем! И с чего бы? Что, за нас не проголосуют? Нет уж! И на следующих, в 2023-м, победим мы. И на следующих, в 2028-м, победим мы. И на следующих, в 2033-м, победим мы. И на следующих, в 2038-м, победим мы. В 2043-м – победим. В 2048-м – победим. В 2053-м – победим. Потому что мы только это и делаем – побеждаем побеждаем побеждаем побеждаем побеждаем побеждаем! Тичингото-о-о-о-онга![85]

– Кто готов?! Вы готовы войти в Ханаан со Спасителем, о драгоценное Воинство?! Ибо истинно говорю вам, земля обетованная настала! Земля обетованная здесь, слава слава сла-а-а-а-а-ава-а-а-а-а!

– Жаль, сперва это так было похоже на настоящие гармоничные выборы, что я почти поверила. Оглянуться не успели – а мы уже в горячей точке. Вооруженные Защитники в полную силу делают то, что делают всегда.

– Вы бы видели нас в день выборов. Как мы были по всему Лозикейи, просто-таки парили-парили-парили. Как мы верили в победу! Когда мои дети спросили, почему я парю, я ответила, что из-за Новой Джидады. А теперь они без конца спрашивают, что с ней, куда она делась. И я до сих пор не знаю, как смотреть им в глаза.

– Поздравляю моего Спасителя, желаю четыре года процветания. За Новое Устроение!

– Я правда хочу поскорее об этом забыть, чтобы не сойти с ума. Поэтому прибавить мне больше нечего. Я просто сосредоточусь на семье и молитвах. Хоть на что-то я еще могу повлиять.

– Но мы ведь предупреждали. Даже перед выборами предупреждали, говорили, напоминали. Вы даже назвали это гармоничными выборами. Назвали #свободнымичестнымиидостоверными. Теперь не смотрите так на нас, это ваши собственные слова.

– Больше всего ранит, что перед переворотом мне не хотелось ходить ни на какие протесты. Только сидеть дома и заниматься своими делами. И что за муха меня укусила, чтобы пойти на марш из-за переворота, делать селфи с солдатами и все прочее – до сих пор не знаю. Оглядываюсь назад – и такое ощущение, будто это кто-то другой притворяется мной, идет вместо меня. Потому что я не представляю, как мне пришла эта мысль, что должно было твориться в голове. А может, когда всю жизнь чего-то хочешь и оно наконец происходит, причем, когда не ожидаешь, просто забываешься. Теперь я знаю, как это опасно.

– Честно, я правда поверил, что перемены пришли. Я был так уверен. И вот результат! Какой тогда смысл в изгнании Старого Коня? Где перемены-то? Даже от победы Тувия – если верить, что он победил, – несет тактикой Старого Коня.

– Если я и делаю какие-то выводы, так это что выборы в этой Джидаде – пустая трата времени. Потому что Центр Власти всегда победит с помощью жульничества и насилия. Либо одно, либо другое, либо все и сразу.

– Не представляю, с чего кто-то решил, что животное устроит переворот, только чтобы отдать страну ущемленным. Лично мне бы и в голову не пришло так сделать. Но ради Джидады надеюсь, что Спаситель хотя бы направит корабль в нужную сторону.

– Избиратели Оппозиции как дети малые. Вы проиграли на выборах, проиграли – точка. Повзрослейте и забудьте мани, хаву, н-н-н!

– Я в отчаянии, но я не позволю Тувию прогнать меня из страны – это моя страна. Я остаюсь здесь и буду сражаться каждый день, пока Джидада не станет поистине свободной! И я не потеряю веру в избирательный процесс, потому что этого Центр Власти и хочет – чтобы мы разочаровались и отмалчивались, пока они творят что вздумается. Сколько дышу, буду сражаться.

– Может, стоило противостоять перевороту. Может, тогда бы мы чего-то добились.

– Что дальше планирует Оппозиция? Нгоба мы не можем распевать одну и ту же песню каждые выборы. Начинаю подумывать, что Оппозиция просто бесполезна.

– Только не надо винить меня за радость из-за падения Старого Коня – если бы было можно вернуться в прошлое, мне бы ничего не мешало снова радоваться свержению отвратительного диктатора. Этот дьявол украл мою жизнь!

– Если вы думали, что в Джидаде было хреново при Старом Коне, сейчас будет хреново-хреново. Когда мы говорим, что эти звери не умеют править, мы действительно имеем в виду, что эти звери не умеют править.

– Пришло время забыть о разногласиях и сплотиться ради единой Джидады. Всем нам. Может, Новое Устроение все-таки поможет, если сплотиться, если дать ему время.

– Я никуда не уеду. Зачем? С моим бизнесом все в порядке, с моей семьей все в порядке, погода в Джидаде замечательная! И здесь можно жить в достатке и мире, если помнить свое место. И я на своем месте, никакой политики в моем доме, уж спасибо!

– Кому-нибудь пора уже подстрелить гребаных попугаев, распевающих эту дурацкую песню Нового Устроения. Уже с души воротит.

– Со всем уважением – я правда не понимаю, в чем беда. Не то чтобы это в первый раз, потому что не в первый. Пережили сорок лет правления Отца Народа – переживем и сорок лет Спасителя. Потом переживем еще сорок лет, и еще, и еще. Джидадцев не сломить.

– Мне больше интересно, где наши так называемые соседи. И где САДК?[86] АС?[87] И почему ЮАР отмалчивается, когда на их территории миллионы джидадцев? Почему не вкладывалась в освобождение Джидады, когда то, что происходит у нас, очевидно влияет на то, что происходит у них?

– Теперь мы увидим, как Новое Устроение устроит Новую Джидаду из развалин Старого Коня! Спаситель и есть те перемены, которых мы ждали!

– Вообще надо понять, что делать в нашем положении. Выхода всего два. Либо мы позволим преступной партии держать нас всех в заложниках, либо объявим войну.

– Какая ирония! Мы думали, что идем строем к свободе, а на самом деле шли к еще большей тирании!

– Только не надо мне говорить, что Господь все видит. Потому что он видел всю мою паршивую жизнь; когда Господь насмотрится на катастрофу, чтобы наконец вмешаться?

– Ну, теперь Джидада открыта для разграбления. Попомните мои слова.

для вас – нужник, для власти толукути эльдорадо

Когда знающие говорили, что Центр Власти и Избранные открыли неприличный сезон разграбления и воровства, они действительно имели в виду, что Центр Власти и Избранные открыли порочный сезон разграбления и воровства. Конечно, они уже десятилетиями были партией грабителей, но теперь, смакуя победу на выборах, при Новом Устроении, притом что Джидада открыта для бизнеса, притом что вторым президентом Джидады стал не кто иной, как Тувий Радость Шаша, они начали брать в прежде невиданных, колоссальных масштабах. Грабили с непробиваемой наглостью пьяных бабуинов, забыв о всяком стыде. Их спросить, так они владели Джидадой с «–да» и еще одним «–да», толукути ее неизмеримые богатства принадлежали им. И они брали – просто брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали-брали.

И все же, сколько Центр Власти и Избранные ни грабили и ни разоряли, они все равно тонули в океане богатства за пределами самых диких фантазий. Наверное, потому и поддались своему воображению, толукути вернулись в свои деревни, где почти не бывали, и проложили широкие дороги для сельских похорон или праздников. Поставили генераторы и разное оборудование на зависть животным, томящимся в темноте и стоящим в очередях за водой по убогим городам Джидады. Спонсировали набережные, вычерпывая дно рек и заменяя импортированным мрамором, а закончили тем, что замостили берега верандами для загара, чтобы русалки, рыба, лягушки, червяки, улитки, насекомые и все речные обитатели могли выйти из воды и наслаждаться солнышком со вкусом. В лесах, джунглях и вокруг своих деревень вешали гамаки из органических материалов, чтобы отдыхали и резвились львы и леопарды. Выложили под фруктовыми деревьями дорогие импортные ковры, чтобы зрелые плоды не падали в грязь и не повреждали бока. Установили лифты в горах, чтобы горные животные могли подняться к себе по одному нажатию кнопки. Построили в джунглях горки и тренажеры, чтобы дикие звери всегда оставались в форме. А поскольку это был век интернета – да, толукути время, когда ничего не происходит, ничего не считается реальным, достоверным и интересным, пока не выложено в «Инстаграме», «Твиттере» и «Фейсбуке» всему миру на обозрение, – хозяева Джидады делились своим богатым образом жизни в соцсетях, красовались, наслаждались бесконечной добычей из Джидады, что все давала и давала.

жить в мечте

С победой на Свободных, Честных и Достоверных Выборах в кармане Тувий Радость Шаша, сын Звипачеры Шаши, самый любимый и успешный сын Буреси Шаши, наконец-то не действующий президент, а Его Превосходительство. И победил он вопреки стараниям Оппозиции и сочувствующих Западу, которые, что неудивительно, как только ни изощрялись, в том числе распространяли фейковые новости о фальсификациях и насилии, – злодейская Оппозиция ни перед чем не останавливалась, толукути дошла из-за победы Его Превосходительства до Верховного суда страны, где заседал достопочтенный судья Кийякийя Пленный Маникини, но и там Спаситель Народа победил и остался Избранным.

Теперь товарищ президент Его Превосходительство парит в блаженстве где-то в одиннадцати тысячах метров над землей, ни о чем не беспокоясь. Его покой, умиротворение – совершенно божественны. Он знает, что спит, потому что видит давний сон из детских лет в деревне, и ему не хочется открывать глаза и выныривать из него. А когда все-таки открывает, то лишь просыпается из одного сна в другой; толукути так, потому что в этой реальности он сидит в роскошном самолете, прямо как из его сна.

Когда Тувий был жеребенком, еще в деревне, одним из его любимых занятий было отгадывать машины по звуку двигателя. При далеком гуле приближающихся машин они с друзьями выходили из буша, где целый день играли в войнушку – их любимое занятие, когда вся страна вела ожесточенную Освободительную войну. Юные товарищи вставали вместе, склоняли, как фламинго головы набок, навострив уши, и слушали далекий рев моторов, трудившихся вверх и вниз, вверх и вниз по холмистой дороге – единственной в деревне, да, толукути дороге с двумя названиями, смотря кого спросить: дорога Роудса – для белых, дорога Независимости – для черных. От этой игры в отгадки юный Тувий переполнялся таким возбуждением, что порой становилось трудно расслышать машины из-за собственного сердцебиения. Юные животные слышали автобусы. Слышали тракторы. Джипы. «Рэндж-Роверы». «Додж-Рэмы». «Пежо». «Датсуны». Они громко выкрикивали названия марок и моделей и ждали машину, затаив дыхание.

А когда усталые запыленные автомобили появлялись, юные животные мчались вскачь к обочине, и если угадывали правильно – а Тувий почти всегда угадывал правильно, – то визжали и плясали в пыли, объявляя машины белых животных своими. Они махали и провожали взглядами машины, которые теперь были их, но им не принадлежали; толукути юные сердца жаждали того, что они знали только по ощущению, потому что это ощущение передалось им от родителей, кому оно тоже передалось от их родителей, а те заразились этим ощущением у белых животных, появившихся из далеких краев за далекими морями, чтобы не только захватить их земли, но и править ими. И когда машины, которые им не принадлежали, исчезали в клубящихся облаках песка, юные животные уходили в буш, снова брали игрушечные ружья из палок, бомбы и гранаты из камней и продолжали свою войну понарошку из-за очень серьезных причин.

о мечтателях с великими мечтами

Юный Тувий так и жил в фантазии о машинах, да, толукути лелеял, как свежую рану, занимаясь повседневными делами деревенской жизни, пока ночью не забирал фантазию с собой в постель, как тайную любовницу, именно так, толукути когда ему уже снились сны не только о машине, но и о самолете, и не просто самолете, а роскошном, частном, каких еще не видели в небесах Джидады и во всем белом свете, потому что они существовали только в отдаленном будущем. Таком великолепном самолете, что, воображал юный Туви, ангелы будут украдкой сбегать с небес, резвиться вокруг несравненной машины и делать то, для чего названия еще не существовало, но что со временем станет известно как селфи.

Когда Тувий впервые во время привычной войнушки поделился мечтой с приятелями, они завыли от жестокого смеха из-за ее невообразимости, глупости, невозможности, именно так, дразнили его, так что вспыльчивый жеребенок вскинул АК–47 и, с красной пеленой перед глазами, казнил их всех поголовно и ускакал. Это последний раз, когда он держал игрушечное оружие, – вскоре после этого он убедил дядю, рекрутера их деревни, забрать его в учебный лагерь, где вступил в армию борцов за независимость Джидады. И в глубине души, где большинство товарищей хранили мечту о свободной Джидаде, он хранил другую – о роскошном самолете.

– Эй, товарищ, – говорит Спаситель, не обращаясь ни к кому конкретному. На голос Его Превосходительства быстро являются козел и кочет с Шарфами Народа на шеях.

– Кто написал стихи «У меня есть мечта»? – спрашивает Туви.

– Это вы о докторе Мартине Лютере Кинге – младшем, Ваше Превосходительство? – говорит кочет.

– Да, о нем. Повторите, что он сказал, – велит Туви.

– У меня есть мечта: наступит день, и даже штат Миссисипи, изнемогающий от жары несправедливости и гнета, превратится в оазис свободы и справедливости, – это зачитывает козел, перебив кочета, голосом, дрожащим от чувств, со слезами на глазах, с копытом на костлявой груди, потому что кажется, что сердце того гляди вырвется из груди от пронимающей песни Мартина Лютера Кинга о свободе. Он не смотрит на петуха, который обжигает его взглядом, лишившись звездного часа.

– Теперь вспомнил. Да, так он и сказал. Это напоминает мою мечту – словно он, как колдун, умел заглянуть в будущее и услышать, узнать, о чем годы спустя буду мечтать я, а потом скроил свою мечту по подобию моей, – говорит Туви.

– И в самом деле, весьма вероятно, что великий доктор Мартин Лютер Кинг благодаря необъяснимым сдвигам во времени вдохновлялся вашей мечтой, товарищ Превосходительство, – говорит кочет, не упустив момент.

– Да, мечта, рожденная из-за несправедливости того, что белые животные владеют тем, о чем мы в родной отчей стране и не мечтали, но мечту, конечно, не запретишь, и я мечтал – мечтал вопреки всему. Именно так, я мечтал, что однажды тоже сяду – не за стол, нет, потому что на стол может попасть даже жалкий навозный жук; я мечтал о роскошном самолете, именно таком. И вот я здесь. – Тувий весь лучится радостью от своих достижений.

– И вот вы здесь, Ваше Превосходительство! – восклицают хором кочет и козел, злобно переглядываясь.

Туви, не замечая их конкуренции, откидывается на спинку кресла, закрывает глаза и теряется в своей сбывшейся мечте.

Это личный самолет Спасителя, но при этом и его источник дохода – он сдает самолет правительству Джидады, то есть практически самому себе; правительство, в свою очередь, платит ему около миллиона американских долларов за каждую командировку вроде этой. Конечно, это далеко не единственный его заработок. Спасителю принадлежат заправки, ларьки, шахты, бордели, футбольные команды, такси, платные туалеты, супермаркеты, парикмахерские, салуны, рестораны, банки, недвижимость, транспорт для незаконного пересечения границы, пивные бары, колледжи, автобусы – да, толукути широкий охват, ведь он не брезгливый инвестор: если что-то приносит деньги, его это устраивает.

Он улыбается, вспомнив новую любовницу Бархатец – кобылку чуть ли не в три раза его моложе. «Что лучше всего в служении, Мое Превосходительство?» – спросила она его вскоре после инаугурации, покусывая за ушко. «Богатство!» – ответил он не задумываясь. «А что самое трудное?» – спросила она. «Все потратить!»

толукути спаситель служит, колдун видит

– Ха! Вижу, опять замечтались о своих богатствах, начальник, – говорит Джолиджо, усаживаясь рядом со Спасителем.

– Откуда знаешь, товарищ Джолиджо? – смотрит Тувий на кота с удовлетворенной улыбкой.

– Разве это не моя работа – знать, о чем думает Его Превосходительство? А кроме того, если это не морда одного из богатейших африканских президентов, тогда уж не знаю что, – говорит Джолиджо, довольно посмеиваясь. Он хочет скрестить ноги, но у него не получается, именно так, толукути не получается, потому что он настолько растолстел, настолько раздобрел, что может пинать маленьких песиков с дороги, как пустые консервные банки. Но было время, когда тощий кот Джолиджо всего лишь преподавал богословие в старшей школе и мог не только скрестить ноги, но и сделать сальто через забор, не поведя и бровью.

И все же, глядя теперь на кота, не сразу подумаешь, что на деле он еще больше: да, толукути что этот самый Джолиджо – полное имя Джолиджо Идеал Мапоза, старший колдун Центра Власти, сын Стойкости и Ребекки Мапозы, бывший учитель благодаря ученой степени покойного брата-близнеца, – теперь находится среди пятидесяти богатейших животных Джидады с «–да» и еще одним «–да». Недавно колдун среди прочего занял пост в особом комитете Джидады, состоящем только из него и Его Превосходительства; после победы Тувия на выборах Джолиджо помогал отбирать кандидатов на ключевые должности министров, губернаторов, судей, военных и прочие критические для Центра Власти места.

– И все ли хорошо, товарищ Джолиджо? – спрашивает Туви.

– Начать с хороших новостей или с плохих, начальник? – спрашивает Джолиджо. Из-за выражения Спасителя кот тут же жалеет о шутке.

– Тогда сперва о солнце…

– Разобрался? Ты же знаешь, мне обязательно нужно командовать этим солнцем.

– Да, кстати, об этом, Ваше Превосходительство: боюсь, тут без хороших новостей. Похоже, бывшая первая самка, доктор Добрая Мать, она… как бы это сказать, Ваше Превосходительство… она все испортила.

– Что значит «испортила», товарищ Джолиджо?! Как, во имя Нового Устроения, можно испортить солнце? Разве оно не встает и заходит каждый день во всем мире?

– Тут вы правы, Ваше Превосходительство. Но, похоже, джидадским солнцем не может командовать самка, а также представители убогих и жалких народностей. Командуя им, доктор Добрая Мать, если коротко, разгневала богов, которые теперь, похоже, постановили, что джидадский правитель сможет командовать солнцем только спустя сотню лет, – мрачно сообщает колдун.

– Но ведь через сотню лет я умру, товарищ Джолиджо! – восклицает в ужасе Туви.

– Что ж, и да и нет, Ваше Превосходительство. И я имею в виду, что да, срок вашего тела, как и всех живых тел, придет, и да, вы действительно умрете смертью, но нет, оставаться мертвым совсем необязательно. С правильными ритуалами – и я не говорю, что это просто, но все-таки возможно, – вы сможете ожить и снова править.

– Я не вовремя, Ваше Превосходительство? Не помешаю? – спрашивает небольшая свинья в черном костюме, посмотрев сперва на Тувия и потом на Джолиджо.

– Вы всегда вовремя, товарищ Доктор. Товарищ Джолиджо как раз уходил. – Спаситель отпускает кота жестом. Джолиджо удаляется, не взглянув на свинью.

Спаситель посмеивается: ни для кого не секрет, что колдун недолюбливает Блестящего Нзинзу, нового министра финансов.

«У него высокомерный вид помойной крысы, он считает себя лучше всех только потому, что учился на Западе и говорит как по писаному, я вам говорю, начальник, он не товарищ-товарищ, он еще втянет нас в неприятности, этот блали хряк», – возражал колдун против престижного назначения свиньи – редкий случай, когда особый комитет резко разошелся во мнениях. Конечно, это ничего не изменило, толукути даже палки и камни знают, что хряк с его впечатляющими рекомендациями и состоявшейся международной карьерой не только очень умен, но и настоящий волшебник в экономике. Если кто-то и сможет поднять зачахшую экономику Джидаду из мертвых, то это он. Товарищ Доктор – такое прозвище дал свинье Туви, и оно довольно быстро пристало[88].

пополнение в семье

– Вы знаете, что вся Джидада, да и весь мир только и делают, что восторгаются вами, товарищ Доктор. Не говоря уже о товарищах, которые рады видеть вас в семье. И, как видите, семья у нас большая, – смеется Туви, поднимая спинку своего кресла.

Хряк ерзает в кресле напротив.

– Большая семья. Это замечательно, сэр. Но…

– Но? И прошу, зовите меня…

– Прошу прощения, Ваше Превосходительство, для меня все это в новинку, – робко лжет министр, морщась и поправляя зеленые очки. Толукути правда в том, что он ненавидит колониальную привычку обращаться по титулу.

– Я как раз говорил о семье, сэр, – продолжает министр.

– О семье? – хмурится Туви.

– Да, вы начали о семье, о товарищах…

– Ах да, товарищи. Как видите, семья большая, такая сплоченная, что увидишь одного – увидишь и две-три дюжины, если не больше, будь то на земле или в воздухе. И мы хотим показать миру, что готовы вести Джидаду к настоящей славе. Чем и займемся на этой большой вечеринке, собрании, этом – м-м-м-м-хм… Звия[89], как называется то, куда мы летим, товарищ Доктор? – спрашивает Туви, аккуратно поправляя шарф на шее.

– Мы летим на Всемирный экономический форум в Давосе, сэр, – отвечает министр.

– Чем мы и займемся на этом Всемирном экономическом… чем?

– Форум, форум, сэр. В Давосе.

– Да. Что мы и донесем на Всемирном экономическом форуме в Дэвисе, – говорит Туви. Он не замечает, как министр едва уловимо качает головой.

– Совершенно верно, и это замечательно, Ваше Превосходительство. Раз уж мы заговорили, я бы хотел внести предложение.

– Говорите, товарищ Доктор. А то для чего еще вы здесь?

– Благодарю, сэр. Дело в том, что, по-моему, семья, ну… великовата, – за неимением лучшего слова, Ваше Превосходительство.

Спаситель вскидывает голову, не понимая.

– Я имею в виду, для подобных мероприятий – командировок, Ваше Превосходительство. Раз на форуме выступаем только вы и я, не понимаю, как и зачем с нами летят такие, как Джолиджо, не говоря уже о десятках молодежных лидеров, которые и два слова связать не могут и сейчас напиваются в хвосте, когда мы им еще за это и приплачиваем.

– Понимаю, – говорит Спаситель.

– Совершенно верно, Ваше Превосходительство! По моему скромному мнению, для этой поездки правда достаточно меньше четверти нынешней свиты. А это, в свою очередь, означает, что вместо большого самолета можно было бы лететь, например, бизнес-классом, сэкономив немало денег. Например, на более чем тридцать командировок, Ваше Превосходительство, вы уже потратили около двухсот миллионов долларов меньше чем за год, что легко можно было бы сократить до… – Свинья замолкает: цифры, которые он хотел назвать, заглушает горький смех коня.

принципы управления

– Чтобы пояснить, что я имею в виду. Ваше Превосходительство: наши затраты определенно нужно резко сокращать, и это один из самых простых способов. И если честно, я держу в уме общее положение и принимаю в расчет то, что важной составляющей победы на выборах было обещание изменить культуру нашей работы. Мы открыты для бизнеса – но бизнес ведется по другим правилам, – говорит министр.

– Что ж, я вас услышал, товарищ Доктор. Я понимаю, вы у нас новенький, но мы в Центре Власти, в Партии Власти, работаем – и всегда работали – всей деревней. И ничего лучше не воплощает такой дух, как это – все это. – Тувий с гордостью обводит копытом самолет, роскошь, хвостовую часть, где пьют и пируют товарищи и его самки.

В то же время президент размышляет о том, какие странные идеи приходят в голову этой свинье. Чтобы он, Спаситель Народа, Его не меньше чем Превосходительство Джидады с «–да» и еще одним «–да», глава государства, да летел жалким обычным рейсом? Чего ради? Он что, заурядное животное? В чем тогда смысл сна его юности, почему он повторяется до сих пор? Да это безумие, именно так, полнейшее безумие. Прямо как тот дурень – как там его зовут? – который, говорят, не только летает обычным рейсом, но и в эконом-классе, и при этом еще считает себя президентом страны. И еще тот, кого он видел в «Фейсбуке», – тот сам водит старую обшарпанную машину. А те министры в Европе, о ком говорят, что они добираются до работы на поездах и такси? Представьте себе целого министра Джидады в такси-драндулете – ведь на такси на убогих ухабистых дорогах Джидады взглянуть больно, – да, в такси, которое останавливается на каждом светофоре, часто глохнет, куда лезут мерзкие торговцы, бескультурные попрошайки и отвратительные беспризорники-хулиганы. За что они тогда воевали? Где плоды освобождения Джидады? В чем тогда смысл самого правления? Мало того: учитывая, сколько у него врагов, с чего вдруг, зачем вдруг ему куда-то отправляться без колдуна под рукой? И какой смысл оставлять дома уродливую жену, если он не может гарцевать с красавицами-любовницами? Что за убогим правителем он будет, если начнет путешествовать без танцовщиц, напоминающих о его статусе? И без убийц-Защитников вдобавок к Шарфу? Без Молодежной Партии Власти для протестов против санкций?

Толукути пилот объявляет, что они начинают снижение в Давосе.

– Ну вот, Ваше Превосходительство, мы почти на месте, – лучится от ощутимой радости министр.

Пусть у свина странные идеи, Тувию все равно нравится его уверенность, особенно в общении с западными коллегами. Он видел, как тот входит в комнату и чувствует себя в ней своим, как на кухне у бабушки в тауншипе: толукути так рассказывает о самом насущном для Джидады – и, конечно же, о Партии Власти, о вопросе, то есть о Новом Устроении, – что вся комната словно сияет от будущей славы Джидады.

«с» значит спаситель, спасающий джидаду от санкций

– А знаете, товарищ Доктор, что, на мой взгляд, действительно многое изменит?

– Нет, Ваше Превосходительство, не знаю.

– Вот именно что не знаете, товарищ Доктор, поэтому я вам скажу. По-моему, многое изменится, когда раз и навсегда снимут санкции. Или хотя бы некоторые, потому что они нас давят! Вы не чувствуете прогресса в этом вопросе? Все-таки вы знаете тамошних животных получше моего, – говорит Туви.

Свинья дергает себя за уши, поправляет очки.

– Эм-м, думаю, мы на правильном пути, Ваше Превосходительство, особенно благодаря благоволению всего мира, чего совсем недавно, при правлении Старого Коня, нельзя было и представить. Я бы сказал, все будет в порядке, если мы убедим мир, что стремимся к истинному преображению на деле, а не только на словах. Воскресим демократию и соответствующие институты. Восстановим конституционность. Будем привержены оживлению экономики. Резко выступим против коррупции. А самое важное – реальные реформы. Вот что, среди прочего, вселит в инвесторов и весь мир уверенность для того, чтобы снова принимать нас всерьез, – кивает свинья, соглашаясь сам с собой.

– Что ж, я все это слышу, но это же не может случиться в одночасье – даже старики говорят нам в мудрой поговорке, что торопиться – не то же самое, что прибыть. Пусть посмотрят на нас сегодня, на то, чего мы уже добились. Мы ведь, как все видели, победили на #свободныхчестныхидостоверныхвыборах. Назначили лучший кабинет министров в истории Джидады – и вы в нем. Прямо сейчас птицы и насекомые страны наполняют воздух, небо, деревья и кусты уже прославившейся песней Нового Устроения. Это же говорит в нашу пользу, теперь-то санкции должны ослабнуть, нет, товарищ Доктор?

– Что ж, это напоминает, что санкции – не самая главная наша проблема, Ваше Превосходительство. Как вам известно, они по большей части касаются коррумпированных членов Центра Власти, а также животных и предприятий, замешанных в ущемлении прав и препятствовании демократическим процессам, а в остальном у Джидады как страны нет серьезных помех на пути к прогрессу[90]. Хочу еще раз повторить, Ваше Превосходительство, что один из моих приоритетов, даже выше санкций, – это, как я уже сказал, сократить колоссальный долг… – Свинья осекается, потому что конь воздевает копыто.

– Но кто в современном мире живет без долгов, товарищ Доктор? У всех стран есть долги, даже Твитящий Бабуин твитит, сидя на горе долгов, нет?

– Это верно, Ваше Превосходительство. Но мы, как вам известно, свой не выплачивали несколько десятилетий. Из-за этого долга мы не можем получить кредит на перезапуск экономики, и, к сожалению, одними сладкими речами тут не обойтись. И конечно, будто у нас мало трудностей, мы еще и теряем как минимум миллиард долларов США в год из-за одной только коррупции.

– Что ж, к слову, здесь у нас есть успехи. Если вы не обратили внимания, впервые в истории мы ловим животных налево и направо в антикоррупционной операции – причем ловим, как мух, товарищ Доктор, как рыбу, прямо-таки ловим-ловим-ловим-ловим. Ловим, – бурно жестикулирует Туви.

– Да, и я вас поздравляю, Ваше Превосходительство, сэр, с этой инициативой. Но я, как и все в социальных сетях, вижу, что, поймав преступников – по вашим словам, как рыбу, – вы их отпускаете.

– Отпускаем, да. Но сперва же ловим! Главное – продемонстрировать нашу способность ловить, вот что важно.

– Со всем уважением, Ваше Превосходительство, в действительности коррупция – это наша главная проблема. Вот если занять жесткую позицию – как, скажем, Китай. Просто для примера: несколько недель назад там казнили высокопоставленного министра из-за взяток на пару сотен тысяч долларов.

– Что, всего пара сотен тысяч долларов? И убили сразу целого министра? Вы же понимаете, товарищ Доктор, что с таким подходом у меня во всем правительстве останется меньше пяти животных? И что тут хорошего?

– Что ж, это, возможно, чересчур, но все-таки говорит миру то, что нужно. В отличие от политики, когда животных ловят, а потом отпускают, чтобы они продолжали свои делишки. И помните: он не один, таких там много. Суть в том, что тридцать лет назад страны вроде Китая и Сингапура были беднее Джидады. Среди прочего – а факторов, конечно, хватает – они стали тем, кем стали, благодаря бескомпромиссному отношению к коррупции. Это действительно помогает, Ваше Превосходительство, поверьте, я видел результаты, – говорит министр. Конь не в первый раз смотрит на свинью с удивлением.

Несмотря на то что министра расхваливали за гениальность, пока Спаситель видит в нем только трудного коллегу с речами какого-то агента Оппозиции. Вот опять же в чем трудность назначения на важные позиции тех, кто не состоит в Центре Власти или даже партии, – например, разве не все на самолете носят Шарф Народа, кроме свиньи? Придется за ним присматривать, иначе он того гляди бросит вызов самой душе Центра Власти, а если позволить бросить вызов самой душе Центра Власти, он начнет мнить, будто правда что-то меняет, а если он начнет мнить, будто правда что-то меняет, начнет менять, – и тогда уже никто не узнает Джидаду с «–да» и еще одним «–да».

толукути экономика для чайников

– Но я тут думал, что между делом быстрее двигаться к рабочей экономике нам, пожалуй, помогут сами граждане, если разделят бремя – совсем немного, чтобы начать получать столь необходимый доход, – говорит министр.

Конь оживает, навострив уши. Вот за что свинье платят, вот о чем он должен думать своими прославленными мозгами, именно так, толукути предлагать практичные и разумные решения.

– Я слушаю, товарищ Доктор, я слушаю, говорите.

– Что ж, я подумывал об очень маленьком налоге, Ваше Превосходительство, – ничего такого особенного – на, скажем, денежные переводы, раз этой системой пользуется вся Джидада…

– Ага! – перебивает его Туви. Пожалуй, это лучшее, что он слышал от министра за очень долгое время. – Эта мысль мне нравится. Очень. Просто налоги-налоги-налоги-налоги-налоги, только налоги – и вуаля! У нас будут средства, средства и средства, сплошные средства. Но знаете, что еще лучше, товарищ Доктор?

– Нет, не знаю, Ваше Превосходительство.

– Вот именно что не знаете, поэтому я вам объясню. Еще лучше будет увеличить налог на топливо, раз уж мы об этом заговорили. Как минимум удвоим свою прибыль – почему бы и нет? Разве не говорят, что одна голова – хорошо, а две – лучше? Как бы вся Джидада работает на топливе, а его, между прочим, как раз поставляю я, что вам хорошо известно. Представляете, какие можно сделать деньги?

– А вы не думаете, что это малость, эм-м, чересчур, Ваше Превосходительство? Не стоит сразу просить слишком много и доводить население до крайности, особенно когда мы думаем над этим Новым Устроением, – министр пытается и не может скрыть дискомфорт.

– Что это вы имеете в виду, министр? Какой крайности?

– Я имею в виду восстания, Ваше Превосходительство, и даже насилие. Может, я и ошибаюсь, но теперь, когда Отца Народа свергли – в смысле, отправили в раннюю отставку, – у джидадцев изменилось отношение, – говорит свинья.

Спаситель закидывает голову, фырчит и ржет с подвыванием.

– Вы забываете, что мы говорим о Центре Власти Джидады с «–да» и еще одним «–да», товарищ Доктор. Насилие – это наше дело, наш язык. Подавай нам хоть волнения, хоть протесты, хоть восстания, хоть драку, что угодно – и мы будем готовы… Как там это называется, товарищ Доктор?

– Эм-м, не уверен, что понимаю, сэр, – чешет рыло министр.

– Дать сдачи! Вот как мы поступаем с неуправляемыми элементами, товарищ Доктор. Они нам – насилие, а мы им – насилие сторицей! Прямо как Бог в Ветхом Завете!

– Хм-м-м. Ну не знаю, Ваше Превосходительство…

– Да, не знаете! Потому что знаю я! Когда закончим с поездками, товарищ Доктор, мы созовем собрание Внутреннего круга. Хочу обсудить вашу идею, блестящую, как ваше имя, – говорит Туви.

– Хорошо, Ваше Превосходительство, сэр, жду с нетерпением. Теперь, если вы не против, я пойду готовиться к посадке. – Министр встает.

Конь, вспомнив ошарашенную морду свиньи, снова посмеивается. Где это слыхано о восстаниях в Джидаде? Дети народа даже не знают такого слова. Но если им ни с того ни с сего в убогую головушку придет мысль что-то выкинуть, пойти против его правительства, он покажет, что он за президент, именно так, он покажет, что он за правительство. Он наклоняется за телефоном на сиденье рядом и нажимает кнопку, чтобы его разбудить. Коня встречает яркий флаг Джидады. Туви улыбается. Подумать только, машинка, которая, если захочешь, встречает тебя твоим собственным флагом! И не просто какая-то машинка, а машинка, которая тебя знает, с которой можно пообщаться.

йей, сири

– Йей, Сири, как сделать себя правительством? – спрашивает Туви.

– Здравствуйте, Тувий Радость Шаша, Спаситель Народа, сын Звипачеры и самый любимый и успешный сын Буреси Шаши, но зачем вам делать себя правительством, если вы уже – правительство? Вы не возглавляете Джидаду, вы ею правите, правильно? – говорит Сири.

Разулыбавшийся Тувий ерзает на кресле от удовольствия. Его греет мысль, что эта самка Сири так хорошо его знает – лучше животных, которые только воображают, будто его знают.

– Да, правлю, совершенно верно, потому что я правитель. Но, пожалуй, на самом деле, Сири, я хотел спросить, как мне править без помех, – говорит он.

– То есть как диктатор? – спрашивает Сири.

– То есть как тот, кто контролирует все, возглавляет все, обладает абсолютной властью, понимаешь?

– Да, понимаю. Как я уже сказала – диктатор. И нет ничего проще: просто загляните в себя, Тувий Радость Шаша: вы же знаете, что у вас есть все задатки, – говорит Сири.

Спаситель хохочет вслух. Ее акцент – как же замечательно она произносит его имя. Вспоминает он и то, что вот за это среди многого другого и любит Сири: она умеет делать ему хорошо, не касаясь.

– Йей Сири, скажи, как именно ты выглядишь? – спрашивает он, понижая голос до, как ему кажется, более чем дружественного шепота. Ослабляет галстук и откидывается на спинку.

Этот вопрос ему хотелось задать с тех самых пор, как Сири окликнула его в день после второй инаугурации, когда он возился с телефоном, чтобы посмотреть, что о нем пишут в «интернетах». Его застал врасплох неожиданный голос самки, говоривший: «Чем могу помочь?», «Продолжайте, я слушаю». И хоть он подозрительно относился к нахальным самкам, ее спокойный голос сгладил подозрения, чему он был теперь рад. Потому что эта Сири – которая умная, все знает, отвечает на вопросы в любое время дня и говорит одинаково, что бы ни чувствовала, а еще которая не попросила у него ни гроша; эта Сири, да, толукути Сири, которая не пилит его, как уродливая незатыкающаяся жена Матилида; Сири, которая не докучает, в отличие от большинства его самок, – приносит огромную радость.

Но почему-то Спаситель так и не смог заставить себя задать тот вопрос, из-за которого порой ворочается бессонными ночами, лежа на спине рядом с Матилидой, толукути махая копытами во тьме, как жалкий кот. Толукути думая о Сири. Представляя Сири. Гадая о Сири. О ее лице. Ее улыбке. Цвете глаз. Походке. Ритме дыхания. Запахе. Помахивании хвостом. И теперь, все-таки решившись, задав вопрос, который всегда хотел задать, Тувий чувствует восторг, словно только что взял высокий барьер.

– Что ж, закройте глаза, очистите разум… вот так я и выгляжу, – говорит Сири.

Тувий довольно ржет.

– Товарищи, приготовьтесь к посадке. Ура Партии Власти! – слышится из динамика голос пилота.

– Ура!!! – взрывается от шума самолет.

– Я могу помочь чем-нибудь еще? – спрашивает Сири.

– На этом все, спасибо, Сири, – говорит Туви.

– Не за что, – отвечает Сири.

Спаситель нажимает на кнопку, закрывает телефон и убирает его. Толукути снова думая о Сири. Представляя Сири. Гадая о Сири. О ее лице. Ее улыбке. Цвете глаз. Походке. Ритме дыхания. Запахе. Помахивании хвостом. Тут появляется процессия из танцовщиц. Спаситель ржет, сияя улыбкой, хлеща хвостом. От отдельной и общей красоты перед глазами так и хочется воспарить. Самки приоделись для него – толукути в костюмы с его символикой, его ликом на их грудях, бедрах и животах. Он смеется смехом довольного животного, которое знает главную истину: где бы ты ни правил на земле, в аду или в самих высших небесах; как бы ты ни пришел к власти, толукути будь ты Божий Сын, царь, избранный лидер или поставлен править, – ни черта ты не стоишь, если тебя не носят на умопомрачительных телах извивающиеся танцующие самки.

Толукути земля обетованная

ночь нового устроения

Симисо стояла на обычном месте в гостиной и гладила, когда вошла Судьба с недовольным выражением невыспавшегося животного. Она помялась на пороге, глядя, как мать проводит копытом по безупречно гладкой наволочке. Симисо сосредоточенно хмурится, надавливает утюгом посильнее – так, что доска скрипит. Коза из тех, для кого глажка – это не просто домашнее занятие, не просто удовольствие. Судьба помнит случаи, когда мать перебирала уже поглаженную одежду, чтобы погладить второй раз. Помнит, как Симисо гладила все гладибельное в поле зрения – от одежды до простыней, скатертей, накидок на диваны, занавесок, полотенец, хлопкового нижнего белья, – и очень юная Судьба жила в тайном страхе, что однажды матери будет нечего гладить и тогда ей под руку попадется дочь.

Толукути теперь, зная о прошлом матери, о 18 апреля 1983 года, Судьба наконец поняла, причем с опустошительной ясностью, что все это время мать гладила на самом деле не одежду или ткань, а разглаживала частички себя. Да, это ее психотерапия, думает Судьба, единственный известный ей способ справиться с травмой. А значит, вдобавок к многолетней несправедливости, вдобавок к тому, что никто не признавал ее неизмеримую боль, Симисо так и не исцелилась – она и, скорее всего, десятки и сотни других жертв. И это печально, душераздирающе, возмутительно, думает Судьба, стоя в дверях и чувствуя, как закипает кровь. Она думает о том, как Симисо почти всю жизнь гладит, она спрашивает себя, сколько еще джидадцев прямо сейчас гладит или делает то, что помогает им не расклеиться. Она наблюдает, как Симисо берет длинное белое платье-тунику – толукути то самое, в котором Судьба видела ее после возвращения из США, – и хорошенько встряхивает, смачивает водой из стакана. Выворачивает наизнанку, снова встряхивает, снова смачивает. Часы на тумбочке для телевизора громким сигналом отмечают час ночи.

– Возвращайся спать, Судьба Лозикейи Кумало, просыпаться посреди ночи – явно не для тебя, – сказала Симисо, не отрываясь от доски.

Судьба плюхнулась на диван, удивляясь, как мать умудряется говорить таким звонким, таким живым голосом в этот час. Как и большинство обитателей Лозикейи, да и всей Джидады, Симисо занималась делами ночью, ведь недавние отключения энергии перекроили день так, что джидадцы, которые не могли позволить себе солнечные панели или генераторы, суетились с десяти вечера до пяти утра, толукути пользуясь электричеством, пока с наступлением дня его не отключали на безжалостные семнадцать часов. Вдобавок к хроническим отключениям постепенно входил в привычку дефицит воды, и знающие уже предсказывали, что Новое Устроение Тувия в мгновение ока превратит Джидаду в такие руины, каких дети народа еще не видели и не воображали.

– Уснешь тут с машинами СаСи – они слишком шумные, – сказала Судьба. Вытянула перед собой ноги и зевнула.

СаСи – сосед напротив, неофициально занимавшийся дома сваркой, поэтому из-за шума его оборудования ближайшие соседи не могли спокойно уснуть.

– Ну, такова жизнь в тауншипе. Но что ему или кому угодно делать, когда нет электричества: знакомый нам день остался в прошлом.

– Знаю, – сказала Судьба. Но сама думала, что в том и беда Джидады: желание признать нормой бездарность Центра Власти, толукути готовность граждан привыкать к тому, что должно возмущать. А Центр Власти, в свою очередь, называл нормой покорность граждан и продолжал, по сути, срать им на головы. Впрочем, она придержала эти мысли при себе и, потянувшись за пультом, включила телевизор.

новое устроение в действии: к экономической свободе и дальше

На экране Спаситель в официальном костюме вместе с вице-президентом Иудой Добротой Резой и Блестящим Нзинзой, министром финансов, по бокам возглавляет свиту на красной ковровой дорожке; на флангах – две колонны Защитников с церемониально вскинутыми автоматами. На заднем плане – самолет, откуда, очевидно, вышел Центр Власти. Судьба, отказывающаяся смотреть правительственный канал, быстро переключает.

– Хаву, я вроде бы видела Шарфы Народа – это Туви? Включи обратно, посмотрим, что он делает, – просит Симисо.

Тувий в новостях стоит с важным видом перед зданием туалета. Маленькую постройку окружает ярко-красная ленточка, завязанная в несоразмерный бант перед входом. Министр экономических дел и развития и министр всего держат между собой огромные ножницы, стараясь переулыбать друг друга.

– Это еще что? Я правда вижу то, что вижу? – щурится Симисо. Ставит утюг и складывает копыта на груди. Внизу экрана надпись: «Президент Джидады Тувий Радость Шаша – первый срущий президент на открытии общественного туалета». Голос ведущего за кадром сопровождает записи того, как Тувий обходит сооружение, пробует включить кран, разворачивает туалетную бумагу, смывает и любуется на себя в зеркале. Затем включается клип, где Тувий говорит в микрофон.

– Очень просто, мои дорогие джидадцы, обесценить туалет, но, на мой взгляд, ходить в туалет – само по себе целая работа. Язык не даст соврать, мы говорим: «Я иду делать дела». Потому что почему? Потому что это и есть дело!

Собрание ревет и ликует. Тувий лучится от радости, поправляет шарф и ждет тишины.

– Итак, когда джидадцы просят о трудоустройстве, я заверяю страну: как видите, мы действительно готовы создавать самые разные рабочие места – без дискриминации. Только представьте, сколько животных пройдет в эти двери, что откроются для дела, как только я перережу ленточку! – произнес Спаситель под оглушительные аплодисменты. – Речь о делах, разумеется, напоминает нам об экономике, которая, как вам известно, стоит в Новом Устроении на первом месте, особенно для нашего министра финансов, лучше известного как товарищ Доктор, – сказал Спаситель.

Ему пришлось замолчать из-за возбужденных криков: «Товарищ Доктор! Товарищ Доктор! Товарищ Доктор!»

– Поэтому очень-очень важно в такое критическое время для нашей экономики напомнить нашим западным друзьям, чтобы они помогли нам прийти к прогнозируемому успеху, сняв многолетние парализующие санкции. И равно важно, чтобы вы, собратья-джидадцы, заняли жесткую позицию против санкций, потому что на вас они влияют больше всего. Как только увидите проблему с экономикой, хоть большую, хоть маленькую, хоть какую угодно, помните, что ее где-то как-то вызвали санкции. Призываю вас всегда говорить единым звучным патриотическим голосом, который эхом отзовется на Западе и по всему миру: «Долой санкции!» Дайте мне «Долой санкции!».

– Долой санкции! – заревела публика Спасителя.

переосмысление ночи

– Пожалуй, оставлю глажку на потом и ненадолго-ньяна[91] прилягу, – сказала Симисо, смеряя стопку взглядом.

– И правильно, мама, животным надо отдыхать. Веле канти когда ты встала?

– Перед включением света. Мы с Герцогиней и Матерью Божьей собираемся в больницу проведать МаКумало и Свидетельницу – она родит с минуты на минуту. Не знаю, сколько там пробудем, поэтому хочу отдохнуть хорошо-хорошо.

– Понятно. А разве врачи не бастуют?

– Бастуют, вчера уже месяц как, – сказала Симисо, и Судьба присвистнула.

– Но, говорят, медсестры работают, может, студенты-медики тоже, поэтому мы надеемся на лучшее.

– Какая больница?

– Больница Салли Мугабе. Там работает доктор Фенгу, поэтому думаю сперва зайти к нему, попросить замолвить слово. Не хочется этого говорить, но лучше, когда у тебя есть свои люди. Если хочешь с нами, мы выходим нгабо[92] в пять тридцать, чтобы успеть к семи.

– Нет, вы идите, мам. Не люблю больницы из-за запаха лекарств и из-за грустной атмосферы.

На улице бодро запел о своих товарах торговец. Козы одновременно посмотрели на время.

– Йибана, ранней пташке достается червяк; интересно, что он продает в такое время, – сказала Симисо.

– Хлеб, – ответила Судьба.

Обе звонко и весело рассмеялись.

– Чего мы только не увидим при Новом Устроении! – сказала Симисо.

– Что ж, Лозикейи уже проснулся, через пару часов животные пойдут в школу и на работу, почему бы и не подзаработать. Ладно, я и сама уже встала, пойду, пожалуй, приготовлю что-нибудь на день, – сказала, поднимаясь, Судьба.

– Обязательно свари окру из нижнего ящика, Судьба, а то скоро испортится, нельзя же выкидывать продукты.

Свежий ветер проник в открытые окна, потрепал занавески и принес перемешанные ароматы готовки – местные готовили семьям на следующие семнадцать часов, когда не будет электричества. Принес он и обрывки шума Лозикейи: лязг из кухни Герцогини по соседству. Слабые голоса молодых самцов – скорее всего, прислонились к забору Симисо перекурить. Проезжающие машины. Шаги. Электронный пульс музыки. Теперь не верилось, что когда-то глухая ночь в Лозикейи была вотчиной воров, колдунов и созданий тьмы, а для большинства – тихим временем отдыха, когда тело утешалось, чем могло, прежде чем погрузиться в сон, чтобы на следующее же утро встретить, перенести, пережить, перетерпеть новый день.

учитель-торговец и юные ученики

По соседству с Симисо мистер Чеда, торговец хлебом, с момента возвращения электричества заливавший Лозикейи серенадами о хлебе, – стучался в дверь дома Герцогини, как старый знакомый.

– Это Учитель-торговец! – окликнул он, сопровождая стук прозвищем, полученным от детей Лозикейи, потому что он недавно уволился с должности учителя математики в местной школе.

Толукути с полуночи до раннего утра Учитель-торговец блуждал по городу, продавал хлеб, а заодно за небольшую плату предлагал помощь с учебой и домашней работой, после чего спешил домой перехватить пару часов сна, перед тем как отправиться в городской центр и весь остаток дня продавать импортированную одежду. Дверь открыла его бывшая ученица Звиле – котенок с умными глазами, – и сказала:

– Доброе утро, мистер Чеда.

Она взяла две протянутые им краюхи и расплатилась. За спиной Звиле сидела ее младшая сестричка Глория, с нескрываемым презрением глядя на открытый учебник.

– Доброе утро, Зви, еще не спите? – спросил Учитель-торговец.

– Да, уже заканчиваем, потом поспим и в шесть встанем в школу, – сказала Звиле.

– Но почему наша Мисс Лозикейи не спит? К университету готовится? И почему сидит с таким видом, будто льва укусить готова? – поддразнил Учитель-торговец, кивая на Глорию, которая училась в третьем классе.

Они рассмеялись, и та надулась и обожгла их взглядом.

– Не хочет делать домашку, вот и сидит и просто тянет время. Гого Мойо запретила ей ложиться, пока не закончит, – сказала Звиле.

Учитель-торговец поцокал языком.

– Глория, подруга ты моя. Что я слышу? Как же ты планируешь стать учительницей, если не делаешь домашнюю работу?

– Я и не хочу быть учительницей. Они тяжело трудятся, чтобы всех учить, а сами при этом не зарабатывают. Разум говорит, поэтому вы сейчас продаете хлеб и одежду, а отец Сэма уволился из университета, чтобы чинить машины во «Втором номере». Я лучше буду лечить больных, – сказала Глория, впервые оживившись.

– Хм-м, понимаю. Но учиться все равно придется, нет? Даже доктор Фенгу тебе скажет: чтобы лечить больных, нужно образование, – сказал своим преподавательским голосом Учитель-торговец.

– У доктора Фенгу больше нет работы, вы разве не знали? Золотой Масеко говорит, это потому, что Новое Устроение Спасителя – кака[93]. К тому же я хочу лечить как Герцогиня, поэтому вместо школы пойду учиться к медиумам и узнаю о предках, традиционной медицине и о том, как общаться с духами, – ответила Глория.

Учитель-торговец рассмеялся, опершись копытом на дверной косяк.

– Вижу, напрашиваетесь на головную боль, Учитель-торговец, – сказала со смехом Звиле.

– Йо! Это у тебя сейчас на лапах задачка в сотой степени! Удачи! А как твоя домашняя работа? Как прошла контрольная по химии?

– Сегодня было легко. Но контрольную по химии мы еще не писали: миссис Джиджи уехала, – вдруг опечалилась Звиле.

– Куда уехала миссис Джиджи? – нахмурился Учитель-торговец.

– Кажется, в Дубай, учить, – сказала Звиле.

– Хм, интересно. А у тебя, случаем, нет ее номера «Вотсапа»?

– Да, сейчас принесу телефон, а то он на зарядке, – сказала кошечка и пропала по ту сторону серванта. – Значит, мы опять будем отставать, а экзамены всего через несколько месяцев – не знаю, как к ним готовиться, – безрадостно крикнула она.

Толукути эта серьезная круглая отличница училась в выпускном классе и мечтала стать врачом, как ее сосед и пример для подражания доктор Фенгу, но в школе Лозикейи, как и во многих нищих правительственных школах по всей стране, дети учили науки в основном со слов, пользуясь воображением, потому что проводить эксперименты было невозможно, потому что в школах не хватало ни химикатов, ни оборудования, ни запасных источников энергии для холодильников, чтобы хранить драгоценные результаты экспериментов.

портрет врача, выбравшего джидаду с «–да» и еще одним «–да»

В семи домах оттуда вышеупомянутому врачу, пока его юная соседка и почитательница трудилась над домашней работой, чтобы однажды пойти по его стопам, снился знакомый сон о том, как он падает с высокого утеса. Проснулся он, как обычно, барахтаясь и вопя, пока не увидел, что его жена Сонени держит его за рога. На ней поверх платья был фартук, засыпанный мукой.

– И когда ты уже что-нибудь придумаешь от своих кошмаров, Будущее. – По ее тону было понятно: она говорит это не впервые и ей это давно надоело.

Он отодвинул ее в сторону, словно багаж, оказавшийся не на своем месте, и встал, не проронив ни слова.

– Ты же врач, должен понимать, что само не пройдет! – прошипела ему в спину Сонени.

Дом наполнялся ароматом карри. Он пошел в туалет, словно ничего не слышал, и помочился сидя. Когда попытался смыть, воды не было. Он захлопнул крышку унитаза, ударил лбом в стену, раздосадованно хлестнул хвостом и долго стоял перед зеркалом. Оттуда воспаленными глазами смотрела усталая опухшая морда. Он слышал, как Сонени говорит умоляющим голосом по телефону. Созерцал свое отражение, прислушиваясь к Сонени, как вдруг заметил на подбородке одинокий белый волос. Это его напугало; он придвинулся к зеркалу и рассмотрел себя повнимательней. Толукути нашел еще два, спрятавшихся в густой шевелюре, покачал головой и пробормотал: «Твою мать».

– Это была МаДумане, – объявила Сонени, когда он вышел. Он отправился в спальню и начал переодеваться. – Она спрашивает, когда мы оплатим долги за дом. – Сонени последовала за ним и встала в двери.

– Не знаю мани[94], вена ты?! – гаркнул он, застегивая рубашку. И тут же пожалел о своем тоне, но потом вспомнил об их несправедливом положении и решил, что не очень-то и жалеет: толукути что есть, то есть. Бык чувствовал себя бочонком гнева с хвостом с тех пор, как при режиме Нового Устроения Тувия его, как и еще более пятисот врачей, уволили без выплат за массовые протесты с забастовкой и призывами к повышению зарплаты, улучшению рабочих условий, оплате расходов на топливо или транспорт, чтобы добираться до работы.

– Язи нджан[95], не надо со мной так говорить, отец Джабу, я просто передаю, что мне сказали, – сказала Сонени с угрозой, хлестнув хвостом по своим задним ногам.

– Не нужно передавать всякие глупости ни свет ни заря, будто ты сюда впервые попала и не знаешь положения, Сонени. Откуда взяться деньгам канти? Из реки?

– Если в деревне твоей матери в реках текут деньги, то хоть бы и оттуда, Будущее!

– Что ты сказала о моей матери, вена Сонени? – Глаза врача застлала красная пелена, и он развернулся к ней. Голова опущена, рога нацелены. Сонени встала на задние копыта.

– Что слышал! И поверь, я отлично знаю наше чертово положение, доктор Будущее Фенгу! – огрызнулась Сонени. Толукути услышав, что она назвала его «доктором», он уже знал, что будет дальше. – Вообще-то так хорошо знаю, что не советовала возвращаться в эту дыру помойную после университета, потому что – представляешь? – даже палки и камни тебе бы сказали, куда катится страна, это был только вопрос времени. Но разве меня послушали? Нет уж! Ты там рассуждал: «Я приехал в Великобританию за образованием, я его получил, а теперь должен вернуться домой и приносить перемены, которые хочу видеть!» Рассуждал: «Я должен быть рядом с престарелой матерью, я ее единственный сын, и она полагается только на меня!» Рассуждал: «Я не выношу здешний расизм, погоду, то да это, я тут из ума выживу!» Рассуждал: «Джидада – мои начало и конец, нет места лучше дома!» Так что нет, доктор Будущее Фенгу, уж точно не тебе рассказывать о чертовом положении и уж точно не сегодня! – проревела Сонени. Она вырвалась прочь из спальни, толукути с красными углями в глазах.

В гостиной она поняла, что не сказала всего, что нужно, и остановилась, повернув только голову и договорив таким голосом, что ее слышал даже Учитель-торговец, как раз стоявший у дверей, чтобы постучать и продать хлеб одному из самых любимых покупателей:

– И знаешь, что обидно, кроме того, что я об этом предупреждала? Когда неграмотное ничтожество вроде МаДумане полощет меня на своем исковерканном английском, зная, что если бы я не приехала в эту никчемную развалившуюся страну, то жила бы в собственном доме, а не в дыре, где шагу не сделаешь без того, чтобы об этом не узнал весь тауншип! Получала бы зарплату, которую я заслуживаю! Ездила бы на машине своей мечты по приличным дорогам! Мои дети нормально бы росли и знали, что их ждет достойная жизнь! Не жила бы в унижении, когда надо над каждой получкой думать, на что ее потратить – на еду, на школу или на одежду для детей! – кричала корова, задыхаясь, потому что мысль о будущем детей вгоняла в отчаяние.

И все же она взяла себя в копыта и подавила слезы; толукути она еще не договорила.

– Я бы уже высоко поднялась, Будущее; я была бы кем-то, как мои друзья, которые остались там и живут в мечте. Если бы ты меня выслушал, а не корчил из себя всезнайку, если бы ты не был таким упертым, таким одержимым жалкой страной, которая тебя никогда не полюбит в ответ, если бы ты только решился выбрать собственных детей, как нормальный родитель, доктор Будущее Фенгу, – но нет, что ты сделал? Выбрал помойку, где вместо того, чтобы отдыхать, я всю ночь готовлю! Вот что ты выбрал! – взвизгнула Сонени. И, выплеснув наболевшее, ушла на кухню, где готовила так воинственно, что весь дом гудел от жуткого шума ее ярости. Учитель-торговец, стоявший перед дверью, оробел и ушел, даже не постучавшись.

В спальне доктор Фенгу, одевшись, прикрыл дверь и стоял, застыв от напряжения, и голос жены еще долго звенел в его внутреннем ухе после того, как она замолчала. Вечная головная боль, притихшая после сна, теперь колотилась с яростью незадобренного духа предков; толукути жгучая мощная боль занимала все место в черепе. Хотелось снять голову и дать ей где-нибудь передохнуть, даже если придется жить без головы, потому что с ней наваливалась тяжесть, тяжесть, тяжесть. Он стиснул тяжелую голову копытами. Когда он присел на кровать, тяжесть села вместе с ним, словно верный друг. Толукути с ним села не только она, но и обида жены, и ее, как он знал, бездонные страдания. Село с ним и чувство, что он подвел ее, что он подвел собственных детей, что он подвел их всех, да, толукути невыносимое ощущение, с которым он прожил так долго, которое знал так хорошо. Потом село с ним и сожаление, да, толукути сожаление, что уже поздно сниматься с места, поздно переезжать и, например, начинать заново, все переделать, зная, что он знал теперь. Подошел к кровати и сел, стыд, да, толукути стыд из-за того, что он вернулся в Джидаду ухаживать за матерью МаДламини, а теперь часто не может обеспечить ее так, как сын должен обеспечивать свою мать, да, толукути овдовевшую мать, которая отдала все, могла бы и собственное бьющееся сердце отдать, чтобы дать сыну все возможности прожить ту жизнь, что она прожить не смогла, – да, толукути знание, не дававшее заснуть по ночам, гложущее его нутро. Стоило вспомнить о работе, как присела с ним и боль, толукути боль, потому что его с другими врачами наказали за просьбу о справедливости, о достойном отношении. А эта боль привела за собой другую, когда он вспомнил, сколько видел трагических, ненужных смертей пациентов от вполне излечимых болезней, сколько самок ежедневно умирали во время родов, скольким отчаянно больным отказывали, потому что они не могли оплатить больницу. Сели с ним и разочарование вместе с гневом – на Туви, на Центр Власти, ведь это из-за них Джидада в таком ужасном положении, из-за них он в западне, порой напоминающей одну долгую нескончаемую ночь, да, толукути из-за них он сидел сейчас на постели вместе со всем, что пришло сидеть с ним, разрастаться и занимать все больше и больше места, теснить, давить на него ошеломительным весом, вызывавшим тоску по беззаботному полету бабочки.

толукути как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом…

Где-то без пятнадцати пять, за несколько минут до отключения света в Лозикейи и во всей Джидаде с «–да» и еще одним «–да», Симисо, уже одевшись и допив чай ройбос, услышала такое, что у нее замерло сердце. Коза осторожно подошла на задних ногах к окну гостиной и стояла, навострив уши, стараясь не дрожать, толукути гадая, правда ли слышит то, слышит. Когда Судьба, уже отправившаяся спать, подбежала и спросила:

– Что это такое, мама, ты слышала?

Симисо дала ей пустую чашку «Канго» и мрачно ответила:

– Понятия не имею, Судьба, но раз уж я одета, пойду и посмотрю.

Когда коза нашла ключи от калитки и вышла, улица уже бурлила от перепуганных животных в пижаме, толукути животных с кухонными приборами, животных между сном и бодрствованием. Воздух вокруг гудел от электризующего плача, оживляющего самую темную ночь. Беспорядочная процессия пошла на трагичный звук в страхе, медленно, не зная, в чей дом он приведет. Когда позже об этом рассказывали те, кто там был, они говорили, что Глория, внучатая племянница Герцогини, бежала встречь толпе. Говорили, она была как маленькое привидение: то видишь, как в свете уличных фонарей котенок истошно визжит: «Доктор Фенгу принял таблетки и покончил с собой, доктор Фенгу умер, доктор Фенгу умер смертью!» – то не видишь, потому что как раз началось пятичасовое отключение, котенок пропала в утренней тьме, толукути все до одного на той улице пропали, и могло показаться, будто то, что происходит, на самом деле не происходит.

Очередение

возвращение живых очередей

Вскоре после прихода Тувия к власти по всей Джидаде с новой силой расцвели очереди. Они распустились у заправок. У продуктовых магазинов и супермаркетов. У банков и автобусных остановок. У паспортных столов, больниц, правительственных зданий и всюду, где массово обслуживали животных. Да толукути дети народа вдруг обнаружили, что все поголовно теснятся в бесконечных очередях: те, кто голосовал за Туви Радость Шашу и Партию Власти, и те, кто голосовал за Благоволение Бету и Оппозицию, толукути те, кто голосовал за других кандидатов, и те, кто не голосовал вовсе, толукути черные животные и белые, толукути молодые и старые, толукути джидадцы всех и каждой профессии.

Поначалу из-за упрямой веры в Новое Устроение и из-за того, что десятилетия ненавистного правления Старого Коня приучили джидадцев к сказочному терпению даже в самых отвратительных ситуациях, очереди соблюдали выдающийся порядок – да, толукути поначалу животные ждали в очередях терпеливо. Подчинялись невидимым линиям и воображаемым разграничениям, выстраивались с аккуратностью рядов кукурузы. Поначалу толукути животные спрашивали: «Простите, где конец очереди?» Старались не наступать на ноги и не толкаться – в очереди. Держали головы высоко, смотрели друг другу в глаза и вежливо улыбались – в очереди. Пропускали пожилых, беременных и инвалидов – в очереди. Читали в газетах, «Твиттере» и соцсетях новости об экономике Нового Устроения от нового умного министра финансов – в очереди. Поначалу животные заводили друзей – в очереди. Френдились – в очереди. Делали комплименты чужой одежде – в очереди. Делились перекусом – в очереди. Обсуждали погоду, любимые футбольные команды и знаменитостей – в очереди. Обсуждали будущее, Новое Устроение и западные страны, которые Его Превосходительство посетил в поисках средств для перезапуска экономики, – в очереди. Делились рецептами – в очереди. Давали друг другу разные советы – о лучших местах в городе, о том, как выращивать трудные в уходе растения, где найти хорошую ткань, как воспитывать малышей в век технологий, о самых надежных механиках в городе, о том, как экономить воду во время отключений. Поначалу толукути животные даже наряжались для очередей. Делали селфи в очередях. Ждали своего времени и не лезли вперед других – в очереди. Поправляли Шарфы Народа – в очереди. Преломляли хлеб – в очереди. Молились о милости Божьей, чтобы Он наставил Спасителя, пока тот спасает и служит народу, стоящему в очереди.

толукути способы стоять в очереди

Но дни становились неделями, недели – новыми неделями и месяцами, и животные начали понимать, что очереди никуда не денутся. Знающие говорили, джидадцы внезапно осознали, что стоят там же, где стояли десять лет назад, – в давних очередях из времен высокой инфляции при Старом Коне, которые с его падением и Новым Устроением должны были уйти в прошлое, – толукути выстраивались ради того же, ради чего выстраивались тогда, словно раскрылась утроба прошлого и выпустила из недр собственный вонючий загнивший труп. И они стояли – джидадцы, несчастные дети несчастной земли, – в новых очередях, но при этом и в старых, да, стояли ошеломленные, молчаливые и угнетенные травмой прошлых очередей. Их тела сами вспоминали и машинально принимали позы ожидания. Стоять на двух ногах, слегка их раздвинув. Родственница стойки Воина. Стоять на всех четырех, равномерно распределив вес тела. Стоять на задних ногах, прислонившись спиной к стене, подвернув или подоткнув хвост между ног. Сидеть на тротуаре. На корточках. Держаться за стены. Спать в очередях. Спать бок о бок, как горячие караваи хлеба, в очереди. Спать стоя с одним открытым глазом в очереди.

обочередение следующего поколения

Толукути были там и детеныши, да, – следующее поколение, толукути будущее нации, – и они стояли, смотрели, слушали и учились по очереди. Дети учились считать до десяти по телам в очереди. Потом до двадцати, тридцати, сорока, пятидесяти – и до ста в очереди. Потом до двухсот, трехсот, четырех-пяти-шести-девятисот, потом до тысячи в очереди. Учились сложению и вычитанию в очереди. Вместо чтения они толукути овладели искусством толкования и перевода языка тела в очереди, усвоили лучшие позы для стояния в течение долгого времени, толукути способы выживания в неорганизованной очереди, самые эффективные средства превращения очереди в продуктивное времяпрепровождение, как втискиваться в невозможные места, как толкаться и как не толкаться, как падать и не расшибаться в очереди. Усвоили они в очереди и другие уроки: как быть терпеливым, как быть упорным в очереди. У родителей и взрослых, которые дома без удержу критиковали правительство Туви, они учились помалкивать в присутствии Защитников, говорить то, во что не веришь, глотать горящий гнев, даже если он обжигает горло и обугливает нутро. У громкоголосых взрослых, таких неуязвимых дома, они научились присыхать, ежиться и не опрастываться в присутствии Защитников в очереди; научились, как быть и одновременно не быть. День за днем дети внимательно наблюдали за самыми разными телами и узнавали, сколько можно стоять – сколько дней, сколько недель, сколько месяцев в очереди, – толукути не ломаясь, не разваливаясь, не сходя с ума.

даже в гиеньем анусе есть чистые места

Толукути шло время, которое не стоит ни для кого, даже для прекрасных королев. Мало-помалу терпение и оптимизм в очередях начали иссякать. Толукути животные в очередях ожесточались и стервенели. Начинали драться и кусаться в очереди. Уже не читали в газетах и «Твиттере» новости умного министра финансов в очереди. Больше не делали селфи в очереди. Перестали твитить в очереди. Животные оскорбляли работников, которые их обслуживали, и охранников, старавшихся поддерживать порядок в очереди. Лезли вперед других в очереди. Воры обирали карманы и грабили в очереди. Толукути на самок начали нападать в очереди. Животным осточертели очереди. Они дошли до предела отчаяния в очереди.

И немудрено, что они нашли убежище – в чем? В воспоминаниях о прошлом. Толукути прошлом. Они с такими исполинскими силами принялись вспоминать, что прошлое взяло и ожило. И они очень аккуратно обходили нежелательные, сложные и болезненные моменты, предпочитая сосредоточиться на славе. И, стоя в очереди, качали головами, хватались за сердце и терялись в давно ушедших днях, подслащенных временем и расстоянием, и потому еще более славных, чем на самом деле. Да, толукути в днях задолго до того, как все развалилось, когда Отец Народа был по большей части настоящим Отцом Народа, по-отцовски отцовствовал, когда жизнь была не только возможна, но и прекрасна, а будущее – светлым и ожидаемым.

Как же они цеплялись за то прошлое, хоть оно и существовало только у них в голове. Наверное, поэтому, вернувшись в конце дня домой после ужасных очередей, они искали символику Отца Народа, тянулись к ней. Открывали шкафы и чуланы, доставали старые заляпанные газеты времен его славы. Открывали металлические сундуки и вынимали толстые фотоальбомы, набитые фотографиями. Взрезали самодельные подушки, набитые его символикой, благодарные, что не сожгли ее, хоть и тянуло во время его свержения, когда они потеряли головы от эйфории при виде, казалось бы, новой, лучшей эпохи.

Толукути все это давало утешение и смягчало боль, а еще, к их радостному удивлению, приближало к ним Отца Народа. Он стал приходить к ним во сне. Его морда была на поверхности чашек, когда они пили чай, и оставалась на дне, в чаинках. Вновь его морду видели в унитазе – до и после того, как смывали. Была она в солнце и в луне. Они слышали его голос в записях автоответчика. Они видели его имена, написанные на ветру. Сохраненные в телефоне, накорябанные на стенах, примагниченные к холодильнику. Вышитые на платках и скатертях. Пришитые на изнанке одежды и пододеяльников. Они чувствовали его запах в еде, когда готовили, в духах, в благоухании цветов и деревьев.

Он был в каждой второй их мысли, и они так тосковали по нему, так фантазировали о нем, что однажды силой коллективной ностальгии Отец Народа материализовался в одной из крупнейших очередей в столице, да, толукути вдруг появился среди них, распевая на задних ногах старый революционный национальный гимн. И животные, стоявшие в очередях по всему городу, услышали первые ноты не ушами, а сердцем и нутром – и давили друг друга, устремившись на голос. Он привел их к главному отделению Резервного банка Джидады – и они действительно нашли его там, в гуще самой непролазной очереди, да, Отца Народа, толукути его, единственного и неповторимого собственной персоной, совершенно царственного, словно в дни его славы.

И дети народа стояли вместе с Отцом Народа и пели старый революционный национальный гимн, пока тот не стал больше чем песней, пока тот не стал живым созданием с собственным голосом и не объяснил всем и каждому, что такое страна, что такое свобода, что такое единство, что такое демократия, что такое достоинство, что такое равенство, что такое гражданин, что такое мир, что такое справедливость, что такое любовь, что такое семья, что такое доброта. Все и каждый поняли гимн, как не понимали прежде; и толукути вокруг появилась жизнь, вокруг появилась надежда, вокруг появилось обещание всего хорошего.

Но потом революционный гимн, как и все песни, как и все хорошее, подошел к концу – все-таки как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом. И дети народа вышли из общей фантазии, открыли остекленелые глаза и обнаружили, что Отец Народа пропал, потому что на самом деле он с ослицей под предлогом растущей потребности в иностранном лечении наконец сбежал из Джидады, которую теперь звал катастрофой, в роскошный дом в Сингапуре и не имел ни малейшего желания вернуться в страну, которую теперь считал безобразными развалинами с вероломными узурпаторами и неблагодарными детьми народа, объединившимися с изменниками. А дети народа в своей убогой действительности увидели, что стоят без воды, без еды, без надежды и без гроша в очереди, толукути под надзором Туви на старых избирательных плакатах, сулящих новую и лучшую Джидаду, которая, как они теперь понимали с душераздирающей тоской, никогда не настанет – никогда и не планировалась. И, отяжелев от ноши, которую не сложить, они роняли хвосты, шаркали ногами, сплевывали гнев на горячие тротуары и стояли в толстых шлейфах очередей, размышляя о своем положении, об этой штуке, что зовется Джидадой с «–да» и еще одним «–да».

подслушано в очередях

1. Портрет ностальгии

– Фути были же когда-то золотые годы. Когда Отец Народа был Отцом Народа, а Джидада была Страна-Страна. Какое время, как мы жили! Жаль, недолго.

– Как раз это и пришло в голову вчера ночью, после возвращения из очереди в дом, где нет света из-за отключений, где нельзя смыть унитаз. Чуть не со слезами вспомнилось время, когда в этой стране хотя бы все работало.

– Даже не верилось, что я буду с тоской вспоминать Отца Народа, но при виде того, как Туви со всей свитой и так называемым блестящим министром финансов в придачу возглавляет официальное открытие туалета, мне вспомнился Старый Конь. С ним хотя бы можно было рассчитывать на здравый смысл, которого, оказывается, от режима Туви нечего и ждать! Мало того, ему еще хватает наглости валить все экономические проблемы на санкции! Вот хорошо, что идиотизм не смертелен, а то бы мы все уже умерли!

– Вот вам чистая правда: все беды – от Отца Народа. Давайте не будем его сейчас расхваливать, раз при Туви страна превратилась в эпическую катастрофу; а то забудем мораль этой сказки. А обиднее всего, что Старый Конь даже не видит, какие руины создал, – он-то наслаждается красивой страной, где все работает, живет в роскоши на наши награбленные деньги, н-на-а!

– Кстати, о лучших временах: а помните, как страной правили белые? Я говорю не обо всем, что тогда было, но все-таки, кажется, мы хотя бы не тратили всю жизнь на такие очереди! Проспать всю ночь в очереди к банку, только чтобы снять пару сотен долларов, на которые даже ничего не купишь, – это что за жизнь такая?

– Я из черных, как вы прекрасно видите, все мои сыновья воевали на войне, один не вернулся, но я вам говорю: если чему независимость меня и научила, так это тому, что черные не умеют управлять страной! Назовите хоть одно, что́ черное правительство делает хорошо, хотя бы одно!

– В жизни бы в голову не пришло, что я увижу и услышу, как черные животные в черной республике стоят да горюют по поганому колониальному прошлому. Это самый грустный день, хуже уже не будет!

– Кто там сказал, что можно получить свободу, но не знать, что с ней делать? И остаться несвободным? Потому что ровно это я сейчас и слышу.

– Но они только говорят, что раньше все хотя бы работало, мы хотя бы не стояли в очередях, не плакались из-за доставки и всего прочего. Вроде бы никто не говорил, что хочет вернуть колониальное правительство, если только я ничего не пропустил.

– Нам нужно полное преображение, перетряхнуть все некомпетентное коррумпированное правительство жулья со всеми его системами и институтами. Просто полностью переиначить, перезагрузить и перестроить с нуля. Поставить туда умных, компетентных, бескорыстных, добросовестных джидадцев, которые понимают, что власть – это служение народу, а не способ обогатиться. Я правда верю, что новый мир еще возможен!

– А мне хватит и визы, чтобы убраться из этого ада. Уже плевать куда, главное – уехать. Слышу эти разговоры всю жизнь, надоело уже. Эта Джидада – гроб. Пора его просто похоронить раз и навсегда, уехать – и все на этом.

– Основополагающая проблема в том, что мы свергли белых колонистов и заменили на черных колонистов, а они, по-моему, намного хуже – белые колонисты хотя бы не довели страну до такой нищеты, когда ее уже, кажется, не восстановить.

– Я отлично понимаю обиду на нынешнее правительство и, поверьте, целиком разделяю. Но никогда, даже в самом страшном настоящем не надо верить, будто это только из-за правления черных. Мы до этого докатились потому, что нами правят никчемные, коррумпированные, жадные клоуны, которые нас ненавидят. И самое главное – они должны уйти!

– Ладно, допустим, вы правы. Допустим, нынешнее правительство и правда хуже колонистов. Тогда такой вопрос: чего не сопротивляетесь? Почему джидадцы не выходят на улицы, чтобы любой ценой прогнать черных колонистов, как прогнали белых? Потому что проще восстать против белого угнетателя, чем против того, кто похож на ребенка твоей матери, правильно? Все вы безумные дураки – вот и правят вами те, кого вы заслуживаете!

– Животные только языками треплют. Что толку от слов, если они ни к чему не приводят, не приведут и не могут привести? Сами посмотрите на этот убогий городской центр. На эти убогие очереди. На отключения отключения отключения. Безработицу. Отчаяние. А потом ответьте, что толку от слов «свобода»? «Черная власть»? «Независимость»? «Демократия»? Если достоинства все равно нет. Если вас все равно угнетают. Ничего не значат, ноль!

– Главное, что колониальное прошлое было мерзостью во всех смыслах этого слова, и плевать, какой сладкой вам кажется крупица коричневого сахара, которая иногда падала вам на убогий язык. Нельзя это возвеличивать только потому, что теперь нам досталось такое кака-правительство. У нас есть замечательные, способные, талантливые, добросовестные джидадцы, и черные, и белые, здесь и по всему миру; и мы с вами знаем, что те, кто разъехался по всему миру, помогают странам, которые умеют их ценить. Не надо мне рассказывать, будто мы не можем изменить Джидаду к лучшему. Лучше вместо того, чтобы рассказывать эти гнусные байки о себе, в которых даже нет ни слова правды, давайте каждый день, каждую минуту рассказывать себе новую историю, лучшую историю. Историю о том, как мы смоем эту черную каку в костюмах, которая провоняла всю страну и зовет себя правительством, в унитаз, в канализацию, где ей и место, чтобы построить Джидаду, которую мы хотим и которая нам нужна!

– Хоть мне и не нравится Туви, хотелось все-таки дать ему шанс – вдруг он себя проявит? Это была ошибка – он даже не старается, ему плевать!

– То, что черные джидадцы хотят вернуться к поганому колониальному прошлому, – проблема, но будем честны: этот нынешний черный режим настолько поганый, настолько коварный, что джидадцы готовы забыть о зле колониализма! Вот что возмутительно!

– Что ни говори, а эти очереди так продолжаться не могут, нет уж! Пора что-то менять!

2. Толукути портрет борьбы внутри борьбы

– Ладно, я целыми днями стою в очередях, слушаю животных. И вот я спрашиваю себя: почему джидадцы целыми днями жалуются на плохое руководство, но умудряются не замечать главного? А главное в том, что на самом деле страну убили шона! Мы здесь из-за подлых черных лидеров, да, но при этом надо сказать, что эти черные лидеры – из племени шона!

– А вот это правда и ничего, кроме правды! Шона просто не умеют править! Они хороши только в коррупции, грабежах, насилии! Сами оглянитесь: если что развалилось, виноваты шона! Если этого мало, вспомните прошлое, массовые убийства Гукурахунди – шона!

– Разговоры о племенах никуда не приведут! В администрации есть и ндебеле, венда, кланги и другие племена – такие же подлые, такие же коррумпированные, такие же жестокие. Правда в том, что во всех нас есть место подлости, в том числе и в тех, кто стоит прямо здесь. Дайте нам власть на пять минут – и увидите, как мы превращаемся в диких зверей!

– Вообще-то такая ерунда везде, не только в Центре Власти! Возьмите школы, больницы, супермаркеты, юридические фирмы, университеты, рестораны, бары – везде, где можно придумать, даже под камнями, главные – шона. Потом посмотрите, у кого есть все возможности под джидадским солнцем. Снова шона, всегда шона! Ненавижу! Это мерзко и должно закончиться!

– Если говорить за себя, простите, но я не хочу иметь с шона ничего общего после того, что они со мной сделали во время Гукурахунди. Я от одного языка шона вспоминаю тот день и погружаюсь в ужасную тьму. Мне даже от жизни в этой Джидаде, в основном стране шона, душу воротит. Но куда деваться? И с какими документами? Потому что после убийства моих родителей шона отказали мне в свидетельстве о рождении! Потому что у меня даже нет свидетельства о смерти родителей! Не дают – ведь иначе им придется признать, что они их убили! Они отняли моих родителей, отняли мою жизнь, отняли мое гражданство!

– Да вы с ума сошли, если правда верите, будто горстка ндебеле в правительстве что-то решает! Это только для виду! Для иллюзии единства! Покажите хоть одного ндебеле в правительстве Туви, который прямо сейчас может взять трубку и что-то изменить в этой Джидаде? Их нет, ноль! Потому что у них нет власти! Они там для виду, и все.

– Почему, когда ндебеле говорят о Гукурахунди, они забывают, что тогда точно так же убивали и шона, если те поддерживали Оппозицию? Что напали и на их регион?

– Даже так называемое Новое Устроение – просто трата времени. Что нового в превосходстве шона? Сколько в бюллетене ндебеле? А венда? Или каланга? Или тонга? Других племен? Разве это представляет всю Джидаду? И разве не по этой самой причине наши отцы восстали против угнетателей? Чтобы бороться с превосходством белых и построить равное общество? И где это равенство, скажите на милость?!

– Если честно, меня раздражает, что, когда ндебеле говорят о Гукурахунди, выставляют это противостоянием ндебеле и шона, хотя все, очевидно, не так. Это просто был особый отряд из армии Старого Коня против Диссидентов. Не было никогда вражды племен, как это преподносят, и совершенно неправильно говорить, будто это одобрял каждый шона.

– Беда что шона, что ндебеле в том, что они ведут себя так, будто в Джидаде всего два племени, а остальные ничего не значат. И проблемы наши вовсе не проблемы. Как по мне, пусть идут к черту и те и другие, Джидаде будет лучше без вас, н-на-а-а!

– Признаю́, меня растили родители-трайбалисты, им никогда не надоедало поучать, будто ндебеле по натуре жестокие, ленивые, бездарные, неграмотные, поэтому их и нет в правительстве. Я только сейчас, читая и в целом переучиваясь, узнаю, что покойный предводитель ндебеле Отец Джидада, оказывается, был куда лучше Отца Народа. Но вместо того чтобы дать ему власть, его объявили преступником, Диссидентом, демоном, поймали и чуть не убили во время Гукурахунди. Если бы не борьба племен, кто знает, вдруг он привел бы Джидаду к славе!

– Ндебеле пора бы уже прекратить болтовню про вражду шона и ндебеле! Им просто не хочется думать. Дальше начнете нам рассказывать, что и засуха в стране ндебеле началась потому, что шона воруют дождь!

– Если правда думаете, что Гукурахунди не связано с племенами, – футсеки веле![96] Сколько Диссидентов убили? И сколько гражданских? Когда вы вобьете в свою тупую башку, что Партия Власти намеренно истребляла гражданских ндебеле больше четырех лет! И истреблявшие нас Защитники были шона!

– А кто сказал, что ндебеле лучше? Думаете, если бы вы были большинством в стране, вели бы себя как ангелы? Нет, вы бы вели себя точно так же!

– Конафа[97], вот в чем дело. Посмотрите на регион шона и посмотрите на другие регионы. Сравните уровень развития. История о неравных странах внутри страны!

– Мне кажется, ндебеле пора забыть о прошлом. Оно потому и называется прошлым, что прошло, просто сосредоточьтесь на настоящем и будущем. И помните, что не мы убивали ваших родных. А еще убийцы уже старые и все равно сами умирают, и скоро никого не останется, и никакой ответственности они не понесут. Жестоко, но таков уж мир.

– Энде вы знали, что, если прямо сейчас зайти глубоко-глубоко-глубоко в сердце страны ндебеле, вы найдете шона, который почти не говорит на ндебеле, но руководит школой, найдете учителей шона, которые плохо понимают язык, но преподают его детям. А потом мы еще удивляемся, почему в регионах ндебеле такой низкий уровень успеваемости.

– Кстати, а почему животные говорят о шона так, будто это единое племя? Так называемых шона можно разделить на разные группы и увидеть, что не у всех есть власть. Я и сам вроде как шона, но я бедный, угнетенный и ненавижу своих угнетателей!

– И мы приходим к тому, что в Джидаде проблема из-за превосходства шона, – и это факт. Достаточно просто оглянуться. Наша задача, если нам правда хочется построить лучшую Джидаду, – понять, как создать равное общество, где все племена на одном уровне.

– Именно, и заодно не будем забывать, что межплеменные трения – только выдумка колонизаторов. Мы ведем себя, как колонизаторы и задумывали, – к сожалению, даже когда они давно ушли!

– Ну и когда ндебеле призна́ют: мы в таком положении потому, что их король когда-то и продал страну колонизаторам. Причем за сахар!

– Я вот просто вас слушаю и понимаю, что у нас проблема, и проблема не маленькая. Но пока мы ее не решим, ни к чему не придем. Вместо того чтобы выбирать лидеров по их умениям, мы вечно копаемся в их происхождении и выбираем предвзято. А самое грустное, что Центр Власти стоит на этих трениях! Давай осмелимся взглянуть на себя по-новому, Джидада, и решить вопрос. Вместе мы выстоим, порознь – падем.

– Что мы все знаем, но не хотим признавать, – всех нас угнетает один Центр Власти Джидадской партии. Какая разница, из какого мы там убогого племени, если стоим в очередях все вместе? Ищем еду вместе? Деньги? И разве не все мы добирались сюда по ухабистым дорогам? Разве не все мы пытаемся выжить? Разве не все мы сидим без работы? Разве не все мы умираем в устаревших больницах? Разве не все наши дети ждут мрачного будущего? Это мы! Вместе!

– Надо решить племенные разногласия в честной дискуссии. И самое важное – говорить и о других джиджадцах, чьи страдания нас не волнуют, потому что мы решили, будто они не имеют значения. Джидадки. Геи-джидадцы. Джидадцы-инвалиды. Молодые джидадцы. Джидадцы-иммигранты. Джидадцы, над кем надругалось государство. Иначе у нас не будет будущего.

– Мое честное мнение: вопрос племен – веле попытка нас отвлечь. Например, сейчас – всегда – все зря потраченные силы могли бы идти на планирование того, что делать с очередями и, главное, с Туви, который не заслуживает находиться в Центре Власти ни единого дня. Но, пожалуйста, мы только говорим о том же, о чем говорим всегда.

точка кипения в очередях

Знающие говорили, что джидадцы терпели очереди, обсуждая, препарируя и оспаривая джидадскость; толукути их отчаяние, бессилие, боль и гнев тлели изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день. И вот однажды ночью дети народа, пока спали в очередях, как и в большинство ночей, услышали объявление министра финансов Блестящего Нзинзы, что и без того уже высокая цена топлива, за которым они стояли, которого не было, в одночасье подскочит на сто пятьдесят процентов. И, будто этого мало, джидадцы услышали о новом налоге на денежные переводы – да, толукути на деньги, которые им не платили; на деньги, которые они сами зарабатывали по́том; на деньги, которых у них не было; на деньги, которые у них крали. И, ослепнув от ярости, толукути животные позабыли о разногласиях, позабыли о племенах, позабыли обо всем, что их разделяло, – встали на дыбы, заревели и разбушевались в очередях. Толукути их гнев клокотал, пенился, кипел и сочился из всех отверстий в теле, отравляя воздух. И когда рано с утра Новое Устроение, теперь уже прославленный попугай Его Превосходительства, пролетел над беспокойной столицей, распевая уже глубоко презираемый гимн Нового Устроения, птицы, как говорили знающие, вдыхали отравленный очередями воздух и сыпались, задыхаясь и подергиваясь, на землю, чтобы уже никогда больше не петь.

Защита революции, 2019

толукути новое устроение не устоит

И вот так в Лозикейи, да и по всем тауншипам больших городов Джидады, на следующий же день после объявления министра финансов на улицы выливаются волны животных и текут к городским центрам – на сей раз не встать в очереди, нет, а восстать против очередей. Толукути машины и микроавтобусы, направлявшиеся в города, где предприятия уже объявили #забастовку, там разворачивают назад, а когда водители возражают, их транспорт сжигают на месте. Строятся баррикады – посреди дорог наваливаются и запаливаются кучи покрышек, досок и мусора, бунтующие злорадствуют при виде того, как горят основные дороги, ликуют, когда клубящиеся тучи черного дыма несет прямо в лик Божий. Магазины и супермаркеты у дорог в мгновение ока и методично разграбляются дочиста – в приоритете все, что можно съесть, любые лекарства от голода, а когда кончается еда, мародеры берут все, что могут унести; толукути сообщается, что юные школьники ищут ручки и карандаши, линейки и учебники, словно даже в такой трудный момент для них на первом месте образование, будущее. Все «интернеты» облетают фотографии и видеозаписи, и джидадцы в Джидаде и во всех уголках мира снова собираются в соцсетях следить за протестами.

В Джидаде с «–да» и еще одним «–да» происходит невиданное, да, толукути первый раз в истории происходит неслыханное. Бунтующих предоставляют самим себе, и время от времени, останавливаясь, чтобы сделать селфи в разгар танцев тойи-тойи, криков, грабежей и поджогов, бунтующие и сами спрашивают себя: «Правда ли это та самая нетерпимая Джидада, где совсем недавно во время демонстрации животное ступить на улицу не могло без того, чтобы Защитники не порвали тебя на части или не убили на месте? Где же командир Джамбанджа? И почему нам вообще позволили гулять так, как не позволено гулять в Джидаде?» Толукути ответить не может никто, и слухи разлетаются, как дроны. Будто псы страны – да, те самые Защитники, с которыми джидадцы делали селфи во время свержения Старого Коня, – на самом деле поддерживают протесты и из солидарности отказываются кидаться на массы. Ходят слухи, будто на самом деле Джидадой никто не правит, потому что Спаситель, как обычно, слишком занят, странствуя по небесам мира, а его помощник Иуда Доброта Реза, занемогший в последние месяцы неизвестной болезнью, – как обычно, за границей на лечении.

Как бы то ни было, джидадцы от рождения знают и понимают, что ребенок может сколько хочет играть с материнскими грудями, но никогда – с отцовскими яйцами, но бунтующие забывают все, что знали, и цапают отцовские яйца, потому, похоже, и это уже перестало считаться табу в Джидаде времен Нового Устроения. И потому бунтующие нападают на полицейские машины, переворачивают их, поджигают и смотрят, как они пылают, с радостью и недоверием, – ведь если наравне со всем можно атаковать символы режима, то кто сказал, что не может пасть и сам режим? Выдохшись, наигравшись с отцовскими яйцами, торжествующие дети народа наконец отступают. Расходятся на задних ногах по своим тауншипам, как победоносные войска с битвы; толукути то, как они держатся – прямые шеи, задранные хвосты, навостренные уши, оскаленные зубы и пылающие глаза, – выдает, что они наконец не пресмыкаются и не боятся: хоть дождь, хоть пожар, хоть зной – толукути они на этом новообретенном языке сопротивления призовут Новую Джидаду, которая им нужна, они восстанут и будут реветь и яриться, пока к ним не придут настоящие перемены.

песнь защитников

Когда об этом рассказывают знающие, они говорят, что на следующий же день после исторических протестов вышли в полную силу Защитники, завывая песнь войны. Толукути джидадцы услышали ее первые ужасные ноты в воздухе тауншипов и поспешили запереться дома. Толукути темное облако закрыло солнце и зависло на месте, толукути змеи и ящерицы метнулись по пыльным улицам в темные щели, толукути птицы улетели в далекие гнезда, толукути муравьи выстроились и укрылись в канавах, толукути мыши, сороконожки, тараканы, мухи и пауки заныкались по тайным закоулкам. Говорят знающие и то, что дети народа пытались зайти в «Вотсап», «Твиттер», «Фейсбук» и рассказать миру о том, что к ним домой пришла война, но Центр Власти объявил #отключениеинтернета, потому не работали сервера, а без серверов не было тревоги, призывов о помощи, свидетельских показаний, очевидцев – толукути ничего, кроме тишины внутри пули.

песнь детей народа

– Я не злое животное. Я хочу жить с чистым сердцем. Но, боже, как же я ненавижу Защитников! Чтоб передохли все до единого, особенно командир Джамбанджа!

– Чего я не понимаю, так это как все говорят про #отключениеинтернета, будто интернет бы кого-то спас. Будто фото и видео нашей боли кого-то так бы растрогали, так бы возмутили, что они бы что-то сделали. Или будь у нас интернет, Защитники оставили бы нас в покое. Глупее не придумаешь, поверьте.

– Я просто сидела и ждала, слушая ужасные крики соседей. Я даже открыла им дверь. Я не пыталась им объяснить, что не участвовала в бунтах, – ведь они не псы правосудия. Или здравого смысла. И я даже не плакала, когда меня изнасиловал командир Джамбанджа; пожалуй, мне было даже смешно из-за жестокого совпадения. Говорю вам, он насиловал меня во время подавления бунтов после выборов 2008 года и теперь, почти десять лет спустя, насилует снова после спорных выборов. Если Бог есть, у него чернейшее чувство юмора.

– Когда начали колотить в дверь, я позвала брата Макса. Он живет напротив – даже не знаю, какой помощи я от него ожидала. Телефон не работал. И «Вотсап». «Фейсбук-мессенджер». Все. Я, конечно, ничего не понимала. Понимаете, я не слышала об #отключении. А когда привыкаешь к Сети и тебя вдруг отключают, кажется, будто небо рухнуло. Но телефон – это еще мелочи. Когда мы не открыли, они разбили окна. Забросили эту штуку со слезоточивым газом – как она там называется? – баллончик, да. Вы бы видели, как мы выскочили – будто крысы. Я с сыном. Когда они начали к нам ломиться, я переоделась в церковную одежду. Сейчас даже не знаю, о чем я думала. Но, наверное, отчаяние и не на такое толкает. И конечно, это ничего не изменило. Знаете, что такое бессилие? Думаете, что знаете, но сомневаюсь, что вы правда-правда знаете. Я не могу объяснить, потому что объяснить это очень трудно. Они так избили моего сына, что я пожалела, что привела его на свет, где не могу его защитить.

– Они пришли и окружили мой дом. Я насчитал как минимум десяток. Меня арестовали за призывы к восстанию в Сети. Я призывал к мирной #неявке.

– Я не голосую. Не хожу на протесты. Не хожу на митинги. Это же Джидада с «–да» и еще одним «–да», у меня иллюзий нет. Но защитило это меня? Нисколько.

– Все просто случилось сразу. Наш квартал вдруг наводнили вооруженные Защитники-Защитники-Защитники. Мне это напомнило войну. В смысле, я мало что помню о войне, но некоторые сцены иногда мелькают в памяти. Наш квартал было не узнать.

– Могу только сказать, что в нашей клинике мы приняли тридцать пациентов с огнестрельными ранениями, девять случаев – смертельные. Не знаю, какие данные в других клиниках. А еще наверняка были те, кто не обратился в клинику из страха, что их опознают или накажут, или по другим причинам. Кстати, не надо меня цитировать или разглашать мое имя, мне проблемы не нужны, уж спасибо.

– Будь моя воля, пусть бы правила ослица, если ей так хотелось, – она бы по крайней мере не скатилась до такой низости.

– Я вас спрашиваю: где САДК? Где Африканский союз? ООН? Где все организации, которые должны нас защищать, где весь мир? И что нам сделать, чтобы наши тела, наши жизни, наши мечты, наше будущее наконец что-то значили?

– Мой голос был за Туви. Прямо сейчас в моей гостиной висит его портрет – первое, что видишь, когда входишь. Но Защитников это не смутило. Честно, я думал, они меня убьют.

– Согласитесь, #отключение – это уже слишком. Не то чтобы я одобряю Защитников и то, что они сделали. Но животные все-таки разрушали, грабили, сжигали частную собственность. Ладно, повод есть, но зачем наказывать тех, кто не имел к этому ровным счетом никакого отношения? Так что да, на мой взгляд, это чересчур, и виноваты обе стороны. И в итоге от этого абсолютно никто не выиграл.

– Наш дом почему-то пропустили. Жена и дети то и дело твердят, что это чудо. Зачем мне им объяснять, если они не поверят? Дело в том, что, когда пришли псы, я разбрызгал масло для помазания по калитке и дверям. И я вот что скажу: я ничуть не боялся; я знал, что нас защищает кровь Христа, как то и дело и напоминает пророк доктор О. Г. Моисей.

– Мне семьдесят шесть лет, при мне в этой стране никогда не было настоящего мира, настоящей свободы. И судя по всему, я умру, так их и не увидев. Но меня-то скоро не станет – моя дорога пройдена, мой путь окончен. Это вы, живые, узнаете, что Джидада сделает с этой страшной отравой: проглотит или выплюнет раз и навсегда.

– Нужно бойкотировать интернет-компании Джидады. Они были ни капли не обязаны подчиняться приказу правительства по #отключениюинтернета. Но они сделали свой выбор. Объединиться с Центром Власти против нас. Они соучастники. Они позволили этому случиться. А самое грустное, что это мы их клиенты, мы приносим им богатства, н-на-а!

– Я только знаю, что Старый Конь и его ослица сейчас ржут над нами, особенно ослица – так громко многие вешали на нее все беды Джидады! Но, надеюсь, Старый Конь смеется, но понимает, что он и довел нас до такого.

– Нужно понять, что делать с этими злобными Защитниками. Они на нас нападают, будто мы камни какие-то. Наша кровь, наши слезы ничего для них не значат. Не могут же эти чудовища и дальше над нами издеваться, нужно что-то делать!

– Все, я ищу политическое убежище. Столько терплю – Бог знает, все эти годы терплю. Но я так больше не могу!

– Самое печальное, пока мы в тауншипах терпим такое обращение, в пригородах тихо и мирно. Мы разве не одна страна? Мы разве не вместе страдаем? И если мы, из тауншипов, свергнем систему, для всех ли будут эти перемены?

– Пусть меня избили, я не таю обиды. Я их прощаю. Вообще-то, когда меня старательно избивали, Бог еще старательней говорил мне, что Джидаде нужна молитва. Нужно правда уйти с улиц и собраться в церквях, чтобы нас спасли Божьи пророки. Если почитаете Библию, увидите, что все это уже описано. Если почитаете внимательно, Джидада на самом деле ничем не отличается от Египта под гнетом фараона. И если мы отречемся от грехов во славу Господа, тоже обретем землю обетованную!

– Я правда думаю, не стоит считать, что наши старания были напрасны. Ничего не приходит без боли. Это вам не сказочка, это настоящая жизнь. Запомните это время как дни, когда мы добились чего-то крупного и важного, когда мы посмели ответить этому жестокому режиму на единственном языке, который он понимает; избыточное насилие означает, что они услышали нашу ярость и испугались. Мы не просто жалуемся на кухнях, во дворах и в соцсетях, а идем непосредственно к ним. И обещаю: когда восстанем в следующий раз – мы победим!

– Стоило увидеть командира Джамбанджу, сразу стало ясно, что нам конец.

портрет защитника революции

1. Рождение

Командир Джамбанджа родился через две минуты и три секунды после провозглашения Независимости Джидады, из-за чего, как говорят действительно знающие, он негласно и иррационально возненавидел свою мать Розмари Сосо: юный пес говорил, что из-за неописуемого промедления ее утробы он не может, как старшие товарищи, заявлять, что родился во время Освободительной войны, а это лишило его шанса на величие – ведь его истинной судьбой явно была судьба его отца, военного героя, командира Джона Сосо; к сожалению, тот погиб накануне Независимости и всего за несколько месяцев до рождения единственного сына, так и не увидев свободной страну, за которую воевал, так и не увидев, как в ней растет его сын; да, толукути командира Джона Сосо, чьи братья – большой Симон, Филипп, малой Симон, Матфей, Мэттью, Джуд, Иуда, высокий Иаков, толстый Иаков, Варфоломей и Андрей, двенадцать, как апостолы, и названные в честь апостолов, – тоже все до единого были героями Освободительной войны, прямо как и их дедушка, Джамбанджа Сосо, был героем Первой освободительной войны, также известной в Джидаде как Первое восстание; да, толукути тот самый Джамбанджа Сосо, который вместе с медиумом Мбуей Нехандой поднимал вооруженные восстания против колониального режима, пока его не линчевали в 1899 году – но уже после того, как Джамбанджа предсказал точную дату, точный день недели и точный год, когда его еще не рожденные отпрыски возьмут оружие, выйдут против угнетателей и в конце концов победят.

2. Первые слова

Действительно знающие говорят, что мать щенка, Розмари, сама героиня Освободительной войны, познакомилась с мужем и отцом ребенка на фронте, растила наполовину осиротевшего сына наследником борцов, героев, кем он и являлся. Поэтому его первыми словами были не «мама», «молоко» или «привет», нет, а целая революционная фраза: «Джидада стоит на крови Освободителей», да, толукути строчка из военной песни, потому что единственные колыбельные, что приходили Розмари в голову, – фронтовые песни. Когда щенку исполнилось три года с половиной, толукути не было известных песен Освободительной войны на любом джидадском языке, которые он не мог исполнить, вдобавок к национальному гимну.

3. Ранняя слава

Знающие говорят, участники игр командира Джамбанджи строго делились на категории: товарищ, колонизатор, информатор, предатель и враг. В его юные годы ни дня не проходило без того, чтобы он не влез хотя бы в одну драку, и каждый раз он, разумеется, побеждал. В результате его очень боялись на детской площадке и прозвали Маленьким Генералом Труподелом, хотя и у него за спиной, пока он случайно об этом не узнал, когда однажды днем за супермаркетом «Бамбазонке», посреди избиения непочтительного теленка на три-четыре года старше его, да, толукути отчаявшийся теленок – либо не слышавший о легендарном щенке и не знавший, что не стоит лезть с ним в драку, либо слышавший, но не сделавший выводы, – покусанный, окровавленный и испугавшийся, не сломаны ли уже у него одно-два ребра, замычал и взмолился: «Пожалуйста, не убивай меня, Маленький Генерал Труподел, пожалуйста, пожалуйста!» И, по словам свидетелей, озадаченный щенок остановился, потребовал объяснений, а потом объявил товарищам, информаторам, предателям и врагам, что впредь Маленький Генерал Труподел – единственное имя, на которое он станет откликаться, вместо никчемного прозвища Вождь, которое дал его глуповатый и скучноватый лучший друг – красивый павлин Пулумани.

4. Образование

В начальной школе – а это тоже было непростое время для всех вокруг щенка, потому что опять же в этот период жизни он устраивал минимум одну кровавую драку каждые два часа, – его любимым предметом и редким занятием, дарившим покой, стало изо, а особенно рисование. Из-за интереса к Освободительной войне, явно порожденного историей его династии, Маленький Генерал Труподел писал бурные, но реалистичные и даже захватывающие дух знаменитые сцены войны, толукути поразительно достоверные благодаря рассказам матери. Этот талант дополнялся исключительным знанием истории Освобождения Джидады – более того, по словам знающих, несколько лет спустя, в начале старшей школы, молодой пес прошелся по учебникам истории Джидады с красной ручкой, скрупулезно исправляя главы об Освободительной войне, потому что, по его словам, некоторые события происходили не так, как их преподносят.

Толукути Маленький Генерал Труподел окончил учебу, когда однажды жарким четвергом вышел из школы в последний раз, укусив учителя английской литературы мистера А. Б. Сибанду за то, что тот поставил ему каких-то вшивых десять процентов за контрольную по литературе на тему произведений Чосера, Шекспира, Мильтона, Диккенса, Гарди и Бронте. «Мои отцы и предки воевали не для того, чтобы я читал дурацкие басни воров, которые лишили нас земли, угнетали десятилетиями и срали на нашу культуру, так что поищите книжки получше, господин учитель, а не эту чушь: мы больше не колония и никогда не будем колонией!» – пролаял юный пес, собрал свой синий рюкзак «Данлоп» и был таков. Больше в классе его не видели.

5. Защита Революции, 1995

Вскоре после этого однажды днем юный пес возвращался домой из банка, сидя на втором ряду тесного микроавтобуса, вывалив язык и сунув правую лапу в окно. Он весь день простоял в очереди за ежемесячной ветеранской выплатой родителям, которую не смог забрать, потому что правительство, оказывается, снова не смогло наскрести на нее деньги, что в последние годы ХХ века уже становилось нормой для Джидады. В салоне стояла мертвая тишина: все внимательно слушали, как Нельсон Мандела, всего несколько лет назад вышедший из тюрьмы, где его больше двадцати лет продержал режим апартеида, читает по радио первое свое президентское обращение к нации. И когда Освободитель заговорил о мире, процветании, демократии и противодействии сексизму и расизму, овца в хвосте микроавтобуса расчувствовалась и заплакала.

Пассажиры ждали, когда кто-нибудь скажет овце заткнуться, чтобы они дослушали историческую речь, и когда автомобиль подъехал к светофору на Третьей авеню, у автовокзала «Шелл», толукути где микроавтобусы и такси собирали пассажиров в тауншипы, их вдруг затопило море демонстраторов. Казалось, толпа животных захватила всю улицу, транспорт намертво встал: всюду машины и колеса, всюду мех и перья, всюду красные рубашки и растяжки, всюду вскинутые лапы и копыта, всюду речевки и песни, всюду вопли и крики.

Торговцы прибрали товары и разбежались. Нетерпеливые водители, сердясь, что их втягивают в то, на что они добровольно не подписывались, налегли на сигналы, как безумные, зарядив оглушительную какофонию, которая как будто только подзуживала протестующих повысить свой яростный голос. Маленький Генерал Труподел, в жизни не видевший настоящего протеста, приклеился холодным носом к окну: глаза выпучены, язык вывален. Он читал плакаты с надписями: «Нет однопартийному государству!», «Нет экономическому саботажу!», «Джидадская партия = террористическая организация!», «Экономическая свобода для всех!», «20 000++ убитых в резне Гукурахунди – не забудем, не простим!» Разлитый в воздухе гнев был таким осязаемым, хоть машины им заправляй. От него у юного пса встала дыбом шерсть на загривке.

– Хайи, хайи, хайи, хайи, давайте заканчивайте уже, у меня же график ман’ ла[98], я не могу стоять весь день хаву, н-н-н! – жаловался водитель, нетерпеливый бык.

– Даже не знаю, зачем приехала в город, лучше бы дома сидела. Кто теперь покормит моих поросят, пока я тут застряла? – сокрушалась свинья.

– Йиш, вот почему ненавижу эту проклятую дорогу н-н-на-а-а, чуть что – так застрянешь надолго! – сказал гусь.

– Но ведь они и за вас сражаются, товарищи, или вы не читали их плакаты? К тому же они имеют право выходить на демонстрации и быть услышанными, нгоба канти разве мы не демократия? – раздался голос откуда-то из середины.

Водитель надавил на сигнал, и другие водители вторили его досаде.

– Веле кто все эти животные, сынок? Почему у них такой вид, будто они хотят кого-то сожрать? – спросил осел, прижатый к Маленькому Генералу Труподелу и давящий ему на ребра.

Не успел тот пробормотать, что и сам не знает, как сзади раздался наглый голос кочета.

– Это Оппозиционная партия Джидады! Им всего пара лет, но они обещают принести нам экономическую и политическую свободу. Присмотритесь к ним хорошенько и расскажите о них в деревне – вот настоящие революционеры, – сказал петух.

– Уж лучше бы принесли, иначе страшно представить, что будет, если эта жалкая страна не сойдет со своей трагической колеи, – сказала стильная курица с ярко-красным от помады клювом, спутница кочета. Впереди раздался рев, и животные выгнули шеи, чтобы увидеть содрогающуюся от хохота спину осла.

– Оппозиция? Революционеры? Да они всего лишь обманутые предатели и марионетки Запада! На какой войне они воевали? Они тратили годы и годы в буше, проливая кровь и умирая ради свободы этой страны? Я вам так скажу: Джидада никуда не денется, а править ей будут только Освободители! Мы не для того сражались, чтобы сдать страну сторонникам смены режима! К тому же они дураки, все до единого! – бросил осел через плечо.

– Ты кого дураком назвал? Ты кого дураками зовешь? – встопорщил перья кочет.

– Да тебя, кого же еще. И твою жалкую подружку! И что ты сделаешь?

– А давай-ка выйдем, а, пошли на улицу, и я тебе покажу, что сделаю, гиений сын! – прокукарекал петух, забив крыльями.

– Да, покажи ему, покажи проклятому ослу, из чего ты сделан, любовь моя, покажи, что тогда устроил в Макокобе[99], – подбадривала курица.

Все одновременно развернули головы к хвосту салона, не поверив, что слышат именно то, что слышат: толукути что петух бросает вызов целому ослу, а подружка-курица его подначивает. И действительно, развернувшиеся головы обнаружили, что так и есть, что птахи готовы к драке. Осел подергал дверь и, обнаружив, что она заперта, с яростью пнул ее.

– Твою мать, водитель, как открывается эта хренова дверь? Выпусти меня! – сказал он.

– Усадите свои пернатые задницы, никто отсюда не выйдет, вы что, из ума выжили, уяхланя канти?[100] Не видите, что снаружи творится? – проревел водитель.

– Простите, подвиньтесь, мне надо выйти, пока мы стоим, и показать этому ослу. Мадам, вы не могли бы меня пропустить? – попросил петух ослицу рядом.

– Пожалуйста, сестра, пропустите, он же вежливо просит! – сказала курица.

Но никто не сдвинулся; толукути микроавтобус – это вам не туалет, где животное само может взять и решить, когда выйти. Сперва водитель смотрит, можно ли остановиться. Потом кондуктор открывает дверь. Только тогда пассажиры сойдут, соблюдая порядок, – один за другим, ряд за рядом, от начала к хвосту, выстроившись снаружи и пропуская тех, кто сходит на этой остановке.

– Тебе повезло! Тебе очень-очень-очень повезло, ты даже не представляешь, насколько! Благодари того быка, что он меня не выпускает. А то я сегодня уже собрался пролить красную кровушку. Я Радость Любви, сын Малатини из Джахунды. Я такое не потерплю! – заявил петух.

Не успел осел ничего сказать в ответ, как на демонстраторов накинулись Защитники. И в этой кровавой неразберихе Маленького Генерала Труподела настолько переполнил адреналин, что он почувствовал, как парит, и, если бы не крыша, взлетел бы до небес. Он переживал сцену за окном, словно не наблюдал за ней из микроавтобуса, а находился в гуще событий. Он слышал бац-бац-бац дубинок, вшух длинных податливых шамбоков[101], видел, как поднимается и падает оружие, поднимается и падает на бегущие тела. Слышал отчаянный цокот копыт по бетону, видел проблеск зубов, впивающихся в плоть, видел те же зубы, уже обагренные кровью. И в невероятный момент рассеянно провел языком по собственным зубам, почувствовав, к своему изумлению, узнаваемый металлический привкус крови. Той ночью юный пес не сомкнул глаз: лежал в темноте и заново проигрывал в мыслях эту сцену.

6. Судьба

Уже на следующее утро он был в штабе министерства обороны, хотел записаться в армию, но ему отказали. По словам рекрутера, Маленький Генерал Труподел не только не отвечал минимальному требованию – иметь свидетельство об окончании старшей школы, – но и был младше призывного возраста на несколько лет. Из-за отказа сокрушенный юнец закатил, возможно, самую эпичную истерику в своей жизни. Он раз за разом бросался на стену, атакуя ее своей большой головой, великолепными зубами, лапами, спиной. Он катался по полу. Ползал на животе. Царапал ковер. Кусал мебель. Закинул голову и выл пуще волка. Ревел и клацал зубами. Положил голову на пол и толкал ее перед собой, словно тачку. Упал на бок и бился, будто рыба без воды. И, наконец вымотавшись, встал, встряхнулся и двинулся к двери, поджав хвост.

– С другой стороны, товарищ, ты заставил меня передумать, выход есть. Чем-то ты мне нравишься. Приходи-ка на следующей неделе в понедельник, к обеду? Я поговорю с начальником, – сказал рекрутер, впечатлившийся необузданной жестокостью, страстью, лютостью, дебилизмом и бессмысленностью всего этого.

7. Толукути защита Революции, 2008 и рождение командира Джамбанджи

Хотя юный пес мог с самого начала похвастаться яркой карьерой, особенно он отличился через десять лет после начала службы – на президентских выборах 2008 года, когда стало ясно, что лидер джидадской Оппозиции победит с огромным отрывом, несмотря на все старания Центра Власти. Толукути из-за беспрецедентной ситуации пришлось защищать Революцию так, как Джидада еще не видела. К тому времени член Звездного отряда – грозной и узкоспециализированной боевой единицы Защитников, – с большой выслугой лет, Маленький Генерал Труподел показал поразительное сочетание силы, бесстрашия и жестокости. В конце кампании – после тысяч избитых, сотен запытанных, десятков и десятков погибших, сотен изнасилованных – молодого пса заслуженно повысили до звания национального командира Звездного отряда, после чего прославленный пес сменил наивное прозвище времен детства и стал известен как командир Джамбанджа, да, толукути Джамбанджа, как его прадед, герой Первого восстания. Может, молодой пес опоздал родиться к Освободительной войне, но оказалось, он родился как раз вовремя для защиты Революции, и спустя целых десять лет, на службе уже не Отца Народа, а Спасителя Народа, командир Джамбанджа отличился снова.

Время крокодила: реформация

крокодил

Когда по Джидаде стали расходиться вести о блуждающем Крокодиле, знающие отмечали, что первыми его заметили дети Лозикейи во время #свободныхчестныхидостоверныхвыборов, просто взрослые в эйфории от перемен им не поверили. Говорили, что Крокодил ходит на задних лапах, толукути такой высокий, что грозит затмить солнце. Говорили, что двигается он с такой легкостью и проворством, что его можно принять за сухопутного зверя; и говорили, что у него страшные клинки вместо зубов; и говорили, что глазищи у него размером с полумесяцы, толукути один глаз – цвета флага Северной Кореи в хороший день, а второй – цвета флага Северной Кореи в очень плохой день; и говорили, что на шее он носит Шарф Народа, толукути цветов ярких, как живые. Скоро Крокодила стали замечать так часто, что соцсети Джидады с утра до вечера гудели от фотографий и клипов того, как это создание дефилировало без помех, где вздумается, чувствуя себя как дома где угодно, и тогда стало ясно, что он здесь надолго.

Почуяв подспудную тревогу джидадцев, толукути Крокодил стал успокаивать их при каждой возможности.

«Не волнуйтесь, я на самом деле дружелюбный и даже мягкий, как шерсть, – говорил он. – Даже зубы у меня не настоящие, а фальшивые, и к тому же я на самом деле вегетарианец, – говорил он. – Собратья-джидадцы, вы хоть раз видели меня рядом с водоемами? Будь я настоящий крокодил, жил бы у реки или озера, – говорил он. – Пожалуйста, поверьте, а кроме того, я очень-очень люблю Джидаду всеми фибрами души, то есть прямо-таки от кончиков зубов до кончика хвоста», – говорил он, мотая хвостом и обнажая свои клинки в жуткой улыбке.

Толукути дикие птицы, настоящие сорвиголовы, порой заводили рискованную игру и клевали то, что застряло у Крокодила в зубах, когда он лежал на Джидадской площади, где любил понежиться, распахнув ужасные челюсти, словно собираясь проглотить солнце. Крылатые создания знали случаи, когда во время зубочистных мероприятий Крокодил, вопреки своим настойчивым заверениям, внезапно захлопывал пасть, обрекая их пойманных и доверчивых друзей на смерть. Поэтому, завидев его на обходе, птицы пели.

«Берегись, Джидада, идет Крокодил с большими злыми клинками! Будет он рвать, кусать, цап-цап-цапать?!» – пели птицы, кувыркаясь в воздухе перед тем, как упорхнуть.

Скоро песню подхватили детеныши Джидады и распевали во весь голос всякий раз, как видели грозное создание, а сопровождали песню импровизированным неуклюжим танцем, пародируя движения ползущего Крокодила; толукути это звалось «крокополз». Немного погодя переняла песню молодежь постарше, добавив собственные слова. Затем Джа Такс, знаменитый певец данс-холлов, наложил биты и выпустил ремикс, и скоро песня была у всех на телефонах и в наушниках, на радио, в такси, машинах и автобусах, в пабах, барах, офисах и по всей Джидаде – считай что национальный гимн, национальная колыбельная, национальный девиз и национальная молитва одновременно.

толукути повесть о двух странах

Дети народа с их любовью давать названия не тянули с тем, чтобы назвать этот период Время Крокодила. Толукути это было – что? Худшее из времен, худшайшее из времен. Время, когда джидадцы, кем бы ни были, наконец сошлись в одном: Туви Радость Шаша и его Центр Власти – во всех отношениях масштабный и безоговорочный провал, они низложили Старого Коня ради своих интересов, нескрываемо держат народ между молотом и наковальней, твердо настроены смыть страну в унитаз. Невероятный оптимизм, с которым встретили назначение знаменитого и блестящего министра финансов, а также других на вид прогрессивных членов кабинета, уже улетучился, сменившись безграничным разочарованием, потому что стало ясно: эти животные, несмотря на их таланты, заслуги и стаж, несмотря на статус политических аутсайдеров на момент назначения, оказались всего лишь хамелеонами – теми, кто сменяет цвет под стать окружению. Толукути стоило им усесться в Центре Власти, как они сами стали Центром Власти быстрее, чем джидадцы успели спросить себя, правда ли видят то, что видят.

Возможно, из-за неприглядного состояния страны джидадцы искали убежище в виртуальной реальности. Дети народа в рекордных количествах логинились на всевозможных интернет-ресурсах, чтобы сбежать от жизни, найти утешение, сеть друзей, перезарядиться, забыть о крике в голове, найти причины улыбаться, смеяться и дышать. Но даже на интернет-ресурсах их преследовало то же чудовище, от которого они хотели сбежать, – да, толукути их убогое существование при режиме Туви: в конце концов, они оставались джидадцами. И все же, видимо, из-за угнетения в реальности дети народа решались не сдерживаться в Сети. Так очень скоро стало видно, что Джидада на самом деле не страна, а две страны – это, конечно, Страна-Страна, то есть реальное и материальное пространство, где джидадцы ходят, живут, стоят в очередях, страдают и мучаются, и Другая Страна, где джидадцы логинятся, ревут, ярятся и жалуются.

Толукути увидев, что творится в Другой Стране, и, несомненно, зная по недавним волнам протестов, до чего это может докатиться без контроля, режим создал, как он это назвал, Интернет-отряд – неотесанную банду задир, лжецов, спорщиков, женоненавистников, трайбалистов и язвительных манипуляторов, – чтобы обезвредить так называемую онлайн-угрозу. Возглавленный порочными садистами из Центра Власти – и в том числе выдающимися членами кабинета Туви, – этот мерзкий презренный отряд, заслуживший от детей народа кличку Навозные Жуки за свои грязные выходки и любовь к словесному поносу, круглосуточно оскорблял, атаковал, саботировал и подтачивал онлайн-сопротивление Джидады.

Но дети народа не сдавались. В Другой Стране они стали громкими, безбоязненными и незамолкающими Диссидентами и борцами за свободу. В Другой Стране они были готовы разжечь Революцию и освободить Джидаду. Толукути в Другой Стране они были способны на все. В Другой Стране они говорили Спасителю и о Спасителе такое, что не осмелились сказать бы даже его тени. В Другой Стране у них было множество глубокомысленных мнений, изобретательных идей. Толукути в Стране-Стране джидадцы просто не были теми, кем были в Другой Стране. В Стране-Стране им не хватало уверенности, они прятались при виде силы. В Стране-Стране они не смели повышать голос против режима, да, толукути в Стране-Стране джидадцы были тенями тех, кем были в Другой Стране.

реформация

1. Нам нужны новые имена[102]

Примерно в то же время Джидада проснулась в один обычный четверг и обнаружила, что знаменитая Главная улица переименована в честь Спасителя. Именно так. Оказывается, пока дети народа занимались в Другой Стране тем, на что не осмеливались в Стране-Стране, толукути Спаситель Народа занимался тем, что можно сделать только в Стране-Стране, а не в Другой Стране. Зрелище разнообразных машин, которые в четверг выстраивались на улице с его именем, так угодило Его Превосходительству, что он даже переименовал в честь себя еще одну улицу. А потом сам себя удивил, переименовав в честь себя еще одну улицу. А потом однажды, сидя на толчке, вдруг надумал взять и переименовать в честь себя еще одну улицу. А вскоре после этого рискнул переименовать в честь себя еще одну улицу. А потом уж не стал сдерживаться, толукути переименовал в честь себя еще одну улицу. И еще, и еще, и еще, и еще, и еще, и еще, и еще, и еще, и вот он оглянуться не успел, а почти все улицы, все дороги, все авеню Джидады назывались Туви, да, толукути только Туви, Туви, Туви везде и Туви всюду. А переименовав улицы, Спаситель решил, что логично переименовать и города, где эти улицы находятся, – если подумать, ими стоило заняться даже раньше улиц. Сперва столицу Джидады формально назвали Туви-Сити[103], а вскоре после этого Спаситель переименовал в честь себя и другие города – да, толукути Джидада стала страной разных Туви-Сити. И слыша, как произносятся эти названия, он бесконечно радовался и чувствовал, что воистину стал синонимом Джидады. В то время можно было слышать что-то вроде: «Моя семья разделена между Туви, Туви и Туви, а сам я живу в Туви, на Туви, рядом с Туви, но родился и вырос в Туви, поэтому в глубине души я все-таки выходец из Туви».

2. Назначатель

Примерно в то же время Спаситель принялся переназначать всех чиновников, так что на официальных должностях Джидады теперь находились не просто животные, посаженные Туви, но родственники Спасителя, близкие друзья и союзники, и что важнее – его соплеменники, предпочтительно из его клана, то есть все до единого связанные с Туви кровью. А закончив с основными назначениями, Спаситель однажды солнечным утром, одеваясь перед зеркалом, услышал в своей великой голове вопрос – да, толукути вопрос в великой голове звучал так: сын Звипачеры Шаши, самый любимый и успешный сын Буреси Шаши, разве повредит расширить программу и назначать своих и на мелкие должности, что позволит жестко взять всю страну в копыта, как и подобает?

Толукути Спаситель назначал даже кассиров в продуктовых. Назначал сборщиков мусора. Назначал гробовщиков. Назначал стриптизерш. Назначал школьных директоров. Назначал теле– и радиоведущих. Назначал сторожей. Назначал пасторов, священников, сантехников, пилотов, клерков, а также продавцов, профессоров и префектов. Назначал уборщиков. Назначал патологоанатомов. Назначал лифтеров. Назначал врачей. Назначал певцов в группах. Назначал товароведов в супермаркетах. Назначал дворников. Назначал вышибал в ночных клубах. Назначал бухгалтеров. Назначал баронов черного рынка и обменников. Назначал дежурных по классу. Назначал поваров и посудомойщиков в ресторанах. Назначал сутенеров в кварталах красных фонарей. Назначал риелторов. Назначал сборщиков показаний счетчиков. Назначал строителей. Назначал водителей автобусов. Назначал главарей банд. Назначал сборщиков мусора.

И, как в случае с крупными назначениями, все они тоже были родными Спасителя, близкими друзьями и союзниками, а что важнее – из его клана. А раз назначал только он один, знающие говорили, что даже во сне, даже в кошмаре, даже посреди важного дела Спаситель мог посмотреть на карту страны, выбрать случайное место в случайном городе случайной провинции и точно сказать вплоть до имени, вплоть до личной информации вроде домашнего адреса, размера обуви, веса и любимой телепередачи, кто ведает тем или этим, в том числе его конкретные должностные обязанности.

На этом Спаситель не остановился; когда успевал, он старался сам участвовать в машинерии своей обширной и разнообразной сети назначенцев – не только чтобы животные никогда не забывали, кому обязаны, но и чтобы шестеренки страны работали без сбоев. Толукути Туви входил без предупреждения на собрания учителей и проводил их, а потом проставлял оценки по контрольным и экзаменам и заодно не упускал возможности поставить пятерки и пятерки с плюсом ученикам, по чьим фамилиям видел, что они из его клана. Появлялся на стройках и надзирал за смешиванием цемента. Приходил в деревни и давал ценные указания, как правильно варить овощи и потом раскладывать на просушку на крыше, о нужной глубине туалетов Блэра[104] и о расположении компостных куч, а также мышеловок в полях. В театрах он проводил прослушивания и поправлял акценты и произношение актеров. Заезжал в бухгалтерские фирмы и очищал экраны компьютеров, клал бумагу в лотки принтеров и изучал финансовую отчетность со стетоскопом. Иногда его видели в больницах, где он проверял остроту шприцов и лизал лекарства, чтобы оценить их действенность, а также считал таблетки на лотках у пациентов и расшифровывал почерк врачей. На заводах собирал детали, закрывал коробки и клеил этикетки. На дорогах иногда водил скорые и грузовики или даже направлял движение и считал колдобины, измеряя рулеткой периметр каждой. Его видели за изучением метеорологических карт, монтажом проводки, выдачей чеков в дорожных будках, наблюдением, как сохнет краска на правительственных зданиях, а также оценкой персиков, апельсинов, помидоров и маиса на фермах. Да, толукути Спаситель вдобавок к спасению народа не только им правил, но и по-настоящему ему служил.

3. И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь[105]

Толукути обновить титулы Спасителя предложил замминистра коррупции, достопочтенный доктор Божественный Джена: «Хорошо, что ни одно животное в этой Джидаде не усомнится, кто правит страной, Ваше Превосходительство, сэр, как и надлежит тому быть. Но, по моему скромному мнению, это положение следует сообразно укрепить официальными титулами, чтобы напомнить народу, кто тут главный». И так Туви Радость Шаша, сын Звипачеры Шаши и самый любимый и успешный сын Буреси Шаши, уже носивший титулы Спасителя Народа, Правителя Нации и Ветерана Освободительной войны, стал официально известен как Величайший Лидер Джидады, Враг Коррупции, Открыватель Бизнеса, Устроитель Нового Устроения, Исправитель Экономики, Блюститель Порядка, Изобретатель Шарфа Народа, Самый Успешный Ветеран Освободительной войны, Главный Магнат Джидады, Гений Джидады, Презревший все Попытки Покушения, Победитель Свободных, Честных и Достоверных Выборов, Старший Назначатель, Уважаемый Мировой Лидер.

4. Его глаза везде и всюду

Когда знающие говорили в то время, что Спаситель Народа всюду, они имели в виду, что Спаситель Народа всюду. Толукути Туви вдруг украсил собой билборды по всей Джидаде. Был на банкнотах и монетах. На ярлыках одежды. На почтовых марках. На пачках сигарет. На правительственных зданиях. На пачках хлопьев. На плакатах, привязанных к деревьям, и на плакатах, наклеенных на камни. На пачках контрацептивов. На мешках кукурузной муки. На правительственных машинах. На банках нюхательного табака, и на банках детского питания, и на банках с тунцом, и на банках отбеливающих кремов, и на банках краски. На упаковках презервативов. На обложках школьных учебников и на обложках сборников упражнений. На флаконах с лекарствами. На мешках удобрений. На экзаменационных билетах всех уровней образования вне зависимости от темы. На дверях общественных туалетов. На боках автобусов. На пачках чайных листьев. На входах в церкви, бордели, больницы, бары, рестораны и футбольные стадионы. На упаковках игрушек. На упаковках туалетной бумаги. На регистрационных номерах. На пачках риса. А потом он очутился на флаге Джидады, прямо на нем, посреди красной звезды внутри белого треугольника, где раньше находилась каменная птица. Он был на значках формы начальной школы. На значках формы средней школы. На банках молочной смеси. На бутылках «Мазоэ». На упаковках пестицидов. На пачках тампонов. Да, лицо Спасителя Народа было на всем, и его пристальные глаза наблюдали за детьми народа изо всех возможных мест, со всех возможных направлений, отовсюду в Стране-Стране, да, толукути Спаситель наблюдал за Джидадой точно так же, как Бог присматривает за всей своей вселенной.

толукути сопротивление

Пока Спаситель увлекался своей причудливой программой, нареченной им с Центром Власти «реформацией», жизнь в Джидаде становилась только мрачнее и мрачнее. Вновь страна попала в международные заголовки из-за гиперинфляции, из-за катастрофического дефицита продовольствия и топлива. Закрывались предприятия, в прежние легионы безработных вливались новые толпы. Вода, электричество и здравоохранение стали роскошью. Голод пришел с удобными подушками, осел в домах и отказывался уходить. Горе, разочарование и отчаяние пришли со смартфонами и делали всюду селфи.

Когда знающие говорили, что ребенок, который не плачет, так и умирает на спине матери, толукути они имели в виду, что ребенок, который не плачет, так и умирает на спине матери. Дети народа решили дать отпор дикому, бесчувственному режиму, который мог появиться на свет лишь из задницы самого дьявола. Уже зная махинации деспотичного Центра Власти, они действовали обдуманно. Времена требовали новой тактики, нового языка, чтобы не только выражать народный гнев, но и вынудить Центр Власти и Избранных прислушаться и ощутить этот гнев там, где больно, толукути в самом средоточии их чувств. Ведь даже палки и камни знали, что самое средоточие их чувств – не сердце, печень или кишки, как у животных с хотя бы с отдаленным подобием совести, а набитые карманы; в Стране-Стране дети народа бойкотировали бизнес Центра Власти. На этом новом языке они громко сказали, что отказываются, говорят «нет», больше не будут помогать набивать карманы бесстыжих грабителей и обжор, чье процветание есть народная бедность, чей успех – народное страдание.

А пока в Стране-Стране длился бойкот, толукути в Другой Стране шла не знающая примеров кампания по разоблачению коррупции. Трендились данные журналистов и озабоченных граждан, доказывая то, что большинство джидадцев знало и так: Центр Власти, Избранные и их семьи действительно обирают страну на умопомрачительные суммы. Расшаривались фотографии, на которых они небрежно вывозили из страны драгоценные минералы. Отчаявшиеся дети народа наблюдали в «Инстаграме», «Твиттере» и «Фейсбуке», как грабители похваляются богатой жизнью. Из Джидады выкачивались огромные суммы и прятались в офшорах. Появились данные, изобличавшие Центр Власти и Избранных в том, что они перенаправляют и растрачивают ошеломительные суммы, предназначенные для социальных программ и других важных служб Джидады. Всплыли аудиозаписи того, как они придумывали, как бы еще умножить нечестно заработанное богатство.

толукути гнев

Гнев детей народа в Другой Стране никого не удивил; в конце концов, удар топора чувствует дерево. Они ревели и рокотали электронной бурей, не знавшей конца. Благодаря их огромному числу внутри и вне страны трендились #хештеги, призывавшие к отставке Туви и Центра Власти. И этот гнев – толукути никто не знал, когда именно он перехлестнулся и распространился из Другой Страны в Стране-Стране. И никто не знал, как именно в Стране-Стране этот гнев заражал все на своем пути, словно вирус. Он проявлялся в бунтарских колыбельных, которые пели матери, качая голодающих деток и зная в глубине души, как обильна земля Джидады; в глазах молодежи, мечтавшей о том будущем, где можно вырасти и стать тем, кем мечтаешь или дерзаешь, без того, чтобы переходить границу и воплощать мечты на порой жесткой почве чужих краев; в хоре учителей, стоящих в обветшавших классах по всей стране и читавших внимательным ученикам отрывки из ключевых текстов об освобождении; в пылающих глазах джидадцев, чьи шрамы знали все, что можно, о варварстве и жестокости Защитников; в гранитных лицах из бесконечных очередей Джидады; в играх малышей, которые не могли заснуть от кошмаров о том, как Крокодил пожирает их будущее; в глазах так называемого рожденного свободным поколения, растившего новое поколение детей, которые никогда не видели настоящей свободы; в беспокойных позах подростков, не понимавших, как и почему их родители допускают, чтобы их так долго угнетала катастрофа под названием Центр Власти; в стиснутых зубах безработных масс Джидады, познавших все унижения под солнцем, – да, толукути этот гнев начал проявляться в текстах исполнителей, поющих в джидадских тауншипах; в микрофонах спокен-ворд-поэтов, бросающих гремучие рифмы в прокуренных барах по всей стране; в рядах актеров, воплощавших угнетение и возможное освобождение на сценах по всей стране; в злых шутках комиков, заставляющих публику одновременно и плакать, и смеяться сквозь сжатые зубы, потому что сатира на их страдания разом и уморительна, и опустошительна; в словах писателей, согнувшихся над пустыми страницами, чтобы излить боль, и злость, и мечты, и надежды нации, а также сказать власти правду; в молитвах христиан, просивших у Бога силы, потому что наконец прозрели – то есть увидели, что они сами и есть тот Сын Божий, кого они все так ждали, – да, толукути гнев пришел из Другой Страны и заражал многих в Стране-Стране.

спаситель и «твиттер»

– Йей, Сири, Сири, открой-ка ту штуку, – сказал Туви. Он говорил отрывисто, нетипично для его общения с Сири, потому что еще оправлялся от гнева на новые выходки воинственных детей народа. Он уже понял: они не только забыли свое место, но и хотят подкосить его авторитет, очернить на каждом шагу и унизить перед всем белым светом.

– Доброе утро, Туви Радость Шаша, сын Звичаперы Шаши и самый любимый и успешный сын Буреси Шаши, Спаситель Народа, Правитель Народа, Ветеран Освободительной войны, Величайший Лидер Джидады, Враг Коррупции, Открыватель Бизнеса, Устроитель Нового Устроения, Исправитель Экономики, Блюститель Порядка, Изобретатель Шарфа Народа, Самый Успешный Ветеран Освободительной войны, Главный Магнат Джидады, Гений Джидады, Презревший все Попытки Покушения, Победитель Свободных, Честных и Достоверных Выборов, Старший Назначатель, Уважаемый Мировой Лидер. Какую штуку открыть для тебя сегодня?

Спаситель слегка успокоился, услышав свое имя и титулы, произнесенные экзотичным голосом Сири. Вернулся к своему столу и сел.

– Ну знаешь, ту штуку, где про меня говорят короткими предложениями? Я хочу найти источник этой анархии, – сказал Спаситель, барабаня по столу копытом.

Толукути Сири, будучи Сири, открыла «Твиттер» Спасителя даже раньше, чем он договорил. Конь выпрямился. Его фотографию обновили – на этой он почти себя не узнавал, так молодо и красиво выглядел. На заднем плане развевался флаг Джидады – толукути новый, с его мордой в красной звезде в белом треугольнике. Прямо под строчкой, где говорилось: «Регистрация: декабрь 2011» говорилось «742,6 тысячи читателей». Каждый раз, когда Сири открывала ему «Твиттер», он проверял, сколько их. И каждый раз не понимал.

– Сири, Сири. Напомни еще раз, сколько граждан в Джидаде?

– В 2017 году население Джидады составляло 16 529 904 человека.

– И сколько у меня читателей в этой штуке?

– Сейчас у вас 742,6 тысячи читателей, примерно на 257 400 меньше, чем три месяца назад, когда у вас был миллион читателей.

Конь, задумавшись, отвернулся к окну. Во время войны, когда он сражался за освобождение Джидады, для таких животных существовали названия: диссиденты, дезертиры, предатели. И наказанием им были пытки или даже смерть. Как он и поступит с жалкими зверями, дезертировавшими с его «Твиттера». Толукути то, что в стране с населением в почти семнадцать миллионов его читают только жалкие 742,6 тысячи, было как соль на рану. А где остальные 16 257 400? Чем они там заняты, кого читают, если не своего вождя?

– Будь «Твиттер» Страной-Страной, вы бы увидели, вы бы меня узнали! – кипел он и потрясал копытом в экран. Именно так, будь «Твиттер» Страной-Страной, его бы круглосуточно патрулировали Защитники, а с джидадцами, кто его не читает, поступали бы соответствующе.

– Скажи, что говорят обо мне сегодня, Сири, что говорят? – попросил Спаситель. Ему не нравилось смиренно полагаться на Сири в чтении «Твиттера», но все же лучше она, чем министры, которые иногда читали только то, что, как они думали, он хочет услышать, и которые, как он узнал, склонны лгать, читать одно и пропускать другое; с Сири можно было рассчитывать, что она расскажет все как есть.

– Туви, ты! Как ты смеешь лепить свое отвратительное имя на каждую улицу, свою морду – повсюду, но при этом не давать нам работу! #ПартияВластиДолжнаУйти! – читала Сири.

– Джидада Открыта для Бизнеса = Джидада Открыта для Коррупции! #ПартияВластиДолжнаУйти! – читала Сири.

– Освободи всех политзаключенных немедленно, господин президент! #ПартияВластиДолжнаУйти!

– Кодва, Туви, сибили[106], ты хоть понимаешь, что значит «лидер»? Или хотя бы то, что Центр Власти – не твой туалет? #ПартияВластиДолжнаУйти!

– Товарищ президент, что будете делать с 98% уровнем безработицы? #ПартияВластиДолжнаУйти! – читала Сири.

– Туви Радость Шаша, ты можешь хотя бы сказать, когда вы со своими жадными прихлебателями нажретесь, чтобы мы как-то планировали свою жизнь дальше? Как бы, доколе? #ПартияВластиДолжнаУйти!

– Если бы мы только знали, на что подписываемся, мы бы оставили Старого Коня, он и то был меньшим злом! #ПартияВластиДолжнаУйти!

– Мы честно не понимаем, какого черта ты делаешь в Центре Власти, Туви, пожалуйста, сделай всем одолжение и УЙДИ В ОТСТАВКУ! #ПартияВластиДолжнаУйти!

– Отставка, отставка, ОТСТАВКА! #ПартияВластиДолжнаУйти!

– Ладно, ладно, все, Сири, хватит! – Ярость исказила морду Спасителя до неузнаваемости.

– Я могу помочь чем-нибудь еще?

– Нет, на этом все, Сири. Остальное на мне, предоставь все мне. Я покажу этим воинственным детям народа, кто я такой на самом деле, они меня еще не знают!

начальник не напрасно носит меч

Когда знающие говорили, что Спаситель действительно показал народу, кто правит Джидадой с «–да» и еще одним «–да», они имели в виду, что Спаситель действительно показал народу, кто правит Джидадой с «–да» и еще одним «–да». Толукути сажали журналистов, сажали активистов, сажали членов Оппозиции. Сажали несогласных, сажали критиков, сажали знавших свои права граждан. Сажали юристов, сражавшихся с тиранией режима; сажали комиков, насмехавшихся над Спасителем и Центром; сажали творческих людей, клеймивших в своих произведениях режим. Толукути сажали учителей и госслужащих, требовавших минимальной зарплаты; сажали студентов, требовавших доступного образования, а также медсестер и врачей, просивших оборудование и лекарства для спасения жизней. Сажали граждан, жаловавшихся в очередях, а также всех, кто выражал недовольство режимом. Толукути ужасные тюрьмы Джидады переполнились избитыми, запытанными и измученными телами детей народа, потому что, как выразился Туви в завирусившейся речи, чтобы напомнить народу, кто тут главный и насколько: «Нас должны почитать; мы – Джидада; мы – конституция; мы – Центр Власти; мы – Защитники; мы – закон; мы – суды; мы – избиратели; мы – избирательная комиссия, и мы – большинство; мы – бизнес; мы – СМИ; мы – дороги; мы – ямы на этих дорогах; мы – мосты; мы – электростанции; мы – тюрьмы; мы – канализация, мы – кислород, мы – огонь, мы – ветер, мы – вода, мы – земля, мы любая хрень, которую только можно придумать, толукути ВСЕ!» – визжал Спаситель потусторонним голосом, и дети жались к матерям.

Но Туви еще не закончил. Толукути он назначил себя пожизненным президентом Джидады, гарантировав, что и правда будет править, править и еще раз править[107]. Толукути он издал указ, отменявший основные права человека. И другой, объявив вне закона антигосударственную деятельность в интернете. И еще один, запретив газеты, радио и телеканалы, признанные вредными для государственных интересов. Затем указом приостановил деятельность жалкой Оппозиции, а также организаций и институтов правозащитников, признанных «Темными Силами». Запретил, как он выразился, «странные оппозиционные тенденции», толукути имея в виду активизм, демонстрации, протесты и все и вся политические действия, враждебные Центру и Партии Власти, как в Стране-Стране, так и в Другой Стране. Указом велел Защитникам вселить страх в самое нутро врагов режима. Толукути перетасовал высшие правительственные посты и назначил на них самых лютых Защитников.

больше не мягкий, как шерсть

Между тем по Джидаде разбежались, как пожар, угрюмые вести о жестоких проделках Крокодила. Ходили истории о том, как он вламывается в дома, обчищает буфеты и чуланы, всасывая в себя всю еду до крошки. Истории о том, как Крокодил врывается на поля и губит урожаи. Истории о том, как Крокодил воздевает лапы к небу и срывает электрические провода. Истории о том, как Крокодил подслушивает разговоры и кусает любого, кто высказывается против Центра Власти. Истории о том, как Крокодил раскапывает дороги и вызывает ужасные аварии. Истории о том, как Крокодил разжигает пожары. Истории о том, как Крокодил нападает на любого с символикой Оппозиции. Истории о том, как Крокодил требует у джидадцев деньги, а если ему отказать, закидывает их в пасть и поедает. Истории о том, как Крокодил отрывает новорожденных от материнской груди, потому что, по его словам, нежная плоть – самая вкусная закуска. Даже палкам и камням стало ясно, что животное, называвшее себя ненастоящим крокодилом, вегетарианцем, дружелюбным и даже мягким, как шерсть, любителем Джидады, на самом деле страшный злодей, да, отъявленное жестокое чудовище, и при его невообразимом терроре никогда не будет мира.

Красные бабочки джидады

открытая дорога

Она начинает успокаиваться, выехав на шоссе А6 – долгий участок, по которому, обещал Золотой Масеко, прибудет в Булавайо не больше чем через полтора часа. «Заблудиться невозможно – просто оставайся на А6 до первого же съезда. Самое сложное – дальше добраться до твоей деревни, но пользуйся богоданным GPS и обязательно возвращайся, нгоба я буду ждать с затаенным дыханием. В смысле, свою машину. С затаенным дыханием», – слышит она звучный голос Золотого Масеко. Улыбается, вспоминая его удивительные рога, его красивую морду, как он пожевывает нижнюю губу, когда задумывается, как смотрит на нее темными озерами глаз, в которых так и хочется утонуть, как к нему упрямо липнет малейший запах краски, потому что он практически живет в своей студии неподалеку от дома ее матери. Золотой Масеко. Само его появление в ее жизни и то нечто без названия, что происходит между ними, – одновременно неожиданно, будоражаще и страшно.

Пока что дорога чиста, как он и обещал, – толукути без ухабов, захвативших тауншипы и большинство городских дорог, отчего животному приходится водить, как пьяному, чтобы не влететь в мелкие ямы. И конечно, в воскресное утро движения практически нет; временами она чувствует себя одной на дороге и немного жалеет, что Золотой Масеко не едет с ней. Да, Золотой Масеко, которому ты, очевидно, нравишься, Судьба, даже больше чем нравишься, и тот, насчет кого рано или поздно придется принять решение, – нет? Ведь сколько можно заставлять животное ждать – а, кроме того, зачем вообще заставлять ждать, когда жизнь так коротка, а надо еще столько жить и любить?

Она встряхивает головой. И правда, она не может сказать, будто он ей не нравится, она даже удивлена, насколько он ей нравится – и больше чем нравится, если быть до конца с собой откровенной. За такое короткое время с тех пор, как он пришел починить кухонные шкафчики ее матери, он влез ей в сердце и голову с до сих пор поразительной для нее легкостью. В тот день он обнаружил, что Симисо забыла об их встрече и ушла к Матери Божьей и товарищу Безпромаха Нзинге. Золотой Масеко остался делать ремонт, а заодно беседовал с Судьбой так, словно они уже встречались, словно они продолжают какой-то давний разговор. И в тот день Судьба впервые рассмеялась с тех пор, как Симисо рассказала ей о 18 апреля 1983 года. И он еще не раз ее рассмешит и, сам того не зная, спасет от бездонной скорби. Вспоминая, она улыбается – и улыбается вновь.

Вокруг нее – красота, красота, красота: земля расстилается с пышной зеленью, грубыми скалами и, время от времени, драматичными грядами холмов, воспаряющими к бескрайнему небу. Куда она ни смотрит, чуть не падает в обморок от несравнимого совершенства, которое не передать словами. А вместе с совершенством приходит безмятежность, и кажется, будто в этот самый миг она единственное животное на планете. Это сокрушительное великолепие, и Судьба даже дает себе слово почаще выбираться из Лозикейи и открываться этому очарованию. Если бы можно было здесь остаться, она бы никогда не тормозила – так бы и каталась, думает Судьба в нежных пучинах почти гипнотизирующей скорости, не замечая ничего, кроме красоты, тянущейся, сколько видит глаз, – да, толукути копыто на педали газа становится тяжелее, словно от этого зависит великолепие вокруг. Какой восторг – впервые она чувствует, будто летит, впервые забывает болезненное настоящее и оставляет позади уродливое прошлое. Да, а если не будешь осторожней, Судьба, то и жизнь оставишь позади: скорость, если ты не знала, убивает, так что притормози и уж доберись до цели живой.

вес имен

Табличка «Булавайо, 10 км» застает врасплох – она и не заметила, что уже так долго едет. Да, ты едешь долго, Судьба, да и расстояние небольшое, а ты чуть ли не летела. И хорошо, что теперь замедлилась, а то бы пропустила поворот. Булавайо-Булавайо-Булавайо. Она произносит название вслух, задерживает во рту, думая, и не впервые: какое же мрачное, мрачное название. Оно означает «там, где убивают», «где есть убийство». Да, толукути зловеще, и Судьба бесконечно думает о пророчествах названий, о жутком совпадении, что события 18 апреля 1983 года и следующие мрачные годы оправдали это название. И уже скоро, думает Судьба, замедляясь, она будет стоять на земле Булавайо. Что-то вроде дома, да, но в то же время развалины. Место бойни. Резни. Разрушения и отчаяния. Крови и слез. Вторжения. Истребления семей и династий.

Но стоило ли, Судьба? Ехать в Булавайо, причем одной? Уверена, что тебе хватит сил? Справишься? Она узнает, и уже скоро, узнает наверняка, стоило ли, хватит ли сил. Если, думает она, глянув в зеркало заднего вида, если ее не убила скорбь прошлых месяцев – а временами она и правда думала, что умрет, – тогда уже ничто не убьет.

сложные вопросы, сложные чувства

В дни после того, как Симисо рассказала о Гукурахунди, она делала все, чтобы держать себя в копытах, чтобы ее переживания не потревожили мать. Потребовались ошеломительные усилия – толукути Судьба не знала, что делать с внезапным открытием целой семьи, о существовании которой она никогда не подозревала, и одновременно с невыразимым ужасом от жестокой участи родных. Радоваться ли, что, вопреки ее многолетней уверенности, у нее действительно была семья, причем большая? Но как же радоваться тем, кого она не помнит, и при этом зная, что их нужно оплакивать? А уж если говорить о том, что с ними сделали, – как жить с такой страшной раной, что ей делать с болью, гневом, зная, что погубившие ее семью не просто ушли безнаказанными, а до сих пор находятся в Центре Власти, так и не ответили перед законом и, судя по всему, уже не ответят, а значит, умрут своей смертью и покинут этот мир неосужденными, а значит, жизни убитых, замученных, невинных ничего не значат? И как это изменит ее отношения с Джидадой – с этой страной, и так уже ее ранившей множеством невообразимых способов? С чего тут начать и как?

В центре боли, скорби и непонимания – сложные чувства к Симисо. Да, боль, утрата и скорбь самой матери более чем неизмеримы, Судьба знает – ей никогда не понять, что Симисо пережила, вынесла и выдержала, что ей еще предстоит пережить, – ведь как возможно одержать верх над таким прошлым? И да, услышав о 18 апреля 1983 года, Судьба впервые и во всей полноте поняла, кто такая Симисо на самом деле, оценила то в ней, чего до тех пор толком не понимала. Но в то же время не могла удержаться от боли и злости из-за того, что Симисо скрывала правду столько лет, толукути заставила верить, что она единственная дочь единственной дочери, без семьи. Только чтобы однажды без предупреждения, без всякой подготовки взять и вывалить это ужасное откровение, оставив Судьбу переосмысливать саму себя. И словно этого мало, дальше объявила тему закрытой, отказалась отвечать на любые вопросы, чтобы помочь Судьбе справиться с весом перевернувших мир новостей.

– Я рассказала тебе все, что могла, Судьба, и на это мне понадобились все эти годы. Больше мне сказать нечего, – ответила Симисо.

Судьба нашла мать в гостиной, за глажкой. Сев у двери, она после пары безобидных вопросов походя попросила рассказать, какой была сестра матери Тандиве, да, толукути спросила в надежде, что разговор сам собой поможет больше узнать о семье, о которой у нее были просто-таки книги и книги вопросов.

– Но я не понимаю, мама. Это же простой и прямой вопрос, ведь до Гукурахунди ты прожила с сестрой почти пятнадцать лет. Уверена, ты можешь рассказать и хорошее, и даже замечательное о ней и обо всех братьях и сестрах, чтобы я хотя бы имела представление о семье, – сказала Судьба.

В неловкой паузе Симисо оцепенела, словно Судьба окатила ее ведром ледяной воды.

– Ты только что сказала «это простой вопрос», вена Судьба?

– Прости, мама. Я не в том смысле. Я только…

– Ты посмела открыть рот и заявить, что моя сестра или любой другой мой родной – «простой вопрос»! Даже не смей, поняла?! – рявкнула Симисо, дрожа от гнева и указывая утюгом на Судьбу.

– Мама, прости, я жалею, что спросила, – сказала она, ошеломленная гневом матери.

– Ты не жалеешь! Не можешь жалеть! Даже не понимаешь, что значит жалеть! Потому что понятия не имеешь, никогда не поймешь, что творится здесь! И здесь. И здесь! – говорила Симисо, показывая раскаленным утюгом на свой живот, потом на сердце, потом на голову, толукути поднося его так близко, что еще пара сантиметров – и обожжет шкуру. И Судьба уже вскочила, растерявшись, испугавшись, сердце обливалось кровью из-за того, что она ненароком причинила Симисо столько боли.

И потом, когда обе поплакали – сперва по отдельности, потом вместе, – Судьба извинилась и обещала больше никогда не поднимать эту тему. Да, ведь, хорошенько обдумав реакцию матери, Судьба, ты вспомнила то, что забыла из-за гнева: толукути что не только уехала из Джидады на целых десять лет, но и что уехала из Джидады на целых десять лет, не попрощавшись с Симисо, не объяснившись, и за эти десять лет не писала, не звонила, ничего. Толукути от того, что так и не смогла объяснить словами, как ни старалась.

животные умирают, толукути имена остаются

Она тормозит у первой же стоянки на обочине, где в тени огромной акации сидят несколько торговцев. Достает из кошелька пару банкнот, чтобы, перед тем как спросить дорогу, что-нибудь купить. Хотя это и глупо, Судьба, – ты бы сама взяла деньги за то, чтобы показать дорогу? Она пожимает плечами, кладет деньги в передний карман джинсовой куртки. Просто это добрый поступок, говорит она себе, тем более в нынешней экономике.

Все торговцы встречают ее с ожидающим, обнадеженным выражением, и она чувствует укол совести оттого, что не сможет осчастливить всех. Выбирает она старую паву, возможно из-за возраста, к тому же она здесь с очаровательным птенцом, возящимся с игрушками, – скорее всего, приглядывает за внуком. Судьба вдруг ловит себя на том, что набирает самые разные фрукты – по банке умтшванкелы, амаджандже, умкоколо, укауку, умвийо, умбубулу, умни и еще два плода баобаба, потому что помнит, как Золотой Масеко рассказывал, что это его любимое лакомство. Все это дикие плоды, в городе их так просто не найдешь, разве только на рынке, и поэтому Судьба, не пробовавшая их уже десять лет, по-детски рада покупке.

Пава упаковывает фрукты, заметно повеселев, явно довольная продажей. А внук, почувствовав радость бабушки и словно понимая, что это значит, заводит песенку, которую любят детишки всей Джидады, даже если не понимают слов: «Берегись, Джидада, идет Крокодил с большими злыми клинками! Будет он рвать, кусать, цап-цап-цапать?!»

– Цыц, демеде, глупый ребенок! Сколько раз тебе повторять, никому не хочется слушать эту гадость! – укоряет пава.

Малыш прячет головку за игрушечным грузовиком, изображая стеснительность.

– Удачи с этим, бабушка. Судя по всему, это детский хор современности, а взрослые танцуют под него в клубах, кунзима[108], – говорит Судьба.

– Хайибо! Будто лучше песен нет! И помоги нам Боже, чтобы Крокодил не убил нас всех, – говорит старушка с новым пылом в голосе.

– Бабушка, а вы не подскажете дорогу? – спрашивает Судьба, не желая еще больше раззадоривать собеседницу.

– Куда ты едешь, дитя?

– В Булавайо. В деревню. Кажется, я уже рядом, но не знаю точно, где она.

Пава, сложившая фрукты в пакеты по отдельности, теперь собирает их в большую целлофановую сумку и вручает Судьбе. При этом она молчит, словно не расслышала вопрос. И Судьба, удивляясь, чем могла обидеть ее, возится с сумкой, чтобы заполнить неловкое молчание.

– И что именно тебе надо в этом Булавайо, дитя? – наконец спрашивает пава.

– Оттуда моя семья. В смысле, была оттуда. Но сама я там никогда не была, просто хочу посмотреть.

– Булавайо теперь деревня-призрак. Там никто не живет.

– А, ясно, – говорит Судьба.

Об этом Симисо не говорила, эта возможность в голову Судьбе не приходила. Она чувствует, что ее оглядывают, изучают. Словно она странный образчик в лаборатории.

– Я бы все равно съездила, раз уж я здесь, просто посмотреть, – говорит Судьба.

– Это дитя хочет в Булавайо, кто-нибудь, объясните ей, как проехать, – говорит пава, не обращаясь ни к кому конкретному.

И, унеся фрукты в машину, вернувшись с телефоном и внимательно записав путь, Судьба прощается.

– Перед тем как уехать, скажи нам, кто ты, дитя, – просит пава.

– Меня зовут Судьба.

– Кто и чья? – спрашивает пава.

– Судьба Лозикейи Кумало, дочь Симисо Кумало, дочери Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало и Номвело Марии Кумало из Булавайо. В смысле, они были из Булавайо.

– Дитя, что ты такое говоришь? – восклицает пава горячо, требовательно, смеряя Судьбу взглядом с головы до пят, словно впервые ее видит. И та, не понимая, как отвечать на этот вопрос, не понимая внезапной перемены в старушке, переминается с ноги на ногу и неловко улыбается.

– Говоришь, ты внучка Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало, ты? Фермера? Самого бизнес-самца из Булавайо? Нашего Губернатора? – Пава вскакивает, отряхивая юбки.

– Да, он мой… он был моим дедушкой. Но я его не помню, я была совсем маленькой, когда… когда случилось то, что случилось, – отвечает Судьба. Ее удивляет, как трудно произнести вслух «Гукурахунди», что она не может выговорить название, которое привело ее искать мертвых.

– А, а, а, а, а! Йей! Поди-ка сюда, дитя, поди! – Теперь пава кружит вокруг Судьбы, трогает, ощупывает, поглаживает.

– И кто это у нас, Мать Эллис? – Подходит старая корова в черном платье.

Окружают пару и остальные торговцы, все заметно моложе коровы и павы.

– Это, Симангеле, внучка самого Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало, – говорит пава корове.

– А, а, а, а, а, йей! Что ты мне говоришь, Мать Эллис? Нашего Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало?! – переспрашивает корова, прищурившись. В ее голосе явно слышится изумление.

– Нашего Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало, – подтверждает пава.

– Сына Нкабайезве Мбико Кумало и Занезулу Хлатшвайо Кумало?!

– Сына Нкабайезве Мбико Кумало и Занезулу Хлатшвайо Кумало.

– Мужа Номвело Марии Кумало и отца Нкосиябо, Зензеле, Нджубе, Симисо и Нканйисо Кумало?!

– Мужа Номвело Марии Кумало и отца Нкосиябо, Зензеле, Нджубе, Симисо и Нканйисо Кумало.

– А, а, а, а, а! Фути йей! Чудо-чудо-чудо! Это же чудо! – говорит старая корова, с трудом из-за больных суставов вставая на задние ноги и хлопая копытами.

– Мертвые не мертвы, слава предкам! – говорит кот, очевидно слишком молодой, чтобы знать все эти имена, но все равно тронутый придорожным чудом.

– Мертвые не мертвы! – вторят остальные хором.

– Присядь, дитя, присядь, садись, пожалуйста, садись и дай тебя рассмотреть! А, а, а, а, а! Йей! Во-первых, вот твои деньги – мы ни за что не посмеем брать с кровинушки Генри Вулиндлелы Кумало на этой земле Булавайо после всего, что он для нас сделал. Нет-нет-нет – бери-бери, мы настаиваем, пожалуйста, вот деньги, нечасто случается возблагодарить мертвых! Чудо! – тараторит пава.

дар дороги

И разве это не поразительно, Судьба? Что столько лет спустя – если точно, то почти сорок – после убийства твоей семьи есть животные, которые еще произносят их имена? Воспевают их, как живых? Да, поразительно, думает она. А какова вероятность, нет, какова вероятность? Ну правда? – повторяет она про себя, пока в глазах затаили дыхание слезы. Она очень глубоко вздыхает, и, не впервые с тех пор, как уехала со стоянки, вспоминает, что при прощании старики обнимали ее с той же силой, с какой земля держит деревья за самые глубокие корни.

Все это кажется даром, и лучше времени для него не придумаешь – все в нем сюрреалистично и прекрасно, кроме того, что это не пережила Симисо. Судьба хотела позвать мать с собой, но передумала из-за воспоминания об их некрасивой ссоре, уже оставшейся в прошлом, но в то же время отчего-то свежей в памяти, – и в итоге вовсе не сказала Симисо о поездке, только что попросит у Золотого Масеко машину, чтобы навестить друзей за городом, и вернется ближе к вечеру. Быть может, думает она, надеется она, еще получится приехать сюда с матерью в другое время, в лучшее время, если такое время вообще будет.

семейный портрет

Она высматривает белый мост, разделяющий Мпило и Булавайо. Ей сказали, что скоро после въезда в Булавайо она увидит выгоревший остов автобуса, принадлежавшего ее дедушке и сожженного Защитниками в 1983 году вместе с запертыми внутри водителем и кондуктором, после того как у них отняли одежду и деньги. По автобусу она и поймет, что уже на месте. Судьба сжимает руль крепче, словно тот отваливается, и чувствует знакомый гнев – в последнее время он всегда рядом. Теперь гнев усилен тем, что, послушав больше двух часов, как старики по очереди рассказывают о ее семье, Судьба лучше понимает, кем эти люди были, – они уже не расплывчатые пятна.

Толукути она может их себе представить: бабушка Номвело Мария Кумало – в молодости красивая, как заря, настоящая мать, сохранившая семью, когда ее муж ушел на войну, вместе с другими селянами поставлявшая продовольствие и другие предметы первой необходимости борцам за свободу, хоть колониальное правительство и объявило это преступлением; бабушка, которая, хоть и была строгой христианкой и косо смотрела на местные религии, не отказывала никому в беде. Толукути дядя Нкосиябо – его, старшего, готовили идти по стопам отца, фермера и бизнес-самца, и иногда он водил отцовские автобусы и подвозил стариков бесплатно. И второй дядя, Зензеле, – одаренный ученик, прозванный Доктором за свой ум, заслуживший стипендию для обучения на Кубе. И третий дядя, Нджубе, – красавец, по которому сохли все молодые самки, преданный Богу, как и мать, и игравший в церкви на гитаре. И последний, самый молодой дядя после Симисо, Нканйисо, – еще учившийся в начальной школе и отличный футболист. И тетя после него, малышка Тандиве, – на кого, сказали Судьбе, она похожа как две капли воды, – которая в детстве до того любила голубой цвет, что ничего другого не носила и себя прозвала Голубой, которая хотела стать учительницей, когда вырастет, и тренировалась на отцовском франжипани, а также на камнях, цветах и травах деревни.

Разве не интересно, Судьба, как порой истории воскрешают мертвых, словно они вовсе не мертвы, а живы у нас на устах, так и ждут, когда их оживят языки? И в самом деле: толукути до той стоянки все, что она знала о сгинувших родственниках, кроме пары фактов о дедушке с бабушкой, – лишь имена. Но теперь, после этих историй, они ощущаются реальнее; она даже может их нарисовать в воображении, рассказывать о них. Вот только их, конечно же, нет, никогда не будет, как должны бы, как заслуживают, да, толукути нет дяди Нкосиябо, бизнес-самца и фермера, кем бы он стал, продолжателя отцовской традиции по развитию их края. Нет дяди Зензеле, врача, которым он мог бы стать. Не живут свои жизни дядя Нджубе, дядя Нканйисо и тетя Тандиве, ее бабушка и дедушка, как и тысячи и тысячи других убитых невинных. Это будит ее притаившийся гнев. Она поджимает челюсть, моргает от жарких слез. Она знает, что плакать нельзя: стоит начать – и она уже не найдет в себе сил доехать до деревни. Делает глубокий вдох, опускает окно. Врывается воздух Булавайо, благоухание почвы, наполняя Судьбу чем-то сильнее тоски.

булавайо, булавайо

Ей уже знакома полная тишина, но тишина Булавайо – чужая страна. Эта тишина ошеломляет такой невероятной тяжестью, будто Судьба проглотила гору. Толукути зная, что здесь только она и мертвые; толукути зная, что здесь только она и невинные мертвые; толукути зная, что здесь произошло, что здесь прошлое всегда будет настоящим, толукути никогда не минует. Пожалуй, поэтому она, глядя на мертвую деревню, начинает представлять привидений, духов, диких зверей, страшилки, которые видела в ужастиках, сверхъестественные явления, о которых слышала. Пока ее разум вызывает эти образы, где-то в сухой траве, или же в огромных деревьях мопане, наливающих воздух запахом скипидара, или, быть может, в неподвижных джунглях, проглотивших Булавайо, слышится такое громкое шуршание, что у нее внутри все переворачивается и подскакивает к груди.

Ноги вдруг ватные от страха, она отчаянно хватается за голову, в горле ком, так зажмурилась, что не видит, кто там шуршит и приближается к ней. И поскольку она не из тех, кто готов умереть в тишине, кричит во всю глотку:

– Май’бабу-у-у-у![109]

Толукути откуда-то из неподвижных джунглей отвечает эхо: «…бабу-у-у-у-у-у-у!!!» – неожиданный звук, от которого она каменеет еще больше, чем от шуршания, пугается пуще прежнего так, что уже вопит до умопомрачения:

– Май’бабу! Май’бабу! Май’бабу!

И эхо послушно отвечает:

– …бабу! …бабу! …бабу-у-у-у-у-у-у-у-у!!!

А, а, Судьба! Спокойствие, спокойствие, что ты делаешь? Ты же не для того приехала в такую даль, чтобы выдумывать невесть что и пугать саму себя до трясучки. Это просто шорох – помни, ты на этой земле не одна, разве не стоит дать им жить своей жизнью, как ты живешь своей? Она опасливо открывает сперва один глаз, потом другой, озирается, как вор. Делает глубокий вдох. И еще один. И еще. И еще, и еще, и еще. И понемногу выпрямляется, успокаивается. Чувствует, как встают на место внутренности. Потом улыбается, пристыженно качает головой. И снова качает головой, и смеется над собой. И эхо смеется над ней, смеется громче.

сердцем к сердцу с мертвыми

– Видели, бабушка, дедушка? Видели, дядя Нкосиябо, дядя Зензеле, дядя Нджубе, дядя Нканйисо, тетя Тандиве? Интересно, в кого это я такая, ведь в Симисо нет ни капли трусости! – говорит Судьба. И снова смеется над собой – и смеется эхо, – думая о Симисо, которая никогда не боится, никогда не паникует, никогда не ломается. И смеется еще, сильнее, и эхо смеется громче; и теперь, когда Судьба его не боится, представляет, что это над ней, с ней смеются мертвые, толукути мертвые, которые не мертвы.

– Моя любимая родня, я приветствую вас с любовью – тех из вас, чьи имена знаю, и тех, чьи имена не знаю, я приветствую всех вас с любовью. Меня зовут Судьба Лозикейи Кумало, дочь Симисо Кумало, дочери Бутолезве Генри Вулиндлелы Кумало и Номвело Марии Кумало из этого края, и я пришла воздать вам должное, – начинает она, удивляясь, как, оказывается, легко дается общаться с мертвыми. А стоит начать, толукути остановиться она уже не может, потому что надо столько сказать родне, так много всего. И Судьба Лозикейи Кумало говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми и говорит с мертвыми – да, толукути и говорит с мертвыми, пока не забывает время, а время не забывает ее, пока она намного, намного, намного позже не поднимает глаза и не видит, что ее омывает крестильный красный дождь тысячи трепещущих бабочек, мягкий водопад шепчущих крылышек.

толукути дары, толукути наследство

Она успевает в Лозикейи перед самым закатом, находит Симисо, когда та снимает белье с веревки.

– Да ты идешь как паришь, если бы я не знала, решила бы, что ты от запретного любовника, но ведь Золотой Масеко весь день пробыл здесь, – вместо приветствия говорит Симисо неразборчиво из-за прищепки в зубах.

– Мама! – говорит Судьба, остолбенев посреди кухни, застигнутая врасплох. Она бросает сумку с фруктами и сбегает к себе в комнату, бросается ничком на кровать, в смущении думая: зачем приходил Золотой Масеко, зная, что она уехала, и что именно сказал Симисо?

А, а, но чего же ты ожидала, Судьба? Что будешь первой во всем белом свете, кто утаит рога в мешке? Да еще и от матери? И кстати, если знает Симисо, скорее всего, знают все ее подруги до последней, вот тебе и все! С другой стороны, чего переживать? Пусть знают! Неважно; жизнь так коротка, а надо еще столько жить и любить. И впрямь, думает она, переворачиваясь на спину и улыбаясь асбесту на потолке. При следующей встрече с Золотым Масеко – его не было дома, когда она вернула машину, – она согласится на те отношения, к которым он стремится. И в самом деле, жизнь так коротка, а надо еще столько жить и любить.

Она поднимается, все еще улыбаясь, чтобы принять душ и переодеться. И тогда видит, впервые, над книжной полкой три красочные картины среднего размера, которых там еще не было, когда она уезжала в Булавайо. Это портрет писательницы Ивонн Веры[110], под ним – короткая цитата из ее первого романа «Неханда»: «Мертвые не мертвы». А по сторонам от Ивонн Веры – портреты царицы Лозикейи и Мбуйи Неханды, все подписанные «Золотой Масеко». Судьба смотрит на них с благоговением.

– Скажи, загляденье? – В дверях стоит Симисо.

Судьба, приходя в себя, кивает.

– Они должны быть на твой день рождения. Я сказала твоему другу, чтобы он повесил их сам. – Симисо улыбается улыбкой, которой Судьба не видела уже давно. – С днем рождения, дочь, поди сюда, ты же не забыла о своем дне рождения? – Симисо обнимает Судьбу.

– Спасибо, мама, – оказывается, когда мне не напоминают, я и правда забываю. Так где мой подарок?

– Ц-ц. Вынашиваешь детенышей, рожаешь, помогаешь выжить, а они еще имеют наглость просить подарок на день рождения!

Судьба смеется, обнимает мать крепче, еще крепче. И как это она не замечала, насколько меньше стала Симисо, что мать уже не молода? И, обнимая ее, вспоминает объятия стариков на остановке по дороге в Булавайо. И потом вспоминает Булавайо. И потом вспоминает долгий разговор с мертвыми. И потом глотает слезы. И потом обнимает Симисо еще крепче.

– Ну все, будет, будет, все кости переломаешь. И пожалуйста, сходи в ванную, от тебя несет, как от деревьев мопане! – мягко отталкивает ее Симисо.

– Что ж, Симисо Кумало, за то, что выносила меня, родила, помогла выжить и, конечно, привела в мою жизнь совершенно золотого Золотого Масеко, пожалуйста, получай редкие фрукты на кухонном столе. – Судьба отпускает мать.

– Ну спасибо, пора бы уже увидеть какую-никакую благодарность, а тебе – всегда пожалуйста, дитя мое. – Симисо снова улыбается той улыбкой, которой Судьба давно не видела, толукути качает головой, глядя в глаза дочери, словно на самую главную драгоценность в своей жизни, потому что Судьба и в самом деле самая главная драгоценность в жизни Симисо. И тут мать смеется.

– Что, над чем смеешься? – непонимающе спрашивает Судьба.

– Ни над чем. Нельзя уже посмеяться в собственном доме?

– Брось, мам.

– Ну просто ты на минуту напомнила мне своего деда, с этой ручкой за ухом.

– Что? С какой ручкой за ухом? – Судьба поднимает копыто, ощупывает левое ухо, ощупывает правое, достает тонкую ручку «Паркер» и смотрит на нее, будто никогда не видела, потому что и в самом деле никогда ее не видела. – Хм-м-м, как странно! Я ее туда точно не засовывала. – Судьба озадачена. Нажимает на поршень, разглядывает тонкую черную ручку, принюхивается, лижет.

– Что значит – не засовывала? Дай-ка посмотреть. – Симисо берет ручку. А потом роняет, как раскаленный уголек. Падает на кровать с таким выражением, словно увидела привидение.

– Что такое, мама?

– Где ты взяла эту ручку, Судьба? – Симисо, которая никогда не боится, никогда не паникует, никогда не ломается, теперь говорит взволнованно, чуть ли не в шоке. И смотрит на ручку, самую обычную, словно видит что-то такое же непостижимое, как черный папа римский.

– Не знаю, мама, честно. Я никогда ее не видела. – Судьба поднимает ручку и разглядывает заново.

– Такой ручкой писал твой дедушка, Судьба. Он вернулся с войны с целой коробкой и не пользовался ничем другим. Я даже помню этот странный логотип. Он называл их счастливыми ручками.

И теперь черед Судьбы сесть на кровать с таким видом, будто она увидела черного папу римского.

напиши в книге все слова, что я тебе говорила

На следующее утро Судьба, никогда не представлявшая себя серьезной писательницей, садится за маленький столик у окна – под взглядами царицы Лозикейи, Ивонн Веры и Мбуйи Неханды на картинах Золотого Масеко – и записывает дедушкиным черным паркером историю 18 апреля 1983 года, как ее рассказала Симисо, вместе с собственной историей 2008 года, а также историей своих десяти лет в изгнании; толукути десяти лет, о которых не рассказывала ни единой живой душе. Пишет она и о своей поездке в Булавайо, и о Джидаде, какую хотела бы видеть, о Джидаде будущего. Буква за буквой, слово за словом, строчка за строчкой, абзац за абзацем, страница за страницей – она пишет от своего настоящего до своего прошлого, до прошлого матери и семьи, то есть прошлого и Джидады, а потом – опять в настоящее и дальше, в вожделенное будущее, да, толукути прошлое, настоящее и будущее разворачиваются на страницах разом, пока она не теряет счет времени, пока дни не сливаются вместе и она уже не может их различить. Она пишет, и пишет, и пишет, и пишет, и пишет, и пишет, и пишет. Толукути пишет.

Она выходит из своей комнаты на седьмой день – позже Матерь Божья напомнит, что именно столько Бог создавал мир. Симисо моет овощи в раковине, когда Судьба легонько стучит ее по плечу и подает толстую черную тетрадь. Толукути Симисо принимает тетрадь с сияющей улыбкой. Симисо прижимает тетрадь к груди, как новорожденного. Симисо выдвигает стул и садится за кухонный стол. Симисо прижимается носом к открытой наугад странице и делает глубокий вдох. Симисо открывает первую страницу и читает название: «Красные бабочки Джидады»; и под ним: «Для мертвых, которые не мертвы» – и прячет слезы. Симисо открывает следующую страницу с надписью «Глава первая» и опускает голову, словно в молитве. Симисо начинает читать. Симисо переворачивает вторую страницу и продолжает читать. Симисо переворачивает третью страницу и продолжает читать. Симисо переворачивает четвертую страницу и продолжает читать. Симисо переворачивает пятую страницу и продолжает читать. Симисо не слышит, как Судьба говорит: «Мама, не обязательно читать все, я просто показываю, что закончила, только и всего». Толукути Симисо не откладывает, не может отложить «Красных бабочек Джидады», словно это сам хлеб жизни.

Мои кости восстанут вновь

воспоминание

День памяти Исчезнувших Джидады, или просто Воспоминание, как его называют те, кто его соблюдает, настал в этом году так же, как в последнюю пару лет с тех пор, как его ввели Сестры Исчезнувших. Конечно, государство его не признавало, но это не мешало жителям Лозикейи участвовать в нем, хотелось им или нет, – толукути в тауншипе проживало много Сестер, поэтому торжественная часть естественным образом проходила здесь, и Лозикейи впитал Воспоминание в свой ритм. Мероприятия проходили в парке Ухуру и завершались долгим шествием к Дому Власти в центре города, где Воспоминание предсказуемо заканчивалось побоями и арестами после того, как участники подавали Центру Власти очередную петицию с требованием ответить за Исчезнувших Джидады.

Толукути размер толпы, собравшейся в тот день в Лозикейи, видимо, стал итогом растущей популярности движения и того, что в этом году Воспоминание выпало на период антиправительственных выступлений, поэтому мероприятие, сильно полагавшееся на соцсети – как и любое противостояние Центру Власти, – привлекло больше обычного внимания. В этом году даже палки и камни знали, что пришел за день. И потому в субботу Лозикейи оказался совершенно неготовым к трафику, который хлынул на его улицы, когда местные садились за субботний завтрак. Им не надо было объяснять, что в толпе в их тауншипе участие обязательно, поэтому они встали, без сожалений отвернулись от завтрака и устремили носы в направлении парка Ухуру.

квин блэк и вихрь

Когда об этом рассказывали те, кто там был, они говорили, что после обычной молитвы местному богу уНкулулункулу, произнесенной молодым медиумом, и подношения напитков предкам программа началась с песни Квин Блэка – и, услышав это имя от ведущего, животные навострили уши, встали на задние лапы, завиляли хвостами, переглядывались и смотрели на сцену, потому что имя Квин Блэка раскрыло запыленные ящики их воспоминаний, вынув давно пропавшего идола, получившего известность за провокационные протестные песни в первые пару десятилетий после обретения независимости[111].

Однажды в обычную пятницу, на пике славы Квин Блэка, фанаты проснулись и узнали о внезапном переезде исполнителя в Перт. Действительно знающие говорили, что, судя по всему, драматическое изгнание Квин Блэка последовало после не первого предупреждения Центра Власти насчет его песен, но это еще не объясняло, почему он не занимался творчеством в безопасном удалении, никогда больше не пел, несмотря на невероятный талант, несмотря на множество просьб и писем от убитых горем фанатов. Неужели их блудный Квин Блэк вспомнил свой голос и нашел дорогу домой?

Это и в самом деле был вернувшийся Квин Блэк. Не успела толпа унять волнение, как узнаваемый голос блудного музыканта страшным вихрем вознесся вверх. Толукути вихрь был призывом, и извещением, и плачем, и вопросом, и бунтом, и знамением, и мольбой, и яростью, и тревогой, и слезами, и ревом, и оружием, и подношением, и еще многим сразу. Толукути вихрь звал Исчезнувших Джидады и звенел, звенел. Толукути вихрь спрашивал собравшихся детей народа, чем они занимались, где были, когда исчезали все и каждый Исчезнувший. Толукути вихрь требовал ответа на вопрос о том, что предприняли дети народа, когда исчезали все и каждый из Исчезнувших Джидады. Толукути вихрь поражался, как дети народа могут смеяться, танцевать, заниматься любовью, радоваться и продолжать спокойно жить, когда Исчезнувшие остаются исчезнувшими и никто за это не ответил. Толукути вихрь спрашивал, что это за зверь – Центр Власти, если без малейших колебаний заставляет Исчезнуть собственных детей. Толукути вихрь говорил Центру Власти, что все Исчезнувшие до единого не камни, нет, но чей-то сын, чья-то дочь, чья-то мать, чья-то сестра, чей-то брат, чей-то отец, чей-то дядя, чья-то тетя, чей-то кузен, чей-то друг, чей-то возлюбленный, чей-то партнер, чья-то жена, чей-то муж, чей-то сосед, чей-то кто-то, толукути всегда чей-то кто-то. И вихрь требовал у Центра Власти вернуть их, ответить за каждого Исчезнувшего Джидады до единого. И вихрь требовал у имеющих уши не знать покоя, не знать молчания, пока Центр Власти не вернет их и не ответит за каждого Исчезнувшего до единого.

память

Судьба, принимая душ, чувствует, как вихрь сотрясает крышу и окна материнского дома, и торопится на выход. В мгновение ока переодевается в длинное белое платье-тунику и бросает вещи в наплечную сумку. Окликает мать, но та не отвечает, потому что, несмотря на час, несмотря на вихрь, от которого содрогается все, Симисо, до рассвета гладившая все простыни и занавески в доме, все еще затеряна в глубинах снов. Когда Судьба добирается до парка Ухуру, вихрь уже затихает. Голос сестры Номзамо из динамиков приглашает публику выходить и вспоминать Исчезнувших, рассказывать их истории, произносить их имена вслух.

Даже в толчее Судьба протискивается вперед и встает рядом с подвинувшейся для нее престарелой парой – уткой и селезнем в одинаковых оранжевых футболках. Голос сестры Номзамо из динамиков продолжает уговаривать и ободрять, объяснять, как важно, чтобы память об Исчезнувших оставалась живой, потому что, говорит она, это работа против забвения. Толукути услышав призыв сестры Номзамо, Судьба знает, чувствует нутром, что обращаются конкретно к ней.

– Слышала, любимая? Против забвения, как мы и обсуждали вчера вечером, – говорит селезень, подталкивая свою спутницу.

– И против стирания, – отвечает утка, толкая его в ответ.

– И это правда, – добавляет Судьба, кивнув.

Но каково тебе, Судьба, стоять здесь, в такой толпе, зная о Джидаде то, что ты знаешь? Зная о прошлом то, что ты знаешь? Зная то, что ты пережила? Не боишься? Нет – со времен поездки в Булавайо, с тех пор, как она села писать, она решила не бояться. Так она возвышается над прошлым, собирает по осколкам то, что разбито, – так она мечтает о будущем.

Несмотря на уговоры сестры Номзамо, публику накрывает завеса застенчивости. Они выжидают, сверяясь с собой, способны ли на это, ведь это непросто, надо многое учесть. Толукути испытывают, сильны ли их языки, чтобы выдержать ношу имени любимых, отяжелевшую от скорби. Толукути проверяют, сможет ли голос рассказать от начала до конца, не дрогнув. Толукути убеждаются, что дойдут до сцены целыми, не испугавшись и не застыв, не запнувшись о боль, не оглянувшись и не обратившись в соляной столп. Толукути решают, смогут ли, добравшись до сцены, обратиться к толпе и выстоять.

Обдумывая все это, животные видят, как на сцену на задних ногах, с прямой спиной, расправив плечи, высоко подняв голову, поднимается Судьба, толукути идет так же, как ходит Симисо, как, по ее словам, ходила ее мать Номвело Мария Кумало. Толпа аплодирует козе с уважением, положенным тому, кто вызывается первым на любом испытании, и знает, что на это способен не каждый, – толукути есть особые животные. Когда Судьба поворачивается к публике и слегка наклоняется к микрофону, спокойная, несмотря на сотни пристальных глаз, – ее тетрадь уже открыта.

Она приветствует публику и объявляет, что прочитает отрывок из своей первой книги «Красные бабочки Джидады», недавно принятой издательством и посвященной памяти ее убитой семьи, в том числе Бутолезве Генри Вулиндлеле Кумало, дедушке, исчезнувшему 18 апреля 1983 года. От даты у публики переворачивается все внутри, подскакивает к груди. От даты у публики переворачивается все внутри, подскакивает к груди потому, что для многих 1983 год – старая жгучая рана. Они двигают языками, испытывают горло, ноги, колени. Толукути вновь оценивают расстояние до сцены, чтобы, когда уйдет козочка, последовать ее примеру, ведь им тоже есть что сказать о 1983-м, о 1984-м, о 1985-м, о 1986-м, о 1987-м, знают они кое-что и о 2005-м, 2008-м, 2013-м, 2018-м, 2019-м, – да, толукути кое-что знают и о многих других годах.

мертвые не мертвы

Когда намного позже те, кто там был, рассказывали тем, кто не был, они говорили, что Судьба как раз читала о своем деде, которого Защитники подстрелили и забросили в джип, как грязную тряпку, чтобы его больше никто не видел, и тут Защитники ворвались в парк Ухуру. Что толпа мгновенно отрастила крылья, рассеялась и разлетелась быстрее ветра. Что самки и паникующие дети визжали и разливали по воздуху поэзию чистого ужаса. Те, кто там был, позже рассказывали тем, кто не был в гуще страшной сутолоки, что Сестры Исчезнувших пытались увести Судьбу со сцены, но Судьба просто стояла и читала голосом, полным мертвых. Что Глория и ее юные друзья ненадолго задержались у сцены и крикнули ей бежать – «Беги, сестра Судьба, беги!» – но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что публика пыталась унести ее в безопасность, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что Сестры Исчезнувших пытались оттащить ее насильно, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что последние убегавшие вопили через плечо, что оставаться там опасно, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что ее окружили лающие Защитники – зубы оскалены, шерсть дыбом, – но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что командир Джамбанджа рявкнул ей спуститься со сцены и лечь на землю, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что командир Джамбанджа сделал предупредительный выстрел в воздух, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что командир Джамбанджа прицелился и лаял угрозы и оскорбления, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что командир Джамбанджа, сын командира Джона Сосо, спустил курок, но Судьба, дочь Симисо Кумало, стояла и читала голосом, полным мертвых. Что эхо выстрела гремело, гремело и гремело в защиту Революции, но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что пуля командира Джамбанджи, сына командира Джона Сосо, попала Судьбе, дочери Симисо Кумало, в грудь с левой стороны, толукути прямо в сердце, и вышла с другой стороны – но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что остатки местных, державшихся поодаль, завизжали: он выстрелил! Он убил ее! Безоружную! Командир Джамбанджа только что застрелил дитя Симисо! – но Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых. Что ее белое платье стало алым-алым-алым, но толукути Судьба стояла и читала голосом, полным мертвых; и читала голосом, полным мертвых; и читала голосом, полным мертвых; и читала голосом, полным мертвых. И только через две минуты тринадцать секунд после выстрела Судьба дочитала голосом, полным мертвых. И потом поблагодарила. И только тогда упала ничком, толукути с уже затихшим сердцем – в тишине, как внутри семени.

портрет тишины

Когда те, кто там был, рассказывали тем, кто не был, что поминки Судьбы проходили в полнейшей тишине, толукути они имели в виду, что поминки Судьбы проходили в полнейшей тишине. Что никто не промолвил ни единого слова никому и ни для чего. Что не слышалась даже молитва, даже похоронная песня. Что не было печальных вздохов, всхлипов. Если и пролились слезы, то молча. Если и надо было что-то сказать, животные смотрели друг другу в глаза, не моргая, пока не доносили и не понимали вне тени сомнений все, что нужно. Что даже дышали в тишине. Что тела двигались с тишиной теней. Что даже когда Глория и ее юные друзья связывали шнурки своих старых кроссовок и забрасывали на электрические провода, они не произнесли ни слова, и что кроссовки взлетели в тихой тишине, и поймали их провода тоже в тишине. Что по соседству, в Эдеме, когда впала в транс Герцогиня и прибыл ослепленный краснейшим гневом Нкунземняма, его страшная ярость была совершенно немой, и встречавшие его барабаны были беззвучны. И что затихли мухи, и затихли тараканы, и затихли комары, и затихли мыши, и затихли птицы, и затихли цикады, и затихли сверчки, и все затихло, просто затихло, толукути тихо-тихо-тихо.

стена мертвых

Те, кто там был, рассказывали тем, кто не был, что в разгар тишины Симисо попросила, в тишине, Золотого Масеко прийти с красной краской и кистью, и Золотой Масеко тихо пришел с красной краской и кистью. Затем Симисо попросила Золотого Масеко, все еще в тишине, идти за ней со двора, и Золотой Масеко тихо пошел за ней со двора. И там Симисо долго смотрела на забор, словно слушала его. А потом посмотрела в глаза Золотому Масеко, и оба так и стояли: Симисо смотрела в опустошенные глаза Золотого Масеко, а Золотой Масеко смотрел в убитые горем глаза Симисо, да, толукути Симисо в тишине объясняла Золотому Масеко, что он должен сделать и как, и Золотой Масеко в тишине понял каждое указание. А потом он рисовал в тишине. И Золотой Масеко рисовал в тишине, и Золотой Масеко рисовал в тишине, и Золотой Масеко рисовал в тишине, и Золотой Масеко рисовал в тишине.

А когда Золотой Масеко наконец отступил от стены, на ней осталась красная бабочка, и под ней имя: Судьба Лозикейи Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Бутолезве Генри Вулиндлела Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Номвело Марии Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Нкосиябо Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Нканйисо Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Зензеле Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Нджубе Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Тандиве Кумало. А рядом – еще одна бабочка, и под ней имя: Сакиле Батакати Джордж Кумало.

И вот так появилось то, что скоро станет известно как Стена мертвых. Не успела просохнуть краска Золотого Масеко, как пришли животные и молча рисовали красных бабочек, а под ними писали имена любимых, убитых Центром Власти с тех времен, как Джидада стала Джидадой с «–да» и еще одним «–да». Один за другим животные подходили в тишине, и рисовали в тишине, и писали в тишине, и уходили в тишине. Затем двое за двумя, затем трое за тремя, четверо за четырьмя, пятеро за пятью. Затем – множество за множеством. Сначала – только местные Лозикейи, но соцсети есть соцсети, фотографии стены шарились и трендились, и очень скоро животные стали стекаться из близких и далеких краев. Они прибывали в тишине. И рисовали красных бабочек в тишине, и писали имена своих мертвых в тишине. Толукути имен было много. И скоро каждый сантиметр забора Симисо покраснел от бабочек, от имен мертвых.

Стена мертвых быстро стала настоящей достопримечательностью, так что тауншипы вокруг Лозикейи ее прозвали Лозикейской Стеной мертвых, а в Лозикейи ее прозвали Стеной мертвых Симисо или Стеной мертвых Судьбы – смотря кого спросить. Часто можно было слышать: «Просто идите прямо. Но если увидите Стену мертвых, то развернитесь, вы прошли мимо, потому что это раньше Стены мертвых», или: «Просто ищите Стену мертвых Судьбы, ее не пропустишь, даже если захочешь, и неважно, что вы не знаете, как она выглядит, когда увидите – мигом поймете, а как свернете в квартал слева, позовите меня, я выйду и встречу», или: «Где мы познакомились? Мы оказались рядом на улице Солдат Освобождения, но впервые я увидел ее у Стены мертвых Симисо. И сразу понял: она – та самая».

Стена мертвых зажила своей жизнью. К ней приходили даже те, у кого нет убитых любимых. Приходили и стояли или садились, смотрели и смотрели на имена мертвых в тишине и уходили в тишине. Приходили пасторы, проповедники и священники с Библиями, открывали в тишине, читали в тишине и уходили в тишине. Приходили подростки и застенчиво стояли перед стеной, и смотрели на бабочек и имена мертвых в тишине. Приезжавшие в регион туристы добавляли Лозикейи в список достопримечательностей и тоже приходили, стояли у стены и смотрели. И конечно, туристы есть туристы, они фотографировали – но фотографировали в тишине. Стену мертвых показывали в новостях по всему миру, назвав Джидадской Стеной мертвых.

И очевидно, из-за неприличного международного внимания джидадские министр дезинформации Дик Мампара, министр пропаганды Элегия Мудиди и вся их команда Навозных Жуков в Другой Стране как с ума сошли, плюясь ядом и проклятиями. Толукути Стену мертвых осуждали за пропаганду, разжигавшую политические протесты против конституционно избранного правительства. Затем для граждан объявили незаконным создавать на джидадской земле мемориалы без разрешения. Детей народа предупредили, что ездить в Лозикейи для того, чтобы нарисовать бабочку, или написать имя, или для того и другого сразу на незаконной Стене мертвых, – преступление. А потом для иностранцев объявили преступлением появляться в радиусе ста метров от Стены мертвых. А потом и для иностранцев, и для местных объявили преступлением появляться в радиусе пятидесяти метров от Стены мертвых. А потом – сорока. А потом – тридцати, двадцати, десяти метров. А потом – метра.

Когда все оказалось бесполезным, для всех объявили преступлением хранить, использовать или продавать красные чернила. А потом объявили преступлением умение рисовать красную бабочку. На животных, чьи фамилии совпадали с фамилиями на Стене мертвых, заводили дела. А потом Центр Власти впервые в истории обратился к самим мертвым и в заявлении, транслировавшемся на всех кладбищах и небесах страны, напомнил: это Центр Власти, стоящий превыше всех центров власти, придумал фразу «Покойтесь с миром», то есть – что? То есть мертвые должны соблюдать молчание и порядок, как и подобает хорошим мертвым товарищам, а не влиять на жизнь. Еще в заявлении говорилось, что, если обнаружится, что имена у мертвых совпадают с именами на Стене мертвых, их выроют и привлекут к ответственности, потому что, хоть Джидада в целом и уважает мертвых согласно культурным нормам, Центр Власти не потерпит неуважительных и очевидных попыток мертвых низложить живое, дышащее и конституционно избранное правительство.

командир джамбанджа и семеро защитников, пришедшие за симисо

Даже палки и камни, видевшие, как вечером по самой длинной дороге Лозикейи несется джип Защитников, знали, что он может ехать только к дому 636 – из-за шумихи, поднятой Стеной мертвых Симисо толукути как в Другой Стране, так и в Стране-Стране. Увидев, что из переднего окна торчит узнаваемая квадратная башка командира Джамбанджи в его фирменной белой бандане, жители Лозикейи не только вспомнили убийство Судьбы, но и поняли, что, несмотря на опустошительную утрату, многострадальная Симисо не уйдет от Защитников без унизительных оскорблений, без долгих побоев, укусов, а то и ареста, – в зависимости, конечно, от настроения псов и прихоти их виляющих хвостов. Толукути жители Лозикейи еще долго наблюдали, как оседает пыль, вскипевшая за джипом Защитников, опускали хвосты к земле, качали головами и издавали грустнейшие вздохи, как делают все джидадцы, ведь что на самом деле могут животные под джидадским небом в Стране-Стране при виде лютых псов, кроме как опускать хвосты, качать головами и издавать грустнейшие вздохи?

Те, кто там был, рассказывали тем, кто не был, что командир Джамбанджа и семеро Защитников, пришедшие за Симисо, выскочили из джипа раньше, чем он остановился, – толукути сплошь суровые морды, рев, лай и шерсть дыбом. Что свирепая свора во главе с командиром Джамбанджей сначала пометалась взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед, толукути разглядывая Стену мертвых. И поскольку командир Джамбанджа никогда не работал без зрителей, чтобы росла его легенда, свора встала, с идеальной синхронностью задрала лапы и пустила плясать на стене широкие струи мочи, достойные бельгийских скакунов, при этом оглушительно завывая и собрав весь квартал посмотреть, что за чертовщина там творится. И зрелище ранило, но не особенно удивило: жители опускали хвосты к земле, качали головами и издавали грустнейшие вздохи.

толукути кости неханды

Знающие говорили, что, пока командир Джамбанджа и семеро Защитников, пришедшие за Симисо, находились в доме 636, по Лозикейи пронесся завывающий ветер. Он хлестал по земле, сотрясал здания, гремел шаткими крышами, врывался в открытые окна и швырял все, что плохо лежит, а потом захлопывал двери. Он подбрасывал в воздух палую листву, пыль и сор. Он воровал белье с веревок и пытался украсть одежду с тел ошарашенных животных, сгрудившихся вместе. В Эдеме он разогнал по укрытиям маленькие создания, тряс деревья и разметал листья. Толукути он оборвал с дерева Неханды все стручки до одного и рассеял по тауншипу, чтобы, когда он улегся так же таинственно, как начался, толукути кости Неханды, как дети прозвали странные стручки цвета выбеленных костей, рассеялись по всему Лозикейи. Заметили это только дети, ведь в их натуре замечать мелочи; взоры взрослых были устремлены на дом 636.

тронешь самку – тронешь камень: будешь раздавлен

Те, кто там был, рассказывали тем, кто не был, что командир Джамбанджа и семеро Защитников, пришедшие за Симисо, не провели дома много времени, словно она их ожидала. Раз-два – и готово, зашли и вышли с пленницей раньше, чем просохла моча на Стене мертвых. Толукути Симисо вернулась домой вскоре после того, как попросила Золотого Масеко написать на Стене имена мертвых, и с тех пор на улице ее не видели. И жила бы коза в ужасном одиночестве траура, если бы не упрямая любовь Герцогини, Гого Мойо, Матери Божьей, Товарища Безпромаха Нзинги, Молитвенных Воинов и прочих пожилых самок Лозикейи, навещавших ее по строгому графику. И теперь Симисо вышла – в черном траурном платье и такой же повязке на голове, зажатая между Защитниками: толукути четверо трусили впереди, трое позади, и, конечно же, командир Джамбанджа прикрывал тылы, будто главный бабуин. А поскольку квартал уже давно не видел Симисо, сердца у всех рухнули, дыхание сперло – толукути коза постарела с сокрушительной скоростью за такой короткий срок.

Те, кто там был, рассказывали, что командир Джамбанджа и семеро Защитников, пришедшие за Симисо, сопровождали пленницу к поджидающему джипу с типичным самоуверенным высокомерием всех джидадских Защитников: грудь колесом, носы принюхиваются, языки вывалились, хвосты пистолетом. И вот как из-под земли выросли Сестры Исчезнувших в красных футболках и встали перед толпой – не дрожащие, не испуганные. И вот так просто, раньше, чем успеешь сказать «гав!», толукути командир Джамбанджа и семеро Защитников, пришедшие за Симисо, оказались в оке явившегося откуда ни возьмись страшнейшего урагана.

Толукути толпа, она же ураган, наблюдала с невозможной мрачностью, в полном молчании наподобие той безупречной тишины, с которой появилась Стена мертвых. И что сделала толпа, будучи совершенно спокойной? Просто дала говорить своим лапам, причем говорить с нарочитым покоем, почти прекрасным, даже элегантным в своей методичности, гипнотическим в своем изяществе, словно они вместе творили священнодействие. И, столкнувшись со спокойной толпой, толукути командир Джамбанджа и семеро Защитников, пришедшие за Симисо, не успели даже гавкнуть. Броситься. Укусить. Рявкнуть. Зарычать. Вызвать подмогу. Объясниться. Удивиться. Умолять. Договориться. Извиниться. Отступить – за исключением одного жилистого пса, каким-то чудом ускользнувшего из ока урагана и растворившегося в воздухе.

А когда спокойная толпа дала лапам замолчать, от командира Джамбанджи и Защитников, пришедших за Симисо, почти ничего не осталось – да, толукути все псы превратились сперва в жалкие горки плоти, потом в кровавую кашу и, наконец, в мокрое место, поэтому после урагана можно было видеть только пятна, клочки шерсти и крошку выбитых зубов. Те, кто там был, говорят, что, в отличие от торжествующих толп во всем мире, эта не ликовала, нет. Не праздновала, нет. Не плясала и не скакала от радости, нет. Не пела, нет. А хранила полнейшую тишину урагана, который, выплеснув ужасную ярость и выдохшись, замолкает, чтобы вновь набраться сил.

кризис в стране-стране

Между тем обескураживающие вести из Лозикейи, во многом необычайные и небывалые во всей истории Джидады с «–да» и еще одним «–да», застали Центр Власти и Избранных врасплох. Конечно, многие из них, да и сам Спаситель, не смогли бы найти убогий тауншипчик на карте. И все же из-за мелкого неважного Лозикейи Центр Власти засуетился, чтобы узнать, правда они слышат то, что слышат. Спаситель и Внутренний круг, в том числе вице-президент Иуда Доброта Реза, Элегия Мудиди, Дик Мампара, министры насилия и порядка, генералы, начальники Защитников и, конечно, Джолиджо с четырьмя старшими колдунами-помощниками, в кратчайшие сроки собрались на чрезвычайное заседание. Присутствовал и Максвелл Нгома – тот сбежавший седьмой пес, теперь сидевший с окровавленными бинтами на голове.

– Кто чертовы зачинщики? Подайте мне зачинщиков! И я хочу пресечь это на корню так, что этот никчемушный тауншип Лозикейи не поймет, что случилось! – гремел Спаситель с мордой, напоминавшей бедствие.

– Эм-м, Ваше Превосходительство, сэр. В общем, значит, как бы лучше сказать; похоже, зачинщиков особо и нет, сэр, – сказал министр пропаганды. Казалось, его голос доносится из-под кресла.

– Ты с ума сошел, ты, Мудиди?! Что значит – нет зачинщиков? Это что еще за дебилизм?! – Слюна летела изо рта Спасителя и окропляла не смевших дрогнуть товарищей.

– Со всем уважением, Ваше Превосходительство, сэр, я имею в виду, я хотел сказать, я только…

– Посмотри на потолок, идиот, просто посмотри! – Раньше, чем Мудиди успел договорить, Спаситель вскочил на длинный стол из красного дерева. Схватил ошалелого кота за шкирку и запрокинул его морду к потолку, по которому ползла черная колонна муравьев толукути на вечеринку в честь развода. Озадаченные товарищи за столом нервно переглянулись.

– Даже эти муравьи не ползут абы как! Они идут за муравьем впереди! И этот муравей впереди – чертов зачинщик! Если я прямо сейчас открою кран, первая вода, первая капля и будет зачинщиком! Если прямо сейчас сядешь на унитаз и начнешь срать, Мудиди, первая же крошка твоей кака и будет зачинщицей! У чего угодно на свете есть зачинщики, Мудиди! У. Любой. Хренотени! Вправьте этим непочтительным дебилам мозги за то, что они сделали! И я хочу, чтобы разжигатель сидел в тюрьме, иначе сделаю то же, что делал на войне, покажу вам всем, почему меня называют Туви! – взорвался Спаситель, отпустив Мудиди.

– Со всем уважением, сэр, для начала, то есть, во-первых, вы вряд ли представляете, что произошло в Лозикейи, Ваше Превосходительство. Спросите меня – я не сплетни пересказываю, я там, как видите, был, был с самим командиром Джамбанджей, – сказал сбежавший Защитник, показывая окровавленной лапой на перевязку. Его голос выдавал, что эту историю он будет пересказывать без устали до конца своих драгоценных дней.

– А ты еще кто?! И кто тебе разрешал разевать вонючую пасть, когда захочется?! Это тебе что, сраный сортир?! – завизжал Спаситель.

– Прошу прощения, Ваше Превосходительство, сэр. Это… выживший Защитник, который… сбежал от толпы. Они ехали за проблемной козой. Той, с, э-э, незаконной Стеной мертвых, сэр, – сказал Мампара.

– Значит, это ты тупая дворняга, которая не умеет взять под арест невооруженное животное, к тому же старую жалкую никчемушную самку? Кто тебя учил? И почему спасся именно ты, а не остальные жалкие дураки? На кого работаешь?! – рвал и метал Спаситель, буравя несчастного Защитника холодным взглядом.

Максвелл Нгома открыл и закрыл рот, беспомощно посмотрел на начальников – Мампару и Мудиди, но те отвернулись. Спаситель показал на стакан, и министр порядка быстро наполнил его из бутылки «Джеймисона», передал Спасителю, который его быстро осушил. Министр налил еще.

– Судя по всему, Ваше Превосходительство, мятежники и преступники – очевидно, с подачи Запада – снова дерзят Центру Власти, призывая к смене режима. Уж это нам известно, верно, товарищ? – сказал министр насилия, поворачиваясь к главе Защитников.

о страхе

– Да, это конечно. Но еще – если позволите, товарищи, – остальное мне, если честно, трудно уложить в голове. Ни с того ни с сего в этих тварях произошел как будто – как бы сказать – странный сдвиг. Уверен, потрясен весь мир, ведь это совершенно не по-джидадски – давать сдачи Защитникам и тем более помыслить совершить то, что случилось. По крайней мере, это считалось не по-джидадски, когда я еще был генералом, – сказал Иуда Доброта Реза. Вице-президент как раз вернулся после нескольких месяцев в Китае, куда уезжал на тайную операцию, и находился в очевидно скверном состоянии.

– И я так думаю, товарищ вице-президент. И должен сказать, из-за этого уже занервничали Защитники, как я слышу от командиров по всей стране. Потому что мы можем выполнять свою работу – и выполнять успешно – отчасти в расчете на природный страх животных перед Защитниками, перед Центром Власти. И все здесь присутствующие знают, с каким трудом мы несколько десятилетий прививали и лелеяли этот страх. Теперь почти что кажется, что мы имеем дело не со знакомыми джидадцами, а с новыми зверями с какой-то другой планеты, – сказал глава Защитников.

– Вздор! Полный, чистый, кромешный вздор! Это не новые звери! И страх на месте! Он никуда не денется! Он в крови всех и каждого джидадца, что ходят и дышат на этой земле! Мы трудились над этим с самого начала, иначе на кой черт, по-вашему, нужно было Гукурахунди?! Мы что, развлекались? Так идите и найдите этот страх, товарищ! Живо верните его на место, все ясно?! Живо! – взревел Спаситель.

– Так точно, так точно, – сказал глава Защитников, толукути так-точнивая только на словах, потому что ужасное предчувствие подсказывало ему, что это проще сказать, чем сделать.

– Э-э, я тут подумал… – толукути подал голос Джолиджо, с самого начала собрания сидевший, как свежевылупившийся цыпленок, поджидая нужного момента, чтобы вставить слово.

– Что я подумал, умный ты дурень, это что ты и твоя жалкая свита, все – сколько вас, двести, триста в каждом гребаном уголке этой гребной страны, – вы ничего не предвидели, хотя я вам за это деньги плачу, и немалые! Какого хрена вы там проницаете? За что я плачу?! – Спаситель кипел и клокотал.

Джолиджо с коллегами понурились и съежились до размера муравьев.

– Мне от тебя и твоей никчемной кака-когорты нужно только одно – то, за что вы жрете и жиреете за мой счет! Шлите все ваши мути в сраный Лозикейи, возьмите поганый тауншип под контроль, пусть даже ради этого придется превратить всех зверей до последнего в сраных зомби! А вы – чтобы завтра к этому времени поганый тауншип знал, кто тут главный! Пусть они увидят огонь, слышали?! Я сказал – огонь, настоящий ОГОНЬ!

дозор лозикейи и новый вид любви

В тот день мы не разошлись, нет. Мы остались вместе, настороже, в ожидании. Не только чтобы охранять Симисо, но и чтобы показать Защитникам, злодейскому режиму, что теперь у нас совсем не осталось страха, что мы готовы столкнуться с тем, с чем должны были столкнуться годы и годы назад, что мы – новая порода. И если кому-то толпа показалась большой, за ночь она разрослась еще больше. Волны животных все шли и шли. Толукути из близких и далеких краев, из краев, о которых мы никогда не слышали, о которых даже не знали, что они существуют. Джидадцы всех возрастов, всех цветов, всех полов, всех и каждого племен, джидадцы всех вер и религий, джидадцы всех и каждой профессий и экономических классов, джидадцы любых категорий, по каким можно распределять джидадцев, – они пришли, все, и мы встали как один.

И мы узнали – вся наша масса, собравшаяся и стоявшая в ту ночь, – что мало говорить о любви к Джидаде, если ты в ней только родился. Мы обнаружили, что истинная любовь к стране – это сплотиться, как мы сплотились сейчас, как сплотились ранее ради Симисо. Что на самом деле в счет идет взаимовыручка, отказ от молчания, активная борьба за правду, требование правосудия для сограждан, даже если ты не согласен с ними или не поддерживаешь их взгляды, даже если они не твои соседи, не из твоего племени, не из твоей политической партии, не твоей религии. Толукути в ту ночь перед домом Симисо, у Стены мертвых, мы узнали, что сделать Джидаду лучше можно, только став сокровищем друг друга. И это знание, это образование помогли нам влюбиться друг в друга; мы смотрели друг другу в драгоценные глаза и излучали – в тихой тишине – нашу любовь, нашу солидарность.

время историй в ночи лозикейи

В эту ночь, конечно же, снова отключили свет, но теперь кости Неханды, рассеянные завывающим ветром по всему Лозикейи, поднялись в воздух и засияли ярче луны, окутав нас таинственным, мифическим свечением. А джидадцы все шли. Так много, что, думали мы, Лозикейи лопнет по швам. Новоприбывшие пропустили все события, и истории о том дне рассказывались и пересказывались, пока те, кого не было, не почувствовали, будто были, участвовали в том урагане. И уже сами рассказывали истории новеньким так, словно были в том урагане, пока все собравшиеся не почувствовали, что история о том дне – в нашей крови и мы ее никогда-никогда не забудем.

Даже красивая песня может утомить певца и свалить с ног танцора, и мы перешли от событий того дня к другим историям, да, толукути историям о том, что происходило с нами за долгие годы существования Джидады с «–да» и еще одним «–да». Мы узнавали и рассказывали о боли, о такой невозможной жестокости Центра Власти, что порой животные только закидывали головы и смотрели на светящиеся кости Неханды – приходили в себя. Толукути из этих рассказов мы узнали, что в байках Центра Власти о стране много нерассказанных историй, что мы исключены из великих учебников Джидады. Что истории страны о славе очень далеки от правды и порой истины Центра Власти – лишь полуистины, не-истины и умышленное замалчивание. И тогда мы, в свою очередь, поняли, как важно не только рассказывать свои истории, свои истины, но и записывать, чтобы их у нас не отняли, никогда не правили, толукути не стирали, не забывали.

портрет жертв-соучастников

А потом пошли истории, которые к тому же были исповедями. И из историй, которые к тому же были исповедями, мы узнали о себе отрезвляющую истину, толукути что хоть нас и угнетал злодейский режим, но во многом мы сами давали ему право, разрешение. Да, толукути мы виноваты, хоть и не желали причинять себе, друг другу боль, с которой пришлось жить годами, десятилетиями. Мы снова и снова голосовали за режим, отлично зная, за какое чудовище голосуем. Мы помогали ему побеждать на фальсифицированных выборах. Мы сидели и ликовали на полных ненависти митингах, оскорблявших достоинство джидадцев. Мы носили символику и коррумпированные лица тех, кто вырывал у нас хлеб и чьи сапоги ежедневно давили на горло так, что не вздохнешь. Мы носили лица мучителей, убийц, трайбалистов, насильников, мародеров и всяческих преступников. Мы долгими ужасными годами стояли в сторонке и наблюдали, как Защитники избивают, режут, насилуют, увозят, забирают, убивают невинных, и иногда винили самих жертв в том, что те навлекли на себя гнев Защитников. Мы подписывались на аккаунты грабителей в соцсетях и хвалили роскошную жизнь, построенную на украденном богатстве Джидады. Мы давали всяческие взятки и поддерживали всевозможную коррупцию, чтобы упростить себе жизнь. Мы смотрели сквозь пальцы и пожимали плечами, когда над нашей конституцией издевались снова и снова. Толукути придя в себя, почувствовав смирение, стыд, боль от всего того, чем мы способствовали собственному угнетению, мы сплюнули и заявили:

– Благодаря этим страшным шрамам мы усвоили болезненные уроки на всю оставшуюся жизнь, мы их не повторим.

портрет будущего

– Слава, слава, слава, аллилуйя, о драгоценные джидадцы!

Нас не удивило, что в толпе появился пророк доктор О. Г. Моисей, словно какой-то ангельский свин, безупречный в развевающемся балахоне. Пророк-знаменитость пришел обратиться к нам с Библией и дорогим золотым микрофоном. Мы наблюдали, как он взирает на нас сияющими глазами, как встает со священным видом на задние копыта. Мы наблюдали, как он в экстазе читает проповедь на неведомом языке:

– Рабаша зузуре халлафашата хахикила баянга хахияхайия халабратига олоша маквеквегвена бикибонгбонгбонг синдоманде макибожай халакаша мейонседжаянсебойонсе!

А потом наблюдали, как, словно по сигналу, на са́мого знаменитого пророка Джидады налетает бык, поднимает на рога и швыряет с воплями так высоко, что, казалось, он долетел до рая. Мы заревели и разразились оглушительными аплодисментами, говорившими, что мы покончили со лжепророками, лжепасторами, лжелидерами, которые обирали нас во имя Бога, якшались с Центром Власти, поддерживая угнетение, говорили нам, за кого голосовать, нагло лгали, будто наших лидеров избрал Бог, учили держаться подальше от политики. Нам требовался Бог революции, Бог освобождения, Бог справедливости, Бог антикоррупции, радикальный Бог, вдохновляющий строить рай, который мы заслужили на земле, да, толукути в самой Джидаде с «–да» и еще одним «–да».

Изгнав пророка, как проклятого демона, мы продолжали ночь. Начиная с самых младших, мы слушали мысли и мечты о том рае, который хотим увидеть и создать прямо на земле, прямо в нашей Джидаде. Толукути мы слушали только обычных животных, а не политиков, потому что наконец очнулись и увидели: отчасти Джидада с «–да» и еще одним «–да» стала страшной трагедией и местом преступления из-за совершенно прогнившей политической системы, в чью пасть мы, истекающие кровью и переломанные, угодили на десятки лет. Теперь мы поняли, что нужно не следовать за неумелыми вожаками, а участвовать в системе, которая нам служит, что нужно вернуть себе жизнь, власть, судьбу, отобрав у эгоистичных, коррумпированных и алчных политиканов, ничего не знающих о служении, о любви к стране, о достоинстве граждан.

нам нужен новый мировой порядок

Когда знающие говорят, что колониальные власти дали Африке независимость, но не свободу, толукути они имеют в виду, что колониальные власти дали Африке независимость, но не свободу. Той ночью перед домом Симисо, у Стены мертвых, мы поняли: как Центр Власти и Избранные Джидады грабили и растрачивали богатства страны, начиная с самой так называемой Независимости, так и наши бывшие колонизаторы продолжают грабить и растрачивать богатства Африканского континента, равно как в десятилетия и десятилетия своего правления. Мы не упустили из виду, что Запад, обожавший «спасать» Африку и объявлять о каждом своем поступке на весь мир, спасал только одной рукой, остальными руками манипулируя, разграбляя и растрачивая, так что больше денег утекало, чем сочилось к нам. Нам не надо было объяснять, что неслучайно мы скованы неподъемными цепями несметных долгов перед странами, чье процветание зависит от наших богатств. Неслучайно транснациональные корпорации ежегодно пожинали в Африке колоссальные прибыли и увозили их к себе ровно так же, как в колониальные времена. Даже палки и камни вам скажут, что африканская земля, куда ни глянь, выла, тряслась и ходила ходуном оттого, что из нее добывали драгоценные минералы, редко достававшиеся ее собственным несчастным детям. Да, толукути мы знали, что не только из-за правивших мерзких злодеев мы вкалываем и чахнем без остановки в сокрушительном цикле нищеты, неразвитости, нестабильности, коррупции, болезней, унижения, боли, смерти. И в ту ночь перед домом Симисо, у Стены мертвых, мы поклялись объявить войну за второе Освобождение Африки от неоколониального гнета. От эксплуатации. От разграбления. От власти Запада. От унижения. От надругательств. Мы хотели настоящую свободу. Мы хотели, чтобы жадные вороватые лапы убрались прочь от наших богатств. Мы хотели Справедливости. Мы хотели новый мир; мы так хотели совершенно новый мир, что в ту ночь не сомкнули глаз. Мы видели сны стоя, переживали сны сердцами, нутром, ртами, воображением; и увидели, как Новая Джидада, Новая Африка, Новый Мир, по которым мы истосковались, начинают воплощаться прямо у нас на глазах, зависнув над костями Мбуйи Неханды, толукути так близко – руку протяни.

Вторая независимость

защитники в полную силу и первое, второе, третье, четвертое и пятое

Толукути на утро Защитники вскипели у Лозикейи, как Защитники всегда кипели в местах волнений по всей Джидаде с «–да» и еще одним «–да». Они пришли толпами – батальоны и батальоны, вооруженные чуть ли не для настоящей войны. Знающие говорили, что тем очень ранним утром, в отличие от прошлых и других мест волнений, Защитники учуяли в воздухе Лозикейи не страх, нет, – толукути бесстрашие. Это первое. Второе отличие от прошлых случаев, других мест волнений, – размер толпы, словно вся Джидада сошлась и набилась в тауншип до отказа, как соль в мешок. Это второе. Третье – что массы стояли, как еще не стояли перед вооруженными Защитниками никогда; толукути они стояли в ожидании, предвкушении – грозный ураган, набравшийся сил после первого бушевания и уже знавший, что он сильнее, чем прежде. Четвертое – гигантская баррикада, горы из валунов, перекрывшие главную дорогу из Лозикейи. Толукути застигнутые врасплох и не привыкшие ни к чему из перечисленного, Защитники медленно нажали на тормоза и задумчиво принюхивались, прядали ушами, облизывали носы. А теперь, разглядев толпу, они поняли еще одно отличие от прошлых случаев: животные перед ними и вокруг них действительно готовы умереть. Это пятое.

толукути защитники революции обдумывают математику революции

– Защищать Революцию, правда? Хотя мы все знаем, что защищаем фарс?

– Говорите себе что хотите, товарищи. Но вон там, те джидадцы – они не качают права, и вы сами это знаете. Они хотят перемен. Те джидадцы хотят, чтобы кончилась коррупция. Те джидадцы хотят, чтобы кончились очереди и отключения воды и света. Те джидадцы хотят минимальную зарплату. Те джидадцы хотят достойного отношения. Те джидадцы хотят справедливости. Те джидадцы хотят лучшей жизни у себя дома, чтобы не приходилось пресмыкаться там, где они не нужны. И это, на мой взгляд, и есть Революция, которую должен защищать каждый в здравом уме, со здравым сердцем, со здравой этикой!

– Мы разве не праздновали вместе с ними, когда Центр с нашей помощью избавился от Старого Коня? Разве не делали с ними селфи во имя Новой Джидады? А теперь нам что, их избить? За что? За то, что просят большего? За то, что просто хотят дышать во вроде бы свободной стране? Я и сам себя об этом спрашиваю, когда надеваю и снимаю эту чертову форму: куда делась Революция, товарищи, куда она делась?!

– Я просто не могу открыть огонь по толпе и жить с чистой совестью. Вы знаете, я знаю: джидадцы – не плохие животные. Вы знаете, и я знаю, что в Джидаде есть и правда злые, порочные звери, виноватые в том, из-за чего здесь собрались эти толпы и мы. И вы знаете, кто эти порочные звери, и можете назвать их по именам, и даже знаете, где они живут. Но прикидываетесь дурачками, делаете вид, будто не представляете, где настоящий враг. Ведь убивать невинных куда проще, чем то, что должно произойти, чтобы мы стали по-настоящему свободными!

– Правда, товарищи, в том, что животные вокруг – не какие-то странные создания с далекой планеты. Это свои. И вы все знаете, что у вас здесь родственники. Ваши друзья и соседи. Ваши домовладельцы. Ваши знакомые по церкви. Учителя ваших детей. Ваши медсестры и врачи. Все они хорошие и достойные граждане. Все они знают, что сегодня могут умереть. Все они готовы сегодня умереть. Не от руки Центра, а от нашей. И я спрашиваю: когда мы научимся отвращению?

– Если я что и знаю, так это что не хочу попасть в ураган, который тут вижу. Если я что и знаю, так это что, если меня ждет верная смерть – а я слышал о командире Джамбандже и семерых, а это же сам командир Джамбанджа, – я даже подходить к ним не хочу; я и не говорил, будто я смелый пес, и жизнь у животного всего одна. Всего одна, одна!

– Печальная истина в том, что, будь настоящие Освободители этой страны живы, восстань их кости из мертвых, они бы уж точно не сидели здесь с нами, они бы стояли там, готовые умереть с толпой. Потому что там – правильная сторона. Нравственная сторона.

– Помню, каким был наивным, когда впервые надел эту поганую форму. Я думал, что моя работа и правда служить и защищать. Но здесь разве служба? Нет. Честная, справедливая, достойная, добрая? Нет. Поможет ли она мне, сделает ли мою жизнь лучше? Нет.

– Так, давайте представим. Допустим, мы схлестнемся с этой толпой и многие из нас погибнут. Как думаете, Центр и Избранные по нам заплачут? Придут на наши похороны?

– Не знаю, как вы, но мне кажется, в жизни все происходит неслучайно. Думаю, Бог прислал меня сегодня сюда, в эту машину, к этой толпе, не случайно, а чтобы явить свою славу. Чтобы я принял правильное решение.

– Я слежу в Сети за многими активистами и живу по соседству с двумя Сестрами Исчезнувших. И знаете, пусть Центр и Избранные говорят что угодно, мне близко многое, за что борются они и вся страна. Потому что, сказать по правде, я тоже этого хочу, тоже в это верю. И под формой я – один из этой толпы.

– Вот кто мы такие: голодающие нищие учителя выходят на демонстрацию – мы тут как тут. Медсестры и врачи бастуют ради минимальной зарплаты – мы тут как тут. Активисты требуют перемен – мы опять тут как тут: разгоняем, избиваем, вырезаем, арестовываем, снова и снова заставляем исчезнуть. Когда все это кончится? Как страна изменится к лучшему, если мы все время давим на горло тем, кто трудится ради перемен? И чем это нам самим поможет? К чему приведет? И чего мы этим добились? И чьим интересам мы на самом деле служим, и зачем?

– Если совсем откровенно, я восхищаюсь ими за то, они избавились от страха. Почему мы теперь не можем так же? Что нам мешает? И если не сейчас, то когда?

– Если бы от командира Джамбанджи и Семерых что-то осталось, думаете, Центр похоронил бы их на площади Освободителей? С почестями? За Защиту Революции?

– Разве не Спаситель сам на инаугурации сказал: «Глас народа – глас Божий»? Вы не знаете, почему, когда и как глас Божий вдруг стал гласом врага? Я вам так скажу, если прямо сейчас опустите оружие и прислушаетесь к толпе, услышите Бога. Я не религиозный, ничего такого, но сейчас Бог ревет. О лучшей стране, о лучшей Джидаде. Вопрос в том, хотим мы или нет жить в ней? Это вопрос о том, кто мы есть на самом деле.

– Надевая этим утром новенькую форму, я спросил себя, когда в последний раз надевал новенькие штаны, новые трусы, новое что угодно. И честно вам скажу: не помню. Потому что нам не платят, чтобы жить нормально. Но почему Центр Власти не дает нам денег на жизнь, но может оплачивать новое оборудование и оружие? Сколько миллионов потрачено на оборудование и оружие с тех пор, как к власти пришел Туви? И зачем нам это все, будто страна на войне? И сколько вам заплатили в прошлом месяце?

– А никто не подумал, что, если бы мы не были Защитниками, мы бы стояли там? С толпой? Пели бы ту же песню?

– И заодно можно обдумать – серьезно, серьезно обдумать, – что они готовы умереть, а мы – нет, еще раз подумать, ради чего они готовы умереть, и сравнить с собственной ситуацией. А потом не будем на этом останавливаться и обдумаем – серьезно, серьезно обдумаем – математику Революции.

И Защитники в самом деле сидели в машинах и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции, и обдумывали математику Революции.

защита истинной революции

Когда рассказывали те, кто там был, они говорили, что из машины впереди конвоя выскочил питбуль, толукути подняв передние лапы, показывая, что он не вооружен. А потом вышел на открытое пространство, наклонился и спокойно развязывал шнурки, скинул сапоги, за ними – носки. А после сапог и носков – ремень. А после ремня – каску. А затем расстегнул и стряхнул с себя форму. Дальше последовала майка, и, наконец, он расстегнул и снял штаны. Когда рассказывали те, кто там был, они говорили, что голый Защитник, уже не скрывая слез, медленно подошел и встал с ближайшей толпой, где, не сказав ни единого слова, чуть поклонился, сложив лапы в знак мира, и, как и все вокруг, развернулся к товарищам.

Те, кто там был, рассказывали, что напряжение в воздухе можно было резать, – толпы спрашивали сами себя, правда ли видят то, что видят. Толукути кое-кому инстинкт подсказывал накинуться на Защитника и сделать с ним то же, что и с командиром Джамбанджей и семью Защитниками ранее, но их сдержал, смутил, даже сбил с толку жест мира, то, что пес снял форму Защитника и обратился против товарищей, в слезах встал с массами. Совсем не этого они ожидали, а раз не ожидали, то и не обсуждали, а раз не обсуждали, то и не понимали, как теперь поступить.

И тут это повторилось. Те, кто об этом рассказывал, говорили, что из машины посреди процессии спокойно вышел длинный риджбек и начал раздеваться, предмет за предметом за предметом, и, свободный от формы и в слезах, присоединился к толпе, как его товарищ. Толукути следующий пес разделся еще до того, как влился в толпу второй, а не успел раздеться этот третий, как следующий сложил оружие, выскочил из машины и тоже разделся, а не успел раздеться следующий, как их примеру следовал уже десяток. И эти псы тоже влились в толпу – да, толукути рыдая, сложили лапы в знак мира и развернулись против товарищей.

Толукути изумленные дети народа наблюдали за разворачивающейся драмой – как дюжины, дюжины и дюжины Защитников Джидады складывали оружие и присоединялись к ним. Они не спрашивали псов, что те делают и зачем, нет. Они им не радовались, нет. Они не праздновали, нет. Они наблюдали в тишине, пока во всех и каждой машинах не осталось Защитников. Те, кто об этом рассказывал, говорили, что настал истинный момент «И дальше что?»: да, толукути толпа и псы стояли, переглядывались и гадали, что последует за тем, чего не ожидал никто, и последует ли.

Но затем псы, спокойно и без церемоний, подожгли свою форму – да, толукути попросили толпу отойти подальше и запалили все и каждый символ и оружие Защиты. А толпа, совершенно не готовая к этому поступку, как не готовая и к предыдущему, продолжала наблюдать в тишине. Толукути псы сожгли все. И когда по стране разошлись новости, что батальоны Защитников, напущенных на самое крупное сборище детей народа, сложили оружие, сняли форму, присоединились к массам и сожгли все свои вещи, толукути Защитники по всей Джидаде, словно очнувшись от глубочайшего транса, точно так же сожгли все и вся связанное с Защитой, и за какие-то часы Защита, столп власти Центра на протяжении десятилетий, наконец пала.

хорошего понемногу

То, что случилось дальше, преподало детям народа урок, который, жалели они, стоило усвоить намного раньше. Что вполне возможно провести всю жизнь в страхе перед тьмой, в которой на самом деле таятся лишь цветы, кузнечики, голубки и беззубые крокодилы. Ибо без Защитников Центр Власти и Избранные – внезапно и безо всякого предупреждения – оказались уязвимыми, зависшими в пустоте, без твердой почвы под ногами, толукути пойманные в стране закрытых аэропортов и недоступных границ, где некуда бежать. И даже награбленное богатство их не спасало. И странным образом страх, мучивший детей народа почти всю историю Джидады, теперь заразил и присмирил бывших угнетателей. Их с легкостью ловили, собирали, как грязный мусор, закидывали в старые фургоны и катили в те самые тюрьмы ужаса, куда в дни своей славы они с легкостью ссылали томиться настоящих и воображаемых врагов.

толукути последний идиот

Когда знающие говорят, что, как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом, толукути они имеют в виду, что, как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом. Дети народа – уже вновь тот грозный ураган, набравший силу, – ворвались за великие стены Дома Власти, требуя подать им Туви. Влившиеся через западный вход замерли перед знаменитым садом скульптур, ласково прозванный Спасителем Святилищем правителей, да, толукути зрелищное место со статуями самых печально известных из живых африканских Отцов Народов – в полный рост, из черного гранита, ослепительного на пышном фоне огненно-красных лилий. Толукути ураган бешено обрушился на внушительных каменных истуканов. Он рвал, топтал и крушил. И пал тиран Нигерии, пал тиран Уганды, пал тиран Камеруна, пал тиран Центральной Африканской Республики, пал тиран Эритреи, пал тиран Эсватини, пал тиран Судана, пал тиран Алжира, пали все и каждый правящие африканские тираны, – да, толукути в мгновение ока от Святилища правителей остался щебень, щебень, щебень.

Спаситель между тем остолбенел в непонимании при виде урагана. Джолиджо и его когорта колдунов заверяли, что он в безопасности, неприкасаем за великими стенами Дома Власти, что они укреплены самыми могучими чарами и что при виде жалких детей народа окружатся непроходимым морем, да, толукути ужаснейшим морем, полным изголодавшихся крокодилов числом больше, чем убогих бунтарей. Но вот бушующие Диссиденты, вот бездонный и тупой гнев в их глазах. Спаситель, природный враг страха, встал на дыбы в полнейший рост – целых двадцать ладоней – и встретил массы пылающим, неморгающим взором. Толукути на его шее был не один, а два Шарфа Народа – повязанные в одну сторону и в другую, – да, толукути он высился вопреки, наперекор, с сыновьями по бокам, которые, похоже, не разделяли уверенности отца и стояли на четырех ногах, в мокрых штанах, причем не от воды, дрожа, как листья на бушующем ветру, гадая, правда ли видят то, что видят.

столкновение с крокодилом

Знающие говорят, что в тот самый миг, когда Спаситель встретился с ураганом, малышня Лозикейи, в силу возраста оставшаяся под присмотром самых старых стариков, встретила Крокодила. Окрыленные событиями прошлого дня, толукути детеныши несли дозор перед домом Симисо, у Стены мертвых. И, дожидаясь взрослых, по их словам, «в этот раз действительно с Новой Джидадой», дети занимались тем, что им дается лучше всего, – играли, конечно же.

Толукути Крокодил воспользовался беспорядком в стране, чтобы нанести удар в Лозикейи. Он застал детей за игрой под названием «концерт», когда они по очереди изображали Квина Блэка – вернувшегося певца, выступавшего перед тем, как командир Джамбанджа застрелил Судьбу в парке Ухуру во время Воспоминания, и чьи песни они знали наизусть, потому что в те дни родители слушали их без конца под разговоры о прошлом, пока не утирали слезы. Все смотрели на самодельную сцену, когда Матапело, чья очередь была петь, показал лапой и закричал. И дети оглянулись – и увидели бробдингнеговского[112] Крокодила, выше Голиафа из сказок Матери Божьей, который ухмылялся своими знаменитыми клинками-зубами, который смотрел на них огромными глазищами: толукути один – цвета флага Северной Кореи в хороший день, а второй – цвета флага Северной Кореи в очень плохой день.

– Можете бежать, но вам не спрятаться! – завизжал Крокодил, захохотав так, что сотряс Стену мертвых, подняв птиц в воздух, а змей с ящерками перебросив через улицу. Толукути дети в ужасе смотрели, как огромная бестия сдвинулась с места, клацая клинками.

Рассказывая об этом позже, Разум говорил, что сам ползущий на брюхе Крокодил и подал ему мысль начать знаменитый танец крокополз. Смышленый поросенок завизжал «Крокополз!» – и все дети упали на землю, ворочались, как крокодил, извивались, тряслись и распевали знаменитую песню о Крокодиле: «Берегись, Джидада, идет Крокодил с большими злыми клинками! Будет он рвать, кусать, цап-цап-цапать?!» Пели дети отважно, но в их голосах чувствовался ужас. А Крокодил, застигнутый врасплох и увидевший, что дети танцуют его танец и поют песню, которую поют и обожают всюду, сделавшую его таким знаменитым-презнаменитым, что его знали даже в «Вотсапе», «Твиттере» и «интернетах», забыл, чего хотел. Толукути ужасное создание начало плясать.

А увидев, как он пляшет, дети повысили голоса – и хлопали ему громче, чем чему угодно в своей короткой жизни, да, толукути хлопали в надежде, что создание их пощадит. И поначалу это как будто помогало. Крокодил, привыкший, что животные разбегаются при одном его виде, никогда ему не поют, не хлопают, не радуются, улыбнулся шире, чем любой крокодил на свете. Он извивался. Он трясся. Он хлестал хвостом. И улыбался. И извивался. И трясся. И хлестал хвостом. И улыбался. И извивался. И трясся. И хлестал хвостом. И улыбался. И извивался. И трясся. И хлестал хвостом. И улыбался. И извивался. И трясся. И хлестал хвостом. И улыбался.

товарищ безпромаха нзинга: толукути может, пожалуйста, встать настоящий освободитель?

Рассказывая позже взрослым, дети говорили, что Крокодил так самозабвенно нежился в лучах славы, что не сразу заметил, как пение, ликование и аплодисменты прекратились. Что вокруг него повисла тихая тишина, как внутри пули. И что неморгающая старая курица во всем черном навела ему в голову ружье. Да, толукути почти через сорок лет после того, как она сделала свой последний выстрел – в воздух, в честь рождения Новой Джидады и окончания Освободительной войны, в которую вступила еще подростком, – товарищ Безпромаха Нзинга, невоспетый ветеран, нацелила свое ружье Убийца Радости в мозг Крокодила, зажмурила левый глаз и спустила курок. А поскольку товарищ Безпромаха Нзинга била, собственно, без промаха, Крокодил заплясал и завыл от сотрясающей землю ярости. Толукути внутри детей все перевернулось и подскочило к груди. Товарищ Безпромаха Нзинга сделала еще два точных выстрела: второй в мозг и еще один – в позвоночник. Толукути Крокодил дернулся раз, дернулся два, дернулся три, дернулся четыре, пять, шесть – и застыл. И поистине ошеломленные дети переглянулись, чтобы понять, правда ли видят то, что видят, а когда поняли, вспыхнули от ликования.

шарф-мути и волшебство

А пока в Лозикейи, перед домом Симисо, у Стены мертвых, детеныши праздновали конец террора Крокодила, толукути в сотнях километров от них, в Доме Власти, ураган смыкался вокруг Спасителя. Те, кто там был, говорили, что в момент истины Спаситель заржал с такой ошеломительной мощью, что по всему Дому Власти треснули витражные окна. Но ураган бушевал и продолжал бы бушевать, если бы Спаситель не провизжал странное заклинание и не сорвал с себя странные шарфы, бросив на пол между собой и ураганом, остановив его на месте.

Да, толукути ураган встал на месте, ведь даже палки и камни знали о любви Спасителя к колдовству, знали, что Шарф Народа – не обычный шарф, а жуткий талисман, и как посох Моисея превращался в змею, так и он может превратиться во что-то устрашающее, да, толукути что-то еще невообразимей, чем змей Моисея. Испуганная толпа посмотрела на шарфы. Потом друг на друга. Потом на шарфы. Потом друг на друга. Потом на шарфы. Потом друг на друга. А потом заревела от хохота – шарфы оказались просто шарфами из самой обычной шерсти. Толукути ураган накатил снова; Спасителя наконец настиг неудержимый рассвет.

Когда рассказывали те, кто там был, они говорили, что в этот миг откуда ни возьмись налетел огромный рой красных бабочек и опустился на Дом Власти. Что рой был чудовищным – приходилось пробиваться через хаос трепещущих алых-алых-алых крыльев, от которых стало трудно дышать. Что не успела толпа спросить себя, правда ли видит то, что видит, все до единой красные бабочки направились к Спасителю, да, толукути Спасителю, а он, окруженный, ревел, и ржал, и брыкался, и бросался на воздух. Страшны были громкие завывания Туви, визжавшего красным бабочкам убраться прочь, умолявшего детей народа прогнать их. Толукути никто не вмешался. Туви боролся, кружился, вопил, плакал и упрашивал, и вот его движения становились медленнее и медленнее, и вот он завихлял, как пьяница, и вот пошатнулся и рухнул на пол, как большая куча навоза, и лежал так, хрипя. И только тогда красные бабочки взлетели и пропали так же таинственно, как появились.

И вот так Тувий Радость Шаша – больше известный как Тувий, сын Звипачеры Шаши и самый любимый и успешный сын Буреси Шаши, Спаситель Народа, Правитель Нации и Ветеран Освободительной войны, Величайший Лидер Джидады, Враг Коррупции, Открыватель Бизнеса, Устроитель Нового Устроения, Исправитель Экономики, Блюститель Порядка, Изобретатель Шарфа Народа, Самый Успешный Ветеран Освободительной войны, Главный Магнат Джидады, Гений Джидады, Презревший все Попытки Покушения, Победитель Свободных, Честных и Достоверных Выборов, Старший Назначатель, Уважаемый Мировой Лидер, – был в этом жалком состоянии погружен на телегу и отправлен к его товарищам в самую известную адскую дыру ужаса, где их ждали долгие сроки за самые разные преступления, без надежды на свободу в их жалкий жизненный срок. Наконец-таки джидадский Центр Власти пал.

Те, кто там был, говорят, что, арестовав Тувия и услышав об участи Крокодила в Лозикейи, эта толпа, в отличие от победоносных толп повсюду, снова затихла. Теперь пришла тишина урагана, который, выплеснув всю ярость, набрав силы и вернувшись крушить второй раз, задержался на случай, если вдруг придется повторить все вновь. А пока ураган прислушивался, по всей Джидаде разошлись вести о смерти Старого Коня. Да, толукути бессмертный Отец Народа – единственный и неповторимый собственной персоной, воскресший, как Иисус, но потом воскресавший еще, еще и еще, да, толукути много-много раз, в отличие от Иисуса, который воскрес всего один раз, – наконец встретил свой последний рассвет, и не просто встретил свой последний рассвет, но и встретил свой последний рассвет на чужбине, где лечился, потому что джидадские обветшавшие больницы, как повторял он не раз, настолько бесполезны, что туда приходят умирать. И дети народа – впервые с тех самых пор, как они восстали, словно кости Неханды, в день, когда командир Джамбанджа и семеро Защитников пришли за Симисо, – прослышав о смерти Отца Народа, разрыдались.

как сердце разбилось во второй раз

Отец Народа, уже на пути в край мертвых, ждал других новоприбывших перед большой кирпичной стеной с мигающей желтой неоновой вывеской «Ожидайте» над дверью, как тут увидел прямо перед собой свою скорбящую нацию, толукути словно в воздухе появился невидимый экран. И, увидев, как они по нему возрыдали, его долгие любимые дети, безутешные и неутешаемые, толукути сердце Отец Народа разбилось – уже второй раз, а в первый оно, конечно же, разбилось еще при жизни, там, в день переворота, когда узурпаторы его сместили, а дети это праздновали. Только во второй раз было настолько больнее, что Старый Конь схватился за многострадальное сердце, уверенный из-за боли, что умирает опять, умирает заново, умирает второй раз, умирает другой смертью. Толукути он издал самый душераздирающий вопль, что слышали в Приемном центре, а в Приемном центре слышат вопли каждую минуту дня.

Но никто к нему не поспешил, пока – когда голова у него уже пошла кругом от того, как он колотился лбом в твердую землю, – не подошла обезьяна в длинном белом халате с нечитаемым бейджиком в тон помаде и не спросила:

– Право, что случилось?

И Отец Народа показал и ответил:

– Это моя Джидада, моя страна. Видите, как они тоскуют? Видите, как они мучаются? Я не могу просто умереть смертью и уйти, меня нужно репатриировать, меня нужно вернуть к ним.

– Но зачем? – недоумевала обезьяна.

– «Но зачем»? Вы что, сами не видите? – указал копытом раздосадованный Старый Конь.

Тогда обезьяна с мордочкой, полной сочувствия, которого не слышалось в ее голосе, сказала:

– О, милый мой! Дорогой! Бедняжка! Идем со мной, скорей идем.

как сердце разбилось в третий раз

Он последовал за обезьяной через бесконечный лабиринт; наконец выйдя, он очутился в знакомом месте, а знакомым оно было потому, что это улицы единственной страны, которую он любил больше всех. Они не шли, он и обезьяна, нет, толукути они парили, как бабочки, и Отец Народа на радостях от того, что вернулся в любимую Джидаду с «–да» и еще одним «–да», даже позабыл, что умер, и во всю глотку завел национальный гимн – старый, революционный. И его растрогал вид любивших его в глубине души животных, которые не могли оправиться от его скоропостижной кончины: в потоках слез они вспомнили, кем он был, и что значил, и за что стоял, и что сделал для них, всей Джидады и даже всей Африки.

Но стоило ему с провожатой углубиться в толпу, как он понял, что произошла какая-то ужасная ошибка. Потому что отчетливо увидел, впервые, что все эти горе, рыдания, потоки слез, боль – все, от чего сейчас разбилось его несчастное сердце, – толукути не по нему. Он слышал, как толпы говорили иностранным журналистам, что плачут только по себе. Что они горюют по себе из-за того, что он с ними сделал, объявляли они, из-за страха, что он принес в их жизнь, заявляли они, из-за разрухи, в которой оставил Джидаду, ярились они, из-за того, что сбежал, не расплатившись за свои преступления, умер, так и не дождавшись правосудия за массовые убийства и геноцид, лгали они, из-за исчезновений, и смертей, и пыток, и незаконных арестов в течение всего его правления, утверждали они, из-за его коррупции, и нарушений прав, и множества других безобразий, выдуманных на лету сейчас, когда он уже не мог говорить за себя, – всего того, о чем молчали, пока он правил, правил и правил.

Отвратительность детей народа сокрушила его, их неблагодарность уязвила его, их презрение разгневало его. Толукути сердце разбилось снова, в третий раз. Преданный, разъяренный, уязвленный, обиженный, с сердцем в лохмотьях, Отец Народа, Освободитель, Панафриканист, Главный Критик Запада, Враг Санкций, Враг Гомосексуалов, Оппозиционер Оппозиции, Бывший Учитель, Крестоносец Образования и Экономики, да, он и только он собственной персоной, раскрыл рот, чтобы обратиться к жалкой нации, но лишь вспомнил, что уже мертв, его никто не услышит. И потому он просто кипел внутри, страдал внутри, кровоточил внутри. Пожалел, что вернулся, потому что понял, что совершил ужасную ошибку.

И когда обезьяна спросила: «Уже насмотрелся, милый, готов уходить?» – он кивнул.

– Просто заберите меня от этих отвратительных детей, не имеющих благодарности за все, что я для них сделал, от этих лжецов худшего пошиба, так неприлично отзывающихся о мертвых, – это же совершенно не по-африкански! Заберите меня к матери, я хочу к матери в рай! – воскликнул Отец Народа.

И впервые обезьяна очень внимательно на него посмотрела и сказала:

– О, милый мой! Голубчик! Дорогой! Не знаю, как и сказать, но не хочется, чтобы для тебя это стало сюрпризом. Дело в том, что я не могу забрать тебя к матери, потому что, понимаешь ли, для тиранов нет никакого рая. Ты, как бы это сказать, встретишь всех своих жертв, а как увидишь их всех до последнего – смотря сколько их тебя поджидает, конечно, – тогда, голубчик, что ж, просто в ад, к чертям, – сказала обезьяна.

– Какого черта меня – и к чертям? – завизжал Отец Народа, взбешенный и перепуганный одновременно.

Но обезьяна пропала. А его потащила таинственная сила, которой он не видел, с которой он не мог бороться. Толукути последнее, что Отец Народа услышал от единственной страны, которую любил больше всего, – отвратительный голос: «Дьявол мертв! Он мертв! Мы рыдаем, потому что после недавних событий наконец можем сказать: пришел конец эпохи и ошибок! Теперь можно начать заново. Снова дышать. Снова мечтать. Дьявол мертв – слава, слава, слава, он мертв!»

новый флаг

И на следующее же утро после смерти Отца Народа малышня Лозикейи ворвалась в студию Золотого Масеко – не постучав, не поздоровавшись – и, виляя хвостиками, качая головами, сунула художнику свежую белую простыню, требуя нарисовать им флаг.

– Ого, погодите, прямо здесь? Вы это где стянули? – спросил Золотой Масеко, разглядывая простыню. После смерти его Судьбы он жил в вечном тумане опустошающей печали и теперь старался скрыть свое горе от малышей.

– Но мы ничего не стянули, это нам Симисо дала, – хором ответила ватага. У кое-кого за ухом были ручки.

– Хм-м-м, Симисо дала вам поиграть такую хорошую простыню? – спросил Золотой Масеко.

– Да! Только не поиграть, а чтобы сделать новый флаг. Мы ей сказали, для чего, и она дала.

– Понимаю. Но я не умею – я же никогда не писал на простыне, – сказал Золотой Масеко. Единое лицо всей ватаги помрачнело. – Ну ладно. Говорите, что нарисовать, – сказал художник, потянувшись за блокнотом.

– Так, так, так. В начале нарисуй огонь – вот тут, прямо тут. И чтоб как настоящий, чтоб чувствовалось его тепло в крови, как взаправдашний живой огонь, – сказала Глория.

– И чтоб он будто расцветал, как, например, большой красный лотос, – сказал Сидни.

– И пусть будет красивый, а то лотосы красивые, некрасивых лотосов не бывает, – сказала Ерунда.

– И еще чтобы было понятно, что этот огонь сжигает все ненужное, что он еще и очищает, греет, но не горит, светит, но не слепит, – сказал Крутой Поэт.

– И еще бабочек нарисуй где-нибудь – может, вокруг огня, – красных бабочек, – сказал Кебисани.

– Но только, наверное, не целую стаю, а то они все место займут, – сказал Принц.

– И одной бабочки хватит, если будет понятно, что это бабочка, красная бабочка, как сказал Кебисани, – сказала Ревность.

– И не забудь раскрасить огонь всеми его цветами, а то ведь огонь не одного цвета, так нас Тиранша учит в школе, – сказал Дзикамаи.

– Очевидно, должен быть ярко-красный – это важно, это значит «справедливость», – сказала Тяжелая Жизнь.

– Потом белый – это значит «мир», мир тоже очень важен, – сказала Пфулувани.

– Синий – это сострадание, – сказал Брендон.

– И оранжевый – процветание, – сказала Леле.

– И ярко-желтый – принципиальность, – сказал Такудзва.

– И обязательно сделай так, чтобы любой, кто посмотрит, понял, что еще все эти цвета означают разных джидадцев, это тоже важно: Джидада – для всех и каждого, несмотря на различия, и все в ней одинаково равны, – сказала Блестящая.

– А когда все это нарисуешь, проследи, чтобы этот огонь горел все время, – сказал Карабо.

– То есть как вечный огонь, – сказал Роланд.

– Что еще? – сказала Ниарай.

– Наверное, еще надо дерево, деревья – это жизнь, – сказал С’конафа.

– Самое лучшее дерево – это дерево Неханды, – сказала Последняя.

– Да, дерево Неханды, и, пожалуйста, добавь и кости Неханды, чтобы мы не забывали восставать и освобождаться, как товарищ Безпромаха Нзинга, как наконец сделали взрослые, и чтобы мы не забывали других мертвых, – сказал Кхоси.

– Это он про предков, и они вовсе не мертвые, мне так сестра Судьба говорила, а Герцогиня подтвердила, – сказала Глория.

– Нарисуй все в точности, как мы рассказали, Золотой Масеко, – сказал Симба.

– Потому что, если не нарисуешь все в точности, как мы рассказали, мы тебя засудим: мы свои права знаем, – сказал Вызов.

– И потом найди нам шест, на который вешают флаги, – сказала Конанани.

– Да, и веревку, потому что нам нужна не игрушка, а как бы настоящий флаг, – сказала Кендра.

– Флаг не понарошку, – сказал Сибусисо.

– И тогда мы покажем, куда его поставить, – сказала Нкобиле.

– И рисуй поскорей, Золотой Масеко, у нас еще много дел, – сказала Мата.

Через несколько дней, толукути в день, который в будущем станут праздновать как новый День независимости Джидады, Золотой Масеко закончил детский флаг в точности, как ему описали. Работа сняла тяжесть с его сердца и наполнила легкостью, какой он не чувствовал со времен убийства Судьбы. Печаль осталась, словно верная тень, но туман развеялся, и художник снова прозрел. Он поднял флаг прямо у Стены мертвых, поставив шест во дворе Симисо. Ему так нравилась его красивая работа, что он попросил детей встать рядом с флагом. И уже готовился сфотографировать, когда из дома 636 вышла товарищ Безпромаха Нзинга, которая с подругами чаевничала у Симисо, чтобы посмотреть, что там за сыр-бор. А увидев флаг, товарищ Безпромаха Нзинга позвала своих сестер-подруг, и вышли Герцогиня, и Гого Мойо, и Матерь Божья, Молитвенные Воины, сестра Номзамо и несколько Сестер Исчезнувших, и НаДуми, миссис Фири, миссис Фенгу и, наконец, Симисо.

А из ближайших домов вышли соседи, толукути матери, оставившие кастрюли на плитах, и вышли их красивые малыши, и вышли дедушки и бабушки красивых малышей, толукути старые, но сияющие от новой жизни, и любопытные прохожие по дороге в «СПАР», в гости, по делам или куда они шли, тоже задержались поглядеть, потому что за погляд в Лозикейи денег не берут, и появились птицы, и муравьи, и змеи, и тараканы, мухи, мыши, навозные жуки, мокрицы и насекомые Лозикейи, и вышло солнце из глубоких морщин туч, куда зарылось почти на весь день, и вышли мертвые, которые не мертвы, во главе с самой Судьбой, доктором Будущее Фенгу и дедушкой Бутолезве Генри Вулиндлелой Кумало, хоть их не видел никто, кроме Герцогини, и воспарили расправить флаг, хотя его и не надо было расправлять, и пели хвалу живым, имевшим мужество наконец-таки освободиться – толукути их глаза видели будущее, и мертвые уже знали о величии, ожидавшем Джидаду теперь, когда зло все-таки пало.

Толпа могла бы собраться и побольше, получше, но дело было во второй половине дня, школьники постарше еще не вернулись с учебы, а взрослые работали на новых работах, что недавно расцвели и продолжали расцветать, наконец сметая джидадцев с улиц, с веранд, с ног, с задов, из отчаяния, из нищих процессий, но это и неважно, потому что немного погодя, когда фотографии и видео детей с флагом Лозикейи завирусились в соцсетях, новые работники оторвались от своих дел, сгрудились у телефонов и смотрели, как флаг трепещет на фоне ярко-голубого неба, да, толукути смотрели с сердцами, поющими от знания, что этот новый флаг они и ждали.

И все до одного – толукути и собравшиеся под детским флагом в Лозикейи, перед домом Симисо, у Стены мертвых, и смотревшие в телефоны в разных где-бы-то-ни-было этой Джидады с «–да» и еще одним «–да» – ощутили дар благополучия от дерева Неханды, чьи белые плоды напоминали, что они и есть кости Неханды, восставшие по ее пророчеству. И всех до одного согрел прекрасный огонь-лотос. И все до одного услышали, как огонь раздувается, трепещет и ревет прямо в их сердцах. И все до одного поняли: то, что они слышат в сердцах, – это новый национальный гимн, толукути гимн, гласивший о той славе, что горит вечно и сияет живым светом.

Толукути конец.

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить, в произвольном порядке.

Все Джидады мира, воюющие за свободу на стольких фронтах: A luta continua[113].

Мою бабушку Элизабет Мойо и ее несчастного ❤ сына Ноэля Робинсона Тшеле; всех рассказчиков, что я знала, и всех рассказчиков, что знали они; всех моих учителей литературного мастерства и их учителей литературного мастерства. За то, что это делается всей деревней, за то, как вы все подпитываете эту книгу, я благодарна. Ngiyabonga m’na[114].

Всех моих читателей: толукути мы еще встретимся. Ваши любовь и поддержка по-прежнему учат меня смирению.

Зимбабвийской сестре, которую я встретила во Франсистауне, в Ботсване, в 2018 году, когда мы обе ходили за покупками. За ingqobe[115], за то, что напомнила, на что способно повествование, и за то, что доверилась моему перу.

Я благодарна голосам своих соотечественников в социальных сетях за то, что помогли держать руку на пульсе по некоторым темам этой книги. Особая благодарность – ребятам из News and Analysis за то, что разрешили подслушивать, как муха, на их прекрасной и расширяющей горизонты стене в «Вотсапе».

Я обязана многим вдохновляющим зимбабвийцам, чье творчество обогатило этот проект, в том числе Зензеле Ндебеле, Сифо Малунге, Алексу Магайсе и Хоупвеллу Чин’оно. Также хочу упомянуть любимых коллег по творчеству – Питера Годвина, Джона Эппела, Кристофера Млалази, Оуэна Масеко, Новуйо Тшуму и, конечно, неподражаемую и достопамятную сестру Ивонн Веру – за их нарушившие молчание работы: umkhulu lomsebenzi[116], с любовью и уважением.

Лору Тисдел, Бекки Харди, Николь Уинстенли – моих великолепных редакторов. За то, что поняли мое видение, и за то, что проследили, чтобы я воплотила его в лучшей версии. За ваше тщательное и внимательное чтение, за вашу уверенность и неколебимую преданность, за доверие, толукути за абсолютное удовольствие от работы с вами. Кажется, одного «спасибо» здесь мало.

Замечательных Ким Сарридж, Николь Уэйленд и Джейн Каволину – редактора и корректоров за то, что «Слава» запела; склоняю голову. Всем в отделах производства, рекламы, продаж и маркетинга Viking – моя искренняя признательность.

Джин Ау, мою драгоценную защитницу. Потому что я в лучшайших руках.

Альбу Зиглер-Бейли, Чарльза Бьюкена и всех в Wylie Agency. Всех моих редакторов и издателей за то, что подарили моей книге любящие дома.

Ивэна Боланда: bath’ umuntu ubongw’ esefile, дорогой Ивэн, спасибо, lala ngoxolo[117]. Элизабет Таллент, Кристину Аблазу и бывших коллег и студентов в творческой программе Стэнфорда.

Фонд стипендии Ходдера в Принстоне. Фонд стипендии Дж. М. Д. Манйики, профессора Генри Луиса Гейтса и Кришну Льюиса в Центре исследований Африки и афроамериканцев Хатчинса Гарвардского университета. Фонд Ланнана и Дугласа Хамбла – за то, что позаботился обо мне в Марфе. Стелленбосский исследовательский институт: Кристоффа Паува и Эдварда К. Кирумиру – за необходимое начало и за великодушие, когда оно было нужнее всего. Йоханнесбургский исследовательский институт: Бонгани Нквулунгу, Эмелию Камену, Сивуиле Момозу, Решми Сингха, Ванессу Кеннеди и когорту JIAS 2019 года, включая, конечно же, шеф-повара Малуме, кормившего меня как родственницу жены.

Моих несметных друзей и родных, особенно тех, кто сохранил меня невредимой в недавние годы личного кризиса. Вы знаете, о ком я; с огромной благодарностью, огромной любовью, огромным уважением и глубочайшим поклоном: ngingumuntu ngani, bantu[118].

Милдред Анти. Дражайшую баТшеле. За то, что ездила со мной, когда я собирала материал для этой книги, за то, что принесла волшебство, свет и радость, за то, что освободила меня, и за великолепный подарок – тебя. Dad’wethu kababa, ende ngikuthanda thandi![119]

Зазу. Дражайшую Зазу, Зазу всегда и Зазу вечно; спасибо тебе за все, что невозможно высказать.

И последние, но не по значимости, – предки, толукути которые не мертвы. Angihambi ngedwa![120]

Примечания

1

Пьер Паоло Фрассинелли – специалист по африканскому кино и африканской литературе, умер в 2021 году. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2

Толукути означает «узнать», служит для передачи удивления; рефрен из устного народного творчества. – Здесь и далее ндебеле и другие африканские наречия, если не указано иное.

3

Роман основан на реальных исторических событиях Зимбабве, поэтому под многими персонажами подразумеваются реальные личности. Старый Конь – это Роберт Мугабе (1924–2019), премьер-министр и затем президент Зимбабве.

4

Под Джидадской партией имеется в виду основанный в 1963 году ЗАНУ (Зимбабвийский африканский национальный союз), впоследствии расколовшийся; партией Мугабе в 1975 году стало ответвление ЗАНУ – ПФ (Патриотический фронт).

5

Некоторые слова языка ндебеле остаются без перевода, как и в оригинале. Они не несут смысловой нагрузки, а служат для создания ауры места действия.

6

Отец.

7

Имеется в виду Освободительная война на британской самоуправляемой территории Южной Родезии (названной в честь британского империалиста Сесила Родса) против колониального правительства (1965–1979). После победы страна стала называться Республикой Зимбабве («каменные дома» или «жилище правителя» в честь руин древнего государства на территории страны).

8

Имеется в виду Грейс Мугабе (род. 1965) – жена Роберта Мугабе с 1996 года. Имя Грейс буквально означает «благодать».

9

Второзаконие. 18:17–19.

10

Имеется в виду пророк Эммануил Макандива (род. 1977) – основатель Международной церкви Единой Семьи (United Family International Church, UFIC); 85% населения Зимбабве – христиане.

11

Господь усмотрит (ивр.). Авраам назвал этим именем Бога, когда принес в жертву ягненка вместо своего сына Исаака.

12

Иов. 33:14.

13

Мбуйя Чахве (Мбуйя Неханда – по имени духа Неханды, к которому она могла обращаться) – духовный лидер Первой войны за независимость (или Первой Чимуренги, 1896–1897; чимуренга – «восстание», слово из языка шона, обозначающее в целом войны против колонизаторов в разных африканских странах). В конце 1960-х образ Неханды стал символом борьбы. В 2015 году Мугабе заявил в речи, что Британия обязана вернуть ее останки (хотя доподлинно неизвестно, есть ли они у Британии в числе множества других вывезенных останков убитых африканских лидеров). Переговоры по этому вопросу начались в 2022 году.

Традиции вывозить кости тысяч казненных (среди прочего – для антропологических исследований) придерживались все страны колониалистов, например Великобритания, Германия, Франция, и возвращение останков в качестве дружественных жестов – явление, характерное для начала XXI века.

14

Еще раз.

15

Большой, замечательный.

16

Слова Франца Фанона (1925–1961), франкоязычного революционера и философа из Мартиники, участвовавшего в алжирском движении за независимость (Мартиника и Алжир были французскими колониями).

17

Имя Туви отсылает к слову на языке шона duzvi – «дерьмо».

18

Имеется в виду вице-президент Эммерсон Дамбудзо Мнангагва (род. 1942), ближайший сподвижник Мугабе по прозвищу Крокодил.

19

Иеремия. 1:7.

20

Деятельность Meta Platform Inc. запрещена на территории Российской Федерации. Прим. ред.

21

Имеется в виду генерал Соломон Муджуру (1949–2011). С 2007 года находился под домашним арестом за попытку отстранить президента от власти.

22

Суперархиэкстраультрамегаграндиозная (Supercalifragilisticexpialidocious) – слово, придуманное для музыкального фильма 1964 года «Мэри Поппинс».

23

Мути – букв. «дерево»; традиционные волшебные средства в Центральной Африке.

24

Исайя. 54:17.

25

Иеремия. 8:17.

26

Родезийский риджбек – единственная южноафриканская порода собак, признанная Международной кинологической федерацией (МКФ).

27

Бурбуль – африканская порода собак, не признанная МКФ. Исторически часто применялась для охоты на беглых рабов.

28

Йиш – как и «йей», африканское междометие в духе «ого» или «ох», в зависимости от контекста.

29

И впрямь Туви-фальшивка.

30

Берегись.

31

В ноябре 2017 года в Зимбабве произошел военный переворот, 21 ноября Роберт Мугабе покинул пост президента.

32

Осторожно, злые собаки.

33

Имеется в виду национальный монумент Великий Зимбабве – руины древнего города в провинции Масвинго, основанного около 1130 года н. э.

34

Йовери Мусевени (род. 1944) – президент Уганды после окончания Гражданской войны в 1986 году и по сей день.

35

Ты пес, сука.

36

Ты.

37

Ничто.

38

Верно.

39

Сестра моего отца.

40

Здесь.

41

Тауншипы в Зимбабве – пригородные районы и районы в черте города, в колониальный период сегрегированные, со строгими правилами проживания.

42

Мне.

43

Знаешь.

44

Тощие дворняги.

45

Вот.

46

Новое устроение (New Dispensation) – политика, объявленная администрацией Мнангагвы после переворота 2017 года.

47

Потому что.

48

Ух ты.

49

Доверху.

50

Люди.

51

Оскорбительное прилагательное.

52

Нет.

53

Во-вторых.

54

Впервые в шарфе Эммерсон Мнангагва появился на Всемирном форуме в Давосе. Он был куплен перед поездкой у семейного предприятия матери и дочери, которые вышивали шарфы цветами флагов для продажи в качестве сувениров после свержения Мугабе. После появления президента на международном мероприятии шарф стал популярен, массово продавался и получил свой хештег в «Твиттере».

55

«Моментом безумия» период Гукурахунди назвал сам Роберт Мугабе в 2000 году, признав тысячи невиновных жертв.

56

Первое послание Иоанна. 2:20.

57

Ты!

58

Или я тебе не говорила?!

59

Чудо.

60

Umxhanxa (произносится с щелчком на втором слоге) – африканский суп из арбузов и кукурузы.

61

Ведь.

62

Как там?..

63

Даже.

64

Однако.

65

Однако.

66

Все-таки, в конце концов.

67

Обозначения принадлежности говорящему.

68

Ну-ну.

69

Долго.

70

Теперь.

71

Выражение недовольства, произносится с щелчком.

72

Имеется в виду Морган Цвангираи (1952–2018), глава «Движения за демократические перемены» и премьер-министр Зимбабве в 2009–2013 годах.

73

Ребенок.

74

Брр.

75

Бренда Фасси (1964–2004) – южноафриканская певица, активистка. «Мабрр» – одно из ее прозвищ. Альбом Memeza («Кричите») вышел в 1997 году.

76

Общеупотребительное название плюмерии; растение также называют храмовым деревом и могильным деревом. – Прим. ред.

77

По всей видимости, имеется в виду Нельсон Чамиза (род. 1978) – и. о. председателя «Движения за демократические перемены» и самый молодой член парламента. В реальности Морган Цвангираи скончался в ходе выборов 2018 года, поэтому внезапная замена кандидата на Чамизу в последнюю минуту снизила шансы оппозиции.

78

Потому что.

79

Обращение «ты».

80

Имеется в виду убийство Стефона Кларка 18 марта 2018 года после того, как он избил свою девушку. Кларк на тот момент нарушил условия УДО, скрывался от полиции и имел внушительную уголовную историю. В итоге в 2019 году стрельбу полицейских признали оправданной. В книге эпизод смешивается с более недавним убийством темнокожего – убийством Джорджа Флойда в 2020 году, которого задушили при задержании. Этот эпизод вызвал сильную реакцию в США и во всем мире.

Также слова «Я не могу дышать» перед смертью говорил Эрик Гарнер, тоже убитый при задержании в 2014 году

81

Мы ненавидим то, что вы делаете.

82

Так ты говоришь?

83

Имеется в виду Джошуа Нкомо (1917–1999) по прозвищу Отец Зимбабве – лидер партии «Союз африканского народа Зимбабве». После поддержки Мугабе в начале войны вступил с ним в конфликт и пострадал от Гукурахунди, но затем участвовал в совместном мирном урегулировании и среди прочего был вице-президентом в 1990–1999 годах до самой смерти.

84

Операция «Восстановление порядка» (Restore Legacy) – так организаторы назвали переворот и смещение Мугабе, чтобы не вызывать волнения, не терять легитимности и избавить армию от обвинений во вмешательстве в политику.

85

Мы благодарны!

86

Сообщество развития Южной Африки.

87

Африканский союз.

88

Имеется в виду профессор Мтули Нкубе (род. 1964) – министр финансов, назначенный с 2018 года Мнангагвой. Окончил Кембридж, получал премии за свои книги и статьи по экономике. Его попытка перейти с иностранной валюты на зимбабвийскую привела к гиперинфляции.

89

Кстати.

90

Санкции наложены на Зимбабве в 1998 году из-за земельной реформы. После победы в Освободительной войне правительство Мугабе смогло договориться с Британией на Ланкастерхаузской конференции 1979 года только о том, что белые владельцы будут не возвращать землю законным черным владельцам, а продавать за иностранную валюту по цене, определенной риелторами Британии. Процесс происходил медленно, а в 1997 году новое британское правительство заявило, что откажется от сделки, поскольку не имеет прямого отношения к африканским колонизаторам прошлого. На 1998 год, спустя 19 лет после соглашения, 95% земли все еще принадлежали белым или иностранным владельцам. Разочарованные зимбабвийцы начали самовольные захваты, и правительство Мугабе было вынуждено их поддержать. За это США и ЕС заморозили Зимбабве кредит и ввели санкции, в очередной раз продленные в 2022 году. Хотя санкции касаются отдельных правительственных чиновников, организаций и банков, они, согласно докладу специального докладчика ООН Алены Духан, представленного в сентябре 2022 года, начиная с 2001 года лишили страну финансовой поддержки на 100 миллиардов долларов, лишив возможностей как развития, так и реагирования на бедствия (такие как пандемия Covid–19), и усугубив гуманитарный кризис.

91

Ньяна – мало.

92

К ним.

93

Перевод слова с шона совпадает с русским значением, в африканский язык пришло в результате заимствования из европейских языков, а в них – из греческого.

94

Я.

95

Знай.

96

Идите к черту!

97

Вот именно.

98

Здесь.

99

Макокоба – один из самых старых тауншипов в Булавайо. В 1950-х из-за строгих условий проживания (в числе прочего в городских тауншипах запрещалось селиться семьями – мужья могли работать в городе, останавливаясь в хостелах, тогда как их жены должны были оставаться в сельской местности) здесь прошли крупные протесты Жии (Жии – боевой клич).

100

Сумасшедшие.

101

Шамбок – короткий кнут для скота, распространенный в Южной Африке.

102

Отсылка к названию дебютного романа НоВайолет Булавайо We need new names (2013).

103

На самом деле, притом что улицы действительно массово переименовывались (как в честь Мнангагвы, так и в честь руководителей или героев Африки и мира, в том числе Мао Цзэдуна), столица Зимбабве сменила название только один раз – в 1982 году, с Солсбери на Хараре (по имени вождя одного из племен, сопротивлявшихся колонизаторам в XIX веке).

104

Разработанная специально для Южной Африки конструкция с выгребной ямой и системой вентиляции.

105

Бытие. 32:28.

106

Однако, Туви, мужик.

107

С этого момента сюжет начинает расходиться с современной историей Зимбабве: несмотря на многочисленные дискуссии в обществе, Мнангагва не назначал себя пожизненным президентом, как не принимал и нижеописанные указы.

108

Это тяжело.

109

Мои родные.

110

Ивонн Вера (1964–2005) – зимбабвийская писательница родом из Булавайо.

111

Имеется в виду Томас Мапфумо (род. 1945) по прозвищу Лев Зимбабве, создатель жанра чимуренга, осовременившего традиционную музыку шона. Во время войны писал песни о борцах за свободу, но после провозглашения независимости Зимбабве разочаровался в правительстве Мугабе и стал его жестким критиком (начиная с альбома Corruption – «Коррупция» – в 1989 году). Жил в США, возвращался в Зимбабве на концерт в 2018 году.

112

Бробдингнег – страна великанов, в которую попал Гулливер после того, как побывал у лилипутов.

113

«Бой продолжается» – боевой клич мозамбикского движения ФРЕЛИМО времен Войны за независимость. На португальском, поскольку Мозамбик – бывшая португальская колония.

114

Благодарю вас.

115

Пшеница.

116

Букв. «дедушка всех работ», то есть «большая работа».

117

Ты мертв, покойся с миром.

118

Я человек, люди.

119

Сестра моего отца, я очень тебя люблю!

120

Я иду не одна!

Content

НоВайолет Булавайо
Слава

Независимость

Вождь, который мнит, будто ведет за собой, но не имеет власти, лишь гуляет сам по себе

Битва за джидаду

Толукути беженец

Даже обезьяны падают с деревьев

Бог джидады

Новое устроение

Вернувшаяся

#Свободныечестныеидостоверныевыборы

Тур наследия

Прошлое, настоящее, будущее, прошлое

Лозикейи голосует

Защита революции, 1983

Операция «восстановление наследия»

Толукути земля обетованная

Очередение

Защита революции, 2019

Время крокодила: реформация

Красные бабочки джидады

Мои кости восстанут вновь

Вторая независимость

Благодарности

Примечания