Алан Мёррин

Бухта Донегол

Copyright c Alan Murrin, 2024

© C. Чулкова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Ардгласс, графство Донегол, март 1995 года

Когда детектив спросил Иззи, что разбудило ее той ночью, она не могла сказать точно. В ту зиму она вообще страдала бессонницей, просыпалась по три-четыре раза за ночь. Она не стала упоминать, что впервые после двухмесячной размолвки спала в комнате со своим мужем. Захотев в туалет, она вышла на лестничный пролет и посмотрела на залив. В последнее время она часто искала глазами крышу коттеджа на том берегу. Небо заволокло облаками, сквозь которые сочился первый утренний свет. Там над землей стоял черный дым.

– Я уже знала, что произошло на самом деле. Еще до того, как увидела вблизи, я знала, понимаете?

– Но откуда ты могла знать, Иззи? – спросил сержант Фаррелли.

– Когда я увидела дым, то…

– Вы не так поняли вопрос, миссис Кивини, – вмешался детектив. – Как можно, находясь в двух милях от коттеджа и на другой стороне залива, знать, что был совершен поджог?

– Это уже совсем другая история, – сказала она.

1

Октябрь 1994

Уже были отслужены две утренние мессы, и воздух густо пропах фимиамом. Церковь была полна людей, и Иззи оказалась зажатой меж двух потных тел: каждый раз, поднимаясь с колен, она чувствовала, как в нее упираются плечи соседей. Иззи вытащила из рукава скомканную салфетку и вытерла пот со лба. Очень хотелось снять джемпер, но Иззи не была уверена, что прилично будет остаться в топе – кроме того, она боялась, что, стягивая джемпер, случайно оголит живот или спину или, не дай бог, пихнет локтем близстоящих. Нет, в это утро она не могла позволить себе такой разнузданности. Иззи подняла голову и уперлась взглядом в широкую спину Стаси Туми – горделивой, осанистой, плотно укутанной в васильковый кардиган.

Снова опускаясь на колени, Иззи почувствовала потный запах собственных подмышек. Она склонила голову и закрыла глаза. По церкви пронесся шелест молитвы.

– Господи, спаси и сохрани, – вторили прихожане.

Господи, спаси и сохрани.

Чтобы поспеть на мессу в половине одиннадцатого, Иззи с трудом выбралась из постели. Накануне вечером она слишком много выпила, подтверждением чему было сегодняшнее долгое ничегонеделание. Напивалась Иззи редко и не могла доставить Джеймсу удовольствие использовать сей факт против нее. Выскользнув из гостевой комнаты, чтобы заварить себе чай, Иззи сразу же наткнулась на разбросанные по полу картины. Вернувшись накануне вечером со званого ужина, она заявила Джеймсу, что будет спать внизу. Ее заносило из стороны в сторону, и она посбивала со стен все картины. Джеймс попытался схватить ее за руку, а Иззи пихнула его локтем под ребра. Он взвыл от боли и, конечно же, разбудил Найла с Орлой. В голове у Иззи так и застряла эта ужасная картинка, как ее дети стоят на лестничном пролете, с недоумением уставившись на нее.

Заварив себе чай, Иззи прошмыгнула обратно в комнату, не желая сталкиваться с домашними. И вот сейчас она стоит в церкви на коленях, слова коллективной молитвы отдаются в животе голодными волнами, а в голове проносится мысль сожаления о пропущенном завтраке.

– Господи, спаси и сохрани.

Господи, спаси и сохрани.

Она попыталась сконцентрироваться на широкой фигуре отца Брайана за алтарем. На нем сегодня литургическое облачение – идеально чистое и накрахмаленное, с золотой и серебряной отделкой, через шею перекинута епитрахиль с мелко вышитыми виноградными гроздьями и пшеничными колосьями. Когда он будет у нее в гостях, нужно будет обязательно сказать ему: «Брайан, какие прекрасные одежды были на вас в воскресенье и как они вам шли. Не видела ничего более красивого». Она знала, что именно этот момент в своей работе он терпеть не может и вечно мучается, представая перед паствой в подобном виде. Иззи представила его кривую улыбку, когда он услышит эти слова, и легкий смешок.

Господь наш Вседержитель, уповаем быть спасенными волей Твоей.

Кто-то в передних рядах поднялся с места – высокая женщина с копной черных волос прошла к иконостасу и встала перед аналоем. У Иззи даже слегка перехватило дыхание. То была Коллетт Кроули во всем своем великолепии. До того красива, что хочется смотреть на нее до бесконечности. Какая гордая посадка головы. Какая стать, и этот грациозно вздернутый подбородок. Коллетт окинула взглядом паству, и губы ее тронула улыбка, словно она находила все это действо немного забавным. Словно и сама она всех дурачит и вовсе никуда не уезжала. Иззи видела, как Стася Туми тихонько ткнула в бок своего мужа. Нескольких человек разобрал нервный кашель. Иззи поискала взглядом Шона с Энн, но их, кажется, не было на службе.

А потом Коллетт заговорила своим прекрасным бархатным голосом, сдобренным дублинским акцентом. Она читала отрывок из пророка Исайи, но Иззи вслушивалась не в слова, а в сам голос – не простолюдинки или южанки, а какой-то совершенно другой, и Иззи могла слушать его бесконечно. Все остальные тоже глядели на Коллетт, словно она была прекрасным видением. И когда Иззи перевела взгляд на отца Брайана, восседавшего в массивном мраморном кресле, она увидела, с каким приятием тот глядит на Коллетт Кроули.

Последовало ответствование: Воздадим же Господу славу и всемогущество. На взгляд Иззи, уж больно велеречиво – разве у Бога недостаточно славы и всемогущества?

Затем, аккуратно ступая и придерживая длинную юбку, Коллетт спустилась с солеи[1]. В полной тишине все зашевелились, переступая с ноги на ногу. Иззи видела, как напряглись скулы у Стаси Туми, когда она провожала взглядом идущую по проходу Коллетт, и как она расслабилась, когда Коллетт опустилась перед скамьей на колени. Между тем отец Брайан даже не шевельнулся, продолжая сидеть все так же неподвижно, в преисполненной достоинства позе. Руки его покоились на коленях, словно он все еще обдумывал каждое слово, произнесенное Коллетт. Иззи подняла руку, чтобы вытереть пот со лба, но оказалось, что она выронила салфетку. Иззи посмотрела вниз: раскрошившись, салфетка подобно снегу рассыпалась на подушечке для коленопреклонения.

* * *

Когда накануне вечером они ехали в машине по прибрежной Коуст-роуд, она подумала, что Джеймс не свернул на центральную улицу оттого, что не хотел проезжать тот магазинчик. Требовалось подписать бумаги и вернуть их агенту до сегодняшнего полудня, но Джеймс пришел с работы поздно. Развязывая на ходу галстук, он вошел в дом и стал ворчать, что, мол, теперь они опоздают на званый ужин. Она уже неделю как расписалась в купчей и оставила ее на видном месте. И вот они едут по Коуст-роуд и молчат. А ведь свою подпись он так и не поставил.

На выезде из городка дорога круто брала вверх, становясь все ýже и все ближе примыкая к берегу. Справа, ниспадая к Атлантическому океану, тянулись холмы, луна в ущербе (словно кто-то ножом отрезал от нее дольку) зависла низко над заливом[2].

Взяв лежащую под ногами сумку, она щелкнула замком, достала мятный леденец и громко закрыла сумку. Развернула фантик и стала сосать леденец, со стуком гоняя его во рту. Включила радио (заиграла ритмичная танцевальная музыка), выключила радио.

– Должно быть здорово ничего не хотеть от жизни, – сказала наконец Иззи. Она видела, как напряглись его руки, вцепившись в руль. На скуле в ее обозрении заходил желвак.

– Должно быть здорово – быть всем довольным, когда все желания удовлетворены, – продолжила она. – Вот бы и мне так.

– Ты же понимаешь, что этот разговор сейчас некстати.

– А когда будет кстати?

– Не знаю. Может, просто объект неподходящий.

– Да его отдают за сущие гроши.

– Вот именно. И догадайся почему.

– Потому что здание находится в запущенном состоянии. А его всего-то нужно подштукатурить, покрасить и подремонтировать кое-где по мелочи.

– Этот объект прогорел как магазин подарков, как пекарня и как музыкальная лавка.

– Но не как цветочный магазин, которым заправляла я.

– Не так-то много ты на нем зарабатывала.

– Достаточно, чтобы радоваться и чувствовать себя счастливой.

– Послушай, это же пускание денег на ветер. Вот если б они снизили цену, то…

– Хватит! – выкрикнула она – Ты просто не собирался ничего покупать. Думал, что я успокоюсь, если ты просто потрясешь передо мной этой мор-ковкой.

– Негоже избираемому члену городской власти скупать чуть ли не полгорода.

– Полгорода?! Полгорода?! Один-единственный вшивый магазин на главной улице – это, по-твоему, полгорода? Мне надоело оставаться без всего, только бы твои избиратели не посчитали нас слишком богатыми. – Она сердито сплела руки на груди и отвернулась к окну. – К тому же это не сработает. Люди все равно думают, будто у нас полно денег.

– Что совершенно не соответствует действительности.

– Как будто я не знаю. Ты обогатил в этом городе всех, кроме нас самих.

Он вырулил из-за поворота, и луна снова оказалась в поле их зрения.

– Но этот магазинчик мы можем себе позволить, – продолжила она.

Он остановился возле отеля.

– Ты что, хочешь испортить такой хороший вечер? – сказал он.

Она вгляделась в пары, скользящие вверх и вниз по ступеням «Парадайз Лодж». За стеклянными дверьми отеля посверкивали бронзовые перила парадной лестницы.

– Можешь не беспокоиться, я не стану ставить тебя в неловкое положение, – сказала она.

На протяжении всего ужина она позволила Тому Хеффернану подливать ей вина и пялиться на ее грудь, пока сама она бросала сердитые взгляды на сидящего напротив Джеймса. Она курила одну сигарету за другой, и в пепельнице перед ней собралась горка окурков. На ней были черные кюлоты из сатина и топ с глубоким вырезом, а короткий пиджак-болеро в пару к кюлотам она скинула сразу же по прибытии. Обладая узкими плечами и широкими бедрами, она специально подобрала такой наряд – чтобы подчеркнуть верх и замаскировать низ. Обычно Джеймс не скупился на комплименты по поводу ее внешнего вида, но сегодня он старался не сталкиваться с ней взглядом. То есть все за столом восхитились ее сегодняшним образом, тогда как собственный муж сидел с одной и той же порцией виски, купленной в самом начале ужина. Накрыв бокал ладонью, он нервно раскачивал его, словно боясь, что ему сейчас дольют.

Она все гоняла по тарелке говяжью вырезку, а когда подали профитроли, проигнорировала их и вытащила из пачки очередную сигарету. Когда Джеймс заговорил о важности развития всевозможных бизнесов в их городке, она уставилась на светильник под потолком, представляющий собой длинный цилиндр со стекающими каплями стеклянных бусин. Если целую минуту смотреть сквозь сигаретный дым на этот свет, все бусины сливаются в единое целое, и, таким образом, можно абстрагироваться от мужниного голоса. Послышались аплодисменты, а она продолжала сидеть, сплетя руки и опершись локтями о стол. Когда Джеймс сел на свое место, мужчины не преминули подойти и одобрительно похлопать его по спине.

– Ты прав, старик, – сказал Манус Суини. – Чертовски прав. Городские сообщества спасет лишь упорный труд. Нельзя полагаться на государственное финансирование.

– Что ж, Манус, я старался не говорить в лоб, но так оно и есть. Нынче много развелось желающих получить задарма все и сразу. Не хотят работать.

Все закивали, засоглашались, а Иззи повернулась к соседнему столику, за которым сидели Шон Кроули и Энн Дивер. В их компании Энн была единственной женщиной, и большинство мужчин за этим столиком были холостяками и не имели спутниц, которых можно было бы привести на подобное мероприятие. Шон о чем-то доверительно переговаривался с соседом, а сидевшая справа от него Энн выглядела так, словно ее приткнули на крайний стул в самую последнюю минуту. Словно сожалея о неправильном выборе, она все время теребила мочку уха, прикрывая ладонью вычурную сережку из серебра, едва не достающую ей до плеч. Проработав много лет официанткой в отеле «Харбор Вью», она скорее привыкла обслуживать званые ужины, а не присутствовать на них, и Иззи решила улучить момент и поболтать с ней до окончания банкета. Бедняжка Энн: с Шоном не особо пообщаешься, он не умеет вести светские беседы. Конечно, он достаточно воспитан, чтобы не отмахиваться, если заговорить с ним, но на таких мероприятиях он всегда скучает. И снова, в отличие от остальных, пришел без пиджака и галстука.

– Господи, что за чудик, – прошептала ей Тереза Хеффернан. – Столько денег имеет, а не удосужился надеть глаженую рубашку.

Иззи на секундочку призадумалась, а потом сказала:

– Что ж, теперь для этого у него есть Энн.

– Да, но эта-то опять нарисовалась.

– Кто?

– Коллетт.

– В самом деле? – Иззи затянулась сигаретой. – Но она уж точно не гладила ему рубашки.

– Она заявилась сегодня в фабричный офис, такая наглая, и сказала, что ей нужно поговорить с Шоном. Пробыла у него две минуты и вышла недовольная.

– Может, узнала, что у Шона появилась другая. – Иззи до сих пор не могла переварить новость, что Шон связался с тихой, домашней Энн, которая большую часть своей взрослой жизни пробыла вдовой. Да, они с Шоном почти одногодки, хоть в этом есть какая-то логика, но в остальном она была полной противоположностью Коллетт.

– Говорят, он не дает Коллетт видеться с детьми, – сказала Тереза.

– Правда? – удивилась Иззи. – Пожалуй, это уже перебор. Как можно отлучать мать от собственных детей?

Тереза шагнула к своей пепельнице и стряхнула в нее пепел.

– Что ж, значит, у него имеются на то веские причины, – сказала она.

Иззи хотела было возразить, но ее отвлек Джеймс. Он заговорил, тыча пальцем в стол:

– Моим родителям никто ничего не приносил на блюдечке. Им все пришлось добывать собственным трудом.

– Они откуда родом? Из наших мест? – поинтересовался Манус Суини.

– Нет. Из городка севернее нас. Жили на одной улице. Кажется, даже были пятиюродными братом и сестрой.

Все замолчали.

– Четвероюродными, – поправился Джеймс, и все засмеялись. Иззи видела, как в глазах мужа блеснул холодный огонек.

Со сцены послышалось в микрофон: «Раз-раз, проверка звука», тренькнули гитары, брякнули цимбалы.

– Не понимаю, зачем говорить, будто твои родители ничего не получили от государства, – сказала Иззи. – Разве ты не рос в доме, что выделил для них горсовет?

Джеймс отвел от нее взгляд.

– Да, но на этом помощь государства заканчивалась, – сказал он. – Все остальное они зарабатывали сами.

– Господи, да когда уже начнутся танцы, – пробормотала себе под нос Иззи.

– Люди тогда жили в основном просто, скромно, – продолжил Джеймс. – И вот именно таким я и хотел бы помогать. Тем, кто привык напрягаться.

Иззи взглянула на мужа, такого из себя «простого и скромного». Ей вдруг захотелось схватить винную бутылку, подойти к нему и хрястнуть ею по его простой, скромной башке.

Из микрофона вырвался пронзительный свист, и у Иззи заложило уши.

– Прошу прощения, – сказал мужчина на сцене. – Надеюсь, это вас немного встряхнуло. – Издав смешок, он стал наигрывать начальные аккорды «Лживого сердца»[3].

– Обожаю это песню! – сказала Иззи. – Эй, кто пойдет со мной танцевать? Том. – Вскочив, она схватила Тома за руку и случайно опрокинула стул. Том поднялся и повел ее к танцполу. Рука его лежала у нее на крестце, и Иззи очень надеялась, что Джеймс заметит это.

* * *

Вернувшись к аналою, отец Брайан стал читать из Евангелия, сказав затем, что проповеди сегодня не будет, так как он ездил на отпевание в соседний город и не успел подготовиться. Иззи знала, что он врет, потому что весь день четверга он просидел у нее на кухне – курил, разговаривал, пил с нею чай и ни словом не обмолвился про похороны. Но все-таки хорошо, что проповеди не будет. Они отменялись лишь несколько раз в году, но сегодня это очень кстати – десять минут экономии времени.

Между тем служба продолжилась, прихожане вторили нарастающим многоголосием. Казалось, это никогда не кончится, и она знала, что не выдержит такого долгого стояния.

Агнец Божий, ты берешь на себя все грехи мира.

Уф. По спине Иззи стекла струйка пота.

Господи, я недостоин принять Тебя, но только скажи слово, и я исцелюсь.

К горлу подступила желчь.

– Извините, – обратилась она к соседке справа и стала пробираться мимо сидящих прихожан, стараясь не поднимать головы и ни на кого не смотреть. На крыльце ей пришлось протиснуться через небольшую толпу мужчин, которые то ли опоздали, то ли были слишком пьяны, чтобы войти внутрь. Над дверью висел работающий громкоговоритель. Иззи поспешила к воротам, догоняемая голосом отца Брайана.

2

Отругав трехлетнюю Джессику, ударившую по лицу своего годовалого братика, Долорес Маллен подхватила орущего сына и засунула его в манеж. Она собралась поставить кассету с фитнесом и включила телевизор. Передавали рекламу. Женщина, словно чокаясь, поднимает крошечный бокал с синей жидкостью для отбеливания и выливает ее на кухонное полотенце. «Господи, сколько можно», – подумала Долорес. Она глядела, как жидкость впитывается в полотенце, и думала о том, что у нее не пришли месячные. Задержка как минимум на десять дней. Возможно, это из-за диеты, но не на десять же дней. «Черт», – громко сказала она. Последние месячные были в конце августа, когда все собрались на семейный барбекю в честь дня рождения Мадлен, то есть полтора месяца назад. У них с Доналом трое детей – подросток и два малыша, а теперь на подходе и четвертый? Донал требовал, чтобы она похудела, и Долорес только-только восстановила форму после рождения Эрика…

Она опустилась на огромный диван и провела пальцем по гладкой велюровой обивке, где, несмотря на все ухищрения и химию, еще виднелась пара пятен в форме детских ладошек. Она взглянула на Джессику: та уже успокоилась – сидела на полу в дальнем конце комнаты и пыталась расчесать волосы кукле крошечной расческой.

– И не надо на меня так смотреть, дорогуша, – увещевала куклу девочка, и голос ее эхом разносился по комнате, отталкиваясь от белых стен, плиточного пола и панорамных окон, за которыми простиралось море.

Проект дома, как назло, был выбран такой, чтобы она до скончания веков протирала все эти огромные стеклянные поверхности. Да, конечно, у них очень просторно и всегда много света. Четыре комнаты внизу, две наверху, их еще заполнять и заполнять. И как только она умудрилась не беременеть десять лет, а теперь вот – третий раз подряд? Долорес тут же отогнала от себя недобрую мысль. В конце концов, были и выкидыши, и, возможно, он опять случится. Не стоит ли сначала убедиться, а потом уж сказать Доналу? Он никогда не был осторожен, а летом совсем потерял к ней интерес – обычно верный признак того, что появилась другая женщина. Поэтому, когда он снова вспомнил про нее, у нее не хватило духу отказать.

Послышался шум подъезжающей машины. Иногда по утрам к Долорес наведывалась одна из сестер, но сейчас возле дома остановился блестящий черный BWV. Открылась дверь, наружу высунулась женская ножка в черном сапоге на высоком каблуке, затем появилась и ее обладательница. Когда она выпрямилась, Долорес увидела, что это жена Шона Кроули. Долорес подивилась, почему та не подвязала свои густые черные волосы и как она вообще умудрилась разглядеть за ними дорогу. На женщине была длинная клетчатая юбка, водолазка и поясная сумка на бедре. Долорес натянула поверх короткого топа худи и пошла открывать дверь.

– Привет, Долорес, – сказала гостья, и Долорес тотчас же осознала, что та выглядит вполне себе элегантно. Кожа на лице была бледной и гладкой, взгляд синих глаз – острым и пытливым.

– Привет, – ответила Долорес.

– Вы меня помните? Я Коллетт.

Гостья улыбнулась, и вокруг ее глаз и рта образовались мелкие морщинки. Долорес видела ее прежде, знала, что она замужем за Шоном Кроули, но с какой стати она должна ее помнить?

– Здравствуйте, Коллетт, – ответила она.

– Я тут решила узнать насчет коттеджа.

Она снова улыбнулась, и Долорес подивилась, насколько улыбка преображает эту женщину, еще сильнее обозначая высокие скулы и аккуратную линию подбородка. Долорес вспомнила, что она не накрашена, и защитным жестом застегнула молнию на худи и сплела руки на груди.

– А что насчет коттеджа? – переспросила она.

Гостья кинула взгляд через плечо в сторону белого каменного домика на холме.

– Но ведь это вы его владельцы? – уточнила она.

– Да.

– И сдаете его?

– Да, но только не в это время года.

– То есть сейчас он пустует?

Джессика протиснулась между ног Долорес, и та подхватила ее на руки.

– Да вы заходите, – сказала Долорес и распахнула дверь, пропуская Коллетт в холл. Ее каблучки застучали по плиточному полу.

– У вас красивый дом, Долорес. Всегда любуюсь на него, гуляя вдоль моря. Представляю, какой у вас роскошный вид из окон. – Она заглянула в гостиную, чтобы убедиться в справедливости своих слов. – Так сколько у вас детей? – Она ткнула пальцем в пухлую ножку Джессики. Улыбнувшись, та смущенно уткнулась носом в материнскую шею.

– Эта – вторая, – ответила Долорес. – А Эрик, который в манеже, третий. Их нужно разводить по углам, а то начинают безобразничать. – Сморщив нос, Долорес потерлась им о носик дочери. – Верно я говорю?

Девочка уперлась лбом в лоб матери и обхватила ее ручонками за шею.

– Я помню только Мадлен, – сказала Коллетт. – Несколько лет назад она участвовала в нашей постановке при городском центре.

– Точно, – кивнула Долорес. – Сейчас ей уже тринадцать. Учится в средней школе Святого Джозефа.

Между тем малышка на ее руках ухватилась за золотой кулон «Долли» и начала тыкать им в шею матери.

– Прекрати, Джессика. – Долорес попыталась разжать детские пальчики.

– Послушайте, Долорес. Не хочу вас долго задерживать, но меня интересует ваш коттедж на предмет аренды.

– А где вы сейчас остановились?

– Вот уже две недели как проживаю в мини-гостинице, но там не очень удобно. Хочу устроиться с бóльшим комфортом.

Было непонятно, почему эта женщина не может переехать к собственному мужу, но Долорес слышала, что какое-то время эти двое жили раздельно.

– Вообще мы никогда не сдавали коттедж зимой. Как в августе съехали жильцы, мы там особо и не прибирались. Они могли оставить там все в полном беспорядке.

– Можно посмотреть его? Хочу понять, подойдет он мне или нет. Не прямо сейчас, конечно. Там есть отопление, электричество?

– Да, все есть, – сказала Долорес. – Донал же электрик, все своими руками сделал. Вы бы видели, в каком состоянии был дом, когда он нам достался! Пришлось перекладывать крышу, менять трубы и все такое. Обошлось недешево.

– А кто был прежний хозяин?

– Англичанин. Бывал тут неделю в год, но отказывался продавать дом, даже когда мы уже начали отстраиваться. Иначе мы бы выбрали тот участок, оттуда виды красивей. Мы тут уже пять лет прожили, когда он наконец согласился.

Долорес чувствовала, что гостья внимательно рассматривает ее. Продолжает улыбаться, но при этом изучает каждый миллиметр ее лица.

– Может, я прямо сейчас посмотрю? – спросила Коллетт.

– Я сейчас не могу, не с кем детей оставить. Да и вообще – уж лучше приходите, когда Донал будет дома. Я не могу решать сама, не посоветовавшись с ним. Возможно, невыгодно сдавать дом в это время года. – Но Долорес прекрасно знала, что деньги им не помешают. – Ведь если вы останетесь там надолго, то с июня мы запросим цену в три раза выше.

– К июню я уже съеду, – сказала Коллетт. – Может, дадите мне ключи? Я сама быстренько схожу и гляну? Минут на пять, не дольше. Просто понять, подходит мне дом или нет. И уж потом вы поговорите с Доналом.

Из гостиной послышался детский крик.

Долорес подошла к тумбочке, выдвинула ящик и пошарила там рукой. Внутри громыхнули ключи. Она вытащила связку и протянула Коллетт.

– Тот, что желтый, от входной двери. Замок туговат, так что потяните дверь на себя, когда будете поворачивать ключ. Есть заезд с главной дороги, но вам нет смысла лишний раз кататься. В конце лужайки увидите тропинку, по ней и подниметесь. Сейчас сыро, поэтому будьте осторожны.

Коллетт улыбнулась, посмотрела прямо в глаза Долорес и сняла с ее пальца кольцо с ключами.

– Спасибо, Долорес, – сказала она. – Я скоро их верну.

Долорес хотела окликнуть ее, забрать ключи, но вместо крика из ее груди вырвался жалобный, усталый вздох.

* * *

Коллетт начала спускаться вниз через палисадник, утопая каблуками в мягкой земле. На мгновение у нее промелькнула мысль вернуться назад, сесть в машину и доехать до коттеджа по дороге, но она даже не замедлила шаг. Остановившись у подножия холма, она оглянулась и увидела в дверях Долорес, стоявшую с ребенком наперевес.

Холм был столь крут, что снизу она могла видеть лишь скат шиферной крыши. Она помнила, что прежде ее выстилали соломой, но, очевидно, Маллены не захотели с этим морочиться. В склоне холма были выдолблены ступеньки, и, аккуратно взбираясь наверх, Коллетт хваталась руками за пучки травы, чтобы удержаться и не упасть. Наверху она прошла через проем в каменной стене, разгораживающий два участка. Вблизи стало заметно, что белая штукатурка на здании осыпалась, обнажив старые камни. Синяя краска на двери отшелушилась, и сквозь нее проглядывало серое, вымытое непогодой дерево. Потянув на себя небольшую латунную ручку, Коллетт повернула ключ в замке и открыла дверь. В лицо ей ударил спертый воздух.

Она щелкнула выключателем: голая лампочка озарила комнату холодным светом. Обстановка была составлена из разномастной корпусной мебели, а немногочисленные старые образцы, казалось, были добыты на каких-то распродажах. Да и сама комната была неказистой: под низким потолком предметы казались либо слишком маленькими, либо громоздкими. Впрочем, были заметны некоторые попытки навести уют – пол из отполированного плитняка и встроенный в стену аккуратный камин, сосновый буфет, уставленный старой посудой. Занавески с розово-зеленым рисунком и подхватами в тон обрамляли окно с видом на залив. Отодвинув пластиковую перегородку, она заглянула в душ, пытаясь прикинуть, каким образом сюда может втиснуться человек. Единственная спальня была размером с гостиную: похоже, внутри дома просто возвели стену, и это была единственная реконструкция, произведенная тут за неизвестно сколько столетий. В спальне имелись комод, кровать из кованого железа, а на натянутой между стен веревке болталось несколько проволочных вешалок. У изножия кровати стояла крохотная детская кроватка с белыми металлическими прутьями.

«От кроватки, как и от вешалок, придется избавиться, а лампочки облагорожу плафонами», – подумала она, опускаясь на встроенную под окном банкетку с подушками, обитыми той же самой зелено-розовой тканью. Коллетт выглянула на улицу. Гуляя вдоль берега, она часто гадала, кому принадлежит этот коттедж, и навела в городе справки. Обычно владельцами дач были англичане, но узнав, что этот домик несколько лет назад купили Маллены и обустроили его под сдачу, она стала мечтать о нем. Как будет просыпаться тут по утрам под пенный шум прибоя, как будет глядеть на залив в любую погоду и как будет сидеть у окна и писать.

Она оглядела спальню, которую скорее можно было назвать причудливой и с большой натяжкой уютной. Коттедж не был классически ирландским, как она себе представляла, но даже такой он ей подходил.

Она хотела снова повернуться к окну, но взгляд ее упал на небольшой сосновый сундучок прямо возле ее ног. Коллетт подняла крышку. Внутри лежало постельное белье. Она провела рукой по грубой накрахмаленной простыне, под которой нащупала что-то гладкое. Она откинула простыню, и там лежал журнал. На обложке была изображена женщина с крупной химической завивкой, в одних белых чулках, в туфлях на высоких каблуках и с кружевным чокером на шее. Женщина наклонилась вперед, зажав грудь руками, рот ее был открыт в немом крике притворного испуга, словно фотограф запечатлел момент нападения агрессора. Коллетт с улыбкой пролистала журнал, составленный из домашних фотографий с полноватыми или костлявыми женщинами, разодетыми в пестрое нижнее белье, подобное рождественской мишуре. Они красовались в панталонах с открытой промежностью, демонстрируя свои буйные лохматости, одной рукой указывая на камеру, а другой раздвигая половые губы. Мужчины тут вообще не фигурировали, а в конце имелось множество страниц с номерами для секса по телефону и предложениями эскорт-услуг.

Может, потому Долорес так перепугалась, когда она, Коллетт, попросила ключи от коттеджа? Боялась, что она отыщет этот пошлый журнал? Впрочем, нет: эта женщина сразу выглядела напряженной и испуганной, выпустила иголки. А потом она взяла на руки ребенка, и Коллетт видела, как она успокаивается. Такая худая, холодная, отстраненная. Руки красные, словно только что она возилась в воде. И этот пол в доме, эта плитка – гладкая как каток. Может, вот чем она занимается весь день – скребет пол, пока не вернется муж и не позволит ей переключиться на что-то другое? Коллетт не была знакома с этим человеком, но помнила его. Поэтому, увидев фотографию в холле, снова утвердилась во мнении, что он действительно красив. Обознаться она не могла, так как это была единственная семейная фотография, что попалась ей на глаза. На ней Долорес вяло улыбалась и выглядела усталой. На коленях у нее сидела дочка в крестильном платье с кружевами, неловко протягивая руку в сторону фотографа. Донал сидел в центре – собранный, но отстраненный. И прическа – волосок к волоску.

Коллетт снова уставилась на журнал. Он мог принадлежать как Доналу, так и прежнему жильцу, второпях спрятавшему журнал, или даже подростку. Не вошел ли в эту стадию и ее собственный сын Барри? Может, и он раздобыл подобный журнал и в страхе прячет его под матрас, когда Шейла, работающая у них с самого его младенчества, поднимается к нему в комнату, чтобы прибраться? Даже если он и станет с ней разговаривать, то уж точно не на подобные темы. Ее мятежный сын бодается с этим миром с самого своего рождения. Ронан уже на первом курсе в Тринити, и у него никогда не было периодов гнева. Карл слишком юн для такого. Но Барри – тот винил ее во всем на свете.

В последний раз, когда она звонила домой, трубку снял он, и Коллетт спросила у него, как дела. Она и сама знала, как глупо звучит эта наигранная веселость, вызванная тем, что на самом деле она страшилась его реакции. Он тогда сказал ей: «Отъебись». Да, именно так, сказал: «Отъебись» – и бросил трубку. Только позднее она сообразила, что нужно было дозваниваться до тех пор, пока трубку не снял бы Шон, и они вместе обсудили бы поведение сына. Но когда Барри так сказал, у нее перехватило дыхание. Она так и продолжала сидеть в холле гостиницы с трубкой в руке, слушая частые гудки и уставившись на черную коробочку с прорезью, куда она только что опустила монету в двадцать пенсов. То, что ее сын так жестоко отвергал ее, не было чем-то необычным – глупо было удивляться.

Она тогда попыталась собраться с мыслями, донести их до комнаты, двигаясь медленно и аккуратно, чтобы ничего не расплескать. Усевшись за маленький складной столик, она постаралась изложить свои чувства как можно более простым языком, до того ее ранили слова сына. Это было сродни тому, когда ты упираешься в стеклянную стену, испытывая шок и растерянность оттого, что не можешь прикоснуться к жизни, проистекающей по ту сторону. И когда она излила свою боль в стихотворных строках, только тогда она отступила. Все витиеватости, если надо, можно добавить позднее, на первой же стадии от нее требовалась честность перед самой собой.

Честность перед самой собой. Как только она об этом подумала, с моря набежал ветер и, казалось, приподнял крышу за краешки карнизов, а весь дом словно вдохнул воздуха, став больше, и снова выдохнул. Правда состояла в том, что ее сыновья никогда не навестят ее в этом доме. Ронан мог бы тут появиться, но он только ужаснется, а для Коллетт это невыносимо. Барри не останется тут ни на секунду, да и не следует звать сюда ни его, ни Карла. У них есть их собственный дом, их крепость, построенная их родителями, где все они были по большей части счастливы. Так что стоит ли приглашать их в домик о двух комнатах, чья крыша приподнимается от ветра, а окна гремят от малейшего дуновения?

Она вернула журнал на прежнее место и захлопнула крышку сундука. Ну уж нет, пусть этот дом станет ее личным святилищем. Она может сделать из этого места дом. Она не станет прятаться, а просто уединится. Ей есть чем тут заняться.

3

Найл все никак не мог отыскать свою школьную форму. Накануне мама отправила ее в стирку, поэтому он проверил в прачечной, но не нашел. Отца он не мог спросить, потому что тот давал по телефону интервью в прямом радиоэфире, к тому же он все время сердился, если Найл терял свои вещи, а это происходило постоянно. Он знал, что сегодня отец отправляется в Дублин и должен закинуть его в школу по дороге. Как же он разорется, когда узнает о пропавшей форме!

– Не зря Донегол называют позабытым графством, – ревел в телефон отец.

Найл потихоньку пробрался в сторону гостевой комнаты. Толкнул дверь и втянул носом теплый сонный воздух. Она лежала под одеялом маленькой шуршащей горкой. Мать всегда спала там после ссор с отцом и залеживалась до полуденных часов. Когда он возвращался из школы, она перебиралась на диван в гостиной, закутывалась в плед, и над ней разносились аплодисменты послеобеденного ток-шоу. Он старался обнять ее, спрашивал, как она, а она словно котенок мягко утыкалась лбом в его руку. Она никогда не говорила, что случилось, и в голосе ее появлялась флегматичная хрипотца, словно это была не она, а кто-то совсем другой. Когда все было хорошо, он спешил домой, чтобы пошутить и посмеяться с ней над событиями дня, потому что она была самым смешливым человеком на свете. Но часто кто-нибудь приходил к ней в гости, а он злился, потому что хотел, чтобы мама принадлежала только ему одному. Иногда у них сидела ее подруга Маргарет Бреннан. По словам мамы, Маргарет может протрещать хоть весь день, потому что развелась с мужем. А в последнее время возле их дома стала появляться машина отца Брайана, и они сидели вдвоем на кухне – курили, смеялись и пили чай.

Он наклонился над кроватью и прошептал ей на ухо:

– Мамуль, не знаешь, где моя форма?

Она шевельнулась, но глаза не открыла.

– В гладильной комнате, – сказала она мягким и липким ото сна голосом. Она с трудом размыкала сухие губы, словно отдирая их друг от друга.

– За последние двадцать лет в инфраструктуру города ничего не вкладывали. Нужно исправлять эту ситуацию, – орал в трубку отец.

На кухне Найл потянул на себя тяжелую дубовую дверь гладильной комнаты. Ее всегда следовало придерживать, иначе она громко бухала. Открыв дверь, он успел увидеть мохнатую крысу, подпрыгнувшую вверх и нырнувшую в дыру, куда выходили трубы.

На кухню заглянул отец.

– Какого черта ты кричишь? – На лице его появилось выражение озабоченности. – Найл? Что случилось?

– В гладильной комнате крыса.

Отец посмотрела на дверь.

– Вот черт, – сказал он. – Ну, знаешь, не стоит так переживать.

– Мне нужно забрать оттуда школьную форму.

– Эта крыса боится тебя больше, чем ты ее.

Впрочем, слова его прозвучали не очень-то уверенно. Аккуратно открыв дверь, он потянул за галстук, так что и школьный джемпер, и рубашка, и брюки Найла стопкой упали на пол.

Он торопливо обнял сына.

– Ну все, успокойся. Беги переодевайся, через десять минут выезжаем.

Завязывал галстук Найл уже в машине, руки его все еще дрожали. Он не мог не думать о том, как посмотрел на него отец, когда он закричал от страха. Словно думал, что Найл что-то натворил.

На уроке миссис Маллон прикрепила к стене карту Ирландии, тыкала длинной деревянной указкой в какое-нибудь графство, а дети должны были назвать его сначала на английском, а потом на ирландском. Потом она указывала на реки, озера, горные хребты, и класс хором выкрикивал их названия. Миссис Маллон водила указкой по часовой стрелке, потом против, а потом наугад хлопала ею по какой-нибудь точке, а дети должны были быстро выдать название. Указка убыстряла свой темп, пока у всех не начала кружиться голова, дети раскачивались взад и вперед и хохотали.

Найл повернул голову вправо, увидел, что Карл не смеется, и сразу же умолк. Ему хотелось рассказать Карлу о крысе, но в последнее время тот перестал с ним общаться. Найлу казалось, что, если сказать что-то путное, Карл снова станет благоволить к нему, но он, Найл, стал получать нагоняи от учительницы за то, что болтает на уроке. Миссис Маллон посадила их рядом, потому что они были друзьями, но предупредила, что рассадит, если они начнут безобразничать. Найл уже даже хотел этого, потому что летом что-то такое произошло и Карл отстранился от него.

Он знал, что миссис Кроули бросила мистера Кроули и переехала в Дублин с каким-то мужчиной. Знал, потому что подслушал разговор родителей. И когда летом он приходил к Карлу, все поменялось. Карл предпочитал сидеть дома и играть на компьютере. Пока там была миссис Кроули, она выпроваживала их на улицу, а если шел дождь, придумывала для них какое-нибудь занятие. Однажды она поставила на заднем крыльце два мольберта, застелила бетонный пол газетами и выдала им по рабочему халату, чтобы они могли перемазать друг друга краской, если вдруг захочется. Одна из причин, по которой Найл любил приходить в этот дом, была Коллетт. Обычно она работала у себя в кабинете наверху, то есть писала стихи, и в таких случаях ее не следовало беспокоить. Но иногда она выходила за чем-нибудь и неизменно улыбалась Найлу и спрашивала, как дела в школе. А однажды он прочел ей свое стихотворение, за которое получил приз на школьном конкурсе. Она опустилась на стул и слушала, и по ее лицу Найл понимал, что ей не все равно. Когда он закончил читать, она с улыбкой поднялась и положила руку ему на макушку. Потом подошла к полке, взяла оттуда сборник стихотворений и сказала: «Это тебе, дорогой. Возьми домой почитать». И после этого Карл как-то странно на него посмотрел.

Ему казалось важным сообщить Карлу о том, что его папа с мамой тоже ссорятся. Он все никак не мог выкинуть из головы сам момент ссоры: как папа пытался догнать маму в холле и как он вскрикнул, когда она ткнула его локтем под ребра. На следующее утро папа брился в ванной с открытой дверью, и Найл видел на его правом боку синяк, похожий на кляксу.

И вот на одной из перемен, когда погода испортилась и их не выпустили на улицу, Найл рассказал о родительской ссоре Карлу. Тот сначала молчал, доедая свой сэндвич с ветчиной, а когда закончил жевать, то изрек: «А мы в пятницу вечером ездили в Леттеркенни на “Маску”».

Миссис Маллон снова ткнула в карту деревянной указкой.

– Лох-Несс, – прокричал класс, и Найл обратил внимание, что Карл старается пуще остальных.

Он снова пихнул Карла и прошептал:

– Эй. Знаешь, что случилось сегодня утром?

Но Карл сидел, сложив руки на парте и уставившись вперед.

– Эй. – Найл пихнул друга еще раз. Тот отодвинул локоть.

– Найл Кивини, – громко сказала миссис Маллон. – Ну что, опять взялся за старое?

На большой перемене он играл с одноклассниками в футбол. Играл так себе – без толку носился по полю, стараясь не оказываться на траектории полета мяча. Когда прозвенел звонок, все выстроились в два ряда и стали ждать, когда миссис Маллон уведет их в класс.

Карл стоял впереди Найла и разговаривал с Лукой Ханли. Он недавно задружился с ним и стал водить его к себе домой после уроков. Найл слышал, как они обсуждали компьютерные игры, а потом стали строить планы на выходные. Решив рассказать Карлу о крысе, Найл постучал ему по плечу, но тот не обернулся, продолжая разговаривать с Лукой.

– Эй, Карл. – Найл старался говорить спокойно, но Карл не отвечал. Найл пнул его сзади по ботинку, но тот не отреагировал. Тогда Найл толкнул его в плечо.

– Эй, хватит меня пинать. – Карл обернулся.

Найл улыбнулся, давая понять, что это какое-то недоразумение, хотя сам уже был готов расплакаться.

– Да ты и пинать-то толком не умеешь, тюфяк. Прямо как твоя мамочка.

Тогда Найл пнул его со всей силы.

– Ну да, ну да. Зато моя мама дома, а не сбежала в Дублин с чужим мужиком.

И тут Карл повалил его на землю. Пальцы его сомкнулись на шее Найла, а потом он схватил его за волосы. Ребята обступили их с криками: «Давай, бей!» Оба мальчика пытались ударить друг друга коленом в живот, но находились в слишком крепкой сцепке, катаясь по мокрой земле.

– А ну прекратите! – раздался голос миссис Маллон. Толпа расступилась. Учительница ухватила Найла за капюшон анорака, и он видел, как Карл, шатаясь, поднялся на ноги. Его лицо приобрело землистый цвет, покрылось красными пятнами, а по щекам катились слезы.

– Зачем ты это сделал? – спросил Карл.

В его скулы вдавились черные камешки – до того сильно Найл прижал его к земле.

4

«Шторы задернуты, и это в дневное-то время. Странно», – подумал Брайан. Он нажал на кнопку звонка, подергал ручку, но дверь оказалась закрыта. Он оглянулся на ее красный «Ниссан», припаркованный перед домом, и уж было решил, что она отправилась гулять. Он такого не ожидал и был готов расстроиться, что не повидается с ней. После того как в воскресенье она убежала со службы, он собирался позвонить ей и заглянуть в гости, но ему потребовалось несколько дней, чтобы собраться с духом. Сейчас он решил уехать и позвонить ей из дома, а если она не ответит, набрать по рабочему телефону Джеймса. Потом он вспомнил, что заднюю дверь обычно не запирают. Он только отступил назад, как загремел замок и дверь немного приоткрылась.

– А, это вы, – сказала Иззи безразлично, глядя на него через щелочку. Они стояли лицом к лицу, но голос ее звучал словно издалека. Он не успел и рта раскрыть, как она открыла дверь и двинулась по коридору, по дороге прикрыв дверь в гостиную.

– Пойдемте на кухню, – позвала она.

– Я привез часть ваших книг, – сказал он, направившись следом. – Только они в машине. Не забыть бы достать перед тем, как уеду.

– Не беспокойтесь – вернете, когда сможете.

Она стояла к нему спиной, наполняла чайник водой из-под крана. Такая худенькая, со сведенными лопатками. Он представил, как положит на них свои руки, накроет их своей громадой. Она подвязала волосы в аккуратный хвостик, обнажив коричневый мышиный пушок на шее. Воспользовалась дешевой детской резинкой, хотя обычно носила ободок и заправляла соломенные пряди за уши.

– Ну, и как вам? – спросила она.

– Вы о чем?

– О книгах.

– А. Неплохо. Особенно понравился Родди Дойл[4]. До того грустный, ну просто очень, но все равно здорово. Ведь он описывает события глазами ребенка, верно? От этого повествование становится еще более пронзительным. А вот Дорис Лессинг[5] я не смог осилить. Ну полная безнадега.

– Ну, знаете ли, Родди Дойл немногим веселее.

– Да, но в нем есть некая легкость, и юмор присутствует. И опять же близкая мне тема.

Она поставила между ними чайник.

– Вы же понимаете, о чем я.

Она смотрела не на него, а куда-то в угол комнаты, и на мгновение ему показалось, что она его не слушает.

– Так вы заметили? – сказала она.

– Да, я видел, как вы ушли.

– Мне так стыдно, – сказала она, прикрыв глаза. – Думала, что потеряю сознание, потому и ушла. А то бы свалилась на кого-нибудь прямо в церкви. Но сразу же почувствовала себя лучше, когда глотнула свежего воздуха. Просто на меня находит иногда. Я справлюсь.

Лицо ее было расслабленным, не выражало никаких эмоций. Он не проработал в приходе и полугода, но уже несколько раз был свидетелем того, как она проваливалась в депрессию. Никогда он не видел ее до такой степени отстраненной. Она потянулась к сигаретам, вытащила одну. Он достал из внутреннего кармана блейзера зажигалку и дал ей прикурить.

– Джеймс дома? – спросил он. Все ее проблемы всегда были из-за Джеймса.

– Он в Дублине, – сказала она и выпустила облачко дыма, словно от самого упоминания мужа сдулась подобно шарику.

Положив сигарету на край пепельницы, она разлила чай по чашкам.

– В эти выходные у меня четыре крещения и одно венчание, – сказал он. – Представьте, каково.

– Боже, храни их всех, – сказала Иззи, возвращаясь к своей сигарете. Затянувшись, она уперлась подбородком в ладонь и опустила глаза. А потом вдруг посмотрела на него, в глазах ее плясала смешинка.

– Это примерно как похороны на той неделе?

Он рассмеялся и стряхнул с сигареты пепел.

– Да, тут вы меня подловили.

– Это ж надо – так беспардонно врать пастве в глаза.

– Ну, ну, я не совсем чтобы врал. Я действительно занимался церковными делами. Я тут кое-что разрабатываю, вернее только подбираюсь, но пока рано выносить это на суд людей. Нам сверху пришла директива.

– О.

– Похоже, что скоро правительство проведет еще один референдум касательно разводов. Джеймс, наверное, говорил вам.

– Он ничего не рассказывает мне о работе.

– Ну, нас попросили поднять эту тему, прочитать внушительную проповедь о святости брака – так, чтобы собирающиеся разводиться до смерти напугались.

– Вы это серьезно? Боитесь, что народ начнет пачками разводиться сразу же, как только закон вступит в силу?

– Абсолютно. А потом еще целый год никто не будет жениться.

– И что вы думаете по этому поводу?

– Ну… Только никому не говорите, а то меня пристрелят, но мне кажется, что истовому католику необязательно находиться в браке. В то же время брак – одно из семи таинств, и… То есть если ты создал семью, то нужно беречь ее.

– Но если будет легко развестись, кто станет беречь семью? Хотя в моей юности, например, считалось позором остаться незамужней. Поэтому и выходили за первого встречного.

Она уже говорила ему нечто подобное и прежде.

– Вы ничего не хотите мне сказать? – спросил он.

Пастырское окормление – вот как это называется. Когда отправляешь духовные и эмоциональные требы кротким и сокрушенным духом. И хотя он никогда не относил Иззи к этой категории, именно ее из всех прихожан он навещал чаще всего.

– Нет, – ответила она, покачав головой.

– Как прошел званый ужин?

– Я поела и потанцевала. – Она стряхнула пепел с рукава. – Каждый год одно и то же: мужчины расхваливают друг друга, а их жены делают вид, что им весело.

– Говорят, Джеймс произнес великолепную речь.

– Неужели? Речь как речь. Про помощь простым людям, про отказ от финансирования со стороны ЕС, но иногда с точностью до наоборот – в зависимости от того, куда дует ветер.

Он улыбнулся.

– Должно быть, ваш муж все правильно делает, если так долго продержался в своем кресле.

Она возвела очи к потолку.

– Он чем-то огорчил вас? – спросил Брайан.

Она сузила глаза и так странно на него посмотрела, словно пытаясь понять, шутка это или нет. Она даже подалась вперед, но потом снова откинулась к спинке стула.

– Святой отец, я не говорила вам, что у меня был свой бизнес?

Он даже поморщился – никогда прежде она не называла его «святым отцом».

– Нет, не говорили. И когда же такое было?

– Вскоре после замужества. У меня был цветочный магазин на центральной улице. Возле аптеки. Сейчас помещение пустует и довольно давно выставлено на продажу. Да вы, наверное, не обратили внимания.

– Отчего же. Я знаю дом, о котором идет речь.

– Когда я приехала сюда, в городе не было ни одного цветочного магазина, и я подумала, что разумно было бы открыть такой. Да вы и сами знаете – всегда кто-нибудь рождается, умирает или играет свадьбу.

– Да, это прибыльный бизнес, – сказал он.

– К тому же на тот момент я не знала, куда себя деть. Хотела сразу забеременеть, но не вышло, так что… – Она махнула рукой, не желая продолжать. – Я умирала от скуки. Я ведь была пришлой и мало кого знала, а те, кого знала, уже имели детей. Джеймс работал в фонде, получал приличное жалованье, но ведь лишние деньги никому не помешают. И я решила взять в аренду помещение. Пошла в банк, взяла кредит, заплатила аренду вперед за три месяца. Джеймс не стал противиться, но и не проявил особого интереса, полагая, что я сама откажусь от этой идеи. Ему не нравилось, когда я занимаюсь чем-то другим, кроме как глажу его рубашки или варю для него картошку. У него прибавилось дел – он стал больше заниматься политикой, задерживался на совещаниях, и все такое. – Она притушила в пепельнице сигарету. – На своем бизнесе я не обогатилась, но на мои деньги был куплен участок, на котором и построили этот дом.

– И что же произошло потом? – спросил он.

– Джеймса выбрали в городской совет, появилось больше денег, и он решил, что нам теперь не нужен этот магазинчик. Помню, как он поднялся утром ко мне в комнату. Я лежала в постели. Он взял из кроватки Орлу, обнял ее и сказал, что переуступил аренду Марку Карру, тем самым сделав мне большое одолжение. А я тогда только и думала о том, как бы поскорее вернуться на работу. Пять лет строишь бизнес, а потом у тебя его так запросто отнимают. Марк открыл там сувенирную лавку с местными поделками для туристов. Прогорел меньше чем за год.

– И вы сожалеете о своем выборе?

– Надо было сильнее сопротивляться, но я тогда была вымотана, еще не оправилась после родов.

– Нет, я не об этом. Вы ведь остались дома, заботились о детях. Занимались самым важным делом, которое только может быть на свете.

Она вздохнула.

– Я оказалась бы не первой мамочкой, которая отправилась работать. Но я обожала свою дочь. Я хотела обеспечить ее всем, чем только можно.

– Вы дали ей нечто более ценное – свое присутствие, любовь и ласку. Вы полностью отдались своему материнскому призванию, вместо того, чтобы…

– …поступить как Коллетт Кроули?

Он вытащил из пачки сигарету и снова затолкал ее обратно.

– Порою ко мне приходят за советом, и…

– Уж ей он точно понадобится. Вы первый раз с ней повстречались?

– Да. Когда я приехал сюда, она уже вышла из общины.

– Господи, а ведь она хороша, – сказала Иззи. В ее тоне сквозили завистливые нотки.

– Порою человеку важно услышать, что он прощен. И он тоже должен уметь себя прощать.

– Неужели все так просто? То есть бросила мужа и детей, убежав с женатым человеком, а для оправдания всего-то нужно почитать Евангелие на мессе? Супер. Возьму на вооружение.

– Я не знаю подробностей, что она там такого сделала, а чего не сделала. Я просто знаю, что эта женщина…

– Я вас умоляю. Просто мне кажется, что некоторые ведут себя как хотят, и им все сходит с рук.

– Вы так действительно думаете? – спросил он.

Она уронила руки на стол, словно ее вдруг покинули силы.

– Эта женщина потеряла ребенка, – сказал он. – Такое невозможно пережить.

– Я и не говорю, что она не страдала, – ответила Иззи.

– А по-моему, хорошо, что она вернулась. Артистичные, музыкальные люди – большая ценность для сообщества. Я слышал, что она многим тут занималась. Состояла в хоровом, драматическом кружках. И вот что она мне принесла. – Он вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и развернул его. – Она хочет, чтобы я опубликовал это в приходской газете.

Он видел, как расширились ее глаза.

– «Писательский кружок, – прочитала она вслух. – Хотите открыть в себе творческий потенциал, воспользовавшись силой слова? Поработайте с профессиональным писателем Коллетт Кроули и осуществите свои амбициозные планы. Может, вы хотите написать роман или издать стихотворный сборник? Пообщайтесь с другими творческими людьми, послушайте конструктивную критику, погрузитесь в писательское мастерство. Продолжительность мастерских – девяносто минут, стоимость – восемь фунтов. Занятия начнутся в среду, десятого октября, в половине восьмого вечера и будут проходить в городском общественном центре». – Иззи подняла на него глаза. – Что еще за мастерские?

– Думаю, просто занятия. Очень полезное дело для города, особенно учитывая, что скоро зима. Людям будет чем заняться.

– И вы думаете, что они придут?

– Коллетт определенно очень талантливый человек. Ее книги где только не выходили.

– Я понимаю, что она талантлива, только…

– Только – что? – спросил он. – Может, и вам стоит попробовать.

– В самом деле? А вы придете?

– Нет, священники не могут присутствовать на подобных мероприятиях – только народ отпугивать. Люди не смогут до конца раскрыться и быть честными. Это как явиться на причастие, а там нет решетчатого оконца.

Услышав хруст шин по гравию, он выглянул в окно.

– Кто там? – Иззи вернула ему страницу с текстом.

Он видел, как перед домом останавливается старый серебристый «Форд Эскорт» миссис Маллон.

– Да что ж такое! – сказала Иззи и поспешила в коридор.

Миссис Маллон вышла из машины, и через несколько секунд с заднего сиденья выбрался мальчик в анораке с натянутым на голову капюшоном и школьным рюкзаком за плечами. С крыльца послышались голоса, но отец Брайан не мог разобрать слова. Затем хлопнула дверь, и, легонько подталкиваемый в спину матерью, на кухню вошел Найл. Он взглянул на отца Брайана из-под капюшона: лицо опухло от слез, вид растерянный, а под глазом красовался синяк.

5

Иззи сидела в машине, уставившись на герб графства на здании городского общественного центра. По крайней мере она полагала, что этот герб принадлежит Донеголу. Она никогда прежде не разглядывала столь близко этот щит с зелеными и золотистыми полосками, потрепанную птицу на его верхушке, красный крест посередине и латинскую надпись[6] на развернутом свитке – одному Богу известно, что там написано. Направляясь на машине в эту сторону, она полагала, что проедет мимо, вывернет на главную дорогу и направится домой. Откроет буфет, где с прошлой зимы лежат альбомы и наполовину израсходованные тюбики с краской, и закинет туда купленные сегодня днем в газетном киоске блокнот и ручку. Но домой ехать не хотелось, и ей больше некуда было пойти, кроме как на семинар.

Когда Джеймс вернулся из Дублина, она продолжала играть с ним в молчанку. Утром залеживалась в постели, поджидая, когда он уедет на работу. Под вечер, оставив в духовке ужин для Найла, она уезжала из дома еще до возвращения Джеймса. Летом, когда они ссорились, разминуться было не трудно. День был длинным, и можно было до самой темноты играть в гольф или отправиться на Лох-Эске[7], часами гулять по лесу, отмахиваясь от мошкары. Но чаще она парковалась в Маунтчарльсе[8], сидела в машине и читала под включенное радио. В такие вечера она всегда могла продлить удовольствие на часик-другой, глядя вдаль, наблюдая, как море с небом истекают закатной кровью. Джеймс легко пугался, и ей доставляло удовольствие думать, что он обязательно начнет себя накручивать – то ли она разбилась на машине, то ли уехала от него или утопилась в приливной волне. Но всякий раз она не доводила дело до апогея, включая двигатель и возвращаясь домой.

Зимними же вечерами перекантоваться на улице было сложно. А поскольку она не хотела видеться с мужем, приходилось посещать неинтересные занятия. Однажды она записалась в кружок по вязанию, где другие женщины были старше ее лет на двадцать. Иззи вязала вместе со всеми предметы одежды, которые никто из ее семьи не станет носить. Потом она отсылала джемперы сестре, проживающей в Гэлвее[9], чтобы та доводила их до ума. Занятия по письменному творчеству ей были интересны хотя бы тем, что она сможет подзадорить Джеймса. Одно дело рисовать пейзажи и натюрморты, а вот за словами труднее спрятаться, и Джеймс будет гадать, что же такого она могла выплеснуть на бумагу.

Иззи потянулась к ключу зажигания, но убрала руку. Оглянулась: машин на парковке было не так чтобы много, аншлага не будет, но она точно будет не одна, так что если ей не понравится, можно будет спокойно извиниться и уйти.

Она толкнула дверь, и вся деревянная коробка содрогнулась. Бóльшую часть здания занимал концертный зал. Помещение с низкими потолками, в дальнем конце – сцена, на которой при ее появлении стихла благостная беседа. Присутствующие сидели кружком при свете вмонтированных в пол светильников, при этом самый дальний угол оставался в тени. Иззи направилась к сцене, слыша, как стучат ее каблуки о деревянные доски. Стульев было десять, а занято всего половина. Увидев Иззи, Коллетт расплылась в улыбке.

– Привет, Иззи, – сказала она.

– Привет, Коллетт, – ответила та.

– Садитесь где хотите, сегодня такая возможность имеется.

Иззи опустилась на красный пластиковый стул и вытащила из белой холщовой сумки тетрадь и ручку.

– А я как раз рассказывала, что директор попросил нас прибраться за собой. Завтра тут будет проходить розыгрыш лотереи. Как видите, сегодня мы не очень удобно устроились. Надеюсь, что на следующей неделе у нас появятся столы и что включат зимнее отопление.

Иззи оглядела присутствующих. Эйтне Линч, Фионнуала Данливи, Томас Петтерсон и Сара Конноли, единственная не местная. Иззи не была с ней знакома, но ей несколько раз указывали на нее как на жену Тони Коннолли, отельера, владеющего гостиницами по всему северо-западу. И всякий раз Иззи поражалась, какой у этой женщины насупленный вид. Она знала, что некоторые сторонились Коллетт и ни за что бы не пришли сюда. С другой стороны, можно прийти хотя бы из любопытства – чтобы поглазеть на нее и передать по эстафете все грязные подробности.

– Сегодня, – сказала Коллетт, – мы просто познакомимся друг с другом, обсудим, каким видом письменного творчества занимаемся, как пытаемся усовершенствоваться и чем мы можем заняться на протяжении следующих нескольких месяцев. Пожалуй, начнем с нескольких упражнений.

Коллетт положила ногу на ногу, сцепив руки замком на коленях. На ней длинная юбка, поднятые рукава пузырятся на предплечьях, оголенные руки белеют в темноте. Какая горделивая осанка и какое выразительное лицо – Иззи в жизни не видела более уверенного в себе человека.

Кашлянув, Томас Паттерсон сказал:

– Вы употребили очень интересное слово, Коллетт. Упражнения. Не расскажете, что под этим подразумевается?

Врач на пенсии, проживший в Ардглассе всю свою жизнь, Томас был известен своей артистической жилкой. Он был фотографом-любителем и снимал город на протяжении нескольких десятилетий. Устраивал персональные выставки, на которых местные почитали своим долгом присутствовать. Прежде Томас был их семейным врачом, и Иззи всегда считала его приятным человеком. Впрочем, как любой ученый муж, привыкший к аудитории, он говорил с некоторым нажимом и довольно напыщенно.

– Видите ли, Томас…

– Просто когда я слышу слово «упражнение», на ум сразу приходит аэробика или ритмическая гимнастика, от которых учащается пульс.

– Томас, упражнения, о которых идет речь, вовсе не…

– Но это же не быстрая ходьба или что-то вроде этого?

– Дайте же человеку сказать. Как она может ответить, если вы все время перебиваете? – У Фионнуалы Данливи были кривые зубы, и возникало ощущение, что при разговоре она плюется. Она сидела, скрестив руки на толстом животе, поверх которого, словно ярмарочные кокосы, лежали ее груди.

– Спасибо, Фионнуала, – сказала Коллетт, и краешки ее губ слегка дрогнули, словно она едва сдерживает смех. Иззи и сама была готова расхохотаться. Она представила, как перескажет эту сценку Джеймсу, а потом вдруг вспомнила, что они не разговаривают.

– Прошу прощения, Коллетт, – изрек Томас. – Мы вас слушаем.

– В порядке ответа на ваш вопрос, Томас…

– Я извиняюсь, что перебиваю, Коллетт, – сказала Эйтне. – Вы упомянули проблемы с отоплением. Можно спросить, когда его наладят?

Фионнуала неодобрительно зацокала языком.

– Обязательно напомню об этом директору. Также попрошу столы и дополнительное освещение. Надеюсь, к следующей неделе все вопросы будут решены.

– И попросите, чтобы отопление не включали до упора. Это даже хуже, чем холод. Радиаторы высушивают воздух, и мы будем уходить отсюда обезвоженные.

– Обязательно попрошу, Эйтне.

Эйтне Линч, стареющая хиппи, жила на краю города в коттедже под соломенной крышей, от вида которого у Иззи всякий раз шел мороз по коже. Она полагала, что та должна быть рада любому бесплатному отоплению.

– Возвращаясь к вашему вопросу про упражнения. Я воспринимаю писательские навыки именно как ремесло. Может, от наших упражнений и не будет учащаться пульс, но в определенном смысле мы прокачаем свои творческие мышцы для более сложных занятий. Можете считать это своего рода разминкой, – с улыбкой глядя на Томаса, сказала Коллетт. – Порой у нас имеется замысел, представление, что именно мы собираемся сказать, но при этом мы не способны облечь наши мысли в слова. Поэтому надеюсь, что наши совместные упражнения помогут преодолеть страх перед чистым листом.

– У меня точно есть такая проблема, – сказала Эйтне. Подняв кисти рук, она потерла кончиками пальцев друг о друга, словно призывая духов. – Во мне живут идеи и голоса, которые нужно канализировать, но когда доходит до дела, ничего не получается. – И она потрясла в воздухе сжатым кулаком.

– Надеюсь, что наши мастерские помогут вам справиться с этой проблемой. Возможно, термин «мастерские» покажется вам незнакомым. Впервые я услышала его, когда была писателем-резидентом в Сакраменто. Американцы более склонны к восприятию писательства как ремесла, как навыка, который можно развить. И я хочу, чтобы мы с вами перестали думать, будто талант – это нечто дарованное Богом. Напротив, писательству может научиться каждый. Надеюсь, что если мы вместе поработаем над тем, что ценно для нас, поделимся друг с другом, сопровождая наши обсуждения конструктивной критикой, делая это уважительно и руководствуясь желанием помочь, мы научимся лучше писать. И я сама тоже надеюсь чему-то научиться у вас.

«Просто удивительно, – подумала Иззи. – Вроде бы искренне все говорит, но не совсем чтобы уверенно». Они с Коллетт никогда не были, что называется, близкими друзьями, но при каждой встрече Иззи всегда хотелось поговорить с ней. Пообщавшись с Коллетт всего несколько минут, ты словно попадал в теплый поток обаяния и дружелюбия. В глазах этой женщины сквозили ум и интеллигентность, которые поглощали тебя целиком, и Иззи всегда уходила от нее приободренной. Но сегодня слова Коллетт казались заученными, словно она талдычила их по бумажке. А ее улыбка не могла затушевать тоски в глазах.

– Если я поэт, это не значит, что и вы тоже должны писать стихи. – Коллетт развела и свела руки. – Если вы тяготеете к прозе, напишите короткий рассказ или начните работать над романом. Главное – подобрать верную форму самовыражения. Единственное условие: в течение недели вы должны немного потрудиться и представить на занятиях написанное. Уединение и ежедневный труд и есть составляющие хорошего профессионала.

– Но, Коллетт…

– Минуточку. – Коллетт предупредительно подняла руку. – Вопросы потом, Томас. Сейчас я хочу, чтобы вы выполнили первое упражнение. Попытайтесь поработать в потоке сознания.

– В потоке чего? – вымученно переспросила Сара Конноли.

Всякий раз, когда Иззи встречала Сару, та всегда была одна, а когда встречала ее мужа, тот обычно был с другой женщиной.

– В потоке сознания. Попрошу вас потратить пять минут на написание чего бы то ни было – не останавливаясь и не задумываясь на тем, что вы пишете.

Сара издала сдавленный стон.

– Не стоит переживать, Сара. У вас все получится. Вернее, может и не получиться, если вы станете задумываться. Забудьте о грамматике, правописании и пунктуации. Пусть слова сами льются из-под пера.

– А о чем писать? – поинтересовалась Сара.

– Я же вам говорю – ни о чем. Вы свободны в своем выборе. – Коллетт развела руки и осенила всех своей улыбкой.

Иззи посмотрела на Фионнуалу Данливи: та подозрительно уставилась на Коллетт, борясь со жвачкой, прилепившейся к ее задним зубам.

– Какой результат предполагается получить от подобного упражнения? – спросил Томас.

– Мы обсудим это позднее, Томас. Скажем так: таким образом мы попытаемся снять внутренние блоки, чтобы подумать о вещах, которые в обычных обстоятельствах обходим своим вниманием. Попрошу приготовиться.

Все положили свои блокноты на колени, с ручками наготове.

– Начали! – скомандовала Коллетт.

На тот случай, если Коллетт захочет взглянуть на ее работу или показать остальным, Иззи решила зашифровать свое послание, проставляя вместо мужа и сына «он» или «они». Упражнение требовалось делать быстро и не задумываясь, и результат оказался неожиданным. В одном месте она написала «призрачная мысль», и даже сама этому подивилась. Два раза проскользнула фраза «Боже упаси», хотя она представления не имела, от чего ее нужно было спасать. Слова писались словно сами собой, ручка со скрипом носилась по бумаге. Иногда Иззи поднимала голову и видела остальных участников, задумавшихся на секунду. В комнате воцарилась серьезная атмосфера, и в упражнении участвовала также и сама Коллетт.

У Иззи уже начала болеть рука, как раз когда Коллетт наконец скомандовала: «Стоп!»

Все оторвались от своих блокнотов – в расширенных глазах мольба, как у детей, которых внезапно разбудили. И только Сара продолжала писать.

Если точнее, Иззи видела Тони Конноли в баре одного из своих же отелей: средь бела дня он выпивал в компании какой-то женщины.

– Ну как вам? – спросила Коллетт. – Иззи?

– О… – Иззи опустила глаза на свой блокнот. – Я бы сказала, что в основном вышла какая-то чепуха.

– Но вы не сдавались, и это главное. – Коллетт перевела глаза на Сару, продолжавшую писать. – На ваш взгляд, что-то из написанного может оказаться отправной точкой для какого-нибудь рассказа или стихотворения? Сара?

Но Сара не ответила: не отрывая глаз от своего блокнота она продолжала писать как одержимая.

– Знаете, Коллетт, – сказала Эйтне. – Интересно, что вы спросили именно об этом. Я и сама удивлена тому, что во мне всколыхнулось. – Она держала перед собой блокнот, словно намереваясь зачитать, что она там такого написала, но затем подняла руку к горлу, не позволяя себе заговорить.

Но Иззи заметила, что все внимание Коллетт было сконцентрировано на Саре. Она протянула к ней руку, и пальцы ее дрожали. Дрожь утихла, лишь когда она дотронулась до руки Сары.

– Все хорошо, Сара. Остановитесь, – сказала Коллетт.

Всем было очевидно, что Сара плачет. Более того, она и сама оказалась этим шокирована. Очевидно, в душе ее вскрылась какая-то рана, выплеснулась на бумагу и ужаснула ее.

– Простите, – сказала Сара. Захлопнув блокнот, она схватила сумку, повесила ее через плечо и, переступая через ноги участников, исчезла в темноте коридора.

– Ничего страшного, – тихо сказала Коллетт. – Вы даже не представляете, как часто такое происходит. Она вернется.

Гулко хлопнула дверь.

«Она не вернется», – подумала Иззи.

* * *

На следующее утро она проснулась под глухой шум радио на кухне и под топот Найла по лестнице: он бегал туда-сюда и совсем запыхался, выполняя распоряжения отца. Иззи молча полежала с открытыми глазами, вычленяя звуки, среди которых основной нотой звучало ворчание мужа. Разница состояла в том, что сегодня его присутствие не ранило и не раздражало.

Иззи вылезла из кровати, надела вчерашние брюки с блузкой, всунула ноги в домашние туфли и спустилась вниз.

Найл сидел за столом и ел хлопья. Взглянул на нее исподлобья точь-в-точь как его отец в ожидании неприятного разговора.

– Привет, солнышко, – сказала она.

– Привет, – ответил сын.

– Советую поспешить. Пусть лучше папа довезет тебя до школы, чем придется голосовать на дороге.

Расплывшись в улыбке, Найл побежал наверх одеваться.

Иззи приглушила радио, села за стол и налила себе чаю. Завязывая на ходу галстук, на кухню вошел Джеймс и при виде нее остановился, так и не затянув узел.

– Ну? – сказала она, сделав глоток чая.

– Ну… Найл! Поторопись, мы уезжаем.

– Как съездил в Дублин?

– Все как обычно.

Она видела, что снова обескуражила его. Они ругались вот уже двадцать лет, но он так и не научился предугадывать, когда именно она прекратит боевые действия. Она и сама не знала, когда это произойдет, но даже по ее меркам оттепель наступила неожиданно быстро.

Он затянул узел на галстуке.

– Где ты была вчера вечером? – спросил он, беря в руки свою чашку с чаем.

– Только представь – я была на занятиях по писательскому мастерству.

– Занятия по писательскому мастерству?

– Именно так.

Он призадумался, поспешно допивая чай.

– И кто там был?

– Все те же, что и во всех других кружках. Фионнуала Данливи, Эйтне Линч, Томас Паттерсон и жена Тони Конноли.

– О, эта страдалица.

– Она психанула и убежала вся в слезах.

– Правда?

– Правда.

– Прямо-таки расплакалась?

– Ревела белугой.

– И кто же организовал вам такие занятия?

– А ты как думаешь? Коллетт Кроули, конечно.

Глаза у него расширились от удивления.

– И что же ты написала?

– Написала стихотворение о том, какой ты поганец.

Он рассмеялся.

– Не сомневаюсь. Ну и как, хорошее получилось стихотворение?

– Еще бы. Все были в восторге, когда я прочитала его вслух.

– А рифмы там есть?

– Разумеется, – ответила она.

– Не терпится послушать.

– Послушаешь сегодня вечером. В постели.

Он поболтал в чашке остатки чая.

– Я слышал, что она живет на Коуст-роуд.

– О чем ты?

– Снимает коттедж у Донала Маллена.

– Коллетт? Ты уверен?

– По крайней мере, так сказал Том Хеффернан.

– В это время года? Господи, да она там околеет. Там хоть есть водопровод?

– Нет, – сказал Джеймс. – Она умывается водой из бочки.

– Что?!

– Собирает дождевую воду и ею умывается.

– Ты шутишь?

– Точно тебе говорю. Том Хеффернан так и сказал: собирает дождевую воду и ею умывается.

– Возможно, она использует ее для каких-то других целей. Артистичные натуры, они такие.

– О да. Поэты, они такие, – сказал он многозначительно, и оба они рассмеялись.

На кухню вошел Найл, натягивая на ходу рюкзак.

– Найл, а пошли завтра вечером пить чай в отель? – спросила Иззи. – Как тебе такая идея?

Найл перевел взгляд на отца. «Бедный ребенок, – подумала Иззи. – Каждое утро просыпается и не знает, будут сегодня общаться его родители или нет».

– Орла приедет завтра утром, так что забронирую столик на четверых, – сказала Иззи. – Отлично проведем время.

Найл с Джеймсом ушли, и Иззи осталась одна на кухне, прислушиваясь к тихой говорильне по радио, урчанию холодильника и тиканью настенных часов. В остальном в доме стояла абсолютная тишина, существуя отдельно и сама по себе, словно комната, в которую можно войти. Блокнот Иззи лежал перед ней на столе. Она погладила пальцем холодную гладкую обложку, открыла блокнот и прочитала накорябанные накануне вечером строчки, непонятные никому, кроме нее самой. Прочитала и захлопнула блокнот.

6

Донал был обескуражен дружелюбием Коллетт – широкая улыбка на лице, распахнутый навстречу взгляд.

– Здравствуйте, Донал. Проходите, – сказала она.

Он заколебался – непонятно, кто тут гость, а кто хозяин.

– Просто решил поздороваться, – сказал он, – и отдать вам это. Его по ошибке бросили в наш почтовый ящик. – Он протянул ей серый конверт из мраморной бумаги с дублинским штемпелем. Она взяла его обеими руками, улыбка исчезла с ее лица.

– А я как раз хотела попросить вас кое-что вынести, – сказала она, указывая на пространство за дверью, где, прислоненные к стене, стояли четыре части разобранной детской кроватки. – Я уже несколько раз передавала через Долорес.

Он взглянул на разобранную кроватку. Она даже сложила в пакет все болтики и приклеила его к боковине скотчем.

– Можно было не утруждать себя, – сказал он. – Я просто оттащил бы ее в гараж.

– Ничего страшного, мне это не составило труда, – сказала она. – Просто она занимала много места в спальне, а здесь очень компактно уместилась.

Да, только теперь ему будет неудобно все это оттаскивать. К тому же он сердился на Долорес за то, что та совершенно ничего не рассказывала про их новую арендаторшу. А когда он упомянул, что отнесет ей письмо и заодно поздоровается, Долорес молча отвернулась к раковине и начала усиленно отскребать противень.

Коллетт переехала сюда уже как две недели, а он все время откладывал свой визит. По припаркованной у коттеджа машине он знал, когда она находится дома, а, завидев его на улице, она всегда приветственно поднимала руку. Но он имел о ней только смутное представление: какая-то творческая личность, замужем за богатеньким рохлей. Живут порознь. Вот и все, что он знал. И было непонятно, почему она поселилась в его коттедже. С другой стороны, дом пустовал бы до лета, а в свете наметившегося ребенка деньги не помешают.

– Я сейчас подгоню машину, – сказал он, – и махом отвезу все в гараж.

Но он видел, что она его не слушает. Устроившись за столом, она вскрыла конверт и погрузилась в чтение письма. Конверт лежал на клеенке – как оказалось, она купила новую клеенку с желтыми грушами. Она подлаживала тут все под себя. К холодильнику магнитиками прижаты фотографии, везде – на стульях и на посудном шкафчике – валяются книги. Пожалуй, помещение не помешало бы проветрить от сигаретного дыма, а пол – подмести. Возле мусорного ведра стояли пустые винные бутылки.

По комнате пронесся холодный сквозняк, и конверт заскользил по клеенке.

– Как у вас с отоплением? – спросил он, подойдя к металлическому радиатору и потрогав его рукой. Холодный. Радиатор висел под окном, выходящим на залив. Стояла высокая вода, и волны докатывались почти до песчаных дюн: они выплескивались на берег, стараясь захватить его, а потом обессиленно отступали.

– Никогда не надоест смотреть на это, правда? – сказал он.

– Что? – переспросила она, откладывая письмо. Она уже положила босые ноги на стул, и ее длинная шерстяная юбка соскользнула, обнажив голени. Кончиками пальцев она дотронулась до нижней губы, словно это было хранилище чего-то очень нежного и сокровенного.

– Вид из окна. Никогда не надоест смотреть.

– Совершенно с вами согласна, Донал.

– Плохие новости? – спросил он и тотчас же об этом пожалел. Он присел на корточки и крутанул вентиль на радиаторе.

– Не хотите чаю, Донал? – спросила она, поднявшись и подойдя к кухонному шкафчику. Сверкнули белые ноги, запачканные пятки, и он вспомнил, где видел ее прежде. На том дурацком рождественском представлении, на которое все обязательно должны были прийти и еще заплатить пять фунтов за видеозапись. Его дочь исполняла тогда танец снежинки с сонмом других снежинок, а в конце Коллетт вывела детей на сцену. И она была босая. Он подумал тогда, что она просто хочет сравняться с ними по росту, но и без обуви она казалась очень высокой. Это был очень эксцентричный поступок. Когда они ехали домой в машине, Долорес сказала: «Имея столько денег, Шон Кроули мог бы купить ей обувь».

– Я не буду пить чай, Коллетт, – сказал он. – Стравлю воздух в батарее и поеду.

– Простите?

– Радиатор не греет. Нужно спустить воздух.

– А. Да, конечно, – сказала она.

– Вы что, не заметили, что батареи не греют?

– Нет. Я их и не включала.

– Но скоро они вам понадобятся. У вас не найдется какой-нибудь тряпки?

Она принесла ему кухонное полотенце, и он обернул его вокруг трубы над полом. Крутанул вентиль, и на полотенце капнуло немного масла.

– Сейчас проверю вторую батарею и уйду, – сказал он.

– Спасибо, Донал.

Он подошел к двери в спальню.

– Вы не возражаете?

– Нет, конечно. Заходите, – сказала она.

Постельное белье переплелось в косу, простыня на резинке слетела, обнажив пожелтевший матрас. На полу – высокая стопка книг, превращенная в прикроватный столик с пепельницей наверху, в которой подобно червячкам свернулись два окурка. Комната в таком же беспорядке, как и у его Мадлен: из ящиков вываливаются предметы одежды, комод заставлен всевозможными спреями и флаконами. Там же стояло дерево для украшений, с которого свисали браслеты и ожерелья. Он дотронулся до серебряного браслета, тот тихонько звякнул и закачался. Окно в спальне выходило на их дом. Сквозь отсвечивающие стекла невозможно было разглядеть внутреннюю обстановку, и создавалось впечатление, что в доме никто не живет. Он чувствовал, что она смотрит на него, но, когда обернулся, она продолжала читать письмо.

Стравив воздух в батарее, он вернулся на кухню. Она сидела за столом, ее длинные волосы разметались по спинке стула. Она подобрала их рукой, сдвинув набок, и он увидел мягкий изгиб плеча. То был странный жест: так отодвигают занавеску, желая выглянуть наружу. Рука ее замерла и осталась лежать на волосах, голова наклонена вниз.

– Как поживают ваши дети, Донал?

Этот вопрос прозвучал столь прямолинейно, что он было подумал – уж не в курсе ли она о беременности Долорес? Но нет, ведь живот еще практически не видно. Может, Коллетт как-то догадалась? И ожидает, что он похвалится этим?

– С детьми все прекрасно, – ответил он.

– Я знаю только Мадлен. Она участвовала в постановке, которую мы готовили в городском центре. Она тогда была еще совсем маленькой, и у нее был такой дивный высокий голос.

– Они танцевали танец снежинок, – сказал он.

– Совершенно верно.

– Ну да, – сказал он, вытирая руки о полотенце. – Теперь ей тринадцать, и она уже не такая лапочка.

– О! – Коллетт отпила из чашки, широко раскрыв глаза. – Так она у вас бунтарка, Донал?

– Можно сказать и так.

– Нужно беречь наших бунтарей и бунтарок, потому что в итоге именно они и будут нас защищать. По крайней мере, я на это надеюсь, – сказала она. – У меня тоже есть свой бунтарь, мой средний сын Барри. Мы отправляли его в школу-пансионат в Дублине, но его оттуда выгнали. Теперь учится в школе Святого Джозефа, потому что это единственное место, где его согласились принять.

– Меня эта школа вполне устраивала.

– Я вовсе не хочу принизить ее, Донал. Школа отличная, и спасибо, что его приняли. Просто мы хотели, чтобы он пожил вдали от дома и научился независимости. И дисциплине. Меня-то он совсем не слушает. Знали бы вы, как он меня ненавидит. Просто непостижимо, в нем столько гнева, и он весь направлен на меня.

На губах ее заиграла экзальтированная улыбка. Она закрыла глаза, а когда открыла, то уже выглядела как обычно.

– Вот как обстоят дела, – продолжила она. – Но он не всегда будет меня ненавидеть, просто у него период такой. Представьте только всю эту энергию, но не обращенную в ненависть.

Он не знал, что ответить, но было очевидно, что она и не ждет от него никакой реакции. Взгляд ее был устремлен на раскрытую книгу, лежащую обложкой вверх. Ее пальцы снова были на губах, на этот раз закрывая весь рот, словно она велела себе молчать.

– Он был у нас в экзаменационных билетах, – сказал Донал.

– Кто?

– Йейтс[10]. – Он кивнул в сторону книги. – В школе Святого Джозефа мы изучали не только столярное или токарное дело.

– Простите, если обидела вас, Донал. Я не хо-тела…

– Это ведь он написал «Озерный остров Иннис-фри».

– Совершенно верно. – Она взяла в руки книгу. – Я много читаю Йейтса. Несчастная, потерянная душа.

– Это же он был влюблен в Мод Гонн?

– Был без ума от нее, – сказала Коллетт. – А когда она его отвергла, то он попытался завести роман с ее дочерью.

– Господи. Чертовы протестанты, ну никакой им нет веры.

Эти слова вызвали у нее улыбку, и по его телу разлилось тепло. Он опустил глаза, чувствуя, как пылают щеки.

– Пойду подгоню фургончик и вывезу кроватку, – сказал он.

– Очень вам благодарна, Донал.

Он вышел на улицу. Проходя мимо окна, он видел, что она снова взяла письмо и стала читать его более внимательно, шевеля губами. Все время, пока он был там, она думала только об этом письме. И пока он ловил взглядом каждое ее движение, она даже ни разу на него не взглянула. Ему так хотелось развернуться, войти в кухню, встать позади нее и намотать на кулак ее волосы. Он хотел ее внимания.

7

Коллетт взглянула на букет через зеркало заднего вида. Головки цветов – экстравагантное сочетание желтых роз, эвкалипта и гипсофил – мягко покачивались на ходу. Утром она съездила за ними в Донегол и заодно заглянула в винный магазин при супермаркете Ардгласса[11]. Ее частые визиты туда не остались без внимания миссис Дохерти. Всегда суровая и замкнутая, в прошлый раз она с такой неохотой и медленной сосредоточенностью пересчитывала деньги, что Коллетт уж было подумала, что совесть не позволит ей произвести акт купли-продажи. Но, конечно же, деньги миссис Дохерти взяла, а Коллетт, со своей стороны, решила, что, пожалуй, лучше тратить остатки отложенных денег в другом месте.

Сворачивая на центральную улицу Ардгласса, она сосредоточилась на дороге. Слева по тротуару шагала группа мальчишек в темно-синей форме школы Святого Джозефа – плечи опущены, руки засунуты в карманы, движения синхронные, как у стайки рыб. Подъехав ближе, в центре группы Коллетт заприметила своего сына. Бросила взгляд на часы на панели – до большой перемены оставалось минимум полчаса. Наверное, они направлялись на аллею возле небольшого кафе, где обычно покуривали школьники. Проехав вперед, она притормозила возле тротуара и, глянув в зеркало, едва узнала своего сына. На лице его играла лукавая, вороватая улыбка.

Ребята прошли мимо, и она опустила стекло и тихонько позвала:

– Барри!

Она медленно тронулась с места, чтобы не отстать, и снова крикнула:

– Барри Кроули, я знаю, что ты меня слышишь.

Один из мальчишек толкнул Барри в бок и кивнул в сторону Коллетт. Отделившись от остальных, он подошел к машине.

– Что тебе надо? – сказал он.

У него была новая прическа – длинная, рваная, с падающей на глаза челкой. Прямо как один из братьев Галлахеров[12], которыми все теперь заслушиваются.

Она остановила машину.

– Барри, что ты тут делаешь?

– А тебе-то что?

– Немедленно возвращайся в школу, а то позвоню отцу и скажу, чем ты тут занимаешься.

– Как будто он тебя послушает.

– Барри, что ты сделал со своими волосами?

И тогда он наклонился к ней, словно собираясь просунуть голову в окно, в уголках губ собралась слюна. Он положил руки на оконный проем, и она увидела грязные полукружья под его ногтями.

– А пошла ты, старая шлюха, – сказал он и пошел прочь.

– Барри, не думай, что тебе сойдет это с рук. Ты как со мной разговариваешь? – Она тихонько тронулась с места. – А ну вернись! – И тут из магазина Дохерти вышел Чарли МакГиан, в каждой руке его было по сумке с продуктами. Отступив назад, он метнулся в одну сторону, потом в другую, многозначительно подняв брови и глядя в сторону удаляющейся банды. И тут он увидел Коллетт. И тогда она вжала педаль в пол и не успела опомниться, как уже оказалась на другом конце Ардгласса. Кинула взгляд на цветы: желтые розы нежно выглядывали из коричневой бумаги.

Она аккуратно проехала узкий мост, и перед ней открылась дорога с видом на залив, в центре которого примостился маяк. Подъезжая к дому Иззи, она позавидовала видам из ее окна. Начиная с этого места и пропадая за горизонтом, простиралась вдаль длинная береговая линия. На том берегу из-за холма выглядывала печная труба коттеджа. Коллетт постаралась оправиться после стычки с Барри, понимая, что сейчас ей придется общаться с женой политика, привыкшей к тому, что люди ищут ее благосклонности. Поэтому нужно включить все свое обаяние, чтобы затушевать эффект неожиданности.

Иззи открыла дверь, взяла цветы и восхитилась ими, но Коллетт прочитала в ее глазах смятение, несмотря на гостеприимную улыбку.

– Проходите, Коллетт, – сказала она. – Удобней будет в гостиной. Сейчас я заварю чай.

Иззи двинулась по коридору, а Коллетт шагнула в комнату, тянувшуюся вдоль всей боковой части дома. Тут было два окна, но света все равно не хватало. В гостиной стояло два дивана, и Коллетт опустилась на тот, что был обращен к двери. По бокам от второго дивана стояли торшеры с длинной бахромой на абажурах. Во всю стену тянулся огромный шкаф-витрина: справа были выставлены хрустальные вазы и салатницы, слева – цветные фигурки мальчиков в гольфах и ангелоподобных девочек в косынках. Боковые столики под кружевными салфетками были заполнены фарфоровыми балеринами, замершими в момент исполнения жете или плие. На столике подле нее худенькая высокая девушка в розовой юбочке тянулась к воображаемому листку на воображаемом дереве.

– Любуетесь моими Лладро?[13] – сказала Иззи.

Коллетт подняла голову: Иззи внесла в комнату поднос с чаем. Она знала, что это испанское слово произносится как йадро, но не стала поправлять хозяйку.

– Мне нравится эта фигурка, – сказала Коллетт, указывая на девушку.

– О, ею я особенно горжусь. – Иззи поставила поднос на кофейный столик. – Надо же, уже стемнело. – Она включила верхний свет. – Дни уже такие короткие.

– И не говорите, – согласилась Коллетт. – И опомниться не успеешь, как день закончился. – После долгого молчания в коттедже слова отдавали странным привкусом во рту.

Иззи опустилась на диванчик рядом.

– Спасибо вам огромное за прекрасные цветы, мне очень приятно. Немного красок в пасмурную погоду способны согреть душу. Вы, наверное, не помните мой цветочный магазин на центральной улице?

– Отчего же, помню. Хорошо было иметь его в нашем городке.

– Да, но и забот с ним хватало. А потом появляются дети, и все сразу меняется. – Иззи взяла в руки заварной чайник. – Вам покрепче или послабее?

«Сколько в ней энергии», – подумала Коллетт.

– Без разницы, я не привереда.

Бледной струйкой Иззи разлила чай, поставила чашку на блюдце с разноцветными лепестками и протянула Коллетт.

– У вас столько милых безделушек, Иззи.

– Большую их часть я получила за игру в гольф. В частности, весь уотэрфордский хрусталь. Джеймс тоже выиграл несколько. А остальные нам подарили. Видите ли, официально Джеймс может принимать ограниченное число подарков, он безумно щепетилен в таких вещах. Поэтому народ старается отблагодарить нас как-то по-своему. Хрусталя и фарфора у нас набралось сверх меры, уже собралась почти вся коллекция «Белик»[14]. Также люди знают, что я люблю Хаммель[15], поэтому мне и их дарят.

Поднявшись, Иззи направилась к витрине. Легкий верх, тяжелый низ – казалось, эта женщина скроена из двух половинок. Ее широкие бедра покачивались при ходьбе. Она включила подсветку витрины и так любовно коснулась некоторых фигурок, что Коллетт не удержалась от улыбки. Коллекция была безвкусной, но такая увлеченность очаровывала.

– Не стану называть вам их цену, это грех, – заметила Иззи. Она снова села на диван, огладив руки и колени. – Ну и как, вы потихоньку обживаетесь? – спросила она.

– О да. Сняла небольшой коттедж. Там становится холодно, но я справлюсь.

– Вы уж там не замерзните, холод – это очень неприятно. У вас хватает одеял и прочего?

– О, я закаленная.

Иззи кивнула с улыбкой.

– А как ваша работа при университете?

– Там была грантовая система, деньги выделялись лишь в течение полугода, пришлось собрать массу документов. Но теперь полгода закончились, и я могу вернуться к собственной работе.

– И как она продвигается?

– Как обычно. Тружусь. Люди думают, что если любишь писать стихи, то каждое утро сам несешься к столу. А ведь в иные дни приходится заставлять себя, отказываться от других занятий.

– Неужели вам тоже сложно? А вы ведь уже настоящий профессионал. А я, знаете, сажусь иногда делать домашние задания, которые вы даете, а в голове совершенная пустота.

– Такое происходит почти со всеми.

– Знаете, пока вас не было, в городе мало что переменилось. Вы, наверное, думали, что не узнаете его после возвращения, а он каким был, таким и остался. – Иззи говорила, уставившись в чашку. – Впрочем, у нас появился новый священник. Да вы его знаете. Я про отца Брайана. Просто глоток свежего воздуха, знаете, огромное приобретение для всех нас. Именно такой нам и нужен. Предыдущий был слишком слащав, и ему не особо доверяли. – Иззи кинула на Коллетт хитрый взгляд. – А ведь прежде он был членом Гарды[16].

– Вы о ком?

– Об отце Брайане. Он много лет работал в Дублине, а потом, как говорится, услышал глас Божий.

– Должно быть, ему есть что рассказать.

– Да, но он не любит об этом распространяться.

Взгляд Иззи бродил по комнате.

– А вы в какой части Дублина проживали?

– В Тереньюре.

– Правда? А он – из северной части. Вроде бы из Драмкондры.

– Он мне кажется добрым и общительным человеком.

– О да, и большой шутник. Даже Джеймсу нравится. Что говорит уже само за себя.

– И как он?

– Неплохо. Довольно трудно привыкает к новому приходу, я полагаю, но, по его словам, народ у нас доброжелательный и старается, чтобы…

– Да нет, я имела в виду Джеймса. Как поживает Джеймс?

– А-а, Джеймс поживает прекрасно. Как всегда, весь в делах. Постоянно разъезжает по разным местам. И совершенно не хочет переключаться на что-то другое. Он просто одержим всем этим.

– Политикой?

– Городом, жителями и их заботами. Так вкладывается, словно управляет целой страной. Всегда во что-то погружен. – Иззи задумчиво постучала ногтями по чашке. – И скоро вы сможете развестись.

– Простите?

– Я слышала, что в следующем году будет проводиться референдум. Если дело пойдет в нужную сторону, вы сможете развестись.

– Кто сказал, что я хочу развестись?

– Может, и нет. Я это говорю на всякий случай.

– Странно слышать, что посторонние люди могут собраться и решить, что мне делать с моим браком.

– Ради бога, простите, Коллетт, не обращайте внимания на мои слова. У меня есть дурацкая привычка говорить что попало.

Коллетт опустила голову и начала задумчиво крутить на пальце обручальное кольцо. Она знала, что Иззи курит, но пепельницы поблизости не было видно, и в комнате не пахло сигаретами. Она подумала было, что, может, стоит вытащить из сумки табак и положить его на стол как намек, но ей казалось неприличным закуривать в этой старательно обставленной комнате.

– Как поживают ваши мальчики? – спросила Иззи.

Эти слова произвели на Коллетт такой эффект, словно кто-то подошел сзади и положил ей на плечи две тяжелые руки. Она подняла голову и всмотрелась в Иззи. Свет за окнами постепенно угасал: наступало то время дня, когда она начинала торговаться с собой и знала, что, когда закончится этот разговор, поедет в коттедж и нальет себе вина.

Она поставила блюдце с чашкой на стол.

– С Ронаном все хорошо. Он учится в Тринити, изучает бизнес. Мы постоянно говорили ему, что он может уехать и заниматься чем хочет, но, мне кажется, Шон намерен привлечь его к работе на фабрике, чтобы он прикипел к ней. А Ронан, он очень уступчивый, никогда и ничем нас не расстраивал. Когда я жила в Дублине, мы с ним часто виделись, обедали вместе. И он никогда не упрекал меня в случившемся. Чего не скажешь о Барри. Тот ненавидит меня всеми фибрами своей души.

– Ох уж эти подростки, – сказала Иззи. – Самый трудный возраст. Наша Орла приезжает из школы-пансионата только по выходным и сразу же начинает со мной цапаться.

Коллетт была удручена этими словами Иззи, ее попыткой сравнить их ситуации.

– И есть еще Карл, – продолжила она. – Я не разговаривала с ним почти полгода, и это притом что последние полтора месяца живу буквально в трех милях от него. Я и звонила, и письма писала. Что только не делала – разве что на дорогу не ложилась, чтобы меня переехали. Мне просто необходимо повидать своего сына. Но я не могу слоняться возле его школы как какая-нибудь сумасшедшая. Хватит уже с него острых эмоций.

– А вы не советовались с адвокатом?

– Мне бы не хотелось доводить дело до этого.

– Но если Шон не дает вам видеться с детьми, то…

– Мне нужна ваша помощь.

Иззи молча уставилась на нее.

– Мой Карл дружит с вашим Найлом, – сказала Коллетт. – И я подумала, что, может быть…

– Они уже не дружат как прежде.

– Как это?

– Если честно, я думала, что вы здесь по другой причине. Когда я увидела цветы, то подумала, что вы принесли их в качестве примирения.

– Неужели Карл что-то натворил?

– Они подрались. Вцепились друг в друга на школьном дворе. Уна Маллон привезла Найла домой с подбитым глазом.

– Неужели Карл начал первым?

– Нет, они оба хороши, но Найлу несвойственно затевать драки.

– На Карла это тоже непохоже.

– Найл сказал, что Карл сторонится его вот уже несколько месяцев, а когда я спросила, из-за чего они подрались, он сказал, что из-за вас.

– Из-за меня?

– Карл подзадорил Найла, а тот что-то сказал про вас, вот и началось.

– Но что Найл может знать обо мне? – спросила Коллетт.

– Должно быть, услышал что-то от других мальчишек.

– Но что могут знать мальчишки о…

Коллетт заметила, как Иззи переменилась в лице, словно видела свою собеседницу в первый раз.

– Не будьте такой наивной, Коллетт. Вам перемывают косточки в каждом доме.

«Старая шлюха» – вот как назвал ее Барри.

– Я во многих вещах оказалась наивна, но готова это исправить. Мне нужен час общения с сыном. Чтобы поговорить с ним, объяснить случившееся от своего лица. Вы могли бы свозить ребят куда-нибудь, где нет риска столкнуться с нашими местными? Назовите только время, и я появлюсь там как бы случайно. Заберу Карла, поговорю с ним, а через час верну обратно. Вы не представляете, Иззи, каково это – сидеть ночами одной в коттедже, понимая, что твоя семья находится от тебя на расстоянии вытянутой руки.

– Тогда почему вы вообще уехали?

– Я столько всего неправильного сделала. Даже не представляете, сколько ошибок совершила. Связалась с мужчиной, который оказался последним трусом. Думала, что уеду, заберу с собой Карла, а Шон не станет противиться, увидев, что оба мы стали счастливее. Когда ничего из этого не вышло, я два месяца жила у матери, а нужно было сесть в машину и поехать домой, к своим сыновьям. Я все неправильно себе представляла.

– Но, Коллетт, неужели вы думаете, что я поеду куда-то, чтобы организовывать для вас тайные встречи? А что потом? Дети не умеют хранить секреты. Ваш сын вернется домой и расскажет все своему отцу. Что тогда будет с вами?

– Вы не знаете Карла. Но даже если он и проболтается, может, хотя бы тогда Шон начнет со мной общаться, и мы вырулим в нужную сторону. годняшнем положении вещей у меня вообще нет шансов увидеть сына. И вы не организовываете мне никаких тайных встреч. Вы просто поможете матери встретиться с собственным сыном. Уж не думаете же вы, что я его похищу?

– Нет, я уверена, что ничего такого вы не сделаете.

– А что, если б ваш Джеймс не давал вам общаться с Найлом?

– А что, если Джеймс об этом прознает? Тогда не только ваш брак начнет трещать по швам.

– Ясно. – Коллетт поднялась с дивана. – Вы не хотите неприятностей.

Сцепив руки на коленях, Иззи сидела с опущенной головой.

– Ладно. – Коллетт вытащила из кардигана ключи от машины. – Не хотите мне помочь, не надо, но я должна была попытаться. И не будем больше возвращаться к этой теме. Не хочу, чтобы между нами пробежала черная кошка или чтобы вы перестали приходить на занятия. Мне очень приятно с вами общаться, правда. Постарайтесь забыть об этом разговоре, и я тоже забуду.

Иззи молча кивнула, уставившись на поднос с чайной парой, и Коллетт вдруг почувствовала себя дылдой, нависающей над этой женщиной. Она пробежала взглядом по толстощеким фарфоровым фигуркам, разыгрывающим на стеклянных полках пасторальные мотивы. Она снова повернулась к Иззи: та сидела, скрестив ноги, прямая как струна. Коллетт еле удержалась, чтобы не сказать вслух, что она знает, кому из них стоит подать на развод.

8

В пятницу в гавань вернулись рыбацкие суда с уловом, и к полуночи в пабах загудело веселье. Когда наступило время закрытия, хозяин «Рил Инн» запер двери и приглушил неоновое освещение снаружи, чтобы пропойцы продолжали куролесить, не привлекая внимания представителей Гарды. Среди посетителей был и местный мясник Майкл Бреслин. В свои сорок пять он по-прежнему жил с матерью. По этому поводу он пошучивал, что, мол, теперь вряд ли откажется от холостяцких привычек. Чаще всего, закончив работать и сняв перепачканный кровью фартук, он шел домой, споласкивался над раковиной, надевал рубашку и кардиган и отправлялся в паб.

Сегодня Майкл устроил показное выступление, собрав вокруг себя группу выпивох, внимательно наблюдавших за ним, чтобы потом спародировать эту сценку. Майкл был крупным детиной и обладал тягучим донегольским говором. Такого легко было пародировать. Он рассказал, как по дороге на финал всеирландского чемпионата сломался автобус, и ему пришлось смотреть матч в келлском[17] клубе. Потом, сдабривая деталями следующую историю, он поведал, как едва не получил тепловой удар в Италии на Кубке мира. Последовали хохот, похлопывания по спине и возлияния.

В четыре утра Донал Маллен начал прощаться, и все приветственно подняли за него бокалы. Но стоило ему выйти за дверь, как народ заговорил наперебой, какой же он хитрый кобелина, коль заполучил Коллетт Кроули. Теперь может пойти в коттедж и залезть ей под юбку, позабыв про свою костлявую женушку. Или может поиметь их обеих. Теперь у Донала Маллена есть выбор – ведь так и бывает, когда у тебя появляется на-на-на… Все были слишком пьяны, чтобы выговорить слово «наложница». И все подняли бокалы за прекрасную Коллетт.

Майкл напился как никогда и подумывал отправиться домой, но вместо этого продолжал липнуть к барной стойке. Потом его посетила мысль о Коллетт Кроули, которой так одиноко в своем коттедже, отчего он и сам почувствовал себя одиноким. От этого ему показалось, что он больше никогда не сможет говорить, не сможет открыть рта. Он пытался смеяться в правильных местах и в правильных местах вступать в разговор, но ему хватало сил, лишь чтобы устоять на ногах, а все благодаря мыслям о Коллетт. Когда было пора уходить и всех их выдворили на улицу, Майкл отправился вовсе не домой, где его мать уже видела вторые сны. Вместо этого он сразу же свернул направо и зашагал по Шо-роуд. Ночное небо было затянуто облаками, погода стояла довольно теплая для этого времени года, так что Майкл даже не стал натягивать пальто, сделав это лишь когда начал подниматься вверх по Коуст-роуд.

За спиной светили огни пристани, а дальше, куда ни глянь, тянулись поля, окутанные саваном темноты, подобно бескрайнему океану. Но всякий человек, случись ему увидеть сейчас Майкла, сказал бы, что этот мужчина точно знает, куда идет. Да, ноги его заплетались, но вели по дорожке в сторону коттеджа, и не было сомнения, что у него есть цель. И когда он наконец подошел к двери, то резко остановился, словно иначе прошел бы сквозь стену.

Достигнув точки назначения, он протрезвел даже больше, чем хотелось. Его немного подташнивало, как бывало, если он перебрал. Просто в другие времена он ворочался бы сейчас в кровати, утрамбовывая выпивку в желудке, а не стоял бы средь ночи возле жилища женщины. Да он, собственно, уже и не знал, что тут делает. Он попытался понять, зачем прошел три мили и оказался на окраине города, но никакого объяснения на ум не приходило. И тогда он три раза постучал в дверь костяшками пальцев.

Тишина. Кашлянув, он снова постучал три раза. Внутри послышался шорох.

– Кто там? – прозвучал голос, испуганный и раздраженный.

Он попытался заговорить, но из горла вырвалось лишь жалкое бульканье. Он сделал вторую попытку.

– Это я, Коллетт, – сказал он.

– Кто «я»?

– Я, Майкл Бреслин, – сказал он, и эти слова показались смешными даже ему самому. – Можно с тобой поговорить?

– Майкл, какого черта ты тут делаешь в такую рань?

Щелкнул замок, и она немного приоткрыла дверь, не снимая цепочки. Даже в темноте глаза ее сияли голубой прохладой.

– Можно войти? – спросил он.

– Зачем, Майкл? Что тебе надо?

А когда он не нашелся с ответом или хоть с каким-то объяснением, она сказала:

– Топай домой к своей матушке, Майкл, пока я не вызвала людей из Гарды.

И дверь захлопнулась перед самым его носом. Майкл развернулся. Теперь город казался гораздо дальше, чем был. Сделав несколько неуверенных шагов, он отправился домой.

* * *

После игры Иззи согласилась пообедать в гольф-клубе с Терезой Хеффернан, но уже пожалела об этом. Обе они играли из рук вон плохо, в основном потому, как полагала Иззи, что Тереза без конца сплетничала. Погода стояла ветреная, и, чтобы быть услышанной, Терезе приходилось кричать. Про то, что Берт Харви сделал пристройку к дому без разрешительных документов, и теперь совет графства собирается ее снести. Что сын Фионнуалы Данливи разбил машину, въехав в стену.

– От наркотиков у него совсем башка съехала, – прибавила Тереза. – Еще повезло, что на нем самом даже царапины не осталось.

Иззи уже начала подумывать, что это у Терезы тактика такая – всех забалтывать. Иначе почему она выиграла на последних девяти лунках? Иззи злилась на себя, а теперь, видя перед собой скомканные салфетки, два чайника и металлические корзинки с недоеденными сэндвичами, она злилась еще больше оттого, что вообще слушает Терезу, фонтанирующую сплетнями про Коллетт Кроули.

– И ты этому поверила? – сказала Иззи.

– Эндрю дружит с помощником мясника, и тот рассказал, будто в прошлую субботу ночью Майкл ходил к ней, и она его впустила. И несколько человек тоже видели, как он шел в ту сторону после закрытия «Рил Инн», – сказала Тереза. – Ну, вообще-то она в отличной форме.

– То есть ты хочешь сказать, – перебила ее Иззи, – что веришь, будто Майкл Бреслин ходил ночью в коттедж и Коллетт позволила этому жирному олуху вскарабкаться на нее?

– Не нападай на меня. – Улыбка исчезла с лица Терезы. – Я просто передаю, что слышала.

– Нечего ходить и распространять такую пургу.

– Да ладно тебе, – сказала Тереза. – Это же просто прикол.

– Прикол? Да он наверняка до смерти напугал бедолагу. Только представь, если тебе начнут долбить в дверь средь ночи.

– Ну, попытка не пытка, – ответила Тереза, уставившись в чашку.

– Господи, да займется тут кто-нибудь делом в конце концов? И не дозовешься ведь. – Иззи схватила пустые корзинки и протянула их в сторону официантки с кудрявым конским хвостиком. – Ходит мимо и не обращает внимания.

– Но ты, конечно, знаешь Коллетт лучше моего, – сказала Тереза.

– Да, и я знаю, что она никогда не станет якшаться с отбросами вроде Майкла Бреслина. Он как напьется, совсем дурной становится.

– Ты права, – ответила Тереза. – Забудь о том, что я говорила.

И она стала обсуждать Рождество: каких гостей позовет и что первый раз за пятнадцать лет к ней приедет из Австралии ее брат. Озвучила, что надо купить, что приготовить и где прибраться. Но Иззи не могла думать ни о чем, кроме Коллетт.

Сухой воздух обдирал горло. В джемпере стало жарко, поэтому Иззи сняла его и кинула на соседний стул, оставшись в кремовой сатиновой блузке. Теперь ей казалось, что она слишком разоделась, а ткань под мышками намокла от пота. Она глядела на длинную юбку Коллетт, застегнутую на огромную булавку, словно она схватила плед и обмоталась им. Коллетт сидела нога на ногу, раскачивая мыском черного кожаного сапога на высоком каблуке. Словно раззявив рот, у сапога болталась отклеившаяся набойка.

Это было уже пятое занятие. Количество присутствующих доходило до восьми, а потом снова вернулось к пяти. Пришли Эйтне, Фионнуала, Томас. На третьем занятии к ним присоединилась учительница на пенсии Хелен Флинн, но она редко поднимала голову или что-то говорила. А если отрывала глаза от своей тетради и смотрела на всех через круглые очки без оправы, то всегда жаловалась, какое трудное было домашнее задание.

Как всегда, занятия начались с обсуждения бытовых проблем.

– Коллетт, нужно с этим что-то делать, – сказала Эйтне. Она сидела в позе полулотоса, подтянув под себя ногу без обуви, тихонько раскачиваясь и обмахиваясь тетрадью. – На улице холодно, а тут жарко. Такие перепады температуры очень вредны для организма.

– У твоего организма перепады из-за менопаузы, – встряла Фионнуала.

– Вы не обращались к терапевту? – спросил Томас.

– Ох, со мной тоже такое было, – сказала Хелен. – Просто ужас.

Эйтне проигнорировала их всех, продолжая обмахиваться.

Коллетт закрыла блокнот, на губах ее играла слабая улыбка. Казалось, что глаза ее саднит после сна, когда утренний свет бьет в лицо и к нему нужно еще привыкнуть.

– Прошу прощения, что так вышло. Я пробовала подвернуть вентили, но они не поддались. Скажу директору, чтобы на следующей неделе убавил тепло.

– Может, я схожу и попробую сам подвинтить? – предложил Томас.

– Думаю, не стоит отвлекаться, Томас. Давайте заниматься. Как вы справились с упражнением?

Иззи здорово намучилась с этим домашним заданием. С начала занятий она уже написала несколько стихотворений и эссе, и, судя по реакции Коллетт, ее работы были самыми хорошими. Но это задание потребовало от нее особых усилий: несколько раз она садилась за кухонный стол, пробовала и сдавалась.

К тому же все осложнялось поведением дочери. Та приезжала из Слайго[18] каждую пятницу вечером, если только не отправлялась к кому-то из друзей, и редкие выходные проходили без споров, как правило, из-за того, что Иззи высказывала свое мнение по поводу внешнего вида дочери. Она не хотела ее обижать, но если молчать, то до Орлы не дойдет, как быстро она толстеет. Свою озабоченность она выражала мимолетными фразами, о которых сожалела сразу же, как они были произнесены. «Мы даем тебе деньги на тетради и ручки, а не на мусорную еду», – так она сказала, когда Орла пожаловалась, что джинсы на нее больше не налезают. И в воскресенье ее дочь уехала, заявив, что больше не хочет с ней разговаривать.

Заставить ее серьезно задуматься о будущем было еще одной проблемой, и Иззи любила стращать дочь при Джеймсе. «Ты же не хочешь застрять в этом городе до конца своих дней, выйдя замуж за какого-нибудь недотепу?» Орла была смышленой девочкой, и они предоставляли ей свободу действий, в рамках разумного. Возможно, ей не хватит баллов, чтобы выбрать медицину, ветеринарию или что-то еще серьезное, но можно стать помощником адвоката, бухгалтером или другим белым воротничком.

Но если Орла не имела никакого представления о выборе собственной профессии, то про все остальное она рассуждала без умолку. Иззи спрятала свою рабочую тетрадь в кухонном шкафу, а Орла искала что-то и натолкнулась на нее.

– Это что еще такое? – спросила она.

– Тетрадь для домашних работ, – с легким вызовом ответила Иззи.

– Тетрадь для домашних работ? Ты что, опять ходишь на какие-то курсы? Сколько их уже было? Живопись маслом, акварелью, йога, тай чи, вязание…

– Что ты пристала? Если хочешь знать, это занятия по писательскому мастерству.

– По писательскому мастерству?

– Да, слышала о таком? Век живи, век учись, Орла.

Дочь расхохоталась. Она открыла крошечный стаканчик с йогуртом, облизала крышку из фольги и принялась есть обратной стороной десертной ложки. На носу у нее налипла капля йогурта.

– И как к этому отнесся папа?

– Он не возражает. Главное, чтобы я ничего не писала про него.

– Тогда о чем же ты пишешь?

Иззи обхватила себя руками и закрыла глаза.

– А пишем мы про ночь дикой необузданной страсти, когда, охваченные жаром, мы срываем друг с друга одежды и…

– Мам, прекрати.

Иззи открыла глаза и улыбнулась.

– Нет, правда, о чем вы там пишете?

– Пишем обо всем на свете, о чем угодно. О самых обычных вещах. Томас Петерсон строчит стихи о любви, посвящая их своей жене. Кстати, получается довольно эротично. Фионнуала Данливи пишет о том, как моет посуду, если, конечно, нисходит до того, чтобы выполнить домашнее задание. Эйтне Линч пишет про ауры, что вполне ожидаемо. То есть Коллетт дает нам задание, а мы должны его выполнить.

– Коллетт Кроули?

– Да.

– Эта чокнутая Коллетт, лауреат Ардгласского розлива?

– Зачем ты так говоришь?

– Ну, она же такая – расхаживает в длинных шерстяных юбках и свитерах, и на голове черт-те что, словно она сама себя стрижет.

– Прекрати. Коллетт очень привлекательная женщина. Просто представители богемы все такие.

– И что за домашние задания она вам дает?

Иззи замешкалась.

– Ну, например, на этой неделе мы должны были написать элегию, посвященную себе или какому-нибудь вымышленному герою.

Орла вытащила ложку изо рта, глаза ее расширились.

– Ну, проще говоря, мы должны были представить, какая надпись появится на нашем надгробном памятнике.

– Хренасе! – сказала Орла.

– Орла, не выражайся, иначе по губам получишь.

– То есть она попросила вас написать стихотворение о вашей собственной смерти?

– Мы можем писать что хотим, но…

– Господи, я думала, вы будете рассуждать про цветочки, закаты или что-то вроде «Как мне грустно, потому что я должна варить обед». – Она поставила стаканчик от йогурта на разделочный столик. – Блин, домохозяйки пишут стихи про собственные похороны… И что, потом вы читаете это вслух?

Позднее, лежа в кровати, Иззи с легкой издевкой пересказала этот разговор Джеймсу, а тот только посмеялся. Потом он выключил свет, повернулся к ней и, положив руку ей на живот, сказал сладеньким голоском: «Займемся тем, чем занимаются поэты?» Иззи расхохоталась и навалилась на него.

И теперь, сидя в душном зале, чувствуя, как липнет к телу потная блузка, слушая стихотворение Тома Петерсона про то, как он набрел на могильную плиту с собственным именем, она понимала, почему ее дочь насмехалась над ней. Она, Иззи, всего лишь упражнялась тут в тщеславии. Умная, искушенная дама поощряла ее, а она продолжала выполнять домашние работы, чтобы представить себя в лучшем свете. Это продолжалось до того момента, пока Коллетт не появилась у нее в гостиной, а она начала хвалиться фарфоровыми фигурками, полученными за игру в гольф. Именно тогда Иззи почувствовала себя пустышкой, несоответствующей критериям Коллетт. Но она не могла отказаться от своего нового образа, который прежде раскрыла в ней Коллетт, поэтому сделала еще одну попытку, чтобы доказать, что едва знакомая ей женщина была права, когда хвалила ее, выделяя среди остальных.

– Позвольте перебить вас, Томас. – Коллетт предупредительно выставила ладонь и улыбнулась. – Будем придерживаться десяти минут на каждого человека, иначе у нас не хватит времени.

Пробормотав что-то, Томас сложил бумажки.

– Итак, – сказала Коллетт. – Кто-нибудь хочет высказаться по поводу услышанного?

Иззи было так скучно, что через пару минут она перестала слушать Томаса.

– По-моему, слишком описательно, – сказала она. – Та часть, где ворона привела его к могильному камню, была слишком…

– Получилось довольно страшновато, – сказала Хелен, неприязненно взглянув на Томаса.

– Видите ли, Хелен, – ответила Коллетт, – художественные средства являются вполне себе безопасным способом для исследования темных сторон человеческой души. Данное стихотворение немного напомнило мне Эдгара Аллана По с его специфическими образами и атмосферой мрачных предчувствий. Мы имеем дело с классической ситуацией, когда человек сталкивается с конечностью своего бытия.

– Эту классическую ситуацию я уже читала в сотне других произведений, – заметила Фионнуала.

– Фионнуала, – сказала Коллетт, – нельзя ли сформулировать эту мысль как-то по-другому?

Томас уставился на Фионнуалу.

– Ну, в ужастиках всегда одно и то же: человек встречает собственного призрака. Он-то думал, что он живой, но он умер и теперь видит свою собственную смерть со стороны, – сказала Фионнуала.

– Да, – согласилась Коллетт, – и мы уже обсуждали использование в литературе архетипов. Количество сюжетов ограниченно, но мы способны создать нечто оригинальное из составляющих компонентов.

– Если б вы дали мне закончить, то увидели бы, что моя история развивается совсем в другом направлении, – сказал Томас.

– Ага. В том направлении, что дата будущей смерти героя написана на могильной плите и он умирает в эту самую дату, – констатировала Фионнуала.

– Я бы до такого не додумалась, – заметила Хелен.

Томас кинул свои бумажки на стол.

– Ну, и где твое прорывное, оригинальное произведение, Фионнуала? – спросил он.

– У меня всю неделю не было ни минуты передышки. В доме два подростка: один ходит туда-сюда и хлопает дверьми, а другому приспичило отправиться на тренировку по футболу. У меня нет времени, чтобы рассиживаться и строчить рассказы.

– Я повторяю вам на каждом занятии, – вмешалась Коллетт, – что вы не обязаны выполнять домашние задания. Вам всегда тут рады. Но попрошу вас быть конструктивными и уважительными в своих комментариях. Итак, продолжим.

Потом Эйтне Линч прочитала свое стихотворение «Жизнь после смерти» про то, как в ней живет множество личностей и как она постоянно реинкарнируется. Про то, что она является «сосудом» для всех этих разнообразных личностей до тех пор, пока не находит пристанище в собственной утробе. Никто не знал, как это комментировать. Фионнуала постоянно ерзала, теребя край своего джемпера. Затем Хелен прочитала свое стихотворение «Скорбь Дейдре»[19] о великом потрясении, вызванном ее смертью. Лил дождь, завывал ветер, животные присмирели от страха, волновалась вся природа. Но, несмотря на этот огромный эффект, произведенный ее смертью, никто из людей не пришел на ее похороны. Все было написано в обычной манере Хелен. И когда Коллетт высказала свои комментарии и спросила, не желают ли присутствующие что-то добавить, Фионнуала не выдержала и посоветовала Хелен отправиться к мужу и всласть поскакать на нем. Смеялась даже Хелен.

– Иззи, не хотите ли поделиться с нами тем, что написали вы? – спросила Коллетт.

Иззи опустила глаза на раскрытую тетрадь.

– Я здорово намучилась с этим домашним заданием.

– Понимаю.

– То есть я совсем немного написала, больше ничего на ум не пришло.

– Вы можете не читать вслух, если не хотите. Но неважно, много или мало вы написали, не нам судить об этом.

«Но ты как раз для этого тут и находишься, чтобы давать нам оценку», – подумала про себя Иззи.

– Я все время возвращалась к одному и тому же отрывку, пыталась поработать с ним, превратить его в хайку, как вы нам показывали.

– Согласитесь, это гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

– Да, и под конец от всего у меня остались две строчки – первая и последняя.

– Хорошо, Иззи. Просто прочтите нам их.

Все внимательно уставились на Иззи. Та опустила глаза на тетрадь и произнесла:

– На могиле ее написали: «Жизнь воспела, презрев умиранье».

И тут ее объяла тишина, разрастаясь за пределы этого зала и смешиваясь с ночью, и ей показалось, словно она летит через безбрежный, безмолвный космос. Она чувствовала на себе взгляд Коллетт, а когда встретилась с ней глазами, та смотрела на нее столь сосредоточенно, словно сама Иззи была горизонтом, далекой точкой, на которой нужно было сфокусироваться, чтобы обрести почву под ногами.

– По-моему, прекрасно, Иззи, – сказала Коллетт. – Кто-нибудь хочет высказаться?

Все зашевелились на своих стульях.

– По-моему, ни убавить ни прибавить, – сказала Фионнуала, не поднимая головы. – Сказано исчерпывающе.

– Ну вот, Иззи, – заметила Коллетт. – Вы нас всех огорошили. Но я бы предложила вам пойти дальше. Может, стоит сократить ваше хайку? Что, если просто сказать: «Жизнь воспела, презрев умиранье». Это может стать названием, отправной точкой. Это дает бóльшую дистанцию, придает всему глубокий смысл, предоставляя еще бóльшую свободу самовыражения. Но все равно здорово.

После занятий Иззи задержалась. Коллетт переворачивала стулья, укладывая их друг на дружку, как вдруг выпрямилась, приложив кончики пальцев одной руки к нижней губе.

– Знаете, Иззи, я еще долго буду помнить эти ваши строчки, – сказала она.

Иззи опустила стул, который хотела подать.

– Коллетт, – сказала она. – В субботу я повезу мальчиков в Бандоран. Пару часов мы проведем в аквапарке, а потом придем в Северную гостиницу, чтобы перекусить. Я не знаю, куда еще можно отправиться в это время года. Возможно, еще будет работать луна-парк. В любом случае в четыре часа дня мы будем в Северной гостинице.

Коллетт опустила голову и закрыла глаза.

– Спасибо, Иззи, – сказала она.

Иззи подняла с пола свою холщовую сумку и попрощалась с Коллетт. Она вышла в холодный темный вечер, а когда дверь за ней захлопнулась, ее снова подхватил поток тишины. Немного шатаясь, в потемках она побрела к своей машине.

9

Когда Доналу бросили уже четвертое письмо для Коллетт, он разозлился и распахнул дверь, окликая почтальона.

– Эй, вы, – сказал он, потрясая конвертом. – Вы что, читать не умеете или вам лень подняться и доставить письмо куда надо?

Почтальон лишь уставился на него, но не сделал ни одного телодвижения, свидетельствующего о том, что он намерен забрать письмо.

– А, ладно, – сказал Донал, захлопывая дверь.

Он вытащил из тумбочки предыдущие три письма и направился к своему фургончику. Бросил конверты на пассажирское сиденье. Все они были из мраморной бумаги и подписаны одинаковым почерком. Они пролежали у него уже больше месяца.

Он избегал ходить туда. Он и так недавно поимел на свою голову неприятностей, сойдясь с одной из жительниц Донегола. Чинил как-то у нее проводку и сразу же почувствовал, что она несчастна. Когда утром ее муж уходил на работу, а дети в школу, она бродила по дому как призрак. Он понимал все риски, но решил, что ей, как и ему, есть что терять. Но после того, как они переспали несколько раз, она начала накручивать себе разное. Подводя все к концу, он сказал, что по-другому и быть не могло и что каждому из них нужно сохранить свой брак, пока не поздно. Он пытался представить все так, будто идет на огромные жертвы и что у нее нет другого выхода, кроме как последовать его примеру и проявить мужество. Но она вцепилась в него, стала умолять, и ему пришлось силой отрывать от себя ее руки, схватив за запястья. И тогда он увидел в ее глазах страх.

Слишком близко, близко и опасно, подумал он, глядя на коттедж сквозь капли на ветровом стекле. Интрижки заводили его, но потом заканчивались телефонными звонками, когда Долорес снимала трубку, а там молчали. Интрижки приходилось заминать, и это вгоняло его в стресс, схожий с тем, что испытывал по воскресеньям, когда думал обо всех делах, которые нужно успеть доделать. Он решил, что лучше блудить подальше от дома и что не должно быть больше никаких женщин из Донегола или Баллибофи, ни даже из Леттеркенни. Теперь он будет начинать отношения где-нибудь в другом графстве.

И уж точно не рядом с домом. Потому-то он не позволял себе думать о Коллетт, этой странной женщине, что вела себя как подросток, курила самокрутки и устраивала беспорядок в спальне. Она вообще была не в его вкусе. Во-первых, слишком высокая, и с возрастом она становилась грузной. Но она все равно очень привлекательна, что уж тут лукавить. Только он не дурак, чтобы связываться с собственной арендаторшей, хотя такая женщина-загадка способна заставить мужчину вести себя по-глупому. Ведь обдурила же она такого человека, как Шон Кроули.

Он выбрал конверт с самым старым штемпелем, перевернул его, поддел пальцем и вскрыл. Вытащил пронумерованные страницы – их было двенадцать, а в конце стояла подпись: «Джон». Он не мог разобрать почерк, но некоторые предложения ему удалось прочитать, и в них описывалось, что сердце этого человека разбито, и он употреблял такие слава, как «осиротел» и «сокрушен сердцем». «Изгиб твоей груди подобен планете на орбите». Имелись и стихи, некоторые строчки были перечеркнуты. На середине одной страницы было написано всего несколько строк, как будто их автор сходил с ума. Донал никогда не читал ничего подобного. Значит, и над этим бедным Джоном она тоже поглумилась. А ведь то была всего часть писем, попавших к нему. Он засунул вскрытое письмо в бардачок – потом выбросит его, и она даже не узнает о его существовании. В конце концов, оно могло просто не дойти. По крайней мере, не придется объяснять, почему оно так долго у него провалялось.

Он свернул на подъездную дорожку. Ее машина была на месте, но занавески в спальне оказались задернуты. Он заглянул в кухонное окно. На столе, между подсвечником и вазой, стояла на боку стопка таких же конвертов из мраморной бумаги. Может, она пошла гулять вдоль берега? Он уже знал о такой ее привычке. А может, она еще в постели. Он представил, как она возникнет на пороге, убирая с лица спутанные волосы, еще теплая ото сна. Он поднес кулак к двери, но потом убрал его.

Он засунул письма в щель, слыша, как они мягко упали на пол. А когда отошел от двери, то увидел, что она прикрепила табличку к фасаду дома. Белыми буквами на ней было написано «Иннисфри».

По дороге к машине он снова заглянул в окно, стараясь запомнить каждую деталь, понимая, что, возможно, она видит его. Возле микроволновки лежала пара поздравительных открыток в честь дня рождения, возле мусорного ведра стояло несколько пустых винных бутылок и одна из-под водки. На разделочном столе – плеер и стопка кассет. Временами, бросая взгляд на коттедж, он видел, как она танцует, мотая головой, и ее черные волосы налипают ей на лицо. Уж неизвестно, что она там слушала, но она полностью отдавалась танцу. И ему было стыдно за нее и даже немного противно, что можно так забыться, выдать свои чувства.

Он сел за руль и тронулся с места. К Рождеству накапливалось много дел, и ему нравилось находиться в дороге, а не сидеть дома с Долорес, перечисляющей, кому из детей нужно купить новую обувку. Когда утром он упомянул, что в Леттеркенни у него образовалась работенка, она всучила ему список подарков, которые следует купить в торговом центре. «Нужно все делать загодя, – говорила она, – чтобы спрятать игрушки на мансарде подальше от любопытных детских глаз». Как будто он сам не знал, что вся его жизнь состоит из бесконечных рождественских праздников, крестин, конфирмаций и причастий.

Женился он в двадцать один. На свадебной фотографии, что висит в коридоре, у него такое выражение лица, словно кто-то приставил ему сзади пистолет и велел улыбаться. Единственное успокоение состояло в том, что, пока он женат на Долорес, он никогда не будет беден. Мик и Айлин МакНалли приехали сюда из Хоута, когда Европейский Союз раздавал рыболовецкие траулеры всем желающим. Они стали миллионерами за десять лет. В то время как МакНалли были вульгарными и хамоватыми, его собственные родители отличались скромностью и благоразумием. Они были одними из самых набожных людей в городе и очень бы огорчились, узнав, что Долорес забеременела уже через два месяца после того, как он начал с ней встречаться. Он хотел сбежать в Англию, но вместо этого ушел в трехдневный запой. На третий день он отправился на дискотеку в отель «Харбор Вью», и туда ввалился Мик. Схватил Донала за шкирку и выволок на улицу. Там, в темном переулке, возле куч гниющего мусора, он прижал Донала к сырой стенке и сказал, что если тот не женится на Долорес, то он проследит, чтобы его тело кануло на дно залива.

Словно стремясь подсластить пилюлю, Мик оплатил строительство дома. Но Донала ждало разочарование. Неужели так будет всегда? Он чувствовал себя обманутым и постоянно ходил злой. В первый год он оставлял жену с маленькой дочкой и отправлялся к родителям. Сидел на кухне и плакался матери. Та всегда баловала его и еще трех своих сыновей, стараясь загладить любовью и лаской холодность их отца, но даже она устала от нытья Донала. Она знала, что Долорес хорошая жена, что она старательно готовит, убирается и ухаживает за ребенком. Свою часть договора она выполняла. Но Донал упрекал ее даже за это. К тому же Долорес была истовой прихожанкой, исправно ходила на причастия и крестные стояния, тогда как Донал всего лишь посещал воскресные мессы. Сколько бы он ни жаловался, его родители никогда бы не одобрили, чтобы у него была какая-то другая жизнь, кроме семейной. Они активно выступали против того, чтобы грешить, и главным грехом для них был развод. Донал помнил, как перед предыдущим референдумом они поехали на автобусе в Дублин, где встали с баннером перед Ленстер-хаус[20]: «Развод? Иисус говорит нет».

Все братья Донала отучились в университете, работали теперь на хороших работах и оставались добропорядочными католиками. По крайней мере у них хватило разумения сделать так, чтобы их жены не забеременели до свадьбы. Отец Донала верил в дисциплину и образование, и если уж его сыновьям не суждено было стать священниками, по крайней мере они должны были оставаться достойными гражданами. За плохие отметки и плохое поведение, по его разумению, полагалось несколько ударов ремнем, которые он отмерял со спокойным благодушием. Все четверо сыновей Маллена были красивыми, опрятными и умными, и в городе, где большинство чумазых подростков только и норовили залезть девушке под блузку, чтобы похвастаться перед сверстниками, осознание того, что религиозность делает человека уважаемым, играла Малленам-младшим на руку. Донал давно замечал, как смотрят на него девушки, но Долорес первая была готова сделать для него все, что он ни попросит. А когда она заявила, что беременна, он начал подумывать, что его заманили в сети и что теперь ему не отвертеться.

Он отучился на электрика и много работал, чтобы построить свой бизнес. Покупка коттеджа стала первым шагом к финансовой независимости от тестя. Но местные дачи пользовались спросом лишь летом, и когда Долорес в очередной раз забеременела, показалось разумным сдать коттедж Коллетт. И тут она начала доставать его, наведываясь с дурацкими вопросами насчет электрического щитка, провоцируя стычки между ним и Долорес. А теперь еще она привинтила эту табличку. Бог знает, что еще она придумает.

Донал выключил радио. Он все никак не мог причесать свои мысли. Ему надоела болтовня дикторов, полуденные викторины, одни и те же песни на всех станциях. Сегодня к тому же в голове его царила сумятица. Он ехал через горный перевал Барнсмор-Гэр, прекрасно осознавая, что именно с ним происходит. Кругом простиралась долина, а он все думал и думал о Коллетт – как занимается с ней любовью на столе в коттедже и как она обвивает его своими белыми ногами с грязными пятками. Он не мог думать ни о чем другом, и пришлось свернуть на площадку для туристов, где те обычно фотографировались на фоне ущелья. Этим ноябрьским днем парковка пустовала. Он видел долину, черное небо и сосновый бор, обвивавший холмы. Упершись головой в руль, он кончил в салфетку, сотрясаясь так, что задрожал весь фургончик. Потом он опустил окно и выбросил салфетку. Давненько он этим не занимался.

10

Иззи предполагала, что Карл выбежит из дома сразу же, как они подъедут. Ей никогда не приходилось стучаться в дверь, не приходилось заходить внутрь. Всякий раз, когда она приезжала забрать Найла, скрип шин по гравийной дорожке возвещал о ее прибытии, и этого было достаточно. Она не могла удержаться и много расспрашивала Найла про их дом. Он рассказывал, что у них шесть комнат и у каждой свои ванна с туалетом. Бытовая комната наверху и внизу, и между ними желоб для грязного белья, что показалось Иззи довольно разумной идеей. Каждый день, кроме выходных, к ним приходила Шейла Салливан, чтобы приготовить еду для Карла с Барри. И это нравилось Иззи еще больше. Также Шейла занималась уборкой в доме. У Иззи тоже была приходящая уборщица, но лишь раз в неделю, хотя, пожалуй, можно было организовать это и чаще.

– Чем же занимается Коллетт, пока Шейла заваривает чай для Карла? – интересовалась Иззи.

– Пишет, – отвечал Найл, как будто по-другому и быть не могло.

То есть Коллетт Кроули подменяли на протяжении целого дня, чтобы она могла сидеть и писать. Это было выше понимания Иззи.

– Пишет? – переспросила она удивленно.

Иззи посигналила, и они продолжили молча поджидать Карла. С того дня, как она бодрым голосом объявила Найлу, что у нее есть для него сюрприз и что она повезет его с Карлом в аквапарк, сын почти с ней не разговаривал. Она видела, как при ее словах кровь отхлынула от его лица. Он поинтересовался, спросила ли она мнения Карла или его отца. Потому что Карл, мол, не захочет ехать, просто его отец заставит. Он злился на нее. Сказал, что прежде нужно было спросить его согласия.

Когда она позвонила Шону на работу, чтобы договориться насчет аквапарка, то сказала, что давно собиралась пообщаться, просто закрутилась. Упомянула, что Найл очень сожалеет о случившейся драке и что вообще плохо, что мальчики отдалились друг от друга. Мол, надо бы их помирить. Шон что-то промычал в ответ, соглашаясь и выдавив из себя лишь пару связных фраз. Но все прошло, как она и предполагала, – она могла положиться на дружелюбие Шона.

И когда она снова собралась нажать на клаксон, дверь отворилась, и Шон легонько подтолкнул Карла вперед. Он был очень высок: пригнувшись в дверях, он помахал Иззи. Та помахала в ответ, но он уже зашел в дом. Так бывало всегда: он почти не смотрел на нее при встрече. Иззи вспомнила времена, когда Шон с Коллетт еще были молодой парой – по крайней мере Коллетт была молодой, потому что Шон всегда казался человеком среднего возраста. Она помнила, как он водил свою невесту по городу, всегда отставая от нее на полшага и положив руку ей на крестец. Оба такие красивые, и Коллетт, хоть она и была высокой, все равно приходилось запрокидывать голову, чтобы посмотреть на него. Уже тогда Шон все время отводил глаза и улыбался про себя, словно стараясь скрыть свою радость. Словно гордясь Коллетт, он в то же время боялся, что ее отнимут у него. И если у Иззи и были какие-то сомнения насчет этой гламурной красотки, ворвавшейся в незнакомый для нее город и собравшейся выйти замуж за человека старше ее на десять лет, все эти сомнения развеялись, когда Иззи увидела, как Шон опекает свою возлюбленную. Какие бы проблемы ни возникли у Коллетт, у нее всегда будет достаточно денег, чтобы разобраться с ними. А деньги, как всегда полагала Иззи, делали жизнь удобной.

Одетый в куртку-дутик Карл забрался на заднее сиденье.

– Я тут, – сказал он, уткнувшись подбородком в воротник.

– Угу, – сказал Найл.

В дороге мальчики почти не разговаривали. Иззи пыталась что-то сказать для затравки, расспрашивала Карла про школу. Он отвечал вежливо, но коротко.

– Куда-нибудь поедешь на каникулы? – поинтересовалась она. Обычно Кроули всегда куда-нибудь отправлялись на каникулы и зимой отличались смуглым загаром, тогда как другие ходили с пунцовыми от мороза лицами. Впрочем, обычно мальчиков увозила Коллетт, и Иззи пожалела, что спросила.

– В этом году никуда не поедем, – ответил Карл.

Она попыталась загладить неловкость.

– Ты вроде хорошо плаваешь, Карл. Вот, хочу пристроить Найла на уроки плавания в Баллишаноне.

– Я умею плавать, – пробурчал Найл.

– Да, но неплохо бы отточить навыки.

– Я буду ходить на эти занятия, – сказал Карл.

– По каким дням? – спросил Найл.

– По субботам, – ответил Карл. – От площади Дайамонд дотуда ходит автобус.

Когда они подъехали к аквапарку, Карл вытащил купюру в двадцать фунтов и протянул Иззи. Вполне характерно для хорошо воспитанного Шона Кроули было дать сыну денег, хоть он и знал, что Иззи никогда их не возьмет.

– Не глупи, солнышко. Вернешь деньги отцу.

Она заплатила на входе, указала мальчикам в сторону раздевалок, а сама устроилась на смотровой палубе с книгой. Застекленная зона отдыха в этом огромном здании из металлического каркаса выходила на бассейны с аттракционами. Маленькие ребятишки бултыхались в лягушатнике, а мальчишки постарше забирались друг на друга, стараясь притопить приятеля. Дождавшись, когда Найл с Карлом появятся из раздевалки в красных резиновых шапочках и зайдут в воду, она раскрыла книгу.

Она вытащила закладку с надписью: «Дальше я буду читать Войну и Мир». Закладку оставил Брайан, одалживая ей книгу. Она знала, что он хотел подшутить над ней, но все-таки книги, которые он советовал, и так были достаточно мудреные, и Иззи надеялась, что отец Брайан не планирует переключиться на русские романы. Предыдущая книга, «Остаток дня»[21], была ну очень серьезной. Казалось, все герои в ней напрочь лишены чувства юмора. Самым смешным моментом было, как камердинер в большом старинном доме постоянно рассуждал о верности, чести и долге, тогда как на самом деле просто очень хотел жениться на домоправительнице. По крайней мере это было очевидно для Иззи, хотя поначалу камердинер и показался ей человеком бесстрастным. Иззи прокручивала в голове основные поворотные моменты теперешней книги, чтобы потом пересказать их Брайану, когда он спросит, ведь он всегда интересовался ее мнением о книгах, которые одалживал. Как правило, она говорила одно и то же – что ей понравился стиль написания, но если ее просили пересказать хоть какой-то эпизод или ключевое место, она тупила. Как бы то ни было, от этой книги было трудно оторваться, и Иззи заставляла себя поднимать голову через каждые несколько страниц, чтобы глянуть на сына. Спустя час прозвучал звуковой сигнал, и все дети поспешили к тому месту, где включили генератор волн. Через минуту-другую ее мальчики уже прыгали в прибое.

Она захлопнула книгу и попыталась представить, как расскажет Брайану, во что ввязалась. Как он будет молчать и какое выражение лица у него будет при этом. И как он будет ждать каких-то комментариев от нее, прежде чем выскажет свое суждение. Говорить под его взглядом стало для нее способом понять, что же она чувствует на самом деле. Даже когда она наговорила всякой ерунды о Коллетт, представляя ее эдакой нахалкой и вавилонской блудницей, она знала, что на самом деле так не думает. Вот и сейчас она понимала, что нет ничего плохого в том, чтобы любящая мать провела время со своим ребенком, просто ее пугала собственная причастность. Коллетт, должно быть, уже в пути и очень волнуется. Не было ни единого шанса на свете, что она передумает. И Иззи хотелось бы оставаться столь же уверенной и в самой себе.

В три часа она увидела, как Найл поднял голову на часы и как мальчики направились к раздевалке. В половине четвертого они уже были в фойе Северной гостиницы. Она велела мальчишкам сделать заказ из детского меню, а себе попросила сэндвич и чайник с горячим чаем. Она видела перед собой шумное фойе, столпившихся возле стойки недовольных гольфистов в дождевиках и думала, что они промахнулись с выбором поля. Но по крайней мере тут она не встретит никого из знакомых.

На всякий случай она поглубже опустилась в кресле с высоким подголовником и обратила свое внимание на мальчишек, пребывавших в хорошем расположении духа и немного осоловевших от пребывания в воде. Иззи вдруг пришла в голову мысль, что если все дело кончится только их примирением, это уже будет достижением. Стоило ей так подумать, как уверенность в намеченном предприятии сразу же ослабла, и она начала молиться о том, чтобы Коллетт все же не появилась.

– Найл, доедай скорее, нам пора ехать, – сказала она.

Иззи заметила, что и Карл оставил еду на тарелке, хотела поторопить и его, как вдруг возле их стола возникла она – такая высокая, что Иззи почувствовала ее присутствие прежде, чем подняла голову. Все посмотрели на Коллетт, но та глядела только на Карла. Тот как раз положил в рот остатки своего бургера и вдруг перестал жевать, глаза его расширились от удивления, изо рта посыпались крошки.

– Привет, – сказала Коллетт.

Найл засиял, словно встретил старого друга. Карл, давясь, проглотил свой бургер.

– Здравствуй, Коллетт, как поживаешь? – с наигранным энтузиазмом изрекла Иззи.

Коллетт бросила на нее мимолетный взгляд. Иззи видела, как та пытается улыбнуться, но у нее ничего не вышло. Иззи взглядом молила Коллетт не втягивать ее в этот обман.

– Можно тебя? – сказала она, протягивая руку Карлу.

Карл вопросительно посмотрел на Иззи, та кивнула, и мальчик слез с дивана и направился за своей матерью.

– А его папа знает?

– Найл, представь, если б твой папа запретил мне с тобой видеться.

Он медленно повернулся к Иззи.

– Тебе ведь нравится Коллетт? – спросила она.

Он согласно кивнул.

– И я знаю, что ты хорошо относишься к Карлу и хочешь, чтобы он пообщался со своей мамой. Поэтому тебе лучше не думать об этом. И очень тебя прошу – ни слова нашему папе, а то он завозмущается и Коллетт не сможет видеться с Карлом, не говоря уж о том, что у нас с папой испортятся отношения.

Она видела, как его терзают невысказанные вопросы.

– Послушай, Найл, я не прошу тебя врать, просто некоторые вещи не стоит упоминать, так спокойней.

Она взяла из сумки пачку сигарет и вытащила одну.

– А что же нам теперь делать? Она сама отвезет Карла домой?

– Нет, домой отвезем его мы. Хочешь сладкого?

– Да, – сказал Найл и вроде бы успокоился.

* * *

Дождь шел почти с самого утра, и лужайки, где выстроились очереди на аттракционы, были запружены водой. В это время года аттракционы открывались только в выходные, и всего на несколько часов, да и то в зависимости от погоды. Они покатались на американских горках, спиральных горках и «лодочках», но без особой радости. В зоне «машинок» на покрытии собрались лужи из-за того, что вода проливалась через дыры в брезентовом навесе. Мальчик-подросток в бейсболке принимал билеты и перед каждым заездом убирал лужи тряпкой.

Коллетт вытащила из сумки салфетки и протерла сиденье, чтобы Карл мог сесть за руль. Машина была такой маленькой, что они сидели, прижимаясь друг другу, и это было так здорово после длительной разлуки! Коллетт все время кидала взгляды на сына, стараясь уловить перемены, произошедшие с ним с их последней встречи, чтобы хорошенько запомнить все перед очередным расставанием. С лица Карла уже сходила детская округлость, черты обострялись, становясь резче. Она обхватила его рукой и прижала к себе. Их кидало со стороны в сторону, и чем сильнее в них врезались другие машинки, тем веселее хохотал Карл, устраивая гонки. Они оба любили аттракционы. Шон никогда не разделял этой страсти. Даже когда они отправлялись в Диснейленд, он всегда оставался в стороне, и с мальчишками каталась одна лишь Коллетт.

Когда заезд окончился, она заплатила мальчишке еще за один.

В погоде произошла краткая перемена, и в небе обозначились голубые прорехи. Из-за облака, нависшего над заливом, слабо посвечивало заходящее солнце. Время свидания заканчивалось: еще десять минут, и снова польет дождь. Карл потащил Коллетт в сторону автоматов.

– Давай лучше пройдемся вдоль моря, – сказала она. – Нам надо поговорить.

Они свернули на берег из мелкой черной гальки, держась за руки, чтобы не упасть. В спины дул ледяной ветер, и пришлось пониже натянуть шапки.

– Разве не ты отвезешь меня домой? – прокричал Карл.

– Нет, солнышко, боюсь, что не смогу этого сделать. Но, может, скоро все поменяется в лучшую сторону. – Солнечный свет забрезжил за облаком, и она подняла голову.

– Гляди. Правда, красиво? – сказала она, раскинув руки. – Какой только погоды не увидишь над морем. Гляди. – Пригнувшись к сыну, она указала вдаль. – Во-он там собирается шторм, а там светит солнце. И погляди, какая вода! – с восторгом произнесла она. Море вздымалось и дышало: волны с грохотом неслись вперед, валом накатывая на берег.

Но Карл не желал отвлекаться.

– Почему ты не можешь отвезти меня домой?

– Не думаю, что твоему папе это понравится, – ответила она.

– Но ты можешь приехать, войти и поговорить с ним.

– Карл, дорогой, все не так просто.

– Все и есть просто, это ты усложняешь.

– Может, ты и прав, просто твой папа еще не готов к этому. Но скоро он будет готов, и мы сможем проводить время вместе. А пока лучше не говори ему, что видел меня. – Пальцами она приподняла его лицо за подбородок. От этого взгляда серых глаз из-под густых темных ресниц у нее перехватило дыхание. – Пойми меня правильно, Карл. Ты не должен делать ничего такого, отчего тебе будет не по себе. И если ты хочешь поехать домой и все ему сразу рассказать, значит, так и поступи. Правда, после этого нам сложней будет видеться.

– Но почему мне нельзя с тобой видеться?

– Карл, твой отец очень любит тебя и хочет, чтобы ты жил спокойно и без волнений, чему я не очень-то способствую. Возможно, он сердится на меня, но это не будет продолжаться вечно. Ну а пока у тебя есть Шейла, я ведь знаю, как она тебя балует. И еще есть Барри.

– Барри козел.

Она замедлила шаг. Попыталась собраться с духом, чтобы отругать его.

– Почему это Барри козел? – спросила она.

– Он все время дерется со мной, ломает мои вещи, сталкивает меня с дивана.

– Ты сказал об этом папе?

– Да, но ведь он не все время дома, да и что он может поделать, если Барри его не слушает? А еще он разбил окно в школе.

– Что?

– Он разбил окно в кабинете химии. Это случилось во время перемены. Он сказал, что это не он, но учителя все равно на него думают. Потому что он всем говорил, что химичка его достала.

– И как же поступил папа?

– Он запретил ему гулять две недели, но Барри все равно каждый день отваливает со своими дружками на улицу. Он и Шейлу не слушается.

– Ох уж этот Барри, – сказала она, сделав мысленную заметку, что нужно снова позвонить в школу. В прошлый раз мистер О’Коннор так с ней разговаривал, словно плохое поведение сына ее не касается. – Но Шейла ведь встает на твою сторону, когда Барри так ведет себя?

– Ага.

– А миссис Дивер хорошо с тобой обращается? Она тебе нравится? – спросила Коллетт, хотя обещала себе не задавать вопросов про Энн Дивер.

– Да, она нормальная. Покупает мне сладости и все такое. Просто иногда она…

– Что такое?

– Она без конца раздает указания. То не смотри много телевизор, то поди почисть зубы. И отправляет меня спать в полдевятого, хотя при тебе я ложился в десять.

– Она часто бывает у вас дома?

– Не особо. Примерно раз в неделю.

Энн Дивер в ее постели, рядом с ее мужем. Милая, благопристойная святоша Энн Дивер. Приучила Шона ходить по выходным на мессу, тогда как прежде он делал это лишь в Рождество и на Пасху. Они хоть сексом занимаются или дали обет целомудрия? В те редкие дни, когда это случалось, Шон наслаждался сексом, откликаясь на физический контакт, – и это было неожиданно, учитывая его неуклюжесть. Но трудно было представить, чтобы его могла распалить Энн Дивер.

Под напором мощного прилива они отступили сначала на песок, а затем и на каменный волнорез.

– Карл, – сказала она, – на самом деле я собиралась поговорить с тобой совсем о другом. Хочу, чтобы ты знал: в тот раз, когда я ушла, я не думала расставаться с тобой надолго. Я хотела забрать тебя в Дублин, чтобы ты жил со мной и чтобы…

– С тобой и тем дяденькой?

– Карл, этого человека больше нет в моей жизни и больше не будет. Все кончено.

Карл взял длинную палку, подошел к куче чернильно-черных водорослей, подцепил немного и переложил их в образовавшуюся меж камней лужу.

– Карл, ты меня слушаешь? Я хочу, чтобы ты знал: ты не виноват.

– Ты это уже говорила, когда пришла домой и снова уехала. – Он указал на нее палкой. – Папа тоже так говорит. Значит, виновата ты, иначе почему мне не разрешают с тобой видеться?

– Я хочу сказать, что папы с мамами могут ссориться, иметь разногласия. Иногда все так сложно, что у них не получается наладить отношения, но это не значит, что виноват ты.

– Но почему ты не можешь вернуться домой и быть с нами? Это же твой дом. Нельзя же выгонять тебя.

Он назвал своими словами сотворенную с ней несправедливость, и это было больно.

– Карл, я сама приняла решение уйти. Но я не уходила от тебя. Просто пойми: если бы все зависело от меня, я бы тотчас же осталась. Просто знай, что я думаю о тебе каждую минуту. И самые главные мужчины в моей жизни – это ты, Барри и Ронан.

– Но не папа?

– Карл… – Она опустилась перед ним на одно колено, чувствуя, как сразу же намокли джинсы. – У нас осталось мало времени, и я не хочу ссориться, но мне нужно сказать еще кое-что… Я узнала, что ты подрался в школе.

Он опустил голову, надув щеки. На ресницах его задрожали две идеально круглые слезинки и скатились по щекам.

– Что мы с тобой говорили про гнев? – напомнила она.

Он несколько раз открыл и закрыл рот, пытаясь произнести слова, но мешали подступившие рыдания.

– Что гнев, что он…

– Что гнев – это проявление обиды. И я знаю, что ты обижен, солнышко. Я знаю, что тебе больно и у тебя есть на это все причины, но нельзя срываться на окружающих, – сказала она. – Знаешь, что я делаю, когда злюсь? Я только недавно научилась.

Он поднял голову и посмотрел на нее.

– Я хожу к заливу и кричу что есть силы. Давай попробуем вместе?

Он и ответить не успел, как она схватила его за запястья, открыла рот так широко, что стало больно щекам, и издала крик из самых глубин, отчего едва не лишилась сил. Покачнувшись, она с трудом устояла на ногах. И все же она смеялась, ловя ртом воздух. А когда она снова взглянула на Карла, то увидела, как он смущен и испуган, пытаясь издать жалкое, тихое мычание. Коллетт постаралась подладиться под него, и вот уже Карл кричал все громче и уверенней. Скоро оба они орали во всю глотку – самозабвенно и что есть силы, а она все крепче сжимала его запястья, чтобы они могли устоять на ногах. Ветер дул с такой силой, что заглушал их крик, унося его прочь, и она лишь чувствовала тупую боль в ушах и гудение во всем теле. Их крики перешли в хохот, и она крепко прижала его к себе, закрыв глаза. А когда открыла их снова, то увидела на ступеньках две фигурки, так плотно закутавшиеся от ветра, что она не сразу узнала их. Эти двое стояли и таращились на нее с сыном. Она видела, как Иззи опустила руку на плечо Найла и крепче прижала его к себе.

11

Машина затормозила у коттеджа, и бутылки в багажнике радостно звякнули. Какое-то время Коллетт молча сидела в темноте, глядя на дом, в котором теперь жила. Он казался таким бутафорским, таким ненадежным. От него исходил дух неприкаянности, словно жильцы давно съехали и остались одни лишь стены и пустые глазницы окон. «Чертов дурак», – сказала вслух Коллетт.

Она подошла к багажнику и вытащила оттуда два полных пакета. Истончившиеся под тяжестью бутылок ручки оставляли на пальцах глубокие борозды. Кое-как она отперла дверь, поставила пакеты возле разделочного стола и включила подсветку над плитой. Достала из пакета одну бутылку, загнала штопор в горлышко, наблюдая, как разрывается на нем рубашка из фольги.

Она мысленно отметила, что надо бы поесть, а потом еще и поспать. Она ужасно вымоталась – в преддверии встречи с сыном несколько дней плохо спала. И оказалась не готова к гневу Карла, была им шокирована. Этот гнев стоял в его глазах, выплескивался на нее. Она попыталась смягчить его эмоции объяснениями, которые даже ей показались пустыми. А трюк, чтобы успокоить сына, скорее уж был направлен на то, чтобы успокоиться самой, но и это у нее не получилось. Она не испытывала умиротворения, к которому так стремилась, а только переживала за сына. Коллетт столь отчаянно хотела повидать его, что убедила себя в правильности своего поступка. А теперь накрывшая ее пустота была столь безмерной, что она была готова на все, лишь бы заполнить ее хоть чем-то. Она вспомнила Майкла Бреслина и как колотилось ее сердце, когда она открывала дверь. Он него разило выпивкой, а его огромное пузо вываливалось из штанов, зажатое снизу ремнем. Но сегодня она бы его не прогнала. Впустила бы, налила бы ему вина и с радостью проговорила с ним всю ночь, отмахиваясь от его ухаживаний, лишь бы только не оставаться одной.

Она выпила бокал, снова наполнила его и уселась за стол. Подвинула к себе тетрадь, открытую на странице с карандашными пометками, напоминавшими список покупок. Но на самом деле то были названия стихотворений, которые она предполагала однажды написать. Каждое утро она возвращалась в постель с чашкой чая, достаточно сладкого и крепкого, чтобы снять похмелье. К полудню она садилась к столу, но ей трудно было написать не то что строчку, а даже слово. Очень часто, не в силах сосредоточиться, она подходила к кухонному окну, высматривая Малленов. Она редко видела Долорес и Донала вместе, но иногда они куда-то ездили с детьми. Долорес устраивалась на переднем сиденье, тогда как Донал усаживал детишек сзади, пристегивал их, а потом обходил машину, закрывая все двери и наподдавая ногой по шинам. Все это выглядело очень по-собственнически, но она понимала, что он просто заботится о безопасности своей семьи.

Накатившее чувство собственной незащищенности было для нее внове. Долгие годы, лежа рядом с Шоном, она не задумывалась о том, что он ограждает ее от бед самим фактом своего присутствия. Потом рядом лежал Джон. А теперь она пыталась мысленно вписать в спальню кого-то из них двоих, а еще мужчину, проживающего рядом. Но ей хотелось чего-то большего, чем защита. Особо не с чем было сравнивать, но секс с Джоном она назвала бы предусмотрительным – еще одно разочарование, которое принесли эти отношения. Донал Маллен же обещал нечто совершенно другое, и она не могла не видеть, насколько он привлекателен своей беспримесной брутальностью. Когда он первый раз появился в коттедже, двигаясь с нарочитой небрежностью, ей пришлось погрузиться в чтение письма – настолько сильно было искушение не спускать с него глаз.

Он мог стать либо отдохновением от рутины и всяческих ритуалов, из которых состояла теперь ее жизнь, либо холодным разрядом, способным разбудить ее – она была готова и к первому, и ко второму. Всякий раз, когда она подходила к окну и видела Донала выходящим из дома, то считала один, два, три… И он обязательно кидал взгляд в сторону коттеджа.

После полудня она гуляла вдоль залива, стараясь унять тревогу по поводу своего бедственного положения. Она старалась оттянуть тот день, когда ей придется идти к Шону на поклон и снова просить денег. День был столь коротким, что темнело уже к половине пятого, а в это время уже вполне можно было и выпить. Она готовила себе скудный ужин, слушала радио. Могла осилить несколько страниц какого-нибудь романа, но по большей части обращалась к совсем незнакомым стихам. Та поэзия, что прежде успокаивала, могла вывести ее из равновесия уже одной только строчкой. Ей больше не требовалось обращаться к Элизабет Бишоп[22], дабы понять, как легко человек овладевает искусством потерь. Потом она откусывала половинку голубой таблетки – из тех, что украла у своей матери, – и проглатывала ее. Она пила до тех пор, пока все мысли не отступали перед усталостью, и проваливалась в сон.

Коллетт закрыла тетрадь и оттолкнула ее от себя. Тетрадь уперлась в письма, приставленные к вазе. Письма рассыпались, и одно скользнуло по клеенке в ее сторону. Коллетт отвела от него глаза. Слабая подсветка над плитой едва доставала до других концов комнаты, давая лишь представление о предметах, и на какое-то мгновение ей показалось, что весь знакомый мир существует лишь в этих пределах. Ей так много было предложено в жизни. Шон говорил: оставь за собой квартиру в Дублине, езжай туда, когда захочешь. Он даже не предложил ей расстаться с Джоном. Пусть будет брак, семья, дом. Пусть все останется. Ты не слышишь меня, ты не слышишь меня, – повторяла она снова и снова. Когда она приехала в Ардгласс сказать Шону, что уходит от него, он осторожно изложил разбавленную версию будущего, которое предлагала она же. Словно ждал этого разговора и уже какое-то время готовился к тому, что она исчезнет из его жизни. И сейчас она вдруг осознала, до чего глубоко он понимал ее.

Более того – она вышла замуж за человека, предложившего ей финансовое благополучие и свободу жить своей жизнью, заниматься карьерой – все, как она хотела. Он смотрел на нее с тихим обожанием. Сколько женщин может похвалиться тем, что мужья их обожают? Она же, когда собралась уходить, сказала, что ей ничего этого не нужно. Какое великодушие. Но разве это не было уловкой с ее стороны? Неудивительно, что со временем он так ожесточился и выбрал цельную и простую Энн. Он поступил в точности как и все мужчины, поверив, что лишается того, что принадлежало ему. Это стало для нее огромным разочарованием. Она даже не была уверена, что сможет простить ему такое.

Когда она позвонила ему из Дублина и сказала, что хочет забрать на лето Карла, он решил, будто она намерена отобрать сына совсем. Он уже перестал платить за квартиру, а через три дня после того разговора прислал фургон, в котором стояло сорок семь картонных коробок с ее вещами. Стоя в тесной квартирке, заставленной этими коробками, она позвонила Шону на работу.

– Ты так и не простил меня, – сказала она.

– Ты сама себя не простила, – ответил он.

Семнадцать лет назад она проснулась для утреннего кормления Патрика и обнаружила его мертвым в своей кроватке. У нее совершенно не было сил, и она вызвала из Дублина мать, чтобы та посидела с Ронаном, который в то время только начал ходить. Через неделю после похорон Шон вернулся на работу. Коллетт была преисполнена ярости: как он может спокойно жить? Каждый вечер она пила, пока ее не смаривал сон. Потом она оказалась беременна Барри, и это был выход. Странно то, что жить она не хотела, но хотела родить ребенка, и только это имело смысл. Потом она видела, как Шон целует и прижимает к себе своих сыновей, читает им сказки на ночь. С радостью наблюдала, как он подсаживается к кому-то из них за кухонный стол и помогает выполнить домашнее задание. Шон не ходил по пабам, не играл в гольф, как многие мужчины в городе. Он наслаждался обществом своих детей. Он был занятым человеком, но все свое свободное время проводил с ними. А она продолжала недооценивать его отцовскую любовь: уже потеряв одного ребенка, она полагала, что Шон уступит ей Карла только потому, что она об этом попросила.

Она все так тщательно продумала. Остаться в Дублине имело смысл во многих отношениях. Всю свою взрослую жизнь она прожила на культурных задворках, где ее шансы продвинуться были ограниченны. Оставшись в Дублине, она могла бы больше преподавать. Вернувшись же в Донегол, очень скоро она окажется запертой в доме с Шоном, где даже материнских обязанностей для нее осталось не так-то много. Ронан уже учился в Тринити, Барри – в дублинской школе-пансионе, через год уедет и Карл. А когда она сказала Джону, что Шон перестал платить за квартиру и что им нужно найти жилье попросторнее, чтобы забрать Карла, он заговорил о собственных обязательствах перед женой и дочерями. Мол, у него у самого не уплачено за квартиру.

«Чертов дурак», – повторила она, желая услышать, как звучит ее собственный голос. Именно в коттедже она начала разговаривать сама с собой. Она и раньше так делала, разумеется, – пела или могла ругнуться, ударившись обо что-нибудь босой ногой, но в этом доме стала произносить вслух целые предложения, испытывая судьбу. Говорила себе: так делают сумасшедшие. Когда она первый раз такое сказала, то словно переступила границу и стала разговаривать с собой во время прогулок вдоль берега, вовремя замолкая в опасной близости от других людей. И чем же все это может закончиться?

Налив себе еще бокал вина, она шагнула в спальню и остановилась перед зеркалом в полный рост. Каким бы жалким ни было ее существование, когда она слонялась по дублинской квартирке, а потом еще несколько месяцев прозябала в доме своей матери, сейчас жизнь вообще потеряла всяческий смысл. Подняв бокал, она чокнулась с зеркалом. «Будем», – сказала она.

Послышался шум мотора, и она подошла к окну. Увидела, как к дому Малленов подъехал фургончик Донала. Включилась подсветка над водительским местом. Донал вышел из машины, и она стала считать: один, два три. Он поднял голову и тотчас же опустил взгляд – в точности как позавчера, когда принес письмо, упомянув, что Долорес с детьми уедет на выходные в Роскоммон повидаться со своей сестрой. Говорил все это, уставившись на придверный коврик, пытаясь поправить его ногой.

Сейчас Коллетт выбежала из дверей и шагнула к забору. На ветру волосы хлестали по лицу, лил дождь.

– Донал! – крикнула она, когда он уже входил в дом. Слова ее унес ветер. Она позвала снова, и он остановился: над головой его светился ореол от включенной на крыльце лампочки.

– Вы не зайдете ко мне на минуточку?

– Что? – крикнул он в ответ.

– У меня проблема, – крикнула она.

Он потоптался на пороге, вытер ноги о придверный коврик.

– Ладно. Погодите минутку, сейчас буду, – крикнул он.

Она вбежала в дом и захлопнула дверь. «Черт, черт». Она села за стол и осушила бокал вина. Встала, скинула туфли. Прошла по холодному каменному полу в спальню, включила ночную лампу и выключила верхний свет. Стоя перед зеркалом, огладила волосы.

Раздался стук в дверь, и этот звук отозвался во всем ее теле. Она отворила и взглянула на него, и какое-то мгновение он молча смотрел на нее.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нет, – ответила она и посторонилась, пропуская его внутрь. – Все хорошо, Донал, но у меня проблемы с батареями.

– Неужели недостаточно греют? – спросил он, подходя к окну.

– Именно, – ответила она, присаживаясь за стол.

Когда он опустился на корточки, чтобы потрогать трубу, его черная куртка-дутик, очень похожая на ту, что носил Карл, задралась, оголив часть спины с торчащими волосками.

– Вроде хорошо греет? – сказал он, с любопытством уставившись на нее. Она молча кивнула. Поднявшись, он молча подошел к столу.

– Вы бы хоть украшения какие повесили, праздник же.

Она подняла на него глаза, словно пытаясь понять, уж не шутит ли он. Но по его лицу трудно было понять, что именно он думает.

– Что за музыку вы слушаете? – спросил он.

– Что?

– Когда танцуете.

– Так вы видели, как я танцую?

– Вы же знаете, что да.

– Какая вам разница, под какую музыку я танцую?

Он сощурился, и в этой мимолетной смене настроения чувствовалось разочарование, а ей доставило удовольствие немного уязвить его.

– Не думаю, Донал, будто вы пришли поговорить со мной о моей коллекции музыки.

– Я пришел, потому что вы меня позвали.

– Ну да.

Она опустила голову.

– Не хотите выпить?

Она резко поднялась, в то время как он шагнул к ней. Его лицо было совсем рядом, но она не смела взглянуть на него. Стояла, уставившись на свои босые ноги, упирающиеся в его заляпанные грязью ботинки. От него веяло ночью: холодным ночным воздухом, сигаретами (что показалось странным, потому что она никогда не видела его курящим) и немного – алкоголем. Она посмотрела ему прямо в глаза и, до того как отвернулась, договор уже был заключен. Она вошла в спальню и остановилась возле кровати, слушая мягкую поступь его шагов – раз, два, три, пока он снова не оказался столь близко, что она ощутила исходящую от него прохладу и шершавость пальцев на своей коже. Он отодвинул ее волосы, на нее дохнуло холодным воздухом, и он коснулся губами ее шеи.

12

Когда открылась входная дверь, Иззи уменьшила огонь под всеми своими кастрюльками и сковородками, в которых готовился ужин. По маленькому кухонному телевизору шли новости, и все они были посвящены новоизбранному правительству. Потерявшие свои портфели министры покидали здание правительства с опущенными головами, а входящие через ворота новые министры улыбались на камеру и махали руками. Джеймс не получил министерского портфеля, хотя, казалось, мог бы стать идеальным министром морских дел. Накануне он позвонил из Дублина и пытался скрыть свое разочарование отговорками, что, мол, семья человека, обошедшего его, уже несколько поколений находится в политике. «Он получил это место из рук своего отца» – то была единственная фраза, в которой прорвались горькие нотки. Но зная, как ее муж хотел получить это место, Иззи была расстроена за Джеймса, опасаясь, что это утвердит его во мнении, будто страной управляют люди, имеющие больше связей и получившие более хорошее образование, чем он сам.

Иззи приглушила звук на телевизоре.

– Привет, пап, – сказал из гостиной Найл.

– Найл, иди сюда, твой чай готов, – крикнула она.

В дверях появился Джеймс в утепленном анораке, который она терпеть не могла. Он надевал его поверх костюма словно какой-то подросток, отправляющийся на свое первое собеседование.

– Привет, дорогой, – сказала она с улыбкой. «Он выглядит потерянным, – подумала она, – словно ошибся дверью». Налив виски, она поставила перед ним стакан.

– Привет. – Подойдя к столу, он повесил анорак на стул.

«Вешалка перед лестницей, – подумала она. – Перед лестницей!» Каждый вечер она талдычит ему, что верхнюю одежду надо оставлять в коридоре, но сейчас лучше не заводиться. Взяв приготовленные тарелки, она положила ему ужин, пока он вытаскивал из карманов анорака письма, ежедневник и ключи, складывая их на стол. «Только молчи и ничего не говори», – предупредила она себя.

– Вот, – сказала она, поставив перед ним ужин. Сегодня она приготовила его любимое блюдо – каре ягненка с морковью и пастернаком.

Зазвонил телефон, и Найл прошлепал в коридор. Иззи поставила на середину стола картофельное пюре.

– Это Коллетт, – позвал Найл.

Иззи вытерла руки о фартук.

– Скажи, что мы ужинаем и что я перезвоню ей.

Коллетт звонила уже в третий раз. У них была запланирована поездка. Завтра Иззи собиралась взять Найла и Карла и поехать в Эннискиллен, чтобы закупить рождественские подарки. Там они и встретятся с Коллетт. Были городки и поближе, но в субботу, да еще перед самым Рождеством, там может оказаться половина Ардгласса, и Коллетт предложила место подальше.

После Бандорана Коллетт звонила по несколько раз на дню. Если Джеймс задавал вопросы, Иззи говорила, что это ее подружка Маргарет Бреннан. Иногда Коллетт делала вид, будто хочет обсудить их занятия по писательскому мастерству, спрашивая, правильное ли она дала домашнее задание и как реагируют на него остальные. И всякий раз переводила разговор на то, как благодарна Иззи за помощь и какой одинокой она чувствует себя в это предпраздничное время. Предлагая отправиться на шопинг, Коллетт объяснила, что для нее это единственная возможность повидаться с Карлом, ведь в каникулы не получится, и Иззи согласилась с оговоркой, которую она постоянно озвучивала, – что подобные встречи не решат проблемы и что они должны прекратиться.

– Найл, выключи телевизор, – попросила она из другого конца кухни.

– Не надо выключать, – сказал Джеймс. – Хочется узнать, что творится в мире.

Новости продолжались, и сейчас передавали репортаж о прекращении огня на севере Ирландии. Иззи мысленно возрадовалась. Боевые действия длились два месяца, и казалось, что этому не будет ни конца, ни края. Политические партии и фракции не останавливали переговоров, но никто не был удовлетворен полученным результатом.

– Господи, – сказал Джеймс. – Живешь и не знаешь, когда все это разгорится с новой силой.

– Надо радоваться хоть каким-то хорошим новостям.

– Им все мало. Сборище подонков.

Иззи глядела, как Найл пытается вытряхнуть кетчуп из бутылки, как вдруг ему на тарелку шмякнулась половина содержимого.

– Вот и засовывай теперь это все обратно, – сказала Иззи.

– Я же случайно, – ответил Найл, в глазах его заблестели слезы.

– А что нужно Коллетт?

– Откуда я знаю? Я же с ней не разговаривала.

– Позавчера, когда ты играла в бридж, она тоже звонила.

– Ты мне не говорил.

– Она сказала, что перезвонит позже.

– И она перезвонила. Причем не один раз. Звонит спросить что-нибудь про наши занятия, а потом висит на телефоне еще час. Но это просто предлог. Вообще, грустно все это. Она совершенно одинока.

Найл иногда поднимал голову и смотрел на нее, и Иззи пыталась перехватить его взгляд. Тарелка его была пуста, но он не побежал смотреть телевизор, как это бывало почти каждый вечер.

– Можешь идти, Найл, – сказала она.

Он встал из-за стола и медленно побрел к дверям.

– Найл, – позвал Джеймс. Он вытащил из бумажника двадцатифунтовую купюру и вручил ее сыну. – Возьмешь с собой в Эннискиллен.

– Спасибо, пап. – Найл сунул купюру в карман.

– Только не потеряй, – сказала Иззи.

– Не потеряю.

– Может, отдашь мне? Так надежней, – предложила она, но Найл уже выбежал из комнаты.

Она глянула на Джеймса, который одним глазом продолжал смотреть телевизор. Показывали кадры с российскими солдатами, входящими в Чечню. Мужчины в зимнем камуфляже с винтовками за плечами синхронно двигались, уходя в метель. Красивые кадры и одновременно страшные, и Иззи подумала, что можно использовать этот образ в одном из своих стихотворений. А то пишет все время про свою жизнь, и это порядком поднадоело.

– Просто сердце разрывается, – сказала она.

– О да. Мир ужасен.

– Я не про новости, – сказала она. – Я про Коллетт.

Стуча ложкой, Джеймс положил себе еще картошки.

– Будь осторожней, – сказал он.

– В смысле?

– На твоем месте я бы не стал в это ввязываться.

– А что мне делать, если она звонит каждый день и изливает душу? Не кидать же мне трубку.

– Да, но не стоит особо погружаться в чужие семейные проблемы.

Какое-то время она молчала.

– Но ты же ввязываешься в проблемы, которые совершенно тебя не касаются.

– Это моя работа.

– Но ты же не знаешь, что Шон не дает ей видеться с детьми.

– Конечно же, я знаю. Все знают.

– Знают и молчат. Ты хоть понимаешь, что она не виделась с Карлом уже полгода? И что Шон перекрыл ей кислород?

– В каком смысле?

– В финансовом. У нее совершенно нет денег, это же унизительно. Или ты думаешь, что она поселилась в этом коттедже ради закалки?

– И все же лучше не ввязываться, пусть сами разбираются.

Она отложила нож с вилкой.

– Ты мог бы помочь, – сказала она.

– И каким же образом?

– Ты мог бы поговорить с Шоном. Сказать, что Карл с Найлом подрались потому, что Карл скучает по Коллетт, и можно было бы позволить им видеться. Сделай это ненароком, когда с ним пересечешься. Поговори как мужчина с мужчиной, он тебя послушается.

Джеймс подцепил еду вилкой, да так и замер с открытым ртом.

– Ненароком? – сказал он. – Ненароком посоветовать Шону Кроули, как ему стоит разбираться со своей семейной жизнью? И где, по-твоему, это может произойти? Может, мне стоит ненароком прийти к нему на фабрику или ненароком прижать его к стенке на центральной улице? Мы с ним даже не дружим. Да у этого человека и не может быть друзей.

– Не думаю, чтобы и к тебе выстраивалась очередь из желающих подружиться. Но, в конце концов, вы знакомы, и наши дети дружат.

– Ненароком… – он потряс головой. – Надо же такое сказать.

– Да успокойся ты, я попрошу отца Брайана. В конце концов, это по его части. Ведь именно этим он с нами и занимается – консультирует по семейным вопросам.

– Так он уже и пытается помочь ей, позволяя читать Евангелие на мессах, разве нет? А я не собираюсь лезть в личную жизнь других людей.

– Чушь собачья. Если бы он не владел большей частью собственности в городе, ты давно бы учил его уму-разуму.

– Послушай, – сказал он. – По городу и так ходят разные слухи, так что я не хочу, чтобы мы в этом участвовали.

Иззи всплеснула руками:

– Тщетные надежды. Что бы ты ни делал, про тебя все равно будут шушукаться.

– Слушай, неужели тебе так скучно? Тебе что, заняться нечем, кроме как совать нос в чужую семейную жизнь?

– Ты хоть слышишь себя? Сначала ты не даешь мне купить магазин, а потом говоришь, что я маюсь бездельем?

– Знаешь что? В следующий раз, когда тебе вздумается заняться каким-нибудь хобби, можно оно не будет обходиться нам в двадцать тысяч фунтов? Ограничься, пожалуйста, рисованием и йогой.

– Зато у Шона Кроули деньги не валяются в банке без дела.

Джеймс с шумом бросил нож с вилкой на тарелку.

– Значит так, да? Хочешь поссориться со мной прямо перед Рождеством? Нам что, своих проблем не хватает?

Сплетя руки на груди, она уставилась мимо него на спинку его стула.

– Не удивляюсь, что тебя не сделали министром. Ходишь в своем анораке как не знаю кто.

Громко хлопнув ладонями по столу, он поднялся с места. Она тупо смотрела ему вслед, когда он направился прочь по коридору. Сейчас сядет в гостиной и промолчит весь вечер. Иззи собрала со стола тарелки и, разворачиваясь к раковине, увидела сквозь открытую дверь своего сына. Он лежал на животе и болтал в воздухе ногами. Вечно торчит перед телевизором, хотя она тысячу раз просила его отодвигаться подальше. И тут она вспомнила об их поездке в Бандоран и как они стояли и глядели на орущих в небо Карла с Коллетт. Она тогда поклялась себе больше не ставить своего сына в подобную ситуацию.

Составив тарелки в раковину, она направилась к телефону, намереваясь сказать Коллетт, что не сможет помочь ей ни завтра, ни когда-либо еще. Она даже извиняться не будет, не станет подслащивать пилюлю. Скажет все как есть и положит трубку. Иззи вытащила из тумбочки свою записную книжку, нашла номер Коллетт, а когда подняла голову, увидела через стеклянные двери своего мужа, отгородившегося от нее газетой. Каждый раз, перелистывая страницы, он громко встряхивал газету, словно против него ополчился весь мир. И Иззи положила записную книжку на место.

13

Энн Дивер уже в четвертый раз брала в руки этот красный джемпер, держа его перед собой за плечи, словно собиралась станцевать с ним вальс. Какая-то женщина схватила один из таких же джемперов, и Энн подумала, что не стоит класть свой обратно, иначе ей ничего не достанется. В магазине было полно покупателей. Энн проверила джемпер на предмет дыр или затяжек. Уж если выкладывать такие деньги, все должно быть в порядке. Энн взглянула на бирку с ценником и сразу же отказалась от мысли пересчитывать английские фунты в ирландские. Может, и вышло бы что-то выгадать, но в Британию она приехала, чтобы подобрать нечто особенное для Ронана и Карла с Барри. Здесь можно было найти бренды, которые у них дома не продаются, а мальчишки были так избалованы, что приходилось изощряться.

– Вам помочь?

Энн обернулась и задела джемпером по лицу продавщицы.

– Ох, простите.

Девушка улыбнулась.

– Все никак не могу решить, покупать или нет, – сказала Энн.

Шея девушки была покрыта искусственным загаром, а так она была хорошенькая – ясноглазая, улыбчивая, белозубая. Но слишком много косметики – глаза и губы подведены темным карандашом. На бейджике имя – Брона.

– Вы сомневаетесь в размере? – спросила девушка с сильным северным акцентом.

– Если честно, я во всем сомневаюсь. Он подойдет двадцатилетнему парню? – спросила Энн, прикидывая, что самой продавщице лет шестнадцать-семнадцать.

– Подойдет просто идеально – я купила такой для своего брата. Его можно надевать с чем угодно. Какой у вашего юноши рост?

– Около шести футов.

– А он… – Девушка выпятила грудь и оттопырила согнутые в локте руки.

– Широкий в плечах, но не в кости.

– О, он мне уже нравится, – сказала девушка. – Приводите его к нам. Он светленький или темненький?

– Высокий, темноволосый. Красивый.

– Он точно в моем вкусе, – сказала девушка. – Возьмите «эльку» и сохраните чек. Сможете обменять, если не подойдет.

Энн со вздохом посмотрела на бирку с ценником.

– Очень симпатичный джемпер. Красный цвет – то что надо для Рождества, – сказала девушка.

В атриуме работал фонтан, окруженный искусственными пальмами. Маленькие дети бросали в воду монетки. Над фонтаном висела вывеска с перечнем магазинов и указанием этажей, где они находятся. Энн запрокинула голову, выискивая глазами название магазинчика, где можно было бы купить упаковочную бумагу. Ей казалось просто неприличным, что бутик брал сорок фунтов за джемпер, не предлагая бесплатной подарочной упаковки. За кассой она увидела листы такой бумаги, но постеснялась спросить, потому что за ней уже выстроилась очередь. Поэтому она согласилась, чтобы джемпер завернули в папиросную бумагу и положили в картонную сумочку с логотипом «Тейлорз». Сумочка вполне себе симпатичная, чтобы положить ее под елку, но оберточную бумагу она, пожалуй, все равно купит. Где же этот магазинчик? Энн покрутилась, окидывая взглядом все три яруса торговых рядов.

Затем она вытащила из сумки листок с одиннадцатью именами. В основном тут были племянники и племянницы, тройка подруг, что работают с ней в отеле, а теперь еще добавились Шон и его сыновья. Напротив имени Карл она написала «альбом и карандаши», напротив имени Барри – «лосьон». Барри был самым трудным и грубым из этих трех подростков, но ему определенно легче всего было подобрать подарок. Он начал ходить на дискотеку в Глентис[23] по пятницам и, собираясь туда, обливался дешевым дезодорантом. Энн посмотрела на имя Шона, напротив которого ничего не было написано.

Во время сегодняшнего утреннего разговора по телефону Шон сказал, что пригласит Коллетт на первый день после Рождества, чтобы она открыла подарки вместе с мальчиками. А к трем часам, когда появится Энн, она уже уйдет. Шон делал это ради Карла. Последние две недели тот куксился, плакал перед сном и требовал встречи с матерью. И еще сказал: «Если б ты узнал, что мама больше не живет в Дублине с этим дяденькой, то позволил бы ей вернуться домой?»

Но Шон, разумеется, уже знал, что Коллетт рассталась с этим человеком. Вернувшись в город, она сразу же рассказала ему об этом. Шон призадумался. Вопросы Карла были правомерны, и Энн видела, что Шону становилось все сложнее винить во всем Коллетт, когда она сама призналась, что совершила чудовищную ошибку.

Он извинился перед Энн – мол, он надеется, что она не будет расстраиваться, а она сказала, что пусть поступает как считает нужным, и очень хорошо, если он позволит мальчикам видеться с матерью. Энн не поддерживала его намерения держать Карла подальше от Коллетт, но считала себя не вправе вмешиваться. Она примет любое его решение – так она ему и заявила. На ее поддакивания он сказал: «Я тебя люблю». Сказал это в первый раз. Обыденным тоном, безо всякой торжественности, просто констатировал. При этом она совершенно не поверила ему, гневаясь, что он выбрал для этого такой неподобающий момент. Вместо ответа она начала плести всякую чушь. Что отправляется в графство Мейо, дабы навестить тетушку.

Она точно знала, что любит его. И не хотела все испортить гневом или ревностью. Ей было за что благодарить судьбу. Последние двадцать пять лет она встречала Рождество у родственников или друзей, а теперь у нее появился человек, которому она небезразлична, хороший человек, о котором можно только мечтать, и праздничный день, по крайней мере частично, она проведет с ним. Но она столько лет зависела от милости других, что теперь прекрасно знала, как круто все может поменяться. Что он может позвонить ей однажды и сказать, что помирился с Коллетт. И тогда все купленные ею подарки будут пылиться в шкафу как напоминание о ее глупости.

Энн снова посмотрела на список и засунула его в сумочку. Надо сфокусироваться на мальчиках. Шон обрадуется любому подарку, а правильно выбранные подарки для мальчиков помогут наладить с ними отношения. Ведь пока они терпели ее присутствие с плохо скрываемым раздражением. У Карла был явный талант художника – она видела это по рисункам, что он приносил домой из школы. У него правда были к этому способности, но при этом он только и делал, что играл на компьютере, и никто его не одергивал. Энн снова посмотрела на указатели, выяснив, что на третьем этаже есть магазин для художников, и направилась к эскалаторам.

Перед эскалатором Энн замялась. У нее была проблема с тем, чтобы становиться на него и сходить – всякий раз у нее начинала кружиться голова, и она боялась упасть. Она крепко вцепилась в резиновый поручень, пропуская поднимающегося наверх человека, и прижала к себе сумочку – в магазинах она всегда вешала ее наискосок. Как-то раз ее коллега Клэр ездила в Дублин, шла себе по О’Коннелл-стрит, а какой-то парень сорвал с нее сумочку да еще вывихнул ей плечо.

Энн сошла с эскалатора. Из громкоговорителя послышалось объявление, и на какую-то секунду она пошатнулась, сердце бешено забилось. Хилари Карлайл просят подойти к стойке администрации в атриуме, где ее ожидает сын. Все замерло, ее слух обострился, реагируя на все происходящее вокруг. Но ничего страшного не произошло. Каждый раз, когда делали объявления, она боялась, что скажут про бомбу. Такое все время показывали в новостях – как толпы людей выводят из церквей, кинотеатров или торговых центров. И это были не только ложные тревоги, но и настоящие акты терроризма, когда погибали или оказывались изувеченными десятки людей. Сейчас наступило перемирие, но как включишь радио или телевизор, создается впечатление, что дороги Северной Ирландии сотрясаются от взрывов. А здесь мимо нее спокойно ходят люди, обвешенные покупками. Народу было больше обычного. Идет гражданская война, а всем хоть бы хны. Наверное, к страху привыкаешь, как и ко всему остальному. Как к горю, гневу или стыду. Ты либо преодолеваешь его, либо живешь с ним столь долго, что уже перестаешь что-либо чувствовать.

Может, то же самое произошло и с Коллетт? Энн знала ее много лет – такую женщину невозможно не заметить в городке вроде Ардгласса. Черноволосая Коллетт. Голубоглазая Коллетт. Изящная Коллетт – всегда в нарочито немодной одежде. Но такую красоту, как у нее, невозможно скрыть. Она красива в любой одежде и всегда в хорошем расположении духа. Для каждого у нее приготовлена улыбка, каждый человек ей интересен, к каждому она проявит участие. На иных посмотришь, и сразу видно, что они страдают, все горе написано у них на лице. Но это не про Коллетт, хотя Энн была уверена, что Коллетт не могла не страдать после того, что с ней произошло. Когда у Энн кончался перечень собственных невзгод, об избавлении от которых она молилась, тогда она молилась за других. За племянницу, у которой уже было четыре выкидыша и которая по несколько дней подряд не могла встать с постели. За Эллен Лафферти, чей сын расстелил себе постель накануне выпускных экзаменов, а потом пошел и повесился на заднем дворе. Теперь Эллен, сломленная горем, едва волочила ноги. Энн молилась также за трех братьев Каллаганов, чьи родители погибли в автомобильной аварии, и они росли как трава. Но никогда в жизни Энн не приходило в голову помолиться за Коллетт Кроули. И вот теперь она только о ней и думает.

Пару недель назад она заскочила в донегольский книжный магазин, чтобы накупить рождественских открыток. Краем глаза она увидела табличку «местные авторы». На полке лицом вперед стояла одна из книг Коллетт. Убедившись, что никто не смотрит, Энн взяла книгу и полюбовалась ее размытой черно-белой фотографией на обратной стороне. Это было все равно что смотреть на нее через пергаментную бумагу. В сборнике этом было стихотворение, определенно посвященное менструации. Были стихи о том, как ответственность за детей мешает ее творческим амбициям, и они показались Энн несколько преувеличенными, поскольку она знала от Шона, что у них всегда были и няня, и уборщица. Во второй книге, опубликованной десятью годами ранее, имелось стихотворение о прекрасном юном герое, утопившемся, когда ему померещилось, будто любимая бросила его. Стихотворение было написано в стиле старой ирландской баллады: автор прибегала к описанию природных явлений, чтобы передать горе этой женщины, и это напоминало погребальную песнь.

Шон убрал из дома все вещи Коллетт, чтобы ничего более не напоминало о ней. При этом ее присутствие и ее отношение к жизни не могло не ощущаться: в выставленном на витрине фарфоре, в покрывалах, в выборе плитки в ванной – везде чувствовался особый вкус, который мог быть свойственен лишь одному конкретному человеку. Шон редко упоминал Коллетт, но однажды ночью, когда они лежали в постели, у Энн хватило смелости расспросить о его браке. И Шон сказал, что браку их пришел конец, когда умер их сын. То была «смерть в колыбели». И хотя Энн уже знала об этом, от этого рассказа у нее побежали по телу мурашки. У Коллетт был шок, и она отказывалась принять случившееся. Она слегла, и первые пару месяцев практически ничего не ела. Бывали дни, рассказывал Шон, когда он боялся, что и она умрет, не переживет этого. Она никого не впускала в дом, а если кто-то приходил, она их выпроваживала. Он не знал, что делать. Она стала напиваться, а когда узнала, что беременна Барри, то пить перестала. И когда они оба начали выкарабкиваться из всего этого, то не смели глядеть друг другу в глаза, так им было за себя стыдно – за то, что ни один из них не смог помочь другому, когда оба так остро в этом нуждались. Потом они делили и кров, и постель, растили сыновей, но присутствовали в жизни друг друга лишь как благовоспитанные гости.

Потом он рассказал, как странно стало жить в мире, где нет Коллетт. На протяжении двадцати лет она притягивала к себе внимание всех окружающих, а потом вдруг исчезла, и сам он словно стал невидимым для остальных. И поскольку она так долго находилась рядом, он никогда не задумывался: а что же испытывала сама Коллетт? Он не удивился бы, узнав, что она ожидала, будто сама жизнь будет под нее подлаживаться. Сам он был сродни хранителю ценного приза, и теперь ему нравилось, что он избавился от этой ответственности, что смог снова быть самим собой. После этого Энн тоже рассказала о своем муже Роберте, который любил помахать кулаками, бил ее так, чтобы на теле не оставалось следов. А потом одним субботним вечером он уплыл на своей рыбацкой лодке в море и больше не вернулся. Позже в дом пришли гарды, чтобы сообщить, что была непогода и он упал за борт близ острова Тори. Поисковая операция ни к чему не привела, а поскольку тело так и не обнаружили, она даже не могла его похоронить. Город предоставил ей небольшой домик, но чтобы его содержать, требовались деньги, а ей к тому же нужно было что-то есть и как-то одеваться. Но она умудрялась не попадать в неприятности, не жаловаться и выглядеть в меру счастливой, сохранять респектабельность. Это было ее валютой. Люди жалели ее, она видела это по их лицам. Но правда состояла в том, что она была рада избавиться от своего мужа, она совершенно не скучала по нему. И ей было стыдно сказать об этом Шону.

Энн ступила на следующий эскалатор и замерла, начав считать от одного до десяти, медленно двигаясь в сторону стеклянного потолка, – освещение тут было совсем другим. На мгновение она увидела собственное отражение в витрине – женщина среднего возраста в желтой лыжной куртке. На прошлой неделе она сделала мелирование, цвет немного улегся, и она была довольна полученным результатом. Она по-прежнему оставалась худенькой, а беготня по ресторану помогала держать себя в форме. На протяжении многих лет мужчины глазели на нее, зная о ее затянувшемся статусе вдовы. Но Шон Кроули считался скромным, сдержанным человеком, поэтому она была удивлена, насколько просто и прямолинейно он подошел к их отношениям. Ни тени стыдливости. Словно только и делал, что встречался с женщинами.

Восемь, девять, десять – на третьем этаже было тише, и магазинчики были другие: здесь по большей части торговали тканями, рамами для картин и канцелярией. Энн направилась к магазину для художников, чувствуя, как тело ее расслабляется. До нее донесся звон посуды и столовых приборов: кафе на верхнем этаже под небом, проглядывающим сквозь стеклянную крышу, казалось таким теплым, уютным, и она подумала, что, прежде чем продолжить покупки, неплохо бы выпить чашку чая. Остался всего один эскалатор, и она ступила на него.

На продавщицах кафе были мягкие белые фетровые шляпы с черными лентами и белые фартуки в зеленую полоску, и Энн подумала, что такая одежда больше подходит для мясной лавки. Лица у девушек были красными из-за близости огромных пароварок. Энн взяла поднос, отстояла небольшую очередь и заказала себе пончик и маленький чайник с чаем. Почти все места были заняты, но она нашла один свободный столик с краю. Сначала она села спиной к стойке, но таким образом оказалась лицом к эскалатору и постоянно сталкивалась взглядом с проезжающими. Энн пересела на соседний стул, оглядела полный зал и засмущалась, что сидит одна. Она потянулась к сумочке и вытащила кроссворд, вырезанный из газеты «Айриш Таймз», которую она взяла в гостинице. Она никогда не покупала эту газету, разве что иногда брала «Индепендент», но Шон читал ее каждый день, и по вечерам они вместе разгадывали кроссворды. Энн любила кроссворды, но в «Айриш Таймз» они были сложными, так что стоило попрактиковаться. Она уже заполнила несколько столбцов и сейчас мучилась с восьмым по вертикали: двенадцать букв, эвфемизм, обозначающий «трудности». Энн отхлебнула немного чая, подняла голову и увидела Иззи, стоящую в очереди с двумя мальчишками. Карл был обращен к ней спиной, но она узнала его по черной куртке-дутику. Шон упоминал, что Иззи повезла мальчиков на шопинг, но ничего не сказал про Эннискиллен. Впрочем, не в его характере спрашивать такие подробности.

Тут Карл обернулся: на лице его играла улыбка, отчего Энн едва его узнала, потому что дома он всегда ходил хмурый. Карл, самый любимый сын Шона, улыбался кому-то конкретному – высокой женщине, что несла на одном пальчике пакет от «Тейлорз».

Энн со стуком поставила чашку, разлив немного чая. Через мокрый кроссворд проступила пятнистая столешница, и отгаданные слова превратились в одну большую кляксу. Энн опустила голову. Чай медленно растекался по столешнице, собираясь у металлического обода. Энн глянула исподлобья. Перед ней стояла кадка с искусственным папоротником, за такой не особо спрячешься. Эскалатор, везущий людей вниз, располагался на другом конце кафе, и, чтобы попасть к нему, придется либо пройти мимо них, либо дождаться их ухода. Три месяца, с тех пор как Коллетт вернулась в город, Энн удавалось не пересекаться с ней, и она не хотела бы, чтобы это произошло именно теперь. Подумав, что можно было бы спрятаться в туалете, она посмотрела через плечо: рядом с женским туалетом находился лифт. В лифтах ее одолевала клаустрофобия, но другого выхода нет. Энн снова посмотрела на компанию, от которой пряталась: Коллетт с Карлом отправились искать свободное место. Пожилая пара, как раз собиравшаяся уходить, предложила Коллетт занять их столик. Та поблагодарила и села напротив Карла, глядя на него с улыбкой. Она была так погружена в своего сына, что легко можно было пройти мимо, даже что-то прокричать, и Коллетт даже головы бы не подняла. Энн видела, как она потянулась к пакету от «Тейлорз», вытащила оттуда что-то красное и помахала перед лицом Карла, словно матадор. То был красный джемпер – точно такой же, что Энн купила для Ронана. Энн взяла сумку, повесила ее через плечо, медленно поднялась с места и направилась к лифту, стараясь не поднимать головы. Когда двери за ней сомкнулись, она закрыла глаза и стала считать до десяти, и не открывала их, пока лифт не доехал до первого этажа. И тут она поняла, что забыла подарок для Ронана под столиком в кафе.

14

Коллетт разложила упаковочную бумагу на кухонном столе и поставила в центр бутылку с виски. Она представления не имела, как следует поступить. Может, обернуть бутылку бумагой как корзинку, а сверху обвязать лентой? Отпив вина из бокала, она сделала шаг назад, потом ступила вперед, положила бутылку набок, закатала ее в бумагу и, скрутив края, обвязала их лентой. Получилось нечто вроде большой рождественской хлопушки. Что-то в этом было, но в любом случае для Шона упаковка не важна.

Труднее всего было подобрать подарок именно для него. Он должен был стать тщательно продуманным предложением мира. Что-то слишком экстравагантное или сентиментальное могло нарушить хрупкий баланс, помешать восстановлению их отношений. Шон любил пригубить редкого и дорогого виски за просмотром вечерних новостей. Простой подарок со смыслом и с легким намеком на интимность.

Коллетт подлила себе еще вина и взглянула на наручные часы. Без пятнадцати два. Выпивать она закончит около четырех.

У нее осталось немного пасты, которую она подогреет в микроволновке, а еще нужно будет выпить много воды. Завтра утром она приедет к своим сыновьям хорошо выспавшаяся и с ясной головой. А вина ей захотелось выпить от радости, что она с ними увидится, из-за праздничного настроения, нахлынувшего на нее, пока она упаковывала подарки.

В дверь постучали.

– Кто там? – спросила она, и кто-то ответил ей тоненьким, писклявым голоском, слов она не разобрала.

– Минуточку, – сказала Коллетт и подошла к зеркалу в ванной. Облизнула языком передние зубы, смахнула с губ крошки. Убрала бокал в раковину и открыла дверь. Перед ней, уперев одну руку в бедро и кусая ноготь на другой, стояла Мадлен Маллен. Несколько раз она невнятно что-то пробормотала, а потом, наконец убрав руку ото рта, агрессивно повторила:

– Мама просила сказать, что вас просят к теле-фону.

– Господи, Мадлен, а я совсем не одета. Может, они просили что-то передать?

– Нет, мама сказала, это что-то срочное.

Должно быть, Шон или ее мать, только они могли позвонить ей сюда. Сердце забухало в груди.

– Сейчас спущусь, – сказала Коллетт, но Мадлен уже шагала прочь.

Забежав в спальню, Коллетт схватила с кровати джинсы и стала натягивать их, не снимая халата. Затем надела сверху джемпер. Теперь полы халата с болтающимся поясом походили на разорванную спереди юбку. Возле дверей стояли парусиновые туфли, и она обула их прямо без носков. К тому времени, когда она прошла через проем в стене и начала спускаться с холма, она уже почувствовала, как намокли и туфли, и края джинсов. В дверях ее встретила Долорес.

– О, Долорес! – Коллетт издала смешок, вытаскивая из-под джемпера волосы и встряхивая головой. – Вы уж простите меня. Мадлен пришла, а я в таком дезабилье[24], – громко сказала она, повторяя фразу, которую использовала ее мать, когда открывала дверь нежданным гостям.

Долорес молча захлопала ресницами.

– Что-то случилось? – спросила Коллетт.

– Ваш муж звонит, – сказала Долорес и исчезла в доме.

Коллетт вошла в коридор и взяла трубку.

– Алло. Шон?

– Не приезжай к нам завтра, – сказал он.

Она опустила голову: пол поплыл перед глазами, черно-белые плитки слились в одно серое пятно.

– Что ты такое говоришь, Шон? – Она попыталась рассмеяться, но в груди не хватало воздуха. Она намотала шнур на палец. – Что-то случилось?

– Думаю, что… учитывая обстоятельства… было бы неправильным, если бы ты завтра приехала.

Коллетт обернулась: в дверях гостиной спиной к ней стояла Долорес, держа наперевес ребенка. На всех дверных откосах, на всех рамках висела золотая мишура. То же самое касалось и свадебной фотографии Донала и Долорес, что висела над тумбочкой. Коллетт снова отвернулась к стене. Схватив трубку обеими руками, она поднесла ее как можно ближе к губам.

– Ради бога, Шон, сделай милость, объясни, что происходит, – прошептала она.

– Я и представить не мог… Это же просто… Как ты могла просить нашего сына, чтобы он обманывал меня?

Из телевизора в гостиной доносилась мультяшная стрельба.

– Шон, пожалуйста, позволь мне привезти утром подарки, и мы все обсудим.

– Если бы ты только видела, как он расстроен… Просить ребенка, чтобы он мне врал. О чем ты вообще думала? – выпалил Шон. – Совместный шопинг, прогулки вдоль моря – неплохо устроилась.

– Я не собираюсь оправдываться за то, что проводила время с собственным…

– Ты что, выпила?

– Шон…

– Будь любезна, не приезжай завтра. Не порть детям Рождество.

– Шон, но ты не можешь… – выкрикнула она, но Шон уже бросил трубку. В конце коридора появился Донал, он глядел прямо на нее. Лицо его наполовину было скрыто в тени, наполовину – освещено светом из кухни. Он медленно кивнул Коллетт. Та уставилась на поднесенную к лицу трубку, из которой раздавались частые гудки. Коллетт положила трубку на рычаг. Сейчас она была обращена лицом к Долорес, но та смотрела не на нее, а на пол: от двери до телефона тянулись грязные следы.

– Прошу прощения, Долорес, – сказала Коллетт, сама ненавидя себя за такой подобострастный тон. Она медленно направилась к двери, в ее парусиновых туфлях хлюпала вода. Она взглянула на коттедж: из-за стены выглядывала крыша ее машины, и она подумала, что вот сейчас схватит ключи и поедет к Шону. Она примет вызов. Они все скажут друг другу. Пояс от халата взметнулся на ветру, она посмотрела на свои мокрые ноги и вдруг вспомнила, что выпивала. Не помнит сколько, но достаточно, чтобы отказаться от мысли поехать к мужу и устроить с ним ссору, тем самым напугав их одиннадцатилетнего сына.

Она определенно ничего не понимала. Когда они виделись с Карлом в Эннискиллене, тот был счастливый и довольный и, по идее, должен бы ждать ее завтрашнего приезда.

– Вы не закроете дверь? А то холодно, – сказала Долорес.

– Долорес, мне нужно позвонить.

Та цокнула языком – какая же язва.

– Последнее время вы что-то часто звоните. Уж не начать ли взымать с вас плату? – сказала Долорес.

Не обращая на нее внимания, Коллетт сняла с рычага трубку, телефон она помнила наизусть.

– 31470, кто говорит? – игриво сказала Иззи с восходящими писклявыми нотками в конце вопроса.

– Это вы ему сказали? – с места в карьер потребовала Коллетт.

– Что?

– Это вы ему сказали? – повторила Коллетт.

– О чем вы, Коллетт?

– Шон знает, он все знает. Он сказал, будто услышал обо всем от Карла, но на самом деле кто-то другой доложил ему. Мы должны были увидеться с Карлом завтра – с какой стати ему выкладывать все отцу?

– Ах, Коллетт, – сказала Иззи.

– Это вы ему рассказали?

Иззи вздохнула.

– Бог тому свидетель, я ничего ему не говорила, да зачем мне создавать такие проблемы для вашей семьи накануне Рождества?

– Я только знаю, что завтра должна была пообщаться со своими сыновьями, и вдруг мне дают от ворот поворот.

– Но вы же знали, что ваш сын может проболтаться.

– Ничего подобного.

– Коллетт, я, право, не знаю, что и сказать. Идите домой и проспитесь.

Горло запылало от подступивших, но не высказанных слов.

– Коллетт, ну я же не дура. Любой бы догадался, что вы выпили. Идите поспите. У вас хватит еды на завтра?

Коллетт бросила трубку, а когда повернулась, то увидела стоящего неподалеку Донала. Сплетя руки на груди, он уставился на нее. Она редко видела его в чем-то другом, кроме рабочей одежды, а сейчас на нем были чистые джинсы и рубашка. Он был гладко выбрит, волосы прилизаны гелем.

– Какие-то проблемы? – спросил он.

Она видела, что дверь в гостиную закрыта, но сквозь матовое стекло просвечивал тонкий силуэт Долорес.

– Нет, Донал, все в порядке. И простите за беспокойство. С наступающим Рождеством. Надеюсь, что завтра у вашей семьи будет хороший день.

Она направилась к дверям, но он окликнул ее, и она обернулась.

Он шагнул к ней.

– Вы пьяны, – сказал он. – Больше не приходите сюда в таком виде.

Она уставилась на него, но он захлопнул дверь перед самым ее носом.

Взбираясь по скользкому от дождя холму, она с трудом удерживала равновесие. Ближе к вершине приходилось хвататься руками за мокрую землю. Упершись ногами в размытые ступеньки, она цеплялась за верхние, чтобы не соскользнуть вниз. Она попыталась выдернуть ногу, но сначала в грязь засосало одну парусиновую туфлю, а потом и вторую. Пришлось выбираться босиком, подобрав туфли. Зайдя в дом, она кинула туфли у порога, стащила с себя джемпер, халат и джинсы, зашла в душ и включила воду как можно горячее, хватая ртом распаренный воздух. Но это длилось минуту-две, не более. Выключив уже едва теплую воду, она вышла из душа, в сливное отверстие уходила грязная вода. Обмотавшись чистым белым полотенцем, она подошла к раковине и взяла оттуда бокал с вином, но потом вспомнила про лежащий на столе подарок для Шона. Разорвала бумагу, отвинтила крышку, заполнила до краев другой бокал и жадно осушила его. Выглянула в окно. Море уже поглотило остатки бледного голубого воздуха, пеленой нависавшего над ним. Уже крепче стоя на ногах, она глядела, как прибрежная вода всасывает в себя последней свет. По телу разлилось тепло.

Пройдя в спальню, она легла на кровать. Утром, если захочет, она может сесть в машину и потратить четыре часа на то, чтобы добраться до дома матери. Но она все еще надеялась, что ее навестит Ронан. А потом вдруг вспомнила, как радовалась ее мать, что ей, Коллетт, предстоит провести день с Шоном и мальчиками. Она даже перестроила свои планы, решив встретить Рождество со своей второй дочерью, зятем и внучками-подростками. Нет, Коллетт не станет сидеть с матерью и сестрой, выслушивая их наставления. Такого она не переживет. Уж лучше проспать до Дня святого Стефана[25].

Когда она проснулась, небо за окном превратилось в безжизненный черный холст. На улице захрустел под чьими-то ногами гравий. Кто-то остановился перед дверью, три раза постучал в дверь, затем в замок вставили ключ. Она оглядела себя, закутанную в полотенце. По комнате пробежал сквозняк, она ощутила всей кожей колючий холод. Дверь захлопнулась, и он возник в дверях спальни. На голову его был накинут капюшон, и он казался выше и еще шире в плечах, занимая собой весь дверной проем. Сопя, он наклонился, чтобы расшнуровать ботинки, со стуком уронив на каменный пол сначала один, потом второй. Она хотела пошевелиться, но свинцовая тяжесть придавила ее.

15

Утром в понедельник, второй понедельник января, Джеймс не без чувства облегчения вернулся в свой офис. Хотя на улице было холодно и влажно, воздух в комнате оказался затхлым, и Джеймс распахнул оба больших окна, выходящих на гавань. Офис его находился на первом этаже одного из старейших городских зданий, и запах старости въелся в стены, в гипсовые потолочные бордюры и камин, нагнетавший в комнату воздух при малейшем дуновении ветра. При этом комната была красивой и просторной, а недавно отциклеванные деревянные полы придавали этому месту немного уюта. Джеймс положил на стол свежие газеты и повесил новую синюю куртку – рождественский подарок Иззи – на спинку стула. Он подошел к дверям, чтобы забрать валяющуюся на полу почту. Спина подводила, поэтому пришлось опуститься на одно колено. Он сгреб конверты, и тут дверь открылась, едва не ударив по нему.

– Господи боже мой, Джеймс, простите ради бога, – сказала Кэсси, просунув голову в дверь. – Вы живы?

– Привет, Кэсси, – сказал он, с трудом поднявшись на ноги и бросив почту на стол. Вот уж по кому можно было проверять часы, так это по его секретарше, которая каждый день опаздывала ровно на пять минут. Он указывал ей на это несколько раз, но не хотелось возвращаться к больной теме в первый послепраздничный день. – Как поживаете?

– Просто отлично, Джеймс – сказала она. – Вот, меня побаловали на Рождество. – Она продемонстрировала новую сумочку.

– Вот уж побаловали так побаловали, – сказал он, памятуя о том, что недавно родители Кэсси подарили ей машину, чтобы она могла добираться до работы за десять минут, так что теперь оправдывать ее опоздания было совсем нечем. Но опять же, напомнил он себе, эту тему сегодня можно опустить. В прошлом секретарши у него не задерживались, а Кэсси проработала уже три года. Ее отец был шкипером на одном из кораблей, и именно он уговорил Джеймса взять дочь на работу после окончания ею секретарского колледжа. Джеймсу нравилась идея взять человека неискушенного, чтобы подстроить его под себя, тогда как другие приходили с представлениями, почерпнутыми на предыдущих местах. Работа была несложной. Кэсси должна была разбирать корреспонденцию и заниматься простейшей бухгалтерией. Если Джеймс уезжал в Дублин, от нее требовалось просто отвечать на звонки. В начале своей карьеры Джеймс придерживался политики открытых дверей, и к нему постоянно приходили с жалобами вроде того, что сосед паркуется на чужой стоянке или что городские службы забыли забрать мусор из бака. Теперь посетители могли обратиться к нему только по четвергам или записаться заранее через Кэсси. Иногда его так и подмывало напомнить ей, что у нее спокойная чистая работа, а ведь она могла бы прозябать сейчас на рыбной фабрике.

– Как прошло Рождество? – спросила Кэсси.

– Вполне удачно, Кэсси, – ответил он, именно это и имея в виду. То есть Рождество прошло без ссор. Одна едва не разгорелась на День святого Стефана, когда Иззи устроилась за кухонным столом со стопкой брошюр зимних курортов и начала читать вслух выдержки. Иззи сказала, что он заслужил отпуск после всех стрессов, а он сказал, что сможет уйти в отпуск не раньше июля. И если она хочет съездить куда-нибудь со своей сестрой, то он не против. И прежде чем она успела что-либо возразить, Джеймс удалился в гостиную. На протяжении всех праздников ему удалось не накричать на Найла, хотя тот обижался по малейшему поводу и был на грани слез, а Джеймс бесился из-за этого. И хотя Орла с Иззи не вступали в перепалку, опасность сохранялась. Мир в доме наступил лишь когда накануне вечером дочь уехала на учебу.

Но в итоге он все равно не получил от праздников никакого удовольствия. Да он никогда и не любил Рождество. Это время для сентиментальных людей, а он таковым не был. Тем не менее он осознавал, что должен бы порадоваться, что рядом семья, что можно отдохнуть и расслабиться. Ведь он уставал от дел, порой настолько, что был не в состоянии уснуть. Прежде он отлично засыпал, и это было одним из его талантов. В трудные времена Иззи бесило, что он так легко засыпает, но теперь ночами на него наваливались все дневные тревоги, и он лежал с открытыми глазами, перебирая их в голове. Беспокоился, что не поставил машину на ручной тормоз, что забыл заплатить за электричество, что Найл мог заснуть с включенным электроодеялом и что за его несварением может скрываться какая-нибудь злостная болезнь. Джеймс решил, что в новом году сходит к доктору Д’Арси и попросит выписать ему снотворное. Но потом склонился к мысли, что просто нужно вернуться на работу. Кроме того, в последний раз доктор Д’Арси предположил, что у него переутомление и что все проблемы у него «в голове», как он выразился. А когда врачи так говорят, недолго и до совсем других таблеток. Пожалуешься на плохой сон – и пошло-поехало. В результате в доме окажутся двое взрослых, сидящих на снотворном, а Иззи не поймет этого – скажет, что он просто требует к себе внимания.

Из камина подуло холодом, и газеты на столе зашевелились.

– Кэсси, закройте, пожалуйста, окна, – сказал Джеймс, надевая очки и беря из стопки верхнюю газету. – И уж коль на то пошло, избавьтесь от следов Рождества.

– Что значит избавиться от следов Рождества? – поинтересовалась она.

Они всегда спорили по этому поводу. Кэсси желала развесить украшения, а он возражал.

– Ну, например, выбросьте поздравительные открытки.

– На это уйдет не более двух минут.

Джеймс проглядел первую страницу «Айриш Таймз». В это время реальных новостей было негусто, и политические материалы рассказывали о махинациях внутри вновь сформированного правительства. Джеймс уже прочитал об этом все, что только можно, но решил глянуть – не пропустил ли что. Ведь все может быстро поменяться. Сегодня ты член Дойл Эрен[26], а завтра уже министр, так что надо держать голову холодной. Иззи любит говорить, что он не видит дальше собственного носа. Она часто высказывается о нем довольно жестко. Джеймсу казалось странным, что она может говорить что хочет, а он при этом должен сохранять спокойствие. А если ему изредка случается разозлиться, Иззи сразу же начинает обижаться. Он пытался объяснить ей, что это нечестно, но она всякий раз отвечала: «Какой же ты!» Джеймс недоумевал: разве он недальновидный и разве он недоучка, если, бросив школу в четырнадцать лет, умудрился быть избранным в правительство, хоть и не стал министром.

Какое-то время он еще будет переживать, конечно. Трудно не воспринимать случившееся как собственный промах. Никто не предупреждал его, что решение будет принято не в его пользу. И вот он и глазом не успел моргнуть, как уже пожимал руку новому министру, поздравляя его с назначением. Этот человек не был опытней его, Джеймс обходил его по всем параметрам, за исключением происхождения. И даже не играло никакой роли, что несколькими годами ранее в прессе вышел разоблачительный материал о том, что этот человек включил в свою налоговую декларацию часть расходов на ремонт дома. Джеймс не распространялся об оплошностях других, в этом смысле он соблюдал правила игры, но сам не покрывал деньгами из казны не то что ремонт дома, но даже парковочные билеты. Когда ты поднялся с самых низов, то должен соответствовать самым высшим стандартам. Правда, сейчас Джеймс начал подумывать о том, что собственное безупречное поведение завело его куда-то не туда.

Кэсси поставила перед ним чашку чая.

– Спасибо, Кэсси, – сказал он.

– Что-то сегодня у них затишье.

Он оторвался от газеты и взглянул на Кэсси – та стояла у окна и глядела на гавань.

– Какое-то время никто из них не выйдет в море, – сказал он.

Большинство кораблей действительно стояли на приколе. И море, и небо были темными и серыми, низкое зимнее солнце пыталось пробиться сквозь облако, зависшее над маяком. Дул ветер, вода бурлила, и, несмотря на свою огромность, суда качались на приливной волне. Джеймс видел, как натягиваются и ослабляются тросы, натягиваются и ослабляются, и от этого зрелища скручивало живот.

Корабли эти были подобны круизному судну, на котором плавал и он сам. Два года он бороздил океан на семиярусном траулере «Ассаро», где, мучимый морской болезнью, он спускался под палубу, чтобы лечь на койку, и это было не лучшее место, где стоило спасаться от тошноты. Ему твердили, что сделают из него мужчину, а он, возмущаясь на высказывания про свой слабый характер, продолжал слать жалобы на низкую оплату труда моряков и опасные рабочие условия. Однажды они получили сигнал бедствия от лодки с четырьмя людьми на борту, которая заглатывала воду близ острова Ратлин. Волны были такие высокие, что «Ассаро» не смог подобраться к ним, и им оставалось лишь молча наблюдать, как лодка постепенно уходит под воду, пока морские глубины не засосали ее окончательно. На месте, где она только что была, осталась лишь морская пена.

Вскоре женившись, Джеймс устроился бригадиром в одно из рыбных хозяйств. И продолжал составлять жалобы на то, что рыбаков обделяют. Он устроил забастовку, которая продолжалась до тех пор, пока не был установлен вменяемый порог по ценам за выловленную рыбу. Когда начались выборы в местный совет, ему предложили выдвинуть свою кандидатуру. Он изображал безразличие, но выдвинулся и выиграл. А когда попытался пройти в Дойл Эйрен, то в первый раз проиграл, но через несколько лет все-таки стал членом палаты представителей. Находясь внутри, он смог заниматься лоббизмом в Европарламенте и добился серьезных перемен для рыбаков. Теперь они могли добывать бóльшие уловы, получать больше денег и работать в менее опасных условиях. Люди вокруг него все богатели и богатели. Произошло то, о чем предупреждала Иззи: его узкий взгляд на вещи ограничивал его собственные заработки. С другой стороны, у него был дом, две машины, дочь учится в частной школе, каждый год они отдыхают в теплых краях. Он получил даже больше того, о чем мечтал. И только Иззи оставалась вечно недовольна, и это было единственным ее качеством, которое ему в ней не нравилось. Он мог пережить даже ее жестокие подколы, потому что по сути она была веселым человеком, а когда подшучивала над кем-то другим, кроме него самого, это казалось смешно. Иззи была хваткой и умела считать чужие деньги. И действительно, если оглядеться, все вокруг него стали миллионерами, и, более того, это он поспособствовал этому.

– И что с этим делать? – спросила Кэсси.

Она стояла перед ним с коробкой, полной рождественских открыток.

– Сколько ж мы их отпечатали? – спросил он.

– Двести.

– А сколько отослали?

– Около ста.

– Ох, какая расточительность. А их можно использовать как-то еще?

– Нет, это же рождественские открытки, на них проставлен девяносто пятый год.

– Хорошо, выкиньте их, но оставьте несколько для архива.

– Какого архива? – спросила она.

– Кэсси, но вы ведь как-то подшиваете старые документы?

В дверь постучали, и Кэсси поставила коробку на его стол и отправилась открывать. К коробке прилепилась фотография, сделанная прошлым летом на банкете Ардгласской ассоциации рыбаков, который посетила ее президент Мэри Робинсон – она стояла в первом ряду. Остальными участниками были владельцы судов с женами, а также Иззи с Джеймсом. На его жене – черное платье, жемчужные ожерелье и серьги, светлые волосы подхвачены черной бархатной лентой. Она сидела нога на ногу, обхватив руками колено. Он гордился тем, что у него такая привлекательная жена и что она нравится мужчинам, и он часто выражал ей свое восхищение. Джеймс пытался вспомнить, ссорились они в тот вечер или нет.

– С Новым годом! – сказала Кэсси, обращаясь к мужчине, что стоял в дверях, пригнув в голову. Он долго вытирал ноги, напустив в комнату холод. Джеймс встал из-за стола, увидел, что это Шон Кроули, и его раздражение сменилось любопытством.

– Привет, Шон, как поживаете? – сказал он.

– Может, чаю? – спросила Кэсси.

Движения Шона были медленными: он охлопывал карманы пальто, глядя себе под ноги, словно уронил что-то.

– Шон, так мне заварить чаю?

– Я ненадолго, спасибо.

– Присаживайтесь. – Джеймс указал на стул возле своего стола. – Чем могу быть полезен? Как провели Рождество?

Шон тяжело опустился на стул и, вяло откинувшись к спинке, вытащил из кармана вощеной куртки чехол для очков, достал оттуда маленькую белую бархотку и начал сосредоточенно протирать очки. Джеймс обратил внимание, что брюки его были на дюйм короче положенного, отчего над линией красных носков можно было разглядеть белую полоску кожи с волосками. Ботинки на нем были дорогие, кожаные, но их не мешало бы почистить. Верхние пуговицы его фланелевой рубашки были расстегнуты, являя миру фрагмент белой майки, из-под которой тоже торчали волоски.

Кэсси поставила на стол вторую чашку чая, и Шон подозрительно глянул на секретаршу, на секунду оторвавшись от протирания своих очков.

– Кэсси, вы не сходите к миссис Дохерти и не принесете сегодняшние газеты? – попросил Джеймс.

Она кивнула, взяла пальто с напольной вешалки, подхватила ключи и удалилась.

– Итак, Шон, чем обязан? – Джеймс оперся локтями о кожаную накладку на столе, сложив руки под подбородком.

Шон водрузил на нос очки, словно снова наконец увидел мир во всей красе, и поморгал, вглядываясь. Затем встал и зачем-то подошел к окну. Сцепив руки за спиной, он уставился на гавань и несколько раз покачал головой.

– Двадцать лет назад здесь стояло пятнадцать кораблей, а теперь их почти пятьдесят, – сказал он. – А через двадцать лет в море совсем не останется рыбы.

– Как же вы правы, Шон! Совершенно не думают о будущих поколениях. Потому-то я и не устаю повторять, что будущее города – за туризмом.

Шон глянул через плечо, словно удивившись его присутствию, вернулся на место и сел прямо, приподняв брюки еще на один дюйм, обнажив свои костлявые белые голени.

– Так что вы хотели обсудить со мной? – спросил Джеймс.

– Рождество, Джеймс. Именно так, Рождество. Оно выдалось трудным, Джеймс. – Он шумно вздохнул, словно соглашаясь сам с собой. – Хочу сказать, что Рождество выдалось трудным. Карл ходил расстроенный оттого, что не повидал свою мать, которая, как вы, конечно же, знаете, больше с нами не живет. Но это был ее собственный выбор. Она предпочла жить в Дублине. Оставила свой дом и детей, чтобы начать новую жизнь.

Шон пошарил в кармане своей куртки, вытащил оттуда сжатую в кулак руку, разомкнул пальцы, взглянул на белую скомканную салфетку и положил ее обратно.

– Шон, мне грустно это слышать, но…

– Я ведь имею право начать все сначала, как и Коллетт, как вы считаете?

– Шон…

– Равно как и мои сыновья имеют права на спокойную жизнь, разве это не будет справедливо?

Сплетя руки, Джеймс откинулся на спинку стула.

– Но Коллетт этому не способствовала. Так же, как и ваша жена, – сказал Шон.

– Что?

– Оказывается, после возвращения Коллетт в Ардгласс они подружились, что довольно странно, потому что прежде они не особо общались.

– И что такого? Иззи ходит на ее занятия по писательскому мастерству.

– Я и не представлял, что они могут подружиться, ведь у них совершенно разные вкусы и интересы. У Коллетт вообще было мало друзей, на что прежде я не обращал никакого внимания. Считал, это потому, что она пришлая, и потому что люди считали ее странной из-за ее образа жизни.

Джеймс чувствовал, как весь напрягается, а в груди собирается комок. Он опустил глаза на серебряный нож для бумаг, лежащий между ними на мраморной столешнице подобно макрели.

– Впрочем, ваша жена тоже пришлая, – сказал Шон. – Знаю, что она родилась где-то неподалеку, но это не меняет сути дела, чужак есть чужак. Но я всегда говорил Коллетт, что Иззи одна из самых прекрасных женщин, поселившихся в нашем городке. Жаль, что она оказалась втянута во все это, но я не удивлен, что Коллетт использовала ее как… связующее звено.

– Не могли бы вы выразиться поточнее, Шон?

– Дело в том, что ваша жена устраивала встречи Коллетт с Карлом. Они даже отправились на шопинг в Эннискиллен. То-то я удивлялся, почему мой сын едет именно в Эннискиллен.

– Они отправились на север, чтобы купить подарки на Рождество – что тут такого?

– Но там ваша жена, заранее договорившись, встретилась с Коллетт, и они вместе покупали подарки и гуляли.

– С чего вы это взяли?

– Их видели.

– Кто видел?

– Неважно.

– Вы приходите сюда, обвиняете мою жену, но не имеете смелости сказать, кто их там видел?

– Это не обвинения, Джеймс, а факты.

– Мать покупает рождественские подарки вместе со своим сыном – вот каковы факты. И за что, позвольте сказать, я должен ругать свою жену?

– Это ваше дело, что делать с этой информацией. Не собираюсь давать вам советы по поводу вашей семейной жизни. Просто хочу сказать одно: неужели так трудно увидеть то, что происходит под вашим собственным носом?

– Хорошо, моя жена занималась шопингом вместе с Коллетт, я вас понял. – Джеймс снова надел очки и потянулся к газете. – Спасибо, что просветили. На этом до свидания.

– Но я не это имел в виду.

Джеймс взглянул на него поверх очков:

– А что еще вы имели в виду?

– Что машина приходского священника чаще стоит возле вашего дома, чем возле его собственного. Похоже, за последние несколько месяцев Иззи приобрела еще одного друга.

– На вашем месте я был бы осторожней с подобными намеками, – сказал Джеймс.

Шон засунул мизинец в ухо, поморщился, вздрогнул, вытащил мизинец и уставился на его кончик.

– Если вы сами в свое время не заметили, что происходит с вашей женой, – сказал Джеймс, – это вовсе не значит, что вы имеете право указывать мне, как поступать с моей.

– Просто я передаю вам то, о чем судачат люди.

– Думаете, мне не плевать на это?

– Полагаю, вам очень даже не все равно, что о вас думают, Джеймс. Потому что иначе вы не добились бы такого успеха в своей карьере. Полагаю, что вы очень осторожны и уважаете своих избирателей больше, чем коллег. Именно потому вы так долго и держитесь в своем кресле. Впрочем, я знаю о переменах в правительстве. Вас опять обошли.

Дверь открылась, и вошла Кэсси, борясь с ветром.

– Господи, ну и холодрыга, – сказала она.

– Хорошего вам дня, Джеймс. – Шон поднялся со своего места, снова пригнув голову и чудом разминувшись в дверях с Кэсси.

– У вас все хорошо? – спросила она у Джеймса.

Он посмотрел на стол: там лежал чехол для очков Шона, и оттуда торчала маленькая белая бархотка. Ко внутренней стороне крышки прилепился листок линованной бумаги с его именем, адресом и телефоном. Джеймс схватил очечник и выкинул его в мусорную корзину под столом. Подхватил корзину и направился к камину.

– Я же просил вас избавиться от этих чертовых открыток, – сказал он, выбрасывая в огонь одну открытку за другой.

16

Если спросить отца Брайана Демпси, каков самый большой риск, которому католическая церковь подвергает своих прихожан, – а таких рисков было много, – то он назвал бы саму процедуру исповеди. Обманной была сама идея этого действа. Ведь в исповедальне достаточно света, чтобы разглядеть очертания человека по ту сторону решетчатого оконца, и если ты с ним знаком, то, соответственно, можешь догадаться, что это именно он. А в таком городке, как Ардгласс, где из тысячи его обитателей на исповедь приходили несколько сотен человек, понять, с кем имеешь дело, было еще легче. Человека можно было узнать только по одному лишь голосу. Люди и сами об этом догадывались, потому-то и сообщали более причесанную версию совершенных грехов. Вместо «я сказал жене “отъебись”» они говорили «я нецензурно обругал свою жену», вместо «я трахнул жену соседа» – «я возжелал жену соседа», вместо «я по-черному отметелил свою жену» – «я проявил нетерпение по отношению к своей супруге».

Именно об этом и думал отец Брайан, выслушивая исповедь Долорес Маллен. Тесное пространство и духота вгоняли его в сонливость, и часто он выслушивал рассказы прихожан о своих грехах в полудреме. Их исповеди и их мечты, как правило, были скучными и обыденными, интересными лишь им самим. Но чем дольше говорила Долорес, тем менее завуалированными становились ее слова.

– Я испытываю сильный гнев по отношении к своему мужу, – говорила она, и голос ее дрожал.

Он понял, что это Долорес, сразу же, как она вошла в исповедальню. Не только она была религиозной и всегда приходила на исповедь, но также и ее родители, и пять сестер. Сейчас пышная шевелюра Долорес мерцала в тусклом свете дымчатым облаком.

– Он мне изменяет, святой отец, – продолжала она, – и так было уже много раз. Просто в этот раз он делает это… я знаю, что он делает это с одной из наших… соседок.

Брайан пытался вспомнить, с кем же Донал Маллен может трахаться, – ведь, насколько он помнил, рядом с Малленами не было никаких домов.

– Раньше у него по крайней мере хватало совести делать это где-нибудь подальше от меня и наших детей, а сейчас он стал настолько неуважителен, что изменяет буквально под носом.

И вдруг он понял, о ком идет речь. Она звонила ему буквально на днях, сказав, что больше не будет читать из Евангелия на мессах, и повесила трубку прежде, чем он смог что-то ответить.

– И порою ночью, когда он спит, мне хочется взять нож с кухни и воткнуть ему в спину.

Просто удивительно, что могут сказать тебе люди, если хорошенько их слушать. Долорес волновало не столько отпущение собственных грехов, сколько возможность донести до священника, что муж ее – нехороший человек. Может, он и ходит в церковь по воскресеньям и катает детей на коленке, но Долорес давала понять, что это впечатление обманчиво. То же самое пыталась сделать и Иззи своим рассказом о цветочном магазине. Что, мол, а ты знаешь, каков на самом деле человек, смеющийся над твоими шутками, преломляющий с тобой хлеб и играющий с тобой в гольф по выходным? Так вот, человек этот способен на эгоизм и жестокость, а поскольку он не исповедуется в этом своем грехе, я сделаю это за него. Они шли сразу к священнику, высшему арбитру и судье, сообщая, что мужья их – плохие люди. Отца Брайана это поражало. Ведь даже в наше время такие люди, как Донал Маллен и Джеймс Кивини, почитали священников и пришли бы в ужас оттого, что он знает, какие они поганцы.

О чем он догадывался и безо всяких разговоров и исповедей.

Так что основной своей миссией отец Брайан считал быть проводником человеческих скорбей. Через него слабые могли творить свою маленькую месть.

– Ах, Дол… дорогая, а вы не пытались поговорить со своим мужем?

Возникла такая сокрушительная и долгая пауза, что он даже заглянул сквозь решетку – уж не ушла ли его прихожанка.

– Святой отец, я на пятом месяце беременности, – сказала наконец она.

– Ну что ж, – сказал он и благословил ее.

– Но ведь я еще не покаялась, святой отец, – сказала она.

– Не беспокойтесь об этом, – ответил он. – Вам и без того тяжело.

– Благодарю вас, святой отец.

Он полагал, что Долорес была последней на сегодня, но решил обождать несколько минут. Не выглядывать же наружу, развеивая людские иллюзии. Поэтому, посидев немного в исповедальне, отец Брайан покинул церковь.

Шагая по дорожке к приходскому домику, он думал о Донале и Долорес Маллен. Ну и пусть покромсает его, пока он спит, – сказал он вслух. Служа в Гарде, он имел дело с домашним насилием чаще, чем хотелось бы, а теперь, став священником, был допущен лишь к «домашним делам».

Когда он открыл машину, на землю упали первые снежные хлопья. Он сел, захлопнул дверь и уставился на медленно нарастающие сосульки на крыше – каждая вылеплена невидимой рукой на свой особый манер. Весь день серое насупленное небо предвещало снегопад, и вот снег пошел все гуще и быстрее, но каждая снежинка таяла при соприкосновении с мокрой землей. Между тем отец Брайан решил выполнить намеченное.

Он не видел Иззи все Рождество. Сейчас было то самое время, когда все семьи сидели по домам, но, как он полагал, Джеймс все еще на работе. Каждый раз, выслушивая какую-нибудь интересную исповедь, он сразу же вспоминал про Иззи. Ему хотелось пересказать ей эту исповедь во всех деталях, обсудить, посмеяться, но совесть не позволяла сделать это. Иззи была веселой и не соблюдала никаких пиететов. Она была единственным человеком здесь, который не общался с ним как со священником. Когда начинаешь работать в новом приходе, все обязательно зовут тебя на воскресный ужин. Так что он не удивился, когда приглашение поступило от члена Дойл Эйрен. Чего он точно не ожидал, так это того, что очень сблизится с семьей Кивини, особенно с Иззи.

Довольно быстро он понял, что с браком Кивини не все в порядке. Даже на самом первом ланче, когда он пришел к ним, они открыто цапались. И уж если они не стали притворяться при священнике, значит, дело действительно плохо. Правда, все менялось от недели к неделе, и их поведение по отношению друг другу тоже было разным, так что отец Брайан не знал, чего ожидать от очередного визита. В лучшие дни Джеймс гордился живым умом своей супруги, а Иззи принимала его почитание, кокетливо хлопая ресницами. Но случалось и так, что Джеймс проявлял нетерпение и выпускал иголки на ее комментарии. В Иззи была некая театральность, которой Джеймс стыдился. При этом она считала мужа неискренним и напыщенным и сопровождала его речи едкими замечаниями. Брайан восхищался цепкостью ее ума на грани враждебности, но как же она была непохожа на этих кротких домохозяек, что, робея перед гораздо более слабыми оппонентами, чем Джеймс Кивини, предпочитали говорить о погоде. Конечно же, общение с Иззи могло ставить в тупик, но зато она хорошо готовила, и разговоры с Кивини не были столь натянуты, и атмосфера не была столь душной, как в других домах. И он, Брайан, похоже, прошел какую-то проверку, потому что вскоре после знакомства Джеймс пригласил его сыграть в четыре мяча[27] в местном гольф-клубе.

Оба они послали свои мячи в раф[28] и были отделены от других игроков, и тогда Джеймс, не поднимая головы и делая тренировочные замахи, объяснил, что между ним и Иззи все не так хорошо, как хотелось бы.

– У нее депрессия, – сказал он, посмотрев на Брайана. – На нее находит время от времени, и тогда она начинает винить меня во всем на свете. Вспыхивает как вереск, и разговаривать с ней становится невозможно.

Он обождал, когда Джеймс скажет что-то еще.

– Может, вы с ней поговорите? Только не ссылайтесь на меня. Меня она и слушать не станет.

Он был поражен открытостью Джеймса. Мол, ты думаешь, эта женщина фонтанирует весельем, что она прямо-таки хозяйка года? Да она больная на всю голову. Он знал, что мужчина мог считать свою жену сумасшедшей, если та как-то выражала неудовлетворенность собственной судьбой. Но Брайан все равно пообещал Джеймсу поговорить с Иззи и был рад возможности общаться с ней почаще.

Иззи была умна и сразу догадалась, что священника к ней подослали, чтобы разговорить. А потому она была более открыта, чем могла бы в других обстоятельствах. Если ее муж наговорил приходскому священнику, что с ней трудно совладать, значит, и она не будет умалчивать о его недостатках.

Однажды она сказала:

– Вы нравитесь Джеймсу, потому что вы такой весь из себя мужчина. Предыдущий священник был несколько… – Она вытянула руку и многозначительно уронила кисть.

– Ничего удивительного. У нас в семинарии таких много было.

– Ну да, наверное. Так вот, этот товарищ, отец Слэттери, – может, вы его и знаете, – очень себя выпячивал. Был не как священник – ходил по домам, пил и ел и сплетничал с женщинами. Обожал застолья. Я ужасно ему нравилась, он считал меня невероятно забавной и все время ходил к нам. Джеймс несколько раз его выпроваживал, считая, что он мешает мне варить ему супы. Как бы то ни было, мы ужасно ссорились из-за этого.

– Почему? Джеймс видел в нем какую-то опасность для себя?

Она рассмеялась:

– Да нет. Однажды он сказал мне: «Иззи, глянь, ну каков голубчик, а!»

Оба они расхохотались.

– Тогда в чем проблема? – спросил Брайан.

Он запомнил тот ее взгляд, как пристально она посмотрела на него.

– Проблема как раз в этом и состояла, – сказала она. – Отец Слэттери был нелепым, и Джеймс боялся, что из-за этого и он будет казаться нелепым и что люди будут смеяться за его спиной. Это самый его большой страх – что над ним станут потешаться.

Направляя машину по узкому мосту в сторону той улицы, где проживали Кивини, он едва видел дорогу из-за снега, кружившегося перед глазами белой кутерьмой.

Остановившись на подъездной дорожке, он представил себе разговор про Донала и Долорес Маллен, который никогда не состоится между ним и Иззи.

«Он трахает Коллетт Кроули, а Долорес собирается убить его».

«Да ладно? – сказала бы она. – Это еще самое малое, что он заслужил».

Сквозь снег он разглядел зеленую «Тойоту» Джеймса, припаркованную сбоку от дома, и только тогда понял, насколько хотел побыть с Иззи наедине. Должно быть, они услышали, что он подъехал, так что придется зайти и поздороваться, но надолго он задерживаться не станет.

Он хотел взять пальто с заднего сиденья и тут понял, что забыл его дома, а когда снова обернулся к ветровому стеклу, в воздухе кружилось всего несколько снежинок: они мягко парили, словно мешкая. Он собрался добежать до входной двери, как вдруг увидел два силуэта в кухонном окне, эдакая пантомима, разыгрывающая агрессию, когда два человека сходятся, расходятся, а потом снова сходятся. Фигура что повыше резко отпрянула, исчезнув. Через мгновение открылась дверь, и на пороге появился Джеймс, уставившись на него. Брайан подождал немного, но, поняв, что Джеймс не собирается предпринимать никаких действий, сам вышел из машины и направился в его сторону.

– Вы пришли некстати, – сказал Джеймс.

– У вас все в порядке?

– У нас все будет хорошо.

– Я ничем не могу помочь?

– Можете. – Джеймс поманил его пальцем, предлагая подойти ближе, и сказал ему на ухо: – Отвали и не лезь в чужую семью.

Дверь захлопнулась перед его носом. Он слышал, как Джеймс крикнул что-то, потом Иззи ответила, и наступила тишина. Он поднес к двери кулак, чтобы постучать, но потом безвольно опустил руку. Вернулся к машине, завел мотор. Он видел, как на кухне плотнее задернули занавески.

17

Свесив одну ногу с кровати, Коллетт пошевелила пальцами. Донал прикрыл ее одеялом и обнял. Коллетт впилась губами в его губы и подтянула ногу.

– Давай еще одно, – сказал он. – Ну?

– Нет, – рассмеялась она. – Это жестоко.

– Да ладно, его же тут нет.

– Все равно это жестоко.

– Он же не слышит, так что ничего страшного.

– Вот ты какой?

– Не надо серьезничать.

Она пошарила рукой на полу, подобрала еще одно письмо и дала ему.

Он начал читать:

– «Дублин, двенадцатое декабря 1994 года». Господи, через два дня после предыдущего. Ему что, заняться нечем? «Коллетт, сегодня я видел, как возвращается домой одна семейная пара, – с придыханием произнес он. – Их машина остановилась под моим окном, из багажника торчало какое-то вечнозеленое растение. Я видел, как они вместе вытаскивали его и несли, и как на землю сыпались иголки». Ради всего святого, кто-нибудь помогите этому бедняге. «И я попытался представить, чем бы мы с тобой занимались, если б ты осталась со мной. Гляжу на людей вокруг, на то, что сделалось с моей жизнью, и понимаю, что из нее ушли все краски, все чувства». Все, больше не могу. – Он порвал письмо в клочья и подбросил их вверх, и они посыпались на Коллетт.

– Прекрати! – со смехом воскликнула она и навалилась на него, глядя ему прямо в глаза.

– Следующее! – прорычал он, перекатил ее к краю кровати и потянулся через нее к следующему письмо.

– Нет! – взмолилась она, сопротивляясь, но он пригвоздил ее руки локтями, поднял письмо и поднес к ее лицу.

– «Двенадцатое одиночества 1994 года, – начал он. – Ах, Коллетт, я грежу о твоей груди, вспоминая каждую ночь, как она свисала надо мной подобно спелым персикам, покрытым мягким пушком».

– Донал, замолчи!

– «И меня охватывает такое желание, что я взрываюсь, орошая все стены вокруг, а все потому, что ты покинула меня». Он разорвал письмо на две половинки и торжественно отбросил его в сторону. Он вытащил клочок бумаги из ее волос и вручил его ей на кончике пальца.

– Загадай желание, – сказал он.

Она дунула, и бумажка упала на простыни. Взглянув на него, она провела рукой по его шершавым скулам и приложила палец к его губам.

– Это было шикарно, – сказала она. – Ты прямо его голосом говорил, получилось даже лучше, чем у него самого. А теперь давай оставим беднягу в покое.

– Он был хоть в чем-то хорош?

Она села со вздохом и поискала глазами мешочек с табаком.

– Более или менее, – сказала она.

– Всего-то. Так себе характеристика.

– А что я должна была сказать? Что земля сошла со своей оси?

– Нет. – Он покачал головой. – Ты так не считаешь. Опиши его.

Она обхватила колени руками.

– Ну, он был профессором лингвистики и…

– Э, нет, это мне неинтересно. Как он выглядел?

Она задумалась на мгновение, пытаясь собрать воспоминания воедино.

– Ну, он был высокий, с густой шевелюрой, но почти весь седой. Но седина красивая – не как у мудрого старца, а живая и блестящая. Очки в черной оправе, нос с горбинкой.

– Ну прямо писаный красавец. Расскажи еще, – попросил он.

– Донал, я уже сказала, что не хочу вспоминать. Мы хорошо посмеялись на его счет, может, уже хватит?

Он подвинулся ближе, опершись на один локоть, и она почувствовала, как он пристально смотрит на нее.

– Мучаешься угрызениями совести? – спросил он.

Она попыталась сфокусироваться на бледном солнечном свете, льющемся в окно.

– Мы же оба понимаем, что ты вернулась лишь потому, что поставила не на ту лошадку, – сказал он.

– Я тебе уже говорила, что…

– Да, ты говорила, что не чувствовала себя счастливой, что тебе было скучно. Добро пожаловать в клуб скучающих жен, Коллетт. Думаешь, ты какая-то особенная? Вовсе не обязательно было сбегать и трахаться с первым встречным.

– Это скорее относится к тебе.

Он схватил ее за руку, его пальцы глубоко погрузились в ее плоть.

– Говори, да не заговаривайся. У меня трое детей, и я знаю, где сейчас находится каждый из них. Ты можешь сказать то же самое про себя?

– Ты все равно не поймешь.

– Это почему же? Потому что я не профессор? Только еще я знаю, что другие матери глаза выцарапают тому, кто попытается оторвать их от собственных детей. А ты лежишь тут со мной средь бела дня. Так что не думай, что я стану тебя жалеть.

– Мне это и не нужно.

– Именно, Коллетт, тебе нужно от меня совсем другое. Так что давай не будем все усложнять.

Он отпустил ее запястье, его холодная рука скользнула по ее животу, и она затаила дыхание и закрыла глаза.

– Так что расскажи мне, как он выглядел.

Словно подхваченная холодным потоком, она почувствовала, как медленно опускается обратно на кровать.

– Зачем тебе это?

– Чтобы узнать его, если он придет. Говори.

– И что бы ты сделал, если бы он появился?

Он положил руку между ее ног.

– Что бы я сделал, если б он оказался на моей земле? – Ее лицо обожгло его горячим дыханием. – Что бы я сделал, если б он пришел сюда разнюхивать? – Он так близко приник ртом к ее уху, что казалось, будто голос его звучит у нее в голове. – Я бы убил его. Ты это хотела услышать?

– Я такого не хочу.

– Если б он появился здесь, я вытащил бы из стены камень и проломил ему голову.

– Я такого не хочу.

Она уставилась в потолок, пытаясь понять, чего же она хотела несколько мгновений назад. Но все это отступило. Все разумные мысли рассеялись, и она закрыла глаза, сдаваясь.

* * *

– Вы составили письма? – спросила Коллетт. – Для новеньких объясняю: перед Рождеством я попросила каждого написать письмо от лица одного несуществующего человека другому. Смысл состоит в том, чтобы создать две вымышленные жизни и представить, как бы эти люди общались между собой. Давайте сначала послушаем кого-то из наших старожилов.

Коллетт посмотрела на молчаливых участников. По сравнению с прошлым разом количество их почти удвоилось, и даже было несколько человек из других мест. Люди частенько стремились попробовать в новом году что-то неожиданное. Придут ли они на следующей неделе – другой вопрос, но десять лишних человек – это плюс еще восемьдесят фунтов.

Открылась дверь, и Коллетт обернулась в надежде, что это Иззи. Но в зал вошла Хелен Флинн: голова опущена, плечи сгорблены. На секунду она взглянула на Коллетт, и с лица ее сошла тень улыбки, а Коллетт подивилась, как эта женщина может проявлять и робость, и враждебность одновременно.

– Все хорошо, Хелен. Присаживайтесь где хотите.

После того как накануне Рождества Коллетт сорвалась на Иззи, та стала сухой и отстраненной, и Коллетт не могла винить ее за это. Но в последние несколько дней Иззи и вовсе перестала отвечать на ее звонки, поэтому Коллетт очень хотела бы увидеть ее лично и извиниться.

Она снова обвела глазами зал. Эйтне сидела выпрямившись на краешке стула, глядя на страницы поверх очков.

– Эйтне, – сказала Коллетт. – Может, вы начнете?

– Что ж, Коллетт, – ответила та, снимая очки. – Я попыталась представить своих героев во всей их цельности, со всей их жизнью, мыслями и чувствами, – заговорила она, эмоционально размахивая очками.

Коллетт чувствовала, как ее внимание ослабевает. Она взглянула на четыре фиолетовых полукружья на внутренней стороне запястья и помяла их большим пальцем. Тупая боль вернула ее к реальности.

Эйтне надела очки и откашлялась.

– «Дорогая Эйтне, – начала она, – я наблюдаю за тобой уже какое-то время и хочу сказать, что мне крайне интересно твое житие-бытие…»

«Она все сделала не так, как я просила, – с тоской подумала Коллетт. – Отошла от основного смысла упражнения. Эта женщина не способна писать ни о чем другом, кроме самой себя».

– «Я знаю, что путь твой был непрост, – читала Эйтне, – но ты упорно боролась, выиграв много битв, и самой большой из них была битва с самой собой. Сомнения и страхи откладывали момент пробуждения, и прошло шестьдесят семь лет, прежде чем ты поняла, кем же…»

– Остановитесь! – крикнула Коллетт. – Хватит, пожалуйста. – Она поднесла пальцы к губам, рука ее дрожала.

Эйтне так и замерла со страницами в руке и подняла глаза на Коллетт.

– Простите, что перебиваю вас, Эйтне. – Коллетт вымученно улыбнулась. – Просто я вдруг вспомнила, что кое-кто не пришел сегодня на занятие. – Все уставились на нее, словно ожидая какого-то откровения. – Кто-нибудь знает, будет ли сегодня Иззи?

Эйтне огляделась, как будто весть об отсутствии Иззи стала для нее огромным сюрпризом.

– Представления не имею, – сказала она.

– Я видела ее тут и там во время Рождества, – сказала Фионнуала.

– В субботу мы поболтали с ней в овощной лавке, – вставил Томас Паттерсон. – Она была в хорошем настроении, творчески настроена.

– Ну да, – сказала Коллетт. – Должно быть, какие-то дела.

– Можно продолжать? – спросила Эйтне.

– Да, конечно, – ответила Коллетт. – Вы не могли бы начать с самого начала? Хочется хорошенько прочувствовать текст.

И снова она слушала про то, как Эйтне родилась на этот свет, как училась, сколько любовников имела, а потом пришла к духовному пробуждению. Она видела убывающий интерес у новеньких и уже пожалела, что вызвала Эйтне. При этом она обратила внимание, с каким ужасом реагировала Хелен Флинн на малейший намек о сексе. И сколько бы Коллетт ни говорила себе, что нужно сконцентрироваться, она все время кидала взгляды на дверь, над которой мигала вывеска «Выход».

18

Стоя возле резиденции епископа в Леттеркенни, Джеймс удивился тому, насколько это здание не похоже на дворец. Безо всякой торжественности, оно скорее ассоциировалось с борстальским учреждением[29], сиротским приютом или санаторием. Открывший дверь священник поражал своей юностью, энергией и дружелюбием.

– Очень рады вашему приезду, мистер Кивини. – Глаза юноши светились умом. Должно быть, он только окончил семинарию.

Джеймс шел за ним по длинному коридору, выложенному плиткой. Вдоль стен тянулись длинные деревянные столы, на которых стояли высокие вазы с цветами, и всю дорогу священник весело говорил о погоде, приближающейся весне и матче между Донеголом и Митом, который должен был состояться на выходных.

– Вы следите за футбольными новостями, мистер Кивини? – спросил он, вышагивая с легкостью кузнечика, готового взлететь. – Прошу вас, присаживайтесь, мистер Кивини. Я сообщу о вас епископу Гартигану.

Священник исчез за дверьми, а вместе с ним из комнаты испарилось ощущение тепла и жизнелюбия. Теперь слышно было лишь тиканье напольных часов, отмеряющих секунды. В воздухе пахло полиролью и вареными овощами. С портрета на противоположной стене на Джеймса взирал чванливого вида священнослужитель, позировавший на размытом фоне, сквозь который сочился тусклый солнечный свет. Это был то ли епископ, то ли кардинал, судя по черной мантелетте[30] и тяжелому золотому кресту на длинной цепи, что покоился на его животе. Джеймс опустил глаза, рассматривая церковные узоры на плитке, а затем снова посмотрел на недовольное лицо священнослужителя, обладателя тонких, плотно сомкнутых губ.

Как и Шон Кроули, Джеймс всю жизнь прожил в Ардглассе, и ему не было никакого дела до этого человека. Шон всегда держался особняком. Большинство людей тут выросли в бедности, тогда как Шон унаследовал от отца рыбную фабрику, а это были, как говорится, старые деньги. Он казался тихим и сдержанным, но народ, конечно же, за глаза называл его «акулой», так как он скупал в городе все мелкие разоряющиеся бизнесы. И вот в понедельник он пришел в офис к Джеймсу, и первый раз в жизни тот понял, какую опасность может представлять этот Шон Кроули. Джеймс понимал, что он пришел ради того, чтобы выбить его из равновесия и унизить. Джеймс всегда гордился своей способностью контролировать все сферы своей жизни, а Шон Кроули дал ему понять, что он теряет хватку. По крайней мере за это стоит быть ему благодарным.

Вернулся улыбчивый священник, оставив дверь открытой.

– Его Преосвященство готов вас принять, мистер Кивини.

За пространством большого зеленого ковра стоял резной дубовый стол, за которым и сидел епископ – в одной руке ручка, другой он потирал лоб. За спиной епископа располагалось одно эркерное окно и три стрельчатых, доходящих до самого потолка. Епископ подвинул к себе какой-то документ, вчитываясь в него с некоторой неприязнью. Джеймс пересек комнату, полагая, что хозяин резиденции заметит его и поднимется из-за стола, чтобы поприветствовать. Но Джеймсу пришлось подождать несколько мгновений, прежде чем епископ сказал:

– Спасибо, что обождали, мистер Кивини.

Джеймс полагал увидеть его в полном епископском облачении, но тот, как и человек на портрете, был одет в простые одежды священника.

– Пытаюсь вспомнить, мистер Кивини, где мы встречались прежде.

– Уверен, что мы не раз пересекались на протяжении этих долгих лет. Наверняка оба присутствовали на каком-нибудь мероприятии. Кажется, именно вы принимали конфирмацию у моей дочери несколько лет тому назад.

– А я вспомнил, как вы выступали с речью для Донегольской торговой палаты.

Джеймс помнил это событие, оно проходило в зале Центрального отеля. Тогда подавали бесплатную выпивку для местных бизнесменов и почетных гостей, а также кормили бесплатным обедом из трех блюд – епископы любят поесть задарма.

– И разумеется, – продолжил епископ, – я слушал вас по радио. Недавно вы говорили о том, как испанские корабли заплывают в ирландские воды. Вы очень хорошо говорили, и я согласен, что нужно жестко пресекать подобные вещи.

– Благодарю вас, – сказал Джеймс, – но я пришел поговорить с вами совсем не об этом.

– Разумеется, нет. – Епископ начал передвигать вещи на столе, словно готовясь сконцентрироваться на том, что скажет ему сейчас Джеймс. – Но прежде чем мы продолжим, мистер Кивини, могу ли я задать вам один вопрос?

– Спрашивайте.

– До меня доходят слухи из Дойл Эрена, что будет проводиться еще один референдум по вопросам развода. – Епископ откинулся к спинке стула, сложив руки на животе.

– В каком-то смысле это неизбежно, и мой ответ – да.

– Но ведь совсем недавно народ нашей страны единодушно поддержал святость брака.

– Это было почти десять лет назад, и сейчас мы живем совсем в другой стране.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, мистер Кивини. Следовательно, ваша партия считает, что…

– Что если в современном обществе мужчина и женщина после проживания врозь достаточно долгого времени не в состоянии помириться, следует, при наличии у них такового желания, разрешить им расторгнуть союз.

Епископ улыбнулся.

– Что ж, вы, как я погляжу, придерживаетесь линии своей партии. Но скажите мне, что будет с детьми в таких семьях?

– Полагаю, этот вопрос будут решать их родители.

– А что насчет ваших частных убеждений? Вы лично тоже придерживаетесь линии партии?

– Интересно, что вы подняли вопрос брака, потому что именно об этом я и хотел поговорить с вами.

Епископ поправил на пальце массивную серебряную печатку с изумрудным распятием.

– Что ж, мистер Кивини, изложите суть дела, и я постараюсь вам помочь.

Джеймс молча посмотрел на епископа, что сидел теперь, сцепив руки на столе, и ждал, когда он заговорит. В окна заглядывало небо густого синего цвета, и казалось, что от этого маленького пожилого человека исходит могучее сияние.

Изложите суть дела, – подумал Джеймс.

– Мне тут подумалось, господин епископ, что…

– Ваше преосвященство.

– Что наши работы очень похожи. Раз в неделю я веду прием избирателей, и прийти может кто угодно. Более или менее я придерживаюсь политики открытых дверей, и как раз в этом мы немного отличаемся. Получить аудиенцию с вами было не легче, чем попасть к папе.

По лицу епископа пробежала легкая улыбка, рот его слегка приоткрылся, словно его разобрала вялая зевота.

– Когда я пытался отыскать ваш номер телефона, мне сказали, что его нет в справочнике, и пришлось спрашивать у знакомого. Вы догадываетесь, кого я имею в виду, господин епископ?

Тот ничего не ответил и лишь раздраженно смежил веки.

– Так вот, – продолжил Джеймс. – Я позвонил Дейву Маллигану, мы ведь давно знакомы.

– Мистер Маллиган очень приличный человек.

– Да, и, я в этом уверен, добрый друг церкви. Вы ведь довольно давно имеете с ним дело. Церковь владеет большим количеством земли в наших местах, и кое-что вы продали Дейву, когда ваша казна опустела, не так ли? Но это так, между прочим, – сказал Джеймс. – Так вот: люди приходят ко мне, чтобы изложить суть своих дел, как вы выразились. Довольно скучные истории. Например, кто-то жалуется, что у него не вывозят мусор. Жалобы подобного плана. Но бывают и сложные вопросы. И если человек честен и действительно нуждается в помощи, я делаю все возможное, чтобы помочь.

Епископ неохотно кивнул.

– Но если они не честны – а должен сказать, что вранье я чувствую за версту, – тогда я посылаю их куда подальше. Но то, что я собираюсь сказать вам сейчас, вовсе не шуточки. Так вот. Священник, которого вы поставили в Ардглассе, здорово усложняет мне жизнь, и я хочу, чтобы вы как можно скорее переместили его в другой приход.

Наступила долгая пауза, и наконец лицо епископа просветлело.

– Не могли бы вы подробнее описать проблему, мистер Кивини. – Он величественно развел руки, и Джеймсу захотелось сломать ему пару пальцев. – Мне важно понимать характер моих клериков.

Джеймс ожидал такого вопроса, но не был намерен глубоко вдаваться в детали.

– Для того чтобы они могли духовно сопровождать прихожан, я должен понимать, каково их собственное духовное состояние, – уточнил епископ.

– За это не волнуйтесь. Он и сопровождает духовно, и назидает как положено. Особенно он старается в нашей семье.

– Так это что-то личное, мистер Кивини?

– Можно сказать и так. Мне кажется, это не может не быть личным, если человек встает между мужчиной и его женой.

– Каким же образом он встает между вами и вашей женой?

– Он навязывается и путается у меня под ногами, и это все, что вам положено знать.

Разумеется, Джеймс не намеревался сообщать, что сам пригласил этого человека в свой дом, что часто, возвращаясь с работы, обнаруживал его машину у дверей, и что заставал свою жену в его компании на кухне, где они курили, шутили и смеялись.

– Боюсь, мистер Кивини, что, если мне предстоит переводить одного из своих священников в другое место, мне стоит узнать обо всем подробнее. Позвольте уточнить, значит, отец Демпси консультировал вас по поводу вашего брака?

– Да, и мне показалось, что он знает о браке больше, чем положено священнику. Ведь до этого он жил совсем другой жизнью. Представьте, что может твориться в его голове. А теперь, будучи священником, он ходит по домам и учит людей, как им вести себя в семье. Забивает голову моей жене всякой ерундой.

– Мистер Кивини, уж не думаете ли вы, что у отца Демпси произошло с вашей женой что-то предосудительное?

– Нет, только не с моей женой, но если послушать, что говорят люди, он настоящий сердцеед. Ходит по гостям и распространяет всевозможные новомодные идеи. У нас в Ардглассе есть одна женщина, что сбежала с женатым мужчиной, бросив мужа и детей. Так вот, теперь она вернулась, и отец Демпси доверил ей читать из Евангелия на мессах. Вот и представьте, что чувствуют прихожане, когда женщина с подобной репутацией учит их благочестию.

– Мистер Кивини, если бы я делал какие-то шаги только на основе слухов…

– Мне неважно, куда вы его отправите, хоть в творческий отпуск.

– Но мне нужно подумать и более подробно изучить этот…

– Послушайте. Не надо так все усложнять. Я знаю, что прежде вы перемещали священников с одного места на другое, это у вас постоянно происходит. У вас скандал на скандале, и вам вряд ли нужны лишние проблемы.

– Даже если ваши слова имеют под собой основание, все равно потребуется какое-то время, чтобы убрать этого священника. Ведь мне нужно найти для него другое место.

– И вы, и я знаем, как это работает. В один прекрасный день вам может потребоваться от меня услуга, на которую у меня имеются полномочия. Но если сейчас вы не поможете мне, я могу сказать, что у меня связаны руки. И у меня очень длинная память. Мне нужны заверения, что вы начнете действовать сразу же, как я уйду.

Епископ уставился на свои безвольные ладони, лежащие на столе.

– Я займусь вашей проблемой, мистер Кивини.

– Хорошо, – сказал Джеймс. – Займитесь. Я хочу, чтобы к концу месяца его уже не было в Ардглассе.

Джеймс поднялся с места и вышел в коридор с высокими потолками, где его ждал юный улыбчивый священник.

– Уже уходите, мистер Кивини?

– Да. Можете не провожать.

Джеймс шел широким шагом, опережая юношу. Сквозь матовое стекло дверей в конце коридора сочился солнечный свет, отбрасывая световые блики на полу.

– Боюсь, что должен буду вас проводить, таковы правила, – сказал священник.

– У вас, должно быть, не так много дел? – спросил Джеймс.

– Да нет, мы достаточно заняты.

Джеймс открыл двери, и в лицо ему ударил холодный ветер. Стоя на крутых каменных ступеньках, он смотрел на собор и на город с окружающим пейзажем: там, на горизонте, туманные холмы вздымались к небу. Ему хотелось сбежать вниз, чтобы поскорее отправиться домой, но тут он вспомнил, что там его встретит тишина.

– Всего вам доброго, мистер Кивини, – сказал священник.

Джеймс повернулся к нему:

– Скажите, вот если бы близкий человек с вами не разговаривал, как бы вы поступили?

Улыбка исчезла с лица юноши.

– Я бы посоветовал вам молиться за такого человека.

– А что еще?

– Это кто-то очень близкий?

– Да.

– Грустная ирония состоит в том, мистер Кивини, что это особенно трудно, потому что мы имеем дело с людьми, которых любим. Мы хотим, чтобы нас простили, но это в руках Бога, а нам остается пользоваться только тем, что можем мы сами. А мы можем, пусть порой это трудно, проявить к таким людям свою любовь, доброту и сочувствие.

– Доброту? – спросил Джеймс, надув губы.

– Да, мистер Кивини.

– Что ж, попробую. Благодарю вас, святой отец.

Джеймс спустился по ступенькам, подставляя лицо под бледное зимнее солнце.

19

Тихий вечер вторника. Ресторан «Харбор Вью». Кроме их столика, были заняты еще два, но Иззи не знала этих людей – должно быть, они были постояльцами гостиницы. Гостей обслуживала лишь одна Энн Дивер. И когда она подошла к ним, Иззи, отодвинув пустую тарелку, откинулась на стуле и улыбнулась.

– Господи, Энн, хоть одно знакомое лицо.

– Сегодня у нас тихо, правда? – сказала та.

Маргарет Бреннан, подружка Иззи, протянула Энн тарелку с недоеденным стейком.

– Очень вкусно, Энн, но в меня столько не влезет. Вы не завернете остатки в фольгу? Съем завтра на ланч.

– Конечно. Больше ничего не хотите?

– Нам два кофе, пожалуйста, – сказала Иззи.

Когда Энн ушла, Иззи снова поразилась, как тут тихо, на что она как раз и рассчитывала. Сегодня у нее не было сил на улыбки и праздные разговоры. Требовались усилия даже для того, чтобы пообщаться с мягкой и приветливой Энн, хотя ее присутствие как-то разбавило этот невеселый вечер.

Иззи подняла к губам бокал вина, сделала глоток, и Маргарет медленно последовала ее примеру.

Она промолчала почти весь вечер, что было на нее не похоже. Иззи рассчитывала, что ее трескотня скрасит ужин, ведь сама она переживала самую крупную на своей памяти ссору с Джеймсом – не разговаривала с ним уже полтора месяца.

Она говорила Джеймсу:

– Коллетт – мой друг.

– Она – чертова склочница, что не работала в жизни ни единого дня, а ты позволила себе попасть под ее влияние.

– Ну конечно, – ответила Иззи. – Иди и целуй задницу своему Шону Кроули, это все, на что ты способен.

Мало того что Шон наговорил небылиц про нее с Коллетт, так он еще намекнул Джеймсу, будто весь городок обсуждает ее роман со священником. Она не могла не подколоть Джеймса насчет того, насколько это нелепо. Как он мог купиться на подобные манипуляции?

– Ты прав, признаюсь. Я действительно трахалась с отцом Брайаном. Мы занимались этим в каждой комнате, и я даже удивляюсь, как ты, приходя домой, не замечал помятых постелей.

– Замолчи. Ты что, не можешь говорить серьезно?

И она совершенно серьезно заявила, что, хотя у нее не было никаких романтических отношений с отцом Брайаном, ее чувства к нему были более чем дружескими. Этот человек умел выслушивать, воспринимал ее серьезно, ему было интересно то, что она говорит. Он не относился к ней пренебрежительно, не принижал ее. Как бы она хотела, чтобы эту роль выполнял ее муж, но не тут-то было. Потому-то каждую неделю Иззи с таким нетерпением ждала визитов отца Брайана.

– Поэтому, когда вечером я слышу, как ты поворачиваешь ключ в замке, мне хочется пойти и утопиться.

Вот так и проходили все их ссоры. Иззи переехала в гостевую комнату, и на этот раз Джеймс не выказал удивления. В пятницу вечером Иззи, забирая Орлу с автобусной остановки, предупредила ее о царящей в доме атмосфере.

Орла сползла вниз на сиденье и со вздохом уставилась в окно.

– Опять? – только и сказала она.

Найл стал молчалив и хмур, и ее бесило все, что бы он ни делал, особенно эта его новая привычка дергать себя за волосы. Он брался за длинные концы на макушке и накручивал их на указательный палец или орудовал обеими руками, создавая колтуны. Он частенько делал это перед телевизором или в минуты задумчивости. И сколько бы Иззи ни просила его прекратить, он опять и опять тягал себя за волосы.

Каждый вечер Иззи находила повод, чтобы уйти из дома. Ей казалось, что ужин с Маргарет будет ей по силам, а в результате пришлось вытаскивать из проблем ее саму. Общение с Маргарет и без того было жалким эрзацем ее посиделок с Брайаном, когда она изливала ему все свои горести. Но по крайней мере с Маргарет она могла открыто обсуждать превратности своего замужества. Маргарет по себе знала, как стыдно в таком признаваться, ведь ее собственный брак продержался меньше года. Ее муж Брендан был шкипером на одном из кораблей и все время находился в море. Маргарет тогда только родила Даниэля и мучилась от одиночества. Экспансивный и амбициозный Брендан планировал стать владельцем траулера, а Маргарет, хоть и была хорошенькой, оставалась слишком правильной и простодушной. Из них вышла плохая пара. Однажды вечером Брендан вернулся из плавания и сказал, что их брак оказался ошибкой. Жизнь с Маргарет была ему неинтересна. А Маргарет узнала, что, пока они встречались и были женаты, у него все время имелась подружка в Гэлвее.

Брендан съехал из их дома. Изменения в законодательстве несколькими годами ранее означали, что они могут развестись, хотя Иззи не понимала, какое это имеет значение для Маргарет с материальной точки зрения. Брендан всегда содержал и ее, и сына, просто сейчас такое требование становилось официальным. При этом ни Маргарет, ни Брендан не имели права на следующий брак. Так что Маргарет оказалась в уникальной ситуации, когда ее содержал богатый бывший муж, но при этом она не несла никакой ответственности за то, что их брак распался. Иззи дружила с Маргарет вот уже двадцать лет и всегда жалела ее. Ведь почти всю свою взрослую жизнь Маргарет пробыла любовницей Брендана, завися от его подачек, сторонясь других мужчин, стараясь не полнеть, отказывая себе во всем, оставаясь в полной готовности к тому, что Брендан однажды к ней вернется.

Маргарет стянула со стула шаль и накинула на плечи. Она сбросила вес еще больше, и это ее старило, подумала Иззи. Также она перестала красить волосы. Обычно они были черными как вороново крыло, но сегодня в них появились седые пряди. Маргарет сделала себе аккуратный пучок, проткнув его деревянной палочкой, напоминавшей вязальную спицу.

– Да принесет она кофе или нет? – сказала Маргарет.

Иззи подняла голову и увидела, как Энн, пятясь, выходит из кухни.

– Уже идет, – сказала Иззи.

– Что-то она сегодня какая-то рассеянная, – сказала Маргарет.

– Ну да, она ж влюблена, – ответила Иззи.

Обе они попытались скрыть улыбки, когда Энн ставила чашки с кофе на их стол. Сплетя руки на столе, Маргарет уставилась в свою чашку, а когда Энн ушла, подняла голову. Взгляд у нее был измученный.

– Я немного волнуюсь за Даниэля, – сказала она.

Обычно Маргарет много рассказывала про сына, но сегодня он как-то отсутствовал в их разговоре. Даниэль все время жил с матерью, пока прошлым сентябрем не поступил в колледж в Гэлвее. Он был светом ее очей, чем-то вроде замены мужу. Маргарет слишком зацикливалась на нем, и Иззи считала такие отношения нездоровыми. Каждую пятницу Даниэль приезжал домой и привозил целый багажник стирки. А она пылинки с него сдувала. Но проблемы начались еще раньше, в подростковом возрасте. Даниэль был склонен к навязчивым идеям. В старших классах он так часто мыл руки, что они постоянно пересыхали и начали шелушиться. Но это еще ладно. Потому что потом ему стало казаться, будто вместе с едой он проглотил стекло. Даниэль так сильно похудел, что родители повели его к психиатру.

У ребенка оказалась депрессия, и Иззи не понимала, почему Маргарет отказывается это признавать. У половины страны депрессия, включая и ее саму. Но также Иззи понимала, что у депрессии должна быть какая-то причина. Так почему же она развилась у Даниэля? Ведь он рос в более благоприятных условиях, чем остальные дети, был смышленым, спортивным, симпатичным. Родители его баловали, и в доме всегда было полно его друзей.

– Что-то случилось? – спросила Иззи.

Маргарет взяла в руки чашку и снова поставила ее на блюдце, вздохнула и плотно закрыла глаза.

– Не молчи, Маргарет, ты меня пугаешь. – Иззи дотронулась пальцами до руки подруги.

Маргарет вздрогнула, затем откинулась на спинку стула и вздернула подбородок.

– Ничего такого, с чем бы мы не справились, но у него случился эпизод. Так что на какое-то время мы забрали его из колледжа. Сейчас он дома. На следующей неделе едем к психиатру в Леттерскенни, и уж потом будем думать, куда двигаться.

– И когда у него был этот эпизод? – спросила Иззи.

– Не эпизод даже, а скорее уж полное помутнение рассудка и коллапс, – чуть ли не выкрикнула Маргарет и прибавила уже тише: – Все то же самое. Опять всякие навязчивые, нехорошие мысли, – прошептала она. – Он все никак не может выбросить их из головы, не спит и… Все по полной программе.

– А Брендан как, помогает? – спросила Иззи.

– Да, он просто молодец. Когда позвонили из колледжа, он поехал и забрал Даниэля. Он сейчас с ним, чтобы я могла передохнуть.

Иззи всегда поражалась: несмотря на то что Брендан бросил их много лет назад, Маргарет считала его чуть ли не святым. Словно это какое-то чудо, что человек заботится о собственном сыне.

– Наверное, это от стресса, потому что Даниэль впервые оказался вдали от дома, – продолжила Маргарет. – Непривычная обстановка, чужие люди, вот он и не справился.

А как же Найл? Когда она уезжала, тот нервничал и обижался, просил взять его с собой. А когда он опустил голову, она увидела крошечную лысину размером с пятипенсовик в том месте, где он дергал себя за волосы.

– Он молоденький совсем, и ты стараешься, правда. Он перерастет эти проблемы, – сказала Иззи.

– Просто больно смотреть, как он отравляет себе жизнь.

– И ты столько времени молчала? Почему не взяла трубку и не позвонила мне?

– Прошу, дамы. – Энн положила на стол сверток в фольге и счет.

Удивленно подняв головы, они откинулись к спинкам своих стульев. Их разговор прервали. Иззи обратила внимание, что остальные посетители рассосались. За счет вложились поровну, без обычных споров «я заплачу».

Они стояли в фойе отеля, глядя на дождь сквозь стеклянные двери, и ни одна из них не решалась двинуться к своей машине. Согласились на том, что нужно встречаться раз в неделю, чтобы как-то развеяться в эти пасмурные дни. Иззи взяла с Маргарет обещание, что та отзвонится насчет психиатра. Рядом располагался бар, и каждый раз, когда дверь открывалась, оттуда доносились музыка и разговоры.

– Вроде заканчивается, – сказала Маргарет, глядя на дождь и застегивая пуговицы пальто.

Из бара вышел человек и направился в сторону сигаретного автомата, а Иззи успела заглянуть внутрь. В зале было занято несколько столиков, какая-то женщина у стойки общалась с барменом, протирающим бокалы. Она навалилась на стойку, требуя к себе внимания. Дверь снова открылась, и Иззи успела разглядеть, что женщина эта – Коллетт. В джинсах и кроссовках, волосы завязаны в хвостик – словно она вышла погулять и заглянула на огонек.

– Господи, – сказала Маргарет. – Это что, Коллетт Кроули? Да она пьяна.

– Маргарет, я останусь, а ты иди, – сказала Иззи.

– Точно?

– Да, иди, со мной все будет в порядке.

– Ладно, тогда пока. – Маргарет улыбнулась и вышла на улицу, держа в руке ключи от машины и натягивая на ходу капюшон.

Когда Иззи вошла в бар, она отчетливо услышала голос Коллетт, перекрикивающей остальных.

– Ты часто видишься со своей мамой, Конал? – спрашивала она заплетающимся языком.

– Конечно, я постоянно к ней прихожу, – сказал бармен, проверяя бокал на свет.

– Не забывай про свою маму, Конал, она у тебя одна. А моя сучка уже старая, – сказала Коллетт, делая глоток из бокала, отчего продолжение фразы прозвучало неотчетливо. Выплюнув обратно часть выпитого, она прибавила: – О нет, я вовсе не это хотела сказать. – Она раскачивалась на высоком барном стуле, словно намереваясь перевалиться на ту сторону стойки. – Ты где-то учишься, Конал?

– Я уже говорил, Коллетт, что осенью буду поступать в туристический колледж.

Опасаясь, что Коллетт сейчас упадет, Иззи подставила сзади руку. Коллетт обернулась, и губы ее растянулись в улыбке, словно появление Иззи было ответом на вопрос, которым она долго мучилась. Затем она перехватила ее руку и не отпускала какое-то время, уставившись взглядом в пол. Наконец она хлопнула по стойке и объявила:

– Иззи Кивини! Конал, налей-ка Иззи. Иззи, что будешь пить?

– Я за рулем, – ответила Иззи.

– О! – Коллетт хватанула ртом воздух словно рыба.

– Коллетт, тебя не отвезти домой?

– Н-не-е, я в полном порядке. Вот сейчас выпью в компании с Коналом и пойду. По дороге и проветрюсь.

– На улице ужасная погода, Коллетт.

Положив одну руку на колено, Коллетт помассировала ее второй рукой. Затем взяла бокал, поднесла его к губам и сказала краешком рта:

– И как у тебя дела с тем священником?

– Коллетт, поедем, бар сейчас закроют.

– Да, Коллетт, сейчас я буду просить народ на выход.

Коллетт снова положила руки на колени и опустила голову как насупившийся ребенок.

– Ты перестала ходить ко мне на занятия, – сказала она.

– У меня были другие дела.

– Ну да, ну да. Так занята, что даже на звонки не отвечаешь. Конал! – вдруг оживилась она. – Познакомься – это Иззи Кивини. – Коллетт указала на Иззи. – Очень талантливый поэт. – Она погрозила Иззи пальцем, затем схватила ее за руку и притянула к себе. – Я тебе разве не говорила об этом, Иззи? – В голосе ее вдруг прозвучала озабоченность. Иззи попыталась отодрать от себя ее руку.

– Пойдем, Коллетт, я отвезу тебя домой.

Вдруг Коллетт начала сползать со стула, но Иззи вовремя подхватила ее. Она прекрасно понимала, что сейчас все вокруг смотрят на них. Какой-то крепкий лысый мужчина подошел и предложил свою помощь.

– С нами все будет хорошо, – с улыбкой сказала Иззи. – Я отвезу ее домой.

– У Иззи все под контролем, – сказала Коллетт.

Иззи подхватила Коллетт под руку, впившись ей в бок локтем. Понимая, что может не удержать ее, Иззи все же пыталась сохранять невозмутимость. Сейчас она была похожа на мамочку, что тащит к алтарю свою пьяную дочку.

Когда они вышли на улицу, Коллетт снова выкрикнула:

– У Иззи все под контролем!

Иззи пихнула ее в бок:

– Заткнись, Коллетт, ты сейчас полгорода разбудишь.

Они стали переходить дорогу, и под тяжестью Коллетт Иззи мотало из стороны в сторону. Когда они добрались до машины, она открыла дверь и затолкала Коллетт внутрь.

– Пристегивайся, – сказала она, забираясь на водительское сиденье и включая дворники, чтобы протереть лобовое стекло.

Коллетт все хваталась за ремень, но никак не могла пристегнуться.

– Дай я. – Иззи потянулась и защелкнула ремень.

Они ехали вдоль берега и мимо промзоны: высокие фонари отбрасывали на здания яркий желтый свет. Стояла тихая ночь, на дороге не было ни единой машины, и слышалось лишь шуршание их шин по мокрой дороге, гул мотора и отрывистое дыхание Коллетт. Иззи кинула на нее взгляд: та сидела с закрытыми глазами, откинувшись на подголовник.

– Коллетт, не спи, через две минуты будешь дома.

Потянувшись, она ткнула ее в бедро.

Та встрепенулась, сглотнула и выпрямилась на сиденье.

– Тебя не тошнит? Если так, я могу притормозить.

Коллетт подалась вперед и немигающим взглядом уставилась на дорогу.

– Только не блевани в машине, хорошо?

Иззи слышала, как та делает медленные вдохи и выдохи. Машина начала взбираться по крутой Коуст-роуд: в небе над заливом показался белый диск луны.

– Гляди, полная луна, – сказала Иззи. – Может, все дело в ней?

Коллетт фыркнула.

Они свернули на подъездную дорожку возле коттеджа, и свет фар высветил на крыльце высокую фигуру в анораке. Человек глядел на машину и прямо на Иззи. То был Донал Маллен. Накинув капюшон, он скользнул через проем в стене и начал спускаться вниз. Иззи остановилась возле коттеджа, и минуту они просто посидели молча.

Иззи взглянула на дом Малленов. Когда Донал подошел к двери, автоматически включился свет.

– И часто он к тебе наведывается? – спросила Иззи.

Коллетт задергалась, словно ее насильно связали.

– Ночные визиты, значит? – Иззи щелкнула замком, и Коллетт расслабилась. – Я буду молчать, Коллетт. Это твоя жизнь, калечь ее сколько хочешь, у тебя это хорошо получается. Но зачем втягивать во все это постороннего человека и его жену?

– Его никто об этом не просил.

– Если хочешь проблем, то ты попала по нужному адресу.

– Мне ничего от него не надо, я просто хочу вернуть обратно свою жизнь.

– Ничего себе способ. И что, он залезает на тебя каждую ночь? Ты разве не в курсе, что он поимел тут половину всех женщин?

– Его опыт мне очень даже кстати.

– Так вот что тебе надо?

– Бесполезно объяснять. Ты все равно не поймешь.

– Думаешь, я не вижу, что Донал Маллен привлекателен? Я не слепая. Любая женщина на него запала бы. Понимаю, что вы отлично проводите время, но…

– Ха, – выкрикнула Коллетт. Улыбнувшись, она покачала головой, словно пытаясь избавиться от каких-то горьких воспоминаний. – Тебе не понять, – сказала Коллетт, и на мгновение Иззи показалось, что она совершенно протрезвела, но вот взгляд ее снова затуманился. – Выпусти меня, – потребовала Коллетт.

– Дверь открыта, идиотка.

Иззи проводила Коллетт до дверей, и та начала хлопать себя по карманам.

– Ты что, ключи потеряла? – спросила Иззи. В кармане у Коллетт что-то звякнуло, и Иззи засунула туда руку и вытащила ключи.

– Дальше я сама, – сказала Коллетт.

– Ну да, конечно, а завтра я узнаю, что ты захлебнулась собственной блевотиной, и буду мучиться чувством вины? Заходи и ложись.

Иззи открыла дверь и пропустила Коллетт вперед. Та шатаясь прошла в дом, пытаясь расстегнуть пальто. Она включила свет в ванной, столкнулась со своим отражением в зеркале и лишь затем прошла в спальню. Очутившись на кухне, Иззи огляделась. Стол был завален газетами и книгами, и еще там стояла пепельница, полная сигаретных окурков, комната вся пропахла куревом. Иззи немного приоткрыла окно, и на кухню ворвался морской воздух. Взяв пепельницу, Иззи опустошила ее в мусорное ведро, возле которого стояли пустые бутылки из-под пива и вина. На тумбе возле раковины высилась гора грязных тарелок. Иззи нашла чистый стакан, наполнила его водой и отнесла в спальню, водрузив на стопку из книг.

Коллетт уже удалось снять пальто с кроссовками, которые теперь валялись на полу возле кровати. Она легла прямо в одежде и сейчас пыталась сдвинуть ногами одеяло. Иззи подумала, что пусть уж спит одетая, у нее не было никакого желания раздевать ее.

Наконец Коллетт опустила голову на подушку и застонала.

– Эй, Коллетт, – сказала Иззи. – Не вздумай спать на спине.

Ухватив ее за плечо, она повернула сопротивляющуюся Коллетт на бок и лишь затем вернулась на кухню и поискала там тазик, который оказался под раковиной. Отнесла его в спальню и поставила на пол возле кровати. Коллетт потихоньку успокаивалась. Свернувшись калачиком, она все еще извивалась, словно змея, скидывающая кожу. Иззи убрала ей волосы со лба, выключила свет в ванной. Немного посидела на стуле возле окна, глядя на море: на луну тонкой полоской медленно наползало облако. Она слышала, как затихают стоны Коллетт и, прежде чем мысли ее переключились на Даниэля Бреннана, вспомнила про Донала Маллена, отворачивающегося от света фар.

Всякий раз, когда она видела Даниэля, он всегда был улыбчив и вежлив, но при этом смотрел на мир исподлобья. Спит ли он сейчас, если это вообще возможно? Или лежит и думает, перемалывая в голове одни и те же мысли и стараясь бодрствовать, чтобы темнота не поглотила его окончательно?

На следующее утро она проснулась в смятении, удивленная тем, что находится в гостевой комнате. Сквозь тонкие занавески сочился тусклый свет, и она поняла, что на улице опять царит непогода. В памяти всплыл подбирающийся к ней тихонько Найл, а сейчас она слышала, как от их дома отъезжает машина. Значит, Джеймс везет Найла в школу, а после этого отправится в Дублин.

Вернувшись домой накануне вечером, она забыла, что не спит с Джеймсом и не разговаривает с ним вот уже полтора месяца, – она занесла ногу над ступенькой, чтобы подняться наверх, а потом вдруг вспомнила обо всем. Но желание зайти к Джеймсу ушло не сразу. Да, подняться, разбудить его и сказать, как им повезло иметь дом, детей и, конечно же, друг друга. Ведь у них было так много того, чему стоит порадоваться. И какой смысл орать, сыпать обвинениями, портить себе кровь из-за двух людей, которые не имеют к ним никакого отношения? Она хотела сказать Джеймсу, что от этого им и стоит отталкиваться.

Она села в кровати и потянулась к тумбочке, где лежала книга, но рука ее так и замерла на обложке. У нее не было сил брать ее в руки и открывать – даже это усилие казалось ей неимоверным. И невозможно было оставаться в доме одной. На свете имелся только один человек, с кем сейчас ей хотелось поговорить, в чьей компании ей хотелось бы оказаться. Желание повидаться с ним было столь сильным, что все сомнения уходили на задний план. Приняв душ, она натянула одежду, надела ободок, заправив за уши высветленные прядки. Перед выходом посмотрелась в небольшое зеркало: из-под джемпера яркой расцветки выглядывал ворот белой блузки, в ушах жемчужные сережки, губная помада естественного цвета, словно губы и вовсе не накрашены. Ей несвойственно было навещать отца Брайана у него дома, поэтому она прихватила для приличия три романа, которые он ей одалживал. Они не общались уже полтора месяца, и она не пыталась звонить ему, да и он, насколько она знала, тоже ей не звонил. Она видела его лишь один раз на воскресной мессе, вот и все. Проезжая в город по мосту, она пыталась обдумать, что скажет ему. Небо оставалось все таким же однообразно голубым, что было довольно необычно для этого времени года, когда погода должна бы меняться от часа к часу. А тут – каждый день голубое небо. Вот она и скажет что-то вроде: «И когда эта зима закончится?» Улыбнется и покачает головой вместо всяких приветствий. Он привык к такому ее поведению. Она никогда не озвучивала с ходу своих мыслей и прекрасно знала, насколько глубоко он понимает ее. А потом она позволит увлечь себя разговором, расскажет, через какие трудности проходит с Джеймсом. При этом она не представляла, что сможет быть столь же искренней насчет своих отношений с Коллетт, рассказав про их совместный шопинг и ссоры с мужем, которые из-за этого последовали.

«Ты все равно не поймешь». Она несколько месяцев помогала ей, выслушивала ее, вкладывалась душой в жизнь едва знакомой женщины, а та не нашла ничего другого, кроме как сказать: «Ты не знаешь, что такое желать кого-то». И теперь ей хотелось избавиться от обиды на этого человека, который оказался пустышкой, избавиться от всей этой мелочности в душе. Одновременно с этим ей ужасно хотелось рассказать Брайану, как Коллетт напилась накануне вечером. Она даже представляла, как подойдет к этому разговору, намекнув на то, как она устала. Почему? – спросит он, и тут она расскажет, как ей пришлось отвозить Коллетт домой и как на пороге ту уже поджидал Донал Маллен. Прелюбодеяние. О чем они только ни разговаривали, но никогда не произносили этого слова. Даже если прелюбодеяние происходило в книгах, которые они обсуждали, эту тему они все равно обходили стороной.

Припарковавшись на церковной стоянке, Иззи дала себе слово не затрагивать тему Коллетт именно потому, что ее желание принизить эту женщину было слишком велико. Можно просто молча посидеть вдвоем, ведь даже это доставит ей радость. Иззи будет купаться в его дружелюбии, улыбаться его подначкам. Не надо им никакой Коллетт. Она больше не обязана помогать ей, участвовать в ее жизни. Чем принижать ее, лучше совсем забыть о ее существовании.

Возле дома священника стоял большой белый фургон, а окна оказались открыты, словно кто-то решил их помыть, как обычно бывает только с приходом весны. Взяв книги, Иззи выбралась из машины и направилась к дому. Из дверей навстречу ей вышли двое мужчин с картонными коробками. Следом за ними появилась домохозяйка Стася Туми и придирчиво проследила, как мужчины загружают коробки в фургон. На ней был цветастый фартук, завязанный так туго, что ее грудь и живот собрались в один большой куль. Наконец Стася увидела ее, и даже с такого расстояния Иззи смогла разглядеть, что та раздражена ее приездом. Когда Иззи подошла ближе, Стася уже переключилась на рабочих.

– Давай, тащи, – сказала она молодому парню, выносившему из дома еще одну коробку. – А, Иззи, привет, – сказала она, словно только что ее заметила. – Это все? В доме больше ничего не осталось? – спросила она у мужчины постарше.

– Еще штук десять, – ответил мужчина, заходя в дом.

– За ними глаз да глаз, – сказала Стася, обращаясь к Иззи. – Вещей не так и много, но если ими не командовать, покидают все незнамо как и побьют все, что бьется. И кто потом будет отвечать? – Стася постучала себя в грудь.

– Да что тут у вас происходит, Стася?

– Что происходит? Так у нас будет новый священник, – не без удовлетворения заметила та.

– Что значит «новый священник»?

– Так прежний уехал, – громко и отчетливо произнесла Стася, словно подводя черту под своими словами. – Эй, аккуратней, – сказала она молодому парню, выкатившему из дверей офисное кресло. – Ты что, донести не можешь? Колесики сломаешь!

– Куда уехал?

– Ну, вещи отправляют в Клэрморрис[31], значит, там и ищите. Да вы небось знаете об этом больше моего. Мое-то дело – отправить все по назначению. Пришла в понедельник, а все уже упаковано и готово к переезду. Новый-то священник прибудет через пару дней, а я должна тут все перемыть и подготовить, как будто Стася не одна, а целых десять. – Стася со вздохом сплела руки на груди. – Но должна сказать, что он всегда был по отношению ко мне джентльменом и никаких проблем с ним я не знала, – сказала Стася, поправляя воротник своего рабочего халата.

Иззи тупо глядела, как рабочие заносят оставшиеся коробки в фургончик.

– Положить к остальным вещам? – спросила Стася. Иззи непонимающе уставилась на нее.

– Ну, это.

Иззи посмотрела на три книги, что она держала под мышкой.

– Ах да, конечно. – Обхватив ладонями книги, она аккуратно вручила их Стасе, и та приняла их словно большую тяжесть.

– Они обязательно до него доедут, – пообещала Стася и отвернулась к рабочим. А Иззи пошла прочь, бесполезно свесив пустые руки. Понимая, что Стася наверняка смотрит ей вслед, она выпрямила спину и твердой походкой направилась к машине.

Уже сидя на водительском сиденье и защелкнув ремень безопасности, она слышала, как захлопнулись двери фургона, но не посмела поднять голову. Нужно было прежде позвонить. Тогда ей проще было бы скрыть свое смятение, а не выставлять себя дурочкой перед Стасей Туми. Городок и так обсуждает отъезд священника, а теперь еще и Стася раструбит, как в последний момент возле дома нарисовалась Иззи Кивини и как она едва не грохнулась в обморок, услышав такие новости. Все знали, что он уехал, но только не она. Интересно, знал ли Джеймс.

Она слышала, как завелся мотор фургона, как перекрикивались рабочие.

«Конечно, он знал, – подумала Иззи. – Не мог не знать».

20

Обернув в полотенце распаренного после мытья Эрика, Долорес отнесла его в гостиную и уложила на пеленальный коврик на диване. Вода в ванночке успокоила экзему на руках, и она обработала их лосьоном, так что ей уже было легче заниматься ребенком. Нежно подергав сына за пяточки, она улыбнулась ему, стараясь не думать о красных рубцах, запекшихся между костяшками пальцев.

В комнату прискакала Мадлен. Долорес знала, что это она, – по энергичному шуршанию джинсов и по бешеной энергии, которая всегда переполняла девочку. Дочь донимала ее с самого утра.

– Ну можно я поеду в пятницу в Глентис? – спросила она уже в сотый, наверное, раз.

Про себя Долорес решила не гневаться на дочь. В последние несколько месяцев дом полнился тишиной и гневом, и уже хотя бы поэтому стоило проявить терпение по отношению к детям.

– Ну почему нельзя? – напирала Мадлен.

– Потому что ты слишком хорошенькая, – ответила Долорес, – и на дискотеке все будут к тебе приставать.

В каком-то смысле она говорила правду. Мадлен и впрямь становилась красавицей, улучшенной версией ее самой. Если ее кудри были жесткими и неуправляемыми, у Мадлен они были мягкими и шелковистыми. Если у Долорес фигура походила на конус, у Мадлен уже намечались плавные формы. И если она и впрямь пошла в нее, то из нее вырастет плодовитая женщина.

– Так ты завидуешь? – спросила Мадлен. – Сама больше не можешь веселиться, вот и мне не даешь?

Мадлен бухнулась на диван рядом со своей маленькой сестричкой, что сидела, обложившись подушками, и молча смотрела телевизор. Впечатленная монологом Мадлен, она медленно повернулась к ней, а потом, словно в трансе, сползла с дивана и подвинулась ближе к телевизору, таща за собой одеяло.

– Конечно же, я завидую. – Придерживая ножки Эрика, Долорес обработала его попку присыпкой. – Я на шестом месяце беременности, а ты ходишь веселишься, пока я занята двумя малышами. У тебя еще все впереди, не спеши. Обожди два года, пока тебе не исполнится шестнадцать.

– Но Сиаре с Тарой столько же, а они ездят на дискотеку каждую неделю. Таре не разрешают прокалывать уши, но в Глентис все равно отпускают! – Подскочив с дивана, Мадлен затопала прочь по коридору.

Джессика извернулась, стараясь столкнуться глазами с матерью, потому что, по ее мнению, та слишком много внимания уделяла Мадлен. Затем, тихонько напевая, она закружилась в танце.

– Долорес! – позвал из кухни муж.

Мадлен опять пошла жаловаться к отцу – она всегда так делала, когда не получала желаемого от матери.

– Долорес!

Долорес со вздохом опустилась на корточки перед сыном: прикусив нижнюю губку, тот тянул к ней ручонки, непроизвольно сжимая и разжимая кулачки. Долорес надела Эрику чепчик, а затем стала натягивать на него комбинезон. Когда она застегнула пуговицы, на груди у мальчика сложилась картинка с пушистым барашком. Наклонившись, она потерлась носом о носик Эрика:

– Ну вот, теперь наш маленький барашек будет спать.

– Мама, смотри – дядя!

Долорес оглянулась на Джессику, что стояла у подоконника, хватая его ртом.

– Джессика, если ты такая голодная, так пойдем я тебя покормлю.

Девочка убрала рот от подоконника, за ней тянулась нитка слюны.

– Мама, там дядя. – Девочка указала в пустое вечереющее небо.

– И что же там за дядя? – спросила Долорес, забрасывая игрушки в мешок.

– Там дядя стоит, – пропела девочка и начала прыгать, крутя попкой.

Взяв на руки Эрика, Долорес со стоном поднялась на ноги, подошла к окну и положила одну руку на макушку Джессики.

– Дядя! – возбужденно проговорила та, указывая в сторону коттеджа. Там, за мокрой садовой лужайкой, на холме стоял высокий человек породистого вида с густой седой шевелюрой, в очках и кашемировом пальто, с крючковатым как у ворона носом. Заложив руки за спину, он пытался заглянуть через стену. Шея незнакомца была обмотана серым шарфом. Человек этот определенно знал Коллетт, и может теперь, когда у нее появился другой мужчина, она оставит в покое ее Донала? Долорес переместила Эрика на бок, подставив ладонь под его попку, и ногтем большого пальца почесала потрескавшуюся кожу. Если бы снова вернуться в тот день, когда Коллетт появилась на пороге ее дома, она прогнала бы ее прочь как бродячую собаку. Ведь тогда ей и в голову не приходило, что эта женщина, которая была десятью годами старше нее, могла приглянуться хоть какому-то мужчине, не говоря уж о ее собственном муже. Долорес никогда не видела его любовниц, что звонили и бросали трубку, попадая на нее, но о его пристрастиях она знала по журналам, что он приносил домой. Он покупал дешевые журналы с любительскими фотографиями, в которых чувствовался отголосок восьмидесятых. На них были изображены женщины с крупной завивкой, лентами на волосах, в трико без ластовиц. Донал любил бледных и худых, с маленькими грудями, но от этого ей не было легче. «Гляди», – говорил он ей, имея ее сзади и положив перед ней на подушку журнал. А если она отворачивалась, он тыкал ее туда лицом. Говорил, что его это возбуждает.

Но Коллетт Кроули была совершенно не похожа на Долорес, она была слеплена из другого теста. И не стала бы смотреть в эти грязные журналы, когда ее трахают. А может, и стала бы. Долорес много об этом думала и поняла, что человека так просто не распознаешь. Когда Коллетт появилась на пороге их дома в своей дурацкой шерстяной юбке, водолазке, с копной черных волос с проседью и этим несерьезным рюкзачком, Долорес совершенно не восприняла ее. А когда рассказала матери с сестрами, что у них в коттедже поселилась Коллетт Кроули, те стали потешаться: «Нашла кого поселить поблизости. Теперь держи мужа под замком, она ж охочая до мужиков». А еще мать сказала, будто Коллетт потеряла ребенка. У того якобы случился синдром внезапной смерти. Долорес аж похолодела, как услышала, она никому такого бы не пожелала. Но у нее создалось впечатление, что эта женщина в коттедже проклята, а она, Долорес, сама же ее и впустила. С тех пор от нее одни проблемы.

И после того, как ее мать и сестры так сказали, каждый раз, завидев Коллетт, Долорес замечала в ней какие-то новые черты. Что в ее синих глазах пляшут крапинки света подобно разбитому на тысячи осколков стеклу. Ее бледное лицо казалось уставшим, но кожа ее была столь гладкой и белой, что, казалось, дотронься до нее, и рукам станет холодно. А ее крупные прекрасные зубы были белы и ровны. В последние дни она часто приходила к ним домой – должно быть, из-за Донала. А перед самым Рождеством явилась за вторым комплектом ключей от коттеджа. Мол, захлопнула дверь, отправляясь гулять, – по крайней мере, представила дело именно так. И когда Долорес передала ей ключи, то обратила внимание, какие у нее длинные пальцы. Коллетт была элегантной, Долорес теперь видела это, когда у нее появился повод разглядеть ее повнимательней. Под слоями шерстяных одежд скрывались округлые формы, длинные ноги и обещание сладких ласк.

Именно ее приход за ключами и навел Долорес на мысль, что дело тут нечисто. Коллетт была рассеянна и все время оглядывалась, словно ей было все равно, что она захлопнула дверь. Также она не очень твердо держалась на ногах, и Долорес подумала, что она слегка навеселе. Коллетт словно была зациклена на чем-то, не зная, как осуществить намеченное. Возникло ощущение, что, если бы хозяйка не стояла в дверях, Коллетт прошла бы дальше в дом. Также не без некоторого злорадства она отметила про себя, что их арендаторша набрала вес. А потом, глядя, как та взбирается вверх по холму, она представила, как туда днем направляется Донал, чтобы заняться с ней сексом. Он так запал на Коллетт, что ему даже стало плевать на детей. Но ей-то не было плевать. Раньше, если двое маленьких спали и Мадлен была дома, именно Долорес ходила с мужем в коттедж.

Поначалу, когда он перестал домогаться ее, она с облегчением выдохнула, решив, что он проявляет осторожность из-за ее беременности. Может, так оно и было, и он действительно проявлял осторожность, но ведь нужно было где-то добирать с другой женщиной, когда жена на шестом месяце беременности. У нее не сразу сложилось в голове, что женщина эта проживает у них в коттедже. А потом перед Рождеством она пришла к ним в дом и накричала на Шона по телефону, а Долорес видела из гостиной, насколько грубо Донал обошелся с ней, выгнав за порог. И тогда она сказала себе: они трахаются.

Ночью он выскальзывал из постели и уходил, возвращаясь примерно через час. Иногда после этого он принимал душ, иногда нет, но, как бы то ни было, он давал ей понять, что намерен поступать так, как хочет, потому что ничего ему за это не будет. И даже если бы он взял ее за руку и привел в коттедж, чтобы она стояла и смотрела, как он трахает Коллетт Кроули, он все равно сказал бы, что все дело в ее голове и что она всегда становится фурией, когда беременная. Сказал бы: иди и поплачься своим папочке с мамочкой. И хотя она знала Донала как облупленного, она не понимала, что за женщина может впустить женатого человека в свою постель на час, а потом отправить его к жене, и на следующий день смотреть ей в глаза и просить запасной ключ или стакан сахарного песка или спрашивать ее мужа о проблемах с проводкой. Пренебрежение Донала означало, что Коллетт знает, что она, Долорес, знает. И должно быть, она считает ее самой тупой, безвольной и никчемной женщиной на свете.

Долорес посмотрела на свои руки, а потом на головку дочери – в ее волосах застряли струпья, что она расковыряла со своих болячек.

– Дядя ушел, – сказала Джессика.

Но мужчина не ушел: сложив ладони домиком, он пытался заглянуть в окно коттеджа, затем вытащил из кармана письмо и опустил его в щель. Завязав шарф и забросив концы назад, он направился к морю – должно быть, чтобы поискать Коллетт. Та постоянно где-то гуляла – вдоль моря, по деревне и дальше, уходила за три мили отсюда, и это при том, что у нее была машина. Даже не знаешь, где можешь на нее натолкнуться. Порою, завидев ее на самом невероятном участке дороги, Долорес задавалась мыслью: куда она вообще направляется?

Подтянув Эрика повыше, она направилась на кухню. Донал ел яичницу, помогая себе куском белого хлеба, и смотрел футбол по телевизору.

– Послушай, Долорес, – сказал он, не отрывая глаз от экрана, – давай отпустим ее на дискотеку, она же с нас не слезет.

– Это место превращается в бордель какой-то.

– Брось, они же дети.

– Я не про дискотеку, а про коттедж.

– А в чем проблема?

Он откинулся назад, держа руки перед собой и оглядываясь. Она взяла полотенце и кинула ему.

– В ней. Как ни посмотришь, обязательно возле нее какой-нибудь мужик ошивается.

Вытерев руки, он уставился на нее, продолжая жевать.

– Ты о ком? – резко спросил он, словно она только что в чем-то его обвинила.

– Как о ком? О Коллетт, конечно.

– Да нет. Что за мужик?

– Откуда я могу знать? Такой высокий, в длинном пальто. Бросил ей письмо в щель.

– Как он выглядит?

– Говорю же тебе – высокий, седой, в очках и в длинном шикарном пальто.

Донал вскочил со стула и выбежал из кухни.

– Да успокойся ты. – Долорес поспешила за ним по коридору. – Он уже ушел.

Он встал у окна, уставившись на коттедж.

– И кого еще ты там видела?

– Однажды ночью к ней заявился Майкл Брес-лин.

Он сочувственно улыбнулся:

– Ты совсем сдурела?

– Но дело даже не в этом. Я хочу, чтобы она убралась из этого дома. Ты видел, что за табличку она прибила к двери? Там написано «Инн-ис-фри»[32]. Что еще за бесплатная гостиница? И вообще – она портит наше имущество. Пусть убирается.

– «Иннисфри», дура. Это из стихотворения.

– И с каких это пор ты стал увлекаться поэзией? Выгони ее.

– Нам нужны деньги.

– Я знаю, что тебе нужно.

На мгновение у него на лице появилось выражение нашкодившего мальчишки, а еще страх, паника и смятение, но всего лишь на одно мгновение. Она-то имела в виду, что ему обязательно нужно каждую ночь подкладывать под себя женщину, но он понял это по-другому – что ему надо бы получить по зубам от ее отца, как случилось почти сразу после их свадьбы, когда Донал толкнул ее, а она, падая, рассекла висок о каминную полку. И когда отец увидел шрамик, ему ничего не надо было объяснять. Он молча обождал, когда Донал вернется с работы, и стоило тому выйти из машины, как он затолкал его в гостиную и закрыл за собой дверь. Она слышала, как Донал взревел. После этого ему пришлось брать три дня выходных, пока заживали его отбитые ребра. С тех пор он больше никогда не бил Долорес. Зато придумал другой способ над ней поиздеваться. То говорил, что она толстая, то что слишком худая. А если в гости приходили ее сестры, нахваливал их, когда они набирали вес, сбрасывали вес или что-нибудь еще. А когда время от времени они оказывались вдвоем в пабе или в ресторане, он выбирал какую-нибудь симпатичную женщину и начинал расписывать ее достоинства на ушко Долорес. Он твердил, что они заросли в грязи, а когда она опускалась на четвереньки, чтобы отдраить пол, он специально проходил по нему в рабочих ботинках. Он постоянно говорил, что она дура и ничего не понимает в жизни. И хотя за спиной ее всегда маячил отец, она ничего не могла поделать, потому что Донал был осторожен. До сих пор она молчала про его интрижки. Но скажи она отцу, что Донал связался с женщиной из коттеджа, тот бы убил его.

– Обожди до лета, – сказал Донал уже более спокойно, взгляд его стал мягче. – Тогда мы поднимем цену. Если она откажется платить, вышвырнем ее и поселим отпускников. Мы не можем отказываться от лишних денег, когда еще один ребенок на под-ходе.

– Я поднимусь завтра к ней в дом и скажу, чтобы через месяц она съезжала.

Он подошел ближе и взял на руки сына, поднял его повыше и поцеловал в ушко. А затем, словно собираясь поцеловать и ее, приблизил свое лицо к ней и сказал:

– Даже не вздумай к ней приближаться. Узнаю, что достаешь ее, жди неприятностей, ясно? – Он сунул ей в руки Эрика, и тот недовольно пискнул. – И займись уже своими руками, – сказал он. – А то ходишь как прокаженная.

Она глядела, как он идет по коридору под одобрительные возгласы и скандирование, раздающиеся из телевизора. Опустившись на диван, она прижала к себе сына.

– Шшш… – приговаривала она, баюкая его. Ребенок затих у нее на руках. – Мадлен! – крикнула она.

– Да? – раздался сверху голос дочки.

– Где Джессика? – спросила она.

– Со мной.

Внутри нее шевельнулся ребенок, и она положила руку на живот.

– Шшш… – сказала она.

21

Когда Джеймс подъехал к дому, свет в окнах не горел. Он решил, что она, должно быть, на занятиях. На йоге, тай чи или на уроках по рисованию. Она всегда там пропадала, когда они ссорились. Иногда она брала с собой Найла – тот сидел в уголке, читал или рисовал. Только какие могут быть занятия в пятницу вечером? Он удивился ее отсутствию лишь потому, что по дороге в Дублин все время думал о ней, как и все четыре часа на обратном пути. Он думал о том, что собирается ей сказать.

Он открыл дверь и включил свет в коридоре. Поставив на пол портфель, подошел к блокноту возле телефона, но никакой записки там не обнаружил. В доме было холодно. Он прошел в гладильню и включил отопление. На кухне пахло свежестью, вымытая плита блестела чистотой. Холодильник оказался почти пуст. Он прошел в гостевую комнату: все ее вещи были на месте и аккуратно сложены, кровать заправлена, на покрывале ни единой морщинки. Проследовав в гостиную, он открыл бар и налил себе виски на два пальца. Включил девятичасовые новости, но тут вспомнил, что Орле пора бы уже быть дома. Вдруг она стоит на автобусной остановке и ждет, чтобы ее забрали? Но автобус должен был прибыть несколько часов назад, а Иззи не забывает о таких вещах. Может, Орла поехала к кому-то из друзей? Но в таком случае Иззи оставила бы записку.

И тогда он понял, что, пока его не было, его жена еще больше отдалилась от него, решив наказать еще больнее. Он надеялся, что разлука ослабит накал ссоры и что они помирятся по его возвращении. И могла быть только одна причина, почему она еще больше ожесточилась против него в течение прошедшей недели. Когда он позвонил из Дублина в свой офис, Кэсси не удержалась и передала ему сплетни, ходившие в связи с исчезновением отца Демпси. Сначала она излагала подробности деликатно, зная, что священник – друг их семьи, но под конец не выдержала и буквально взахлеб сообщила, что город только и говорит об отъезде отца Демпси. А Иззи не была дурочкой, наверняка догадалась, что он как-то связан с этим. Скорее всего, она заведет разговор на эту тему – так что придется признаваться, что это он приложил руку к переводу отца Брайана.

Он переключил на десятичасовые новости, но они повторяли девятичасовые, и Джеймс выключил телевизор. Он прошел в коридор, взял телефонную книжку Иззи и поискал номер Маргарет Бреннан. Он знал, что, как близкая подруга Иззи, та не могла не знать про их ссору, но все же было неудобно звонить и спрашивать, где сейчас могут находиться его жена и дети. Может, стоит позвонить в полицию? Он стал подсчитывать: он не видел Иззи пять дней, и еще дольше они не разговаривали. Они спросят: в каких вы находились отношениях? И он будет вынужден ответить, что какое-то время их отношения не ладились. Вашей жене свойственно неожиданно исчезать из дома? Нельзя сказать, чтобы она не поступала так прежде, но не до такой же степени. Вы полагаете, что ваша жена в опасности? Могла ли она что-то сделать с собой?

Когда он взял трубку, чтобы все-таки позвонить Маргарет, к дому подъехала машина. Он вернул трубку на место. В дом, расстегивая на ходу пальто, вошла Иззи. Она запыхалась и выглядела уставшей и постаревшей – совершенно без косметики и какая-то подкошенная. Она молча прошла мимо него, вытащила из пальто пачку сигарет и повесила пальто на вешалку.

– Ради всего святого, где ты была? – спросил он.

Она пошла на кухню, и он проследовал за ней. Она уселась на место Найла спиной к дверям и сплела руки на столе. Когда он вошел, она даже не подняла головы. На ней была простая белая блузка, застегнутая под горло.

– Что происходит? – спросил он.

– Присядь, Джеймс.

– Ты до смерти меня напугала, – сказал он, шагнув к столу. – Где Найл? Где Орла?

– Они переночуют у Маргарет Бреннан, потому что нам надо поговорить.

– Могла бы и записку оставить, я весь испереживался. – Он отодвинул стул напротив и сел. – По крайней мере ты со мной разговариваешь – уже хорошо.

Но почему-то он все равно беспокоился: в своей накрахмаленной блузке она казалась слишком собранной, застегнутой на все пуговицы.

– Джеймс, мне нужно кое-что тебе сказать.

– Ну давай. Я рад тебя видеть. Ты даже не представляешь, как я…

– Джеймс…

– Я уже черт-те что себе накрутил, я…

– Джеймс, – снова повторила она. – Я хочу развода.

– Что?

– Я хочу развода, – повторила она.

Из его горла вырвался вздох.

– Ты мне уже говорила такое и прежде.

– Да, говорила, но на этот раз все по-другому. Я общалась с адвокатом и намерена приступить к процедуре…

– Ты общалась с Питером?

– Нет, Джеймс, я наняла собственного адвоката. И это было непросто. Узнав, чья я жена, несколько человек отказались иметь со мной дело. Мне пришлось ехать в Леттеркенни, где я нашла женщину, которая мне все объяснила и…

– Погоди-погоди. То есть ты обратилась к адвокату, даже не поговорив со мной?

– Джеймс, мы уже двадцать лет только и делаем, что перемусоливаем одно и то же. Ну правда – о чем еще мы можем говорить?

– Но я вернулся из Дублина, и мы можем все утрясти. – Он с трудом сдерживал панику в голосе. – Да, в последнее время я действительно был сильно загружен, не уделял тебе должного внимания. Но я готов сделать все, чтобы…

– В следующую пятницу я отвезу Найла к Мад-желле, – сказала Иззи. – И по дороге захвачу Орлу.

– На каком основании?

– А в воскресенье ты приедешь в Гэлвей, и мы все объясним нашим детям.

– Но для развода должны быть основания.

– Потом ты заберешь детей, а я какое-то время побуду у Маджеллы, не знаю, как долго. Не меньше недели. Мне нужно время, чтобы привести мысли в порядок.

– На каком основании ты будешь подавать на развод? – сказал он, тыча пальцем в стол.

Она со вздохом откинулась на спинку стула.

– Очень сложно объяснять, но, если коротко, наш брак пошатнулся оттого, что между нами не существовало нормальных отношений на протяжении вот уже…

– А ты хорошо подковалась, как я посмотрю. Но так дело не пойдет. Какие у тебя доказательства?

– Нам придется пройти через эту неприятную процедуру, так что…

– А если я отказываюсь ее проходить?

– Можешь усложнять сколько угодно, но тогда будут страдать дети.

– Не я собираюсь таскать их по судам.

– Надеюсь, пока меня не будет, ты поступишь порядочно и найдешь себе другое место жительства.

– Другое место жительства? – Он вскочил со стула. – Другое место жительства? Ты хоть слышишь, что говоришь? Что, черт возьми, ты несешь?

Она смотрела куда-то мимо него.

– Это все из-за священника? – спросил он.

– Святый Боже… – прошептала она.

Он встал, вытащил из-под раковины бутылку с виски, взял из шкафчика стакан и налил себя приличную порцию.

Она сплела руки на груди.

– Думал, я не догадаюсь? – сказала она. – Ты совсем отказываешь мне в умственных способностях?

Он сделал глоток, крепкий виски обжег горло. Он поставил бокал на стол, и темная жидкость плеснула через край. Он опустился на стул.

– Я сделал это, чтобы спасти наш брак.

– Ты – чертов трус, Джеймс Кивини.

– Теперь, когда его нет, мы можем все начать сначала. Он забивал тебе голову всякой ерундой.

Она вытащила сигарету и закурила.

– А скажи-ка мне… – Она затянулась и выдохнула дым. – Неужели это так постыдно – дружить с приходским священником?

– Постыдно. Потому что люди только и говорят о том, какие вы милые друзья.

Она оперлась подбородком на ладонь, закрыла глаза и улыбнулась.

– Да уж. Шон Кроули хорошо над тобой пора-ботал.

– Это она тебя настроила?

– Кто?

– Домохозяйка года Коллетт.

– Да. И оно того стоило.

– Молодец. Давай все делать, как они, у них это хорошо получается. И их дети просто пляшут от радости.

– Мы не первая пара, которая разводится, Джеймс. Такое происходит на каждом шагу.

– И много ли ты знаешь таких пар?

– Маргарет с Бреннаном уже давно разведены и нормально общаются.

– Брендан Бреннан богач и может себе позволить иметь два дома.

– Мы не такие уж и бедные.

– Вот это да – наконец-то ты это признала.

– Можно просидеть всю ночь, кляня Брайана Демпси, Шона и Коллетт Кроули, но правда состоит в том, что наши проблемы начались задолго до них. Может, стоит подвести черту и просто жить дальше? Так будет лучше для каждого из нас. Каково нашим детям наблюдать, как их родители не разговаривают по полгода?

– Как бы все ни было плохо, разница состоит в том, что я никогда не хотел жить без тебя и детей.

– Не надо прикрываться детьми, Джеймс, это нехорошо. И конечно же, если бы я жила как живешь ты, я тоже была бы всем довольна. Все твои потребности удовлетворяются. Тебе растят детей, следят за домом, готовят, убираются, гладят рубашки. Ты все время находишься в Дублине, а когда возвращаешься, мало что меняется. За все эти двадцать лет я не могла на тебя положиться вот ни на столечко. – Она сложила пальцы в щепоть, чтобы продемонстрировать свои слова. – Твоя работа всегда была для тебя важнее меня и детей. Я давно махнула на это рукой. По крайней мере у меня была хоть какая-то независимость, но ты и это у меня отнял.

– Ты о магазине?

– Ты это сделал два раза. Пятнадцать лет назад и в прошлом году, когда отказался его выкупить.

– Я содержу дом, две машины, оплачиваю обучение наших детей, а тебе все мало. И между прочим, ты весьма успешно тратишь заработанные мною деньги.

Она затушила сигарету, уперлась руками в стол и приподнялась со своего места.

– Нет уж сиди! – прокричал он. – Давай договаривай.

Она уставилась на лужицу виски, разлившуюся по столу.

– Послушай, ведь мы всегда мирились, – сказал он. – Ты много лет говорила, что уйдешь, но ведь не ушла же.

Она все еще упиралась руками в стол, сидела, сгорбившись.

– Да, конечно, – сказала она, и руки ее задрожали. – Можешь не напоминать. Я потратила на тебя всю свою жизнь.

– Но я же люблю тебя, – сказал он. – Ты же знаешь, что я тебя люблю.

– Легко говорить.

– Да, легко. Так зачем ты так поступаешь со мной?

– Потому что если я останусь с тобой еще хоть на секунду, клянусь, Джеймс, я…

– Может, тебе лучше обратиться к врачу?

Она направилась к двери гостиной.

– Если так легко говорить, скажи и ты мне.

Она остановилась на пороге. Светотень легла на белую ткань ее блузки, на опущенные голову и плечи. Но вдруг она выпрямилась и пошла прочь по коридору. Его начала бить дрожь, словно внутри включился старый мотор. Он уронил лицо в ладони, тяжело дыша, и из груди его вырвался хрип. Но, казалось, механизм, заработавший в нем, до того износился, что уже не мог выработать слезы.

22

Коллетт уже надела пальто, чтобы отправиться гулять, но ее снова потянуло к написанному. Усевшись за стол, она пробежала глазами по строчкам. Стихотворение называлось «Покой». Она любила это слово, описывающее состояние умиротворения и уединенности, и было в нем что-то очень ирландское. Solace. А еще ей хотелось, чтобы в нем звучала надежда. Название было подобно свету, освещающему самые темные уголки ее души, теперь открытые для читателя. Стихотворение было написано очень прозаически – ей было важно, чтобы слова получились жесткими. Двенадцать строк, написанных ямбическим пентаметром, и в конце – точка, подобная обрушенному кулачку. Проснуться, подойти к колыбели сына и обнаружить, что его больше нет, а на его месте осталось что-то холодное и неподатливое, и уже ничто на свете не может принести тебе облегчения.

Двумя днями ранее она побывала на его могилке и возложила букет белых роз рядом с венком из белых же роз, очевидно оставленных Шоном. В первый год после смерти Патрика они приходили к нему почти каждую неделю, затем – на Рождество и на его день рождения. И наконец, они стали ходить туда по отдельности.

Ей показалось странным, что они оказались тут совсем с небольшим разрывом и выбрали одинаковые цветы. И уже не в первый раз за последние несколько месяцев она попыталась представить, где же упокоится она сама, когда придет ее час. Отогнав эти мысли, она взглянула на надгробную надпись: «Патрик Кроули – умер в возрасте девяти месяцев 4 июня 1976 года – любимый сын и брат». И больше ничего. Ей хотелось, чтобы и ее стихотворение тоже было таким же простым и беспощадным, как эти слова.

Кухонный стол был завален исписанными страницами. Коллетт собрала их в стопку: наверху оказалась страница с подсчетами, куда она выписала доходы и расходы. Второго оказалось больше. От денег, занятых у матери, оставалось всего 474 фунта. В графе «варианты» она написала: «продать машину, давать больше уроков» и в конце – «начать процедуру развода». То, что адвокаты Шона не выходили на нее, давало хоть какую-то надежду, но Шон не помогал ей уже второй месяц, и она понимала, что, оставляя ее в таком бедственном и зависимом положении, он таким образом наказывает ее. Также он отказался пересылать сюда ее почту, в которой, она была уверена, были приглашения где-нибудь выступить – а это могло принести ей хоть какие-то деньги. Она по-прежнему каждую неделю получала по сорок фунтов за уроки по писательскому мастерству, но этих денег едва хватало на еду и бензин.

Но она удивилась, узнав, сколько можно сэкономить, если бросить пить. Сделать это оказалось довольно просто после того, как она узнала, что организм ее перенастроился совсем на другое. Узнав, что в свои сорок четыре года она в пятый раз забеременела, она ужаснулась. Сначала она подумала, что у нее обычная задержка. По утрам ее стало тошнить, но она так часто страдала от похмелья, что всегда просыпалась в паршивом состоянии. Порой, когда приходил Донал, она уже была под градусом. Она изображала томление, была тиха и немногословна, хотя на самом деле еле стояла на ногах. Тогда ей было плевать на себя, а уж Доналу и подавно.

Когда задержка достигла двух недель, она поехала в донегольскую аптеку. На то, чтобы купить тест на беременность в Ардглассе, у нее не хватило духу. Но даже в Донеголе, где было меньше шансов столкнуться со знакомыми, она вся сжалась, общаясь с очкастой аптекаршей в белом халате, которая даже не посмотрела на нее – пересчитала деньги и вручила ей тест в коричневом пакетике, который Коллетт торопливо положила в сумку.

Она пересекла площадь, зашла в отель «Сентрал» и сразу же поднялась в женский туалет, где помочилась на пластмассовую палочку. Через несколько минут на ней медленно проступила картинка с младенческим лицом. Коллетт снова вернулась в аптеку и попросила у мышастой аптекарши второй тест – на этот раз держась уверенно и сердито сплетя руки, словно именно аптекарша была повинна в положительном результате. Она вернулась в коттедж и снова повторила процедуру. И снова, словно дразня ее, проступило детское личико.

Несколько дней она просто ходила с этим знанием, звеневшим в ней бесконечной неотвратимой нотой. Оставаясь глухой ко всему остальному, она чувствовала приближение беды, не представляя, откуда та может прийти. И в течение всех этих дней, не в силах сформулировать ни единой связной мысли относительно создавшегося положения, она наконец решила написать об этом.

«Я забеременела, – писала она. – В сорок четыре года». Как бы прямо она ни описала сложившуюся ситуацию и свое финансовое положение, она прекрасно понимала, что при желании оставить ребенка обязательно найдет выход. Самое худшее уже с ней случилось, и она выжила. В прошлый раз она спаслась, когда забеременела Барри. А что, если на этот раз будет девочка? Что, если после четырех сыновей у нее может появиться дочь, о которой она так мечтала? Она была готова полюбить этого ребенка, взять за него ответственность и снова обрести контроль над своей жизнью.

Затем она подумала об отце ребенка, трусе, получившем желаемое и отошедшем в тень. Появление Иззи Кивини той ночью напугало его, он был у нее после этого два раза и все время спрашивал, знает ли та об их отношениях. А еще он жестокий – делает дуру из собственной жены. Эта враждебно настроенная по отношению к ней и вечно недовольная женщина все же не заслужила той раны, которую они ей нанесли. И какой же она, Коллетт, была жалкой, когда, ополоумевшая от похоти, тащилась к ним домой и жаловалась на проблемы с отоплением! Она знала, что надо уезжать. Можно пожить у матери: хоть та и придет в ужас от сложившейся ситуации, все же никогда не выбросит ее на улицу.

Наконец Коллетт написала, как-то не очень уверенно: «Поехать в Англию и сделать аборт. И никому ни слова. Твои знакомые уже проходили через подобное. Но любые варианты потребуют денег».

Услышав странный звук, она подняла голову. Окно на кухне было открыто, и казалось, словно откуда-то издалека доносится сирена. Но затем вдруг невнятные звуки оформились в мелодию детской песенки. Черная овечка, бебе-бе. Ты скажи, что надобно тебе? Коллетт подскочила со стула. Это пел ребенок. Пошатнувшись, она оперлась руками о стол. Голос затих, а затем снова запел – на этот раз громче, словно подзывая ее. Ах, за то, что ты меня пасла, шерсть свою в мешках я принесла. Коллетт подошла к окну и выглянула на улицу. Возле стены стояла Джессика Маллен в пятнистом комбинезончике, делавшем ее похожей на маленького шута. В руках у нее была мягкая игрушка, для которой она и пела песенку. Ветер развевал волосы девочки, постриженной под пажа. Коллетт приложила руку к груди, стараясь унять бешеное биение сердца.

Подойдя к вешалке, она схватила шарф, намотала его на голову и вышла на улицу. Девочка стояла и смотрела на нее.

– Джессика Маллен, ради всего святого, как ты сюда забралась?

Джессика продолжила убаюкивать свою черную лошадку с красной уздечкой. Коллетт подошла поближе.

– Это не овечка, глупышка, а лошадка.

– Нет, овечка, – сказала Джессика и подергала игрушку за заднюю ногу.

Коллетт наклонилась ниже.

– Давай я отведу тебя к твоим маме с папой?

Джессика кивнула и протянула Коллетт руку. Дорога была посыпана щебнем, а девочка оказалась без обуви, в одном лишь сплошном комбинезоне. Коллетт хотела взять ее на руки, но та проявила самостоятельность, и вдвоем они медленно стали спускаться по подъездной дороге.

– Твоя мама, должно быть, тебя обыскалась. Нельзя так убегать.

В конце дороги был небольшой пригорок, и Джессика, притомившись, остановилась. Подхватив ее на руки, Коллетт быстро зашагала к дому Малленов, чувствуя на шее теплое дыхание ребенка.

И тут из передних дверей со скоростью пушечного ядра вылетела Долорес, и было в этом что-то комичное, как будто ею выстрелили из пушки. Приземлившись словно кошка на задние лапы, она вдруг увидела Джессику на руках Коллетт и вся напряглась. Коллетт инстинктивно прижала к себе ребенка. В одном прыжке Долорес оказалась рядом.

– Долорес, представляете, я нашла ее у…

– Откуда у тебя мой ребенок? – Долорес остановилась в метре от Коллетт, руки ее дрожали. – Отдай ее мне. – И тут Коллетт осознала, что в страхе буквально вцепилась в Джессику. Наконец она осторожно вручила ее матери.

– Долорес, я нашла ее возле коттеджа. Не знаю, как она там оказалась, но, должно быть, вы не заперли входную дверь.

Коллетт увидела недоумение на лице Долорес – казалась, та даже не понимает, о чем идет речь.

– Замолчи! – выкрикнула Долорес. Глаза ее были красными от слез, на лице – мука.

Коллетт открыла было рот, чтобы ответить, но не произнесла ни слова.

– Просто заткнись, – повторила Долорес. – Даже не приближайся к моему дому и не смей прикасаться к моим детям.

Из дверей вышел Донал. Засунув руки в карманы, он безучастно глядел на женщин.

– Она в порядке, – сказала Коллетт и сама удивилась презрению в своем голосе. Сделав шаг назад, она развернулась и пошла прочь, стараясь держать голову прямо и не оглядываться на эту семейку. Она слышала, как хрустит под ногами песок: ноги сами привели ее к океану.

Ведьма, ведьма, ведьма, – стучало в голове, волосы бились не ветру. Ведьма, ведьма, ведьма. Эта чокнутая из коттеджа, ведьма на холме – крадет чужих мужей и детей. Она была готова обнять любого, но, завидев ее, люди на улицах переходили на другую сторону, опустив взгляд и улыбаясь про себя.

В конце дороги, словно кусок отколовшегося материка, лежал большой черный камень. Порою она любила забраться на него и сидеть там, глядя на море. Летом она опускала ноги в собравшуюся вокруг камня лужу воды, но сегодня просто потянулась рукой к холодной сырой земле. Внизу камень был усеян белым и желтым лишайником, своим концентрическим рисунком напоминавшим цветы из гофрированной бумаги. Она опустилась на камень и оглянулась туда, откуда пришла. Маленькая грузная женщина в красном шарфе выгуливала черного лабрадора, и сама она казалась едва ли крупнее своей собаки. И вдруг с Коуст-роуд в сторону моря свернула еще одна человеческая фигура. Даже издалека Коллетт поняла, что это Донал, она бы ни с кем его не спутала.

Он шел к ней, и полы его расстегнутой ветровки хлопали на ветру словно крылья. Приблизившись на расстояние в несколько метров, Донал замедлил шаг и засунул руки в карманы. Выражение его лица изменилось, стало каким-то пришибленным. Мелкими шагами он совершил вокруг нее полукруг, опустил взгляд, а затем с любопытством посмотрел на нее, словно она представляла собой какую-то опасность.

– Что это ты устроила? – наконец спросил он.

Она подалась вперед, опершись локтями о колени, и заглянула в лужицу воды у ее ног. Она слышала, как он делает еще несколько шагов в ее сторону.

– Ты меня слышишь? – сказал он.

– Я слышу тебя, Донал. – Она не хотела поднимать голову, не хотела встречаться с ним взглядом. – Я выглянула из окна кухни и увидела твою трехлетнюю дочь. Решила, что стоит отвести ее домой, а твоя жена решила, будто я…

– Она решила, что ты сбрендила, и я тоже начинаю так думать. Ты что, не можешь оставить нас в покое? Приходишь каждый день и задаешь идиотские вопросы. Думаешь, моя жена такая тупая и ни о чем не догадывается, когда ты постоянно рыщешь вокруг?

– Поверь, я больше не стану искать твоего внимания. И прекрасно понимаю, что, если что-то и было между нами, оно прошло.

На какую-то секунду ей показалось, что эти слова задели его. Так шевелится на ветру страница, но так и не может перелистнуться.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Значит, договорились. И думаю, что тебе пора уезжать.

Она давно ожидала услышать эти слова – ожидала каждый раз, когда Долорес с неприязнью смотрела на нее или когда он всеми силами избегал встречаться с ней. Единственное, чего она добилась, так это достала всех.

– Скоро лето, – продолжил он, – и мы можем сдать коттедж вдвое дороже, так что тебе нечего там делать. Да еще к тебе шляются всякие мужики, а это выглядит некрасиво.

– О чем ты?

– Весь город говорит об этом. Ты превратила коттедж в бордель. Пару недель назад Долорес видела того мужика из Дублина, с которым ты трахалась.

– Джона? Но он не приезжал ко мне.

– Так ты не знала? Он теперь сам доставляет тебе письма.

– Да не получала я никаких писем. А что Джон делал…

– Скажу тебе так. У тебя времени до конца месяца, а потом ты должна съехать. То есть через две недели. И прекращай свои концерты. Держись подальше от меня, моих детей и моей жены. Ты меня слышишь?

Оттолкнувшись от камня, она спрыгнула на землю и встала перед ним, сплетя руки.

– Послушай, я знаю, что вела себя странно и что между нами все кончено. Но ведь на какое-то короткое время мы были небезразличны друг другу. По крайней мере мне казалось, что ты ко мне что-то испытываешь. И теперь я молю тебя: если в тебе осталось хоть что-то человеческое, помоги мне. Донал, я беременна.

Она увидела изумление на его лице.

– Черт, не придуривайся, – сказал он.

– Бог тому свидетель.

– Ты мне врешь?

– Как мне доказать? Через пару месяцев это уже будет не скрыть.

– Это мой ребенок?

– И ничей другой.

– Ты в этом уверена?

– О, Донал…

– На каком ты сроке?

– Около шести недель, может, чуть больше. Я записалась к врачу, пойду к нему на следующей неделе.

– Так ты еще не была у врача?

– Нет.

– Тогда почему ты так уверена?

– Я сделала тесты на беременность. Я родила четырех детей, Донал, мое тело не ошибается.

– Это может быть чей угодно ребенок. И он может даже не выжить. Черт, ты же старая.

Он уронил лицо в руки и застонал.

– Донал, ты прав насчет того, что мне нужно уехать. Я уеду в Дублин к своей матери.

– А дальше что? – Он сделал еще один шаг в ее сторону.

– Мне нужно подумать.

– Я знаю, что тебе нужно сделать. – Он сделал еще один шаг. – Ты срочно отправишься в Англию и избавишься от этого ребенка.

Она подалась назад.

– Я еще не знаю, но…

– Ты свихнулась? Ты не можешь оставлять этого ребенка, ты слишком старая. Да и как ты будешь жить, как будешь растить его? Ты не можешь возвращаться с ним сюда. Клянусь Богом, если только вздумаешь сделать это, я тебе шею сверну.

Он напирал на нее, приблизив свое лицо к ней.

Она отвернулась.

– Донал, мне нужны деньги. У меня нет ни пенни.

Он рассмеялся:

– Ты просишь у меня денег?

– Мне понадобится не так много, только чтобы уехать отсюда. И что бы ни случилось, обещаю, что ты больше никогда меня не увидишь.

Он шел на нее, а она отступала. Споткнувшись, она упала на камень, ощутив спиной влажный холод. Она видела его над собой под странным углом, и невозможно было ни отклониться, ни отойти в сторону.

– Если я и дам тебе денег, – сказал он, – так только на то, чтобы ты избавилась от этого ребенка. Ты меня поняла?

Она опустила голову, уставившись на мелкие камешки в песке.

– Ты меня поняла? – переспросил он.

Она молча кивнула.

– Ты кому-то говорила?

– Ни единой душе.

Он схватил ее за горло.

– Кому ты сказала?

– Да кому я могла сказать?

Он ослабил хватку и ткнул ей в лицо пальцем.

– Вот и продолжай молчать. Потому что если скажешь хоть одной живой душе, я найду тебя, где бы ты ни была, и сдеру с тебя шкуру. Ты меня слышишь?

Ее начала бить холодная дрожь.

– И я хочу, чтобы ты уехала до следующей субботы. Ясно?

Он развернулся и пошел прочь, а она смотрела, как его ветровка надувается на его большой спине черным парусом. У нее подкашивались ноги, и пришлось ухватиться за камень, чтобы не упасть. Она жадно хватала ртом воздух, пытаясь понять, видел ли их кто-нибудь. Послышался собачий лай, и она посмотрела на лабрадора, натягивающего поводок, и на его хозяйку, что пыталась его удержать. Но Донал даже не повернулся в их сторону, направляясь к дому, где, – Коллетт была в этом уверена, – его жена стояла у окна и была свидетелем всего происшедшего.

23

Иззи поставила на пол синий пластиковый контейнер, куда сложила старую посуду и мелкие предметы интерьера. Достала из шкафа покрывало и аккуратно переложила им содержимое контейнера. Возле дома остановилась машина, и она слышала, как ее ставят на ручник. Она выглянула из окна и увидела спешащего к дому Джеймса. Слышала, как он шумно дышит, поднимаясь по лестнице. Когда он вошел в комнату, вид у него был одновременно смущенный и решительный. В руках он держал конверт формата А4. Она проследила за его взглядом, устремленным на кровать, на которой лежал ее открытый чемодан, уже заполненный ее одеждой, обувью и туалетными принадлежностями.

– Тут договор на покупку магазина на центральной улице, – сказал он, указывая на конверт.

– Господи, ведь можешь же все делать быстро, когда надо.

– Осталось только поставить твою подпись. Положу это на кухонный стол, и если завтра я приду, а договор не подписан, я буду знать, какое решение ты приняла.

– Завтра меня уже тут не будет, Джеймс.

Она присела на краешек кровати лицом к окну, слыша, как он спускается по лестнице. Она обождала, когда хлопнет дверь и он уедет, затем взяла контейнер и отнесла его в багажник своей машины. Со своего водительского места она посмотрела на противоположный берег. В ясный день можно было увидеть угол коттеджа и даже понять, дома Коллетт или нет: когда она была у себя, из печной трубы, что выглядывала из-за холма, шел дым. Но сегодня небо заволокло облаками, и она не могла определить, на месте Коллетт или нет. И все же Иззи решила поехать наудачу.

Когда она остановилась возле коттеджа, то увидела Коллетт, и сердце ее упало. Сколько раз Иззи пыталась представить, чем та сейчас занимается, но вот она столкнулась с ней лицом к лицу, хотя намеревалась просто оставить контейнер на пороге и уехать. Ей вдруг стало стыдно.

– Это ты, Иззи Кивини? – сказала Коллетт.

– Привет, – ответила Иззи и полезла в багажник. Когда она повернулась, то увидела, что Коллетт смотрит на дом Малленов.

– Зайдешь? – спросила Коллетт и отступила в комнату.

Иззи замерла на пороге с контейнером в руках и обратила внимание, что Коллетт прибила к двери табличку «Иннисфри». Она помнила это стихотворение еще со школьных времен.

– Мне нужно ехать, Коллетт, у меня дела.

– Но чашку чая выпьешь со мной?

Иззи переступила порог и вытерла ноги о коврик. Коллетт уже стояла возле раковины и наполняла водой чайник. Рядом на разделочном столике стояла наполовину початая бутылка водки. Иззи сделала пару шагов и поставила контейнер на стул.

Часть кухонного стола была завалена книгами и листами бумаги, и Иззи присела с другой стороны. Днем все тут казалось совершенно другим. Полы из плитняка были чисто подметены, в камине седела горстка золы. В доме царил удивительный порядок.

– Ты бы затопила камин, Коллетт. У тебя холодно.

– Сахар положить? – спросила Коллетт.

– Просто добавь немного молока.

– Столько хватит? – Коллетт протянула Иззи чашку.

– Отлично. Спасибо.

Коллетт опустилась на стул, и шерстяные шарфы, которыми она была обмотана, затопорщились у нее на груди словно птичье оперение. Она все еще была красива – с угольно-черными кудрями и белой кожей, оттененной синевой глаз. Но из-за пристрастия к алкоголю тело ее стало грузным и вялым, на лице обозначились морщины, принадлежащие, казалось бы, совсем другой, более старой женщине.

– Прошу прощения, что я так рано прикладываюсь, – сказала она, отпив водки из стакана. – Я бы и тебе предложила, но, боюсь, ты не из тех, кто пьет днем.

– Я удовлетворюсь чашкой чая, – сказала Иззи.

Коллетт взяла в руки мешочек с табаком. Когда она скручивала себе сигарету, руки ее дрожали.

Иззи потерла пальцами тыльные стороны ладоней.

– Я разбирала вещи в доме и отобрала то, что может тебе пригодиться. Там ничего особенного – что-то из старой посуды, покрывало и всякая мелочевка, которой можно украсить дом.

Коллетт кинула мешочек на стол и чиркнула спичкой, и на секунду ее освещенная светом кожа стала пергаментной.

– Ну что ж, – сказала она, затянувшись сигаретой, – надеюсь, что моя убогая обстановка позволила тебе почувствовать себя лучше. – Сигарета потухла, и Коллетт зажгла ее зажигалкой.

Заерзав на стуле, Иззи выпрямилась, засунув ладони между коленей. Она оглядела комнату.

– Здесь так спокойно. Должно быть, ты тут много дел переделала.

– О да, действительно спокойно. И обрету я мир в душе размеренный. Так капает за каплей капля[33]. – Эти строки она произнесла глубоким, густым тенором. – Так что ты тут делаешь, Иззи?

– Дело в том, что я собираюсь уехать на некоторое время.

– Да неужели?

– Хочу пару недель пожить у своей сестры. Если честно, у нас с Джеймсом уже какое-то время не ладятся отношения, и я наконец решилась. Нужно давно было это сделать, просто…

– И это твоя первая ошибка.

– Что?

– Уехать из дома – это ошибка. Потому что, уезжая, ты выпускаешь все из своих рук, лишаешься всех прав. Итак, ты хочешь уехать к сестре на пару недель, и что за это время поменяется?

– Но так больше не может продолжаться.

– О чем ты говоришь? У тебя все лучше не бывает. У тебя есть дом, деньги, твои дети. Твой муж немного бука, но мужчины все такие, каждый по-своему. Тебе чего-то не хватает? Вроде нет, у тебя все есть. Твой дом забит дурацкими статуэтками, которые стоят невиданных деньжищ.

– Я хочу независимости.

– Независимости? Независимости? Вот как выглядит независимость, Иззи.

– Просто ты сама все неправильно сделала.

– То есть если бы я была хорошей, честной и непорочной, как ты, со мной этого бы не случилось?

– Нет, я не об этом. Тебе надо было обратиться к адвокату.

Коллетт рассмеялась.

– И тебе надо перестать пить, пока не поздно. – Иззи указала на стакан и быстро убрала руку. – Как бы то ни было, я пришла сюда не затем, чтобы давать тебе какие-либо советы.

– Ну да, ты пришла, чтобы отдать мне свои ненужные вещи. – Рот Коллетт дрогнул в улыбке. – Так зачем ты мне все это рассказываешь? Неужели это я тебя вдохновила?

– Я считаю, что не должна была так с тобой обходиться.

– Не отвечая на мои телефонные звонки?

Иззи сидела на краешке стула, оглаживая руками колени. Она кинула взгляд на море. На горизонте собралась лужица света, сверкающая под темным облачным челом.

– Если честно, в начале года Шон утром пришел в офис Джеймса и рассказал о нашей поездке к морю и в Эннискиллен. Я не знаю, откуда он узнал, но факт остается фактом. Мало того: он сказал, что весь город думает, будто у меня роман с отцом Демпси. Я, естественно, ужасно поссорилась с Джеймсом, и с тех пор мы не разговариваем. Он потребовал, чтобы я прекратила с тобой всяческое общение. Мне не следовало его слушаться, нужно было продолжать ходить на занятия, но у меня не хватило мужества.

Коллетт держала сигарету над пепельницей, помедлив, прежде чем стряхнуть пепел.

– Я так и думала, что во всем этом как-то замешан Шон.

– Но я и Джеймсу сказала: все наши проблемы появились еще до Шона.

– И все же, сдается мне, ты сблизилась с отцом Демпси больше положенного.

Иззи вздохнула и сделала большие глаза.

– Ничего между нами не было. – Она покачала головой. – Неужели ты думаешь, что я стала бы заводить роман со священником? Чтобы до такого додуматься, надо как минимум опрокинуть бутылку водки. Нет, мы просто подружились, а Джеймс заревновал. Посчитал, что Брайан лезет не в свое дело.

– О, священники это умеют. Ничего не смыслят в браке, а лезут со своими советами, – сказала Коллетт.

– Он не такой. Он не читал мне никаких церковных наставлений. С ним можно было просто нормально поговорить.

– Но у тебя же есть подруги. Ты что, не могла с ними поделиться?

– И что бы я им сказала? Что мне одиноко и что я несчастна? Кому это интересно, Коллетт? У моих подруг у самих все не очень – зачем им это? А народ любит позубоскалить. Ты же знаешь, какие они тут – даже со священником нельзя задружиться. Сразу начинают говорить, что ты с ним спишь.

– Я не говорю, будто у тебя была какая-то дикая страсть или что у тебя был с ним секс, хотя и в этом нет ничего плохого. Просто странно, что ты проводила с ним так много времени, и вдруг он уезжает.

– Я ничего об этом не знала. Он даже меня не предупредил.

– Неужели ты не думаешь, что Джеймс Кивини приложил к этому руку? – сказала Коллетт. – Ты знаешь, куда его перевели?

– В какой-то другой приход. – Иззи тряхнула головой.

– Только не надо делать вид, что он ничего для тебя не значил. Я же вижу, что тебе не все равно.

Плечи у Иззи обмякли, и она безвольно опустила руки.

– С ним было так хорошо общаться.

– Иззи, не будь такой дурочкой. Нет, все же мы, женщины, такие идиотки! Покупаемся на мужские разговоры. – Коллетт попыталась подняться, но опустилась на место. На какое-то мгновение она сдалась, но затем все-таки встала из-за стола.

– Может, выпьешь?

– Нет, Коллетт. Я пойду.

Коллетт подошла к разделочному столику и плеснула себе в стакан еще водки. Вернулась, бухнулась на стул, пролив половину содержимого стакана себе на джемпер.

Подняв стакан, она сказала:

– Иди, иди же[34], Иззи Кивини. Забудь о своем отце Демпси. Возвращайся к мужу. Я прощаю тебе все твои грехи во имя Отца, Сына и Святого духа. – Коллетт перекрестила Иззи стаканом, расплескивая водку. – Отправляйся домой, – сказала она, поднося стакан ко рту. – В этой жизни ничего не стоит превратиться в собственный призрак.

Иззи поднялась и подошла к Коллетт. Встала за ее спиной и положила руку ей на плечо.

– Пообещай мне, Коллетт, что возьмешь себя в руки.

Она видела лишь ее макушку, но все равно различила легкий кивок. Она приложила ладонь к щеке Коллетт: та прижалась к ее ладони и уронила на нее пару горячих слезинок.

– Ну-ну, Коллетт, – сказала Иззи и погладила ее по спине. – Не надо. Вот увидишь, все наладится.

– Я на шестой неделе.

– Что?

– Я беременна.

Иззи похолодела. Отступила на шаг и оглядела Коллетт.

– Что ты такое говоришь?

– Думаешь, я шучу? Я на втором месяце.

– Ты уверена?

– У меня большая задержка. И я сделала два теста. До врача пока не дошла, но я даже не сомневаюсь, – сказала Коллетт.

Иззи схватила ее за руку и едва не ударила.

– Вот же дура. – Пораженная, она опустилась на стул.

– Знаю, знаю, – сказала Коллетт, вся дрожа. – Я самая голимая дура из всех дур.

– Как ты могла такое допустить? – спросила Иззи.

– Не знаю, – ответила Коллетт. – Я думала, что уже не могу забеременеть.

– Это его ребенок? – Иззи кивнула в сторону дома Малленов.

– Блин, а чей еще? – выкрикнула Коллетт.

Иззи тупо уставилась на початую бутылку водки.

– И что ты собираешься делать? – спросила она.

– Какое-то время поживу у матери.

– Вполне здравая идея.

– Но мне снова нужна твоя помощь. Прости. Я хотела бы занять у тебя денег.

– Чтобы доехать до Дублина?

– Нет. – Коллетт покачала головой. – Мне надо уехать подальше. Потребуется где-то несколько сотен фунтов.

Иззи опустила голову.

– Я не могу рожать этого ребенка, – продолжила Коллетт. – Поверь мне, я уже все обдумала. Мне некуда податься, тем более с ребенком.

– У тебя есть муж.

– Иззи, Шон мне даже с собственными детьми не дает видеться. Неужели ты думаешь, что он заберет меня обратно и вместе со мной будет растить чужого?

– Не он первый, не он последний. А твоя мать не может тебе помочь?

– Я не могу просить у нее деньги на аборт.

– Но у меня же просишь.

– Думаешь, я бы стала это делать, если б у меня были другие варианты? Только не надо требовать, чтобы я снова шла к нему и вымаливала денег.

– Ты про Шона?

– Нет, про Донала.

– Ты ему сказала?

– Знаю, что поступила глупо. Ему совершенно на меня наплевать. Но он выгонял меня из коттеджа, чтобы я тут не отсвечивала. И я сдуру сказала ему, думая, что он сжалится.

– И что он сказал?

– Велел избавиться от ребенка. Сказал, что, если я привезу его сюда, он меня убьет.

– Коллетт, Донал Маллен не может заставить тебя избавиться от ребенка. И тебе вовсе необязательно убегать в Англию, как испуганному подростку.

– Вот именно, Иззи. Мне сорок четыре года.

Иззи поднялась из-за стола, взяла в руки сумочку и достала из кошелька три новенькие банкноты по двадцать фунтов.

– Коллетт, собери вещи, садись в машину и поезжай в Дублин. Этих денег будет достаточно. Оставайся со своей матерью и вынашивай ребенка. А я обещаю никому не говорить ни слова. Никому не нужно знать, кто отец. Если только ты сама не захочешь рассказать.

Под пристальным взглядом Коллетт Иззи положила деньги на стул и ушла.

Сев в машину, она оглянулась на коттедж. Под водостоком стояла бочка для сбора дождевой воды, и она вспомнила, как Джеймс в шутку однажды сказал, будто Коллетт умывается этой водой. Иззи тогда пошутила, мол, ничего удивительного – ведь она артистичная натура. А он сказал: «Да, поэты они такие», – и они не в первый раз вместе посмеялись над бедной Коллетт Кроули.

* * *

Тем же вечером, заходя в дом, Джеймс Кивини почувствовал, что атмосфера в семье переменилась. Месяцами его встречала гробовая тишина: Иззи либо не было дома, либо она сидела в каком-нибудь закутке с сыном. Но сегодня жизнь в доме била ключом, было тепло, и всюду горел свет. Пройдя через коридор, он остановился в дверях кухни.

– А, вот и ты, – сказала жена, проходя мимо со скрученными в свиток салфетками. – Найл!

Джеймс похлопал по карманам, отыскивая то ли кошелек, то ли ключи – он и сам не знал, что именно. Вспомнив, что не снял пальто, он вернулся в коридор.

– Я купила у Бреслина телячьи отбивные, – сказала Иззи, возвращаясь на кухню. Джеймс посмотрел на сына: тот сидел за столом, болтая ногами и подозрительно поглядывая на отца.

– Отлично, – ответил Джеймс не без радости в голосе и сел во главе стола.

Перед ним поставили тарелку с картофелинами, гладкими, как мыльные шарики, с блестящими зелеными пучками брокколи и шипящими – только со сковородки – телячьими отбивными.

– Вот так, – сказала жена, усаживаясь за стол и кладя на колени салфетку.

И тут она обрушилась на него с разговорами – поведала, с кем повстречалась, ходя по магазинам, посетовала на высокие цены на бензин, упомянула очередные новости про политиков, пойманных на взятках.

– Ты ешь, а то остынет, – сказала она. Он до сих пор не притронулся к еде.

– Да, прямо ужас, – согласился он, беря в руки вилку, сам и не зная, что имеет в виду.

– Ты меня вообще слушаешь? – спросила она.

– Что?

– Я предложила Найлу провести пасхальные каникулы в Гэлвее. Что скажешь?

– Отличная идея, – сказал он. Картошка обожгла горло, и он выплюнул ее на тарелку.

– Держи, – сказала жена и протянула ему полотенце. Он вытер подбородок. Их сын поочередно смотрел на них с нескрываемым интересом. Почувствовав нежное прикосновение ее пальцев на своей руке, Джеймс опустил глаза.

– Нам не помешает съездить в Гэлвей и развеяться, – сказала она.

И тут он вспомнил, что не давало ему покоя. Он поднял голову и увидел на краю стола договор: он торчал из конверта, и на нем стояла ее подпись.

Он смотрел, как Иззи убирает тарелки заученными, аккуратными движениями. Она была напряжена и напугана, и знала, что он следит за ней, и казалось, что одна-единственная оброненная вилка способна привести к землетрясению.

Весь вечер Джеймс передвигался по дому медленно и осторожно, словно малейшее резкое движение выдаст тот обман, в котором оба они участвовали. И лишь через несколько часов, когда он нажал на пульт, выключая телевизор, и поднялся в спальню, – лишь тогда он поверил, что все происходит на самом деле. Иззи сидела перед трюмо, а все ее вещи перекочевали обратно из гостевой комнаты. На ней была белая ночнушка без рукавов, и она втирала в руки лосьон. Она слабо улыбнулась ему, когда он вошел. Опустившись на кровать, он поймал в зеркале ее взгляд. Плечи его расслабились, и он опустил глаза. Снял тапки и отодвинул их в сторону. Он слышал за спиной ее мягкие шаги, почувствовал, как продавился под ней матрас.

* * *

Коллетт лежала на боку в своей кровати, подтянув к груди колени, и тихонько постанывала. Она слишком много выпила. Написанные ею строчки встали колом в желудке. Иногда по телу ее пробегала легкая дрожь, словно внутри тихонько била крыльями птица, и тогда она позволяла сочиненным строкам звучать сильнее, чтобы осадить нарастающую панику по поводу того, что внутри нее растет ребенок. Но, как туман, способный проникнуть сквозь щели, поглощая все вокруг, неотвратимо присутствовало осознание того, что есть некто, кто желает ей зла. Утром ей нужно будет начать упаковывать свою жизнь по коробкам. Наконец говорильня в голове смокла, стало тихо и черно, и она погрузилась в глубокий сон, которого не знала вот уже много месяцев.

* * *

Несколькими часами позднее Долорес повернулась на другой бок и проснулась. Хотя на шестом месяце живот ее был небольшим, она просыпалась при малейшем движении. Она лежала на спине, уставившись в потолок и пытаясь ни о чем не думать. Повернула голову, увидела, что мужа рядом нет, и почувствовала пустоту на сердце. Но когда она снова закрыла глаза, то услышала, как он вошел в спальню. Он тяжело дышал. По мягкой поступи она поняла, что он предварительно снял ботинки, хотя, как правило, шумел и сопел, скидывая их на ходу. А сегодня проявил вот такое внимание к ней. Она открыла глаза и увидела, как он расстегивает рубашку. Он был чем-то взволнован, но старался скрыть это. Когда он забрался в постель и накрылся одеялом, она слышала, как он замер, напряженный как антенна, – словно прислушивался к чему-то. Внутри нее шевельнулся ребенок, и сердце отчего-то сжалось.

– Что случилось? – спросила она.

Он не ответил. И на секунду затаил дыхание. Тишина стояла сокрушительная, и среди этого безмолвия вдруг послышался нарастающий гул, словно где-то в отдалении заработал мотор. Звук этот не был громким, но всеобъемлющим, словно они находились в его эпицентре.

– Донал, что это?

– Заткнись и спи, – сказал он.

– Донал, надо проверить, что там.

Он села в кровати и откинула одеяло. В темноте он больно схватил ее за руку.

– Не надо, – прорычал он.

Он скинул ноги с кровати и начал медленно поднимать с пола одежду. По спине Долорес потекла стройка холодного пота, и футболка начала липнуть к телу.

– Поди проверь, пока дети не проснулись, – сказала она, но он никуда не торопился, медленно застегивая рубашку и позвякивая ремнем. Перед тем как выйти из комнаты, он покосился на окно. Занавески были задернуты, но она увидела, что сквозь щелочку между ними сочится свет. Она встала с кровати, отдернула одну занавеску, и яркий свет больно ослепил глаза. Сощурившись, она поглядела на коттедж. Его левая часть была охвачена огнем: языки пламени распространялись от подоконника, черный дым взвивался к ночному небу, растворяясь в нем. Из окна кухни валил дым серый. Какое-то мгновение она стояла загипнотизированная, не веря собственным глазам. Огонь проистекал как вода, лакая воздух, и ночь окрасилась красными всполохами.

– Донал! – закричала она. – Вызывай пожарных. – Она выбежала в коридор и увидела, что он стоит у окна гостиной, охваченный всполохами света, и смотрит на коттедж.

– Донал, что ты тянешь? Вызывай пожарных.

Но он даже не шевельнулся. Она подбежала к телефону и стала крутить диск, но Донал вырвал из ее рук трубку.

– Я сначала пойду и проверю, – сказал он.

– О чем ты говоришь? Там все сгорит, пока ты возишься. Она там? Как ты думаешь, она там? Господи, что нам делать?

– Кончай истерить. Я пойду и проверю.

Когда он открыл входную дверь, на нее дохнуло жаром, но при этом у нее зуб на зуб не попадал, и из горла ее вырвался невнятный звук, какая-то чепуха, вызванная страхом, и тут она поняла, что молится.

Она позвала мужа, который уже шел по лужайке. Он остановился у подножия холма и посмотрел наверх. Она снова схватила телефонную трубку, но потом безвольно опустила руку. Ее муж обернулся и зашагал к дому. Когда он подошел к дверям, лицо его было мокрым от пота.

– А теперь звони, – сказал он.

* * *

В ту ночь Иззи Кивини не могла уснуть. Под утро она выбралась из постели, вышла на лестничный пролет, выглянула в окно и увидела, что над мысом поднимается дым. Постояв так секунду, она почувствовала, как у нее подкашиваются коленки, и ухватилась за подоконник. Стала спускаться по лестнице, крепко держась за поручни, словно погружаясь в приливную волну. На кухне она поставила чайник и присела за стол. Перед глазами стояла вывеска на дверях коттеджа – «Иннисфри». Извечны ночь и день, – подумала она. – Извечны ночь и день. Ужас разросся в душе ее и сжался до точки.

Пока Джеймс ворочался во сне, она тихонько оделась, села в машину и уехала. Едва брезжило утро, когда она переехала мост, ведущий в город. Минуя небольшой прибрежный парк, она кинула взгляд на старый дуб, под которым проклюнулись белые и пурпурные крокусы, на жавшиеся к пристани лодки. Возле «Рил Инн», словно часовые пустынного города, стояли две бензоколонки. Когда она съехала с Шо-роуд на Коуст-роуд, перед ней открылся вид на залив. На горизонте теплился рассвет. На небо наползло рельефное облако – казалось, протяни руку, и можно его пощупать. Там, где дорога примыкала к берегу, она остановилась. У входа к дому Малленов стояли нос к носу две машины Гарды, а подъезд к коттеджу, от которого остались лишь обугленные обломки, был перегорожен полицейской лентой.

24

Найл уставился на вещи, разложенные его мамой на кровати: серый кардиган с обтянутыми коричневой кожей пуговицами, черные брюки, белую рубашку. На полу в изножье кровати стояли черные ботинки. Накануне он спросил у мамы, надо ли надевать галстук, а она попросила его не дурить. Сейчас она сидела в спальне на краешке кровати и смотрела в пустоту. Он пересекся с ней взглядом через зеркало трюмо, но она не двигалась и ничего не говорила, словно и не увидела его.

– Но ведь Карл будет с галстуком? – спросил он.

– Наверное, – сказала она. – Не твоя же мама умерла, так что не стоит привлекать к себе внимание.

И тогда лицу его стало жарко, и как бы он ни старался, когда все лицо начинало щипать, он уже не мог удержаться от слез.

Мама была такой с прошлой недели – все время говорила ему жестокие вещи, и не только ему, а также отцу и Орле. Орла приехала домой на выходные и все время дулась, потому что мама не отпускала ее к друзьям. «Мне просто нужно, чтобы сейчас ты была перед глазами, – неужели это так сложно?» – сказала она. И каждую ночь, когда она думала, что он спит, мама входила к нему в комнату, садилась на постель, убирая челку с его лба. Он не хотел, чтобы она уходила, поэтому продолжал лежать с закрытыми глазами.

Когда мама вышла, Найл снял пижаму и трусы, откинув их ногами в сторону, и надел чистые серые трусы, приготовленные мамой. Натянул рубашку, застегнул ее перед зеркалом, решив, что с галстуком он все же выглядел бы лучше.

– Найл! – позвала снизу мама. – Поспеши, через две минуты выезжаем.

Он взял с тумбочки книгу и открыл в том месте, на котором остановился. После того как Коллетт умерла, некоторые стихотворения он перечитал по несколько раз. Помнится, когда он показал книгу маме, та с сомнением покрутила ее в руках, словно что-то невиданное. «Господи, какая же толстая, – сказала она. – Ты же никогда не доберешься до конца. Неужели она детская?» Но стихи не были детскими, по крайней мере большее их число, и Найл прочитал все до единого.

Засунув закладку обратно, он закрыл книгу, чувствуя, какая она объемная и тяжелая. На лестнице послышались шаги, и дверь открылась.

– Найл, чем ты тут занимаешься? – спросила мама и замерла, увидев книгу в его руках. На лице ее появилось выражение озабоченности.

– Вы ведь были большими друзьями, верно? – сказала она.

Он кивнул:

– Она была очень добра ко мне.

– Она со всеми была добра, солнышко. Таким она была человеком.

На его маме была длинная черная юбка, короткий черный блейзер и белая блузка с брошью под горлом. Брошь была золотой, с блестящим черным камнем в центре.

– Хватит на меня смотреть, нам пора, – сказала мама.

И вот они в церкви. Шестеро мужчин внесли на плечах гроб: мистер Кроули с Ронаном шли впереди, Барри – сзади, а остальных Найл не знал, но все они были черноволосыми, как Коллетт. Должно быть, гроб был тяжелым, потому что костюмная ткань на плечах у всех примялась и пошла складками. Отец Карла сильно переменился. Он всегда выглядел старше остальных пап, а теперь казался совершенным стариком – каждая морщина на словно обсыпанном мелом лице обозначилась еще резче. Наконец в конце процессии показался Карл – как и мужчины, несшие гроб, он был в черном костюме, белой рубашке и с черным галстуком. Только рукава рубашки были слишком длинными, а ворот столь велик, что и шеи не разглядеть. Найл вспомнил тот день, когда они подрались на школьном дворе. Сейчас на лице Карла было такое же растерянное выражение, как тогда, щеки были мокрыми от слез, под глазами – красные круги. Карл шел рядом с миссис Дивер, но когда процессия переместилась вперед, миссис Дивер отошла в сторону и села на переднюю скамейку. Все ряды были заполнены людьми. Найл никогда не видел столько народу, даже в Рождество, а еще он потерял из виду Карла.

Пока священник служил мессу, Найл полистал брошюру, отпечатанную к похоронам. На обложке была черно-белая фотография Коллетт, и на ней она не улыбалась, что было странно, потому что она всегда улыбалась людям. Но все равно она выглядела счастливой и глядела в камеру широко распахнутыми глазами, а волосы ее развевались на ветру. Кожа светилась, словно впитав в себя весь окружающий свет. Внутри брошюры были напечатаны два ее стихотворения. Одно называлось «Завет» и напоминало молитву. Язык был простым и понятным, а последние строки каждого четверостишия повторялись, как в респонсориальном псалме[35]. Второе же стихотворение было совсем другим – без рифм и четверостиший, а просто написанным подряд, как рассказ, и если б не название «Материнство», Найл ни за что бы не догадался, о чем идет речь. Смысл был пугающим, и там содержались обещания всего, на что была готова пойти автор, лишь бы защитить своих детей, – обещания, которые невозможно исполнить.

Когда священник начал говорить о Коллетт, он обмолвился: «Мне не посчастливилось общаться с Коллетт, но…» – а потом стал долго рассуждать, описывая ее с чужих слов, пока его мама не начала вздыхать примерно так, как если бы они сидели в очереди к зубному врачу. Потом священник сказал: «А теперь Барри Кроули прочитает нам стихотворение». Но Барри опустил голову и даже не сдвинулся с места, а когда Ронан что-то шепнул ему на ухо, Барри с таким отчаянием крикнул: «Нет!» – что длинная челка упала ему на лицо, а по церкви прокатилось эхо. И тогда мама Найла неодобрительно зацокала языком. Потом Шон Кроули положил руку на плечо сына, но Барри так дернулся, что его отец резко ее убрал, словно его ударило током. Барри отдал листок Ронану, и тот направился к алтарю. Быстро развернулся к прихожанам с извиняющейся улыбкой. Потом начал рассказывать, какое собирается прочесть стихотворение и какое значение оно имело для его матери. Он словно хотел, чтобы всем не было так скучно, как во время выступления священника. А когда он начал декламировать, Найл перелистнул страницу и увидел это стихотворение в брошюре. Оно принадлежало некой Эдне Сент-Винсент Миллей[36] и называлось «Погребальная песнь без музыки». Стихотворение было очень мрачным, а последнее четверостишье начиналось так: «Вниз, вниз, вниз» – создавалось ощущение, словно тебя тянут под землю. Последние строки в каждой строфе повторялись, а в конце поэтесса говорила: «Нет, не быть тому. Нет, не сдамся я». И когда Ронан прочитал это, он больше не улыбался и не смотрел в лица прихожан. Он стоял, не шевелясь и не сводя глаз с листка в руке. Все лица были обращены к нему. А когда Найл посмотрел на свою маму, он увидел, как на ее шее бьется жилка, словно туда переместилось ее сердце.

Месса подошла к концу, и священник сказал: «А сейчас для нас споет ардгласский хор».

Песня была на ирландском, и Найл некоторых слов не понимал, но там пелось про море, и его словно подхватил теплый поток. Мелодия была грустной, но в то же время и обнадеживающей. Во время первого куплета все сидели неподвижно, а потом мужчины поднялись со своих мест и подняли гроб. Когда Карл проходил мимо, Найл пытался перехватить его взгляд, но Карл все время глядел прямо перед собой.

Следуя за катафалком, Найл видел, как голова друга выныривает из толпы, а потом снова исчезает. Найл твердо вознамерился подойти к нему и сказать что-то ободряющее. Потеря мамы – это самое страшное, что только может быть, и Найл заплакал, представив, что умерла его собственная мама. Он подумал, что, может, теперь Карл будет добрее и в их дружбе наступит перелом, и все снова станет более или менее как прежде. Потом процессия вошла на кладбище и распределилась вокруг могилы, и Найл снова потерял Карла из виду. Его мама все еще держала в руках брошюру, и он забрал ее.

Священник начал произносить речь, но вдруг толпа стала расступаться, пропуская кого-то. Люди оттесняли друг друга, оставляя небольшую площадку, на которой появился Донал Маллен.

– Господи, – прошептала его мама, а когда Найл посмотрел на нее, он увидел, что на ее скулах заходили желваки. И хотя она стояла неподвижно, его папа выставил вперед руку, словно сейчас она сорвется с места.

Люди продолжали отодвигаться подальше от мистера Маллена, и создавалось впечатление, что они собрались вокруг него и что это он был центром всеобщего внимания. Он, а не близкие Коллетт – Карл, его братья и их отец, стоявшие по росту с опущенными головами, в одинаково черных костюмах и похожие на вырезанные из бумаги силуэты.

Брошюра выпала из рук Найла и, подгоняемая ветром, замерла у ног мистера Маллена.

Найл сделал шаг вперед, но его остановил отец, положив руку ему на плечо.

– Стой где стоишь, Найл, – сказал он.

Но он хотел почитать перед сном стихотворения Коллетт и все смотрел на брошюру, а когда поднял голову, то увидел, что мистер Маллен смотрит через плечо на них, и его темные глаза сверкнули, подобно камню в материнской броши.

Мама схватила его за плечо, и он почувствовал на себе ее дыхание.

– Хватит таращиться, – прошептала она. – И прекрати дергать себя за волосы.

Найл опустил глаза на свою руку и увидел между пальцев несколько волосинок.

Священник осенил гроб крестным знамением, и его стали опускать в яму. Браться Кроули бросили вниз по белой розе.

– Отвези меня домой, – сказала отцу мама.

– Мы разве не поедем в отель на поминки? – сказал отец. – Нас Шон пригласил.

– Не хочу больше сталкиваться с этим человеком.

– Брось, его там не будет. У него наглости не хватит.

– Но сюда же он заявился.

С этими словами его мама направилась к воротам, а за ней и отец. Найл подобрал брошюру: страницы ее намокли, почти размыв изображение Коллетт. Подняв голову, Найл увидел, что на могилу поставили деревянную конструкцию, задрапированную зеленым бархатом, – поверх нее разноцветной горкой было уложено множество венков.

* * *

Долорес лежала на диване с туго обмотанными вокруг кулака четками. После каждой произнесенной молитвы большим пальцем она высвобождала по одной бусине. Найти успокоение она могла, лишь входя в транс, через повторение одних и тех же слов. Ко сну и еде она прибегала, лишь когда того требовал ребенок в ее утробе. Еще она могла ухаживать за детьми, улыбаться им когда надо, повторяя, что все будет хорошо. Но как только она оказывалась одна, ее сразу же накрывала паника, и приходилось ложиться.

– Аве Мария, преисполненная благодати, Господь с тобою, благословенна ты среди женщин…

Послышалось шуршание шин на подъездной дороге, стук дверей. Звяканье ключей и мягкие, осторожные шаги мужа.

– Господи, да что же это такое, – сказал он. – Подъезжаешь к дому, а все окна занавешены. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Не у нас же похороны. – Он прошел к окну и отдернул занавески.

– Не надо, – выкрикнула она.

Он обернулся, уставившись на нее.

– Что с тобой?

– Нам надо поговорить.

– Где дети?

– Я оставила их с мамой.

Он посмотрел на ее четки.

– Господи, Долорес.

Он подошел и сел на кровать, но не очень близко. Уперся локтями в колени и сцепил руки.

– Ты бы лучше на похороны сходила, чем молитвы тут читать.

– Ну как там?

– Ты о чем?

– Как все прошло на кладбище?

– Народу полно. Весь город пришел.

– Нет, – сказала она. – Нет, нет, нет. Замолчи. Я не хочу это знать.

Он медленно повернулся к ней и внимательно посмотрел на нее.

– Ты должна взять себя в руки, – мягко и вкрадчиво сказал он. – Мы должны вести себя так, будто нам нечего скрывать. А ты лежишь средь бела дня с занавешенными окнами. Что подумают люди?

– Я знаю, что они про нас думают, Донал.

– Ты же понимаешь, что будет, если слухи зайдут слишком далеко. Нас снова начнут допрашивать. На этой неделе я уже потерял один заказ, и, пока все не закончится, работы будет мало. А мы не можем себе такого позволить, когда ты ждешь ребенка.

– Донал.

– У людей короткая память, просто нужно это пережить.

– Донал… – Он замер. – Это ты поджег дом?

Четырнадцать лет брака, а она продолжает удивляться тому, сколько у него способов уходить от разговора.

– Донал, ты должен мне сказать.

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше.

– Донал, я уже соврала работникам Гарды. Уже поздно искать способы, чтобы защитить меня.

– Я знаю, – сказал он. – Нам обоим непросто. Но мы должны придерживаться все той же версии. Я был в пабе – кто-то меня да запомнил. Потом я вернулся домой, мы посмотрели телевизор и легли спать. Если они начнут дальше расспрашивать, можно сказать, что на протяжении длительного времени к ней ходило чуть ли не полгорода. Что недалеко от правды. Но пока мы будем говорить, что она пила, курила в доме и вела себя неадекватно.

– Господи, – сказала она, – оказывается, ты уже все продумал.

– Если мы хотим получить страховку, все должно выглядеть как несчастный случай, но, возможно, покрывается и криминальный ущерб, надо почитать повнимательнее.

– Страховка? – воскликнула она. – Страховка? – Прежде чем он успел загородиться руками, она два раза ударила его по голове. Она чувствовала, как скрипнули бусины четок от контакта с его черепом. – Ах страховка? – Он весь сжался, а она продолжала молотить его. – Мы могли остаться без всего, Донал, а ты говоришь про страховку?

Когда она затихла, он посмотрел на нее, все еще закрывая голову руками.

– Она не мучилась, – сказал он. – Напилась и заснула. Вдохнула дым, и все. Больше ничего не почувствовала.

– Ты врешь, Донал. Ты прекрасно знаешь, где нашли тело. Ее отскребали от пола на кухне – она ползла туда на четвереньках, пытаясь спастись от огня. – Она хотела ударить его снова, но ее уже сотрясали рыдания. Она рухнула на него, уткнувшись ему в бок, чувствуя, как он подвигается ближе, чтобы удержать ее. Она ощутила его теплые руки на своем бедре. Потом он осторожно коснулся ее ладони и забрал четки.

25

За поворотом короткой подъездной дорожки, в тени церкви показался дом священника. Когда Иззи позвонила ему накануне вечером, тот сказал: «Ориентируйтесь на шпиль, не промахнетесь». И вот он тут – стрижет секатором плющ возле дома. Он был в обычной одежде – в черных брюках, красном джемпере поверх белой рубашки и черных кедах. Обычный человек среднего возраста, с волной седых волос на макушке вокруг обозначившейся лысины. Казалось, он даже не услышал, что она подъехала, продолжая заниматься своим делом.

Он явно удивился ее звонку и тому, что она собирается приехать. Она ожидала услышать враждебность в его голосе, но он разговаривал с ней нейтрально, не выказав никаких эмоций.

Поставив машину на ручник, она выключила двигатель и посмотрела на то, как он работает. Отец Брайан запыхался, плечи его опускались и поднимались от тяжелого дыхания. Он наклонился, чтобы прислонить секатор к стене, затем выпрямился, не глядя на нее, рот его был открыт в подобии улыбки.

– Неплохое местечко, – сказала она, выбираясь из машины.

Дом был значительно красивее того, что он имел в Ардглассе. Каменный фасад, элегантные пропорции, территория с высокими старыми деревьями, сформировавшими над подъездной дорогой зеленый свод. Под окнами – приземистые аккуратные кусты.

– О да, обо мне хорошо заботятся, – сказал он, подходя к ней.

Она оглядела сад.

– Но, как я посмотрю, вам приходится тут работать в одиночку.

– Раз в неделю ко мне приходит помощник, а с остальными делами я справляюсь сам, чтобы не накликать неприятностей. – Он все никак не мог снять садовые перчатки.

– Давайте помогу, – сказала она, отстегнула липучки на его запястьях, стянула перчатки и вручила ему, пытаясь перехватить его взгляд. Затем открыла заднюю дверцу машины, достала белую коробку и вручила ему со словами:

– Эклеры. Насколько помню, ваши любимые.

– Проходите, – сказал он, беря коробку.

Она проследовала за ним. Дойдя до середины коридора, он кивнул в сторону открытой двери:

– Устраивайтесь там, а я пока приготовлю чай.

Дом пах сыростью. Когда она вошла в гостиную, то еле удержалась от того, чтобы не открыть нараспашку все окна. Опустилась на диван, такой низкий, что казалось, будто ты сидишь на полу. Почувствовав себя по-дурацки, она пересела в кресло, обращенное к дверям, и оглядела комнату. Дома священников всегда выглядят странно и уж больно старомодно обставлены. Вот и здесь на стенах – фактурные обои, на полу – ковер с длинным ворсом. Спинки и подлокотники стульев убраны в чехлы. Обстановка старушечья, и при этом явно ощущается, что живет тут мужчина. Ни единого цветка или украшения, чтобы придать дому уют. Вот шахматная доска и черно-белая фотография родителей, которые она уже видела в его ардгласской гостиной. Но даже эти отдельные предметы, связанные с конкретным человеком, не могли скрасить общую атмосферу неприкаянности и казались постановочными. Стеллаж во всю стену лишь наполовину заполнен книгами. Повсюду стояли лампы, но ни одна из них не горела, и в комнате было довольно темно.

Дверь приоткрылась, и вошел Брайан, осторожно неся поднос.

Она рассмеялась:

– Какое впечатляющее зрелище. Никогда еще не видела священника, который сам заваривает чай.

– Что ж, домохозяйка по выходным не приходит.

– Она такая же вредная, как и предыдущая? – спросила Иззи.

– Иззи, нехорошо смеяться над бедной Стасей Туми.

– Ничего себя бедная, это же ходячий боевой топор.

– Она хорошо мне служила во время моего краткого пребывания в ардгласском приходе.

– Я на днях столкнулась с ней у миссис Дохерти, и она сказала мне: «Должно быть, вы уже навестили его в Клэрморрисе, вы же были большими друзьями», – жеманно проговорила Иззи и захлопала ресницами. – А я ей и говорю: «Клэрморрис? Да будь он хоть самим папой римским, я бы ни за что туда не поехала». И ее как ветром сдуло.

Он тяжело опустился на кресло напротив и устало выдохнул. Она кинула взгляд на тарелку с небрежно разложенными эклерами.

– При желании меня не так-то сложно найти.

– Я легко узнала, где вы находитесь. Из этого никто не делал тайны.

Он так беспомощно посмотрел на нее, что она опустила голову и стала разливать чай.

– Отец Гарвин, новый священник, вроде неплохой человек. Только не могу сказать, что я ему так уж сильно симпатизирую. Он такой же, как все. Слишком сладкие речи говорит. Им всем бы не помешало хотя бы немного походить на вас и спуститься на грешную землю. Как можно что-то советовать людям, если ты едва оторвался от маминой юбки или только окончил семинарию?

Он закашлялся и со звяком поставил чашку на блюдце.

– Вы вознамерились наказать меня? – сказала она и взяла стоящую у ног сумочку, но нигде не увидела пепельницы. – Вы что, завязали? – спросила она.

– В смысле?

– Вы бросили курить?

– Уже две недели как, – ответил он.

– Молодец. – Она кинула сумочку обратно на пол. – Это большое достижение.

– Курите, если хотите. – Он положил руки на подлокотники, намереваясь подняться. – Сейчас принесу вам пепельницу.

– Нет, я не буду курить, – сказала она и снова взяла в руки чашку с блюдцем. – Не стану вас дразнить, зная, как вам будет трудно удержаться.

– Надо как-то привыкать. Я пробовал специальную жвачку, но…

– О, это ужасная привычка. Лучше просто не курить.

– А потом я решил, что перетерплю.

– Это единственный вариант. Каждую неделю я собираюсь бросить, но сейчас явно неподходящее время. – Она сделала маленький глоток чая. – Ну и как вас тут встретили?

– Вы же сами понимаете – везде есть хорошие, добрые люди, и это место не исключение.

– Не говорите ерунды. Злые, жестокие, темные люди тоже есть везде. Я же не об этом вас спрашиваю.

– Все вокруг чрезвычайно дружелюбны и добры со мной, – сказал он. – Этого вам достаточно?

– Можете на меня злиться сколько хотите, но ведь я ничего не знала. Пришла к вам домой, и вдруг мне говорят, что вы уехали.

– Для меня это тоже стало неожиданностью.

– И если вам это так важно, то я прошу прощения. Мне жаль, что все так вышло.

– Что случилось, то случилось. И я понимаю, что вы не виноваты. Можно было и не извиняться. Мне просто хотелось… Я полагал, что вы как-то объявитесь. Но я не получил от вас ни одной весточки. И был зол. Для меня все это стало потрясением – ведь я только обустроился в Ардглассе, завел друзей, или по крайней мере я так думал. Нас учат молиться за людей, которые нас обижают, вот я и молился – за вас и вашего мужа.

– Нечего за него молиться, он безнадежен.

– Да молитвы и не помогали. Но у меня есть моя работа – ко мне каждый день приходят люди и рассказывают ужасные вещи. У большинства из них очень тяжелая жизнь. И когда слушаешь их, вдруг понимаешь, что у тебя не так все и плохо. Это и помогло мне немного умерить свою злость. Но глупо было думать, что это равно прощению. А когда вы вчера позвонили, я вдруг понял, что у меня так и не получилось вас простить.

– Если б вы знали, как сильно мы поссорились из-за вас. – Ее горло сдавил спазм, и она еле выговорила эти слова. Она потрясла головой, стараясь остановить набегающие слезы.

– Не удивлен. Но ведь у вас с Джеймсом назревали проблемы еще до моего появления.

– Это правда, – согласилась она. – Но я не это хочу сказать. Я ни в чем вас не виню. Я просто хочу сказать, что… едва не ушла от него. Уже упаковала вещи, нашла адвоката. И даже предупредила обо всем Джеймса. У нас состоялся серьезный разговор.

– И что заставило вас поменять свое решение?

Она опустила голову.

– Мне помогла Коллетт, – сказала она.

Он сгорбился, засунув ладони между коленями.

– Это ужасно, – сказал он, глядя в пол.

– Вы уже слышали?

– Вся страна знает об этом. В последние дни я много молился за эту женщину.

– Да, за нее стоит помолиться. Если бы вы знали, как она жила! Совершенно без денег, одна-одинешенька в этом коттедже. Вечно пьяная. И беременная.

Он поднял голову и посмотрел на нее.

– Она мне сама сказала, – пояснила Иззи. – Я была у нее накануне ее гибели. Она сидела передо мной, как вы сейчас, и рассказывала, что она на третьем месяце беременности и что отец ребенка – Донал Маллен.

Она видела, как он переменился в лице, словно в голове у него что-то сложилось.

– Она просила у меня денег, чтобы уехать. Она сказала ему про ребенка, а он стал ей угрожать. И знаете, что я сделала? – Она горько улыбнулась. – Я дала ей шестьдесят фунтов, – медленно и с расстановкой проговорила она. – Какое благородство, не так ли? И как далеко можно уехать на эти деньги? Если б вы видели, в каком она была состоянии! Любой порядочный человек схватил бы ее в охапку, посадил бы в машину и увез к себе домой.

– Вы обращались в Гарду?

Она покачала головой.

– Видите ли, с какого-то момента я уже знала, что они находятся в отношениях. Я встретила ее в баре «Харбор Вью» однажды вечером, она была пьяной в стельку. Когда я отвезла ее в коттедж, он стоял у дверей, поджидая ее. Он сразу же сбежал, увидев меня. Но представьте, насколько близко они были знакомы, если он мог вылезти средь ночи из постели и прийти к ней. Эта парочка просто была создана, чтобы доставить друг другу массу проблем. Он готов залезть на кого угодно, а она так сильно пила, что могла даже не понимать, кто приходит к ней по ночам.

– Но почему вы не рассказали все это Гарде? Джеймс в курсе?

– Да, конечно, но вы же понимаете, как он на это смотрит. Сразу же достоянием общественности станет тот факт, что во всем этом замешана жена члена Дойл Эрен, и все внимание сместится на нас. А, как вы знаете, Джеймс боится всяческих скандалов.

– И он удерживает вас от дачи показаний?

– Он ни от чего меня не удерживает, сейчас он не смеет так поступить – ведь мы только наладили отношения. Но он и не поощряет меня на такие шаги. Говорит, что, если надо, они сами с нами свяжутся.

– Глупости, Иззи. Как они могут начать расследование безо всяких оснований?

– Но у меня нет точных доказательств.

– Может, и так, но если вы им все расскажете, они могут найти эти доказательства. Снова допросят Донала, обыщут его дом. Что вас останавливает?

Казалось, на спину ей легла тяжелая рука и придавила к земле. Она обхватила себя руками и согнулась пополам.

– Мне страшно, – сказала она. – Страшно до безумия. Я сегодня почти не спала. Вы не представляете, как он на меня глядел во время похорон.

– Вы о Донале?

Она кивнула.

– Он знает, что я знаю. Его и Долорес уже допрашивали и, собственно, не предъявили никаких обвинений.

– Может, и нет. Но ведь у них уже есть подозрения. Вскрытие показало, что она беременна. Так что вы не сделаете никакого открытия.

– Но что, если… Что, если я заявлю на него, а это ни к чему не приведет? Мне придется жить в одном городе с ним, его женой и детьми, и его родителями-святошами. Или что, если будет суд и мне придется выступать на нем, а он выкрутится? Что тогда? Я буду знать, что он убил Коллетт, он будет знать, что я знаю, и я в любой день могу столкнуться с ним на улице.

– Но у вас нет выбора, Иззи. Вы же затем и приехали ко мне, чтобы я вам что-то посоветовал. Неужели вы думали, будто я скажу, чтобы вы ехали домой и держали рот на замке?

– Я пришла, чтобы быть до конца уверенной.

– И я уверенно говорю вам, что вы должны отправиться в Гарду, и это будет единственно правильным поступком. Этого хочет Господь, этого хотите вы, так поступил бы любой нормальный человек.

– Нет, я не об этой уверенности. Я имею в виду доказательства. Вам самому что-то известно?

– Что мне может быть известно? Я уже два месяца как уехал из города.

– Но до этого… Вы могли что-то услышать.

– Если я правильно вас понимаю, вы интересуетесь, слышал ли я что-то в исповедальне. Но ведь вы знаете, что существует тайна исповеди.

– Ладно, ладно, можете не говорить мне деталей. Но мне нужна конкретика, чтобы убедиться, что я не схожу с ума, что я ничего не выдумываю. – Она посмотрела на него. – Может, не только я знаю, что они находились в отношениях? Может, об этом знала и Долорес?

Встретившись с ней взглядом, он медленно кивнул.

Она потянулась вперед и взяла в руки сумочку. Нужно было срочно действовать, но она просто обводила глазами комнату, теребя в руке кожаную ручку. Она взглянула на часы и закрыла лицо рукой.

– Я пойду, – сказала она. – Мне нужно забрать Найла из школы.

– Все будет хорошо, Иззи, – сказал он.

Она поднялась и медленно выдохнула.

– И это все, что вы имеете мне сказать? Может, прочитаете мне катехизис, или пропоете псалом, или процитируете что-нибудь, дабы вдохновить меня на тернистый путь? – Она выставила вперед руку, растопырив пальцы, словно читала монолог со сцены. Краем глаза она взглянула на него, и хотя вид у него был несколько растерянный, его полуулыбка свидетельствовала о том, что он хотя бы частично относится к ней с прежним приятием.

– Я буду молиться за вас, – сказал он, и оба они улыбнулись.

– Опять вы за старое, – сказала она.

Он проводил ее до машины и, пока она отпирала дверь, сказал:

– Мне вас не хватало. Именно об этом я и думал, когда накинулся на вас как бес.

Она замерла и кинула взгляд на лужайку и на две прополотые клумбы, возле которых лежали вырванные сорняки и отрезанные ветки кустов.

– Вы не рано начали этим заниматься? – сказала она. – Ведь еще будут морозы.

Он склонил голову.

– Во всяком случае, что-то сажать можно будет только в мае, – прибавила она.

Сквозь деревья пронесся шквал ветра, ветки заколыхались, скрипя, и она почувствовала, что находится под его защитой. Сев в машину, она обождала, пока он вернется в дом, и включила двигатель.

26

Вынырнув из сна, Долорес сощурилась, глядя на пробивающееся из-за занавесок солнце. Мадлен, Джессика, Эрик. Мадлен в школе, Джессика в детском саду, Эрик спит в своей кроватке. Теперь она взяла за правило – на протяжении дня и ночью, просыпаясь, – перебирать в уме имена своих детей. И лишь только определив, кто где находится, она могла спокойно выдохнуть.

Сев в кровати, она свесила ноги и нашарила тапочки. Меж занавесок виднелся фрагмент обугленной каменной стены коттеджа, и Долорес отвела взгляд. Поднявшись, она застелила кровать. В изножье валялись джинсы Донала: утром он надел деловой костюм и отправился на ее машине к адвокату в Слайго[37], потому что там было меньше шансов натолкнуться на знакомых. Он считал, что будет правильней ехать именно в семейной машине, а не в фургончике. Он вообще в последнее время стал само благочестие. В воскресенье потащил ее на мессу, хотя она еле стояла на ногах. Он был со всеми приветлив, пожимал всем руки и нервно посмеивался. Он был как никогда вежлив с ее родителями.

И только дома он был подавленным и испуганным, злым и молчаливым. Рявкал на нее и детей, а потом вдруг становился мягким, жалким и нуждался в ее поддержке. Прошло две недели со дня пожара, и больше их никто ни о чем не спрашивал. В Слайго Донал отправился на всякий случай, чтобы уточнить у адвоката ряд моментов. И хотя жизнь уже никогда не будет прежней, оставалась надежда, что они все-таки смогут вернуться к привычному порядку вещей.

Она сложила джинсы Донала, предварительно вывернув карманы – она всегда проверяла его одежду на наличие женских волос или запаха духов. Иногда она наталкивалась на мелкие доказательства, но никогда не обнаруживала ничего основательного вроде женских трусиков или ресторанного чека. Впрочем, как она полагала, Донал был не из тех, кто пригласил бы любовницу на романтический ужин. После пожара она стала заниматься более тщательными обысками. Зашла в гараж и перебрала все его инструменты, и потом долго оттирала руки от машинного масла. В отсутствие Донала она шарила по дому, заглядывая в каждый уголок, но обнаружила лишь упаковку купленных в Англии презервативов, которыми с нею он никогда не пользовался. Она и сама не знала, какие ей нужны доказательства. Что-то такое, во что можно ткнуть его носом или придержать до нужного момента.

Она остановилась у комнаты Эрика, прислушалась к его влажному дыханию и проследовала в гостиную, довольная наведенным порядком. В промежутках между приступообразным сном она делала то, что делала сейчас постоянно, – готовила гнездо к рождению следующего ребенка. Она понимала, что перебарщивает, вытирая пыль за мебелью по несколько раз. Донал просил ее не суетиться, потому что это действует ему на нервы. Ногти его были обгрызены до мяса. При этом он строил из себя крутого, все время ходил руки в боки, глядя на окружающий мир как хозяин. Но на самом деле он просто себя так подстегивал. Потому что она знала его как никто другой, и, еще когда они были подростками и только познакомились, первое, на что она обратила внимание, – его красивые, сильные руки с обгрызенными ногтями. Он мог вести мяч и изящно забить его в ворота, но руки его дрожали, поэтому их и нужно было постоянно чем-то занимать.

Она любила смотреть, как он играет в херлинг, как на него поглядывают девчонки, но он уже принадлежал ей. Первый раз они занялись сексом после того, как его команда выиграла финальные игры в графстве. До этого она никогда не испытывала желания, не знала, что можно потом весь день ходить разгоряченной, с приятной тяжестью в животе, испытывая при этом легкость и уверенность в себе. Именно тогда у нее сформировалось представление о том, что же это такое – испытывать полноту жизни. Долорес выросла с пониманием, что невозможно получить все, чего хочешь, но прекрасно помнила, как молилась о том, чтобы Донал Маллен принадлежал только ей. И это в итоге случилось. Позднее она спрашивала себя: не было ли все это наказанием за то, что она в своем слепом желании ни разу не задумалась об истинной его природе? Она даже не придала значения тому, что свадьбе поспособствовали ее родители. Она просто попросила Донала у Бога, и он дал ей его. Она была уверена, что со временем он ее полюбит, в наивности своей полагая, будто дети способны скрепить семью. Жаль, что больше она не была такой наивной.

Она выглянула в окно и вспомнила, что ее машины нет на месте, остался лишь фургончик Донала. Каждый день после того, как случился пожар, она все время хотела посадить детей в машину и уехать к родителям. Мать, отец и сестры тряслись над нею и не доверяли Доналу, и она знала, что родители примут ее и защитят, стоит лишь только попросить об этом. Но разве это жизнь – оказаться под крылом родителей с тремя детьми, а потом уже и с четырьмя? Но как можно оставаться с человеком, который жесток с тобой и скрытен, жизнь с которым превратилась в сплошную ложь? Иногда она подумывала о том, чтобы сходить на исповедь и рассказать о том, что натворила. Найдет ли она в себе мужества сделать хотя бы такую малость?

И тут она вспомнила, что не обыскала машину Донала. Долорес взяла с тумбочки ключи, открыла фургончик и втиснулась на водительское место, немного отодвинув его назад, чтобы не мешал живот. Она посмотрела за козырьками от солнца: оттуда на колени ей упало водительское удостоверение. Долорес проверила все отделения и кармашки, проглядела коробки с кассетами, сама не зная, чего ищет. Снова открыла бардачок, вытащила технические брошюры и пролистала их. Из одной выпал серый конверт. Кряхтя, она потянулась за ним, и в живот ей уперся ручник. «Прости, детка», – сказала она и все-таки подняла конверт. На конверте красивым курсивом было написано «Для Коллетт». Она вытащила письмо.

Отель «Харбор Вью», Ардгласс,

1 мая 1995 года

Дорогая Коллетт,

по указанному адресу ты поймешь, что мы находимся не так далеко друг друга – по крайней мере я так полагаю. Я совершил это путешествие, дабы убедиться, что ты существуешь и не являешься плодом моего воображения. Порой мне кажется, что письма мои относит в сторону Донегола капризный ветер, но потом они улетают дальше и тонут в Атлантическом океане.

Я проделал путь в четыре с половиной часа, чтобы поговорить с тобой, но, если ты читаешь это письмо, значит, мне не удалось застать тебя. Когда не получаешь от человека весточки вот уже на протяжении нескольких месяцев, начинаешь думать, что твои письма не доходят до него в прямом смысле этого слова. Что, если Клионда дала мне неправильный адрес? Что, если ты переехала куда-то в другое место? Что мне остается думать, если ты не ответила на сорок пять моих писем? Сегодня я разговорился в гостиничном баре с одним человеком (он сказал, что работает тут мясником. Такой толстый, с нездоровым цветом кожи, щеки в красных точках из-за лопнувших сосудов) и показал ему твой адрес. Он сказал мне, что нужно искать «коттедж» и что его снимает «жена Кроули». Тогда я приуныл, поняв, что ты просто меня игнорируешь.

Прости, но я отослал тебе сорок пять писем. Тебе бы лучше сжечь их. Мне и самому противна моя банальность, поэтому обещаю, что это будет мое последнее послание. Я доставлю его лично в надежде увидеться, а если этого не произойдет, тогда я буду ждать в баре отеля до пяти вечера, а потом вернусь домой.

Казалось, все уже сказано, но если это мое последнее письмо, я бы хотел добавить еще кое-что. На обороте ты найдешь мой новый адрес и номер телефона. Я живу недалеко от кампуса, в пешей доступности от квартиры, которую мы пусть и недолго, но делили. Теперь уже можно точно сказать, что мой брак распался, и хотя этому поспособствовали наши отношения, я не виню тебя.

На прощание мне хотелось бы поделиться с тобой некоторыми соображениями. Ты сказала, что я сбежал от трудностей, но ведь это ты попросила меня уехать, когда я проявил слабоволие. И еще ты сказала, что я из тех, при ком обязательно должна быть женщина и что на твоем месте мог оказаться кто угодно. Ты якобы просто выполняла отведенную тебе роль. Я долго думал над этими словами. Пытался понять, что же я такого сделал, что ты не поверила, что ты – самый важный и любимый человек в моей жизни. Да, я был бесполезен, неряшлив, не умел обращаться с деньгами, но я работаю над собой и знаю, что ты самая моя большая любовь. И если бы можно было вернуться назад и поступить по-другому, чтобы изменить ход событий, я бы обязательно сделал это. Только, увы, я начинаю думать, что на моем месте мог оказаться кто угодно, что ты просто искала пути к отступлению. Я был для тебя как плот, на котором можно доплыть до суши, а потом бросить его на берегу.

Впрочем, это неважно. Удели мне пять минут своего времени, и я, клянусь, больше не стану тревожить тебя.

Всегда любящий тебя Джон.

Долорес сложила письмо и взглянула на рваные контуры коттеджа, на эти руины на фоне холодного серого неба. Надо же, этот Джон полагал, будто Коллетт нашла для себя тихое, безопасное место. Она даже представила его горечь от осознания, что Коллетт хотела избавиться от него. Она прекрасно знала, как эта горечь способна отравить жизнь, внушить ощущение собственной никчемности и вымотать. Она знала, каково это – не быть желанной.

Но у Коллетт был муж, был человек, пишущий ей любовные письма, был любовник. Долорес помнила тот день, когда этот Джон принес письмо для Коллетт, и как ее собственный муж сорвался с места и побежал взглянуть на него. Он не собирался выпускать Коллетт из виду. А через неделю пошел к морю, чтобы поговорить с ней, и, вернувшись, сказал: «Она уберется отсюда до воскресенья». Ее так и подмывало спросить что-то вроде: «Любовная ссора?» Но когда она взглянула на него, то почувствовала, как он зол – от него буквально исходил этот злобный жар.

Она не мучилась. В ней все звенели эти слова. Напилась и заснула. Вдохнула дым, и все. Больше ничего не почувствовала. Она просила Господа, чтобы он избавил ее от Коллетт, но теперь знала, что никогда не сможет от нее избавиться. Что всякий раз, закрывая глаза, будет видеть, как тело Коллетт выносят из дымящихся руин.

Засунув письмо обратно в конверт, она положила его в карман кардигана.

27

Иззи протащила пылесос по гостиной и выдернула шнур, как вдруг тишину дома нарушил звонок в дверь. От неожиданности она дернулась и задела боковой столик. Фигурка девушки опрокинулась и упала возле очага.

«Черт», – сказала она и уставилась на обломки статуэтки под названием «Не дотянуться». Гибкая как ива девушка, отставив назад левую ножку в изящном изгибе, правой рукой тянулась к небу. Теперь же ее розовая юбочка и белая блузка раскололись на куски, невредимой осталась лишь круглая, блестящая как мрамор головка.

Она выглянула в окно, увидела чужую машину, припаркованную там, где обычно ставил свой автомобиль Джеймс, и подумала, что он будет сердиться по этому поводу. Она взглянула на часы. Они приехали почти на полчаса раньше – из-за этого Джеймс рассердится еще больше. «Черт, вот же черт», – повторила она, подходя ближе к окну. На пороге стояли Пэт Фаррелли в полицейской форме и еще какой-то мужчина в клетчатом блейзере и с черной кудрявой головой.

Накануне она позвонила в участок и попросила к телефону сержанта Фаррелли. Она знала Пэта много лет, по вторникам играла с ним в бридж и была в приятельских отношениях с его женой Марджори.

«У меня есть информация, имеющая отношение к смерти Коллетт Кроули», – сказала она. Этот разговор казался ей странным, ведь единственный раз она общалась с Пэтом как полицейским во время замены паспорта. Услышав имя Коллетт, сержант Фаррелли пробормотал: «Боже мой». Точно так же он говорил, когда ему не везло в бридж.

– Это очень серьезно, Пэт. Будет лучше, если ты приедешь к нам домой и мы поговорим тут.

Он сказал, что детектив из Леттеркенни прибудет только на следующий день. Иззи хотела, чтобы Джеймс тоже присутствовал, и ей совсем не улыбалось, чтобы кто-то увидел их входящими в полицейский участок. Она была уверена, что Пэт поймет.

– Ты бы знал, Пэт, как мне было трудно совершить этот звонок, – сказала она.

Когда Джеймс вернулся с работы, она сообщила, что завтра с ней придут поговорить представители Гарды. Она была настроена так решительно, что слова ее прозвучали как вызов. Опустив голову, Джеймс фыркнул и уставился в телевизор. Потом, когда они легли спать, она сказала, глядя в потолок: «Послушай, можешь прятаться в своем офисе сколько хочешь, но это ничего не поменяет. Просто мне кажется, что важно действовать единым фронтом. Ты же сам постоянно говоришь, что всегда стоит поступать правильно».

Он отвернулся и сказал: «Ты же знаешь, что я приду».

Звонок зазвонил еще настойчивее, и она пошла открывать дверь.

– Добрый день, господа, проходите. Очень вам благодарна за визит. Но вы пришли немного рано, и я не успела привести себя в порядок. – Она скромно приложила руку к груди, прекрасно понимая, что в черных брюках и белой тунике выглядит вполне прилично.

– Прекрати, – оборвал ее Пэт Фаррелли. – Не надо этих церемоний. Мы просто пришли поболтать.

Ее представили детективу Блейкмору, и она пригласила мужчин в гостиную.

– Какая у вас необычная фамилия, – сказала она. – Вы из каких мест?

Но детектив не удостоил ее ответом.

Усадив гостей на диван, она принесла совок, замела осколки и сказала:

– Вот здесь лежат двести фунтов, вы когда-нибудь видели такое? – Она потрясла совок, демонстрируя сокровище с гордостью старателя. Затем присела на корточки, чтобы оставить совок возле камина.

– Прошу меня простить, – сказала она.

– Ничего страшного, – ответил Пэт Фаррелли. – Мы никуда не спешим.

Но детектив не был настроен столь же дружелюбно.

Вся ее решительность куда-то исчезла, а этот Блейкмор смотрел на нее так, словно она никогда не оторвется от своего совка. К дому подъехала вторая машина, на этот раз Джеймса. Встав на одну коленку, она поднялась и присела на диван рядом с мужчинами. Она уже была готова сдаться, сказать, что произошла ошибка. И тут на пороге возник Джеймс. Она знала, что он будет недоволен столь ранним приездом полицейских, потому что у него не будет времени как следует подготовиться. Но хорошо, что он в галстуке и блейзере, а не в своем старом анораке. Он пожал руку детективу.

– Джеймс, сделай нам, пожалуйста, чай.

– Хорошо, – сказал он, но никуда не ушел, переступая с мысков на пятки и обратно. И только когда она сердито посмотрела на него, сказав одними губами: «Иди», – только тогда он удалился из комнаты.

– Нам стоит подождать, когда ваш муж присоединится к нам, миссис Кивини? – спросил детектив.

Она не очень-то доверяла этому человеку с маленькими пытливыми глазками. На лбу его виднелись две глубокие борозды, придавая всему его облику подозрительное выражение. Седые жесткие брови и черные, как вороново крыло, кудри. «Да он красит волосы», – подумала Иззи, и ей еще меньше захотелось доверять ему.

– Нет, все хорошо, – сказала она и переключила свое внимание на Пэта Фаррелли. Он был крупным, широкоплечим мужчиной, а грубая ткань униформы еще больше увеличивала его в размерах. Она долго представляла, как все пройдет, и вид Пэта Фаррелли в жесткой темно-синей фуражке заставил ее поверить в реальность происходящего.

– Итак, Иззи, – начал Пэт. – Значит, у тебя имеется какая-то информация для нас.

Детектив раскрыл на коленях большой блокнот формата А4.

– Да, – ответила Иззи. – И сожалею, что я ее придерживала некоторое время. Я должна была сразу рассказать, но я была в полном шоке. Я знала обо всем с самого начала.

Послышался толчок, звяканье посуды, и дверь слегка приоткрылась. Иззи подошла и забрала у мужа поднос.

– Джеймс, помнишь, что я тебе сказала на следующий день после пожара? – Она поставила поднос на кофейный столик. – Что произошло нечто ужасное?

– О да, – кивнул Джеймс. – Она была сама не своя. Я все никак не мог ее успокоить.

– Потому что я знала, что произошло на самом деле. Еще до того, как увидела вблизи, я знала, понимаете?

Двое гостей уставились на нее.

– В ту ночь я не могла уснуть, – сказала она. – Лежала с открытыми глазами, потом отошла в ванную, выглянула в окно и…

– Вы не спали по какой-то определенной причине? – спросил детектив.

– Да нет, со мной такое и прежде бывало.

– Вы не помните, во сколько это было, миссис Кивини?

– Время близилось к утру, потому что небо начало светлеть. Отсюда виден только фронтон коттеджа, но из него валил черный дым, и это показалось мне странным. И я сразу все поняла.

– Но откуда ты могла знать, Иззи? – спросил сержант Фаррелли.

– Когда я увидела дым, то…

– Вы не так поняли вопрос, миссис Кивини, – вмешался детектив. – Как можно, находясь в двух милях от коттеджа и на другой стороне залива, знать, что был совершен поджог?

– Это уже совсем другая история, – сказала она. – Вечером перед пожаром я была у нее, и она сказала, что беременна от Донала Маллена и что он ей угрожал.

Детектив взглянул на пустую страницу, а затем посмотрел на молчащего Пэта Фаррелли. «О боже», – мысленно произнесла она за него. Детектив постучал ручкой о блокнот. И хотя оба мужчины выглядели ошарашенными, Иззи поверить не могла, что уже все сказала. Две недели она мучилась и вдруг уложила всю информацию в одно-единственное предложение.

Она налила чай для детектива и поставила перед ним чашку с блюдцем. Отпив глоток и удовлетворившись совершенным ритуалом, он продолжил задавать вопросы.

– Какова была цель вашего визита в тот день?

– Я хотела передать ей кое-какие вещи, чтобы немного украсить коттедж.

– Вы с миссис Кроули были близкими подругами?

Джеймс аккуратно сместил положение на диване, и по его выверенным движениям она поняла, что сейчас ей следует быть осторожной.

– Я бы так не сказала, и все-таки в последние полгода мы значительно сблизились. Видите ли, я посещала ее семинары по писательскому мастерству в городском центре.

– И миссис Кроули поведала вам о своих отношениях с мистером Малленом?

– Не сразу. Как-то вечером, это было в январе, я увидела ее в баре «Харбор Вью». Я ужинала в ресторанчике с моей подругой Маргарет Бреннан, а когда мы уходили, я заметила в баре Коллетт.

– Она была одна? – спросил Пэт Фаррелли.

– Да, одна. – Иззи обратила внимание, что наконец-то детектив что-то записал в свой блокнот.

– А во сколько это было? – спросил он.

– Точно не помню, но ближе к закрытию, так как посетителей уже попросили удалиться. Я предложила Коллетт довезти ее до дома.

– Потому что она была выпивши?

– Да, она сказала, что дойдет сама, но погода была плохой и…

– Миссис Кроули была сильно пьяна?

Иззи знала, что ей зададут этот вопрос, что станут использовать пристрастие Коллетт к спиртному против нее. В баре было больше десятка человек, которые бы подтвердили, что она была пьяна.

– Да, она была сильно выпивши, – сказала Иззи. – Поэтому я посадила ее к себе в машину и повезла к коттеджу, а потом увидела у ее дверей Донала Маллена.

– Вы уверены, что это был он? – спросил детектив.

– На сто процентов. На нем было пальто с капюшоном, но он смотрел прямо на меня, и я видела его так же четко, как вас сейчас. А потом он быстро спустился и зашел в свой дом. Кто еще это мог быть?

– Миссис Кроули обсуждала с вами эти отношения?

– На тот момент она была пьяна, еле разговаривала. Она прошла в спальню и легла.

– Хорошо, но в следующий раз она обсуждала с вами мистера Маллена?

– В следующий раз я видела ее перед самым пожаром, и она сказала, что беременна.

– Вы не могли бы пересказать, о чем именно говорила вам миссис Кроули?

Иззи выпрямилась.

– Не спеши, подумай хорошенько, – сказал сержант Фаррелли.

Иззи набрала в легкие воздуха.

– Она сказала, что находится на третьем месяце беременности. Что еще не дошла до врача, но сделала два теста на беременность, и оба они показали положительный результат. Она сказала об этом Доналу, и он потребовал, чтобы она поехала в Англию и сделала аборт. Сказал, что, если она приедет обратно с ребенком, он ее убьет.

– Так и сказал?

– Бог тому свидетель.

– А в тот день она пила?

Джеймс положил ей руку на плечо.

– Да, пила, но она не казалась пьяной. Она была в полном сознании, и у меня не было повода ей не верить. Она была до смерти напугана, умоляла помочь ей. Я до сих пор корю себя, что не посадила ее в машину и не привезла сюда.

– Позвольте спросить – почему вы сразу не пришли к нам с этой информацией? – поинтересовался детектив. – Ведь со дня смерти миссис Кроули прошло две недели.

– Я знаю, что прошло две недели, – сказала Иззи. – Каждый день я просыпалась с мыслью позвонить в полицию. И каждый день злилась на себя, что не делаю этого. Я устала, устала бояться этого человека. Переживать за детей, думать о том, что могу столкнуться с ним. У него нехороший взгляд. Я постоянно говорила об этом мужу, правда, Джеймс?

– Истинная правда.

– Донал Маллен каким-то образом угрожал вам? – спросил детектив.

– Нет, – сердито ответила она. – Но тем вечером он видел меня. А во время похорон…

– Он тебя преследовал, Иззи? – спросил сержант Фаррелли.

Джеймс взял ее за руку.

– Должно быть, вы слышали, что у него хватило наглости заявиться на похороны, – сказала она. – И он все время смотрел на меня. Мы с ним в жизни не общались, а он смотрел на меня так, словно желал, чтобы и меня похоронили. Джеймс, скажи, что я не выдумываю.

– Нет, конечно. – Он тихонько стиснул ее пальцы.

– Еще раз, – сказал детектив. – Это был единственный раз, когда вы видели мистера Маллена после смерти миссис Кроули?

– Да. Если честно, в последнее время я вообще мало с кем общаюсь, почти не выхожу из дома. Потому что люди обязательно хотят поговорить со мной о Коллетт, обсудить ее ужасную смерть и ее запои. А когда все узнали, что Донала допрашивали, они реагировали примерно так: «Зачем она жила там одна, если ее семья была совсем рядом? Зачем ходила по пабам и пила?» Как будто если бы она не пила, то осталась бы жива. Вот и вы. – Иззи указала на детектива. – Сидите со своим блокнотом и записываете, сколько раз она была пьяна. Как будто это преступление, какой-то ужасный грех, если женщина сидит одна в пабе и выпивает.

Детектив отложил блокнот и надел колпачок на ручку.

– Что ж, я думаю, этого достаточно. И можете не беспокоиться: ко всему сказанному мы отнесемся со всей серьезностью. Подойдите, пожалуйста, завтра в участок, чтобы подписать показания.

– И что вы будете делать?

– Простите?

– Вы сказали, что отнесетесь со всей серьезностью, но что конкретно вы будете делать?

Он замялся.

– Мы должны будем… Существует определенная процедура, если появляются свидетели и выдвигают обвинения подобного рода.

– Какие процедуры? Его допросят повторно? Обыщут дом? Будут ли снова допрашивать Долорес? Вы должны поговорить с ней. Она не может не знать. Жены всегда знают. Если он каждую ночь ходил в коттедж, не может быть, чтобы она не знала.

– Если мы решим расследовать дальше и возникнет такая необходимость, мы обязательно допросим миссис Маллен.

– Нет, вы не понимаете. Вы обязательно должны поговорить с ней.

– Иззи, – мягко сказал Пэт Фаррелли, – доверься нам. Мы сделаем все необходимое.

Иззи кивнула и посмотрела на разбитую статуэтку.

– Ты придешь во вторник на бридж? – спросил Пэт Фаррелли.

– Наверное, – сказала она, не в силах поднять голову.

Они вышли в коридор, потом хлопнула входная дверь: она слышала, как полицейская машина отъезжает от дома.

Вернулся Джеймс и сел рядом. Сплетя руки, она откинулась на диванные подушки. Он просунул руку ей под спину, и она начала понемногу расслабляться.

– Ты молодец, – сказал он и прижал ее к себе.

– Я сделала все, что могла. Следующий ход за ними.

– Что случилось?

– Ты про что?

– Про совок.

– Ах, – сказала она. – Моя любимая фигурка, что тянется к небу. Я ее разбила. Убирала пылесос и натолкнулась на столик, когда позвонили в дверь.

– Ничего страшного. Не о чем беспокоиться.

– Ну да.

– Теперь у тебя будет занятие. Надо же ее склеить.

Эти слова вызвали у нее смех, который быстро перешел в слезы. Она заплакала, уронив голову ему на грудь.

28

Поставив на кровать небольшую дорожную сумку, Долорес положила туда детское одеяльце с зелеными черепашками, не желая, чтобы ее ребенка заворачивали в то, что выдают роженицам в больнице. Для себя она положила мягкое полотенце и большой кусок мыла – не такого едкого, как выдают в роддоме. Следом были уложены пеленки, детская одежда и двадцать пар трусов. Она могла бы собраться с закрытыми глазами и в последнюю минуту, но ее четвертый ребенок был нетерпелив.

Она положила руку на живот. «Ну обожди немного, – попросила она. – Дай мне доделать дела».

Выдвинув верхний ящик комода, она вытащила прозрачную пластиковую фигурку Мадонны со святой водой и с табличкой у ног «Святыня Нок»[38].

Уложив фигурку в чемодан, она закрыла молнию.

Зазвонил телефон. Долорес отнесла сумку под лестницу и сняла трубку.

– Алло, Долорес слушает.

– Привет, Долорес, как ты?

Она узнала его, это был сержант Фаррелли. Сам он был из глубинки, говорил с мягким, мелодичным акцентом и имел обыкновение отвечать утвердительно на заданные им же вопросы. Он был прост в общении, дружелюбен, но сегодня голос его звучал довольно сухо.

– Я неплохо, спасибо, уже приготовилась, а остальное от меня не зависит. Чем могу помочь?

– Донал же дома?

– Он где-то ездит по делам, не знаю где, но должен скоро вернуться.

– Ну, тебя это тоже касается. Надо, чтобы вы пришли вдвоем в участок и ответили на кое-какие вопросы. Сможете подойти к девяти?

Она накрутила провод на палец и натянула его.

– Что-то случилось? – спросила она.

– В следствии появились новые детали, так что приходите завтра.

– В следствии?

– Завтра в девять. Сможете?

Казалось, она проваливается сквозь рыхлую сырую землю.

– Долорес, дорогая, ты меня слышишь?

– Мы придем, – сказала Долорес и положила трубку.

Она подошла к лестнице и опустилась на нижнюю ступеньку. Ребенок ударил ножкой под ребра. Мадлен, Джессика, Эрик – в школе, в детском саду, с родителями. Утром она попросила мать забрать Эрика, чтобы доделать дела. В любую секунду мог прийти муж, потом надо забрать детей, покормить их, помыть. Что-то все время нужно делать, чтобы дожить до следующего дня. И если она не начнет действовать прямо сейчас, будет поздно.

Схватившись за перила, она с трудом поднялась на ноги. Сняла телефонную трубку и попросила соединить ее с сержантом Фаррелли.

– Говорит сержант Фарре…

– Что, если я приеду? – перебила она.

– А, это ты, Долорес? Жду вас завтра в девять, как и договорились.

– Нет, что, если я приду к вам одна и сейчас?

Сержант Фаррелли откашлялся.

– Долорес, если ты хочешь прийти одна, то обещаю сохранить полную конфиденциальность.

– Но что со мной будет? – Голос ее дрогнул, слова распадались как обломки.

– Долорес, тебе ничего не грозит. Приезжай, мы будем с тобой очень бережны. Я могу позвонить твоим родителям, чтобы они забрали тебя. Позвонить им, дорогая?

Послышался звук мотора, и через матовое стекло она увидела очертания подъезжающего фургончика Донала.

– Долорес?

– Донал вернулся, – сказала она. – Позвоните моему отцу. Я буду у вас через полчаса.

Сержант Фаррелли хотел что-то еще сказать, но она уже положила трубку. Долорес прошла в гостиную и опустилась на диван. Обхватила руками живот – такой тугой, что даже сквозь топ было видно, как по нему проходит рябь. Он вошел в комнату, и она подняла голову.

– Нам звонили, – сказала она.

Он остановился на середине комнаты.

– Кто?

– Сержант Фаррелли, – сказала она. – Он хочет, чтобы мы пришли завтра в участок и ответили на ряд вопросов.

– Черт, – сказал он и присел на край дивана, сложив ладони домиком.

– Он сказал, что идет следствие. А это значит, что им что-то известно.

– Черт, черт. – Он вжал локти в колени.

– Донал…

Он уставился в пол, накрыв ладонями рот.

– Донал, она была беременна?

Он повернулся к ней, и она не узнала его лица, преисполненного неизбывного ужаса, глаза были красными от подступающих слез.

– Поэтому ты и… Поэтому ты и хотел, чтобы она уехала.

Большим пальцем он начал сдирать кутикулы вокруг ногтей, а потом судорожно вздохнул сквозь сжатые зубы.

– Она угрожала мне, – сказал он. – Просила денег. Сказала, что, если я не дам их ей, она всем скажет, что это мой ребенок. А он мог быть чей угодно. Мы будем стоять на своем, а если спросят, расскажем про человека, которого ты тут видела. Он ведь был ее любовником, приехал из Дублина. Сходил по ней с ума, преследовал ее, слал любовные письма. Ты же опишешь его?

Она молчала и ждала, когда он посмотрит на нее. Он поднял голову и, увидев на ее лице страх и сомнение, сказал:

– Я сделал это ради нас. Я боялся за тебя и детей. Она была чокнутая, и я не знал, чего от нее ждать. Я запаниковал. Она нас шантажировала. Ты что, хотела, чтобы она родила этого ребенка и шантажировала нас до конца наших дней?

Его трясло, он исходил сопливыми слезами.

– Она не страдала, – сказал он.

Она медленно встала. Внутри шевельнулся ребенок, и ей приходилась совершать неимоверное усилие, чтобы справиться с нахлынувшей на нее слабостью.

– Ты прав, – сказала она. – Нам нужно выступать единым фронтом. Я постараюсь взять себя в руки.

– Ну да, – сказал он с явным облегчением.

– Хватить сидеть дома и прятаться, – сказала она. – Я поеду в город. Заберу из садика Джессику, а потом съезжу к маме за Эриком.

– Эрика могу забрать я, – предложил он.

– Я понимаю, что мне придется ехать в два конца, но я уже позвонила маме и сказала, что к трем буду у нее. Они меня ждут.

Он рассеянно кивнул.

– Ты же не будешь там долго задерживаться?

– Приеду как можно скорее, – сказала она. – Ты не принесешь розовый плащ Джессики? А то я утром про него забыла. Скоро пойдет дождь.

– Где он?

– У задних дверей.

Донал пошел в сторону кухни, а она двинулась в коридор, взяла ключи и достала из-под лестницы дорожную сумку.

– Не могу найти, – крикнул Донал.

– Тогда посмотри в детской, – крикнула она в ответ.

Быстро выйдя из дома, она положила сумку в багажник и мягко опустила крышку.

Донал вышел из дома, сжимая в кулаке маленький дождевик. Она ждала его у водительской двери. Взяв дождевик, она села за руль. Вдруг он сказал срывающимся голосом:

– Прости.

Она подняла на него голову.

– За что, Донал?

Он попытался найти ответ в закоулках своего сознания, но не нашел его. Она подняла окно.

Он отошел в сторону, и она увидела нависающий сверху коттедж. Без крыши, окон и дверей он стал подобен лицу, с которого стерлись все черты. Она завела мотор.

На фоне догорающего заката черные руины коттеджа становились все менее различимы. Отъезжая, она не удержалась и посмотрела в зеркало заднего вида: Донал стоял в дверях и глядел ей вслед.

29

Иззи подошла к столику у дальней стены кафе, чтобы добавить еще книг из сумки, но, кажется, с предыдущего раза ничего не продалось. Она поискала глазами хоть кого-то из персонала. Молодая официантка приклеивала к стене объявление, и Иззи подумала о том, что надо бы им напомнить об условиях аренды – что помещение возвращается в первоначальном состоянии, с учетом износа в рамках разумного. Но у нее опять не хватило духу сказать это. Здание пустовало почти все лето, и она радовалась хоть какому-то доходу.

В конце июля ей позвонил Ронан Кроули. За неделю до смерти Коллетт отослала издателю новый сборник – Покой. Стихотворения. 1994–1995 годы. Книжка получится совсем тонкая, но она выйдет как дань памяти Коллетт. И Ронан попросил Иззи организовать что-то вроде презентации и собрать участников ее мастерской. Иззи предложила провести мероприятие в кафе. И вот в конце августа они собрались небольшим кругом, чтобы вспомнить Коллетт. Шон, Энн и трое сыновей Коллетт выстроились по росту, словно готовые встретить поток соболезнующих. Ученики мастерской собрались за столом с закусками и выпивкой. Как Иззи и предполагала, Эйтне жаловалась на жару, Фионнуала на все понемножку, Томас сыпал байками из жизни Коллетт, а Хелен плакала. Сборище получилось жалкое.

Временами Иззи казалось, что нужно было пригласить туда и Долорес Маллен. На протяжении лета она видела ее с коляской, и, как правило, ее сопровождали либо мать, либо кто-то из сестер. Иззи хотелось подойти к ней и сказать, как она ее понимает и что никто не винит ее в случившемся. Но она не была уверена, что это прозвучит искренне, и, в конце концов, у Долорес есть дети, поддержка семьи – с ней все будет хорошо. Скоро начнется суд, где Доналу вынесут приговор. Человек, убивший беременную женщину, вполне заслужил пожизненное заключение. Долорес будет растить своих детей одна, а ее муж следующие тридцать лет проведет в тюрьме, куда она же сама его и посадила. И разве можно считать заключение пожизненным, если через тридцать лет Донал вернется в город как на пенсию. Попытки Иззи сблизиться на творческом вечере с Карлом и Барри были встречены сдержанно, как будто их настораживала ее неожиданная значимость в их жизни, и она не винила их за подобную реакцию. Но Ронан, уже взрослый и серьезный, как и его отец, попросил Иззи выставить на продажу часть тиража, а держатели кафе согласились выделить под это отдельный столик. Ронан также попросил Иззи приглядывать за книгами, смотреть, как они продаются. Так что каждую неделю Иззи приходила сюда словно к алтарю.

Сегодня на столике царил беспорядок, хотя она уже несколько раз говорила, что книги не стоит держать в открытом виде – они должны быть сложены корешками к потенциальному покупателю. Иззи собрала книги в две аккуратные стопки.

Проходя мимо официантки, она сказала: «Поберегите стены, мы потратили кучу денег на ремонт».

На улице повсюду были расклеены плакаты, посвященные референдуму. Ими были облеплены даже телефонные будки и фонари. На одном было написано: «Здравствуй, развод… Пока, папочка!» Иззи рассмеялась. Ведь ее дети не так-то часто видели своего отца. Джеймс много времени проводил в Дублине, участвуя в кампании своей партии по легализации развода. По радио и на телевидении проходили постоянные дискуссии, но в реальной жизни люди обходили эту тему молчанием, не выказывая своих чувств относительно референдума. Иззи пыталась представить, как бы вела себя Коллетт. Она знала, что та обязательно приняла бы участие в голосовании, или по крайней мере ей так казалось. Будучи хорошо образованной, она могла бы переехать в Дублин, устроиться преподавателем и при желании завести новую семью. Но для женщины, вышедшей замуж почти сразу после школы, всю жизнь прожившей в Ардглассе и не имевшей широких горизонтов, материальная разница была бы огромной.

Сверху упали первые капли дождя, и Иззи вжала голову в плечи. Она шла по центральной улице в сторону гостиницы «Харбор Вью», возле которой была припаркована ее машина. Она посмотрела налево, потом направо и снова налево и вдруг увидела слоняющегося парнишку в форме школы Святого Джозефа, с густой черной челкой, падающей ему на глаза. Иззи остановилась, поджидая. Когда мальчишка подошел ближе, она позвала:

– Барри Кроули! – Он проигнорировал ее и прошел мимо.

– Барри Кроули, а ну вернись, негодник. Решил притвориться слепым и глухим?

– Отвалите, – сказал он.

– Ты куда собрался?

– Не ваше дело.

– Барри, почему ты не на занятиях?

– Я же сказал – не ваше собачье дело.

– Я тебе покажу, не мое дело. Что ты тут делаешь и почему не в школе?

Вокруг них сгустилась туманная изморось.

– А ну говори, что ты тут делаешь?

– Меня отправили домой.

– Почему? – спросила она, но не разобрала ответных слов. – Что? – переспросила она.

– Я обозвал миссис Фроли старой перечницей, – крикнул он.

– И за это тебя отослали домой?

Он вжал голову в плечи.

– Ты наверняка натворил что-то еще, Барри. Наверное, ты их достал до печенок. И если тебя отослали домой, почему ты идешь в другую сторону?

Она знала, что он наверняка нацелился в переулок, где за кафе мальчишки обычно покуривали на большой перемене.

– Я не могу пойти домой, – сказал он.

– Почему?

– Потому что далеко. Нужно, чтобы меня кто-то подвез.

– Ты что, боишься сходить на фабрику к своему папе и попросить его об этом?

– Мистер О’Коннор сказал, что исключит меня из школы, – сказал мальчик.

– Что ж, Барри, – сказала она. – Значит, нужно поговорить с мистером О’Коннором. Пойдем.

Она свернула на боковую улицу, Барри позвал ее, но голос его отнес ветер. Остановившись, она обернулась.

– Пойдем, Барри. Потому что так или иначе я намерена поговорить с директором.

Она двинулась дальше, миновав газетный киоск и Банк Ольстера.

– А что вы собираетесь ему сказать? – спросил Барри. Он уже шел рядом с ней, загребая ногами. – Что вы ему скажете? – умоляющим голосом повторил он. – Он не станет вас слушать.

– Это мы еще посмотрим.

Навстречу им шли другие ученики, чтобы где-нибудь перекусить. Один мальчишка остановился и крикнул:

– Ты куда намылился, Кроули, тебя же вытурили из школы?

Барри шел за ней спотыкаясь.

– Пожалуйста, не надо. Я сам все скажу отцу, и он поговорит с мистером О’Коннором.

– Ничего страшного, если это сделаю и я.

Они вышли на центральную дорогу: мимо проносились фуры с рыбой, разбрызгивая фонтаны воды.

– Но что вы ему скажете? – повтори Барри.

– Значит так, Барри. Признайся честно – ты хочешь остаться в школе?

Он помолчал секунду, а потом сказал:

– Хочу.

– А то вдруг ты решил, что школа тебе не нужна и что с тобой и так все будет в порядке? Что отец о тебе позаботится, подберет тебе какую-нибудь работенку. Но без аттестата ты никому не будешь нужен. Впрочем, если ты хочешь до конца жизни застрять в этом городе, то ты двигаешься в правильном направлении. Что-то не слышу уверенности в твоем голосе – так ты хочешь остаться в школе или нет?

– Я хочу остаться в школе.

– Отлично. И в разговоре с мистером О’Коннором постарайся звучать более убедительно.

– Я же сказал, что точно хочу остаться в школе.

Они поднялись по школьным ступенькам: выходящие из дверей ученики стали поворачивать головы в их сторону и перешептываться.

– И советую потренироваться, как ты будешь извиняться, – сказала она. – Чтобы выглядеть правдоподобно, придется немного слукавить. Ты меня понял?

– Да.

– Итак, что ты ему скажешь? – Она протиснулась сквозь тяжелые стеклянные двери.

– Скажу, что мне очень жаль и что я извинюсь перед миссис Фроли. Что буду вести себя хорошо и не высовываться, если мне дадут еще один шанс.

– Нет, безо всяких «если», и не надо ставить никаких ультиматумов. Случись тебе выкинуть еще какой-нибудь фортель, тебе припомнят твои же слова. Скажи, что сожалеешь, что у тебя были трудные времена. Если надо, пусти слезу.

В коридоре дети возились возле своих шкафчиков.

– Где его кабинет?

– На втором этаже в конце коридора.

Она зашагала по лестнице, прошла по коридору и остановилась у двери с табличкой «Директор». Постучала и, когда никто не ответил, вошла. Барри проследовал за ней. Комната была маленькой и без окон, стены были выкрашены в белый цвет. Мистер О’Коннор поднял голову и не успел скрыть своего раздражения, прежде чем узнал Иззи. В одной руке у него был сэндвич, а в другой – салфетка, которой он вытирал рот. Он положил сэндвич обратно в пластиковый контейнер и, не переставая жевать, сказал:

– Миссис Кивини, чем могу быть вам полезен?

– Я нашла этого молодого человека слоняющимся по улицам, – сказала она. – Вот, привела его обратно живым и невредимым.

Директор посмотрел на Барри.

– Насколько я знаю, Иззи, ваши дети тут не учатся.

Она пропустила эти слова мимо ушей.

– И, мистер Кроули, я не думал, что снова увижу вас сегодня, – сказал директор.

Иззи села. Барри встал рядом, опустив голову, ухватившись за лямки рюкзака.

Мистер О’Коннор сцепил руки на столе.

– Иззи, Барри объяснил вам, почему я отослал его домой?

– Да, объяснил. Мне кажется, что оскорбление миссис Фроли хоть и является грубостью, но его можно отнести к небольшому нарушению дисциплины, которое легко простить. Барри пообещал извиниться не только перед миссис Фроли, но и перед вами.

Она легонько дернула мальчика за локоть.

– Извините, мистер О’Коннор, – сказал Барри настолько неубедительно, что Иззи захотелось хорошенько пнуть его.

– Прекрасно, Иззи, но, должно быть, Барри не рассказал вам, сколько раз он срывал уроки и другие школьные мероприятия, сколько раз прогуливал школу и приходил с невыполненными домашними заданиями. Вы определенно не в курсе, что он оскорблял не только миссис Фроли, но и других учителей и что в прошлом году учинил безобразие в кабинете химии. Мне очень жаль, миссис Кивини. Мы сделали все, что могли, и теперь, боюсь, исчерпали возможности держать его в нашей школе.

– У Барри был трудный год. Неужели вы даже не попытаетесь помочь ему?

– Проблемы начались задолго до этого.

– Неужели вы махнете на него рукой?

– Мы сделали все, чтобы помочь Барри.

Она подумала, что директор выглядит уставшим: восковая кожа, лоб изборожден морщинами, пальцы желтые от сигарет. Если ты директор, то мог бы постараться выглядеть и поприличней, а не сидеть тут в рубашке с короткими рукавами. Неудивительно, что дети его не уважают.

– Выйди, пожалуйста, – сказала она Барри, и тот подчинился. – И закрой за собой дверь! – Дверь с щелчком захлопнулась. – А теперь послушайте…

– Нет, это вы меня послушайте, миссис Кивини…

– Неужели вы даже не поговорите с его отцом, прежде чем отстранять его от занятий?

– Боюсь, что речь идет об исключении, миссис Кивини. Но я не обязан с вами это обсуждать. Уж простите, но к вам это не имеет никакого отношения.

– Когда вы собираетесь сообщить его отцу? Вы ему звонили?

– Ему звонили и пригласили для беседы.

– Но сами вы с ним не разговаривали?

– Звонил мой секретарь.

– Но почему? Ах да, мистер Шон Кроули очень занятой человек. Мальчик остался без матери, и теперь за него некому постоять.

– Мы очень сожалеем о том, что он прошел через такое.

– Вы представления не имеете, через что он прошел, и если бы его мать была жива, вы бы сейчас ругались с ней, а не со мной. Боюсь, что вы играете в опасные игры, мистер О’Коннор. Вы же не хотите, чтобы люди стали говорить, будто вы воспользовались смертью Коллетт, чтобы избавиться от ребенка, к которому относитесь предосудительно?

– Я бы попросил вас, миссис Кивини, быть поосторожней с подобными обвинениями.

– Может, Шон Кроули и занятой человек, зато у меня масса свободного времени. Так что я могу сидеть за дверьми вашего кабинета хоть каждый день, пока Барри не вернется в школу. Я очень терпелива. И Джеймс полностью поддержит меня.

– Миссис Кивини, это не касается ни вас, ни вашего мужа, и меня возмущает ваш напор.

– Ах возмущает? Вы еще не так завозмущаетесь, если не решите этой проблемы. Кем вы работаете?

– Что? – не понял он.

– Я спрашиваю, какая у вас профессия?

– Я педагог.

Иззи рассмеялась.

– Вы директор средней школы в маленьком городке. Вы хоть понимаете, что это значит?

– О чем вы, Иззи?

– Быть преподавателем в маленьком городке – это все равно что работать полицейским или что-то в этом роде. Это политическая должность, согласитесь. Во всяком случае, ваша работа определенно связана с политикой.

От лица его отхлынула краска.

Иззи продолжила:

– А если так, то некто, наделенный политической властью, может здорово усложнить вам жизнь. Можно сделать ряд звонков, написать письмо куда надо, устроить небольшую кампанию против вас. Должна сказать, что вы достали не только меня.

Мистер О’Коннор поднялся из-за стола, подбоченившись. Отвернувшись от Иззи, он шагнул к стене, уставившись на нее, словно там было окно. Развернувшись, он решительно вернулся к столу, взял ручку и постучал ею по столешнице.

– Завтра же утром я поговорю с Барри и мистером Кроули.

– И после этого Барри вернется в класс? – спросила Иззи.

– Это зависит от того, как пройдет разговор и насколько Барри готов улучшить свое поведение.

– И он вернется в класс, – повторила Иззи и поднялась со своего места. – Позвоните Шону, а я все объясню Барри. Хорошего вам дня, мистер О’Коннор.

Когда она вышла из кабинета, Барри стоял с другими мальчишками, но, завидев Иззи, сразу же направился к ней.

– Пойдем, – сказала она. – Нам надо поговорить.

Кинув сумку через плечо, она начала спускаться по лестнице.

– Что он сказал? – спросил Барри.

– Давай-ка немного прогуляемся, – сказала она.

Погода прояснилась, над заливом разлился тусклый солнечный свет. Они шли рядом, и Иззи время от времени кидала на него взгляды. Мальчик был таким же бледным, как Коллетт, и даже еще более светлокож – с россыпью умильных веснушек.

– Какие у тебя милые веснушки, – сказала она.

– Ничего особенного, – ответил он.

– Ты, наверное, пользуешься большим успехом у девочек. Они не пытаются пересчитать их?

Он рассмеялся.

– У тебя есть девочка?

– Не совсем. Ну, есть одна.

– Для начала этого вполне достаточно, потому что нужно думать об учебе. Пойдем туда, – сказала она, и они перешли дорогу и направились к небольшому прибрежному парку. Древний дуб обвивала круглая скамейка, а дальше располагалась детская площадка. Там было много мамочек с колясками, но Иззи с Барри нашли для себя свободное местечко. Малыши катались на качелях и съезжали с горок, а внизу их подхватывали взрослые.

– Так что он сказал? – снова спросил Барри.

– Когда у вас заканчивается большая перемена?

– В час сорок.

Она взглянула на часы.

– Значит, через двадцать минут ты должен быть в классе.

– Блин, – сказал Барри.

Она рассмеялась.

– Ты забавный, Барри.

Он подался вперед, опершись локтями о колени, и уставился вниз.

– Ты должен радоваться, что тебе дали еще один шанс.

– Знаю. – Он поддел мыском ботинка бумажку на земле.

– Я тоже не очень-то любила школу, потому что неважно училась. И ко мне относились как к тупой.

– Меня тоже считают тупым. И если что-то случается, все валят на меня. Я и рта открыть не успеваю, как на меня начинают орать. Будто я все делаю не так.

– Да, это несправедливо, Барри, но не пытайся все представить так, будто ты ангел небесный. Держи рот на замке и веди себя тихо. Никто не говорит, что ты должен быть лучшим учеником в классе, но какой смысл пять лет таскаться в школу и не получить аттестат? Мистер О’Коннор позвонит твоему папе, и завтра вы втроем поговорите. Обещай мне, что будешь себя хорошо вести. Со всем соглашайся и делай как говорят. Тогда все наладится.

– Меня все это бесит.

– Твоя мама рассказывала мне, что ты родился гневным. И она любила в тебе это качество.

– А что еще она про меня говорила?

– Что ты очень похож на нее в подростковом возрасте. Она тоже остро чувствовала несправедливость и со всеми цапалась – со своей сестрой, с родителями и учителями. Она такой и осталась: уж если чувствовать, то на полную катушку, будь то грустить, гневаться или любить. А когда у нее появились дети, она так сильно их любила, что готова была взорваться от этой любви. И это было так экстравагантно. Именно так она и сказала, я это хорошо запомнила, потому что мне нравилось ее слушать. Она любила тебя экстравагантно. И ей интересно было посмотреть, как ты справишься с чувствами, которые тебя сейчас обуревают. Так же было и с ней когда-то.

– Она бросила нас.

– Но она вернулась.

– А если б не вернулась, то осталась бы жива.

– Ты имеешь право на гнев. Но я многому научилась у твоей мамы. Во-первых, она научила меня писать стихи. Не то чтобы я суперский поэт, но все же. И еще она научила меня понимать собственную жизнь. Она была нацелена на счастье и ни о чем не жалела. Она хотела дышать полной грудью, и я всегда буду восхищаться ею. Некоторые думают, что если ты натворил ошибок и настрадался, то должен потом бояться жить. А другие, наоборот, считают, что можно быть свободным от всего, но твоя мама была не такая. И вот что еще, Барри. С возрастом ты поднакопишь опыта и поймешь, что некоторые вещи, которые ты считал важными, окажутся пустячными. Единственное, о чем ты будешь сожалеть, так это о том, что когда-то был жестоким и неблагородным по отношению к людям или что твои предубеждения не позволили тебе прийти к ним на помощь. Твоя мама не была ни жестокой, ни предубежденной.

Иззи видела, что Барри еле сдерживается, чтобы не заплакать.

– Ах, Барри, – сказала она. – Не обращай на меня внимания. Возможно, я неправильно рассуждаю. Я и сама наделала в жизни немало ошибок.

– Можно я пойду?

– Я тебя не держу. И не забудь – рот на замке, и веди себя тихо.

Он поднялся, подобрал свой рюкзак, пробормотал «спасибо» и ушел. Она не могла смотреть ему вслед слишком долго, потому что сердце разрывалось от боли. И она стала смотреть на море. Уже пора было ехать, но она все продолжала сидеть. В этом месте, где берег выступал в море, она оказалась на одинаковом расстоянии от своего дома и коттеджа. Довольно долго ее жизнь буксовала между этими двумя точками. Когда она впервые пришла на семинар, то начала постепенно меняться. Последние пару месяцев она все время перечитывала стихи Коллетт, чувствуя, что поняла себя гораздо больше, чем за все время знакомства с ней самой. Каждое стихотворение служило укором ее сомнениям относительно того, страдала Коллетт или нет. Стихи ее были яростными, излучали такой гнев, что Иззи пугалась того, что с трудом себя контролирует. Но больше всего ее пугала глубина своего собственного понимания. Если прочтение было действительно верным, стихи эти были о том, что никакие слова не способны описать человеческую боль. Возвращаясь к ним снова и снова, она пыталась унять чувство вины и не могла.

Шли месяцы. Она пыталась подобрать слова для описания того, кто же она есть, тогда как внешне жизнь ее совершенно не изменилась. Каждый день она просыпалась рядом с Джеймсом, они шутили и смеялись, и она все так же обижалась на него. Через месяц ей предстояло войти в деревянную кабинку с занавеской и проставить в бюллетене галочку возле «да» или «нет». Но, как бы она ни проголосовала, она знала, что никогда не уйдет от своего мужа. Что-то подсказывало ей, что они вместе встретят и старость, и болезни, и, хотя они были так непохожи, она нуждалась в нем. Сколько же сил она потратила, чтобы все переиначить! Но единственным, что давало ей успокоение, был урок, преподнесенный Коллетт: что приятие не есть покорность.

Она поднялась со скамейки. Пора было идти. Чтобы пробовать снова. Чтобы примириться с собой.

Примечание от автора

25 ноября 1995 года народ Ирландии проголосовал на референдуме об отмене запрета на развод. Были приняты поправки к конституции, которые вошли в силу 17 июня 1996 года. Закон прошел большинством голосов с разрывом в один процент.

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить своих первых читателей – Джессику Миллер, Эмму Флинн, Микаэллу Клементс и Онжули Датта – за советы, которые помогли мне начать работу.

Моей писательской группе – Адаму Феарону, Анне Шафлярски, Джону Холтену, Митчу Спиду и Жасмин Реймер – спасибо за то, что поддерживали эту книгу в трудные времена.

Благодарю Кейт Уиллс, Розалинд Дайнин, Бена Истхэмуа, Кейт Батлер, Дерека Ларкина, Ванессу О’Лафлин и Мари О’Халлоран – за то, что потратили свое время на прочтение раннего варианта книги и сняли все мои вопросы.

Спасибо моим доверенным читателям Йео Вей Вей, Кампаспе Ллойд-Джейкобу, Джо Уолшу и Джули Макги.

Команде издательства Bloomsbury – Фрэн Оуэн, Бриттани Дэвис, Франсиско Вильена, Грегу Хайниману, Стефани Рэтбоун, Теодоре Данек – спасибо за то, что сделали этот путь таким легким. Алексис Киршбаум – спасибо, что помогли мне сделать книгу лучше.

Благодарю всех сотрудников агентства Felicity Bryan, которые направляли меня на этом пути, особенно Кэролайн Вуд.

Спасибо Анне Штейн и Габриэлле Пейдж-Форт.

Спасибо Совету по искусству Ирландии за постоянную поддержку.

Моему отцу, Джоуи Мёррину, и всей моей семье, особенно Эйлиш, Малахии, Эдель и Джозефу.

И моей матери, Бетти Мёррин, – спасибо за все.

Об авторе

Алан Мёррин – ирландский прозаик, проживающий в Берлине. В 2021 году он стал победителем Борнмутской премии за свой рассказ The Wake, который затем вошел в шорт-лист Книги года в Ирландии. Затем он сел за написание романа «Бухта Донегол» и вошел в шорт-лист премии литературного агентства «Петерс Фрейзер & Данлоп» и лонг-лист Каледонской премии за новый роман. Также эта книга получила стипендию Ирландского совета по искусству.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Солея (греч. «возвышение») – возвышение перед иконостасом на одну-две ступени от пола, во всю ширину храма. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

Имеется в виду залив Донегол.

3

«Лживое сердце» (англ. «Your Cheatin’ Heart») – песня американского исполнителя кантри-музыки Хэнка Вильямса (1923–1953).

4

Родди Дойл (род. в 1958 г.) – ирландский писатель, драматург и сценарист.

5

Дорис Мэй Лессинг (1919–2013) – английская писательница-фантаст.

6

Mutuam habeatis caritatem – «Поддерживайте между собой любовь и милосердие».

7

Лох-Эске, или Лох-Иск – небольшое озеро в графстве Донегол.

8

М а у н т ч а р л ь с – деревня в графстве Донегол.

9

Гэлвей (Гэллуэй) – портовый город на западном побережье Ирландии.

10

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский англоязычный писатель, поэт, драматург.

11

Ардгласс – прибрежная рыбацкая деревня в графстве Донегол.

12

Братья Галлахеры – основатели британской рок-группы «Оазис» (90-е годы XX века).

13

Lladro – испанская компания по производству фарфоровых статуэток и изделий.

14

Belleek – ирландская фарфоровая компания.

15

Hummel, или Hummel figurines – серия фарфоровых фигурок компании Гебеля, навеянная картинами францисканской монахини Марии Иннокентии Хаммель (1909–1946).

16

Гарда, или Гарда Ширхана – национальная полицейская служба и служба безопасности Республики Ирландия.

17

Келлс – город в 65 км от Дублина.

18

Слайго – город на северо-западе Ирландии.

19

Дейдра – персонаж ирландской мифологии.

20

Ленстер-хаус – историческое здание в Дублине, где традиционно проходят заседания парламента Ирландии.

21

«Остаток дня» – роман Кадзуо Исигуро (род. в 1954 г.), британского писателя японского происхождения.

22

Элизабет Бишоп (1911–1979) – американская поэтесса, эссеистка.

23

Глентис – деревня в Ирландии.

24

Déshabillé (фр.) – неодетый или одетый неподобающим образом.

25

День святого Стефана приходится на 26 декабря.

26

Дойл Эрен – нижняя палата (палата представителей) парламента Ирландии.

27

Четыре мяча – игра в гольфе, когда участники разбиваются на пары и играют как команда.

28

Раф – участки гольф-поля за пределами основных. Трава там выше, может быть нестриженой и неухоженной.

29

Борстальское учреждение – имеет отношение к Борстальской системе. Под этим названием известна впервые введенная в Англии по Закону 1908 г. специальная система молодежных тюрем (для лиц от 16 до 21 года), получившая свое название по местечку Борсталь.

30

Мантелетта, также мантилетта – накидка без рукавов, элемент облачения высокопоставленного духовенства Римско-католической церкви.

31

Клэрморрис – поселок в Ирландии, находится в графстве Мейо.

32

Innisfree можно понять и как «Inn is free» – «бесплатная гостиница» или же «гостиница свободна».

33

Строки из стихотворения Уильяма Йейтса «Озерный остров Иннисфри».

34

Строки из стихотворения Йейтса «Озерный остров Иннисфри».

35

Респонсориальный псалом – псалом, распеваемый с рефреном-ответствием.

36

Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950) – американская поэтесса и драматург.

37

Город на северо-западе Ирландии.

38

Римско-католическое место паломничества и национальная святыня в деревне Нок, графство Мейо, Ирландия.

Content

Алан Мёррин
Бухта Донегол

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Примечание от автора

Благодарности

Об авторе

Примечания