Горан Петрович

Под осыпающимся потолком

Goran Petrović

Испод таванице која се љуспа

© 2024, Vera Bogosavljević Petrović + Published by agreement with Laguna, Serbia

© Савельева Л. А., перевод на русский, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Киножурнал из фонда «югославской кинотеки»

Правые ботинки – левые ботинки

Отель «Югославия» в Кралево был построен в 1932 году на месте, где до этого стояла корчма «Плуг». Построил его Лаза Йованович, сапожник родом из Рашки. Этот Лаза зимой 1926 года купил на аукционе в Белграде, считай, целый вагон списанных армейских ботинок. Ношеная обувь никого больше не заинтересовала, так что досталась ему по вполне приемлемой цене. Правда, в этой стране стоит только открыть рот, чтобы что-то рассказать, сразу находятся люди, которые утверждают, что они знают лучше:

– Да нет, Лаза Йованович дал взятку кому-то из Военного министерства, чтобы ботинки предварительно распарили и выставили на два разных аукциона!

Как бы то ни было, правые ботинки без левых никто покупать не захотел. Никто, кроме Лазы. Чтобы сэкономить на гостинице, он поехал ночным поездом, пока трясся через пол-Сербии, досыта насмотрелся темноты, думал, никогда утра не дождется, рассвело только на подъезде к Белграду. Тем не менее Лазе было не до того, чтобы осматривать столицу: всем, кто приезжает из глубинки, свойствен страх опоздать. Так что задолго до начала аукциона он уже жался в глубине роскошного зала. Если бы его спросили, где, на какой улице, в каком здании, он бы в ответ только пожал плечами. И тут он, возможно, так навсегда и остался бы никем не замеченным, если бы поднятой рукой не подтвердил начальную цену. Собравшийся народ, в большинстве известные торговцы, хищники в шубах с мягкими каракулевыми воротниками, разом повернули головы в сторону провинциально одетого человечка, решившего спустить деньги на бессмысленный товар.

– Первая цена раз… первая цена два… продано господину в последнем ряду! – объявил капитан-интендант, раздался удар молотка, взлетело облачко пыли.

Кое-кто улыбнулся. Но когда месяц спустя на следующем аукционе появились одни только левые ботинки, правые уже лежали на складе у сообразительного Лазы. На этот раз он сидел впереди, подчеркнуто непринужденно, начальную цену подтвердил уверенным тоном. Находившиеся в зале «тузы» заерзали, выглянули из своих каракулевых воротников, вытягивая покрасневшие шеи…

– Первая цена раз… первая цена два… продано господину в первом ряду! – объявил ведущий, тот же самый капитан-интендант, удар молотка опять вызвал к жизни облачко пыли.

Теперь кто-то закашлялся. Участникам аукциона было неприятно не столько из-за упущенной выгоды, сколько от чувства уязвленной гордости. Зависть грызет торговца даже тогда, когда в чужом кармане оседает грошовая монета, а тут какой-то сапожник, или кто он там, так их провел, что просто больно. Все молча расступились, чтобы Лаза смог как можно скорее выйти и убраться в свой заброшенный городишко, и черт с ним, как говорится… Только кто-то один не сдержался, так его корежило:

– Смотри не окосей, пока будешь составлять ботинки по парам!

– Господа, давайте сохранять чувство собственного достоинства… Давайте без грубых слов… Продолжим… Перед нами новый предмет продажи, девять тюков шелка высшего качества из расформированного подразделения аэростатов! – объявил ведущий аукциона.

Две кучи, большие, как горы

Несколько лет трудился Лаза Йованович, дома обедал только по воскресеньям и по праздникам. В остальные дни уже на рассвете отправлялся в арендованный склад рядом с кралевской железнодорожной станцией и составлял пары из тысяч и тысяч ботинок, сваленных в две большие, как горы, кучи… По правде говоря, с этих куч он сначала несколько месяцев падал, взбирался по ним на четвереньках, спотыкался, копался в них и разбирал хотя бы приблизительно, пока не распределил все на несколько холмов, более или менее одинаковых, и уже тогда принялся без особых усилий окончательно соединять ботинки попарно… До поздней ночи пришивал оторванные подметки, набивал подковки, зашнуровывал, наводил блеск… И уже починенную обувь продавал, точнее, перепродавал, во много раз дороже. Причем даже для тех ботинок, к которым так и не удалось подобрать пару, он тоже без труда нашел клиентов – Первая мировая война закончилась совсем недавно, чуть не вчера, и теперь было много мужчин «с ногой». Хотя надо сказать, что здесь после каждой трагедии всегда найдутся люди, которые делают вид, что не замечают их, хлопают глазами, удивляются:

– Простите, какие такие мужчины «с ногой»?

Из-за них придется сказать:

– Нет, вы простите, это такие, которые без одной ноги.

У Лазы был свой расчет: грех брать с калеки за пару обуви, когда нужен только один, левый или правый, ботинок. Пусть возьмешь поменьше, чем за оба, но зато побольше, чем половина полной цены. Таким образом он приобрел известность как благодетель инвалидов войны, а при этом еще и дополнительно заработал. Так он примирил божьи и человеческие законы. Или хотя бы, в отличие от других, попытался это сделать. Что само по себе и сегодня может считаться немалым успехом.

Это была хорошая сделка. Лаза Йованович действительно стал немного косить после долгой разборки огромной горы самых разных ботинок и соединения их в пары, но заработал этим прилично. Когда дело было закончено, он встал со скамеечки, снял с себя сапожницкий фартук, шилом вычистил черное из-под ногтей, вышел из арендованного склада, остановился перед ним и потянулся. Теперь он мог сделать то, о чем долго, очень долго грезил наяву. В тот же день подкрутил усы и купил обветшавшую корчму «Плуг». Его не интересовало покосившееся строение, но оно стояло на довольно большом куске земли, заплатить за который было не жалко, он не торговался, он даже не спросил о цене. Сидя в корчме, доставал сотенную за сотенной, не считая, выкладывал купюру за купюрой на покрытую пятнами скатерть… Хозяин «Плуга», который считался человеком порядочным, все больше и больше краснел и наконец сам признал:

– Достаточно, уважаемый хозяин Лаза… Мне стыдно брать с тебя больше, будем считать, что все это твое, ты и так уже дал много, очень много!

Тем не менее Лаза из вежливости добавил сверху еще одну сотню. Посчитал, что должен сделать это в знак благодарности – наконец-то он дожил до дня, когда его назвали уважаемым хозяином.

Эти марки меня просто убивают

На следующий день в соответствующей юридической инстанции договор принял чиновник Св. Р. Малишич, по прозвищу Государство. Фамилия так, ничего особенного, но прозвище будь здоров, мощнее не придумаешь.

Чиновник облизал пол-листа пошлинных марок и поставил печать. Точнее, все и было бы так же быстро, как здесь описано, все совершилось бы за пару минут, если бы в действительности не тянулось гораздо дольше. Малишич-Государство был хорошо известен тем, что невероятно быстро утомлялся. Любой документ он изучал подробнейшим образом. При условии, что ему удавалось найти вечно куда-то засунутые очки. И при условии, что в верхнем ящике его письменного стола вместо очков он не обнаруживал запропастившуюся папку с приколотой запиской: «Срочно! Решить немедленно!», именно ту, которую уже месяцами где только не искал… В таких случаях любое другое дело откладывалось, и Малишич говорил раздосадованному посетителю, что ему следует прийти в другой раз:

– Когда?! Ты что, не видишь, я пока не понял даже, с какой стороны за это взяться, как развязать завязки… Эх, знай я, что так легко найду ее, не стал бы столько времени тратить на поиски!

Но в целом, в обычных обстоятельствах, если у него были какие-то замечания по сути дела, Государство крутил головой и многозначительно цокал языком, а проситель замирал. Если же замечаний не имелось, Св. Р. Малишич надолго замолкал, соображая, к чему бы прицепиться, чтобы просто подчеркнуть важность своей персоны.

Но все это было ерундой по сравнению с финалом – наклеиванием канцелярских марок. Малишич умел по-простому хорошенько харкнуть, на первую марку его, как правило, хватало, у Государства даже находились силы пришлепнуть ее кулаком, но с каждой следующей во рту у него все больше пересыхало, он пыжился, пыхтел, выпячивал губы, пока посетителю, который все это время ждал и ждал, не приходило в голову:

– Господин Малишич, а может, пивка?

– Хм… – Государство тут же вскидывал на него взгляд через очки. – А ты знаешь, можно. Эти марки меня просто убивают, сил не жалею, потею, во рту полно клея… Давай-ка, принеси бутылочку холодненького, или две, не больше, чтоб не в ущерб делу… Возьми и себе, а всю не выпьешь, я потом остаток допью потихоньку…

И так повторялось в несколько заходов. Включая пиво, которое обеспечивало Малишичу-Государству достаточно физической влаги, чтобы дохнуть на печать, и достаточно физической силы, чтобы наконец замахнуться и триумфально заверить документ. Трах! Так государство коротко и ясно говорило свое слово.

Но Лаза Йованович не хотел тратить время на пиво. У него были большие планы, он торопился.

– Вы спешите? – спросил Св. Р. Малишич, ища очки.

– Даже очень, – ответил Лаза простодушно.

– Погодите, вот только найду очки… Считайте, что дело сделано… – начал Государство бодро, но от этого порыва тут же утомился.

Вот дело и затянулось. Поэтому потребовалось больше времени, чтобы описать все то, что кратко можно было бы передать так: в тот же день, когда договор был заверен и зарегистрирован, Лаза Йованович, покинув соответствующую юридическую инстанцию, тут же распорядился снести корчму «Плуг», а на ее месте, на главной улице города, построить отель, такой, какого в Кралево никогда не было.

Мигающие точки и трещины

Так и осталось непонятным, то ли Лаза Йованович, как и другие наши люди, не знал меры, то ли по своей личной природе был упрямым.

– Он не знал меры! К упрямству это никакого отношения не имеет! – будут лезть со своим мнением некоторые, хотя их никто ни о чем не спрашивал.

Во всяком случае, Лаза не хотел отступать от своего грандиозного плана ни на один кирпич. По мере продвижения работ у него кончились деньги. Он несколько раз взял в долг у промышленника Милько Петровича Риже. В конечном счете все потянуло на 1 000 000 динаров (прописью: баснословно). Именно в такую сумму обошлось здание, в котором на первом этаже был зал ресторана, за ним еще один зал, для танцев и концертов, и еще летняя веранда, а на втором этаже тринадцать двухместных номеров. Фасад отеля украшала лепнина, такая же, как и на лучших домах в Белграде. Правда, в упрощенном, провинциальном варианте. Над фризом располагалась гордая надпись «ОТЕЛЬ ЮГОСЛАВИЯ». В общую цену входило еще несколько статей расходов: черный фиакр для особо важных гостей, пелерина для кучера, погреб для хранения льда и охлаждения витрины, фарфоровая посуда из Чехии и столовые немецкие приборы из нержавеющей стали, столы для бильярда и стол для рулетки, роскошные люстры и настольные лампы, ткани из лучшего магазина тканей «У Лувра»… Все должно быть безукоризненным, таким, какое здесь никто никогда не видел.

– Погоди-ка, дружок… Что это такое?! Халтура! Черный фиакр немедленно вернуть мастеру на лакировку! – ничто не могло укрыться от глаз Лазы, возможно, еще и из-за того, что он теперь слегка косил и поэтому мог одновременно видеть две разные вещи.

По случаю торжественного открытия отеля в 1932 году был даже заказан пятиминутный сюжет для столичного «Киножурнала Новаковича». Название его, взятое в похожую на виньетку рамку, было совершенно предсказуемым. Белые буквы слегка подпрыгивали на черном фоне:

Имеем честь представить:

Отель

«ЮГОСЛАВИЯ»

Кралево

Сохранившаяся копия немого фильма на целлулоидной пленке начинается с того, что Лаза Йованович, подбоченившись, стоит перед входом в отель. Его мечты сбылись, выглядит он гордо, улыбается, часто моргает… Ввиду того, что позирование длится и длится, а Лаза не привык оставаться без дела, он переступает с ноги на ногу, не знает, куда девать руки, сдвигает на затылок полуцилиндр, почесывает темя… При этом вокруг него мотается какая-то дворняга, того и гляди укусит. Лаза бы ее шуганул, но понимает, что это не соответствует моменту… Слава богу, новая надпись в виньетке:

Первоклассный

и самый благоустроенный здешний отель

рекомендуем путешествующим

и прочей публике.

После чего хозяин Лаза Йованович, словно наконец-то дождавшись, широкими движениями рук приглашает камеру осмотреть отель. Время от времени оборачивается, как бы для того, чтобы убедиться, что оператор исправно следует за ним. Движения Лазы то ускоренные, то комично замедленные, потому что число кадров в секунду зависит от скорости и равномерности того, как поворачивают ручку камеры. Картинка на экране выглядит потертой, поцарапанной, на ней полно белых шрамов и трещин, неожиданно возникающих то тут, то там. В двух местах последовательность событий выглядит нелогичной, похоже, здесь не хватает какого-то фрагмента. Но видно все вполне прилично, а там, где замысел оператора, снимавшего сюжет, не вполне ясен, имеются надписи… Лаза останавливается в вестибюле ресторана, перед большим стенным зеркалом. Он вполне доволен отражением своей собственной фигуры. Зеркало снято под таким углом, что в нем видно и фотографию в богатой раме на противоположной стене – портрет короля Александра Первого Карагеоргиевича, из тех, что поставляет всей стране Придворная канцелярия. Благодаря уже упомянутому углу съемки создается впечатление, что правитель Югославии и хозяин отеля «Югославия» стоят плечом к плечу. А точнее, что Его величество в военной форме выглядывает из-за плеча одетого в гражданское Лазы… Говорят, что заказчик киносюжета настаивал на следующей надписи в виньетке:

Имеется огромное венское зеркало,

в котором вы всегда

можете увидеть себя целиком,

а не так, как у конкурентов,

частично или по пояс, т. е. наполовину.

Потом Лаза поправляет складки скатерти в зале ресторана, указательным пальцем постукивает по краю хрустального бокала, переставляет на другое место вазу с веткой распустившейся сирени, передвигает пепельницу так, чтобы лучше была видна изображенная на ней монограмма «ОЮ»… Это должно свидетельствовать о том, что обо всем заботится он лично. В глубине ресторана виден гость. Один-единственный, хотя стоит он девяти! Это Панта, известный в городе «Маэстро обедов». Делать Панта не умеет совсем ничего, за что бы ни взялся, все идет прахом, но пищу принимает так основательно и со вкусом, что у владельцев ресторанов и кафе он нарасхват, все приглашают его бесплатно отобедать, чтобы аппетит разыгрался и у других гостей. Работы так много, что Панта с трудом успевает обслужить главные места в городе. Приглашать его следовало заранее, за месяц. Иногда ему даже приходится за день обедать в двух местах, правда, на третье уговорить трудно, аппетит падает, а это чревато утратой складывавшейся годами репутации. Видеть Панту за столом, упитанного, с торжественно повязанной салфеткой, смотреть, как он величественно смакует поданное, как с удовольствием пробует и одно, и другое, как сосредоточенно прихлебывает и обгладывает, как методично обмакивает и намазывает, как внимательно пережевывает каждый кусок, как драматично выкатывает глаза, как громко причмокивает, как элегантно наливает вино, как потом, высоко держа бутылку, метко подливает туда содовой, как театрально поглаживает свой живот после окончания обеда… смотреть на это высокопрофессиональное выступление и тут же не сесть за стол и не заказать то же, что ел Панта, а просто пройти мимо, означает только одно – на самом деле вы его не увидели. Поэтому и в киносюжете он тоже присутствует, в роли статиста. Следует надпись в виньетке:

Также рекомендуем

нашу и иностранную кухню

высшего разряда.

Постоянным посетителям – скидки.

После чего хозяин Лаза Йованович открывает двустворчатую дверь, раздвигает тяжелый бархатный занавес, приглашая камеру в большой зал для концертов и танцев, показывает на радиоприемник «Телефункен» и на молодую пару, упоенно танцующую танго… А потом поднимает палец к потолку, где действительно очень художественно изображена гипсовая картина Вселенной: жаркое Солнце и полная Луна, планеты, созвездия, по краям тут и там кометы… Здесь кадры не такие ясные, видимо, оператор направил объектив на какой-то сильный источник света, поэтому на экране большая часть картинки остается белой. Надпись в виньетке гласит:

Каждый вечер играет джаз-оркестр.

Каждый вечер дансинг,

по воскресеньям и праздникам матинэ.

Организация суарэ, лотерей,

театральных представлений…

Место для избранной публики!

Затем Лаза терпеливо водит камеру из номера в номер. Где-то поправляет штору, смотрит на улицу или во внутренний двор, где летняя веранда… Где-то проверяет выключатель светильника для чтения, где-то присаживается на кровать, словно проверяя, насколько удобен матрас, где-то открывает шкаф и пересчитывает вешалки, где-то за письменным столиком перебирает новые почтовые открытки с названием отеля, где-то рассматривает узоры на «ночной вазе», где-то открывает кран над раковиной… Надпись в виньетке здесь короче:

Современно оборудованные номера!

По ходу экскурсии хозяин Лаза время от времени встречается с персоналом отеля, с кучером, который несет чемоданы, с подсобным рабочим, который тащит блок льда, с утонченно выглядящими поварами, с окаменевшими, как статуи, барменами, с крепкими горничными… Все они приветствуют его поклоном, а хозяин Лаза Йованович отвечает им, приподнимая полуцилиндр, пожимая руку, похлопывая по плечу, а одну ядреную горничную даже по-отечески щиплет за щечку.

Киносюжет заканчивается резким переходом от интерьера к экстерьеру – Лаза и все служащие танцуют коло перед отелем «Югославия», стоящим на главной улице города. К ним присоединяются «случайные» прохожие, в числе первых – жена Лазы и его сыновья. Коло становится все более многочисленным, оно уже не помещается в кадре… Оператор отступает назад… Но напрасно, народу в коло все прибывает, оно вытекает за пределы кадра… Такое повторяется несколько раз, оператор отказывается от тщетной попытки целиком ухватить своим объективом картину народного веселья… Его слегка портит та самая дворняга, она вцепляется в штанину одного из танцующих. Но это почти незаметно, увидит только злонамеренный зритель, который вглядывается особо пристально… Последняя надпись в виньетке гласит:

Отель «ЮГОСЛАВИЯ»

Кралево

Добро пожаловать!

После чего экран становится совершенно черным, не считая мигающих белых точечек и трещин.

До этого еще можно было как-то терпеть

До этого еще можно было как-то терпеть.

Ну ладно, сапожник проявил смекалку на аукционе Военного министерства, обскакал крупных торговцев.

– Да бросьте, какая смекалка, просто дал взятку, чтобы ему продали сначала правые, а потом и левые ботинки.

Лаза несколько лет трудился, соединяя в пары тысячи и тысячи ботинок из двух огромных куч, потом, если надо, чинил…

– Грязь-то из-под ногтей он выковырял, да только все равно от него дубленой кожей воняет! К тому же окосел!

Он работал, он экономил. Стал богатым.

– Деньги – это еще не все! Хрена лысого этот простолюдин научится когда-нибудь господским манерам!

Он хотел построить лучший в городе отель.

– «Югославия»?! А чем плохи «Европа» и «Париж»?! Он сам туда ни разу и не зашел! Вот возьмем и заплатим уличным соплякам, чтобы разбили ему витрины! И витрины, и это его гроссе зеркало!

Панта в последнее время бесплатно демонстрировал «мастер-класс» только у хозяина Лазы Йовановича, от всех остальных предложений отказывался.

– Панта, где твоя гордость? Ах ты предатель! Значит, достаточно добавить тебе в тарелку кусок побольше и повкуснее, и ты готов тут же поменять и друзей, и стол! Смотри, Панта, как бы тебе этим куском не подавиться!

Только что приехавшая в город попадья сказала, что не собирается делать десерты дома, у Панты будет гораздо лучше.

– Что она знает, эта попадья?! Молода еще. Если бы умела готовить, разве стал бы наш новый поп, отец Дане, после каждого крещения и после каждых похорон столько есть? Только что семинарию закончил, а уже так раздался, ряса на нем того и гляди лопнет…

Постоянными клиентами стали и французские инженеры, которые работали у нас в представительстве авиационной фирмы «Луи Бреже».

– Ну, а вот это и вправду удивительно! Французы считаются настоящими господами. Уж они-то знают, что такое хорошая кухня.

Сначала Миша «Шмол», торговый представитель одноименной фабрики из Загреба; потом Иосип Гец, торговец косметической продукцией фирмы «Нивеа»; третьим некий Трайко, представитель «Борсалино», итальянской фирмы, производящей шляпы; а следом за ними и большинство других коммивояжеров со всей страны, приезжая в Кралево, стали останавливаться исключительно в «Югославии».

– Он снизил цены! Поэтому к нему все и едут.

Хормейстер Вирт и чарующая певица Тильда даже из дальних стран мира привозили блуждающие художественные дарования в зал для танцев и концертов Лазы, хваля великолепную акустику, лучшую в городе.

– Возможно… А известно ли вам, что этот Вирт страдает половым бессилием… А Тильда, она же настоящая шлюха!

Некоторые музыканты из Пешты и Темишоары интересовались, когда могли бы выступить в «Югославии».

– Какие еще музыканты?! Это просто цыгане, такие же, как наши. Просто у них инструменты поновее, и их никто еще не заставлял залезать на деревья, чтобы играть оттуда!

Однако когда об отеле «Югославия» и его хозяине был снят сюжет для киножурнала, это стало последней каплей. Неужели фильм?! Хорошо, пусть короткий, но фильм! И Лаза Йованович расхаживает там, важный, как петух.

До этого еще можно было как-то терпеть. Но тут городок замолк. А всем хорошо известно – любой город становится очень опасным, когда замолкает.

Золотые деньки Малишича-Государства

Тем не менее погибель подобралась к хозяину Лазе Йовановичу с неожиданной стороны. Не снаружи, а изнутри. Виной тому были не только высокие проценты на суммы, занятые у промышленника Милька Петровича Рижи. Не было решающим и то, что Лаза не особенно хорошо разбирался в деле управления отелем и во многом доверился персоналу. Не сыграло значительной роли и то, что работники начали подворовывать, повара уносили часть продуктов домой, метрдотель обманывал хозяина при пересчете выручки, горничные начали тайком приводить богатым постояльцам сомнительных девушек… Погибель Лазы Йовановича подобралась с той стороны, откуда никто и не ждал, – со стороны самого Лазы.

У него была великая мечта, но когда она наконец осуществилась, приняла конкретные формы, все окружающее сначала стало его беспокоить, а потом и вовсе раздражать. Он привык всегда что-то делать, и ему было все труднее смотреть на всех этих людей, которые приходили к нему, чтобы ничего не делать. Странно, он жил благодаря гостям своего отеля и ресторана, но они настолько действовали ему на нервы, что он все чаще не мог сдержаться. Когда Лаза видел, что Св. Р. Малишич за столиком у него в ресторане пьет вторую чашку утреннего кофе, он задавал ему вопрос:

– Извините, Государство, у вас что, государственный клей проступает на коже, и вы здесь приклеились к столу и стулу?! Может, послать кого-нибудь в хозяйственную лавку за разбавителем? Как вам не стыдно, ведь под дверью вашего кабинета ждут люди!

И тому подобное, до конца дня. Агента Невидимку, постоянно прятавшегося за развернутой газетой, Лаза выставлял на смех перед всей «Югославией».

– Неужели это вы, господин Невидимка?! Ооо, ну как же, вы переоделись, ни за что бы вас не узнал, если бы вы в руках не держали прошлогоднюю «Политику», только вы и читаете газеты прошлогодней свежести и не замечаете…

Если кто-то заказывал третью кружку пива, Лаза принимался поучать:

– Не слишком ли долго вы здесь бездельничаете… У тебя, Вучинич, водосточная труба на доме совсем никуда не годится, лучше бы ты привел ее в порядок, чем по ресторанам деньгами швырять и пытаться выдать себя не за того, кто ты на самом деле?!

Или, если ближе к вечеру какая-нибудь компания слишком наберется, Лаза и тут выступит с тирадой:

– Сперва языками чешете, сплетничаете, друг друга оговариваете за разными столами. А потом собираетесь вокруг бутылки, обнимаетесь и лижетесь, как мартовские кошки…

А уж если заметит, что кто-то в угаре тратит деньги на рулетку:

– Закрываем, этот стол закрываем! Как это – почему закрываем?! Да меня сейчас удар хватит, разбойник, не могу больше видеть, как ты отцовские деньги просаживаешь.

Хозяин Лаза Йованович из несостоявшегося владельца отеля, добитого поведением собственных гостей, их расточительностью, бесконечной пустой болтовней, неумеренностью в еде и выпивке постепенно превращался в того прежнего Лазу, прижимистого трудягу, обычного сапожника… Конец всему положила одна ночь, когда он заметил, как некая девушка при пособничестве горничной шмыгнула в номер к одному весьма важному постояльцу, преуспевающему политику. Он ворвался к ним разъяренным. Разразился неслыханный скандал. Девушку укутал в собственное пальто, позвал кучера и распорядился на фиакре отвезти девушку домой, а своего весьма важного постояльца выгнал на улицу прямо в нижнем белье. Не помня себя, он кричал:

– Сюда, значит, пришел развратничать?! Борделя тебе мало?! Парламента мало?! Решил среди простых людей поразвлечься, осел!

На следующее утро Лаза Йованович выставил отель на продажу. Продав, вернул все долги. Осталось у него ровно столько, чтобы купить себе и сыновьям скромные лавки, где можно заниматься ремеслами и мелкой торговлей. У него больше не было никаких великих планов. По ночам во сне он видел ноги. Ему снились тысячи ног с израненными ступнями, в пыли, среди них иногда попадался костыль или палка. Но всякий раз, когда он хотел поднять голову, чтобы посмотреть, кому принадлежат эти бесчисленные ноги, куда они идут – просыпался, весь в поту. Кроме того, у него было чувство, что там, в той колонне, идет и он сам, хотя своих ног ни разу не увидел, внизу были скорее какие-то нечеловеческие ступни, что-то похожее на копыта, словно по этой дороге его на карачках нес сам черт.

«Югославия» досталась группе арендаторов. Одни занялись рестораном. Маэстро Панте замены найти не смогли, никто из местных обжор до него не дорос. То, что для других было основным блюдом, ему подошло бы только в качестве легкой закуски.

Другие держали комнаты. Официально: «Пожалуйста, никаких девушек сомнительного поведения…». А неофициально: «Ваши пожелания? Вас больше интересуют брюнетки или блондинки…»

Третьи взяли в наем большой зал для танцев и концертов. Где-то в бухгалтерских книгах осталась запись, что этот зал с примыкающей к нему летней верандой, теперь уже под названием «Урания», арендовал киномеханик Руди Прохаска. Он демонстрировал там самые популярные фильмы того времени, главным образом комического или любовного содержания.

Продажа, ипотека, закрытие ипотеки, выписки из регистрационной книги, покупка, гарантия, договор о найме – Малишич-Государство только успевал пучить губы, никогда еще не приходилось ему заверять за такое короткое время столько документов. И всем срочно. И все, наученные опытом, сокрушенно спрашивали:

– Господин Государство, а может, пивка?

Даже в раю люди повсюду прилепляли бы жвачку

В начале мая

В начале мая 1980 года я отправился в кинотеатр «Сутьеска». Показывали фильм, название которого припомнить не могу. Более того, возможно, не без причины, не удается мне и вспомнить, был ли тот фильм художественным или документальным.

Зато я прекрасно помню, что зал кинотеатра уже тогда находился в плачевном состоянии. Собственно говоря, упадок начался с послевоенной национализации гостиницы «Югославия» (кинотеатр под именем «Урания» входил в гостиничный комплекс), и хотя его несколько раз перестраивали, ремонт толком так и не сделали. Думаю, в таком жалком виде он просуществовал до 1991 года, потом некоторое время простоял под замком и по своему первоначальному назначению до настоящего времени больше не использовался.

В городе остался только один кинотеатр, «Ибар», тот, что рядом с гостиницей «Турист». Но эта история не про «Ибар», хотя и тут есть о чем рассказать.

Скучное воскресное послеобеденное время

Интересно, что наряду со многими вещами, которые я не могу вспомнить, не помню я и того, каким по счету был этот сеанс.

Может быть, он входил в воскресную позднюю утреннюю программу, обычную для выходных, когда солдатам давали увольнительные в город на целый день? Дежурные офицеры проводили смотр в автомобильной части неподалеку от нас и в казарме танкистов, немного подальше, обращая особое внимание на наличие у каждого, кто идет в увольнение, иголки и нитки, чтобы пришить пуговицу, если вдруг оторвется. Ведь об авторитете Югославской народной армии судят и по таким вещам. Потом произносили несколько слов о сложной внешнеполитической обстановке, добавляли еще несколько слов о ничуть не менее деликатном моменте, который переживает наша страна, и наконец ворота открывались. Комнаты в отеле «Турист» оккупировали счастливцы, к которым приехали жены или девушки. Входили они туда бледными, выходили разрумянившимися. Скамейки в парке были плотно забиты новичками в военной форме, окруженными родственниками, прибывшими со всех концов страны. У каждого второго новобранца на коленях стояла обувная коробка, служившая обычной упаковкой для домашних пирожных и пирожков, и на вопросы любопытных членов семьи он отвечал с набитым ртом. Солдаты, к которым никто не приехал, задумчиво ждали в длинной очереди перед главпочтамтом. В тесных телефонных кабинах было душно и пахло потом и другими, весьма разнообразными, запахами человеческого тела, тепло предыдущего разговаривающего не успевало остынуть, даже черные бакелитовые трубки оставались влажными от только что державших их ладоней. Из соседних кабин слышалось, как кто-то кричит («Алло! Алло!»), кто-то смеется («Да не может быть…»), кто-то чуть не плачет («Прошу тебя, передай ей привет…») – но каждый старался остаться как можно дольше. Кончалось дело тем, что сердитая телефонистка с точностью до мельчайшей мелочи подсчитывала цену разговора, и солдаты снова отправлялись задумчиво слоняться по городу… В конце концов разбредались по кинотеатрам. Смотрели что угодно, то есть то, что показывали в «Сутьеске» или «Ибаре».

Итак, возможно, этот сеанс относился к поздним утренним, но не исключено, что он был и первым послеполуденным, рассчитанным на тех сограждан, которые не любят подремать дома после слишком обильного воскресного обеда и еще меньше хотят с бокалом разбавленного газировкой белого вина слушать доносящуюся со всех сторон радиотрансляцию футбольного матча чемпионата страны, начинавшуюся, как всегда, с натужно веселого аншлага в стихах: «Программа наша вроде торта, слой развлечений и слой спорта!» А может быть, этот сеанс был рассчитан на тех, у кого еще нет семьи, или на разведенных, или на вдов и вдовцов, на тех из них, кому тяжело переносить одиночество, особенно в майский день после обеда. Первых никуда не пригласили, и по мере того как шло время, становилось все понятнее, что уже и не пригласят – ну, не навязываться же самому? Вторые, после всего, что сказали сами и что было сказано им, никогда больше не стали бы общаться со своими недавними ближними – ну, не унижаться же? А третьи? Они с утра сходили на кладбище, отнесли туда лилии, зажгли свечи, подстригли траву и безо всякой необходимости протерли мокрой тряпкой памятник, который протирали и вчера, в ближайшей часовне ради общения выразили соучастие семье совершенно незнакомого покойного… Именно такие, отверженные по воле рока, отчаянно ищут место, где есть хоть кто-то. Безразлично, кто и где, на остановке автобуса, в зале ожидания на вокзале, на площади, где только что закрылась выставка народного искусства или авиамоделизма, у кромки тротуара на улице, где вот-вот должны промчаться участники велосипедной гонки, в кинотеатре… В противном случае, может быть, именно сегодня они решились бы на то, о чем подумывают уже давно: на самоубийство.

Занавеска из тяжелого темно-синего плюша

С другой стороны, хорошо помню, что в упомянутый день в начале мая зрителей в «Сутьеске» было немного, человек тридцать. Прежде чем погасить свет и звонком дать киномеханику знак, что можно начать демонстрацию фильма, старик билетер Симонович еще раз разочарованно оглядел жидковато заполненные ряды и, привыкший, что никто его не слушает, словно для очистки совести продекламировал часть инструкции «О мерах и действиях в случае чрезвычайных ситуаций»: «Зрители покидают данное помещение спокойно, без паники, следуя указаниям ответственного лица и руководствуясь светящимися надписями…». В общем, произнес нечто похожее просто для очистки совести, ведь он давно потерял надежду, что здесь может произойти что-нибудь значительное. Тем не менее это «нечто похожее» он провозгласил с серьезностью библейского пророка, видимо, еще и для того, чтобы на практике применить знания, полученные на курсах гражданской обороны, раз уж у него нет возможности, как в кино, лично спасать людские души из адова огня.

Понятно, что ничего такого здесь случиться не может, репертуар все хуже, зрителей все меньше, – Симоновичу не было никакого смысла продолжать. Он уже годами испытывал глубочайшую печаль. Где те золотые времена, когда на него, стоящего у двустворчатых дверей кинотеатра «Сутьеска», смотрели с трепетом, прямо как на святого Петра, сторожащего врата рая? Где те дни, когда от него зависело, кто торжественно вступит в зал, а кто не сможет и одним глазком заглянуть в него, даже во сне? Теперь он чувствовал, что его положение пошатнулось. Может быть, ему действительно нужно уйти на пенсию? Он чувствовал, что с каждым днем все равнодушнее надрывает билеты… А с тех пор, как отменили нумерованные места, его никто больше не уважает как билетера, садятся где попало… Неужели эта грубая публика воображает, что за свою мелочь приобретает право чуть ли не на все?

Можно не сомневаться, даже и в раю, только пусти их туда, только дай им волю, вырежут перочинными ножиками на всем деревянном инициалы, свои имена, важные для них даты, интимные послания и всевозможную чушь и грубости.

Первым здесь подписался Дж. Дж.

1968.М.

З.Б. и К.Т.

З.Б. и Д.С.

НИ ХРЕНА!

ТЕОФИЛ Ф. ДЖ.

БУРДЮК З.Б. и Г.Н.

Шоле!!! Сладжана Д. Ожегович

27.02.1969

Мирья-

на, очень люблю тебя!

Дани-

ла, и я тебя люблю!

Здесь я со страшной силой

обнимался с Мирьяной.

Да,

Данила в мечтах!

(Вообщето ты прыщавый кретин!)

5. сент. 1978.

Добровольная пожарная дружина:

Ссакич (председатель),

Ссакан (член),

Ссачевич (член),

Ссун (практикант)

Умники грамотные

Нет сомнения, люди в раю, если там найдется хоть одна-единственная стена, будут исписывать ее граффити, заклеивать плакатами, клеить объявления, вывешивать призывы и названия фирм везде, куда дотянутся…

БЕРЕГИТЕ БРАТСТВО И ЕДИНСТВО

КАК ЗЕНИЦУ СВОЕГО ОКА!

Ремонт фасада произвел КОМГРАП.

А дверь? Могли бы ее хотя бы нарисовать!

Хлопчатобумажное белье —

тотальная распродажа.*

*Пока есть в наличии. «Партизан» до могилы

«ЦАРЕВНА ЗВЕЗДА» НАД МОГИЛОЙ!

«КОРОНА» – интернациональный цирк!

Грандиозный концерт народной музыки:

«Приходите, давайте стариться вместе».

ЭЛВИС ЖИВ! Жив и я, я не умер!

Мужские рубашки – восьмомартовская скидка.

Районный комитет Союза коммунистов

Сдается комната.

С пользованием ванной.

Некурящему.

Девушек не приводить.

С Новым 19 ___ годом!

Мелкий ремонт одежды и продаю малоношеное подвенечное платье.

ДЕРАТИЗАЦИЯ!

Пригласите Букашича, пока не поздно!

Товарищ Тито, мы тебе клянемся!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ 1 Мая,

международный ПРАЗДНИК труда!

буфет «Молодой рабочий»

Молодежный туристический союз Югославии

Коммунальная служба «Чистота» —

25 лет с Вами!

Нет сомнения, люди и в раю так же, как здесь, везде прилепляли бы жвачки, рассыпали попкорн или плевались шелухой от тыквенных и подсолнечных семечек. Ими торгуют Милкинац Бабл Гам и Далипи Веби.

Этот Милкинац недавно вернулся назад из Америки. Уезжал он, как мышь, чуть не отдал концы в душном трюме торгового судна «Югоокеании» из Котора. Вернулся много лет спустя совсем иначе, самолетом, и часто любил повторять: «Через Париж, за счет правительства Соединенных Штатов Америки!», правда, тамошнее Федеральное бюро по депортации нелегальных эмигрантов никогда не упоминал.

Далипи Веби переселился сюда из Македонии, из окрестностей Струмицы, по причине «размеров рынка». Хотя его конечная цель – променад на курорте Врнячка Баня. Там у всех аппетит сумасшедший, у больных – из-за невроза, что не здоровы, а у здоровых – из-за того, что вчера во время игры в преферанс потеряли огромные деньги.

Вон они, там, на улице:

– Бабл гам! Бабл гам!

– Наша, отечественная, а не какая-нибудь заморская разминка для зубов!

Циркулируют перед кинотеатром:

– Бабл гам, технология НАСА!

– Семечки, семечки, простые тыквенные!

Зазывают клиентов:

– Бабл гам, бесконечное удовольствие!

– Семечки подсолнечные! Коли что конец имеет, то захочешь снова!

Перекрикивают друг друга:

– Бабл гам! Гарантия свежести и здоровья!

– Кто ест крупный арахис, у того все крупное!

Кажется, готовы уже в глотку друг другу вцепиться:

– Бабл гам, самые большие пузыри на Американском континенте!

– Плевать мне на все большое в Америке! Америка далеко-далеко… Жареный нут, самые большие фунтики в Кралево!

Нет сомнения, и в раю не было бы по-другому, думал старик Симонович. Этого ему и не надо было произносить вслух. И так все видно по удрученному выражению его лица, когда он безвольными движениями задергивал на двери зала «Сутьески» занавеску из тяжелого темно-синего плюша. Теперь она стала гораздо тяжелее, чем в те «золотые времена», когда ее купили в лучшем городском магазине тканей, в «Лувре», потому что с тех пор пыль из нее никогда толком не выбивали.

Окно почти под потолком

Нет, даже руководствуясь самыми лучшими намерениями, невозможно продолжить вот так, сразу. Слишком резкий переход. Должно пройти некоторое время, хотя бы несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к полумраку. И только тогда можно приступить к разбору человеческих судеб, одной за другой, здесь и там, строчка за строчкой.

А пока еще несколько слов о старике Симоновиче, который как раз только что вышел и направился за ту часть здания, где находился кинозал, в бывший внутренний дворик отеля «Югославия», а позже – летнюю веранду «Сутьески». Жил он совсем близко от места работы: тридцать шагов под крышей веранды, и вот уже всегда лишь прикрытая железная дверь, потом еще шагов десять вправо, где к задней части кинозала был пристроен его дом. Официально – кладовка для метел, щеток и всякого расходного материала. Неофициально – временное решение квартирного вопроса для Симоновича. Пространство, площадь которого была результатом математической операции умножения неполных двух метров ширины на почти четыре метра длины. Правда, слова «результат» и «математическая операция» в данном случае звучат слишком громко. Симонович никогда не забудет тот день: 1 сентября 1939 года, когда его приняли на работу билетером, ключ от кладовки ему из рук в руки передал лично арендатор большого зала отеля для танцев и концертов, основатель и владелец меньшей доли в фирме «Урания», одновременно управляющий и заведующий репертуаром, а при этом и руководитель технической части и советник всех вышеперечисленных должностных лиц, плюс ко всему киномеханик и настоящий господин – Руди Прохаска. Он сказал:

– Что, парень, подходит? Знаю, тесно, но зато квартплату платить не надо, можешь пользоваться, пока не найдешь что-нибудь получше.

Однако Симонович никогда ничего получше не нашел. Грянула Вторая мировая война, правительство эмигрировало, начались расстрелы в отместку за сопротивление, потом бессмысленные англо-американские бомбежки, потом пришло освобождение и опять расстрелы, тоже в отместку за сопротивление, «Урания» стала общенародной собственностью, то есть общественным предприятием по прокату кинофильмов «Сутьеска», и все это время Симонович продолжал жить в своей квартире-кладовке.

Он не жаловался. У него была дверь. Было окно. Правда, очень маленькое и почти под потолком, ему приходилось подпрыгивать, когда он хотел глянуть в него. Было место, чтобы подвесить гамак, в котором он спал. Была печка по прозвищу «королева печей». И к ней труба со всеми коленами. Со временем всего скопилось даже слишком много – топор, нож, табуретка, та, которая табуретка, вторая табуретка, та, которая столик, электроплитка, кастрюлька, ложка, вилка, глубокая тарелка, и, представьте себе, – еще и мелкая… а носков, белья, рубашек, этого было сколько хочешь, он «роскошествовал», по пять дней мог ничего не стирать… Слава богу, из одежды ему ничего больше и не требовалось. Тем более что с самого начала у него была униформа.

Сейчас ты, скажем так, свободен…

Руди Прохаска уже осенью 1939 года за счет фирмы «Урания» заказал для молодого Симоновича брюки и пиджак. Кроил их лупоглазый Красин, лучший портной города. Вышеупомянутый Красин, когда Прохаска показал ему фотографию элегантно одетого кинобилетера во французском журнале Tout-Cinéma, выкатил глаза еще больше. И сказал:

– Нет проблем, господин Руди. Будет точно так, как здесь, вот только в покрое разберусь!

После чего некоторое время так страшно хлопал глазами, что было страшно, сможет ли он когда-нибудь остановиться, однако, оценив профессиональным взглядом, что необходимо для пошива, в журнал он больше не заглядывал. Костюм получился точно таким, как на иллюстрации. Включая красные нашивки на рукавах и брючные лампасы. Плюс к этому – плащ-накидка с медными пуговицами! Плюс к плюсу – фуражка, отделанная золотым шнуром!

Портного Красина расстреляли немцы в октябре 1941 года. Рядом с кралевской железнодорожной станцией за несколько дней было уничтожено около двух тысяч человек. Даже тогда, на месте казни, Красин до последнего момента, пока не раздалась команда стрелять, рассматривал форму построенных солдат. И только шире раскрывал и без того огромные глаза: какой великолепный покрой, какое гармоничное единство! Ему было просто жалко, что он не может выйти вперед и подойти к ним ближе, чтобы разобраться, как заделана кромка.

Потом, вскоре после национализации кинотеатра, Симоновичу велели униформу больше не носить – какая-то она салонная, как на манекене, с буржуазным душком. Беседу с ним проводил некий Щурик, кадровик, не то гражданский, не то военный. Такое прозвище ему дали потому, что он невероятно много курил и из-за вечно окружающего его облака дыма всегда щурил глаза. Однако, не дай бог, чтобы Щурик предложил тебе воспользоваться его портсигаром и зажигалкой, это означало: конец, выкуривай последнюю – и на расстрел.

Итак, Щурик сначала молча выдымил две сигареты. Он давал огоньку добраться до самых его губ, создавая у «собеседников» впечатление о себе как о человеке, который ни перед чем не остановится, пока до самого конца не сделает то, что и собирался сделать. На Симоновича, который все это время стоял перед его столом по стойке «смирно», он, считай, и не глянул. Симонович же испуганно разглядывал кабинет, насколько дым позволял это сделать. Видно было немногое: пепельница с монограммой «ОЮ», наполненная окурками и пеплом… зловещий портсигар и бензиновая зажигалка… пишущая машинка и револьвер, вроде бы на предохранителе… портреты Тито и Сталина, улыбающиеся, первый загадочно, второй по-отечески… Потом из облака дыма прозвучало:

– Должен тебе сказать, у нас теперь, так сказать, серьезное государство.

После этого Щурик выкурил подряд еще две сигареты. И снова из облака дыма прозвучало:

– А это означает, что вот это, здесь, не какой-нибудь монархический парад или оперетта, или тому подобное.

Чтобы подвести итог, Щурику потребовалось еще две сигареты:

– Скажешь на складе, что я сказал выдать тебе рабочий халат, в количестве одна штука! И еще им скажи, что я сказал тебе подписать расписку… А сейчас ты, скажем так, свободен… Но сперва отдышись, посиди немного на скамейке в коридоре, не хочу, чтобы ты на улице упал в обморок…

И крикнул:

– Коста, заводи следующего! И выбрось окурки!

В кабинет вошел молодой человек в форме, за ним – бывший домовладелец Ягодин, бледный, лицо покрыто капельками пота. Щурик потребовал от Косты пепельницу побольше, потому что дело Ягодина покрупнее предыдущего. Потом стал постепенно добавлять:

– Может, и господин Ягодин… ну, скажем, закурит… или еще лучше… угощайтесь, Ягодин… заткните ее сразу за ухо… а там посмотрим… Я бы не отказывался на вашем месте… какая разница, курите вы или не курите… да это для вас и не табак… это для вас, скажем так, лишние пять минут жизни…

В 1948 году, услышав, что Тито сказал Сталину свое историческое «НЕТ!», кадровик Щурик машинально схватился за сигареты, затянулся, закашлялся и умер на месте. Избежав тем самым ареста и отправки в концлагерь на Голом острове.

Лесенка

Симонович никогда не жаловался – ни молодым, ни позже, когда состарился. Сначала он долгие годы ходил мыться в общественный душевой павильон, но в начале шестидесятых переделал для своих гигиенических нужд одну из кабинок туалета, предназначенного для посетителей летней веранды «Сутьески». Установил там душ. Чего еще желать?!

Примерно в то же время, то есть когда он начал чувствовать бремя лет, Симонович приобрел лесенку, и теперь ему не нужно было подпрыгивать, когда он хотел бросить взгляд на то, что творится за окном. Господи, лесенка, какое же это грандиозное изобретение! Летаем в космос, а лесенку забыли. Стоит сделать шаг и встать на вторую перекладину, сразу больше видно. Встанешь на третью – и можно сколько угодно любоваться через окошко на осенний или зимний день.

А в первые же дни весны – на воздух! Квартира-кладовка была единственным помещением, выходившим на летнюю веранду кинотеатра, и Симонович, когда не было сеанса, в полном одиночестве наслаждался несомненно самым большим двором в центре города. Ха, в его распоряжении было около трех сотен раскладных стульев. Он мог пригласить в гости больше людей, чем глава городской власти. А как билетер с многолетним стажем он действительно был знаком с гораздо большим числом жителей, чем все главы городской власти, вместе взятые. Однако ввиду природы своей работы он избегал тесного общения с посетителями кинотеатра. Опасался, что слишком большая близость может в каких-то обстоятельствах заставить его отступить от принципа беспристрастности.

– А принцип беспристрастности – это первый из всех принципов, которым должен следовать билетер! – еще давно предупредил его киномеханик Руди Прохаска, в тот раз в качестве управляющего. Со всеми вежливо, но со всеми и строго. Это не мое дело, кто где и кем работает, кто начальник, кто полицейский, а кто бывший заключенный. Перед дверью в кинотеатр все равны, и каждый должен задуматься, спросить себя, а достоин ли он этого великого искусства, представителем которого здесь являюсь я! А теперь и ты!

В принципе и в деталях

Трудности, однако, начались в семидесятые годы, когда летнюю веранду кинотеатра «Сутьеска» признали нерентабельной и закрыли. После этого на всей ее территории практически остался один только Симонович. Прежде всего потому, что никто не знал, что делать с площадкой позади бывшего отеля – без доступа с улицы ее нельзя было использовать для строительства или другого сулящего доходы назначения. Рассмотрение вопроса городскими урбанистами тянулось и тянулось, а Симонович тем временем, никого не спросив, убрал с летней веранды складные стулья, аккуратно сложив их в одном из углов двора, а потом собственными руками, с помощью десятикилограммового лома целых два года пядь за пядью разбивал бетон, и на место вынесенных обломков приносил мешок за мешком садовую землю и сажал овощи и цветы, а кое-где и деревца.

Никто не говорил ему делать это, но никто и не сказал прекратить странное занятие. Никто не сказал ничего, хотя перешептывались:

– Разбивать бетон, когда никто его не заставлял?!

– Мешки с землей таскать все свободное время?!

– Копать ямы для деревьев на чужой земле?!

– Наверняка он что-то задумал!

Очень быстро стало видно, что именно задумал Симонович. Летняя веранда утопала в зелени. Зрели овощи, цвели цветы. Да и деревья росли неплохо. Сосенки и елочки пока еще были низкими, березы чуть повыше, а три ивы уже давали тень, достаточную для целой семьи, хотя было ясно, что старик Симонович никогда не женится. Он жил в восьмиметровой квартире-кладовке с двором в более чем две тысячи квадратных метров. Точнее, не с двором, а садом. Официально ничего из этого ему не принадлежало. А к чему холостяку свидетельство о собственности или какое-то решение?! Кому он эту собственность оставит?! Жены и детей у него нет, нет ни собаки, ни кошки, есть только одна птичка, да и та старше его, возможно, ей уже лет сто – следовательно, документ о правах на эту недвижимость ему не нужен, достаточно того, что его не трогают, потому что эта летняя веранда действительно никому не нужна.

Но это только вначале, пока веранда кинотеатра была запущенной. Кроме того, если бы Симоновича выселили из кладовки, то по закону власти должны были бы позаботиться о жилище для него. А он вот-вот уже выйдет на пенсию, и на основании трудового стажа у него будет максимальное количество баллов, так что в очереди на квартиру он сразу же попадет на первое место. Так считалось до тех пор, пока все в общественном предприятии по прокату кинофильмов не получили государственные квартиры, в основном двухкомнатные, в новостройках, причем кое-кто сумел эти двухкомнатные обменять на трехкомнатные. И тут посыпались заявление за заявлением:

– Пользуется общественной землей, а я мучаюсь в шестидесяти квадратных метрах!

– У него настоящий сад на общей территории, а я у себя на балконе и белье толком сушить не могу!

– Он разживается за счет общества, а нам ничего не досталось, чем нас обеспечили?

Вот, предположим, кто-то спросит:

– Хорошо, вы хотите иметь двор площадью в две тысячи квадратных метров?

Ответ бы был:

– Самое оно для приличной жизни!

Но, предположим, спросивший продолжает:

– При том, что квартира в этом дворе меньше восьми метров…

Ответ бы был:

– Да вы с ума сошли! Мне же где-то жить надо, я вам не кто-нибудь!

Поэтому все были против Симоновича только в принципе. А в деталях с ним никто не захотел бы поменяться.

Птичка с загадочным именем

Старого билетера Симоновича все это задевало. Ведь он никому не запрещает заходить на бывшую террасу. Он не закрывает на замок двустворчатую калитку из кованого железа. Он не утверждает, что это его сад. Он даже расставил особым образом три десятка раскладных стульев, имея в виду, что каждый желающий посидеть сможет увидеть что-то совсем особенное: курчавую голову капусты, желтое темя хризантемы, настурцию, которая переливается через край старой синей кастрюльки в красный горошек, коричневатый хохолок молодой ели… Но напрасно! Сюда никто никогда надолго не заходил, только заглядывали, чтобы потом поумничать:

– Французские парки гораздо красивее. Культивированные. Там есть порядок. А здесь не поймешь, то ли сад, то ли огород…

Старого билетера Симоновича все это задевало. Он был подавлен. Подумывал о пенсии. Равнодушно надрывал билеты. Предчувствовал, что ему здесь недолго осталось. И пользовался каждой свободной минутой, чтобы заглянуть в свой сад. В то воскресенье, в начале мая, день был прекрасным. Светлым. Нежаркое солнце было ласково ко всем. Симонович не выдержал и как только задернул штору из тяжелого темно-синего плюша, отправился посмотреть, чем занимается растительный мир в его саду, что поделывает его птичка.

– Птица! – позвал он, войдя во внутренний двор бывшего отеля «Югославия».

У птички было имя, но билетер по определенным причинам избегал его использовать.

– Птица! – шагал Симонович по саду.

Что-то зашуршало в ветвях ивы, птичка любила играть с ним в прятки, она была то там, то здесь.

– Птица!

Послышался шорох крыльев, какое-то маленькое создание опустилось Симоновичу на плечо. Но о птичке с загадочным именем – позже. Мы еще ничего не знаем о том, кто и где сидел в зале кинотеатра «Сутьеска». Хотя фильм, вероятно, уже давно начался.

Голосующая рука

Как всегда, в первом ряду восседал товарищ Аврамович, когда-то видный партийный деятель Союза коммунистов. В середине семидесятых годов он потерял все свои должности, и не потому, что с высокомерием относился к подчиненным, и даже не потому, что выказывал низкопоклонство перед начальством, а потому, что на каком-то решающем, весьма важном заседании «сбился с пути», то есть не сумел правильно выбрать. Фракцию, фракцию, которая победит. Дело в том, что тогда он во время перерыва слишком увлекся обедом в ближайшем ресторане для руководящих работников (великолепные отбивные по-охотничьи и салат из свежих овощей всего за два динара), из-за чего упустил момент, когда изменилось соотношение сил противостоящих сторон. Таким образом, вернувшись в конференц-зал, он допустил просчет и проголосовал за обреченную на неудачу оппозицию.

И хотя с тех пор его никто никогда не приглашал ни на какие заседания, старая привычка усаживаться слева в первом ряду сохранялась и проявлялась у товарища Аврамовича всегда, когда он посещал и смертельно скучные литературные вечера, и концерты, и творческие встречи, и даже киносеансы в «Сутьеске». Несмотря на то, что в последнем случае с такого расстояния, всего три метра, было совсем ничего не видно. Но товарищу Аврамовичу это нисколько не мешало. Он, как некогда и на серьезнейших партийных сборищах, в основном подремывал с блаженным выражением лица. Время от времени, примерно раз в пятнадцать минут и тоже по привычке, смело поднимал правую руку, словно голосуя за что-то важное.

Совершенно неосознанно товарищ Аврамович «тянул руку» и в других жизненных ситуациях: прогуливаясь по городу или по парку, торгуясь на рынке, читая газеты, сидя перед телевизором, попивая кофе на террасе кафаны, даже нежась в супружеской постели и даже в церкви Святой Троицы после того, как жена несколько недель уговаривала его присутствовать при крещении ребенка одного из близких членов семьи. Аврамович в конце концов согласился только ради сохранения хороших отношений в семье, основной ячейки общества. Оделся получше, сунул в верхний кармашек пиджака все свои девять шариковых ручек… Однако в церкви все пошло наперекосяк. Может быть, товарищ Аврамович действительно так думал, а может быть, просто хотел быть любезным, но отец Дане не поверил своим ушам, когда он, похлопав его по плечу, одобрительно сказал:

– Вижу у вас на стенах и на своде много портретов предыдущих руководителей…

Старый священник аж закашлялся. Но стоило начаться обряду, как он едва не выронил из рук Священное Писание и был вынужден сказать:

– Послушайте! Да, да, вы… Опустите руку, вы же находитесь в доме Господнем.

Аврамович после рассказывал, что остался совершенно неудовлетворен процедурой крещения, не было обсуждения повестки дня, никто не вел протокол, на собрании преобладал религиозный тон… Правда, заключительный пункт не вызвал его нареканий, праздничный обед в доме близкого родственника прошел успешно, Аврамович за столом был главным оратором:

– Не положите ли мне еще немного окорока!

Товарищ Аврамович не понимал, что такое религия, а наука не понимала, что такое товарищ Аврамович. Доктор Миле Маркович по прозвищу Граф, терапевт, блестящий диагност, не мог на него надивиться, он говорил, что медицине неизвестно самопроизвольное сокращение сразу стольких групп мышц.

– Ну-ка, давайте еще раз… Поднимите… Опустите… Поднимите… Достаточно… Очень хорошо, реагируете адекватно… Послушайте, хватит, больше не надо, можете одеваться… Вы даже не представляете, сколько усилий требуется, чтобы произвести это движение: плечевые, плечелучевые и кистевые мышцы… дельтовидная мышца, двуглавая и трехглавая мышцы плеча, длинный лучевой разгибатель кисти, длинная мышца, отводящая большой палец, короткий разгибатель большого пальца, тыльная межкостная мышца, сухожилие разгибателя мизинца… Не буду перечислять дальше! Товарищ Аврамович, скажу вам только одно: когда вы это делаете, я имею в виду, когда голосуете, вам приходится задействовать более шестидесяти мышц. Не говоря уже об остальных органах… – тут доктор Миле-Граф постучал себя по виску.

– А какие это «остальные» органы вы имеете в виду? – язвительно спросил Аврамович.

– Не волнуйтесь… – продолжал доктор Миле-Граф. – Во-первых, от этого не умирают. Во-вторых, вам обязательно нужно показаться неврологу. В-третьих, я дам вам направление и к ортопеду… Хотя уверен, мои коллеги скажут вам то же самое: это непроизвольное движение инициируется непосредственно вашим позвоночником. Скажите, а не было ли у вас не так давно какого-нибудь ущемления нерва или травмы? Может быть, вы слишком низко или резко наклонились? Только имейте в виду, что для получения инвалидности этого недостаточно.

– Я никогда не сгибаюсь! – выкатил грудь Аврамович, все еще в нижнем белье.

Он так и не послушался совета терапевта Миле Марковича, не стал показываться специалистам. Раз ничего страшного нет. От такой болезни не умирают. И даже наоборот, это доказательство того, что, «голосуя», он жил совсем неплохо.

Персональное разрешение на вход

В тот день, как обычно, во втором ряду расположился известный городской пьянчуга, некий Бодо, запасшийся двумя бутылками пива, половиной буханки хлеба и несколькими кусками салями «Альпийская». У него была привычка, сидя в зрительном зале, как следует подкрепиться, залить еду соответствующим количеством алкоголя, затем громко рыгнуть, потом зевнуть, а после этого ритуала надеть дешевые солнечные очки и тут же заснуть сном праведника, не обращая ни малейшего внимания на то, что происходит на экране.

За билет он никогда не платил, старик Симонович позволял ему проходить просто так, это было своеобразное «персональное разрешение на вход», которое Бодо считал своей неотъемлемой привилегией (правда, вечно печальный билетер Симонович поступал так прежде всего из профессиональных соображений. Это был один из способов на глазах у всех вернуть пошатнувшуюся уверенность в могуществе билетера, доказать, что на самом деле от человека этой профессии зависит больше, чем это принято считать в последнее, новое время).

У Бодо, закоренелого алкоголика, которого социальные службы не раз направляли на принудительное лечение, по всему городу было несколько «баз», а в кармане – план с точным обозначением расположения «имеющихся на данный момент средств корректировки действительности». Выглядел план приблизительно так (особо подчеркиваю слово «приблизительно», чтобы кто-нибудь не вообразил, что указанные «средства» все еще находятся на своих местах, и не трепал бы себе нервы, безуспешно пытаясь их отыскать):

– три кружочка – три бутылки розового из Трстеника, в городском парке, под плитой памятника погибшим партизанам (доступны в любое время, за исключением моментов возложения венков в дни государственных праздников);

– один квадратик – бутылка настоянной на полыни «стомаклии» в бачке мужского туалета, на втором этаже поликлиники, где находились кабинеты психотерапевтов и психиатров (сестры в регистратуре не верили собственным глазам: направляясь к вызвавшему его специалисту, Бодо двигался «по вектору», а возвращался «по амплитуде»);

– трапеция – фляжка «влаховца» в пыльной живой изгороди из буксуса возле здания МВД (поэтому Бодо, когда его сажали на несколько суток за пьянство, всегда добровольно вызывался ухаживать за растениями, хотя иногда его арестовывали и трезвым, просто за весеннюю стрижку кустов);

– прямоугольник – некоторое количество холодной ракии в бутылке, опущенной в окно измерительного колодца городской водокачки, недалеко от водной станции с байдарками, там, где лестница выходит к реке (причем эта ракия была мягкой и не такой крепкой, как обычно, так сказать, «спортивный вариант»);

– бесчисленные треугольники – спрятанные по всему городу стограммовые «мерзавчики»…

Оставалось только беззаботно передвигаться от одной точки к другой.

Клубок шерсти всегда наготове

Сразу за Бодо, в третьем ряду, в центре, съежился некто Вейка, бездомный, в любое время года облаченный в широченный плащ-болонью. Всякий раз, когда народные дружинники останавливали его для проверки документов и высокомерно интересовались местом жительства, он отвечал:

– Как это где? А глаза у тебя есть? Не видишь разве, я живу в плаще! Номер XXXL. Вместительный, пять удобных карманов, высокий воротник, не промокает.

Между прочим, этот Вейка был легким, как перышко. В нем, похоже, и пятидесяти килограммов не было, и то, если взвешивать на оптовых весах, которые чаще показывают в пользу перекупщиков. Он покидал улицу, стоило дрогнуть хоть одному листику на окружающих площадь старых липах. Дело в том, что он панически боялся, как бы его не унесло ветром – туда ли, сюда ли, куда-нибудь далеко, откуда он не сумеет вернуться. Должно быть, поэтому в карманах его болоньи всегда лежали пригоршни мелочи. Чтобы всегда иметь балласт, он никогда не брал милостыню бумажными деньгами, только монетами, ценя в них не номинальную стоимость, а вес. Кроме мелочи, его карманы постоянно хранили несколько клубочков красной шерсти. Нитка одного из них обязательно была продернута через петлю на отвороте плаща и завязана мертвым узлом. Рыболовную леску и другие пластиковые разновидности веревок он презирал и был уверен, что красная шерсть защитит его от сглаза.

Прислушиваясь к каждому шороху, шарахаясь от любого чиха или глубокого вздоха, Вейка все время старался где-нибудь укрыться; показывая на небо, он всем доверительно повторял:

– Хотите – верьте, хотите – нет, но кто-то, может, американцы, а может, и русские, там, наверху, поднял засов и открыл дверь, а может, окно, а может, заслонку дымохода, откуда я знаю, что именно… Чувствуете, что прямо из космоса ужасно дует? Вот так дует, проветривает, а в один прекрасный день этот космический сквозняк всех нас и сдует, унесет как сухую солому.

Господь Бог

Вот таким был Вейка, а четвертый ряд, словно по неписаному закону, принадлежал ромам. Или, как их тогда называли, цыганам.

В тот раз их было всего двое – Гаги и Драган. Чтобы хоть как-то различать их, следовало знать, что настоящее имя Гаги было Драган, а у Драгана имелось прозвище – Гаги. Первый Гаги, тот, что немного постарше, был неграмотный, так что второй Гаги всегда читал ему то, что написано мелкими буквами в титрах, ну да, там, внизу…

Но учитывая, что и младший из них не особенно ладил с азбукой, а написанные внизу диалоги сменялись быстрее, чем ему удавалось их прочитать (кстати, иногда их было почти не разобрать, поскольку густо набитые буквы выглядели изрядно полинявшими), он пускался в довольно вольную импровизацию, добавляя от себя то, что не было сказано. Через четверть часа Драган увлекался настолько, что трактовал реплики исключительно по собственному усмотрению. Постепенно все больше и больше воодушевляясь. Просто удивительно, как может преобразиться одна и та же история в зависимости от надежности посредника. Единственное, чего не любил Драган, так это смотреть с Гаги отечественные фильмы. Тут у него не было простора для творчества, для размаха. Тут каждый говорил ровно то, что произносил.

Нужно заметить, что Гаги, который был старше Драгана, относился к нему почти как к Господу Богу. Даже тогда, когда было очевидно, что Драган выдумывает.

– Не пропускай! Что он говорит? Что он сейчас сказал? – тыкал Гаги локтем в бок своего товарища, когда тот замолкал, потому что и актеры на экране выразительно, драматически молчали.

– А что я должен говорить? Выдумывать?! – наигранно сердито ставил его на место Драган. – Да никто из них и рта не раскрыл! Небось и сам слышишь? Вон тот, главный, кивнул тебе, поздоровался, лично и персонально!

Не суй нос в действие фильма!

– Послушайте! Ну как вам не стыдно обманывать человека? – слышался из пятого ряда голос чрезвычайно серьезного господина Джорджевича.

На случай, если в наше время кого-нибудь еще интересуют детали: Джурдже Джорджевич, преподаватель гимназии, предмет – тогдашняя югославская литература и сербохорватский язык. Всегда с чернильным пятном на кармане рубашки, потому что его авторучка подтекала. Досрочно отправлен на пенсию. Однажды, проверяя одну очень плохую письменную работу, темой которой был какой-то государственный праздник, а автором старшеклассник – активист коммунистической молодежной организации, Джорджевич, несмотря на то, что ему «советовали» другое, прокомментировал и оценил это сочинение, заканчивавшееся патетическим возгласом: «Пусть вечно живет товарищ Тито!», так: «Конечно, пусть живет вечно! А какие варианты? Очень плохо (1)!».

– Вы меня слышите? Я спрашиваю, как вам не стыдно обманывать человека? – повторил господин Джорджевич, который принадлежал к той породе людей, которая зовется занудами.

Драган промолчал. Возможно, из-за того, что совесть его была нечиста. Он, видно, все-таки отдавал себе отчет в том, что перестарался. И не хотел ввязываться в полемику. Однако Гаги обернулся и как отрезал:

– Ты, дядя, не суй нос в действие фильма! Или завидуешь, что тот, главный, только со мной поздоровался?

Но это заставило упрямого господина Джорджевича придвинуться ближе, пригнуться и попытаться внести ясность в происходящее. Говорил он очень размеренно, внятно, так что его слова разобрал бы и глухой:

– Молодой человек, вероятно, вы не знаете, но ваш друг вас беспардонно обманывает. Я слушал, слушал и все думал, когда же это наконец прекратится. Разумеется, его желание помочь вам похвально, поскольку вы неграмотный… Однако он грубо извращает художественное произведение, каковым является кинофильм. И если вы не возражаете, я мог бы доносить до вас то, что на самом деле говорят актеры…

Но все без толку. Гаги совершенно не устраивало то, что излагал господин Джорджевич. Очень скоро он снова обернулся и заявил:

– Да пошел ты вместе со своим художественным произведением! Ни хрена не понимаешь, гундишь и гундишь! Да Драган читает, как сам эфиопский император Хайле Селассие!

После чего господин Джорджевич вернулся на свое место в пятом ряду, не удержавшись, однако, от реплики:

– Отнюдь, отнюдь, это еще далеко не все, мы еще разберемся, кто кому и что сказал!

Тридцатилетние приготовления

Естественно, эти слова услышал Эракович из шестого ряда.

– Вот именно. Искусство сегодня не в цене… – громко поддержал он господина Джорджевича, которому, впрочем, такая поддержка была ни к чему, поскольку он на дух не переносил Эраковича.

Эракович был представителем творческой интеллигенции. Точнее, он им еще не был, но в течение последних тридцати лет ежедневно и весьма серьезно к тому готовился. Где бы он ни находился и куда бы ни шел, всегда рядом с ним присутствовала его супруга, госпожа Эракович. Она же была и единственным в этом мире человеком, верившим в то, что у Эраковича все получится. Главным образом потому, что именно от него она узнавала все гениальные истины о вышеупомянутом мире. Любые премудрости он изрекал лаконично, в двух-трех фразах, что было нетрудно, ибо черпал он их из словарей, справочников, энциклопедий, которые потом щедро цитировал. Но госпожа Эракович знать этого не могла. А если бы и знала, все равно доверяла бы Эраковичу. Она любила и верила. Должно быть, эти чувства связаны друг с другом. Бывало, она случайно открывала один из толстенных томов, раздраженно тыкала пальцем в написанное и возмущалась:

– О! Ты только посмотри, вообразил себя Вольтером! И как ему не стыдно?! Он же у тебя это списал. Ты так беспечен. Нужно следить, кому и что говоришь!

Разумеется, последние ряды кинозала были не самым подходящим местом для супружеской пары, но поближе к экрану они садились не из-за этого, а чтобы Эракович мог изучить игру актеров во всех деталях. В последнее время он довольно серьезно увлекся идеей «в ближайшей перспективе» попробовать свои силы в кинематографе. Госпожа Эракович и тут ему верила. И с готовностью поддерживала. Однажды, когда ее супруг малодушно возопил:

– У меня сейчас голова лопнет! Как они умудряются столько запоминать наизусть? Нет, я никогда не смогу стать актером, может, лучше обратиться к изобразительному искусству…

Госпожа Эракович тут же его успокоила:

– Какая разница, мне все равно.

Голоса двух ангелов

У других, однако, не было столь крепкой веры в его будущее. В частности, у сопливых городских хулиганов Ж. и 3. На какие бы места ни садились Эраковичи, эта парочка старалась устроиться у них за спиной. В кинотеатре – в седьмом ряду. Называли их все только так, сокращенно: «Жэ» и «Зэ». Никогда полным именем. Обоим было не больше двенадцати лет. Они любили сидеть за Эраковичами, чтобы было над кем поиздеваться. Эраковичи делали вид, что вообще их не замечают, хотя Ж. и 3. изрядно действовали им на нервы. Вот, например, Эракович был на редкость низкого роста, но во время сеанса Ж. и 3. по нескольку раз очень почтительно просили его сесть в кресле как-нибудь пониже, потому что им якобы ничего не видно.

Между прочим, одна из таких не очень остроумных шуток привела к весьма серьезным последствиям. Ж. и 3. имели обыкновение окликать Эраковича по фамилии, быстро и вполголоса, а когда тот оборачивался, малолетние хулиганы равнодушно поглядывали по сторонам. Эракович вообразил, что слышит голоса двух ангелов. Более того, он вообразил, что какая-то особая небесная сила постоянно призывает его к осуществлению величественных художественных замыслов.

Вообще-то Эракович был убежденным атеистом. Но в данном случае он решил, что не надо так педантично следовать своим принципам.

– В конце концов, я же не собираюсь впадать в фанатизм, я углублюсь в религию ровно настолько, насколько мне захочется… Надо же попытаться узнать, чего ждут от меня эти небесные силы, – рассуждал он наедине с собой.

Точнее, не рассуждал, а вслух высказывал свои надежды. Он считал, что если сверху, с высшей точки, к нему обращаются с таким упорством, то однажды все, наверное, сбудется.

Посредник

Легко могло случиться так, что я пропущу восьмой ряд. Здесь сидел Врежинац. Он был тихим, незаметным, таким, каким Гоголь в начале «Мертвых душ» описывал Чичикова: «Господин не красивый, не некрасивый… а нельзя сказать, чтобы и слишком молод». Врежинац был именно и таким, и эдаким, и должно быть, поэтому больше всего преуспевал в роли посредника. Зарабатывал на всех возможных разницах, не было такого дела, заняться которым он счел бы недостойным внимания: здесь динар, там – два, важно, чтобы шли комиссионные. Причем это никогда не была обычная перепродажа, а всегда нечто большее – услуга. Например, Врежинац приводил в «Сутьеску» зрителей. Особых зрителей смотреть особые фильмы.

Где-то во второй половине семидесятых у нас началось настоящее нашествие туристических групп из Советского Союза. Гости сначала осматривали расположенные поблизости от нашего города достопримечательности, потом ночевали в одном из наших отелей, а наутро у них было несколько часов свободного времени. В основном они прогуливались по площади и центральным улицам, дивясь товарам на витринах, скромным с точки зрения человека западного, но роскошным для тех, кто приезжал с востока Европы. Русские туристы гуляли и гуляли до полного изнеможения, всегда вместе, всей группой. А потом шли в «Сутьеску».

Говорят, что в качестве посредника Врежинац договаривался с кинотеатром, чтобы «подогнать» репертуар к появлению у нас этих гостей. Было хорошо известно: как только на афише появляется название какого-нибудь датского эротического фильма – в день его показа жди в городе русских. За целый час до сеанса перед кассой собиралось полсотни, а иногда и целая сотня скромно одетых людей среднего и выше среднего возраста. Перешептывались, советовались, словно продолжая обдумывать, идти смотреть фильм или нет. Некоторые недоверчиво поглядывали на киноплакаты с раздетыми девушками. Некоторые краснели, хотя в те времена датские эротические фильмы были скорее просто дурацкими, чем эротически откровенными. Кое-кто пересчитывал деньги. По нескольку раз, до самой последней мелочи. Собранную сумму передавали Врежинацу, который их сюда привел, отчего билет стоил чуть-чуть дороже, чем просто в кассе.

И еще помню, туристы из Советского Союза постоянно оглядывались, словно опасаясь, что кто-то заметит, как они входят в зал. Многие даже откалывали от лацкана значки с изображением Ленина… Какие впечатления оставались у них после сеанса, не знаю. Выходили они бледными, с каким-то подобием улыбки в уголках рта. Вот, они и это посмотрели. И, судя по всему, обманутыми себя не чувствовали. Значок с Лениным возвращался на свое место на лацкане.

Врежинац зарабатывал. Билетер Симонович считал, что это непорядочно, и не раз пытался вступить с посредником в дискуссию. Однако Врежинац, как каждый мудрый бизнесмен, просто молчал. Занимался своим делом и ничего не говорил.

Куда тянется и как выглядит татуировка

И наконец, в девятом ряду, последнем в ближайшей к экрану части партера, сидел Ибрахим, хозяин кондитерской. Он был настоящий мастер своего дела, и к тому же известен тем, что упорно сохранял верность «нашей кириллице». На той улице, где находилось его заведение, уже полно было вывесок на латинице – в основном мало кому понятные английские слова. Но владелец частного кондитерского малого предприятия «Тысяча и одно пирожное» не желал следовать моде и менять название.

Ибрахим ходил в кино «всей семьей». Рядом с ним сидела Ясмина, дочь, всегда с платком на голове. Она была очень красива. Рядом с Ясминой – ее мать. Сразу было ясно, от кого девушка унаследовала правильные черты лица. Имени Ясмининой матери не знал никто. На правой руке у нее была изысканная татуировка, арабеска, покрывавшая всю кисть и уходившая под одежду с длинными рукавами в любое время года.

Ходили слухи, что Ибрахим хотел убить какого-то мужчину, который однажды видел всю татуировку на руке его жены. Но тот, опять же по слухам, сбежал в Америку. Правда, кое-кто утверждал, что хозяин кондитерской откладывает деньги на дорогу за океан, чтобы найти того единственного, не считая его самого, человека, который знал, где начинается и как выглядит эта татуировка.

Пустота и птичка, которая вот-вот заговорит

Пустота

Десятого ряда за девятым не было, их разделяло пустое пространство. Точнее, между ними находился проход шириной метра в два, служивший для того, чтобы зрителям было удобнее входить и выходить. Такое же пустое пространство необходимо и в этом рассказе об одном киносеансе и о фильме, названия которого я не могу вспомнить. Точно так же, как не могу сказать, был ли он художественным или документальным. Хотя точно знаю, что показывали его в начале мая 1980 года в кинотеатре «Сутьеска».

В свое время было хорошо известно: десятый ряд именно из-за этого прохода, благодаря которому оставалось гораздо больше места для ног, всегда резервировался исключительно для первых лиц города. И не из-за одного лишь удобства, а для того, чтобы дамы могли выставить на всеобщее обозрение свои наряды, в те времена посещение кинотеатра считалось выходом в свет. Позже, когда старые плюшевые кресла заменили на обычные, деревянные, сиденья которых сами откидывались, когда с них вставали, самый удобный десятый ряд приберегали для партийных работников, высших офицерских чинов и директоров школ… Так продолжалось все время, когда билетер Симонович еще не был таким подавленным и заботился о соблюдении «райской иерархии». Когда он и сам сидел на своем рабочем месте, в зале, возле тяжелой двустворчатой двери с тяжелой шторой, а не как в то воскресенье после обеда – на летней веранде. Наслаждаясь нежным солнцем и разговором с птичкой, которая уселась к нему на плечо. Из-за которой необходимо вернуться к началу XX века и вспомнить Руди Прохаску.

Один только смех повсюду был одинаковым

Рудольф Прохаска родился в 1889 году в Даруваре, куда его предки переехали из Чехии. Еще подростком он отправился в большое турне с передвижным кинотеатром своего деда Франца Прохаски. Так он побывал почти во всех концах австро-венгерской империи и в 1904 году впервые проехал по сербскому королевству, а потом через болгарское царство добрался даже до османской Турции, точнее, до дворца Долмабахча в Стамбуле. Между прочим, Франц и Руди Прохаска демонстрировали фильмы даже самому султану.

Как велик мир! Пыльная равнина, прямые дороги, обсаженные рядами тополей или выродившихся тутов, на перекрестках ржавые металлические кресты, на границах принадлежащих селам земель – часовни в честь святых, которые избавили этот край от чумы или другой напасти… Благодатные долины рек, берега, поросшие ивами, омуты, постукивание водяного колеса, доносящееся из брошенных мельниц, сгнившие паромы и обветшавшие мосты… Вершины под снегом, группы тесно стоящих гор, остатки старых укреплений, одинокая сосна, промоины и осыпи на склонах… Прорези ущелий, по склонам мох, и солнце видно только в полдень… Разбухшие морские теснины, скалы, обгрызенные волнами, похожие на ореховые скорлупки рыбацкие суденышки, и далеко в открытом море вздыхающие пароходы…

А сколько силы в языках! Атлетический немецкий, похрустывающий венгерский, болтливый сербский, ласковый болгарский, непредсказуемый турецкий… Все такое разное, хотя повсюду, где дедушка Франц решал остановиться и где внук Руди раскатывал экран и начинал крутить ручку киноаппарата, люди смеялись одинаково.

Чешские корчмы, в которых было принято демонстрировать «передвижные картинки», все были разными, двух одинаковых не найдешь. В каждой по-своему была подобрана мебель. Одни были подчеркнуто чистыми, другие подчеркнуто неопрятными. В одних пахло олифой и высушенным базиликом, в других воняло промокшими накидками кучеров и потом распряженных коней. В одни люди приходили, чтобы вместе попеть песни, а в другие – чтобы повеситься не дома. В одних напивались из-за того, что нет свободы, в других напивались из-за того, что не знали, что со свободой делать…

И еда, и выпивка, которые подавали посетителям во время показа, тоже везде были разными на вкус. По приготовленному блюду чувствовалось, какое животное еще недавно бегало по двору, а какое просто терпеливо ждало, когда хозяин его прирежет. Чувствовалось, какую ракию гнали молча и мрачно, а какая разлита по бутылкам из казана, вокруг которого радостно собралось все село. Чувствовалось, какое вино сделано так, чтобы его получилось побольше, а какое в одном стакане содержит половину бочки…

И корчмари, и корчмарки по-разному скандалили. Где-то громко кричали, с пеной у рта что-то многословно доказывали, а кончалось все лишь легким взаимным подтруниванием. А где-то весь спор сводился к обмену двумя-тремя словами, после которых, правда, ненависть становилась еще сильнее, и было только вопросом времени, кто кого ночью во сне безжалостно зарубит топором…

Да и народ, посетители, собираясь, повсюду шумели по-разному. Делая вид, что кино они уже смотрели, хотя на самом деле просто кто-то когда-то им о нем рассказывал, или же признавая, от волнения шепотом, что никогда раньше ни с чем подобным не встречались. А в некоторых местах начинали стекаться с утра пораньше, помогая инвалидам, таща с собой колыбели с младенцами, а то и кровати с лежащими там столетними бабками, или длиннющие скамьи, на которых могла усесться целая семья, не беспокоясь о том, какой они шум создают, ведь неизвестно, привезут ли когда-нибудь еще в их глушь нечто подобное…

Всегда все было совсем по-разному, одинаковым – один только смех. Сперва сдержанный, по мере того, как Франц и Руди крутили все новые и новые комические сюжеты, смех превращался в хохот, который под конец становился совершенно необузданным.

Может быть, вы наконец начнете?

Поначалу казалось, что султан Абдулхамид Второй, в отличие от всех остальных, никогда не засмеется.

Старый чех с бакенбардами и паренек с пробивающимися усиками, прибыв в Стамбул, устраивали показы фильмов в отелях и домах состоятельных людей. Город был большим, сотни муэдзинов призывали на молитву, повсюду на улицах поднимался парок над горячими лепешками и кренделями, то тут, то там время от времени вспыхивал блеск золотой монеты или кинжала, кто-то кутил и гулял напропалую, кто-то мудро молчал, а кто-то впадал в транс с помощью кальяна или гашиша… Кино считали чудом. На каждом сеансе места были заняты все до одного. Самым популярным был фильм, в котором актер менял десятки выражений лица, ролики «Выход рабочих из табачной фабрики», «Завтрак грудного ребенка», «Купание в море», постановочный фильм «Коронация короля Эдуарда», живописная история «Поездка по каналу Гранде в Венеции», фантастический сюжет «Путешествие на Луну», а иногда Франц Прохаска отваживался показать и короткий, но скандально известный фильм «Поцелуй Мэй Ирвинг и Джона К. Райса».

Как-то вечером на сеансе в элитном стамбульском квартале Бейоглу в числе публики оказался Тахсин-паша, личный секретарь султана. Он перебирал четки и пощипывал бороду. На следующий день к чехам пришли двое, приказали взять аппаратуру и немедленно следовать за ними. Одеты эти люди были как европейцы, говорили по-французски, но, судя по их лицам, задавать вопросы о том, куда они их поведут, не имело смысла. Зловеще звучали и настойчивые требования хозяина пристанища, которое занимали Франц и Руди, заплатить за прожитые дни, он долго тащился за ними следом, то и дело хватался за голову и причитал:

– Платить, эфенди… Сейчас платить, до сегодняшний день… Потом посмотрим, потом… Если вернетесь… Прошу тебя, эфенди, сейчас платить…

Их отвели во дворец Долмабахче. Сколько раз чехи переходили из зала в зал, столько же раз их обыскивали стоявшие в дверях стражники. Наконец сказали, что они должны установить экран и проектор в одном из залов и ждать. Возможно, султана во дворце не было, он больше любил проводить время в старом павильоне на Иылдызе. Роскошь дворца Долмабахче была ему неприятна, кроме того, более скромный павильон легче было охранять. Франц и Руди ждали. Рядом с каждой колонной во дворце стоял капыкулу, воин личной гвардии султана, в полной готовности, с рукой, сжимавшей рукоятку сабли. Никто не издавал ни звука. Франц и Руди ждали. Вдруг раздался какой-то шорох, султан появился без особых церемоний. По пятам за ним следовал переводчик. Все опустили головы. Поклонились и чехи, причем Руди Прохаска краем глаза все-таки за всем следил. Абдулхамид был человечком лет шестидесяти, бледным, с неуверенными движениями, выглядел даже как бы испуганным. Рассказывали, что его преследуют всевозможные страхи, а особенно один, совершенно оправданный – многие желали его смерти. Султан повсюду видел заговоры младотурок или же подготовку покушения на него подданными армянской национальности. По мере того, как шли годы, он все больше запутывался в собственной шпионской сети. Окружив себя свитой льстецов, все меньше понимал, кто ему действительно предан, а кто просто угодничает. И все больше терял связь с реальностью, и все больше бледнел.

Как бы то ни было, выглядел султан равнодушным. На иностранцев глянул мельком. Уселся на что-то, одновременно напоминавшее и кровать, и престол, из богатых складок рукава выглянула его маленькая ручка, он слегка шевельнул мизинцем, единственным пальцем, который был украшен перстнем с капелькой драгоценного красного камня. Руди Прохаска навсегда запомнил эту руку с длинными, прекрасно ухоженными ногтями, и мизинец, движение которого было знаком того, что сеанс можно начать. Гвардейцы задернули полупрозрачные шторы, тени во дворце удлинились. Султан глянул испуганно, казалось, сейчас передумает, в полумраке ему стало неуютно… Дедушка Франц заговорил. Сначала он в изысканных выражениях приветствовал султана, цветисто описал, сколько стран они проехали, прежде чем попали к нему, и принялся объяснять, что султан сейчас увидит… Говорил он по-французски, время от времени вставляя простые слова на турецком, кое-какие успел уже выучить. Абдулхамид держался все так же равнодушно, отсутствующим взглядом посматривал по сторонам, на его лице не дрогнул ни один мускул, словно он ничего из сказанного не слышал. Тут переводчик принялся переводить, хотя султан и сам немного знал французский. Франца Прохаску прошиб пот – весь его рассказ султану изложили буквально в двух фразах. Однако тут снова последовало едва заметное движение мизинца, и переводчик сказал:

– Его светлость спрашивает: может быть, вы наконец начнете?

Отступать было некуда. Руди Прохаска принялся крутить ручку проекционного аппарата. Ожили и побежали картинки. Султан, однако, словно ничего не видел. На происходившие на экране трюки он смотрел пустым взглядом, даже с некоторой скукой. Равнодушен остался и тогда, когда поставили следующий фильм. Ничего не изменилось и во время третьего… Лишь четвертый киноролик – лицо на экране, мимика которого вовсе не была смешной, а напротив, изображала скорбь – привлек внимание султана, вызвал у него печальную улыбку. Но дальше Абдулхамид начал получать удовольствие, это было заметно. Он улыбался все чаще. Даже разрумянился. А в середине следующего фильма Абдулхамид вдруг встал и протянул руку к экрану. Руди Прохаска смотрел, как по маленькой руке султана проплывают изображения десятков людей и как он пытается прикоснуться к их лбам, щекам, губам…

Потом Абдулхамид кашлянул. На это кашлянул и переводчик. Султан сунул мальчику в руку золотую меджидию. Переводчик передал старому чеху что-то вроде свитка, грамоты. Султан направился к выходу из зала, снова становясь все более и более испуганным, все более и более бледным… Переводчик следовал за ним по пятам…

Просмотр удался на славу. После него Франца и Руди Прохаску все время, пока они оставались в Стамбуле, не раз приглашали во дворец Абдулхамида Второго. Он встречал их как невеселый заключенный, никогда не говорил ни слова, но фильмы, пусть ненадолго, создавали у него впечатление, что он такой же человек, как и всякий другой.

Хозяин, сдававший чехам жилье, больше не требовал, чтобы они платили немедленно, а с левантинской хитростью повторял:

– После, эфенди, после… Я все пишу, легко посчитаем…

Словарь 1905 года

Султана Абдулхамида Второго запомнили как странного правителя. С одной стороны, он ввел много новшеств, турецкое общество стремительно становилось все более открытым, проводилось все больше реформ, переводились книги, разветвлялась сеть железных дорог… Но, с другой стороны, Абдулхамид панически боялся изменения старого государственного устройства, Конституция была отменена буквально через несколько дней после того, как вступила в силу, парламент был тут же распущен и снова созван лишь спустя несколько десятилетий… За противниками режима следили тайные агенты. Доносы стали обычным делом. Не оставались без работы и те, кто умеет бесшумно затянуть шелковый шнур на нужной шее. Особая комиссия следила за тем, чтобы определенные слова, выражения или имена никогда не упоминались ни в каких публикациях. Несуществующими словами были объявлены: «свобода», «революция», «забастовка», «анархия»… Кроме того, некоторые другие слова, хоть их и не изгнали, получили совершенно иной смысл. В «Османском словаре», напечатанном в 1905 году, определение слова «демократия» выглядело так: «экзотическая птица из Америки». Слово «тирания», поближе к концу того же словаря, толковалось примерно так же. В принципе, лексикограф нашел хороший выход, выдавая некоторые «неудобные» понятия за ту или иную птицу с того или иного конца планеты Земля.

Когда Франц и Руди Прохаска находились в Стамбуле, этот недавно вышедший словарь как раз стал любимым предметом для насмешек. Народным развлечением. И в квартале Фанар, и в той части города, что между Бешикташ и Румели Хисар, и даже на главной улице Пери нелегальные уличные торговцы предлагали живой товар, называвшийся самыми невероятными словами. Этим товаром были заморские птицы, главным образом попугаи, привезенные из Австралии и Южной Америки.

– Это Демократия… – шепотом сообщали они возможному покупателю, разглядывающему какую-нибудь клетку с особенно ярким и пестрым попугаем.

– Тирания… – шепотом сообщали они другому возможному покупателю, любующемуся чуть менее роскошной птицей в соседней клетке.

Демократия, недорого!

Продавца звали Селим Баки Аксу. Он то и дело разводил руки в стороны, так широко, насколько это возможно. Иностранцев – пожилого господина и парнишку – он встретил восторженно, так, как обычно и встречают клиентов ловкие турки, только что не поцелуями. Выглядело все так, будто Селим более тридцати лет держал лавку на этом месте только для того, чтобы в один прекрасный день два чеха перешагнули ее порог, намереваясь что-то купить. Он хлопнул в ладони и немедленно отправил на улицу мальчика, помогавшего ему торговать:

– Кемаль, сынок, разрази тебя гром, неужели сам не понимаешь, принеси чай, бездельник! Будешь так столбом стоять, ничего не продашь…

И тут же, не спросив, почему Франц и Руди выбрали именно его лавку, принялся раскатывать ковры и рулоны материи, раскладывать перед ними фески и тапки, пересыпать из ладони в ладонь экзотические специи… пока вдруг не заметил, что мальчик смотрит на одну из нескольких клеток с птицами. Селим бросил все остальные товары, взял палку с крюком, снял клетку, развел руки, сообщил цену и подмигнул:

– Демократия, недорого!

– Ха, я знаю эти шутки насчет словаря. Но на самом-то деле это просто попугай. Можно найти и красивее, и крупнее. Кроме того, очень дорого… – сказал Франц Прохаска.

– Не попугай, а птица Демократия… Красивее только те, что красивее, крупнее только те, что крупнее, а эту птицу мальчик может научить говорить! – развел руками Селим Баки Аксу.

– Дорого! И потом, откуда мне знать, что эта птица не Тирания? – сказал Франц Прохаска.

– Совсем не дорого! Как может быть дорогой Демократия?! Да это же просто даром! Насчет других птиц можно и поторговаться, но эту за бесценок не отдам… Вот, я вам объясню, Тирания всегда сидит нахохлившись и молчит. Демократия – птица мелкая, ее и не разглядишь, но уж если однажды заговорит… А вот и чай! Кемаль, сынок, разрази тебя гром, неужели сам не понимаешь, принеси сахар, бездельник… Почему бы нам не сесть и не обсудить это дело? Угощайтесь, кладите сахара, сколько душа пожелает, не стесняйтесь… – развел руками Селим Баки Аксу.

Состязание в красноречии тянулось целый час. В конце концов Селим спустил цену и взял за самую маленькую в лавке птицу «всего» в три раза дороже, чем за самую крупную в той же лавке. Франц Прохаска уже на улице спросил внука:

– Доволен?

Руди кивнул.

– Теперь от тебя зависит, какой она будет, чему ты ее научишь… – сказал Франц Прохаска. – А что ты скажешь, не пора ли нам домой возвращаться? Наверное, хватит уже, да и не хотелось бы мне умереть на чужбине. Твоя бабушка такого бы мне никогда не простила, она ведь уже купила на кладбище место для двоих…

Десяток, а то и больше, языков

Вопреки всем обстоятельствам, любовь – это именно то, что определяет жизнь. Руди Прохаска колесил по свету, прислушивался к языкам. Одно время учился на электрика в Праге. Перед Первой мировой войной был мобилизован в австро-венгерскую армию. Дезертировал, перебежал в Сербию. Воевал на стороне этого маленького королевства. Тут и остался, когда было объявлено о создании объединенного Королевства сербов, хорватов и словенцев, а позже и большого королевства Югославия, нашел работу в белградском «Современном кинотеатре». Его имя называют в числе первых и сегодня, когда говорят об открытии первых постоянных залов для показа кинофильмов в Чачаке, Крагуеваце, Лесковаце, Нише, Вранье, Тетове, Штипе, Скопье… Около 1926 года он осел в городе Врнячка Баня, а потом, познакомившись с юной Марой из Кралево, влюбился в нее и после свадьбы навсегда переехал в город своей жены. До этого события он не расставался только со своей птичкой, попугаем по имени Демократия. После не расставался с птичкой и с Марой. Детей у них не было, словно Господь Бог решил, что им достаточно одной только взаимной любви, огромной по сравнению с той, которая обычно бывает между людьми.

Мара и Руди были парой, известной всему Кралево. Она пленяла красотой. Он – тем, что всегда держался как настоящий господин, знал языки и, в отличие от местных умников, хоть и повидал мир, но совершенно не был надменным. Птичку он никогда не держал в клетке, она же Демократия, а не понурое домашнее животное.

– Руди, а может, лучше придумать птице другое имя? – спрашивала Мара. – Это в наши времена не самое лучшее, власти могут подумать, что ты неблагонадежен… И скажу тебе откровенно, лично я считаю, что этого попугая ты никогда не научишь говорить… Он с тобой живет больше двадцати лет, а так ничего и не сказал… Если бы захотел, уж, наверное, решился бы, за такое-то время… Молчит, как воды в рот набрал, да ему и некогда говорить, он же постоянно ест; стоит мне в садике что-то посеять, он тут как тут… Удивительно, как при таком питании еще может летать. К тому же повсюду трясет перья и вообще ведет себя неприлично, я то здесь, то там какашки нахожу…

– Мара, у нас все решения принимаешь ты, у тебя бо́льшая доля в собственности, но давать Демократии другое имя я не буду… – отвечал Руди. – Это правда, она пока не подала голос, но когда будет к этому готова, когда решит, что пора это сделать, мы его услышим… И он, Мара, еще как прозвучит! Люди чего только не говорят, а почти все забывается… Но вот если наша птичка что-то скажет, пусть даже одно-единственное слово, это запомнят все… А свободой она должна пользоваться, не держать же Демократию в курятнике, куда такое годится…

И Мара согласилась, отступила. Она же вышла замуж не за птицу, купленную по неоправданно высокой цене, а за человека. И этот человек, Руди Прохаска, любил Мару на десятке, а то и больше языков. Часто случалось, она ему скажет:

– Давай, Руди, если у тебя есть настроение, на немецком.

И он любил ее на атлетическом немецком.

– А давай сейчас, если ты не против, на венгерском.

И он любил ее на похрустывающем венгерском.

– А нельзя ли теперь, любимый, на французском?

И любил ее на очаровательном французском.

– А теперь перейди на чешский.

И любил ее на похожем чешском.

– Сделай это на болгарском.

И любил ее на ласковом болгарском.

– Подожди, подожди, не так быстро, переведи на турецкий…

И любил ее на непредсказуемом турецком…

Потом они лежали обнаженными и разговаривали. Руди иногда перескакивал с языка на язык, но Мара поправляла его:

– Руди, на сербском, сейчас на сербском…

И любил он Мару на болтливом сербском языке.

Это отличный язык для того, чтобы говорить о чем угодно сколько душа пожелает, но только после того, как все дела закончены, или когда уже ничего нельзя поделать.

Ну, давай же, скажи хотя бы свое имя

Мара и Руди крутили кинофильмы. Когда сапожник Лаза Йованович потерпел фиаско с отелем «Югославия», они взяли в аренду его большой зал и летнюю веранду. И основали фирму «Урания».

Потом наняли сумасшедшего трубочиста Мушмулу, чтобы он привел в порядок потолок… Тот устроил из веревок и блоков конструкцию, которая позволяла ему болтаться наверху в подвешенном состоянии. Все время, пока он там раскачивался, нервы у всех были напряжены до предела… Боялись, что в конце концов он свалится вниз и действительно разобьется, как плод настоящей мушмулы. Однако он слез живой, здоровый и улыбающийся, а гипсовая Вселенная снова предстала во всем великолепии планет и созвездий.

После этого арендаторы установили в зале обитые плюшем кресла и закупили необходимое оборудование. Маре принадлежала бо́льшая доля в собственности, она же была кассиром. Руди был совладельцем с меньшей долей и одновременно управляющим, а также директором репертуара, техническим руководителем и советником всех перечисленных выше и наконец киномехаником.

Они взяли на работу и одного парня – отрывать билеты и указывать зрителям их места, приносить с вокзала круглые жестяные коробки с фильмами и расклеивать по городу плакаты. К нему (а это был Симонович, появившийся в Кралево бог знает откуда) они относились как родители, уступили ему на первое время комнатенку в задах кинотеатра, сшили у лупоглазого портного Красина униформу, да такую, что есть не у всякого генерала.

Жители Кралева любили ходить именно в «Уранию». В городе открывались и закрывались и другие кинотеатры, но только в «Урании» зрителей встречали как у врат рая. Кроме того, красавица Мара и господин Руди рассказывали о фильмах, которые были сняты на далеких голливудских студиях, во Франции, на германской студии УФА, позже в итальянском киногородке Чинечита с такой страстью, словно снимали их сами…

Перед входом в зал стояло панно, большая деревянная панель высотой в человеческий рост, которую Руди Прохаска всякий раз, когда привозил новый фильм, красил в белый цвет, чтобы написать новое название и имена актеров. Однако если остановиться перед ней и вглядеться повнимательнее, сквозь новые слои местами можно было рассмотреть и старые, и многое из того, что там было написано раньше:

«Десять заповедей»

«В поисках золота»

Жан Габен

Ла Яна Сибил Шмит

Долорес дель Рио Мэй Уэст

Марлен Дитрих Дита Парло

Кларк Гейбл

«Бен Гур» «Черный пират»

«Король Калифорнии»

«Седьмое небо» Пат и Паташон

«Маленький Цезарь» Чарли Чаплин

Рудольфе Валентино Макс Линдер

«Мата Хари» «Голубой ангел»

«Конгресс танцует» «Ночь после ночи»

Пола Негри

«Кинг Конг» Грета Гарбо

Адольф Манжу Луи Жуве

«Королева Кристина»

«42 улица» Ширли Темпл

Гэри Купер «Ночь в опере»

«Капитан Блад» «Анна Каренина»

«Дама исчезает» Хеди Ламар

Эмиль Янингс Ганс Мозер

«Почтовый дилижанс»

«Мелодии Бродвея» «Унесенные ветром»

«День рождается»

И нужно ли повторять, когда Руди Прохаска не занимался любовью с Марой и не крутил фильмы, он учил Демократию говорить:

– Ну, давай же, прошу тебя, скажи хотя бы свое имя.

С десятого ряда по восемнадцатый включительно

Ззззззззз…

В десятом ряду в «Сутьеске» сидели сливки местного общества. Ничто, однако, не вечно. Особенно здесь. Неписаный закон с конца семидесятых начал понемногу утрачивать силу. Десятый ряд все чаще занимали местные криминальные элементы, парни, с которыми никто не хотел связываться. Они нагло разваливались в креслах, вытягивали ноги поперек прохода, раскидывали руки на спинки соседних мест, словно недвусмысленно давая понять, что этот ряд для привилегированных лиц принадлежит только им. Тех, кто их намеков не понимал, они лаконично отшивали: «Занято!».

А бывало и похуже. Если появлялся Крле, бандит из самых опасных, можно было ожидать, что кому-то из зрителей придется остаться и вовсе без места. Дело в том, что Крле выбирал себе жертву, следовал за ней по всему залу и про каждое место заявлял, что оно занято. Билетер Симонович, и тогда уже очень печальный, делал вид, что его здесь нет, что он ничего не видит и не слышит. А если несчастный все же дерзал потянуться к откидному сиденью, Крле ледяным тоном произносил: «Мать твою, попробуешь еще раз – и я из тебя кровь пущу, электрорубанком руку отчекрыжу».

В конце концов несчастный, доведенный до умоисступления, умоляюще спрашивал:

– Хорошо… хорошо… Но где же я могу сесть?!

Тогда Крле, всем своим видом изображая готовность помочь, внимательно, даже озабоченно оглядывал полупустой зал «Сутьески», а потом беспомощно пожимал плечами и выносил приговор:

– Какая жалость. Ни одного свободного места. Похоже, тебе придется постоять!

Представление заканчивалось тем, что жертва была вынуждена выбирать, то ли покинуть кинотеатр (что ей чаще всего не разрешали), то ли торчать у стены в течение всего сеанса, переминаясь с ноги на ногу.

Крле даже прозвище получил – Рубанок. Хотя в техническом отношении это было не совсем верно, потому что Крле имел в виду инструмент для распилки древесины, а именно циркулярную пилу. Но для несчастного, которому грозило кровопускание и потеря руки, принципиального значения это не имело. После сеанса его еще долго бил озноб. И часто потом приходилось терпеть грубые шутки. Так, при встрече на улице с юнцами из числа приспешников Крле, ему случалось слышать громкое, протяжное завывание: «Зззззззззз…», которое сопровождалось медленным движением рук, словно толкающих кого-то по направлению к беспощадному лезвию.

Ave, Caesar, morituri te salutant!

Чтобы избежать неприятностей с Рубанком и его прихвостнями, осторожные зрители избегали даже одиннадцатого ряда. Сидеть там хватало духа только у юристов. Потому что хоть публика из десятого и не имела дел с законом, она все равно понимала, что адвокаты рано или поздно могут понадобиться. Одним из лучших, который всегда работал на «обвиняемых», был Лазарь М. Момировац, огромный и крепкий, как обломок скалы, он-то как раз и садился всегда в одиннадцатом. Он брался за самые тяжелые случаи, убийства, изнасилования. Никогда не занимался «мелочевкой» вроде мошенничества на производстве, фальсификации талонов на горячее питание, истерических разводов или тянущихся десятками лет тяжб между братьями за клочок земли. Он был неизменно серьезен, даже мрачен, возможно, потому, что знал, до чего может дойти, докатиться человек.

Страшным был его взгляд, когда он смотрел на людей, он словно читал их мысли, словно мог предугадать, кто на какое преступление способен. Он любил повторять, что каждый человек и так приговорен условно – от рождения до смерти.

Единственное, над чем он от души смеялся, были киножурналы. Больше всего Лазарь М. Момировац любил сюжеты о торжественных встречах и проводах президента страны.

Иосип Броз Тито перемещался по свету чуть ли не больше, чем все государственные деятели мира, вместе взятые, и, соответственно, постоянно ездил то на аэродром, то с аэродрома, причем, если позволяли погодные условия, то комфортабельно расположившись в лимузине с откинутым верхом и помахивая выстроенному вдоль дороги народу. Говорили, что президент часто не отдавал себе отчета, уезжает он или, наоборот, возвращается (что вообще-то свойственно и другим государственным деятелям, которым заботы общемирового масштаба не позволяют думать о мелочах повседневной жизни). Поэтому в протокольном отделе существовал специальный человек, особо доверенное лицо, чья обязанность состояла в том, чтобы на основании всех доступных параметров определять, какой из двух возможных сюжетов реализуется в данный момент. И шепотом сообщать президенту:

– Товарищ Тито, судя по нашей информации, сейчас вы уезжаете…

Или:

– Товарищ Тито, аналитика говорит о том, что вы сейчас возвращаетесь…

В большинстве случаев Тито принимал эти выводы к сведению. Но время от времени капризно занимал полностью противоположную позицию. Может быть, для того, чтобы иногда дать понять, кто здесь главнокомандующий, которому не перечат, а может быть, и чтобы развлечься, наблюдая, как мучаются его подчиненные, пытаясь найти выход.

И тогда выбора не было – отъезд следовало представить народу как прибытие. Или наоборот. А это непросто. Необходимо провести целый ряд операций, требующих высочайшего уровня секретности, слаженных действий сотен людей, еще одного самолета с новым экипажем, новой команды службы контроля полета и новой съемочной группы кинохроники, новых мотоциклистов для сопровождения новой колонны автомобилей и выстроенных вдоль дороги детей из новых школ… Есть даже подозрения, что в качестве «запасного плана» было полностью выдумано некое государство, куда Тито мог по своему желанию отправляться с визитом или возвращаться из него на родину. Государство с населением, языком, соответствующей географией, героической историей, успешно развивающейся экономикой, красочными изделиями народных промыслов, экзотическими фруктами и тамошним улыбающимся президентом, всегда дружески встречающим или провожающим Тито. Здешнее же высшее руководство и журналисты должны были делать вид, что ничего не замечают. Трудно это только в первый раз, когда подавляешь в себе чувство собственного достоинства. А потом наши чиновники привыкают и могут стерпеть и не такое унижение. А наши журналисты впадают в такой творческий раж, что их перо трудно остановить, и службам государственной безопасности даже приходится напоминать, чтобы не слишком увлекались – ведь визит в другое государство нельзя освещать так, будто это любимая президентом охота на кабана или на рысь.

– Ave, Caesar, morituri te salutant! – бывало, громко произносил адвокат Момировац эту или какую-нибудь другую фразу на латыни, причем таким тоном, что и те зрители в «Сутьеске», кто не понимал ее значения, были уверены, что это какая-то издевка.

Мне известно, кто на этом нагрел руки. Хозяин книжной лавки. Ему и присниться не могло, кому можно сбывать «классику». Так вот, представитель местных органов госбезопасности скупил у него по безналичному расчету все экземпляры «Латинских цитат» Альбина Вилхара (прекрасное издание в твердом переплете, выпущенное одним из самых солидных издательств «Матица Српска», серия «Занимательно и полезно»). В книге имелась ленточка, чтобы закладывать нужное место, и это облегчало сбор компромата, помогая фиксировать, что именно этот «осколок старого режима» выкрикивает во время демонстрации киножурналов. И тем не менее не находилось такого стража порядка, у которого хватило бы храбрости задержать его и доставить в отделение. Даже они побаивались Лазаря М. Момироваца.

Да, и еще кое-что. В отличие от товарища Аврамовича, который в соответствии со своими левыми убеждениями сидел только с левого края в первом ряду, «осколок старого режима» всегда вызывающе усаживался на крайнее правое место в одиннадцатом.

И еще одно замечание. Лазарь М. Момировац был единственным, кто с уважением относился к старому билетеру Симоновичу. И утверждал, что мы понятия не имеем, что за человек находится среди нас, и что сам он ни за что не согласился бы оказаться на его месте. «Да и вам не дай бог! Такого терпения, как у господина Симоновича, у меня нет! Я бы всех вас, да и себя самого, просто выставил отсюда вон!».

«Еще получше меня, чем я!»

С обычным опозданием минут на десять, всегда с трудом выпутываясь из тяжелой портьеры на входной двери, в двенадцатый ряд пробиралась учительница музыки с необычной фамилией Невайда и еще более необычным именем Элодия. Появлялась она, как уже говорилось, с опозданием минут на десять и исчезала до окончания фильма, тоже минут за десять, снова путаясь в плюшевой занавеске. Никто не мог понять, почему она так себя вела. Возможно, была излишне стеснительна. Ее приход и уход сопровождались тихим шорохом, какой слышится, когда из куста на краю поля выпархивает куропатка. Заглянув в книгу регистрации актов гражданского состояния города, можно было установить, что замужем она не была. Старательно обучала детей хоровому пению. Хотя у самой была «зажатая диафрагма» и, как следствие, «вечно сдавленное страхом горло». Она читала любовные романы, слушала классику с пластинок советской фирмы «Мелодия» и ходила в кино. Вечно опаздывая. Одна. Такой была эта Элодия Невайда. Кроме того, она была очень красивой и очень худой. И напоминала роскошно и многообещающе начатое, но по стечению обстоятельств так никогда и не законченное музыкальное произведение. Скрипичный ключ, обозначение темпа и тональности, после чего в партитуре – не более двадцати нот.

Вообще, казалось, двенадцатый ряд предназначался для тех, кто был близок к миру музыки. Здесь сидел и толстяк Негомир, несостоявшийся рок-музыкант, по воле обстоятельств ударник на свадьбах и похоронах, который вечно таскал с собой толстую тетрадь, а точнее, ежедневник окружного комитета Социалистического союза трудового народа Югославии (на всякий случай, вдруг что-то неожиданное придет в голову), чтобы фиксировать на бумаге «новые ритмы». Но поскольку у него не было соответствующего музыкального образования, эти заметки носили описательный характер: «Трукуту-трукуту… ксс-ксс… тутула-тутула… псс-псс!» Уже одного этого было бы достаточно, однако Негомир прославился фразой, вылетевшей у него, когда он слушал, как играет легендарный Кепа, ударник группы «Смак»:

– Ого, этот барабанит еще получше меня, чем я!

Худощавая Элодия и здоровяк Негомир иногда заводили во время сеанса, правда, очень тихо, разговор о музыке из кинофильмов. Ворковали о чем-то вроде:

– А вот Эннио Морриконе…

И хотя Негомир упрашивал Невайду остаться до конца, чтобы закончить обмен мнениями, она минут за десять до финальных титров все-таки вставала и уходила. Сопровождаемая шорохом, какой слышится, когда куропатка испуганно прячется в кустах на краю поляны.

Капелька темно-красного воска

Эх, несчастливый тринадцатый ряд! Сюда без страха садился только Отто. Считалось, что Отто настолько невезучий, что несчастливый тринадцатый ряд уже ничего не сможет ему испортить. Жил он только благодаря тому, что его не прогоняли с главпочтамта. Он слонялся возле окошечек. Выглядел весьма занятым. За других, не столь терпеливых, стоял в очередях, чтобы оплатить счет, передать какое-нибудь заявление или ответ на запрос. Упаковывал посылки и бандероли «за сколько не жалко». И хотя одевался довольно неаккуратно и брился раз в неделю, паковал все с особым, художественным, вкусом.

Да, это была не просто упаковка. Во-первых, подходящая коробка, обычно от обуви или посуды, во-вторых, ровно столько, сколько нужно, синей бумаги, потом шпагат, а главное – руки, которые все это укладывают, отмеряют, увязывают… Сколько денег ни дай за «выкуп» новорожденного, ни в одном родильном доме так аккуратно не перевяжут пуповину, ни одна нянечка так внимательно не запеленает младенца… А под конец – вроде родинки, единственной особой приметы – капелька темно-красного сургуча… И комментарий самого Отто:

– Чакум-пакум. Такую посылку и Отто был бы рад получить!

Но увы, ничего подобного никогда не случалось. У Отто не было родственников. Всю жизнь он вместо других стоял в очередях, всю жизнь упаковывал и отсылал посылки чужим людям. Поговаривали, что он такой невезучий еще и потому, что, мягко говоря, не отличался особой сообразительностью. Хотя и протестовал против такой оценки, вставляя звуки «ч» и «дж» куда ни попадя:

– Все джумают, Отто тупой, а Отто просто имеется, имеется…

С другой стороны, считалось, что у него легкая рука, которая приносит удачу. Тот, за кого Отто отправлял конверт с купонами какой-нибудь игры или акции, как правило, получал денежный выигрыш, пылесос, цветной телевизор с комнатной антенной или поездку для двоих на куророт Врнячка Баня. Но сам Отто оставался ни с чем, он отсылал сотни купонов, этикеток, решенных кроссвордов и пивных пробок, но ни разу не выиграл даже утешительного приза вроде транзистора с одним наушником, белой спортивной майки, прищепок для белья или хотя бы подставок для пивных кружек.

Отто не боялся тринадцатого ряда, зато боялся всего остального. Он смотрел каждый фильм ровно столько раз, сколько его показывали, не пропуская даже дневных сеансов, при этом всякий раз закрывал ладонями глаза, когда приближалась какая-нибудь «страшная» сцена.

Должен признаться, тогда я их фамилий не знал

Четырнадцатый ряд. Учащиеся средней школы. Примерно одного возраста, но с разными интересами.

Петрониевич. Ресавац. Станимирович.

Каждый сам по себе. Каждый особняком. Учатся в разных учебных заведениях. Сельскохозяйственный техникум. Станкостроительный техникум. Гимназия. Они даже не были знакомы.

Должен признаться, тогда их фамилий я не знал. И даже не мог предположить, что сидят они слева направо по алфавиту, то есть в том же порядке, в котором двадцать лет спустя будут перечислены в одном из списков погибших. Точно так же не знал я тогда, что каждый из них отправился в тот день в кино, не выучив одного и того же урока по истории, хотя преподаватели всех учебных заведений города предупредили своих подопечных, что с завтрашнего дня начнутся опросы и выставление годовых отметок.

– Да я и так все знаю! – наверняка заявил родителям Петрониевич и шмыгнул за дверь.

– Не волнуйтесь, вечером выучу! – вероятно, торжественно пообещал своим Ресавац.

– Зубрить историю?! Я же до среды все забуду! Она начнет спрашивать в понедельник, по алфавиту. А знаете, какая она тормознутая? Мы ведь не зря прозвали ее Столетней. Никаких шансов, что за понедельник она доберется хотя бы до буквы «д», а тем более до меня! – скорее всего, убедил домашних Станимирович.

Вот так. Один за другим. Все трое, каждый по-своему, рванули в кинотеатр «Сутьеска», чтобы посмотреть фильм, не важно какой именно, чтобы не сидеть над скучным заданием по истории, не предполагая, что спустя двадцать лет история подстережет их и соберет вместе еще раз.

Подожди меня здесь

А в пятнадцатом ряду совершенно спокойно устроилась Тршутка. В начале девяностых она уехала за границу, сменив имя и фамилию, поэтому я привожу здесь только оставшееся от нее прозвище. Тршутка всегда держалась как парень. Но это не значит, что у нее не было ухажеров. Опять же, если ей так хотелось, она не стеснялась пойти в кино одна. Она была непредсказуема. Я бы не удивился, узнав, что и в тот воскресный день 1980 года она оставила своего трепещущего ухажера за дверью со словами:

– Что ты слюни пускаешь, придурок? Я хочу посмотреть этот фильм. Да, ты красавец, но я не хочу, чтобы ты мне мешал, лапал меня и сопел в ухо. Подожди меня здесь, а потом пообжимаемся на берегу Ибара, в темноте…

И он остался терпеливо ждать. Прогуливаясь перед «Сутьеской», слушая неумолкающие призывы Милкинаца Бабл Гама и торговца семечками Далипи Веби:

– Для «потом» в темноте пригодится бабл гам! В наше время в Юнайтед Стейтс и во всем цивилизованном мире самое важное – свежесть! Она обеспечивает первое впечатление!

– Какая жвачка, не трать денег на глупости… Возьми, сынок, пакетик жареного арахиса. Вот, от дяди Далипи в подарок, увидишь, какая в тебе сила проснется!

И он терпеливо ждал. Что такое два часа томительного бездействия, ухмылок двух торговцев и нескольких прохожих по сравнению с пусть только пятью сладостными минутами в обществе Тршутки. Жизнь иногда требует и бо́льших жертв.

Тршутка была непредсказуема и наслаждалась, соединяя несоединимое. Особенно в одежде. Например, могла стянуть у собственной бабушки (с которой жила без родителей) прекрасно сохранившуюся шляпку (тончайший фетр «нулевка», бордовая лента из натурального шелка, все довоенного белградского качества, салон «Парижский филиал») и ее перчатки для дневных выходов (длинные, бархатные, оливкового цвета, украшенные узором из стежков) и добавить к ним единственное бабушкино ожерелье (изготовленное в ювелирной мастерской М. Т. Стефановича, серебро, позолота и кроваво-красные гематиты). Все остальное на ней было местного производства, «Беко», иными словами, конфекцион из отечественной джинсовки. И несмотря на такую дикую по составу композицию, на Тршутке все это смотрелось совершенно естественно.

Как-то раз Крле Рубанок, решив поиздеваться над Тршуткой по своему обыкновению, не разрешив ей сесть и пригрозив:

– Мать твою, малышка, клянусь, сделаешь попытку, и я притащу сюда свой инструмент и отчекрыжу тебе обе руки!

На что Тршутка стащила с правой руки свою, точнее, бабушкину, перчатку для дневных выходов, плюнула на ладонь и ледяным тоном произнесла:

– Правда?! Ну, тогда я тебе сейчас врежу!

Крле Рубанок покраснел, оскалился, потом посерьезнел и примирительно буркнул:

– Да ты чего? Ты чего, ненормальная? Мать твою, я просто пошутил! Куда подевался этот старикан-билетер Симонович? Пусть выведет из зала эту малолетнюю хулиганку!

Человеческая потребность

Итак, Тршутка сидела в пятнадцатом ряду, а шестнадцатого и семнадцатого приличные люди избегали. Из-за восемнадцатого. Там всегда располагались несколько целующихся парочек. Чиричева и Ускокович, воспитанник военно-морского училища, откомандированный в наш город на курсы военных автоводителей. Фазан и Христина. Цаца Капитанка и Джиджан.

Ах да, я чуть не забыл про Чеканяца. Он был намного старше тех, из восемнадцатого, и всегда приходил один, без пары. В восемнадцатом он садился потому, что ему нравилось подсматривать и подслушивать, как целуются те, кто помоложе. Он делал вид, что ему постоянно что-то мешает, вертелся туда-сюда, ерзал, почесывался, поправлял пробор, наклонялся якобы завязать шнурки, и все только для того, чтобы рассмотреть, чем занимаются влюбленные.

Вообще, этот Чеканяц обожал совать нос в чужие дела. Еще когда он был ребенком, не было такой кастрюли, с которой он не снял бы крышку, такого письма или счета за электричество, которые он не вытащил бы из соседского почтового ящика палочкой от эскимо и не прочитал бы от начала до конца, такого бумажника, в который он не запустил бы глаза, стоя в очереди в кассу или к окошечку банка, что же касается газет, то даже если у него имелись свои, читал он исключительно чужие, заглядывая людям через плечо.

Однако мало кому известно, что его основные жизненные интересы определило событие, имевшее место в 1954 году, когда он после окончания восьмилетней школы учился во втором классе гимназии. Именно тогда в дверях класса появилась новая преподавательница географии, брюнетка зрелого возраста, с пышными формами, как оно женщине и положено. Говорили, что в Белграде у нее был могущественный муж. Что он нашел другую жену, помоложе. А первую потом не просто выставил, но и договорился в министерстве просвещения, чтобы ее перевели в Кралево. Хотел избежать даже случайной встречи с ней, и, раз у него была возможность это устроить, он и устроил. Возможно, все было и не так, но в любом случае новая преподавательница географии, несомненно, приехала из столицы, она и одевалась, и улыбалась гораздо свободнее, чем это было принято у нас, ввиду чего не успела она обменяться со своими коллегами и парой слов, как они потеряли всякое желание разговаривать с ней. Возможно, именно вследствие переезда и одиночества в маленьком городке на уроках она вела себя странно – часто роняла на пол авторучку. И сидела в «неподобающих» позах, причем именно в тот момент, когда кто-то из гимназистов услужливо наклонялся, чтобы поднять и подать ей ручку. Может быть, в первый раз это и не было задумано заранее, может быть, юбка случайно задралась и обнажила ее колени… Но ясно, что, увидев покрасневшее лицо мальчишки, она принялась делать это специально. Гимназисты состязались, кто быстрее бросится за ее письменной принадлежностью, теперь все хотели сидеть на первых партах, ведь это улучшало «стартовую позицию». А ее словно сам черт подбивал на то, чтобы упускать из рук карандаш или ручку прямо перед доской и садиться все более «неподобающим» образом – юбка постепенно поднималась над коленом, потом до нижней части бедра, потом до верха чулка, потом до державших чулок застежек, потом до той части ноги, где уже белела кожа… До самого конца она все-таки не пошла, но стала обращать внимание на равноправие мальчишек в этом вопросе, то есть на то, чтобы никто не остался в стороне. Сама вызывала, по фамилии:

– А сегодня за мою ручку отвечает Чеканяц!

И когда Чеканяц ее поднимал, каждый раз краснея до ушей, она вызывающе смеялась:

– Спасибо тебе, Чеканяц, какой ты славный, никогда не забуду!

Потом кто-то написал на нее донос. Преподавательницу географии перевели в другой провинциальный городок, еще дальше от столицы, всегда найдется место еще более далекое, чем просто далекое. Сомнений нет, все гимназисты запомнили ее, но Чеканяца это сформировало как личность. Заглядывать настолько, насколько получится…

Чеканяца поначалу из «Сутьески» гнали, но так как он в силу своей «человеческой потребности» проявлял упорство, к его присутствию постепенно привыкли. Правда, как-то раз ему досталось в отделении милиции, когда его доставили туда по обвинению в вуайеризме. Он, однако, утверждал, что «не отрываясь, смотрел исключительно на экран». Тем не менее ему не удалось пересказать дежурному содержание фильма, даже приблизительно, после чего тот, разозлившись, несколько раз как следует ему врезал. После такого неприятного опыта Чеканяц каждый фильм смотрел по нескольку раз. И в первый внимательнейшим образом следил за действием, действительно не отрываясь, на всякий случай, кто его знает, не придется ли пересказывать, ну а уж потом поглядывал, за кем и когда хотел.

В тот раз – за Чиричевой и Ускоковичем, воспитанником военно-морского училища; Фазаном и Христиной; Цацей Капитанкой и Джиджаном.

А теперь о них же, в той же последовательности, только подробнее.

Якорь, уютно устроившийся в гнезде из веточек лавра и оливы

Чиричева была из хорошей семьи, медицинской. Родители ее тоже были детьми врачей, однокурсниками, прекрасными специалистами, к тому же совместно написали вызвавший интерес научный труд… А она с рождения любила белый цвет. Чем белей, тем лучше. Что-то вроде семейной традиции. И вот, под действием этой традиции, ослепленная белизной, влюбилась в этого самого Ускоковича. Военно-морской флот присылал своих будущих офицеров к нам в город на курсы автоводителей. Разумеется, Ускокович был затянут в безукоризненно белую форму. Сидел он так, словно аршин проглотил. С левой рукой на колене (как положено по уставу), не снимая перчатки, тоже белой, которой придерживал белую же фуражку с вышитым якорем, уютно устроившимся в гнезде из веточек лавра и оливы. Его правая рука обычно бросала якорь где-то глубоко под расстегнутыми пуговками белоснежной шелковой блузки Чиричевой. Она вздыхала, все ее тело было напряжено, натянуто, как струна, она странно выгибалась… Словно судно, которое порыв бешеной бури то ударяет бортом о причал, то пытается разорвать все его путы и унести в дальнюю даль, в бескрайнее синее море.

Чиричева взволнованно вздыхала, трещали швы ее шелковых блузок, даже отлетали пуговки… (после «плаваний» в кинотеатре один только Чеканяц тайком собрал целых двадцать две). А в минуты затиший Чиричева безутешно плакала, заклинала Ускоковича и даже грозила ему, что утопится в первой же попавшейся речке, если он не завалит тесты или экзамен по вождению, чтобы ему продлили время обучения в военном автоподразделении.

Как и любому мужчине, Ускоковичу это было приятно, но ему и в голову не могло прийти пожертвовать ради Чиричевой категорией «В», позволяющей управлять «моторными транспортными средствами, за исключением мотоциклов, с максимальной массой не более трех с половиной тонн и числом мест, не считая водительского, не более восьми». Женщина – это женщина. Но водительские права – это водительские права. Мужчин не следует ставить в такое положение, когда ему приходится принимать столь трудные решения.

Кто кого поддерживает

Фазан и Христина были парочкой из последнего класса восьмилетки. Фазан считался настоящим «антихристом», не было такого безумства, на которое он не был бы готов пойти, а Христина была дочерью весьма набожного человека, который, в частности, вел все финансовые книги тогдашней епархии Жича. Можно сказать, земля и небо. Их союз окутан туманной дымкой. Где-то вдалеке, у самой кромки повседневного горизонта. Именно как земля и небо – невозможно определить, кто кого поддерживает.

Сухопутные войска – это сила

Что касается Цаци Капитанки, то она была «профессионально ориентирована» на армию. За наличное вознаграждение, фиксируемое в немецких марках или американских долларах и выплачиваемое в динарах, то есть в действующей национальной валюте, по официальному средневзвешенному курсу Национального банка Социалистической Федеративной Республики Югославии, на день заключения устного трудового соглашения. Со скидками и наценками, которые рассчитывались в зависимости от смягчающих или отягощающих обстоятельств:

– скидка 50 % тем, кто придет с пусть даже самым скромным букетом или появится вместе с ней в общественном месте – на променаде, в ресторане, где угодно;

– скидка 40 % новобранцам, это представители молодого поколения, нужно позаботиться о будущем своей страны;

– скидка 30 % тем, кто хотел бы два раза;

– скидка 20 % низшим офицерским чинам, взводным и прапорщикам, у них зарплата меньше, чем у высоких офицерских чинов;

– скидка 10 % подпоручикам и другим высоким чинам, у них зарплата больше, но они придают общественный вес;

– полная цена тем, которые ничего не хотели бы делать, а потом бы только хвалились;

– наценка 10 % тем, которые ничего не хотели бы делать, а любят поболтать;

– наценка 20 % тем, чья болтовня скучная, а если вдруг не скучная, то полная цена – это справедливая компенсация;

– наценка 30 % тем, которые не только болтают, но и пишут роман, стихотворения и пр.;

– наценка 40 % тем, которые хотели бы ей еще и прочитать то, что написали: это уж слишком;

– наценка 50 % тем, которые в устной или письменной форме говорят гадости о собственной жене, о вышестоящем по званию офицере, о других писателях, о государстве, которое их выучило, дало им работу, предоставило солидное социальное и медицинское обеспечение…

Оплата авансом. Наличными. Купюры не должны быть потрепанными. Никаких чеков. Никаких рассрочек. Ничего за «красивые глаза». И полностью вразрез со всем вышеперечисленным – совершенно бесплатные услуги для одного ненормального капитана, он стал высшим достижением в ее карьере, и благодаря ему она получила и нечто среднее между чином и прозвищем.

Цаца Капитанка крайне ревниво относилась к Чиричевой из семьи медиков. Считала, что та отбивает у нее клиента:

– Эх, будь я из такой семьи, еще не до таких высот добралась бы!

И умела изложить свое собственное видение военной доктрины:

– Ха, военно-морской флот! Ничего особенного. Им белая форма важнее стоящей женщины. Боятся брюки на коленях испачкать. Сухопутные войска залегают в окопах, ползут по земле в любую погоду, проникают за линию фронта, занимают доты и дзоты, прицеливаются в мгновение ока и без промаха попадают в живое мясо… Уж я-то знаю! Сухопутные войска – это огромная сила! Они – мощь армии! А морячки – так, модели с подиума… Настоящий солдат – это покрытый пылью пехотинец!

Джиджан, тот, что сидел рядом с ней, был кем-то вроде сводника, посредника между Цацей и «пользователями». Называя его на «вы», она игриво говорила: «Вы мое гражданское лицо на службе в Югославской народной армии».

Джиджан в этом качестве получал и все «бонусы», включая «отчисления» после каждого «тактического учения» Цацы. Надо сказать, что он любил выглядеть красиво, то есть уделял большое внимание своему наряду, дорогим костюмам и еще более дорогой обуви, носил перстень с печаткой, часы на металлическом браслете, платочек в верхнем кармане пиджака и был окружен легким облачком одеколона, когда целыми днями прогуливался по городу, следя за тем, какое впечатление производит на прохожих.

В этом было что-то высшее. Если уж ведешь такую жизнь, какую вела Цаца Капиталка, то, наверное, есть причина найти кого-то, все равно кого, кто зависит и от тебя. А сколько это стоит – не важно. Плевать на дорогие костюмы, туфли, перстень, часы, платочек и флакон одеколона. Это все ерунда по сравнению с пониманием, что рядом есть кто-то, кому еще хуже, чем тебе.

Еще один человек

Восемнадцатый ряд был последним. И тем не менее за ним находился еще один человек, которого с некоторой натяжкой тоже можно было бы отнести к публике. Швабич. Киномеханик. В нерабочее время холостяк. Он, как и остальные, «следил» за фильмом, правда, через одно из окошек своей комнатенки. Говорили, что Швабич с восемнадцати лет, то есть последние тридцать два года, выглядел так, словно собирался на пенсию. Был он невероятно медлителен. Казалось, что он давно уже куда-то пошел, а на самом деле еще и с места не стронулся. За исключением тех случаев, когда отправлялся посидеть со Славицей, кассиршей «Сутьески». Большую часть сеанса он именно у нее и проводил. Заигрывая с ней, попивая переслащенный кофе и переворачивая пустые чашечки. Фильмы он смотрел, как придется. Тридцать метров из первой части, пятьдесят из второй, ну а если увлечется, то и все сто из третьей…

И даже несмотря на кофе, Швабия знал об этом виде искусства почти все. Мог назвать все до последнего имена, написанные самыми мелкими буквами, из тысяч заключительных титров. Говорил, что когда снимают фильм, режиссер не так уж и важен. И с еще большей убежденностью добавлял:

– Монтаж гораздо важнее!

За это, а еще и за то, что он нередко путал последовательность частей, его прозвали «Швабомонтаж». Он не сердился. Еще говорили, что он раздобыл на студии «Авала-фильм» списанный монтажный стол. И что у себя дома, для души (пользуясь ножницами и пинцетом, ацетоном и прессом для склеивания, складной лупой и тряпочкой для вытирания пленки, канцелярскими нарукавниками и хлопчатобумажными перчатками, а также специальными стойками, к которым крепятся кадры), крутясь на передвижном стуле на колесиках, целыми днями и ночами отрезая и соединяя отдельные кадры и даже беспощадно ампутированные куски самых разных фильмов, он создавал собственное полнометражное восьмичасовое творение, каких еще мир не видел. Так, по крайней мере, поговаривали. Кроме того, хранящиеся в «Сутьеске» журналы с перечнем списанных материальных средств зафиксировали, что здесь пришло в негодность больше копий, чем во всей сети кинопроката целой Сербии, что хоть и косвенно, но вполне официально указывало на участие в этом Швабомонтажа. Прокатчики были в отчаянии. Каждая коробка с пленкой, попавшая в руки Швабича, становилась короче по крайней мере на пять-шесть метров. Но он защищался перед инвентаризационной комиссией:

– И? Что вы этим хотите сказать? Я безответственный?! Нет! Это естественная потеря! Предсказуемый ущерб! Если такое понятие существует в других профессиях, если это нормально для мясников, так почему в моем деле, в моем ремесле мне предъявляют претензии?

Следует иметь в виду, что страсть Швабича требовала от него огромного терпения. Но, как уже говорилось, он никуда не спешил. Рассчитывал, что успеет все закончить до пенсии. А это означало, что над минутой кинофильма он мог работать приблизительно месяц. Другими словами, целый день уходил на две секунды показа. А выражаясь в других категориях, за один день он должен был в среднем смонтировать сорок восемь кадров.

Ни много ни мало. Но дело ведь не только в том, чтобы резать и клеить. Нужно было толково скомпоновать кадры из самых разных фильмов. А для этого требовалась система. Под свои задачи Швабич приспособил родительский дом. Сначала свою мансарду, а когда умерли отец и мать, до последнего вздоха не устававшие изумляться главному делу жизни их сына, он занял не только их спальню, но и гостиную, и даже кухню. Он должен был точно знать, где и что у него лежит. Возможно, именно поэтому он так и не попросил руки кассирши Славицы.

Какая женщина смогла бы жить среди сотен больших и маленьких стеклянных банок из-под консервированных овощей и фруктов, каждая со своей наклейкой, причем цвет наклейки зависит от жанра фильма, частью которого когда-то являлось содержимое банки: черная означала исторический фильм, серая – фильм-катастрофу, цвета хаки – военная эпопея, синяя – драма, оранжевая – комедия, красная – фильм о любви, желтая – мягкое порно и так далее.

Какая женщина смогла бы вытерпеть необходимость всю жизнь перешагивать и перепрыгивать через сотни и сотни стеклянных банок с разноцветными наклейками, на каждой из которых можно прочитать еще и описание сцены, запечатленной на находившихся внутри кадрах: «Восход и заход солнца, может быть, нужно разъединить», «ребенок протягивает ручки», «Верховая езда, конские копыта», «Кроны деревьев под ветром, не хватает тополей», «Собираются облака», «Птицы, низко летящие перед дождем», «Вода, текущая из водосточных труб, крупно», «Короткие поцелуи», «Продолжительные поцелуи», «Непринужденные улыбки», «Лица, средний план», «Женщина просыпается и потягивается», «Опоры мостов», «Балы», «Парады», «Слеты», «Похороны», «Течение времени: разные герои смотрят на наручные часы разных марок», «Герой выхватывает револьвер марки «Смит-Вессон», «Герой выхватывает револьвер Кольт, модель «миротворец», «Обычная муха потирает ножки», «Голуби вылетают с колокольни, два варианта – католический и православный», «Съемки с самолета – панорамы известных городов», «Ветер развевает белые наволочки и простыни на веревке для сушки белья», «Слово «конец» на нескольких языках», «Тени на стенах: только профили», «Тени на стенах, все, кроме профилей», «Ступеньки лестниц», «Детские коляски», «Переднее колесо велосипеда, быстрое вращение», «Маяки», «Прибытие судна», «Проплывающее судно», «Кораблики внутри бутылки»…

Какая женщина смогла бы вытерпеть то, что всю жизнь ей придется путаться в чужих, разбросанных повсюду целлулоидных локонах, даже в целых косах из пленок самых разных фильмов?

В конце концов и Швабич не потерпел бы женщину, которая наверняка захотела бы все это привести в порядок и, конечно, все перепутала бы. А так он знал, что и где у него лежит. И при первой же необходимости безошибочно определял, какую банку открыть.

Не считая тех, которые не пришли, – цветная кинопленка

Вот, собственно, все. Около тридцати зрителей. Жалко, что некоторые не пришли. Можно было бы кое-что рассказать и о них. К примеру, о дяде Божо Цугере, участнике Второй мировой войны, награжденном медалью «Партизанская память 1941 года» и еще несколькими высокими военными наградами. Он раздражал других бывших партизан тем, что не хотел переселяться из своей скромной квартиры на первом этаже, как переселялись другие – из большой квартиры в еще бо́льшую, а в Белграде – из огромной квартиры в какую-нибудь отнятую у буржуев виллу… И еще тем, что позволял себе появляться в общественных местах одетым несоответствующим образом: как только становилось действительно тепло, повсюду ходил в одной рубахе от нижнего белья, хоть и был изрядно пузатым.

…Кроме того, новоиспеченных господ раздражало, что он не стеснялся на людях задрать эту самую рубаху и сунуть указательный палец себе в пупок, если он у него вдруг зачешется, причем иногда еще и извлекал оттуда комочек свалявшихся ниток от белья и принимался разглядывать его с таким любопытством, словно обнаружил элементарную частицу… Его же вывели из себя «облагородившиеся» боевые друзья, когда он в последний раз побывал в кинотеатре «Сутьеска» на премьере военного фильма о сражении, в котором в свое время участвовал и он сам… Сначала дядя Божо Цугер только глубоко вздыхал или громко цокал языком, а потом встал со своего места в десятом ряду и сказал:

– Ну, вы даете! Не могу смотреть на это вранье, пойду лучше рыбу ловить!

– Погоди, товарищ Цугер… – подал голос ему один из сидевших рядом участников войны. – Ты что, не помнишь, как мы сошлись с немцами врукопашную…

– Я-то, братец, помню, – ответил дядя Божо. – А вот ты про это только рассказы слышал, потому что был позади всех, всю войну провел кашеваром и ни разу не оставил мне даже шкурку от солонины. Я и вправду пойду лучше рыбу ловить, рыбы хотя бы молчат, ваши выдумки на цветной пленке не для меня, сами наслаждайтесь!

Не считая тех, которые не пришли, – смех

Действительно, жалко, что некоторые не пришли. Можно было бы кое-что рассказать и о них. К примеру, о несчастном портном Марко и безумной Десе. Несчастный портной Марко был всегда серьезным, губы его всегда были крепко сжаты, даже если между ними не торчало десятка иголок или булавок. Зато его жена, безумная Деса, смеялась за них двоих. Без какой-то особой причины. И это делало несчастного портного Марко еще более несчастным, и он все худел и худел, а Деса все толстела и толстела, и в конце концов растолстела настолько, что ей стало трудно ходить, и она больше не могла добраться до «Сутьески». Вследствие чего портной Марко вздохнул с облегчением, потому что смех Десы теперь был ограничен семейным кругом. В противном случае и в 1980 году, во время этого киносеанса в воскресные послеобеденные часы Деса наверняка бы тоже смеялась, и зрители оглядывались бы на нее, призывая вести себя потише:

– Тсс! Тсс!

А несчастный портной Марко наверняка бы шепнул ей:

– Не надо, Деса, хватит… Не надо, прошу тебя… Это грустный фильм…

А это вызвало бы у Десы новый, более сильный, приступ смеха:

– Поэтому и смеюсь, ха-ха-ха… Чтобы мне стало, хе-хе-хе, полегче…

Не считая тех, которые не пришли, – человечество

Жалко, что не пришла и тетечка, работавшая уборщицей в общественном туалете, в подвальном помещении находившегося рядом отеля «Турист». Жалко, что не пришла эта вечно простуженная женщина в вылинявшем синем халате и матерчатых сношенных тапках. Суверенная повелительница подземного мира со стенами и полом, покрытыми потрескавшимися белыми керамическими плитками, освещенного мигающими неоновыми трубками, правительница настоящего лабиринта водопроводных и канализационных труб, плохо работающих унитазов и кранов, бутылок с хлорным раствором, катакомб мужских и женских кабин, развешанных повсюду объявлений и выцарапанных надписей, самые неприличные из которых она подвергла цензуре:

Мокрый пол! Внимание! Не поскользнитесь!

ТРУБЫ! Береги голову!

Соблюдайте чистоту и порядок!

Это место – для вашей рекламы

Не царапайте стены и двери!

Одни звали ее по-французски мило – Мадам Пипи. Другие – шутливо-грубо – Подсолнух. Потому что не было такого спустившегося вниз клиента, которого она с сияющим лицом не проводила бы взглядом. Возможно, потому, что увидела новое человеческое существо. Возможно, потому, что в ее тарелку упадет еще одна монета.

Мадам Пипи не была разговорчива, и то, что говорила, говорилось только для того, чтобы предотвратить возможные недоразумения. К мужчинам она обращалась:

– Голубчик, мытье рук тоже платное!

А к посетителям женского пола:

– Голубушка, пользование зеркалом тоже платное!

И та, и другая фразы сопровождались потряхиванием тарелки с мелочью. Простуженный голос и звяканье монеток в лабиринте туалета вызывали к жизни призрачное эхо. Простуженный голос… звяканье монеток… и в полдень информационная передача «Уровень воды в реках страны» на нескольких языках, потому что здесь, в подвальном помещении, ее транзистор ловил только первую программу белградского радио.

Как помню, она при мне всего один раз сказала что-то отличающееся от обычных ее фраз. На чей-то вопрос, как она выдержала столько лет здесь, внизу, она удивилась:

– А что же, голубчик?! Ведь и это тоже часть человечества!

Не считая тех, которые не пришли, – флаг

Жалко, что не пришел и тот человек, имени которого я не знал, но часто видел его на одном балконе. Появлялся он всегда в гольфах и купальном халате, с сеточкой на волосах… Немного перегнувшись через перила, он мог достать рукой на стене дома металлическое гнездо для флага. И именно он по праздникам и особым дням вставлял в это гнездо древко триколора с пятиконечной звездой, государственного флага Социалистической Федеративной Республики Югославии. И гордился тем, что совет дома лично ему доверил выполнять такую ответственную задачу.

Возможно, в тот день он не пришел в «Сутьеску», потому что предчувствовал, что произойдет нечто весьма важное, и государству будет больше пользы, если в нужный момент он окажется дома?

Не считая тех, кто заходил минут на десять

Вот, пожалуй, и все. Около тридцати зрителей. В общей сложности. Не считая тех, кто заходил минут на десять…

Вроде Цале, он в нашем городе занимался перевозкой громоздких предметов на ручной тележке и иногда заходил в кинотеатр укрыться от дождя или дать отдых отекшим ногам.

Или вроде поварих из ближайшей кухни довоенной гостиницы «Югославия», первый этаж которой был превращен в столовую самообслуживания. Они обычно приходили под покровом сумерек, устроив себе перерыв во время приготовления блюд из вечернего меню, пока у них там что-то варилось, тушилось и кипело в масле. Заходили они парами или тройками, прямо в белых фартуках, головы повязаны белыми косынками, в полумраке зала их можно было принять за медицинских сестер, которые явились сюда прямо с показательных учений по оказанию первой медицинской помощи в случае авиаудара со стороны агрессора. В сущности, я только так и воспринимал бы их, если бы от этих вечно усталых женщин не пахло фасолью со свиными ножками, великолепной тушеной капустой с говядиной, луком, который для рагу по-сербски жарят до янтарного цвета, курицей в чесночном соусе, рагу по-деревенски, да кто теперь помнит все эти яства…

Но они не в счет, они не были завсегдатаями «Сутьески». Они проводили перед экраном не больше четверти часа, обливаясь слезами над какой-нибудь особо трогательной любовной сценой… Поговаривали, что Швабич сообщал им, когда начнется тот или иной коронный эпизод, иначе невозможно объяснить, как им удавалось с точностью до минуты угадать нужный момент. Кроме того, подозревали, что механик оповещал поварих о лучших местах фильма с целью обмена материальными ценностями, потому что, как только на кухне освобождались стеклянные банки из-под маринованных огурцов и свеклы, компотов, повидла и прочего, они тащили их Швабичу, для которого эта стеклотара была необходимой технической базой тщательной классификации кадров для создания произведения всей его жизни. Как бы там ни было, поварихи, рыдая над чужой любовью, оставались в зале не дольше четверти часа, а потом одна из них, утерев белой кухонной тряпкой напрасные слезы, озабоченно шептала:

– Девоньки, хватит носами хлюпать. Пора за работу. Нам не до развлечений. За работу, за работу. Не дай бог, подгорит! Кто потом это будет есть… Ну, пошли!

А уже в дверях кинозала они всегда благодарили старого билетера Симоновича и приглашали зайти в гости:

– Не стесняйтесь, приходите. Идти-то всего два шага. Можете вечером, к концу смены. Устроим небольшой банкет. У нас, если любите, сегодня прекрасный рулет…

– Не смогу… Не уверен, что успею… – печально отвечал Симонович. – Вы не поверите, но здесь у меня очень много работы. Просто не представляете, чего только люди после себя не оставляют, и сколько всего приходится приводить в порядок.

Депеша

Правда, в послеполуденные часы того дня в 1980 году такая или похожая встреча состояться бы не могла. Во-первых, было воскресенье, и столовая самообслуживания в бывшем отеле «Югославия» не работала. Во-вторых, Симоновича на его рабочем месте в кинозале рядом с входной дверью не было, он сидел в своем так называемом саду, то есть бывшей летней веранде, занятый разговором с птицей, вспорхнувшей к нему на плечо. Хотя, пожалуй, слово «разговор» не подойдет. Говорил только билетер, он учил попугая произносить слова. Господин Руди Прохаска еще давно, незадолго до смерти, взял с Симоновича слово, что тот научит Демократию произнести хоть что-нибудь, все равно что:

– Обещай мне, что ты не отступишься. Достаточно вытянуть из нее одно-единственное слово. Потом увидишь, все пойдет само собой… Обещай, что не отступишься…

И Симонович пообещал, взял попугая и посадил себе в нагрудный карман рубашки. Так его годами носил и господин Прохаска, что подтверждают отчеты, которые годами посылал в столицу, в министерство внутренних дел, сыщик под конспиративной кличкой Невидимка. Одна из тех депеш гласит:

«Секретно, 14.04.1939.

Как уже неоднократно детально сообщал вам раньше: в городе Кралево проживает киномеханик Руди Прохаска, по происхождению чех, уважаемый гражданин, во время Первой мировой войны воевал на нашей стороне, но замечен в склонности делать намеки относительно политического устройства через птицу, относящуюся в виду попугаев.

Упомянутой птице он дал кличку Демократия и утверждает, что научит ее говорить. Мне не очень приятно использовать не вполне приличные выражения, но его история принимает характер городского анекдота ввиду того, что упомянутый киномеханик ходит по кралевским корчмам с птицей в кармане пиджака и провоцирует горожан. Ниже цитирую разговор, при котором присутствовал лично в кафане «Приют ремесленника» (в скобках привожу собственные комментарии).

РУДИ ПРОХАСКА (вежливо кланяется): Приятного вам аппетита, господин Панта.

ПАНТА, МАЭСТРО ОБЕДОВ (между двумя кусками поднимает с колен салфетку, вытирает губы): Спасибо, господин Руди.

РУДИ ПРОХАСКА (вежливо и крайне заинтересованно): Как сегодня голубцы?

ПАНТА, МАЭСТРО ОБЕДОВ (трудно было расслышать, потому что его рот всегда набит едой, но мне удалось реконструировать сказанное): Отличные!

РУДИ ПРОХАСКА (садится за стол и подзывает официанта): В таком случае и мне принесите! (Потом, обращаясь к Панте.) У Мары сегодня голова разболелась, хочу избавить ее от приготовления обеда. (Упомянутая особа является супругой упоминаемого).

ПАНТА, МАЭСТРО ОБЕДОВ (поднимает голову от тарелки, останавливает взгляд на птице в нагрудном кармане пиджака упоминаемого): Птица уже что-то сказала, господин Руди?

РУДИ ПРОХАСКА (с улыбкой): Ее скоро услышат все, господин Панта. Вот-вот скажет, вот-вот! (повторил два раза одно и то же выражение, при этом во второй раз посмотрел прямо на меня).

ПАНТА, МАЭСТРО ОБЕДОВ (по-прежнему глядя на птицу в нагрудном кармане пиджака упоминаемого): Вот я все хочу узнать у вас, господин Руди… А эта птица съедобная? Я имею в виду, что если она так и не заговорит, можно ли из нее хотя бы суп сварить?

РУДИ ПРОХАСКА (вообще не глядя на Панту, а уставившись прямо на меня): Бог с вами, господин Панта, это редкая птица, с особенным именем… (Обращается к птичке в кармане пиджака.) Ну-ка, скажи дяде Невидимке, как тебя зовут…

Я (не позволяю себя спровоцировать. Молчу и жду своего часа).

Как видно из вышесказанного, ситуация вышла из-под контроля. Что мне делать дальше? Жду инструкций. Кроме того, прошу распорядиться о выделении мне дополнительных средств на приобретение нового костюма. В этом меня узнает уже весь город.

В ожидании вашего ответа выражаю еще раз свое глубочайшее уважение.

Невидимка и Очкарик

Ответ на этот вопрос вышел из вагона второго класса белградского пассажирского поезда шесть месяцев спустя, в середине октября. Весил он килограммов сто. Русоволосый, среднего роста, с мощной нижней челюстью… Шел дождь. Кругом текло. Пассажир застегнул плащ, посмотрел направо-налево. Хотя на перроне и в вестибюле кралевского вокзала народу было немало, он сразу направился к местному сыщику. Руки не подал:

– Ты небось и есть Невидимка. Я – Очкарик.

Было сразу понятно, почему его так назвали, он был в очках со стеклами толщиной в палец. Невидимка удивился:

– Как вы меня узнали?

– У меня нет времени на болтовню, вы все только жалуетесь и жалуетесь, а работать приходится мне… Дел выше головы, устал как собака. Отведи меня к этому, твоему, с попугаем… Хотя, если тебе уж так интересно, то я вычислил тебя по тому, что ты был самый невзрачный, – сказал Очкарик презрительно.

Невидимке было не очень-то приятно. Он обиделся. Тем не менее постарался вести себя профессионально, раскрыл зонтик, махнул рукой в сторону центра города:

– Сюда, пожалуйста.

– Да убери ты свой зонтик, еще мне глаз выколешь. Я – мужчина, под дождем не растаю! – огрызнулся Очкарик.

Остаток дороги они прошли молча. Дождь лил и лил…

Господин Прохаска тем временем заканчивал письмо, которое от имени кинотеатра «Урания» намеревался послать одной из голливудских киностудий. Он как раз добрался до последней части, в которой собирался изложить просьбу прислать ему фотографию Марлен Дитрих с ее автографом, потому что «…нашим почитателям ее таланта это бы очень много значило…», когда в комнатку с киноаппаратурой ввалился Очкарик. Он, не сказав ни слова, снял очки и принялся избивать господина Прохаску. Бил куда попало. Если бы он хоть что-то видел, может быть, бил бы не так жестоко, может быть, старался бы не попасть ему по почкам или ниже пояса, но так он только махал и махал кулаками, а когда чех упал, продолжил наносить ему удары ногами. Ориентировался он исключительно на свой слух, поэтому, когда раздался треск сломавшихся ребер, когда крики сменились тихими стонами, он решил, что хватит, и пора заканчивать. После этого надел очки, вымыл руки в раковине в углу помещения, ни разу не глянув на лежащего на полу в луже крови человека. Вышел и первым же поездом вернулся обратно в Белград.

Провожая его до вокзала, Невидимка не решился спросить, что слышно насчет его просьбы относительно выделения дополнительных средств на приобретение нового костюма. Положа руку на сердце, ему полегчало, когда Очкарик поднялся по ступенькам в вагон. Неприятный тип, подумал он. Поезд уже тронулся, когда Очкарик открыл окно в коридоре и крикнул:

– Эй… Знаешь, что я думаю о таких, как ты?

Невидимка стоял на перроне под зонтом. Сказать, что не знаешь, возникнет вопрос о профессиональной пригодности, ведь сыщик по природе своего занятия должен знать все. Поэтому он сглотнул слюну, словно проглатывая свое достоинство, и с омерзением ответил:

– Знаю, я…

К счастью, в этот момент раздался резкий гудок локомотива, он заглушил последнее слово, но, правда, его можно было прочитать по губам Невидимки. Дождь лил и дальше.

Что было больнее всего

Мара лила слезы, как дождь. На Руди не было живого места, отовсюду сочилась кровь или сукровица, везде кровоподтеки или отеки. Мара ломала руки и то и дело повторяла:

– Бедный мой Руди, я ведь говорила, эта птица тебя погубит… Бедный мой Руди, я ведь говорила, эта птица тебя погубит…

Господин Руди Прохаска попытался что-то сказать, но понять было невозможно, потому что Очкарик выбил ему три зуба, нижняя губа распухла и посинела. К тому же он еще и обмочился и из последних сил замотал головой, когда Мара попросила билетера немедленно вызвать врача. Ему было неловко. Маре пришлось сбегать домой за чистым бельем, переодеть его, и только после этого Симонович был послан за доктором.

– Переломы – это всего лишь переломы, все это мы составим и вправим, все это срастется, надеюсь, внутреннего кровотечения у вас нигде нет… Вы можете вдохнуть поглубже? Ох, господин Руди, он и не смотрел, куда бьет! Счастье, что вы остались живы… – бормотал доктор Карайович.

– Бедный мой Руди, я ведь говорила, эта птица тебя погубит… – повторяла Мара.

Симонович, не желая усугублять атмосферу оханий и причитаний, молчал, приносил лед, делал примочки, старался разобрать, что пытается сказать хозяин. Тем не менее и Мара, и он все поняли только на третий день, когда Прохаска смог говорить более членораздельно:

– Знаете, что мне больнее всего? То… То, что как только все началось, Демократия вылетела через проекционное окошко прямо в зрительный зал… Конечно, я не ждал, что она станет меня защищать, все-таки она всего лишь птичка, но чтобы вот так бросить меня, улететь… Вспорхнула и…

– Руди, ты даже не напоминай мне об этом… этом… попугае! – Мара подняла указательный палец. – Давай-ка, лучше скажи, что ты меня любишь…

Однако господин Руди Прохаска по-сербски умел только ругаться. И это длилось до тех пор, пока он более-менее не поправился. Месяца три. Только тогда, когда он начал подниматься с кровати, только тогда он начал произносить и кое-что другое.

И примерно в это же время, кто его знает, откуда, появился попугай. Просто прилетел, как будто ничего не случилось, и сел к Руди на плечо. Поморгал глазками. Распушил перышки… Боль уже почти прошла, воспоминания потускнели, и господин Прохаска сказал:

– Ну, где ты был, беглец? Ну, давай, прошу тебя, скажи что-нибудь… Давай же, скажи хотя бы свое имя…

Демонстрация фильма

Тем временем фильм уже давно начался. И без того шумный звукоряд делали еще более разнообразным вплетающиеся в него храп и причмокивание спящего Бодо; панический шепот Гаги: «Что он сказал? Драган, ну же, не пропускай слова! А этот что говорит?»; импровизация Драгана, вполголоса, все более свободная, все более вдохновенная; и реакция шокированного строгого господина Джорджевича.

Шуршание фантиков, хлопки лопающихся пузырей жевательной резинки, лузганье семечек и плевки шелухой во все стороны, оттуда, где сидят те самые малолетние хулиганы, которых все, даже их собственные родители, не сговариваясь, звали просто Ж. и 3.

– Мать твою, да я ему кровь пущу, этому придурку, я ему руку отчекрыжу! – леденящая кровь угроза Крле Рубанка в адрес товарища Аврамовича из первого ряда и его руки, закрывшей часть экрана.

– Honōres mutant mores, sed raro in meliōres! – или еще что-нибудь в этом роде, произнесенное на латыни мрачным критиканствующим Лазарем Л. Момировацем.

Все более учащенная, задыхающаяся имитация ритмического рисунка, производимая толстяком Негомиром, явно в расчете на внимание худенькой Невайды Элодия:

– Струкуту-струкуту… тутула-тутула… ксс-псс!

Вздохи чем-то напуганного Отто.

Хихиканье влюбленных и протяжные всхлипывания Чиричевой: «Оооо, я тону, тону, я больше не могу, тону!».

Циничный комментарий Цацы Капитанки «Водоизмещение у тебя маловато, сестренка!»

Скрип рассохшихся кресел… Потрескивание старой побелки на лепнине, украшавшей потолок зала.

Да. Хватит о людях. Над всеми нами простиралась эта великолепная лепнина. Символическая картина Вселенной. С изображенным точно в центре Солнцем, с расходящимися во все стороны стилизованными лучами. С волшебной, с одного бока слегка «обкусанной» Луной. С произвольно размещенными планетами. Испещренная созвездиями обоих полушарий: Андромеда, Райская Птица, Возничий, Жертвенник, Большой и Малый Псы, Кассиопея, Циркуль, Гидра, Южный Крест, Лира, Столовая Гора, Орион, Павлин, Щит, Большая и Малая Медведицы, Дева… и еще несколько галактик, туманностей и две или три кометы с огненными хвостами… Над всеми нами простиралась эта великолепная лепнина, выполненная рукой мастера еще во времена хозяина Лазы Йовановича, местами все еще ровная, как линия небесного свода, местами покрытая пузырьками от протечек и ощетинившаяся иголочками плесени, которая после стольких лет наконец проступила в некогда ровных углублениях гипсовых изгибов… Лепнина бывшего большого зала для представлений и танцев бывшего отеля «Югославия» кое-где уже отвалилась, так что стали видны сломанные деревянные ребра и потемневшие, полусгнившие внутренности чрева кинотеатра…

Как уже говорилось, я не могу вспомнить, был ли тот фильм художественным, но одно помню точно: снимали его в Африке. О нем тогда много писали в газетах из-за сцены, в которой львы разрывали на куски человека. Помню, что это вызвало бурную полемику в обществе, прежде всего из-за бесчеловечной позиции съемочной группы, которая принесла в жертву жизнь несчастного ради возможности снять «единственные в своем роде кадры» смерти. Кроме того – и, может быть, это был еще более дерзкий вызов «пуританам», из-за чего высказывались даже предложения подвергнуть фильм цензуре или, по крайней мере, запретить его показ несовершеннолетним, – лента содержала сцену очень редкого и для того времени невероятно подробно снятого ритуала оплодотворения земли. Абориген в чем мать родила с лицом, раскрашенным белой краской и в определенном смысле не обиженный природой, выкапывал небольшое углубление в земле, ложился в него и имитировал половой акт, одаряя участок собственным семенем в надежде, что тогда его почва принесет богатый урожай и прокормит его…

В целом, повторяю, насколько я помню, фильм этот можно было бы условно назвать антропологическим: он изобиловал красочными этнографическими подробностями и натуралистическими сценами, из-за чего некоторые зрители во время сеанса демонстративно покидали зал. Первым, минут через пятнадцать после начала, ушел Ибрахим со своей семьей. Он просто встал, и за ним сразу последовали жена и Ясмина, еще до того, как раздалось его решительно-мрачное:

– Уходим!

Еще кое-кто покинул зал чуть позже, ужасаясь и возмущаясь неприличными сценами. Правда, уже после того, как с большим вниманием просмотрел их, как, например, Невайда Элодия. Которая, правда, из-за сдавленного горла ничего не сказала. Просто исчезла, прошуршав, как куропатка на краю поля.

Некоторые все ждали и ждали, а потом потеряли терпение, разочарованные тем, что «мало действия», нет стрельбы и погонь – одним словом, что фильм совсем не увлекательный. Одновременно, хотя и не сговариваясь, ушли трое учащихся средней школы: Петрониевич, Ресавац и Станимирович.

Вечно печальный билетер кинотеатра «Сутьеска», старик Симонович, был даже вынужден несколько раз отодвигать темно-синий занавес и открывать дверь. В прежние «золотые времена» он, может быть, стал бы отговаривать зрителей, может быть, стал бы их убеждать:

– Подождите, подождите немного… Дальше все будет не так, как вам сейчас кажется, дальше фильм будет гораздо лучше…

Но в новые времена у него не было охоты уговаривать зрителей. Зачем брать на себя ответственность? Он устал от роли посредника между двумя мирами. Если бы он находился в зале, то, вероятно, просто пожал бы плечами. Хотите войти? Пожалуйста! Выйти? Пожалуйста! Кому какое дело?!

А так зрители выходили сами до тех пор, пока со своего постоянного места жительства, то есть из благоустроенного плаща «болонья», не подал голос Вейка:

– Ну сколько можно? Туда-сюда, туда-сюда… Хватит уже! Уймитесь! Такой сквозняк устроили, спасу нет!

Луч света дрогнул

Вдруг, где-то посередине сеанса, без всякого предупреждения, как будто его перекрыло что-то невидимое, луч света из каморки киномеханика дрогнул… И совсем исчез. Что-то затрещало. Потом поперхнулось. И под конец громыхнуло! Экран «Сутьески» тут же поблек. Потом посерел. Потом ударил яркий луч света. Проектор сейчас излучал одну только пустую белизну. Стали видны два пятна и три небрежно пришитые заплаты…

В первый момент эта остановка никого не удивила. Честно говоря, киномеханик Швабомонтаж годами мучился с давно отслужившей свой срок аппаратурой. Кроме того, всем было известно, что он нередко покидал свою комнатушку ради чашечки кофе и переглядываний с кассиршей Славицей. Сами по себе паузы, возникавшие, когда кинопленка рвалась или загоралась, были не так уж плохи, я использовал их для того, чтобы рассматривать шрамы и открытые раны на выпуклостях лепнины. Она всегда казалась мне частью чего-то неизмеримо большего, чего-то невероятно великого, и я никак не мог решить, то ли сожалеть о том, что нам здесь доступно так мало, то ли радоваться тому, что досталось хоть что-то вообще…

Пауза тем временем затягивалась, немногочисленные зрители заерзали в креслах. Раздался свист. Зазвучали возмущенные возгласы. Через пару минут поднялся настоящий гвалт, почти все что-нибудь выкрикивали, не особо выбирая выражения.

Даже Бодо проснулся, потянулся, снял дешевые солнечные очки, огляделся и принялся свистеть пронзительнее всех. Это он действительно умел. В два пальца.

В отличие от него, Вейка только лизнул и поднял вверх указательный палец и еще больше съежился:

– Я вам говорю, откуда-то тянет сквозняком. Да успокойтесь вы, люди божьи!

Драган, несмотря ни на что, продолжал «читать» для Гаги. Когда есть что пересказать, это плевое дело. А вот с такой ситуацией, когда ничего не происходит, справится не каждый:

– Сейчас он признается ей в любви. А она ответит ему тем же.

– Ну знаете, это уж слишком! До каких пор вы собираетесь обманывать неграмотных людей? А вы, почему вы позволяете себя морочить? Неужели не видите, что нет не только изображения, но даже и звука?! – господин Джурдже Джорджевич решил, что наконец пробил его час, пусть даже продолжительностью в пять минут, что сейчас он прольет свет на эту бессовестную ложь, которую был вынужден терпеть с самого момента ее зарождения.

Гаги остановил Драгана:

– Браток, обожди чуток, запомни, где остановился…

А потом обернулся и высказался:

– Профессор, ну что вы за гнида такая!

Эракович, без сомнения, поддержал бы господина Джорджевича, но был слишком увлечен тем, что объяснял своей супруге:

– Великолепно! Вот это я называю художественной провокацией высшей пробы. Браво! Какой кадр! Мои искренние поздравления режиссеру! Ты только пойми, пустой экран – это же символ исчерпанного значения, это страшная картина мира, образ уставшей цивилизации, которой нечего больше сказать!

Госпожа Эракович растерянно пробормотала:

– Серьезно? Как же я все пропустила? Хотя должна заметить, что заплаты действительно пристрочены весьма небрежно.

Ж. снова надул жевательную резинку огромным пузырем, чтобы он лопнул как можно громче, 3. снова выплюнул шелуху от семечек, и оба дуэтом, самым вежливым тоном попросили:

– Дяденька, вы не могли бы сесть чуть-чуть пониже, нам из-за вас ничего не видно…

Оглянувшись, Эракович в бешенстве завопил:

– Брысь, сопляки! И кто только вас воспитал такими, наверняка не ваши бедные матери!

Врежинац, тот «господин не красавец, но и не дурной наружности, не слишком толст, не слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так чтобы слишком молод…» – ну прямо Чичиков, который капнул с пера Николая Васильевича Гоголя, прищурил глазки, видно, сообразил, как может дополнительно заработать своими махинациями. И, как всякий мудрый деловой человек, не проронил ни слова.

Крле Рубанок процедил:

– Эх, жаль, инструмента со мной нет… Мать твою, клянусь, Швабич был бы уже без руки…

Лазарь Л. Момировац обвинил во всем власть:

– Ничего удивительного! Они всегда вырезают то, что естественно!

Негомир, сидя на месте, притоптывал. Будто отбивал басы. Время от времени приподнимаясь, взмахивал руками, словно ударяя в медные тарелки. Он сильно вспотел. Ему было жалко, что Невайда Элодия ушла и не может услышать этот новый сумасшедший ритм.

Отто еще больше испугался и по-прежнему сидел, закрыв лицо руками. Он даже не подсматривал сквозь пальцы.

Тршутка свистела громче, чем Бодо, как настоящий парень. И завывала:

– Уууу!

Парочки сначала было смутились, словно их застигли за чем-то неприличным, но тут же и сами присоединились к протестующим крикам.

Возмущались все, кроме Чеканяца. Он оцепенел. Он переживал нечеловеческие муки, делая вид, что продолжает следить за фильмом, на тот случай, если придется его пересказывать. Но глаза оставались глазами, они стреляли по сторонам сами собой. У Чеканяца заболела голова. Не выдержав, он оглянулся: Чиричева неохотно застегивала блузку. И говорила Ускоковичу:

– Ну что это такое? Я только-только выплыла…

Фазан предложил Христине:

– Пошли отсюда куда-нибудь…

Цаца Капитанка, кивнув в сторону Чиричевой, шепнула Джиджану:

– Обратите внимание, девушка из приличной семьи – семьи медиков, а так опустилась, на самое дно! А не хотите ли вы, Джиджик, чтобы ваша Цацочка купила такую же белую фуражку и темно-синий пиджак с вышитыми якорями и латунными пуговицами, чтобы вы выглядели как капитан, у которого где-то на море есть своя яхта…

Все это длилось удивительно долго. Зрители топали ногами и все слаженнее выкрикивали:

– Шваба, крути кино! Воры, верните деньги! Сапожник! Кино! Кино! Крути кино!

Один только товарищ Аврамович, удобно расположившийся в первом ряду, ближе всех к пустому экрану, сидел с блаженным выражением лица и ничего не замечал. Он был уверен, что все идет своим заведенным порядком, и жмурился. Да, он, конечно, слышал все эти выкрики, но не обращал на них внимания. Галдят и галдят. И раньше галдели, а в жизни ничего не менялось.

Загорелось боковое освещение

И кто знает, сколько бы все это продолжалось, но тут загорелось боковое освещение… кто-то запутался в тяжелой занавеске на входной двери… потом с трудом из нее выпутался… закашлявшись от пыли, скопившейся в ней за несколько десятилетий… и в зал вошла тетечка.

Именно так, тетечка из общественного туалета, располагавшегося в отеле «Турист». Не билетер Симонович, который отвечал за проверку билетов, ряды, места и действия в случае «чрезвычайной ситуации». Не киномеханик Швабич. Не управляющий общественным предприятием по прокату фильмов с помпезным названием «Центр культурных и пропагандистских мероприятий», куда входили и старый кинотеатр «Сутьеска», и новый кинотеатр «Ибар». А просто тетечка. Мадам Пипи. Подсолнух. Вечно простуженная худенькая женщина в синем вылинявшем халате и матерчатых сношенных тапках. Суверенная владычица подземного общественного туалета. Запыхавшаяся, потому что сотню метров до «Сутьески» она, видимо, бежала. И растерянная, потому что в своей жизни ей редко приходилось видеть в одном месте сразу столько людей.

Она попыталась что-то сказать, но не смогла.

– Голубчик… – наконец произнесла она и замолчала, сообразив, что обращается не к каждому человеку отдельно, а ко всем собравшимся вместе.

– Товарищи, дайте сказать… – тут же поправилась она.

– Товарищи, успокойтесь, не надо так, я не виновата… – Она снова сделала попытку.

А потом сжала кулаки, собралась с силами и, едва сдерживая слезы, выговорила:

– Перестаньте, не надо так, умер наш товарищ Тито, маршал и президент Социалистической Федеративной Республики Югославии!

По-видимому, она слушала новости по первой программе белградского радио. И не успело эхо от звуков голоса диктора затихнуть в ее катакомбах, она уже оповестила кого-то из персонала «Туриста»… они послали ее в кинотеатр «Ибар»… а те, из «Ибара», направили в «Сутьеску»…

То самое молчание, которое называют гробовым

Повисло молчание. То самое, которое называют гробовым. В тишине стало слышно, как потрескивает известковая побелка на лепном потолке… В снопе света из кинопроектора и раньше можно было заметить, что сверху, со стилизованных Солнца и Луны, с планет и созвездий, осыпается мельчайшая молочно-белая пыль, белее и нежнее пудры… Конечно же, она продолжала парить в воздухе и тогда, когда неожиданно прервался фильм… Словно для того, чтобы все на свете примирить, запорошить следы, смягчить складки морщин вокруг глаз и возле рта, убелить наши лица…

А потом раздалось хлопанье сидений: всякий раз, как кто-нибудь вставал, слышался хлопок. И хотя это считается плохим литературным приемом, попробую передать звук: «Клап-клап, клап-клап…». То ритмично, словно аплодисменты, сначала одиночные, а потом дружные. То очередью, как будто вышколенный взвод выстроенных шеренгой солдат зловеще щелкает затворами винтовок.

Встал даже Аврамович. Не вполне сознавая, где находится, он, как в тумане, вспомнил, что пришел в кино, но сейчас все вокруг напоминало неожиданно прерванное партийное собрание. Он озабоченно обращался ко всем с вопросом:

– Что, продолжение заседания завтра?

Встал Бодо, правда, пошатываясь. Его солнечные очки куда-то запропастились, он хватался за карманы, чтобы посмотреть на своем плане, где расположена ближайшая «база», ближайший тайник со «средствами для корректировки действительности».

Встал и Вейка. Он держался осторожно, боялся, как бы его не унесло сквозняком.

Встали Гаги и Драган, профессор Джурдже Джорджевич, Эракович и Эраковичка…

Встали все, каждый в своем ряду, даже Лазарь Л. Момировац, хотя правильнее было бы сказать, что от радости он не встал, а подскочил.

Несмотря на то, что кое-кто потом во всеуслышание заявлял, что в знак протеста остался сидеть, на самом деле не сдвинулся со своего места в тринадцатом ряду один только перепуганный Отто, по-прежнему прикрывавший лицо ладонями. Он так никогда и не отважился бы выйти, если бы в этой толчее кто-то не вывел его из зала, прибегнув к грубому обману:

– Пойдем, Отто, пойдем, добрый наш Отто… Пойдем, самое страшное закончилось.

Все повставали, все покинули кинотеатр, хотя печальный билетер Симонович так и не появился, чтобы в соответствии с инструкцией «О мерах и действиях в случае чрезвычайных ситуаций» отдернуть темно-синюю занавеску и настежь распахнуть двустворчатую дверь. Так что все беспомощно запутывались, а потом выпутывались из пыльных складок темно-синего плюша, жмурились от резкой перемены освещения, а многим некоторое время было не вполне ясно, действительно ли они вышли из зала или просто снова куда-то вошли.

Снаружи, перед «Сутьеской», Милкинац Бабл Гам и Далипи Веби упаковывали в сумки свои товары, новые и традиционные «развлечения для зубов», ведь кто его знает, когда кинотеатр заработает снова. Они не разговаривали. Если не считать еле слышных жалобных причитаний Бабл Гама:

– Ох, вот беда… Любой исторический кризис прямо в меня бьет… Взять хоть убийство президента Кеннеди. Только я сделал первые шаги в крупном развлекательном бизнесе, а тут его убили, всю Америку как парализовало. Никаких развлечений целый месяц. Все отменили, никто не смеется, и уж тем более никто никуда не ходит…

На улице не было ни одного спокойно идущего человека. Все куда-то бежали. Но при этом казалось, что никто толком не знает, куда. Кроме солдат – те все бежали, возвращались к себе в казармы.

На одном из балконов мужчина, перегнувшись через перила, вставил в металлическое гнездо на стене дома приспущенный флаг Югославии. И застыл рядом с ним по стойке «смирно». Он выглядел растерянным и одновременно гордым. Одет был в купальный халат, на ногах гольфы, на голове сеточка для волос.

Ответственность

Как я уже говорил, мне не удается вспомнить названия той картины. Более того, сколько я ни напрягаю память, не могу до конца разобраться, что из описанного мною было фильмом, что историей, а что попыткой о чем-то рассказать.

Знаю только, что нужно было кого-то объявить виновным. Было проведено собрание объединенного трудового коллектива городского кинопроката. Состоялось обсуждение, высказывались соображения относительно того, кто как повел себя в решающий момент. Работники кинотеатра «Ибар» сразу же выступили с заявлением, что у них все прошло как положено, достойно. А вот в «Сутьеске» дело дошло почти до реконструкции событий. Но чтобы не заходить так далеко, было принято решение призвать к дисциплинарной ответственности не кого иного, как Симоновича.

Во-первых, никто не стал бы его защищать, за исключением Момироваца. Кроме этого, налицо были и факты. Его не оказалось на рабочем месте, то есть у двери. Он поставил под угрозу безопасность зрителей. Могла возникнуть паника… К тому же, как сказал кто-то под самый конец, по вине Симоновича все запутывались и выпутывались из темно-синей пыльной занавески, что выглядело совершенно недостойно в столь серьезный исторический момент.

Вполне возможно, весь этот процесс закончился бы относительно безболезненно, то есть обычным предупреждением, ведь никому не хотелось брать на себя ответственность за судьбу старого человека, вот-вот выходящего на пенсию, если бы Симонович сам себя не погубил. Ему тоже полагалось выступить, признать ошибки, покаяться: «Сожалею, нарушил свои трудовые обязанности» и еще пара фраз примерно в таком же духе. Бла-бла-бла. Не более того. Этого было бы достаточно, чтобы его простили и обо всем забыли. Но Симонович, наверное, по причине глубокой печали, а может, еще чего-то, что на него нашло, к следующему собранию исписал более ста пятидесяти страниц. Изложив свое видение событий.

Начал он так:

– Заявление.

Оглядел присутствующих и продолжил:

– Когда очень давно господин Руди Прохаска взял меня на работу билетером – никто из вас этого даже не помнит, и когда я в первый раз встал у входной двери тогдашнего кинотеатра «Урания», я ощутил гордость, думаю, не меньшую, чем чувствует святой Петр, стоя возле врат рая…

Тут все как один начали многозначительно покашливать. Кассирша Славица закатила глаза, почувствовав, что дело затягивается, а это значит, она не успеет к назначенному времени в парикмахерскую «Солидность» на «химию». Остальные рассматривали свои руки или глядели в пол. Безрезультатно, Симонович не понял, что с первых же слов вступил на ошибочный путь, что с каждым новым словом он все неотвратимее приближается к пропасти:

– …Я считал, что выполняю благородную обязанность, помогая людям войти, удобно расположиться, без помех погрузиться в другой мир, гораздо более прекрасный, чем наш, все это я воспринимал как свою крайне важную обязанность, однако постепенно…

И после этого «однако» билетер Симонович не спеша начал перечислять все, что его разочаровало. О чем он только не вспомнил… Последовательность изложения, возможно, была иной, но это не важно: поведение зрителей, перочинные ножи, прилепленную жвачку, шелуху от семечек (как от подсолнухов, так и тыквенных), смятые газетные фунтики, чем только люди не занимаются в темноте (когда считают, что их никто не видит), хамство, все более низкое качество фильмов и всего репертуара в целом, отсутствие возможности выбора, некомпетентность, безмерный подхалимаж, а затем и оголтелая пропаганда, качество игры, не говоря уж о качестве режиссуры, уместность поедания попкорна в то время, как на экране люди страдают, отсутствие контрольных пломб на огнетушителях, все меньше заботы о своем ближнем, не доведенное до конца расследование исчезновения десяти метров брезентового пожарного шланга из гидранта, катастрофическое состояние водосточных труб, подлое оговаривание, необходимость снова ввести наряду с входными билетами и купоны с указанием места и ряда (чтобы каждый знал свое место), необходимость запретить выход из зала во время демонстрации заключительных титров (чтобы каждый зритель мог без помех узнать, кто чем занимался на съемках), сколько же тех, кто ничего не понимает, а сколько и таких, которым интересны только их собственные персоны… Чего только не перечислил Симонович на ста пятидесяти с лишним страницах, без единой точки, все просто кипело от запятых, но дольше всего он говорил о пренебрежении к великолепной лепнине, о картине мироздания на потолке кинотеатра. Закончил он такими словами:

– …А о том, что нам дано, заботиться мы не умеем, и окажись в нашем распоряжении даже рай, все было бы примерно так же.

Возможно, Симонович действительно не понимал, что ему следовало сказать и что именно людям было бы интересно от него услышать, а может, у него просто накипело. Не важно. В результате не нашлось никого, кто не был бы оскорблен этим его заявлением. Все молчали. И это молчание могло означать только одно, что и подтвердил подсчет результатов тайного голосования: какое там предупреждение, все присутствовавшие единодушно проголосовали за увольнение.

А ко всему еще и кассирша Славица, уходя, бросила ему саркастически:

– Что-то ты в последнее время много умничаешь. Нам святой Петр не нужен! Об этом рассказывай кому-нибудь другому… И нечего было часами читать свои сочинения, мы не на литературный вечер пришли!

Что я еще знаю

Что произошло с товарищем Аврамовичем

Я знаю, что товарищ Аврамович, не успели завершиться грандиозные похороны президента, если они вообще завершились… не успели государственные деятели разъехаться по своим странам… не успели закончиться траурные дни, если они вообще закончились… я знаю, что после всего этого товарищ Аврамович по-прежнему приходил в кинотеатр «Сутьеска», садился в первом ряду, с блаженным выражением лица жмурился и время от времени дисциплинированно поднимал правую руку, с гордостью используя для этого более шестидесяти мышц. Даже более дисциплинированно и гордо, чем раньше, потому что теперь все мы должны были, каждый на своем месте и изо всех сил, дружно «напрячься», постараться, попытаться сделать все, чтобы возместить утрату.

Вот в такой атмосфере в начале девяностых Аврамович случайно оказался в другом кинотеатре, в «Ибаре», где в тот день вместо киносеанса состоялась учредительная конференция местного комитета какой-то оппозиционной партии. Может, потому, что он (случайно) сидел в первом ряду, может, потому, что производил впечатление человека, который уверен в собственных (неограниченных) возможностях, может, потому, что не просил слова, но за все первым (с готовностью) голосовал, может, из-за всего этого он был выбран в состав высшего руководства. Когда он очнулся от дремоты и вернулся к реальности, ему оставалось только принять поздравления. Он ответил:

– Спасибо. Наконец-то пришло наше время!

Его заявление ознаменовало конец безраздельного господства Союза коммунистов Югославии. Его цитировали и перепечатывали. Потом то же самое повторилось еще несколько раз. Где бы Аврамович ни оказался, на любом собрании, причем самых разных партий, его выбирали на самые ответственные посты, должно быть, как человека, внушающего большое доверие и, несомненно, опытного. Так, всегда оказываясь на виду, всегда сидя в первом ряду, блаженно жмурясь и в любой момент готовый проголосовать «за», он сменил несколько партий… Перечислять их здесь бессмысленно, потому что список каждый месяц устаревает, и, насколько отсюда видно, конца у него нет. Вот доказательство, что можно распрекрасно жить просто благодаря навыку поднимать руку.

А действительно ли похороны Тито закончились, с полной уверенностью сказать не могу. Напомню, что в Древнем Египте существовал обычай, согласно которому на тот свет вместе с фараоном отправлялись, кто по доброй воле, а кто вопреки ей, и вся свита, все жены и любовницы, советники и военачальники, архитекторы и чиновники, астрологи и повара, дрессировщики лошадей, собак и птиц… Однако на Балканах спешить не привыкли, все тянется дольше, и вот уже прошли десятилетия, а до сих пор не выяснили отношения друг с другом все те, кто преданно служил своему хозяину. Поэтому иногда кажется, что это самые длинные похороны в истории человечества, и мы на них присутствуем уже более четверти века, и что рядом с главным саркофагом теснятся еще сотни тысяч могил поменьше, и что, в сущности, вся бывшая Югославия – это огромное мемориальное кладбище почившего президента.

И другие похороны

Знаю, что Бодо умер. Но не от болезни печени, как следовало ожидать. И не сердце его подвело. Хотя он продолжал пить без меры, причиной его смерти стал не алкоголь. Более того, «ушел» он совершенно трезвым. Его собутыльники утверждают, что именно это его и доконало. Однажды, когда он отказался от «корректировки действительности», решив избавиться от своего порока, когда он всего на пару дней остался без рюмки, то слишком ясно увидел окружающий его мир и тут же покинул его в результате кровоизлияния в мозг. Вместо прощальных слов он из последних сил свистнул. Пронзительно, как умел свистеть только он один, в два пальца.

Кладбищенские могильщики стараются не думать о похоронах. Это им обычно не удается, но они стараются. Однако о том, как хоронили Бодо, они не просто вспоминали с охотой, они пересказывали эту историю несчетное число раз, постоянно перебивая друг друга, и если кому-то это важно, пусть сам решит, кто что сказал:

– Жарища… Земля пересохла… Дождя, считай, месяц не было…

– Я говорю коллеге: «Коллега Горча, что делать будем? Тут дело туго пойдет, как ни старайся, а для гроба глубины не хватит. Дай бог, поп Дане опоздает, как у него водится, не придет, пока мы не закончим…»

– А я тут говорю: «Коллега Будимир, ничего не поделаешь, давай вбивать колышки, натягивать бечевку…»

– И только мы воткнули лопаты, чтобы начать копать…

– Как тут…

– Слышим звук, металлом о стекло…

– Мы руками, осторожно…

– Глядим – бутылка. Запечатанная.

– Полная по самую пробку, внутри только один пузырек воздуха, размером с фасолину, меньше, чем в самом точном немецком уровне.

– Я открыл. Попробовал. Вот это да! Точно, она самая, из Лазовца. Самая лучшая. Лет пятнадцать ей, ей-богу…

– Да, уж он не поскупился. Такое угощение – настоящая редкость.

– Да, знаешь, какие люди бывают, и смотреть на тебя не хотят…

– Что там, даже стакана воды и рахат-лукума от них не дождешься… Для доктора и попа они не жалеют, для них всегда все найдут… А вот когда дело доходит до могильщика, роются в карманах, перебирают, крупных денег у них никогда нет… Будто хотят сказать: все, тут конец, нет смысла вкладывать больше… А жизнь-то – это мгновение по сравнению с тем, сколько времени люди проводят в земле.

– А этот был человек хороший, широкой души человек.

– Так мы и могилу ему выкопали чин чином, просторную, чтоб не тесно было, удобно.

– Даже нормативы нарушили: добавили двадцать сантиметров в глубину и по десять в ширину и длину. Не то что не впритык, а с размахом!

– Да, попотели, но дело хорошо сделали!

– Вот только… Как-то мы не поймем… Откуда этот ваш Бодо мог заранее знать, где ему отведут место?!

– Ладно, он, может, и мог предположить, что его положат с краю, рядом с железной дорогой, там шумно и все избегают хоронить своих близких рядом с оградой… Но как он угадал сам участок и оставил для нас бутылку с такой хорошей ракией?!

Нужно только беззаботно передвигаться от точки к точке, следуя плану. Но несмотря на то, что искали многие, искали повсюду, обнаружить план Бодо с указанием расположения «баз» никому не удалось. Хотя бывает, какой-нибудь счастливчик и сегодня случайно натыкается на его запасы «средств для корректировки действительности». Где литр, где поллитровка, где мерзавчик…

И вот еще что. На могилах других покойных скорбящие близкие зажигают свечи, оставляют цветы, яблоки, мелкие пирожные, сигареты, газеты, кусочки сахара и другие предметы, необходимые на том свете, а вот возле скромного надгробья Бодо кто-то упорно кладет солнечные очки. Дешевые пластмассовые очки, купленные с уличного лотка. И хотя кто-то другой их через некоторое время крадет, тот, первый, приносит очки снова. Как будто заботится, чтобы Бодо на том свете, даже на время, не остался без них.

Так далеко, что никогда и не вернулся

Кто? Вейка? Знаю, что он исчез. Небо нахмурилось на западе, в стороне Чачака. Неожиданная летняя гроза застала Вейку посреди главной городской площади. На открытом месте. Хотя он, как всегда, находился по адресу постоянного места жительства, а именно: в слишком большом плаще-болонье, номер XXXL.

Вейко не сумел спрятаться от ветра. В ближайшие банки, магазины или в холл гостиницы «Турист» его бы не впустили. Легкий как перышко, он тут же взлетел, вопреки своему желанию. Только и успел, что бросить из кармана клубок красных шерстяных ниток. Внизу клубок подобрали дети, и теперь Вейка, привязанный за петлю на отвороте, летел как змей. То вверх, то вниз. Слишком широкий плащ-болонья то наполнялся воздухом, то опадал. Потом снова надувался. Снизу его то подтягивали, то отпускали. Дети играли с Вейкой, как с воздушным змеем.

А Вейка раскидывал в стороны руки и парил. Чего только он не выделывал! Как на воздушном параде. Есть свидетели, которые утверждают, что, освободившись от страха, он кричал сверху:

– Эгей, люди, как же здесь хорошо!

Есть и такие, которые рассказывают, что он выбрасывал из карманов мелочь, что монеты звякали о крыши домов вокруг площади, а Вейка, по мере того как освобождался от денежного балласта, удалялся от земли все дальше и дальше. А другие добавляли, что там, наверху, он два или три раза надставлял красную нитку, пока у него в кармане оставались клубки.

Тем временем, незадолго до того, как ветер стих и упали первые капли теплого летнего дождя, шерстяная нитка оборвалась, и Вейка, теперь неуправляемый, крутясь то вправо, то влево, исчез. Да, к счастью или к несчастью, как раз перед началом дождя, такого крупного, что от него пришлось спрятаться даже птицам, красная шерстяная нитка оборвалась, и Вейка в мгновение ока исчез где-то за горизонтом. Улетел так далеко, что никогда и не вернулся. Должно быть, по своей воле. Потому что некоторые клянутся, что иногда видят Вейку то там, то здесь, он летит, он парит в небе, в своем слишком широком плаще-болонье, по-прежнему выкрикивая:

– Эгей, люди, как же здесь хорошо!

Разумеется, есть и такие, кто во все это не верит. Ну и ладно. Пусть не верят. Вейка от этого ничего не потерял.

Дублированные фильмы

Драган и Гаги без паспортов бежали в Италию. Там они постоянно переселялись из города в город, чтобы избежать высылки.

Гаги сначала попрошайничал у дверей величественных соборов. Потом нанялся на самую тяжелую, опасную работу на стройках, без договора, без страховки. Разносил ведра шпаклевки для затирки трещин на стенах тех же самых соборов. Несколько раз едва не пострадал, чудом не свалился с лесов. И тем не менее сверху ему было видно, как прекрасна Италия. Гаги размышлял, считал, прикидывал, сколько будет у него времени, пока долетит до земли, если сорвется… Десять секунд… Двадцать… Не больше… И поклялся самому себе, что если все-таки упадет, то в воздухе не станет кричать и молотить руками, а будет только смеяться и смеяться, сколько бы ему ни осталось до конца. Жизнь в Италии прекрасна, и нужно пользоваться каждым ее мгновением.

А у Драгана дела шли, как всегда. Он читал Гаги, какие компоненты входят в состав той или иной пиццы, и во время походов в кино переводил, что говорили герои. В Италии, в отличие от Сербии, иностранные фильмы показывают не с титрами, а с дубляжом. Драган жил за счет Гаги, в соответствии со своими привычными потребностями, то есть роскошно. Тратился на женщин, азартные игры и вино. Но к этой тройке сколько нулей ни пришей, все будет мало. Поэтому Драган объяснял свои постоянные расходы оплатой частных уроков итальянского. Он утверждал, что более точный перевод требует досконального изучения всех тонкостей языка, и что ему не хотелось бы, главным образом из-за Гаги, чтобы возникали какие-то недоразумения.

– Да-а, иностранные языки куда труднее наших, – говорил он, когда его уставший товарищ приходил с работы и заставал его всегда в положении лежа за книгами «Grammatica italiana» или «Lo Zingarelli – Vocabolario della lingua italiana», хотя и в той и в другой были спрятаны комиксы, «Il gatto Garfield» или какой-нибудь другой, желательно с минимумом текста.

– Нелегко тебе… Но не стоит так мучиться ради меня… Ты что-нибудь ел, хочешь, пойдем куда-нибудь поесть мороженого? – Гаги всегда был готов облегчить тяжелую жизнь Драгана.

Тем не менее Драган так и не выучил больше сотни слов, так и не продвинулся дальше настоящего времени, первой десятки цифр и личного местоимения «io». Что совершенно не мешало ему «синхронно» и уверенно переводить, кто, что и кому сказал. А Гаги был благодарен. И доволен. Даже очень доволен. И кто бы что ни говорил о его малограмотном товарище, он считал, что Драган итальянский знает как римский папа и даже лучше, «как сам эфиопский император Хайле Селассие».

Италия для них была землей обетованной. Италия для них была страной грез. В Италии жизнь прекрасна, и грех не использовать здесь каждое мгновение. Кроме того, в Италии не было занудного господина Джорджевича, и никто не мешал им из пятого ряда, не совал свой нос и не вмешивался в действие фильма.

«Очень плохо (1)!»

А вышеупомянутый господин Джорджевич под конец жизни слегка тронулся. Все эти бесчисленные книги, о которых он всю жизнь рассказывал многим поколениям учеников, все эти тома, от первого и до последнего слова, он прочитал снова. Точнее, начал он с самого начала, решив заново изучить азбуку, заново выучить язык по букварю… по грамматике, по орфографическому словарю… по детской литературе… потом заново внимательно перечитал отечественных и иностранных авторов, от корки до корки, и Гомера, и Данте, и Сервантеса, и Шекспира, и Достоевского, и Манна… Обратив особое внимание на Рабле и Гоголя. Аккуратно подчеркивая в каждой книге самые важные строчки, оставляя на полях свои замечания и отдельно, на тысячах листах бумаги, записывая выводы.

Закончив обучение и имея все основания сказать самому себе, что освежил в голове весь материал, он начал захаживать в школу, где когда-то работал. Там он вытащил из архива, точнее, из подвала гимназии, все письменные работы всех поколений учащихся, которым он десятилетиями преподавал литературу и язык, сотни и сотни тетрадей, и снова просмотрел их. Ему разрешили это из жалости. Даже предложили воспользоваться комнатенкой, которая получилась после того, как был отгорожен эркер, и в которой стояла старая парта, стул, да еще оставалось свободное место. Пусть делает что угодно, только бы не вмешивался в учебный процесс, кого могут теперь интересовать старые темы и заплесневелые тетради! Пусть занимается чем хочет, если ему не лень, пусть проверяет все заново, от первого и до последнего слова. В результате, несмотря на все усердие, досрочно отправленный на пенсию преподаватель югославской литературы и сербохорватского языка так и не понял, в чем заключалась его ошибка.

С тем господин Джурдже Джорджевич и упокоился. Уверенный, что что-то он просмотрел, что-то упустил. То есть кому-то позволил проскочить «просто так». До последнего момента он оставался чрезвычайно строгим, таким, каким его все и считали. И прежде всего по отношению к самому себе. Перед смертью, оценивая собственную жизнь, он спросил себя: «Жил?» – ненадолго задумался и добавил: «Очень плохо (1)!»

Наследники разделили его недвижимость полюбовно, не успев рассориться. А то имущество, которое никого не заинтересовало – богатую библиотеку и кипы записей – подарили краеведческому музею. Должно быть, они до сих пор там так и лежат, на их изучение и классификацию потребуются годы.

Алюминиевая фольга у нас есть?

Знаю, что Эраковичу после множества попыток все-таки удалось сказать свое слово в искусстве. Правда, в изобразительном, а не в кинематографии. Как-то ночью его вдруг осенило. Он разбудил Эраковичку в лихорадочном возбуждении:

– Алюминиевая фольга у нас есть?

– Что? – пробормотала Эраковичка в полусне.

– Жена, сконцентрируйся! Я чувствую, что пришел мой час творить! Есть у нас в доме алюминиевая фольга? – повторил Эракович.

– На прошлой неделе купила новый рулон, я к нему еще не притрагивалась, – Эраковичка наконец проснулась, встала и надела пеньюар, чтобы составить супругу компанию.

И всю бессонную ночь напролет Эракович в полосатой шелковой пижаме, взлохмаченный, одержимый мощным порывом вдохновения, дрожащими руками разматывал и рвал этот десятиметровый (ширина тридцать сантиметров, толщина десять микрон) рулон. Результат выразился множественным числом: ровно тридцать три автопортрета. Небольшого формата. Позже в роскошных рамах. Но еще до того, как они приобрели окончательный выставочный вид, Эраковичка нерешительно усомнилась:

– Это действительно автопортреты?

– Ты что, не видишь, там отражается мое лицо! – Эракович поднес поближе к себе один из тоненьких листочков. – И чтобы ты была в курсе, я называю такой прием вторжением личности художника в пространство.

Выставку Эракович назвал скромно: «Эраковичи». Критики были потрясены. О выставке писали столичные газеты. Эракович раздавал самовлюбленные интервью. Позировал на фоне взятых в рамки обрывков алюминиевой фольги. Все они до бесконечности умножали его лицо. Он говорил, что всю жизнь необыкновенный «дуэт ангельских голосов» призывал его к чему-то подобному. Слухи о новом слове в искусстве распространились и за границу. Несмотря на международные санкции в отношении Югославии, выставка «Эраковичи» побывала в нескольких европейских столицах, где тоже вызвала большой интерес и должное признание.

Правда, Эраковичу так никогда и не удалось повторить свой успех. Озарение его больше не посещало. Даже несмотря на то, что Эраковичка, желая внести свой вклад в творчество мужа, скупила в ближайшем магазине весь запас не только алюминиевой фольги, но и обычной пищевой пленки. Кассирша ей с завистью сказала:

– Ну, соседка, я смотрю, запасы на зиму у вас будут солидные.

Эраковичка, в прежние времена особа очень скромная, сама себе удивилась, когда довольно высокомерно отрезала:

– Запакуйте да помалкивайте. Неужели вы думаете, что я буду разговаривать с вами об искусстве?!

Пуля, которая все время отскакивает рикошетом

Возможно, Эракович не смог повторить успех своей первой выставки из-за того, что никогда больше не слышал голоса двух ангелов. Дело в том, что Ж. и 3., призванные в ряды Югославской народной армии, погибли в одном из первых вооруженных столкновений при распаде Югославии.

Полную реконструкцию обстоятельств их смерти никогда не проводили. Но очевидцы утверждают, что виной всему одна-единственная пуля. Одна-единственная, которая отскочила рикошетом, как будто нарочно, будто просто со зла. Выстрел был произведен откуда-то сбоку, кто знает, когда и кто знает, откуда. Возможно, много лет назад. Возможно, много десятилетий назад. Хотя не исключено, что и столетий.

Откуда бы она ни прилетела, пуля звякнула, отскочив от металлической пластины на пограничном столбе с надписью: «Добро пожаловать в Социалистическую Федеративную Республику Югославию», скользнув после этого по башне одной из машин только что прибывшей бронетанковой части, потом, причудливо изменив направление, слегка задела каску какого-то военного наблюдателя или репортера CNN и опять, вопреки всем законам баллистики, сменила траекторию и прошила несколько транспарантов с одним и тем же, но при этом трагически многозначным призывом «Каждому свое!» (эти транспаранты, написанные на листах ватмана, несли придерживающиеся разных политических взглядов группы демонстрантов), затем она буквально коснулась виска рядового Ж., снова отскочила и царапнула висок рядового З.

В той неразберихе никто так и не понял, куда пуля устремилась дальше. И скольких еще убила. И скольких еще, и с какой стороны убьет в ближайшие годы. Возможно, десятилетия. Хотя не исключено, что и столетия.

Ж. и З. просто упали на землю. Они не казались мертвыми, и все-таки они были мертвы. Нет-нет, если не считать запекшейся крови на висках, они не были похожи на павших в бою солдат. Напротив, оба, без касок, с приоткрытыми ртами, выглядели так, словно сейчас, как в детстве, произнесут:

– Дяденька, вы не могли бы сесть чуть-чуть пониже, нам из-за вас ничего не видно…

Чичиков наших дней

Врежинац занимался посредническим бизнесом и, как каждый мудрый деловой человек, всегда старался помалкивать. Бизнес во время войны процветал: бензин, сигареты, детское питание, лекарства, а, кроме этого, Врежинац и оружием не гнушался. Когда все кончилось, в новом тысячелетии и в новом веке он решил вернуться к своей первой любви – туризму. Ясно, что теперь привозить русских, чтобы они, краснея, смотрели наивные порнографические фильмы, он больше не мог. Поэтому обратился к низам среднего класса с Запада. В значительной степени разрушенная и обедневшая Сербия, разумеется, не могла быть столь же интересной, как другие места в Европе, но именно в этом Врежинац нашел шанс заработать.

Сначала это был классический тур под названием «День в Белграде». В него входила возможность бросить взгляд из крепости Калемегдан на устье Савы, впадающей у его подножия в Дунай, посетить «Дом цветов», то есть могилу Тито, осмотреть руины, оставшиеся там, где упали бомбы НАТО, а также покутить до потери пульса в каком-нибудь ресторане.

С этого все началось, а через некоторое время Чичиков наших дней предложил более богатую программу – тур под названием «Экстремальный туризм – прогулки по задворкам». Суть его состояла в том, чтобы небольшие группы туристов проводили в Белграде так называемый «длинный уик-энд», передвигаясь исключительно дворами, переходя улицы, только чтобы пробраться из одного квартала в другой, ночуя в давно заброшенных атомных бомбоубежищах.

Иностранцам казались невероятно интересными все эти лабиринты, подъезды, дворы, проходы между двумя заборами, тропинки среди самодельных гаражей, то есть все то, что прячется на задах импозантных зданий. Кроме того, такие маршруты оказались довольно волнующими. Встречи нос к носу с бродягами, с людьми, добывающими себе пропитание якобы ремонтом зонтов или точкой ножей и ножниц, с попрошайками, чьих лиц не видно, потому что их головы всегда опущены в мусорные контейнеры… Иногда попадались воры, шныряющие рядом с автомобилями, иногда на горизонте маячил призрак насильника… Мальчик, на голову которого надет полиэтиленовый пакет с клеем… Домашняя рухлядь, вынесенная на автомобильную стоянку… Подвалы домов, напоминающие музеи доисторических приспособлений для обогрева: тут и железные дровяные печки, и печки, работающие на мазуте, и обычные кирпичные печи для топки углем или дровами… Женщины, проводящие целые дни с папильотками на головах, но всегда готовые быстро собраться и куда-нибудь отправиться с мужем при условии, что он протрезвеет… Мужчины в возрасте, пузатые от неумеренного потребления пива, и мужчины помоложе, заботящиеся о каждом мускуле своего тела и бесконечно поднимающие спортивные тяжести на террасах и балконах… Нищенское белье, которое всегда остается нищенским, независимо от того, как оно развешано на веревке для сушки… Отцветшие дамы, облокотившиеся на разложенные по подоконнику подушечки, делающие вид, что через театральные бинокли смотрят вовсе не на тех самых мужчин помоложе…

Иностранцам все это очень нравилось, ведь они могли на несколько дней забыть о том, что и у них дома есть все то же самое. Кроме того, теперь, после того, как оказалось, что здесь еще хуже, то, что «там», не казалось уже настолько невыносимым.

Чичиков наших дней потирал руки. И, как любой мудрый деловой человек, – помалкивал.

Когда война была введена в границы мира

Ибрахим, его жена и Ясмина покинули город во время войны. Самые большие и самые вкусные в городе шампиты с кремом, диплом донора-добровольца в рамке на стене, одна-единственная на всей улице вывеска на кириллице – всего этого оказалось недостаточно для доказательства лояльности новой власти. Последнее, кстати, даже стало поводом для постоянных подозрений: «А может, он перед нами заискивает? Или хочет показать, что он лучше всех?».

Никто не хотел понять, что Ибрахим не сменил вывеску на кондитерской «Тысяча и одно пирожное» просто потому, что уважал нас. Хотя, видя вокруг столько латиницы, в жонглировании которой мы, казалось, соревнуемся друг с другом, он и сам был смущен: да есть ли вообще способ нам угодить?

Крле Рубанок ежевечерне угрожал отрезать всем руки. Однажды он зашел в кондитерскую Ибрахима, заказал и съел три пирожных, выпил большую кружку бозы и, отказавшись платить, сообщил Ибрахиму:

– Если твоя жена не покажет мне сегодня вечером свою татуировку, завтра я ее сам посмотрю. Всю. И буду смотреть, сколько мне вздумается!

Ибрахим ничего не ответил. Сдержался. А на следующее утро уехал, с Ясминой. И с женой. В витрине кондитерской оставил записку с исчерпывающей инструкцией: «Шампиты свежие. Сначала лучше съесть ишлеры…»

Позже, когда война завершилась, точнее, была введена в границы мира, то есть когда все кончилось, Крле Рубанок клялся, что Ибрахим уехал из города по собственному желанию. Что он наконец-то накопил денег на поездку в Америку, чтобы найти там того единственного, кроме самого Ибрахима, мужчину, который знал, где начинается узор на руке его жены. «Я их отсюда не гнал! И вообще, зачем она скрывала! Я же свои картинки готов показать каждому!» – Крле расстегивал рубаху, давая всем желающим возможность увидеть наколки на его теле.

Что считать большой рыбой

Пустота

Но расстегивание рубашки и демонстрация татуировок происходили после. Не только по времени. Стоит пояснить, что это случилось после еще и потому, что в кинотеатре «Сутьеска» между девятым и десятым рядом была пустота. Так что правильно, чтобы так же было и в этом повествовании. Про которое я теперь не знаю, насколько это рассказ, насколько история, а насколько фильм, смонтированный с легкой душой из отвергнутых кадров.

Знаю, что старый Симонович был уволен в конце июня, за два месяца до ухода на пенсию. И он не просто остался без работы, от него потребовали освободить квартиру-кладовку. Он отказался от предложения адвоката Лазара Л. Момировца опротестовать это требование. Начал упаковывать вещи в тот же день, когда ему вручили решение о прекращении трудовых отношений. Вещей у него было не так уж много. Самая необходимая одежда, довоенная форма билетера и фуражка, минимум посуды и гигиенических принадлежностей, несколько фотографий и папка с объемистым «Заявлением», какие-то самые обычные предметы… Кроме того, лестница и попугай. Лестницу он оставлять не собирался. В любом доме теперь был телевизор. Для тех, у кого не было цветного, ведущий программы подробно описывал, что какого цвета. Вокруг земли кружили искусственные спутники. Люди уже побывали на Луне и запустили в космос множество зондов, а подвиг трубочиста Мушмулы, отреставрировавшего потолок, давно поглотило забвение… Но старый билетер Симонович не собирался расставаться с обычной лестницей. Его по-прежнему зачаровывало то, что горизонт расширяется, стоит только подняться на первую поперечину, не говоря уж о том, что становится доступно взгляду, если встать на вторую или на третью. Нет, оставлять лестницу он не намеревался. И птичку тоже. Хотя попугай ничего не сказал, когда Симоновича уволили. Просто сел ему на плечо, как ни в чем не бывало жмуря глазки, но ничего не сказал.

Как ничего не сказал и тогда, когда Руди Прохаска с трудом выжил после встречи с безжалостно расправившимся с ним Очкариком, присланным из столицы после доноса Невидимки.

Как ничего не сказал и тогда, когда в апреле 1941 года первые немецкие части после непродолжительного артобстрела заняли Кралево.

Как ничего не сказал и тогда, когда совладельца «Урании» Руди Прохаску одним из первых жителей города вызвали в местное отделение гестапо.

Маленький жалкий значок со свастикой

– Ох, горе мне, горе… Горе мне горькое… – причитала госпожа Мара, собирая своего супруга на эту встречу, подавая ему пиджак, поправляя галстук, вправляя в верхний кармашек то один, то другой платок. – Горе мне… Руди, следи за тем, что говоришь. Прошу тебя, говори только по-немецки. Прошу тебя, обещай мне, на сербском – ни слова… По-сербски ты вечно скажешь что-нибудь, что не следовало бы…

Однако никакой беседы в гестапо не было. Руди просто вручили список фильмов, которые запрещено демонстрировать. Третий рейх не считал, что ему есть о чем беседовать с киномехаником Прохаской. Его и принимал-то вовсе не офицер, а человек в гражданском с водянистыми глазами и маленьким значком со свастикой на лацкане пиджака. Когда он смотрел на Прохаску, казалось, что он смотрит сквозь него:

– Подпишитесь, что вы поняли.

Сказал он это вовсе не по-немецки, а по-сербски. Этот человек, который передал ему в руки распоряжение, был фольксдойче, местный немец из Баната. То есть из тех, кто привык жить на необъятной равнине и, попав сюда, вечно ходил, втянув голову в плечи, ему казалось, что слишком близкие окрестные горы могут рухнуть и засыпать его камнями. Господин Прохаска с трудом удержался от резкого ответа. Он был зол, потому что шел сюда со смешанными чувствами тревоги и гордости, опасаясь, что его могут расстрелять, а в результате его принял мобилизованный штатский чиновник, может быть, еще более испуганный, чем он сам. Вернувшись домой, на вопросы Мары о том, что и как было, отвечал едко:

– Невидимка был лучше, этот меня совершенно унизил.

Хотя нельзя сказать, что расстрелов не было. В октябре после столкновений с объединенными силами четников и партизан немцы уничтожили почти две тысячи человек гражданского населения. Это было возмездием, материальным выражением простого арифметического расчета: сто ваших за одного нашего погибшего, пятьдесят ваших за одного нашего раненого.

Были убиты почтовые служащие, слесари, учителя, сапожники, земледельцы, ветеринарные врачи, преподаватели начальных школ, строители, жестянщики, кузнецы, литейщики, инженеры, телеграфисты, монтеры, портные, пекари, парикмахеры, маневристы, кочегары, стрелочники, лесники, домохозяйки, школьники, машинисты, путейские рабочие, наборщики типографии, садовники, чиновники… а больше всего было музыкантов, потому что цыганам без лишних вопросов рядом с именем и фамилией вписывали в графу «профессия» именно это беззаботное занятие.

Расстрельная команда выполнила свою обязанность, а расстрелянные не доделали своих дел: они уже никогда не доставили всех почтовых открыток, и в конце концов разбухшие мешки сгнили в подвалах почты… никогда не починили ворота, двери закрывались плохо, петли скрипели… никогда не выучили букв алфавита, следующих за Д, а с пятью буквами далеко не уедешь… никогда не собрали урожай, и отяжелевшие ветки фруктового сада надломились… никогда не составили списков вакцинации скота, и заразные болезни распространились, у большеглазых телят слюни свисали до земли… никогда не закончили начатых лекций о единицах измерения, о том, сколько чего в чем содержится… никогда до конца не выжали воздух из мехов для раздувания огня, и он в них застоялся… никогда не прочистили каналы, ковши и желоба, сплав в литейных формах затвердел и окислился… никогда не использовали подошедшее тесто, перелившееся через края кадушек, и оно заплесневело… никогда не смогли сохранить леса, деревья вырубали кто как захочет… никогда не сняли с веревок сушившееся белье, скатерти, наволочки и простыни… никогда не закончили фразы десятков заявлений и жалоб… и главное – расстрелянные не оставили выжившим возможности хоть когда-нибудь запеть во весь голос.

Развлечение, или, может быть, попытка освободиться от страдания

Мара во время оккупации гораздо чаще, чем раньше, целовала своего мужа. Стоило Руди только попытаться приоткрыть рот, чтобы заговорить, Мара тут же бросалась ему на шею и закрывала рот поцелуем. Потребовала пообещать ей, что никогда не будет выходить из дома с птичкой. Она была уверена, что за попугая заплачена неоправданно большая сумма, и он никогда не заговорит, но опасалась, как бы Руди при свидетелях не сказал своей Демократии чего не надо.

Фильмы демонстрировались в «Урании» в соответствии с распоряжением властей. Перед началом каждого показывали киножурнал о боевых успехах вермахта. Артиллерийская батарея содрогается от выстрелов под маскировочной сеткой, пехота бодро вылезает из окопов, колонна германской бронетехники входит в какой-то город, карта Европы испещрена стрелками, показывающими наступление германских войск, над городскими площадями развеваются флаги, проходят кадры: шеренги солдат, снятых в полупрофиль, на первом плане – крепко сжатые челюсти и напряженные шейные вены. Фюрер произносит речь перед все более молодыми элитными частями…

Ничего не изменилось и тогда, когда Третий рейх стал терпеть поражения на всех фронтах. Правда, некая Герта, любовница начальника кралевского гестапо, все яростнее пришпоривала белого породистого коня, проносясь галопом по центральным улицам города. Такие скачки в сопровождении двух овчарок вошли у нее в обыкновение. Она была исполненной какого-то бешенства крепкой эффектной брюнеткой. Иногда она направляла своего белого коня прямо на прохожих и высокомерно усмехалась, наслаждаясь общей паникой на улице. Она даже потребовала, чтобы германский военный кинооператор увековечил на пленке ее развлечение, а может быть, это было попыткой освободиться от страдания.

Руди Прохаске не раз приходилось открывать кинотеатр «Урания» и в те часы, когда сеансов не было, чтобы прокрутить этот десятиминутный фильм ей одной: Герта в кавалерийских галифе и высоких сапогах, белый конь, который то встает на дыбы, то стремительно рвется вперед, две овчарки, сосредоточенно сопровождающие молодую женщину. Она сидела в зале одна и нередко требовала повторить ролик еще и еще раз. И тогда все еще молодой билетер Симонович, стоящий по стойке «смирно» в парадной униформе рядом с темно-синей портьерой главного входа, видел, как Герта в темноте плачет и выходит из зала без улыбки, с покрасневшими глазами.

В самом конце своей жизни Герта спасла жизнь Руди Прохаске. Что это было, как такое получилось… но только совладелец «Урании» перепутал коробки и вместо журнала зарядил в аппарат и пустил случайно оставшийся и, разумеется, запрещенный американский фильм. Что тут началось! Солдаты повскакали с мест, один из офицеров схватился за пистолет. Прохаска вышел из проекционной, чтобы попытаться оправдаться, извиниться… Офицер рванул затвор, дослал патрон в ствол, еще мгновение, и ударник приведет в действие боек, но тут перед Руди возникла Герта. Она что-то прошептала офицеру на ухо. Тот улыбнулся и опустил пистолет. А Герта капризно махнула Прохаске рукой, давая понять, что он может идти.

При эвакуации германских частей из Кралева она не пожелала без своего коня и собак занять место в последнем поезде. Но еще при отправлении состава из Греции все товарные вагоны были заняты ранеными. Она отказалась ехать, а вот Иоганну, тому самому мобилизованному чиновнику из Баната, сделать это не удалось. Где-то наверху было принято решение, что местные немцы должны остаться там, где и были. Не подав гудка, поезд тронулся. Герта вскочила в седло и галопом покинула город. Еще толком не рассеялся пар от локомотива, а Иоганна рядом с насыпью забили насмерть путейские рабочие. Судя по всему, он и не думал сопротивляться, просто упал и прикрыл голову руками. Его так и оставили лежать на спине, с открытыми водянистыми глазами, которые как бы смотрели, но уже не видели небо. Однако уехала Герта недалеко. Мост на Западной Мораве был разрушен, поэтому она пустилась через реку вброд, там, где, как ей показалось, будет мелко. Но на Западную Мораву ни в чем нельзя полагаться, в ней много водоворотов, они, подобно облакам, перемещаются, соединяются, разделяются. В один из них она вместе со своими животными и попала, но те, хоть и с трудом, выплыли и добрались до берега, а Герта бесследно пропала. Оседланный белый конь отряхнулся и ускакал. А овчарки остались. И еще долго бродили по прибрежному ивняку, при свете дня принюхиваясь, а по ночам завывая.

Канализационные трубы, которые почему-то клали в обход некоторых мест

Руди Прохаска наконец смог опять выходить из дома с птичкой в кармане пиджака. И мог показывать все фильмы, какие хотел. Целых несколько десятков дней. А потом совладелец «Урании» был снова одним из первых вызван к новому, теперь партизанскому, руководству города. И опять госпожа Мара помогала своему супругу собираться со словами:

– Горе мне, горе… Ох, горе мне… Следи, что говоришь…

И снова киномеханик получил рекомендации относительно того, какие фильмы приемлемы, а какие запрещены. И снова начались расстрелы, в основном промышленников, торговцев и других состоятельных людей, без суда и следствия, по обвинению. Только на этот раз никто не вел никаких списков, а места расстрела и захоронения каждую ночь были новыми. Эхо выстрелов в темноте давно затихло, свидетели поумирали, опухнув от молчания, сегодня все это мало кого интересует… Но если внимательно посмотреть на прогулочную аллею вдоль Ибара, если обратить внимание на то, как расположены канализационные люки и зарешеченные отверстия для слива воды, видно, что трасса проложенной после войны системы городской канализации идет не прямо, как это обычно бывает, а почему-то петляет, обходя некоторые места. Согласно городскому преданию, причина этого в том, чтобы обойти места тайных захоронений. Неизвестно, пробовал ли кто-нибудь проверить истинность таких утверждений.

Вскоре после войны было национализировано все хоть мало-мальски ценное. В частности, и отель «Югославия», и кинотеатр «Урания». Совладельцы – Мара и Руди – и вида не подали. Ничего страшного… Они и раньше не придавали особого значения материальной стороне жизни. Подумаешь, кресла, обитые вытершимся плюшем, пропылившиеся портьеры, допотопная киноаппаратура… Важно, что они вместе, что по-прежнему любят друг друга. Впрочем, им разрешили остаться в кинотеатре, но теперь просто работниками. Несмотря на то, что Руди Прохаска по-прежнему вытягивал указательный палец по направлению к птичке:

– Опять ты ничего не сказала… Ну, давай же, скажи хотя бы свое имя!

И Мара в таких случаях повторяла ему:

– Руди, брось это гиблое дело… Если бы она хотела, то уже давно бы заговорила, хоть что-нибудь да сказала… Эта птица только ест и меняет перья… И еще повсюду, извини меня, гадит.

Действительно, птица ничего не сказала. Говорили люди.

Лаза Йованович, тот, что собрал попарно правые и левые ботинки, а потом построил отель «Югославия», пока все еще жив и все еще разочарован:

– Я это не так себе представлял.

Божо Цугер, партизан с первого дня войны, почесывая свое пузо, все реже встречаясь со своими боевыми товарищами и все чаще сидя с удочкой на берегу Ибара:

– Сказать по правде, и я это представлял себе по-другому.

Некто Милкинац, нищий:

– Уезжаю в Америку, дружище. Это страна неограниченных возможностей, там есть все, чего душа пожелает, там можно шикарно жить даже продажей жевательной резинки… А вы начинайте готовиться к моему возвращению, вернусь Рокфеллером!

Доносчик Невидимка, когда его раскрыли:

– Прошу прощения! А как вы меня раскрыли?!

И чуть позже, когда его арестовали:

– Решительно протестую! Вы меня с кем-то путаете, это ошибка!

И еще позже, после того, как следователь всего один раз ударил его по лицу:

– А может, мы договоримся? Сколько вы мне скостите, если я расскажу вам о неком Очкарике?

Очкарик, заплечных дел мастер, когда его обнаружили:

– Слава богу, наконец-то пришли. Сколько лет я ждал. Не могу дальше жить со всем тем, что наделал…

Чкильяц, кадровик, докуривающий каждую сигарету до тех пор, пока она не начнет обжигать губы:

– Товарищ Панта, скажу тебе вот что: находятся такие, которые говорят, будто бы пища в городской общественной столовой невкусная… Как бы тебе объяснить, мы считаем твоей задачей, чтобы ты показательно ел в присутствии других людей и не жаловался… Партия, товарищ Панта, рассчитывает на твой аппетит… Пока ты, скажем так, свободен.

Панта, Маэстро обедов, сидя в облаке табачного дыма в кабинете кадровика и посматривая на портреты загадочно улыбающегося товарища Сталина и по-отечески улыбающегося товарища Тито (хотя со страха кому-нибудь могло показаться, что ровно наоборот):

– Ни за что на свете! Я гурман! А вы мне обеспечите трехразовое питание?

Печальный портной Марко в день, когда маршал Тито впервые прибыл в Кралево, в толпе, собравшейся на главной площади, едва шевеля губами, словно боясь выронить несуществующие булавки и иголки:

– Тссс… Не надо, не надо, Деса… Не надо, прошу тебя…

Что вызывало у безумной Десы следующий приступ смеха:

– Потому и смеюсь, хо-хо-хо… Чтобы мне стало, хе-хе, легче…

Священник отец Дане, цитируя Евангелие от Иоанна (на том месте, где открылось Священное Писание), отвечает на вопрос, безразлично какой:

– Принесите рыбы, которую вы теперь поймали. Симон Петр пошел и вытащил на землю сеть, наполненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят три; и при таком множестве не прорвалась сеть.

И опять партизан с первого дня войны Божо Цугер, не стесняясь окружающих, почесывая пузо и выковыривая из пупка комочек:

– А что у вас считается большой рыбой? Меня, к примеру, обрадовал бы и пескарь!

Какие-то дети, пробегая по главной улице:

– Мушмула свалился, Мушмула свалился! Разбился насмерть, грохнулся с дымовой трубы…

Св. Р. Малишич по кличке Государство, дохнув на печать и кулаком прихлопывая пошлинные марки нового государства на всевозможных документах, глядя на клиентов через очки:

– Спешите?

Он немного пожелтел лицом, возможно, на его коже действительно начал проступать государственный клей.

Тль-тль-тль-тль…

Сначала умерла госпожа Мара. Во сне, в постели, и выглядела она так, будто заснула. Вскоре после нее ушел и господин Руди Прохаска. Произошло это на улице. У него закружилась голова, он упал, картина мира перевернулась, как бывает, когда из-за ошибки киномеханика на экране переворачивается изображение, и небо оказывается внизу, а наверху дергаются ноги киногероев… Подбегали прохожие:

– Вам что, плохо?

– Что с вами?

– Что вы чувствуете?

– Смех да и только, правда? – успел сказать Руди Прохаска, прежде чем и такая, перевернутая, картина мира стала «перегорать».

А затем то там, то здесь вместо цвета стали появляться бутоны белизны, их становилось все больше, они расцветали, расползались и соединялись в одно единое белое – в одно-единственное пустое. Руди с большим трудом довезли до больницы, врачи сделали все, что могли…

Добрый чех, правда, в какой-то момент пришел в себя. Но он по-прежнему ничего не видел, кроме полной белизны, как это бывает, когда кинопроектор работает без пленки, вхолостую… При этом слышал звуки, чей-то голос, распорядившийся положить его в палате номер семь, потом слышал перешептывание докторов, нежное позвякивание ампул с инъекционными растворами, более грубое звяканье медицинских инструментов, резкий звук отрываемого пластыря, а позже приглушенное хихиканье двух медсестер в больничном коридоре:

– Пойдем, проверим этого, из седьмой?

– Да ладно, не убежит дедуля… Подожди, дай я тебе расскажу…

Прохаска слышал и вздохи Симоновича рядом со своей кроватью… Пытаясь пошутить, Руди кое-как пробормотал:

– Не все пропало, дружище… Картинки, правда нет, но звук все еще…

И тут же серьезно добавил:

– Присмотри хотя бы за потолком, жалко, если погибнет… А внизу, в зрительном зале, что там делается, на это мы все равно повлиять не можем… И еще, прошу тебя, позаботься о моей птичке… Человечество не смогло придумать ничего лучше демократии… Не отступай, она заговорит, важно, чтобы хоть что-то сказала, а там дело пойдет легче… Гораздо легче…

Потом пропал и звук. Все больничные звуки стихли… Господин Руди Прохаска еще какое-то время слышал одинокое шуршание, какое бывает, когда кинолента заканчивается, и ее целлулоидный хвостик, крутясь, болтается и производит ритмичное:

– Тль-тль-тль-тль…

В конце концов прекратился и этот монотонный звук. Белая картинка свернулась и стала совершенно черной.

Для порядка

Птица ничего не сказала и тогда, когда умер господин Прохаска. И тогда, когда заботы о ней взял на себя Симонович. После чего племяннику Мары, который как снег на голову свалился унаследовать имущество, заметно полегчало. На кой ляд ему попугай, да еще с таким именем. Ему хватило всего нескольких дней, чтобы оформить связанные с наследством бумаги, продать домик Мары и Руди и раствориться где-то там, откуда он и возник. Правда, для порядка несколько раз опечаленно вздохнув:

– Эх, тетя, тетя… Эх, дядя, дядя…

Тем дело и кончилось.

Ну, и еще только один разговор

Билетер Симонович не сдавался, правда, нельзя сказать, чтобы и сильно надеялся. Как-то позже, в середине семидесятых, в Кралево, в Доме общественных организаций устроили выставку птиц. Яркие цвета, перья, крылья, маленькие головки, которые высовываются и снова прячутся, стрекотание, щебетание… Среди пернатых созданий оказалось несколько попугаев. Симонович с Демократией в кармане подошел к одному из стендов. Спросить совета.

– Редкий вид. Живет очень долго, – таким было мнение мужчины, окруженного клетками.

– А говорить может? – спросил Симонович.

– От десяти до двадцати слов… – сказал мужчина. – Хотите продать?

– А что за двадцать слов? – продолжал расспрашивать Симонович.

– Ну, те, что слышит от людей… Нельзя же ждать от птицы, что она сама слова выдумает… У меня есть один, ругается как извозчик… Куда вы? Не хотите продавать? Можно на обмен. Вот, дам вам за него пару этих желтоклювых…

Извилистая подъездная дорога

– Нет, Ибрагима и его семью я отсюда не гнал! Они сами уехали! И вообще, зачем она скрывала! Я же свои картинки каждому могу показать! – Крле расстегивал рубаху, еще некоторое время оправдываясь и давая всем желающим возможность разглядеть татуировки на его коже.

Шею, грудь и руки Крле вперемешку, хаотично покрывали наколотые тонкой иглой и со временем поблекшие имена каких-то девушек, символическое изображение «инь-ян», здоровенный крест, грудастая сирена на гребне волны, святой Николай, неоконченная партия в «крестики-нолики», какое-то расплывшееся пятно, прежний герб Югославии с пятиконечной звездой, номер воинской части, название места и срок прохождения службы в армии, пронзенное стрелой сердце, герои любимых комиксов, какая-то крылатая тварь…

В полном соответствии со своим ужасающим прозвищем Крле Рубанок угрожал пустить кровь всем и вся, где бы ни появлялся. А потом осознал, что нет в этом ничего особенного, тем более прибыльного. И, видимо, чтобы его не заподозрили в том, что он предал собственные идеалы, обратился к родственной деятельности. Открыл лесопильное предприятие. Крле беспощадно вырубал самые здоровые деревья, сначала в окрестных горах, а позже и везде, где ему удавалось оформить разрешение на эксплуатацию. Подъезжали тягачи. Они разбили наши и без того никудышные дороги. Они вывозили еще влажные столетние кольца. Главным образом за границу.

Крле Рубанок разбогател. В кинотеатры он больше не ходил. Не хватало храбрости. Поэтому на вилле, настоящей крепости, оборудованной системой безопасности и стоящей на холме неподалеку от города, у него был собственный кинозал, и в нем десяток обтянутых замшей кресел и огромный современнейший плазменный экран. Но и здесь он сидел один-одинешенек. У него не было ни одного приятеля, с которым он не боялся бы сидеть в полумраке. Вместо фильмов он просматривал то, что снимали камеры наблюдения. Их было штук пятьдесят, во всех комнатах, вокруг дома, на высоченной ограде, перед въездными воротами… Крле сидел в кинозале с дистанционным пультом в руке и осматривал стильную мебель, по-царски широкие кровати и ковры ручной работы, витражи и мраморные камины, обеденные и биллиардные столы, фарфоровые барашки кранов в ванных комнатах, позолоченные ручки на внутренних дверях из массива красного дерева. Осматривал свой безукоризненно английский газон и пустой бассейн, облицованный мозаикой в античном стиле. Но особенно внимательно смотрел на извилистую подъездную дорогу. Вздрагивал, как от укола, даже тогда, когда было ясно, что к его вилле случайно приблизился грибник или деревенская бабка, собирающая щавель или крапиву.

«Оприходовали» его как-то ночью, безжалостно, бензопилой Stiehl в тот момент, когда он выходил из своего бронированного джипа. Поговаривали всякое, но истинная причина состояла в том, что Крле покусился на участки леса, которые принадлежали другому местному Рубанку.

Разновидность условного рефлекса Павлова

«Nomen atque omen!» – заявил в связи с этим делом адвокат Лазарь Л. Момировац.

Он несколько раз защищал Крле в суде. А потом защищал и того, другого, которого обвиняли в том, что он убрал Крле. Адвокат был по-прежнему мрачен, должно быть, потому, что тогда, в девяностые, во время войн в бывшей Югославии, он лучше, чем когда бы то ни было, понял, до чего человек может дойти, как запутаться.

Возможно, это стало основной причиной, по которой он решил уйти на пенсию. Как-то утром вдруг взял и решил. Отправился в свою адвокатскую контору и не выходил оттуда целых три месяца, до тех пор, пока не написал, во-первых, заявления с требованием убрать его имя из списка адвокатов, а во-вторых, сотен и сотен писем своим бывшим клиентам, всем тем, кого он защищал с первого дня адвокатской практики. В каждом письме, а все они были отправлены заказной почтой, он подробно описывал, насколько его шокировали их дела и как он теперь раскаивается, что тогда защищал их. Покончив с письмами, он отказался от подписки на «Служебный вестник» и отнес пишущую машинку в ближайший мусорный контейнер. Отправил он ее туда с огромным удовольствием. Звоночек, который означал конец строки, звякнул в последний раз. И под конец Момировац снял со стены свой диплом юриста и направился на главпочтамт, заглянув по дороге в отдел объявлений газеты «Ибарские новости», где за полцены выставил на продажу свою контору. На почте он щедро вознаградил Отто, чтобы тот как можно красивее упаковал диплом и отправил его, без указания обратного адреса, в секретариат юридического факультета, бульвар Революции, 67,11000, Белград.

Лазарь Л. Момировац по-прежнему любит латинские цитаты (Альбин Вилхар, издательство «Матица Сербска», серия «Занимательно и полезно»). Теперь объектом его насмешек стали правые, чью сторону еще совсем недавно занимал он сам. Из «этого четника» он превратился в «этого коммуниста». А насмешки над товарищем Аврамовичем, который сделал отличную карьеру благодаря разновидности условного рефлекса Павлова, проявлявшегося в непрестанном «голосовании», привели к тому, что Лазарь Л. Момировац снова попал в поле зрения Службы госбезопасности.

Его даже впервые в жизни задержали и допросили, после того как в какой-то кафане, сидя за порцией рубцов и бокалом вина, он неожиданно разоткровенничался: «Аврамович? Да это какой-то человек-матрешка. Только подумаешь, что все про него знаешь, что он уже пуст, как бочонок, что в одном человеке не может уместиться столько ипостасей, как вдруг – опля! – а в нем, оказывается, есть еще одна, чуть меньшего размера, человекообразная разновидность! Возможно, теперь многое изменилось, но люди остались прежними».

Экзорцизм

Однако некоторые люди все же изменились. Худощавая Невайда Элодия наконец сдалась и согласилась принять ухаживания толстяка Негомира. Ему, этому несостоявшемуся рокеру, который в силу обстоятельств стал ударником на свадьбах и похоронах, она, эта выпускница академии по классу вокала, похожая на роскошно, многообещающе начатую, но по стечению тех же обстоятельств незаконченную музыкальную пьесу, однажды волшебным вечером вдруг сказала:

– Ударьте! Изо всех сил!

И Негомир запустил свой самый мощный ритм, о таком она раньше, в своей одинокой жизни, не имела и понятия. Он использовал все, что было в его распоряжении, – палочки разной длины, щекочущую металлическую метелочку, а под конец бас-колотушку с мягким фетровым наконечником. Однако оказалось, что наибольший эффект достигается старым дедовским способом, то есть просто голыми ладонями.

Перемены происходили весьма и весьма медленно. Сначала под действием мощного и головокружительного ритма у Элодии пропала зажатость диафрагмы. Ее голос буквально рванулся ввысь. Затрепетали мембраны всех ее клеток. А потом она перестала быть похожей на куропатку. Всюду, и прежде всего в постели у Негомира, она появлялась как минимум десятью минутами раньше и уходила минут на десять позже, чем следовало ожидать. Затем она подала в милицию заявление о смене фамилии. Отбросила начальное «Не» и стала Вайда Элодия.

Тем не менее новая Элодия, Вайда, осталась для Негомира такой же загадкой. Он играл и играл на ней, каждый раз изумляясь, сколь невероятны извлекаемые из нее дикие ритмы. Следствием их отношений стало то, что она чуточку поправилась, а он чуточку похудел. Несмотря на обильные угощения, всегда выставляемые музыкантам на свадьбах и похоронах. Но ему это не мешало, а ее явно радовало.

«Струкуту-струкуту-ксс… тутула-тутула-псс… ба-па-бас… плас!» Каждый вечер Негомир менял манеру игры.

То едва касаясь упругой кожи Элодии, то резко сотрясая ее тело, то извлекая из нее приглушенные триумфальные вздохи, то комбинируя все известные ему приемы и получая нечто среднее между тяжелым роком, джазовой импровизацией и древним зовом природы.

Ценность почтового отправления

«Все джумают, что Отто тупой, а Отто имеется, имеется…» – эти слова, должно быть, слышали многие. Отто пугался из года в год. Прикрывал лицо ладонями. А в промежутках упаковывал посылки и бандероли. В самые тяжелые времена он делал это даже бесплатно. Границы множились, множились государства, чуть не каждый день какой-нибудь город просыпался за пределами или внутри новой страны, почтовые тарифы, как того и требуют правила, повышались… Один только Отто не брал плату в соответствии с «Новым режимом межгосударственного почтового сообщения». Он говорил: «Все джумают, что Отто тупой, а Отто имеется, имеется… Какая разница, что это теперь другая страна, между людьми-то все по-старому».

Не брал он дополнительных денег и за стояние во все более длинных очередях. Особенно с пенсионеров и мамаш с детьми. Просто повторял: «Все джумают, что Отто тупой, а Отто имеется, имеется… Отто денежки больше не нужны, на кино у меня есть, а за все другое я уже расплатился».

Ничего он не ждал и от тех, за кого сдавал в окошко конверты с купонами лотерей и игр. Ему не было обидно даже тогда, когда один из счастливчиков выиграл главный приз, очень дорогой автомобиль. Не обиделся он и тогда, когда этот человек не поблагодарил его ни единым словом. Лишь, как обычно, сказал: «Все джумают, что Отто тупой, а Отто имеется, имеется… Я и пешком везде поспею вовремя».

А после смерти Отто выяснилось, что на его счете в Почтовом сберегательном банке кое-что осталось, и даже немало. Точнее, как раз столько, сколько нужно. Потому что инфляция обесценила почти все. Под конец бумажная банковская лента, которой были скреплены купюры, стоила больше, чем сами сотни, тысячи, миллионы и даже миллиарды новых банкнот. После того как все пересчитали по курсу и отбросили нули, с точностью до самой мелкой монеты, получилось столько, сколько требовалось, чтобы в соответствии с последним желанием Отто кремировать его, купить самую скромную урну, запаковать ее, перевязать бечевкой, запечатать капелькой темно-красного сургуча и послать заказной бандеролью в одну далекую страну. Тот, кто на последней бандероли Отто выводил адрес получателя, тот, кто для уменьшения суммы платежа в графе «Ценность почтового отправления» написал «1 динар», утверждал потом, что этим получателем был не кто иной, как Тршутка.

Но сначала о трех учащихся, которые некогда сидели в четырнадцатом ряду.

Мемориальная доска

Привожу здесь только часть очень длинного списка: Петрониевич… Ресавац… Станимирович…

Каждый из них в своем учебном заведении старался не делать одни и те же смертельно скучные задания по истории. Сельскохозяйственный техникум. Станкостроительный техникум. Гимназия. Они толком и не знали друг друга. Возможно, когда-нибудь и сидели слева направо в кинотеатре «Сутьеска». Точно одно: однажды история собрала их вместе – на мемориальной доске с именами погибших в войнах девяностых.

Петрониевич (утверждавший, что и так все уже знает, что учить ему ничего не надо) был убит в Хорватии; в свое время он отслужил положенное и числился в резерве, но пошел добровольцем, поскольку не мог нарушить клятву, данную Югославской народной армии, и истек кровью где-то на пшеничном поле в Словении, подорвавшись на противопехотной мине.

Ресавац (который говорил, что у него впереди куча времени, что он все еще успеет прочитать) погиб в Боснии, неизвестно где, как и, судя по всему, за что. Его тело так и не было найдено, а идеи, ради которых он решил взять в руки оружие, со временем исказились до неузнаваемости.

Станимирович (тот, что надеялся, что «заторможенная» преподавательница истории не доберется до его имени в списке) был настигнут осколками кассетных бомб НАТО на улице, когда приехал навестить родственников в Нише, бомбы падали в границах допустимых отклонений, всего-то плюс-минус несколько сотен человеческих жизней.

Вилла с двадцатью комнатами

Тршутка. Я уже говорил, что это ее прозвище, потому что имя и фамилию она изменила, когда перебралась за границу. В том, в чем была, то есть в бабушкиной шляпке, бархатных перчатках для дневных выходов, в ожерелье из гематитов и в отечественной джинсовке. Накануне войны. Сначала о ней никто ничего не знал. А потом фотография Тршутки появилась на обложке одного из самых известных глянцевых журналов. Она была снята в окружении безукоризненных, одинаковых лицом и телом красоток. Собственно, единственное их отличие состояло в экстравагантных моделях одежды, созданных самой Тршуткой. Так было написано под обложкой, в большой статье с десятком цветных фотографий, под заголовком BALKAN DREAMS BY TRSHUTKA.

Соединяя несоединимое, Trshutka очень быстро стала тем именем, без которого не мог обойтись ни один из мировых показов моды. Хорошо информированные источники сообщали, что она разбогатела настолько, что могла теперь позволить себе все. Тем не менее она никогда не жила в квартире площадью больше двадцати пяти квадратных метров. Правда, таких квартир-мансард у нее было ровно двадцать. В самых экзотических уголках мира, в самых красивых городах, в самых элитных кварталах. Это было ее страстью – коллекционировать мансарды (только гостиная, ванная комната и вид из окна) по всему свету, неподалеку от тех мест, где ей приходилось бывать по работе и где она никогда не задерживалась дольше, чем на три недели, перемещаясь из одной в другую с такой легкостью, словно их разделяли лишь межкомнатные двери. Иногда в течение недели меняла по семь видов из окна, выходившего то на нью-йоркский Центральный парк, то на спящий вулкан Жана возле Сьюдад де Мехико, то на флорентийские палаццо с их фасадами цвета зрелого граната, то на покрытое рябью Женевское озеро и наполненные ветром паруса, то на площадь Трокардеро, Сену, Эйфелеву башню и перспективу Марсова поля, то на какую-нибудь кипящую от зноя улицу в центре Марракеша, то на золотой песок и лазурное небо над лагуной индонезийского архипелага, еще не внесенной в каталоги туристических агентств.

Тршутке писали все ее бывшие парни, а их было немало, с просьбами помочь в получении визы и прочего. Она ни с кем из них не общалась. Но ее личный секретарь каждый раз высылал должным образом оформленное приглашение, необходимое для поездки, а также чек на сумму, достаточную для покупки авиабилета и для первых месяцев жизни на чужбине. Сама же она не черкнула в ответ ни строчки. Только однажды на большом вертолете в родной город Тршутки прибыла ее свита: вышеупомянутый личный секретарь и с ним знаменитый врач-ревматолог, две медицинские сестры и четверо чернокожих секьюрити – они приехали забрать ее бабушку. И, как утверждают все те же посвященные, теперь бабушка проводит свои дни на прекрасном курорте, окруженная всевозможным вниманием и уходом, в тростниковом шезлонге на побережье, под сенью своей шляпки – тончайший фетр «нулевка», бордовая лента натурального шелка, все прекрасного довоенного качества, салон «Парижский филиал».

Тршутка, как и просил Отто в своем завещании, в точности исполнила все, что касалось его останков. Прах Отто она доверила морским волнам. Где именно, теперь не так уж и важно. Потому что он, который никогда в жизни не путешествовал, теперь, носимый подводными течениями, уже наверняка побывал даже в самых удаленных концах света.

Не знаю, зачем мне жить, когда Тебя больше нет

Что касается Чиричевой, то она, полагая, что исполняет свой долг, что само Верховное командование от нее этого ожидает, раз она состоит в продолжительной и прочной связи с военнослужащим ЮНА, первой в городе расписалась в книге соболезнований в связи со скоропостижной кончиной Тито. Она вывела там нечто высокопарное и бесконечно патетическое. Нечто в таком примерно духе: «Нет, не спрашивайте меня, не знаю, зачем мне теперь жить, когда Тебя больше нет!» А ведь у нее были самые серьезные намерения пожить еще о-го-го как…

Ускокович стал морским офицером. И со временем дослужился до старшего лейтенанта на фрегате. Служил он, разумеется, на море. И фрегат, разумеется, никогда не выходил из гавани, потому что ниже палубы у него были какие-то проблемы. Судя по фотографиям, сделанным во время церемонии бракосочетания с Чиричевой, он стал еще красивее. Прямой, словно аршин проглотил, ослепительно белый мундир, по всем правилам сидящая на голове фуражка (вышитый якорь, уютно устроившийся в гнезде из веточек лавра и оливы), белые перчатки… Эти парадные перчатки он не снимал даже в первую брачную ночь, а позже и во всех остальных случаях любовных утех с Чиричевой. Им обоим так нравилось. Чтобы все было безукоризненно.

Между тем, когда начались военные действия, Ускокович дезертировал одним из первых. Сбросил военно-морскую форму и смылся в гражданском костюмчике. Захватив с собой только водительские права категории «В», навсегда покинул и стоявший на якоре фрегат, и Чиричеву. Некоторое время Чиричева пребывала в полном отчаянии, воображая себя потопленным фрегатом (а он, покинутый командой, беззащитный, действительно был «нейтрализован» в ходе отважной операции противника).

– Ах, я несчастная, куда мне деваться, я чувствую себя так, словно мое машинное отделение заполняет вода! – пожаловалась она как-то своей подруге, тоже состоявшей в военном браке.

А потом начала вступать в связь с мужчинами, которые по роду своей деятельности носили белое. Сначала были фармацевты, потом стоматологи, ветеринары… А дальше и вовсе без особого разбора… Последним в этой череде оказался мясник. У него были шапочка и фартук, правда, не безукоризненные (ну-ка, попытайтесь за день разделать десяток свиных туш и не забрызгаться при этом кровью). Мясник каждый день безжалостно избивал Чиричеву, но в одном всегда шел ей навстречу: когда они занимались любовью, надевал на голое тело свою рабочую одежду. Положа руку на сердце, фартук сидел на нем смешно, но в тумане страсти это не особенно бросалось в глаза.

То получше, то похуже

Я не удивился бы, узнав, что о самых интимных подробностях жизни Чиричевой распространялся хорошо осведомленный в таких делах Чеканяц. Когда закрыли кинотеатр «Сутьеска», а потом на некоторое время и «Ибар», Чеканяц потерял возможность наблюдать за тем, чем занимаются те, кто помоложе. То есть не то чтобы совсем потерял, но это оказалось небезопасным. Однажды он свалился с дерева, ветви которого достигали четвертого этажа жилого дома, и зазря сломал три ребра, потому что после первых поцелуев кто-то погасил в комнате свет. В другой раз чуть не утонул, когда бросился в Ибар, спасаясь от тех, за кем подглядывал на городском пляже. В третий раз, в городском бассейне, чтобы подсматривать, ему пришлось продырявить пальцем свежую газету (рубрику «Внутренняя политика»). Потом он рылся в интернете, подцепил вирус и за жалкие три минуты, пока он рассматривал фотографии обнаженных красавиц, ему прислали счет на такую сумму, которой хватило бы на десять дней «all inclusive» отдыха на Таити.

Чеканяцу стало полегче, когда школьницы стали одеваться вызывающе, как женщины, промышляющие в парке рядом с вокзалом. И когда женщины, промышляющие в парке рядом с вокзалом, стали одеваться целомудренно, как школьницы. Да, поначалу стало полегче, но когда он понял, что этим могут воспользоваться и все остальные – на улице, в кафе, в магазинах, перед экранами телевизоров, – ему снова стало хуже. Тогда он попытался, как и многие другие, поменьше смотреть, а побольше показывать, но особо похвастать ему было нечем, и потому он начал страдать еще сильнее. А потом вернулся к безопасным пристрастиям молодости – приподнимать крышки, совать нос в чужие письма и бумажники, услужливо подавать дамам упавшие шариковые ручки, расспрашивать…

Я не хотел бы, чтобы меня поняли неправильно, по-видимому, его «естественная человеческая потребность» все-таки не сыграла решающей роли, но Чеканяц нашел себе работу в одной неправительственной организации, которая занималась изучением общественного мнения. Там он наконец-то почувствовал себя на своем месте. И, несмотря на постоянное продвижение по службе, любил выполнять и рутинные задачи: набирать наобум телефонные номера и задавать вопросы:

– Добрый вечер… Простите, у вас не найдется немного времени? Мы проводим опрос, и нам хотелось бы узнать ваше мнение… Да, анонимно, но для нас очень важно мнение граждан… Можем начать? Ваш супруг сейчас дома? Не хотелось бы, чтобы кто-то оказывал влияние на ваши ответы… Как ваши дела? Можно узнать, что на вас сейчас надето? Нет, это неофициальный вопрос, я спрашиваю это для того, чтобы вы расслабились, открылись. Этот наш разговор, в сущности, должен быть обычной болтовней… Так вы сказали, домашний халат? А какого цвета? Да что вы говорите… Если позволите высказать мое мнение, я тоже очень люблю эти оттенки…

Кто кого держит

Фазан и Христина прошли по жизни рука об руку. Именно так, в прямом смысле этого слова: прошли по жизни рука об руку – поженились. Они по-прежнему были далеки друг от друга, как земля и небо, по-прежнему оставалось неясно, кто кого поддерживает, но они просто держались вместе, и все. И народили кучу детишек…

Возможна ли история короче, и притом длиннее и прекраснее?

Залп почетного караула

Цаца Капитанка уволила «гражданское лицо на службе Югославской народной армии», то есть Джиджана.

– Вы свободны! Я работала, а вы только пускали пыль в глаза! – заявила она ему со слезами на глазах в духе великих див кинематографа, повернулась к нему спиной и уставилась в давно не мытое окно.

Джиджан, присоединившись к другим безработным, оказался на рынке, где начал торговать с лотка китайскими «мелками» и другими «истребителями» домашних насекомых. Он и по сей день там трудится, так же безукоризненно одетый, зазывает покупателей, нахваливает свой товар, машет руками, словно дирижирует филармоническим оркестром.

Цаца Капитанка написала несколько прошений, направляя их сначала начальству местного гарнизона, потом командованию военного округа, в состав которого входил гарнизон, а потом и прямо в Генеральный штаб. В прошениях были четко указаны имена и фамилии, даты и время, проведенное на работе по поддержке конкретных воинских подразделений, с описанием всех позиций, которые она занимала, были процитированы все похвалы и даже вздохи, которые она при этом слышала. В целом, впечатляющая карьера, достойная быть описанной в романе: около четырех тысяч эпизодов. И безукоризненные характеристики. На основании чего она требовала официального признания ее капитанского чина и признания льготного трудового стажа. Но эти «канцелярские крысы» ничего ей не ответили, даже не удостоили ее письменного отказа. Когда Цаца Капитанка заболела тяжелой и неизлечимой болезнью (всех просим немедленно встать!), она предприняла последнюю, отчаянную попытку, заклиная хотя бы похоронить ее с воинскими почестями. Но «тыловики» и тут остались глухи к ее мольбам.

О ней, несчастной, хочется сказать, что она не умерла, скорее, упокоилась. Какой-то безумный полковник, про которого говорили, что в свое время, в чине капитана, он был вершиной ее военной карьеры, привел на кладбище взвод почетного караула. Несмотря на риск быть разжалованным.

– Смирно!

– В небо – товсь!

– Почетный залп – пли!

– Пли!

– Пли!

– На предохранитель!

– К ноге!

Все три залпа были выполнены безукоризненно слаженно. Как три выстрела. Точно. В самое небо. Должно быть, и сам Господь вздрогнул.

Гильзы подобрала детвора из близлежащего цыганского поселка.

Когда в редкие мгновения все успокаивается

Ни меньшего помещения, ни большего беспорядка

В вагончике автоприцепа было невыносимо жарко. Чувствовался сладковатый запах детской присыпки, человеческого пота и опилок, пропитанных мочой напуганных животных. Ни меньшего помещения, ни большего беспорядка нельзя было себе представить – разбросанный реквизит, валяющиеся костюмы, комочки ваты для снятия грима, ополовиненные бутылки пива…

Директор цирка выглядел усталым. Пытался освежиться ручным вентилятором. Развалился на полотняном складном стуле – на нем только толстые черные гольфы, полосатое нижнее белье, на шее мокрое темно-синее полотенце, на лице – следы красного гримировального карандаша, которым подводят губы. Он был из тех, кто бреет голову, чтобы не бросалась в глаза лысина, с белой, как творог, кожей и в том возрасте, когда мышцы становятся дряблыми, тело покрывается черными и крупными, как ежевика, родимыми пятнами, а ноги, судя по гольфам, все время холодны как лед… Близко поднес дребезжащий вентилятор на батарейках к одному, потом к другому уху, поднял левую руку и обдул подмышку, а потом, не стесняясь, направил поток воздуха себе между ног. И только после этого заговорил. Так, как говорят люди, привыкшие к публичным выступлениям – слишком энергично жестикулируя, делая частые паузы, словно рассчитанные на аплодисменты.

– Извините, я обычно в таком виде людей не принимаю… Но сегодня вечером я просто сварился…

– Ничего страшного, – сказал Симонович, с трудом отыскав, где можно сесть.

– Шесть ролей… вы понимаете, шесть ролей… – продолжал усталый мужчина. – Одна только смена костюмов сколько сил требует…

Симонович удивился. Он очень внимательно следил за сегодняшним вечерним представлением, но не заметил, чтобы директор появился в шести ролях. Он готов был поклясться, что ролей было всего четыре. Именно столько раз он узнавал одно и то же лицо и фигуру, несмотря на то, что публике его представляли в качестве того или иного иностранного артиста, несмотря на разные костюмы, парики, грим, фальшивые усы и плохо приклеенную накладную бороду… Сегодня вечером он был печальным клоуном с веснушчатым лицом и красным носом. Был сосредоточенным жонглером с мячиками и кеглями в плотно облегающем трико. Был таинственным фокусником в ниспадающем черном плаще и надвинутом на глаза цилиндре… Был надменным силачом в костюме с бахромой… Симонович задумался, что же он упустил? Да, конечно, вдруг осенило его – директор выступал и в роли бесстрашного укротителя зверей. Несомненно, это был он. Но какая роль была шестая, оставалось непонятным.

– Плохие времена… – продолжал усталый мужчина, охлаждая себя ручным вентилятором. – Люди от нас уходят, заменять их приходится мне… Клоун, жонглер, фокусник, силач, укротитель… А сегодня утром и акробат на трапеции заявил: «Ухожу, плевать мне на все, не хочу из-за грошей шею сломать!» Мне – такие слова… Ладно, ушел, но он еще увел с собой и нашу самую красивую девушку, мы в нее ножи метали… Что, мне теперь и девушкой переодеваться?! Ох, не могу больше, просто подыхаю…

Точно. Оно. Акробат. Директор выступал и акробатом на трапеции. Он, правда, не довел до конца свой громогласно объявленный номер. В сопровождении драматической музыки, под барабанную дробь с бесконечной магнитофонной ленты он долго взбирался на конструкцию, закрепленную под самым брезентовым куполом передвижного цирка, но в последний момент все-таки пошел на попятную. Тем не менее получил свою порцию аплодисментов, словно сделал все, чего от него ждали.

– Подыхаю, – жаловался усталый мужчина. – Имени своего настоящего вспомнить не могу… Вы сами видели, сколько зрителей, еле сводим концы с концами… Только сладости хорошо идут, но цирк не может выжить за счет сахарной ваты…

Симонович молчал. Директор перечислял:

– Аренда площадки. Потом счета… Прожектора просто высасывают из нас деньги, жгут и жгут киловатты. Кроме того, латание дыр на шатре, регулярное и чрезвычайное, когда какой-нибудь идиот прожжет брезент сигаретой… А корм для животных! Они не едят, а жрут, как будто боятся, что завтра им ничего не дадут! Про зарплату я и не говорю, тем более что мы ее фактически не платим…

Зрителей действительно было не ахти сколько. Сахарная вата пользовалась прекрасным спросом и до начала представления, и после окончания. Попадались даже пожилые зрители, стоявшие в очереди, чтобы измазаться сладкими нитями розового цвета. Симонович не мог знать, какова арендная плата за «площадку» на кралевском оптовом рынке, где по традиции размещался каждый гастролирующий цирк. Не мог он знать, и сколько электричества потребляют прожектора. Должно быть, немало, раз дают такой сильный свет. Шатер действительно был весь в заплатах. Хотя оставалось и немало дырок. Но животные вовсе не выглядели откормленными. Верблюд едва держался на ногах. Бока у лошадей впали, гривы не блестели. У тигра было больше ушей, чем зубов. Змея, правда, была толстой, блестела как смазанная маслом, но не шевелилась, и возникало сомнение, жива ли она? А обезьяна, ээх, выглядела так, словно за кусочек сахара готова на все что угодно…

– Ладно, – наконец-то директор цирка выключил ручной вентилятор. – Билетер мне нужен, я не могу еще и билеты отрывать… Кроме того, вы будете помогать и в других делах, плакаты расклеивать, еще что-нибудь. Конечно, вы в возрасте, но, наверное, кое-что сможете. Например, колышки забивать, помогать натянуть шатер… Принести и посыпать опилки. Я уже сказал, в настоящий момент на зарплату у нас денег нет, но питаться будете вместе с нами. И путешествовать… Из города в город. Из республики в республику. Правда, всего этого все равно недостаточно. Может, вы знаете какие-нибудь трюки? Я вижу, вы вот лестницу с собой принесли…

– Я могу подниматься до девятой перекладины… – смущенно ответил Симонович.

– И? – директор потер руки.

– И все. Оттуда смотрю на мир…

– А как насчет того, чтобы с верха лестницы сделать какой-нибудь прыжок, сальто… Что-нибудь опасное… Публика такое любит… Клоун всех смешит, фокусник удивляет… Но публика ждет смерти… Людей это возбуждает! Разумеется, у меня и в мыслях нет толкать вас на гибель… Просто должно опасно выглядеть, а у нас есть способы уберечь вас от несчастного случая – и защитная сетка, и почти невидимый стальной трос… Я этим делом занимаюсь уже несколько десятилетий, и за всю свою карьеру видел не больше пяти смертельных случаев… И то исключительно из-за легкомыслия… Цирк требует к себе серьезного отношения… Да, так я хотел сказать, что раз вы забираетесь на эту вашу лестницу, то почему бы вам оттуда не сделать что-нибудь опасное…

– Да, но…

– Жаль, вижу в вас нет авантюрной жилки… А эта птичка у вас в кармане, этот попугай… Он что-то умеет? Может быть, говорит?

– Ну, вообще-то нет… – весь сжался Симонович.

– Очень жаль, но я не смогу вас взять… – сказал директор цирка. – У нас все-таки должны выступать все…

Симонович выглядел совершенно подавленным. Встал. Направился к двери вагончика-прицепа. Директор повторил:

– Мне очень жаль…

Птичка в кармане пиджака усиленно моргала. Вытягивала шею и поглядывала то на Симоновича, то на директора. Словно понимала, что разговор шел и о ней, что обсуждалась и ее судьба. Завозилась в кармашке, выбралась из него, распушилась, пролетела два или три метра, отделявшие ее от директора, и опустилась к нему на плечо…

Симонович остановился и вдруг услышал, как попугай проговорил голосом, похожим на человеческий:

– Демократия, недорого!

Торт с надписью на кириллице

Симонович и его птица уехали с так называемым международным цирком. Не знаю, будете ли вы разочарованы, если они приедут в ваш город, и вы узнаете одних и тех же людей в нескольких разных ролях. Не знаю и того, будете ли вы разочарованы, когда увидите номер в исполнении Симоновича, то есть то, как он взбирается на лестницу, прислоненную к центральной мачте шатра. И как смотрит с самого ее верха, с девятой перекладины, и какое у него искренне озаренное лицо, когда он видит всех нас, здесь собравшихся. И как попугай в его кармане одно только и хочет, а может быть, одно только и умеет сказать:

– Демократия, недорого!

Кто-то на все это смеется. Кто-то морщится и ворчит. Кто-то даже свистит и требует назад свои деньги. Кто-то, как обычно и бывает в этой стране, находит, что добавить, потому что считает, что у него получится лучше.

А мне известно, что Швабомонтаж наконец ушел на пенсию. И с этого момента вдруг просто ожил. Что касается полнометражного фильма, который он десятилетиями создавал из фрагментов других картин, того самого фильма, каких еще не видывал мир, то лента протяженностью более четырнадцати километров (а точнее, четырнадцать тысяч двести девяносто два метра) демонстрировалась всего один раз, это был дневной предпремьерный показ. Он состоялся в день ухода Швабича на пенсию, который одновременно стал днем закрытия кинотеатра «Сутьеска». Во время этого неофициального, последнего киносеанса зрители увидели совершенно не связанные друг с другом части, какие-то отходы монтажа, иногда вроде бы выстроенные в некий сюжет, смысл которого, похоже, улавливал один только Швабич. Друг друга сменяли то несколько кадров из фильма про войну, то несколько кадров из вестерна. Напряженный немой фильм переходил в патетический мюзикл. Трагедию прерывала комедия. Любовная история чередовалась с легким порно. А то вдруг появлялись фрагменты из детских кукольных сказок. А дальше шел киножурнал. Ужастик мешался с документальным кино, воспевающим красоты природы. Триллер, психологическая драма, исторический фильм, фильм-катастрофа, религиозный фильм, научная фантастика, мультфильмы, приключенческие… чего тут только не было, так же, как и в жизни, хотя бы по небольшому кусочку. Между прочим, проскочили и несколько кадров того фильма, названия которого я не могу припомнить: абориген с лицом, раскрашенным белой краской, выкапывает небольшую ямку в песке и в чем мать родила ложится в нее, чтобы оплодотворить свою землю.

Гордый делом всей своей жизни, автор пригласил на презентацию полной и окончательной версии продолжительностью в восемь часов только узкий круг ближайших друзей. Кассиршу Славицу. Вечно усталого Цале, владельца ручной тележки, перевозившего все громоздкие предметы в нашем городе. И трех-четырех поварих из ресторана самообслуживания при довоенной гостинице «Югославия». Каждого из гостей заметно взволнованный, одетый в парадный костюм Швабич лично приветствовал у входа.

Кассирша Славица, которой Швабомонтаж, коротая время за бесчисленными чашечками кофе, все эти годы описывал, что будет в его фильме, не проронила ни слова. Только закатывала глаза.

Цале по окончании восьмичасового просмотра потянулся, влез в башмаки, которые снял еще в самом начале, и сказал:

– Хорошо, что такой длинный, хоть отдохнул как следует!

А поварихи? Эти добрые женщины в белых фартуках, повязанные белыми косынками и в полумраке напоминавшие медсестер, принесли по нескольку овальных блюд с угощением, зная откуда-то, что на премьерах так принято. В тот день они поднялись рано и с самого утра готовили. Здесь не было никакого слоеного теста, мини-сосисок, тонких до прозрачности кусочков сыра, помидоров черри и прочих закусок, наткнутых на зубочистки.

– Вот, пожалуйста, перекусите немного, пора и подкрепиться…

Пожалуйста, кому что нравится: пироги из кукурузной муки, рулет, вареная рулька с хреном в окружении вареной картошки и моркови, телячий рубец под соусом с мозгами, печеный сладкий перец с чесноком… И немного виноградной ракии, тройной перегонки. В разномастных чашках с нанесенным вручную узором.

Под конец поварихи, эти добрые женщины, внесли и «Цакин торт», на котором взбитыми сливками, кириллицей, было выведено: ТХЕ ЕНД. Они принесли его и сказали:

– Жалко, мы думали, нас здесь будет больше… Что уж хотя бы билетер Симонович придет.

Почти весь фильм они проплакали. Тем временем со старого потолка кинотеатра «Сутьеска», с этой лепнины, выполненной рукой мастера, с символической картины всей Вселенной, с Солнца, Луны, планет, созвездий и комет тихо, едва слышно осыпались почти невидимые пылинки побелки.

Заключительные слова, или Что мне еще известно

Еще мне достоверно известно, что в начале девяностых зал кинотеатра «Сутьеска», расположенный в самом центре города, под новым названием CITY-CENTER сдавался в аренду. Сначала под склад. Потом как так называемая коммерческая площадь, другими словами – магазин. В конце концов, как всегда у нас и бывает, под кафану (чем список, видимо, не исчерпывается, здесь могли бы устроиться и казино, и букмекерская контора, и банк…).

И еще знаю, что для каждого из этих новых назначений проводились различного рода реконструкции. В частности, старый зрительный зал кинотеатра «Сутьеска» неоднократно перегораживали, а потолок, как сначала говорили, временно, но оказалось, что навсегда, «опустили». Устроили современное освещение, встроенные лампы часто перегорали. Поменять их без разрешения сервисной службы было невозможно… Одним словом, панорама Вселенной теперь закрыта.

Может быть, она все еще там. Между частично дырявым потолком и системой безукоризненно подогнанных гипсовых плит. Выполненная рукой мастера лепнина не видна, но, может быть, она все еще там.

Потому что в те редкие мгновения, когда все успокаивается, когда затихает вся наша длинная история, сверху как будто слышно, как что-то сыплется, как что-то упорно осыпается.

От автора

Нечто вроде монтажного листа

В мае 2003 года мне позвонил один мой близкий друг, Милан Никодиевич, директор Фестиваля киносценариев в Врнячка Бане. Он хотел, чтобы я принял участие во встрече за круглым столом под названием «Возможность экранизации исторического романа». Я согласился и написал текст «Дыхание и искра», в центральной части которого рассказал историю о прерванном показе одного кинофильма в день смерти Иосифа Броз Тито. Фестиваль состоялся в августе. Следующим летом в Врнячка Бане вышел сборник «Экранизации: Симпозиум 27 Фестиваля киносценариев». Там был напечатан и мой текст, в котором было всего три или четыре страницы.

Осенью того же, то есть 2004, года я пообещал редакции журнала «Летопись Матицы Сербской» из Нови Сада дать небольшой текст. И подумал, что, пожалуй, неплохо было бы вернуться к истории о прерванном киносеансе и придать ей вид короткого рассказа. Название я тоже изменил, теперь оно звучало как «Под осыпающимся потолком». Рассказ опубликовали в ноябрьском номере 2004 года. В нем было пять или шесть страниц.

В начале 2005 года переводчик Лариса Савельева сообщила мне, что редакция российского журнала «Иностранная литература» интересуется, нет ли у меня текста для юбилейного (по случаю пятидесятилетия этого журнала) номера. От таких предложений не отказываются. Я отправил в Москву «Потолок», и он в переводе на русский язык под именем «Последний киносеанс» был напечатан весной 2005 года. Эта, «московская», версия стала немного длиннее «новосадской», но все равно в ней было не более семи или восьми страниц. Замечу, что оба этих коротких рассказа в основе содержали лишь описание события, герои же были неопределенно названы «группой зрителей»…

Именно поэтому в течение 2005 и 2006 годов я, собирая сборник своих рассказов, подумал, что хорошо бы внести в него и рассказ «Под осыпающимся потолком» и решил персонализировать его героев, их там человек тридцать, тех, кто находился в зале в тот момент, когда сеанс был прерван и было объявлено о смерти президента Социалистической Федеративной Республики Югославии. Запланированное для этой истории пространство (если не ошибаюсь, мне не хотелось, чтобы это было больше тридцати страниц) оказалось недостаточным. Похоже, каждый из героев предъявлял свои требования. По мере того, как я писал, короткий рассказ перерастал в довольно длинный, а в результате получилось нечто такое, что когда-то называлось повестью. В тексте «Под осыпающимся потолком» оказалось около семидесяти страниц. Опубликован он был в сборнике рассказов «Различия». Я решил, что история на этом закончилась.

Правда, я не забывал кое в чем себя обуздывать из опасения, как бы эта повесть своим объемом не оттеснила на второй план другие рассказы сборника. А иногда мне начинало казаться, что я совершил что-то нечестное, что ради литературных критериев был не вполне корректен по отношению к критериям, предъявляемым к рассказчику. Поэтому следующие несколько лет я к этой истории основательно не обращался. Можно даже сказать, что я избегал углубляться в нее, и тогда, когда она в переводе Наталии Чорпиты на украинский язык под названием «Пiд стелею що лущиться» была напечатана в сборнике «Острiв та iншi видiння», который составила Алла Татаренко. Не вернулся я к ней и при следующей оказии, когда в переводе Дубравки Сужневич на испанский язык ее опубликовали в 2008 году в Сьюдад де Мексико под названием Bajo ei techo que se está descarapelando в составе книги Diferencias. Равно как и позже, когда издательский дом «Плато» в 2009 году переиздал «Различия». Равно как и еще позже, когда с Ларисой Савельевой говорил о переводе на русский язык (сборник «Различия» опубликован в Санкт-Петербурге в мае 2010 года, где рассказ называется по-прежнему «Последний киносеанс»). Равно как и после этого, когда я говорил с Желой Георгиевой о переводе на болгарский язык (сборник рассказов «Разлики» опубликован в Софии в конце 2010 года, а название рассказа «Под тавана, който се лющи»).

Вернулся я к этой повести уже после того как были согласованы все вопросы, связанные с русским (май 2009 года) и болгарским (лето 2010 года) изданиями. Дело было в том, что канадское франкофонное издательство Les Allusifs еще несколько лет назад выразило желание опубликовать книгу моих рассказов. Долго шли переговоры о том, будет ли это избранное или какой-то мой сборник, а если сборник, то какой именно… Решение созрело к концу осени 2009 года, Les Allusifs остановился на том, чтобы опубликовать повесть «Под осыпающимся потолком» отдельной книжечкой объемом в семьдесят страниц. Я не имел ничего против. Более того, идея показалась мне отличной. А может быть, я согласился на это из-за тех самых угрызений совести. Я сказал Гойко Лукичу и Габриэлю Якуличу, переводчикам на французский язык, что хотел бы внести кое-какие изменения, может быть, дописать несколько страниц, потому что, раз повесть теперь появляется самостоятельно, она может «дышать». И дописал еще сто страниц. Последние изменения для французского издания я сделал в мае. Книга Sous un ciel qui s'écaille появилась одновременно в Монреале и Париже в августе 2010 года. Переводчики и издатель предложили добавить к названию слово «кинороман», так как во Франции в свое время существовали жанровые книжечки с таким подзаголовком, которые, по сути дела, представляли собой рассказ на основе кинофильма, иллюстрированный соответствующими кадрами. Кроме того, подзаголовок позволял добиться и желаемой мною иронической отстраненности от текста… Я предлагал подзаголовок «киноновелла», но он принят не был.

Вот почему эта, сербская, версия, изданная компанией «Новости» во второй половине 2010 года, имеет подзаголовок «киноновелла». Хотя это и не единственное отличие, сербское издание по сравнению с французским я расширил еще на десяток страниц. И, кроме того, сербское издание киноновеллы «Под осыпающимся потолком», опубликованное издательством «Новости», включает и этот текст, который я написал потому, что мне показалось, что он может послужить одним из доказательств того, что мир рассказа ни от чего не зависит, и он часто гораздо сложнее наших жизней, жизней писателей, читателей и издателей.

Правда, это послесловие я написал отчасти еще и для того, чтобы иметь возможность закончить его именно так, перечислив некоторые из самых для меня красивых и дорогих сердцу городов под этим нашим общим осыпающимся потолком:

С мая 2003 года до сентября 2010 года.

Кралево – Врнячка Баня – Нови Сад – Москва – Белград – Львов – Сьюдад де Мексико – Белград – Санкт-Петербург – София – Монреаль – Париж – Белград.

Content

Горан Петрович
Под осыпающимся потолком

Киножурнал из фонда «югославской кинотеки»

Даже в раю люди повсюду прилепляли бы жвачку

Пустота и птичка, которая вот-вот заговорит

С десятого ряда по восемнадцатый включительно

Что я еще знаю

Что считать большой рыбой

Когда в редкие мгновения все успокаивается

От автора