Даниэла Раймонди

Берег печалей

Daniela Raimondi LA CASA SULL'ARGINE Copyright © Casa Editrice Nord Surl, 2020 All rights reserved

Перевод с итальянского Екатерины Пантелеевой

Серийное оформление и оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий

© Е. В. Пантелеева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается Гвидо

Пролог

Год 1412 от Рождества Христова. В 18 день июля прибыл в Болонью герцог Египетский, и прибыл с женщинами, детьми и мужчинами из своей страны, и было их числом не меньше ста.

Хроника событий незабвенного города Болоньи со дня ее основания, составленная братом Иеронимом де Бурзеллисом в 1497 году (из собрания Лудовико Антонио Муратори «Историописатели Италии», том XXIII, 1733)

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны. И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь.

Уильям Шекспир. Буря (акт IV, сцена I)[1]

– Это из-за цыганки у нашего рода нечистая кровь, – часто повторяла мне бабушка, когда надевала белый фартук, закатывала рукава до локтей и готовилась месить тесто для домашней лапши. Она заводила рассказ об истории семьи, начиная с той самой цыганки из давних времен, а сама при этом била яйца в середину примятой горки из муки. Легкое движение запястья – чпок! – разбилось яйцо; еще одно движение – чпок! – разбилось второе. Бабушка месила тесто, а сама при этом все говорила, и плакала, и смеялась. Она была уверена, что именно из-за того, что наш далекий предок женился на цыганке два столетия тому назад, теперь у половины семьи светлая кожа и голубые глаза, а вторая половина рождается черноглазой и с волосами цвета воронова крыла.

И это были не просто старческие выдумки. Тот факт, что цыгане жили в Стеллате – городке, откуда родом моя семья, – подтвержден старинными документами двухсотлетней давности, что хранятся в исторических архивах Библиотеки Ариосто в Ферраре.

В тот день, когда появился цыганский табор, в городке лил сильнейший дождь. Стоял ноябрь, и ливень не прекращался уже несколько недель. Поля скрылись под толщей воды, исчезли тропинки, дороги, дворы, а в конце концов – даже городская площадь. Жители могли передвигаться только на лодках. Стеллата превратилась в своеобразную маленькую Венецию, правда, в гораздо более жалком варианте: без дворцов и гондол, зато с покосившимися домами, подгнившими суденышками и солоновато-горькой речной водой.

Повозки, скрипя, переехали реку через понтонный мост, а потом медленно двинулись по дамбе вдоль берега По. Дождь лил стеной, копыта животных проваливались в грязную жижу. Колеса буксовали, доски трещали, и в конце концов телеги накрепко застряли в размякшей земле. Мужчины трудились до поздней ночи, пытаясь освободить их, но с пятью повозками совладать не удалось, и цыганам пришлось остаться на берегу По в ожидании более благоприятной погоды.

Через некоторое время дождь прекратился, телеги вытащили и заменили на них колеса, однако целый ряд событий привел к тому, что отъезд неоднократно откладывался: сначала пришлось ждать исхода сложных родов, потом несколько человек слегли с дизентерией, а затем умерла одна из лошадей.

Когда цыгане наконец были готовы отправиться в путь, началась зима – одна из самых суровых за целое столетие, и городок сковало морозом. Ехать куда-то в такой момент всем показалось настоящим безумием.

Чтобы не заскучать за долгую зиму, некоторые цыгане начали подковывать лошадей, другие – продавать на рынке плетеные корзины, конскую упряжь, кухонную утварь и звонкие бубны, а остальные – играть музыку на крестинах и свадьбах. Началась и прошла весна, а летом городок охватила эпидемия тифа, и всем запретили покидать его пределы. Времена года сменяли друг друга, и жизнь цыган в Стеллате окончательно превратилась в рутину.

Местные жители и сами не заметили, как их враждебность по отношению к вновь прибывшим уступила место привычке. Умирали старики, рождались дети, а молодежь влюблялась, не особенно задумываясь о различиях. И таким образом спустя всего несколько поколений цыганская кровь уже текла в венах доброй трети жителей Стеллаты.

Вот тут-то и выходит на сцену мой далекий предок Джакомо Казадио. В Стеллате все знали его как юношу нелюдимого, склонного к меланхолии. Природа, однако, наделила Джакомо богатым воображением, и с годами он превратился в самого настоящего мечтателя. Фантазировал он в основном о том, чтобы строить лодки, но вовсе не обычные скромные суденышки, какие плавали вдоль берегов По. Нет, он представлял себе огромные корабли, в трюмах которых можно было бы возить не только зерно, древесину, солому и мелких животных, но и коров и лошадей. Проще говоря, Джакомо Казадио хотел построить нечто очень похожее на Ноев ковчег.

Идея эта зародилась у него в голове еще в детстве, в местном приходе. Листая Библию, он наткнулся на изображение ковчега, готового отправиться в путь. Увиденное заворожило мальчика: круглый корпус судна, головы львов и жирафов, выглядывающие из окошек, а под ними ряды уток, петухов и кур, и пары коз, верблюдов, овец и ослов. Корабль, способный пережить Всемирный потоп и спасти всех существ, живущих на Земле!

Эта картинка из Библии и легла в основу будущего наваждения. Когда Джакомо вырос, то принялся за строительство прямо во дворе родительского дома. Он долго думал над будущим проектом. Река всегда была самым быстрым путем для перевозки людей, грузов и животных, кроме того, на ней ловили рыбу, собирали лягушек, добывали песок… В районе Стеллаты По была широкой и глубокой, так что в мечтах юный Казадио представлял себе новый крупный речной порт.

Джакомо потребовалось три года, чтобы завершить строительство. Когда ковчег был готов, он дождался 4 декабря – Дня святой Варвары, покровительницы моряков, – чтобы спустить судно на воду.

В то утро в городке царило необычайное оживление. Жители столпились на берегу, чтобы насладиться невиданным зрелищем. Пришел и священник с распятием, служками и святой водой. На огромной телеге, запряженной дюжиной быков, судно дотащили до воды. Выстроившись на илистом берегу, самые сильные мужчины из местных начали спускать ковчег, перемещая одно за другим бревна, на которых он был установлен, чтобы корабль сначала сполз с телеги, а потом с берега в реку. Вокруг звучали изумленные возгласы, одобрительные крики, были и минуты замешательства и напряженного ожидания, но в конце концов ковчег вошел в воды По. Толпа взорвалась воплями ликования и аплодисментами.

Шаркающей, неуверенной походкой, но с выражением триумфа на лице Джакомо поднялся на борт. Он приветствовал людей, собравшихся на берегу, голубые глаза сияли, грудь гордо выпятилась вперед. Еще никогда в жизни он не был так счастлив. К сожалению, далеко ковчег не уплыл: меньше чем через час он пошел на дно.

Джакомо охватило глубокое уныние, и длилось это состояние всю зиму. Родители так тревожились за сына, что отец в конце концов предложил попробовать еще раз.

– У тебя светлая голова. Вот увидишь, в следующий раз твой корабль доплывет до самого моря! – уверенно заявил он.

И, вдохновленный родительской поддержкой, Джакомо справился со своей печалью, начал строить второй ковчег, но его снова ждала неудача. Так он создал с полдюжины кораблей, и все они один за другим пошли на дно. Хотя надо признать, парочка продержалась на плаву несколько дней. На шестой раз Джакомо успел добраться аж до Комаккьо и дельты По, но едва он уже было решил, что наконец-то исполнил свою мечту, судно начало наполняться водой и в течение нескольких часов затонуло. Река в том месте была неглубокой, и говорят, еще много лет рыбаки, ловившие угрей, могли разглядеть грот-мачту ковчега, выглядывавшую из воды.

Между попытками и неудачами Джакомо проводил долгие месяцы в полной прострации, у него даже не было сил, чтобы работать в поле. Затем ни с того ни с сего начинался период эйфории, и мечта о постройке ковчега снова овладевала им. Наконец, настал день, когда отец потерял терпение.

– Ну хватит! Ты уже утопил шесть лодок. Все пошли на дно По, как булыжники!

Но несмотря на то что шесть кораблей утонули в реке, мечта не оставляла Джакомо, и родители понимали, что строительство ковчегов – единственное, что приносит хоть немного счастья в жизнь их сына, который был склонен к печали еще с тех пор, когда пребывал в утробе матери. А потому проходило несколько месяцев, и двор снова превращался в корабельную верфь со строительными лесами, штабелями досок, мешками гвоздей, тросами, клещами, пилами и мотками разноцветных канатов. И посреди всего этого кавардака из древесины и инструментов Джакомо без устали строгал, забивал гвозди и проклеивал швы. Всякий раз, закончив корабль, он терпеливо дожидался Дня святой Варвары, чтобы спустить его на воду, но защитница моряков так и не захотела помочь ему, и каждое новое судно неизменно шло на дно. Когда Джакомо не работал в поле и не занимался постройкой очередного ковчега, он обычно проводил время в одиночестве. Друзей у него было немного, а женщины вызывали такой неподдельный ужас, что до сорока пяти лет он так ни разу и не завел себе подружку. И вот однажды на местном празднике Джакомо повстречал цыганку. Он уже давно приметил ее: девушка была высокой, с гибким телом и копной черных волос длиной до талии. Она ходила по Стеллате с дерзким видом, в цветастых юбках, с ворохом фазаньих перьев в волосах, крупными кольцами на пальцах и многочисленными бусами на груди. Джакомо всегда старался держаться от нее подальше: самоуверенность девушки пугала его, да и в целом к ее народу он относился подозрительно. Однако в тот день цыганка подошла к нему и заглянула прямо в глаза. Когда она заговорила с ним, Джакомо вздрогнул и попытался унести ноги, но та удержала его за плечо.

– Куда ты? Я тебя не съем. Хочу только прочитать твое будущее.

– Не стоит. Я знаю свою судьбу и без твоих предсказаний.

Казадио вновь попробовал сбежать, но цыганка не собиралась сдаваться и взяла его за руки.

– Дай посмотрю. Виолка никогда не ошибается.

Однако она не стала предсказывать его будущее. Цыганка лишь взглянула на ладони Джакомо, потом сжала его руки, внимательно посмотрела в глаза и заявила:

– Наконец-то ты пришел! Я столько лет тебя ждала.

Несколько месяцев спустя Виолка забеременела, и, к великому неудовольствию обеих семей, влюбленные сочетались браком.

1800

Городок с несколькими сотнями жителей, зажатый между дорогой и рекой, жил совсем небогато, зато гордо носил невероятно красивое имя – от латинского слова «звезда». Помимо названия, правда, поэтичного в Стеллате было немного: площадь с портиками, скромная церквушка XIV века, пара фонтанов да развалины древнего форта у реки. Мало кто знал о славной истории этого местечка. Начиная со Средних веков Стеллата была стратегическим оборонительным пунктом во времена попыток завоевания Венеции и Милана вследствие своего расположения: у реки По, на границе между современными регионами Венето, Ломбардия и Эмилия-Романья. Лукреция Борджиа не раз проезжала здесь, направляясь в Мантую, а еще в Стеллате жил сын легендарного Ариосто. Однако знал об этом только дон Марио, приходский священник, потому что половина жителей не умела читать, да и те, кто умел, никогда не интересовались тем фактом, что знаменитый средневековый поэт упомянул их скромную деревню в XLIII песне «Неистового Роланда»:

Вот осталась Мелара по левую,

А Сермида по правую ладонь,

Позади – Фикароло и Стеллата,

Где разбросил рукава бурливый По[2].

В поэме Ариосто также пишет, что Фикароло и Стеллата соединены деревянной переправой, и в начале XIX века она все еще существовала. Это был понтонный мост из старых лодок, связанных между собой толстыми канатами, и наверняка он не сильно отличался от того, каким его видел поэт несколькими столетиями ранее. А вот на месте старинной крепости к тому времени остались только полусгнившие балки, провалившиеся крыши и разбросанные повсюду овечьи экскременты.

Семья Казадио жила сразу за окраиной города, в местечке под названием Ла-Фосса. Прямо по их земле протекал ручей, отмечавший границу между провинциями Феррары и Мантуи. Дом представлял собой постройку, типичную для Паданской равнины: с арочным портиком, просторными комнатами и высокими потолками. Также у Казадио был сеновал, хлев, двор с утоптанной землей, свинарник и виноградник. Стены были некрашеные, с маленькими окнами, которые закрывали ставнями с мая по октябрь, чтобы не пускать в комнаты ни мух, ни жару. Туда и переехала Виолка после свадьбы с Джакомо. Свекру со свекровью было непросто привыкнуть к странным обычаям новоиспеченной невестки. Цыганка не собиралась ни под кого подстраиваться и продолжала носить разноцветные юбки и вплетать в волосы фазаньи перья. По утрам она брала старую ступку и проводила долгие часы за приготовлением отваров из трав и неизвестных корней.

Также Виолка постоянно устраивала сложные ритуалы уборки, которые должны были избавить дом от всех возможных загрязнений.

– Мы не можем спать спокойно, пока здесь маримэ, – твердила она.

– Мари… что? – растерянно переспрашивала свекровь.

Разделение на то, что является или не является маримэ, то есть «нечистым» на цыганском языке, проходило по границе между внутренними помещениями и внешним пространством. Виолка поддерживала в комнатах идеальную чистоту и порядок, в то время как забота о хлеве и животных ложилась на плечи других обитателей дома. Для цыганки дотронуться до мусора или экскрементов домашнего скота означало одну из крайних степеней «нечистоты». Она никогда не ходила работать в поле, так как для ее народа возделывание земли было настоящим табу, зато проводила много времени за готовкой еды, хотя и с учетом того, что, по ее мнению, только некоторых животных можно было употреблять в пищу или даже брать в руки. Виолка не выносила собак и кошек, потому что они вылизывают себя и от этого нечисты. Из мяса же больше всего любила дикобразов: их она относила к одним из самых чистых животных, ведь из-за колючек они точно никак не могут вылизываться.

Еще одной странной привычкой цыганки было каждый вечер оставлять миску с молоком на крыльце у входной двери.

– Что ты делаешь? – спросил Джакомо, когда в первый раз застал ее за этим занятием.

– Это для доброй змеи, – спокойно ответила Виолка.

Цыгане верили, что в фундаменте всякого дома живет добрая змея с белым брюшком и зубами без яда. Они считали, что каждую ночь рептилия проползает по спящим людям, чтобы защитить их и принести им удачу. Однако если убить такую змею, кто-нибудь из семьи обязательно умрет, а на остальных обрушатся несчастья. Вот почему Виолка всегда оставляла немного молока за порогом: так она благодарила змею и давала ей возможность подкрепиться во время ночных бдений.

– Эта цыганка ненормальная! – жаловались свекор со свекровью.

В то же время, однако, они с удовольствием отмечали перемены, которые молодая жена внесла в жизнь Джакомо. Их сын, раньше всегда печальный, теперь каждое утро пел во время бритья, а по ночам вызывал возмущение всей семьи недвусмысленными звуками, раздававшимися из спальни. Из любви к Джакомо родители постепенно смирились со странностями невестки. Более того, им пришлось признать, что таинственные снадобья Виолки действительно работали.

– Я же драбарни, а каждая драбарни умеет лечить, – уверяла их цыганка. – Меня научили помогать лошадям, но с людьми все то же самое. Если у коня заболел живот, тут нужен кто-нибудь с гибкими пальцами, видите? Чтобы указательный и мизинец касались друг друга сверху без всякого труда. Берешь солому из-под коня, вот так, и кладешь ему на спину. Потом выкидываешь, берешь еще и снова кладешь. Сделаешь так три раза, и конь выздоровеет. А чтобы лечить людей, нужна лисья голова, точнее голый череп, и из него надо пить специальный отвар. Вот, держите, – говорила она свекру. – Из этой лисьей головы и дети малые пили, и ни разу не пришлось ни к кому звать врачей. А теперь пожуйте вот это.

– Что там внутри? – спрашивал он.

– Я беру горчичный порошок и кое-какие коренья и делаю из них шарики, а вам нужно проглотить один перед сном, а другой наутро. Это погасит огонь у вас в легких. А теперь повторяйте: «Иисус страдал, евреи сели ему на грудь, Господь их прогнал. Демон сел ко мне на грудь. Белые женщины, прогоните его и придавите большим камнем!»

– Но Бога не существует! – возражал старик и бил кулаком по столу.

– Меня не волнует, верите вы или нет, главное пейте, – ничуть не смущаясь, отвечала она.

* * *

На 18-й день третьего месяца нового века родился единственный сын Джакомо и Виолки Казадио – мальчик весом четыре килограмма с иссиня-черными волосами и таким же диким взглядом, как у его матери. Еще не омытый после родов, ребенок открыл глаза и огляделся вокруг, внимательно изучая обстановку, чем изрядно напугал повитух.

– Пресвятая Дева… У него глаза как у старика! – воскликнула одна.

Младенец даже не плакал: он крутил головой направо и налево, изучая мир, полностью поглощенный новыми картинами, что внезапно открылись перед ним.

Виолка отложила кусочек пуповины и объяснила:

– Когда засохнет, я зашью ее в мешочек и повешу ему на шею. Это приносит удачу.

Как только ребенка помыли, она покормила его правой грудью – с той стороны, что символизирует правду, удачу и добро. Когда же настало время выбрать имя, цыганка заявила:

– Мы назовем его Доллар.

– Что это за имя такое? – поразился Джакомо.

– Мне сказали, что это название монеты. Если его будут звать как деньги, он никогда не узнает нужды.

* * *

Дон Марио отнесся к затее еще более скептически, хотя и не мог знать, что с этих крестин начнется вековая безуспешная война прихода против экстравагантных имен, которые Казадио будут выбирать для своих детей.

– Деньги – порождение дьявола. Никакой «Доллар» не будет окрещен в моей церкви! – возмущался падре. – Выберите имя святого, который станет покровителем и защитником младенца, иначе я отказываюсь в этом участвовать.

Он дал Джакомо и его жене книгу с именами всех святых, признанных церковью, с указанием дней, когда отмечается их праздник, и списком чудес, которые они совершили.

Супруги не продвинулись дальше первых строк. После Аббондио, Абрамо и Абрунколо Виолка остановилась на святом Акарио – покровителе людей со сложным характером, защищающем от безумия, несчастных браков и ярости. Он показался ей отличным святым, и чудеса его впечатляли, так что в итоге она дала согласие. Ребенка окрестили под именем Акарио, но на протяжении всей его долгой жизни все вокруг называли его исключительно «Доллар».

Повивальная бабка, которая извлекла сына Виолки из материнского живота, была вовсе не последней, кого он привел в замешательство. Очень скоро Казадио поняли, что от их крови мальчик взял немногое: разве что худобу, шаркающую походку и вечно задумчивый вид. В остальном ребенок унаследовал исключительно загадочные гены матери. Он научился говорить раньше, чем стоять на ногах, и сразу же принялся болтать без умолку. Слова для Доллара были не средством, а целью. По утрам, едва открыв глаза, он начинал с кем-нибудь общаться. Если же рядом никого не было, болтал сам с собой.

Сама Виолка тоже начала говорить, когда ей не исполнилось и года, а потому в таборе, где она родилась, поговаривали, что она одержима бесом, и побаивались ее. Доллара одержимым никто не называл, даже священник, который, по правде говоря, полюбил мальчика и с годами сам начал называть его нечестивым именем. Он не был одержим, но странным Доллар был вне всяких сомнений. Он умел разговаривать с животными, а еще, как и его мать, имел дар находить вещи и домашний скот, если они пропадали. Нередко кто-нибудь из соседей стучался в дверь Казадио с просьбой о помощи.

– Виолка, у меня лошадь пропала!

Тогда она приносила Доллара на берег По, поднимала над бурной рекой и говорила:

– О Нивазея, ради черных глаз этого дитяти, ради его цыганской крови, где же лошадь? Ребенок чист, чист как солнце, как вода, луна и свежее молоко. Скажи мне, Нивазея, ради черных глаз моего сына, где же лошадь?

Не успевали еще сгуститься сумерки, как животное возвращалось домой или хозяин находил его на дороге.

А вот о чем не знала даже мать, так это о том, что Доллар мог слышать голоса умерших. Уже в возрасте пяти лет мальчик приходил на кладбище, ждал, пока разойдутся посетители, а потом садился между могил и слушал, как души разговаривают друг с другом. К нему они никогда не обращались и вообще, казалось, не замечали его присутствия. Но как-то раз, под вечер, душа маленькой девочки заговорила с Долларом. Ее звали Сюзанна, и она рассказала, что умерла раньше, чем он сам появился на свет. С того дня мальчик стал регулярно навещать ее.

– Сюзанна, как твои дела? Холодно там, внизу? – спрашивал он.

– Когда идет дождь, вода капает мне в глаза, но это не страшно, все равно мы больше не чувствуем ни холода, ни жары. Но я скучаю по солнцу.

– А есть тебе не хочется?

– Нет, никогда. А ты что жуешь?

– Я набрал ежевики.

– Ах, как вкусно, наверное! Расскажи, на что она похожа?

– Похожа… ну, на ежевику. Вот, попробуй.

Доллар сжимал кулачок и выдавливал сок из ягод на землю. Сюзанна смеялась, хоть уже и не могла почувствовать сладкий вкус. Однако не все мертвые были похожи на нее. Иногда над кладбищем пролетала душа одной сумасшедшей. Ветки деревьев внезапно пригибались, поднимался такой сильный ветер, что наклонял огромные кипарисы чуть не до земли и вздымал в воздух опавшие тополиные листья, цветы, щепки, семена с полей.

– Почему она так кричит? – спрашивал Доллар.

– Это Вирджиния зовет своего умершего ребенка. Она покончила с собой в день похорон и с тех пор ищет его.

Когда душа Вирджинии пролетала рядом, ее крики смешивались с раскатами грома и завываниями ветра, что всякий раз следовали за ней по пятам.

– Как же я ненавижу дождь! Чувствуешь, как он царапает кожу! Все цветы завяли, и мой малыш плачет… Где же он теперь? Вы слышите его?.. Он голоден, хочет моего молока… Где он? Где? Где?..

Наконец, этот ужасный голос исчезал вдали. Ветер стихал, деревья снова становились неподвижны. Доллар молчал, пытаясь унять дрожь в коленках. Потом он звал Сюзанну, ведь с ней было не так страшно, но подруга не отвечала, может, она засыпала. Тогда он смотрел ввысь: небо снова прояснялось. И вдруг множество бабочек падало к его ногам, и их крылышки накрывали могилы разноцветным одеялом.

* * *

С тех пор как Виолка вышла замуж за Джакомо, она полностью оборвала связи со своими родными: несмотря на то что цыгане подстроились под местный уклад, многие по-прежнему были против смешанных браков.

– Если выйдешь замуж за гадже, наша дверь будет закрыта и для тебя, и для твоих детей, – предупредил ее отец.

Так и случилось, и даже рождение Доллара не способствовало примирению.

Любовь, что связывала Виолку и Джакомо, помогала ей пережить разрыв с семьей. Однако от цыганских обычаев женщина отказываться не собиралась, несмотря на то что именно они в итоге привели к сложностям в семейной жизни. Джакомо разрешал ей наряжаться в свои странные одежды, но запретил заниматься предсказаниями, так что Виолка скрепя сердце убрала карты Таро в шкатулку и спрятала ее в глубине шкафа.

Воспитание Доллара стало еще одним камнем преткновения. Если Казадио настаивали на послушании и дисциплине, то цыганка хотела, чтобы сын рос свободным и уверенным в себе. Уже в пять лет она разрешала мальчику гулять по окрестностям до позднего вечера, а как только Доллар научился держаться на воде, отпускала его одного плавать в По.

– Ему же всего шесть лет! Хочешь, чтобы он утонул? – укорял ее Джакомо.

– Ничего с ним не случится. Я учу его быть свободным и смелым.

Когда настал момент отправить ребенка в школу, Виолка попыталась воспротивиться.

– Зачем это? Чтобы стать мужчиной, нужно учиться совсем другим вещам.

– Доллар пойдет в школу, как всякий нормальный человек, и точка, – настоял Джакомо.

В тот раз победа осталась за ним. Мелкие ссоры не нарушили взаимопонимания между супругами, но даже любовь не могла победить глубокую печаль, что пустила корни в душе Джакомо еще до его появления на свет. Не помогли ни отвары жены, ни ее преданность, ни обожание сына. Настал день, когда даже идея строительства нового ковчега больше не вдохновляла его. Джакомо проводил целые дни запершись дома и не говоря ни слова. Он перестал работать, потом есть, а наконец, и жить.

Иногда Виолка резко просыпалась по ночам и видела, как муж стоит рядом с кроватью: весь бледный, голубые глаза широко раскрыты.

– Господи! Что ты там делаешь? – испуганно спрашивала она.

– Пойду повешусь на дереве в саду, так хоть ты будешь свободна.

– Да что ты такое говоришь! Ну-ка, возвращайся в постель, а то воспаление легких подхватишь, – уговаривала его жена.

Джакомо лишь пожимал плечами, а затем заворачивался в плащ и уходил, быстро исчезая в тумане. На дамбе вдоль берега По ему встречались ловцы осетров. Они собирались еще затемно, везя в своих тележках огромные рыболовные сети. В длину эти сети доходили аж до восьмидесяти метров, и погрузить их в лодку было непросто. Джакомо смотрел, как рыбаки отчаливают от берега и гребут к середине реки, пока не скроются в темноте. Если им удастся поймать крупную рыбу, понадобится объединить силы, чтобы затащить ее в лодку, ведь иные осетры весят больше двух центнеров.

Стоя на берегу, Джакомо продолжал смотреть вдаль, на воду, но в темноте и тумане ничего не мог различить. Он только слышал голоса рыбаков и плеск, который раздавался, когда они забрасывали в реку сети. Если им повезет, то осетр попадется, и рыболовы поделят заработок между собой. С продажи всего одной крупной рыбы можно кормить семью в течение нескольких недель.

Джакомо возвращался домой, когда начинало светать. Он потихоньку ложился в кровать, стараясь не разбудить жену, а потом часами смотрел в потолок. Пятна от сырости расползались по побелке, будто зловещие цветы, пока бледный солнечный свет не начинал пробиваться сквозь ставни. Джакомо думал об осетрах, которые могут дожить до ста лет. Что же они делают все это время? Сто лет! А он не представляет, как прожить еще один день.

Даже присутствие сына не скрашивало его существование. Джакомо раздражало, что тот вечно крутится рядом, а постоянная болтовня была просто невыносима.

– Замолчи! А то я язык тебе отрежу и заставлю съесть! – прикрикивал он порой на мальчика.

Потом сразу же жалел о вспышке гнева, смотрел на внезапно онемевшего сына, брал его на руки и прижимал к себе изо всех сил.

– Это только я сам виноват, – говорил он, а потом вел мальчика прогуляться по берегу реки.

Они шли рядом, не говоря ни слова: одинаковая неуверенная походка, взгляд устремлен под ноги, словно в поисках каких-нибудь спрятанных сокровищ. Отец и сын спускались с дамбы, через кусты ежевики и бузины, потом пересекали тополиную рощу и доходили до поймы, зимой покрывавшейся коркой льда. Доллар завороженно разглядывал блестящую поверхность, в которую тут и там вмерзли разные мелочи: кленовый лист, колосок пшеницы, мертвая рыбка.

– Пап, а где рыбы спят?

– Не знаю. Может, они и не спят. Может, они никогда не устают.

Сам же Джакомо, напротив, слишком устал, чтобы продолжать жить, и несколько дней спустя повесился, но не на дереве в саду, как не раз грозился до этого, а на балке под потолком спальни. Когда его нашли, он еще раскачивался. Тело сняли и положили на дубовый кухонный стол. Виолка настояла на том, чтобы самой подготовить его к погребению. Она выгнала всех из кухни и закрыла дверь. Цыганка омыла мужа, потом надела на него свадебный костюм из темного сукна, стараясь убрать с шеи следы последней схватки с жизнью, а с лица – выражение вечного уныния, что не смогла стереть даже смерть. Родные в соседней комнате слышали, как она всхлипывает, клянет судьбу, шепчет супругу слова любви, а потом корит за то, что оставил ее растить ребенка в одиночестве.

– А где же Доллар? – спросила вдруг свекровь.

Они были так убиты горем, что совсем забыли про мальчика. Его искали по всему дому, долго звали, но совершенно безрезультатно. Когда Виолка открыла дверь, перепуганные свекор и свекровь сообщили ей, что Доллар пропал. Цыганка сосредоточилась, пытаясь отыскать сына среди собственных мыслей, а потом уверенно направилась на кладбище.

Доллар сидел на могиле маленькой девочки, опустив плечи и понурив голову. Виолке на мгновение показалось, что он стал меньше, будто съежился, и походил на маленького старика.

– Что ты там делаешь? Ты всех напугал, – упрекнула его она.

Доллар поднял голову. Глаза у него покраснели, и он выглядел очень испуганным. Виолка опустилась на колени и обняла мальчика, не говоря больше ни слова.

* * *

Родные собрались на бдение вокруг Джакомо и долго смотрели на печальное выражение лица, что он сохранил и после смерти. Они все еще прощались с ним, когда на колокольне пробило три часа.

– Наверное, лучше немного поспать. Нас ждет тяжелый день, – предложила Виолка.

Одну за другой погасили масляные лампы, оставив только четыре большие свечи по углам стола, на котором лежал Джакомо, после чего все отправились в постель.

Через несколько минут дверь кухни скрипнула. Доллар заглянул внутрь и, убедившись, что там никого нет, подошел к отцу.

Он коснулся его лица, пугающего и прекрасного, потом провел рукой под носом, чтобы удостовериться, что тот не дышит. Внезапно мальчику показалось, что глаза Джакомо двигаются, следя за движениями сына в полумраке. Он резко отпрыгнул и стал наблюдать за отцом с безопасного расстояния. Со всей возможной осторожностью Доллар сделал шаг вправо, потом влево. Он подождал несколько секунд, но в итоге любопытство пересилило, и мальчик потихоньку, сантиметр за сантиметром, снова подошел к столу. Он готов был поклясться, что отец улыбнулся. Осмелев, Доллар подошел еще ближе.

– Но вы же умерли? – спросил он наконец.

– Так говорят, – ответил отец, улыбнувшись.

– А что чувствуют, когда умирают?

– Это как во сне, когда пытаешься бежать, но не можешь, или хочешь закричать, а не получается.

– Как на картинах? – спросил Доллар, вспомнив полотна в церкви.

– Да, предметы кажутся настоящими, и думаешь, что можешь до них дотронуться, а на самом деле нет.

– Если вы нас любили, вам не нужно было умирать, – сказал внезапно мальчик.

– Конечно, я вас люблю. Очень люблю и тебя, и маму. Но иногда этого недостаточно.

– Почему?

Джакомо не сумел найти ответ на этот вопрос.

Доллар решил, что отец не смог дальше жить из-за всей той печали, что носил в себе. А вот Сюзанна, наоборот, продолжает смеяться даже под землей. Так он понял, что люди, предающиеся унынию, остаются такими и после смерти.

– Но теперь вы чувствуете себя лучше, после того как умерли? – спросил он отца.

– Ну, мне хотя бы больше не надо ни о чем переживать, – вздохнул тот.

Отец и сын еще долго болтали о смерти, а потом о сладких блинчиках, о любимых играх Доллара, о лошадях, о жителях Стеллаты и о рыбках в По, которые никогда не спят. Еще мальчик рассказал Джакомо о Сюзанне и пугающих криках Вирджинии.

Постепенно Доллар заметил, что отец уже не так печален, как раньше. Тогда он спросил:

– Папа, а вы снова станете живым?

Вместо ответа Джакомо перевел разговор и сказал, что он устал.

– Да что вы такое говорите! Мертвые не устают.

– Как же не устают! Нам тоже надо отдыхать, ты что думаешь?

Тогда Доллар несколько раз поцеловал его в лоб и вышел из кухни – спиной, не в силах оторвать взгляда от лица умершего отца.

* * *

Наутро Джакомо отнесли на кладбище. Похороны прошли без отпевания, потому что церковь не прощает самоубийств, но священник согласился благословить тело и разрешил оставить его в семейной часовне. В стенах там располагались погребальные ниши, а в углублении посередине, под тяжелой мраморной плитой, стояли гробы с телами тех родственников, что умерли недавно.

Вернувшись домой, Виолка пошла в спальню, открыла шкаф и принялась вышвыривать одежду мужа. Раскрасневшаяся, растрепанная, она кидала на пол вещи Джакомо с такой злостью, что напугала всю семью. В конце концов она отнесла все рубашки, штаны и трусы мужчины, которого любила, во двор и подожгла, как принято делать у ее народа с вещами покойного.

Родственники в ужасе наблюдали за действиями цыганки. Кто-то посоветовал остановить ее, потому что нехорошо избавляться от одежды мертвеца в такой спешке.

– Это от боли. Оставьте в покое бедняжку, – возразили свекор и свекровь.

* * *

Тем вечером Виолка, раздавленная горем, никак не могла заснуть. Она размышляла о том, что вина за эти страдания лежит на ней: она влюбилась в гадже, а теперь несет за это наказание. Надо было, как сделали ее сестры, выйти замуж за того, кого выберет отец. Конечно, он нашел бы для нее сильного и здорового мужчину, надежного мужа, не то что Джакомо с его опасными фантазиями.

Потом Виолка задумалась о сыне. Доллар рос странным мальчиком. К тому же, с тех пор как пошел в школу, он слишком много думает, а это приносит одни только беды. Еще эта привычка целыми днями сидеть среди могил… Внезапно ей стало страшно: а что, если и в нем развивается привычка жить мечтами и причудами? Вдруг, когда вырастет, он тоже решит наложить на себя руки?

Цыганка встала и решительными шагами направилась к шкафу. Там она нашла деревянную шкатулку с серебряной отделкой, изнутри выложенную красным бархатом. Виолка подняла крышку. В шкатулке лежала тряпичная кукла с одним глазом, сережки с бирюзой – подарок родителей Джакомо на день их свадьбы; лисий хвост, мешочки с семенами, заколка с жемчугом и, наконец, колода карт Таро. Цыганка взяла ее в руки. После свадьбы она перестала гадать: Джакомо был против того, чтобы его жена предсказывала будущее. Пока он был жив, Виолка держала слово, но теперь мужа больше нет, а ей просто необходимо узнать, что готовит судьба.

Зажав колоду в руке, цыганка села на кровать. Стремительный порыв ветра вдруг налетел издалека, распахнув окно. Холодный воздух ворвался в комнату и погасил единственную свечу. Виолка поспешно захлопнула створки. Ее волосы растрепались, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она снова зажгла свечу и быстро перемешала колоду. Цыганка закрыла глаза, стараясь не обращать внимания на ураган, который завывал снаружи так, что деревья пригибались к земле, а воробьи десятками падали замертво. Она сосредоточилась на картах, и через некоторое время почувствовала, как они оживают в ее руках. Тогда Виолка провозгласила:

– Верую в Солнце и Бога, и через эти карты призываю души умерших, что владеют магией земли и говорят языком ветра! – и разложила карты на кровати.

В комнате стало холодно, но цыганка этого не замечала. Она открыла первую карту – там оказался перевернутый Отшельник: чрезмерная духовность, фантазии, оторванность от мира.

– Это Джакомо, – прошептала она.

Карта подтверждала ее опасения: выйдя замуж за Казадио, она дала начало роду мечтателей, вечно печальных и обреченных на страдания, как это случилось с ее супругом.

Виолка перевернула вторую карту – вышла Луна: отсутствие всякой логики, расплывчатый мир снов, тайны и безумие. Вот и еще одно подтверждение! Значит, ее сын и его потомки обречены быть фантазерами, как Джакомо, – людьми, которые тешат себя иллюзиями и всегда несчастны. Но почему символ тайн и безумия? Пора было раскрыть карты окончательного ответа. Сначала вышла перевернутая Пятерка мечей: несчастье, смерть и потеря рассудка. Затем вторая карта – Любовники, тоже перевернутая, означающая неудачный брак. Пришел черед последней, решающей карты. Виолка перевернула ее и увидела Дьявола.

Ветер внезапно затих, казалось, время остановилось. Неестественная тишина наполнила комнату. Виолке показалось, будто она парит в воздухе, в невесомости. Даже кровать, на которой она сидела, словно оторвалась от пола на несколько сантиметров.

На карте были нарисованы три фигуры. В центре ухмылялся дьявол на козьих ногах, с рогами, с мужскими гениталиями и женской грудью. По бокам от него стояли мужчина и женщина, обнаженные, с мечтательным взглядом, скованные цепями. Виолка сразу подумала о несчастных влюбленных, неразрывно связанных между собой, как в тюрьме. Затем она пригляделась к изображению дьявола: у него на животе было нарисовано лицо некоего крохотного существа. Наверное, это ребенок или плод в утробе матери. Цыганка внимательно рассматривала странную деталь, пытаясь проникнуть в ее тайну, как вдруг к горлу подступила тошнота.

Она почувствовала, что загадка проясняется… Несчастливый союз… Брак внутри семьи мечтателей… И великое несчастье, ужасная смерть… Может, и не одна, причем связанная с ребенком или беременностью.

Чем глубже Виолка постигала смысл загадочной карты, тем сильнее становилось ее беспокойство. Цыганка испуганно закрыла глаза и сосредоточилась, пытаясь окончательно понять значение предсказания. Кому из семьи суждено пережить подобную трагедию? Когда это случится, как? Но ей явились лишь размытые видения: вода, какой-то черный водоворот…

Вдруг Виолка почувствовала, как некая сила тянет ее в пучину. Ей не хватало воздуха, она задыхалась… Цыганка схватилась за горло и, собрав все последние силы, открыла рот и закричала.

Она сидела на кровати, дрожала и пыталась осознать, что произошло. Растерянно взглянув на карты, Виолка смахнула их рукой на пол.

Нужно предупредить Доллара, а через него – всех его будущих детей и внуков. Вся семья должна знать, каждый должен понять, какая ужасная угроза нависла над ними. Безумие в крови у Казадио, и рано или поздно погоня за несбыточными мечтами погубит их. Нужно ни на миг не терять бдительности и держаться подальше от необузданных страстей и восторженных влюбленностей. Нужно сделать все, что можно, чтобы предотвратить трагедию, каким-то образом остановить последствия проклятого союза.

* * *

Доллар никому не рассказал о ночи, проведенной за разговором с мертвым отцом. После похорон он вернулся на кладбище, надеясь услышать голос Джакомо среди спокойствия могил и сладкого аромата цветов, но покойный родитель не отвечал, а кроме того, с того дня мальчик больше не слышал ни смеха Сюзанны, ни криков Вирджинии. Поначалу это очень расстроило его, но со временем Доллар рассудил, что так даже лучше.

Он вырос высокий, худой, как Джакомо, и с таким же острым умом, но черные глаза и говорливость унаследовал от матери. Виолка с облегчением убеждалась в том, что, в отличие от отца, сын обладал спокойным и веселым характером. Она уже почти уверилась в необоснованности своих страхов, но потом заметила, что кое в чем Доллар все-таки походил на отца: ужасно стеснялся женщин. Завидев девушку, он тут же терял всю свою словоохотливость, а если какая-нибудь из них приближалась к нему – убегал. Юноше уже исполнилось двадцать девять лет, а он так и не нашел себе невесту.

Тогда Виолка решила, что пора вмешаться. Она приметила некую Доменику Прокаччи – девушку крепкого телосложения, здравомыслящую, с отменным здоровьем и твердыми принципами. Узнав, что та симпатизирует Доллару, Виолка позвала к себе сына. Она рассказала ему о Доменике и заявила, что прежде всего нужно посоветоваться с картами Таро. Цыганка обращалась к ним только в крайнем случае, но что может быть важнее счастья единственного сына?

– Это самое главное решение в твоей жизни, здесь нельзя ошибиться, – объяснила она, перемешивая колоду.

Виолка попросила юношу выбрать семь карт и внимательно их рассмотрела. Она повторила расклад несколько раз и неизменно получала VI аркан – карту Любовников в прямом положении.

– Это торжество любви! – воскликнула Виолка.

– Но я с ней даже ни разу не разговаривал.

– У тебя будет на это вся жизнь.

Сын не отвечал.

– Что такое, она тебе не нравится? – спросила мать.

– Она слишком молчаливая. Я вообще от нее ни слова не слышал.

– Еще не хватало тебе взять в жены такую же болтунью, как ты сам! Так от вас вообще никакого толку не будет. Девушка здоровая и без причуд. Именно это тебе и нужно.

– Но я не влюблен в нее.

– Тем лучше. Выбирай ту, что умеет готовить, чтобы была верная и с широкими бедрами, чтобы рожать много детей. Все остальное – глупые фантазии.

– Но вы-то любили отца.

– Именно. И видишь, к чему это привело! Не повторяй моих ошибок.

Однако сын все еще сомневался. Тогда Виолка поняла, что настал момент рассказать ему о том, что много лет назад поведали ей карты.

– Доллар, слушай меня внимательно: то, что я тебе сейчас расскажу, касается всей нашей семьи. Когда твой отец умер, мне было страшно, я не знала, что нас ждет. Тогда я попросила карты открыть мне будущее. И я увидела ужасные вещи, сын мой…

Она поведала ему об изображении Дьявола, о маленькой голове посередине его живота, а также о паре влюбленных, скованных цепями, и о грядущих несчастьях: трагической смерти, в которой как-то замешан ребенок. Наконец, цыганка рассказала о кошмарном видении, когда ее затягивало в черный водоворот.

– Я не знаю, когда это произойдет и с кем. Но карты ясно предупредили меня об опасности: мечты – пустое баловство, Доллар, а слепая страсть – цепи, что тянут в смертельный омут. Мои карты никогда не ошибаются. Ты должен соблюдать осторожность. Выбери себе жену головой, а не сердцем. Только так ты будешь в безопасности.

Сын внимательно смотрел на нее, но через несколько секунд громко рассмеялся.

– Значит, я должен жениться на Доменике Прокаччи из-за страха перед тем, что вы увидели в картах больше двадцати лет назад? Это же смешно! Не обижайтесь, мама, но я согласился на гадание, только чтобы сделать вам приятное.

Он поднялся из-за стола, поцеловал мать в лоб и направился к двери.

– Не переживайте за меня. Учитывая, как мне везет с девушками, я никогда не женюсь, – сказал он на пороге.

Виолка осталась за столом – расстроенная, но не сдавшаяся. Выражение решимости проступило у нее на лице: сыну не удастся пойти против ее воли. По-хорошему или по-плохому, она заставит его последовать советам матери.

* * *

Тем вечером Доллар отправился ловить лягушек. Поймать их ночью было легче, чем днем, потому что они застывали, ослепленные светом лампы. Он взял масляный светильник, небольшую сеть, а через плечо перекинул мешок, чтобы складывать добычу. Доллар отправился к широкому ручью недалеко от дома: недавно он обнаружил там место, где лягушки водились в изобилии.

Ночь была безлунной, вокруг стояла непроглядная мгла. Внезапно юноша заметил, что масло в лампе заканчивается, решил сохранить его для ловли и погасил огонек.

Он поднялся на деревянный мостик, чтобы перейти на другой берег. Доллар ничего не видел, а потому шел медленно и осторожно, но все равно споткнулся два раза подряд. «Черт побери! Лучше зажечь лампу, пока…» – закончить мысль ему не удалось, потому что в тот же миг он полетел вниз и оказался под водой. Юноша попытался всплыть, но мешок для лягушек за что-то зацепился. Доллар дернул за него, потом еще раз, но безрезультатно. Вокруг царила полная чернота. Воздуха не хватало. Нужно было срочно выбираться… Постепенно он нащупал то место, где зацепился мешок. Кровь стучала в висках, юноша продолжал барахтаться, дергать и тянуть за него, но потом понял, что чем сильнее он волнуется, тем хуже, и попытался успокоиться. В этот момент произошло нечто странное. Казалось, дух покинул его тело, он словно раздвоился, и вот он уже не единственный сын Джакомо Казадио, а женщина. Он ясно почувствовал кольца на пальцах и то, как длинные волосы колышутся в воде, лаская ему лицо…

Больше терпеть было невозможно. Если он сейчас не вдохнет воздуха, то захлебнется. Собрав последние силы, Доллар снова дернул мешок и наконец освободился.

Он всплыл на поверхность, открыл рот и громко закричал. Ухватившись за опору моста, юноша оставался неподвижен, пока не восстановилось дыхание, потом, цепляясь за доски, рывком вытащил себя из воды.

Он долго лежал на спине, тяжело дыша. «Что за дурацкое видение! Что там была за женщина?» Произошедшее не было сном: Доллар совершенно четко почувствовал кольца, волосы… Только тут он вспомнил о рассказе Виолки: оказавшись в черном водовороте, он ощутил то же самое, что и больше двадцати лет назад почувствовала она – мать, пожелавшая проникнуть в тайны будущего. Это не могло быть совпадением – только предупреждением. Значит, пророчество действительно существует, и его задача – передать напутствие будущим поколениям.

* * *

На следующий день Виолка под каким-то предлогом отправилась к Доменике. Она украла у нее пару туфель, а вернувшись домой, наполнила их листьями руты и спрятала под кроватью сына. По прошествии семи дней мать дала Доллару выпить напиток из корня спаржи, вываренного в вине.

– Что вы туда положили? – спросил Доллар, попробовав отвар и скривившись.

– Это для защиты от бронхита.

На самом деле отвар обладал возбуждающим действием и при регулярном потреблении в течение недели должен был вызвать в ее сыне неудержимую жажду плотских наслаждений.

Утром седьмого дня Виолка пригласила Доменику в гости. Она предложила ей сесть, а потом пошла в спальню Доллара, разбудила его и сообщила, что на кухне ждет гостья, которая хочет с ним поговорить. Сразу после этого цыганка вышла из дома с намерением не возвращаться до позднего вечера.

Вернувшись, она обнаружила сына в совершенно растрепанном виде: рубашка вылезла из штанов, волосы торчат во все стороны, словно иглы дикобраза, взгляд совершенно дикий.

– Святые небеса! – воскликнула она, испугавшись, что перестаралась с отваром.

– Мама, я женюсь! – торжественно объявил юноша.

Сложно сказать, какую роль тут сыграли магические ритуалы матери, но совершенно точно то, что брак Доллара оказался удачным. Он всегда оставался верен жене, а Доменика стала прекрасной матерью для их восьмерых детей, которые все родились здоровыми, с пышными волосами и крепкими зубами. Пятеро из них появились на свет с голубыми глазами и бледной кожей, трое остальных – с черными волосами и диким взглядом бабушки Виолки.

1847

Однажды утром, в начале апреля, Акилле Казадио, старший сын Доллара и Доменики, быстрым шагом шел через еврейский квартал города Ченто. Ему ужасно хотелось есть и не терпелось скорее добраться до трактира, где он обычно обедал, когда приезжал сюда по делам. Юноша довольно насвистывал: он только что продал двух чистокровных арабских жеребцов по цене даже выше той, о которой договорился отец. Доллар опасался, что семнадцатилетний сын еще слишком молод, чтобы в одиночку вести подобные дела, а он справился, да еще как! Акилле хотелось скорее вернуться домой и рассказать отцу о результатах сделки, но сначала нужно было подкрепиться.

Первенец Доллара Казадио отличался бледной кожей и светлыми волнистыми волосами, а глаза его были прозрачными, как вода. С раннего детства он демонстрировал незаурядный ум, а в школе его любимым предметом сразу же стала арифметика. Когда того, что рассказывал учитель, неослабевающему любопытству мальчика показалось мало, Акилле принялся изводить просьбами приходского священника и не отступал, пока тот не согласился обучить его азам геометрии. В десять лет старший сын Доллара легко совершал любые подсчеты в уме, знал, как вычислить площадь и гипотенузу, умел рассчитывать проценты и делить огромные числа, не притрагиваясь к карандашу и бумаге. Он продолжал осаждать несчастного священника, и тому пришлось дать ему уроки алгебры и физики, а в конце концов, чтобы отделаться от Акилле, падре разрешил ему свободно пользоваться скромной приходской библиотекой.

Доменика признавала, что старший сын вырос головастым, но его странности выводили ее из себя. Например, ей было совершенно непонятно, зачем он всякий раз выкладывает горошек на тарелке ровными рядами, перед тем как его съесть. А порой, придя на кухню, Доменика обнаруживала, что все банки расставлены по размеру: от самой большой до самой маленькой. Если Акилле приходил помочь в поле, то укладывал собранную репу идеальными конусами, и никак иначе. Наваждение какое-то! Доменика надеялась, что со временем Акилле перерастет свои странные привычки, однако страсть к идеальному математическому порядку день ото дня разгоралась в нем лишь сильнее.

Уже к пятнадцати годам Акилле ознакомился с трудами Галилео Галилея и Архимеда. Особенно его занимали работы Галилея. Как-то раз на самом дальнем стеллаже приходской библиотеки он обнаружил пыльную шкатулку. На ее крышке красивым почерком было выведено: «Индекс запрещенных книг». Акилле открыл шкатулку, и помимо списка публикаций, в свое время запрещенных к чтению Римско-католической церковью, обнаружил там несколько томов Галилея, в том числе «Две лекции для Флорентийской академии о форме, положении и размерах ада Данте». Юноша с головой окунулся в изучение этого труда, несмотря на то что отсутствие базового образования делало знания, которые ему удавалось извлечь, несколько фрагментарными и расплывчатыми.

Иногда по утрам Доменика обнаруживала сына за столом: кровать нетронута, глаза красные от усталости. Он сидел, склонившись над бумагами, компасами и странными формулами, которые на взгляд матери могли быть лишь порождением нечистой силы.

– Скажи на милость, чем это ты занимаешься по ночам? – спросила она однажды.

– Я пытаюсь вычислить размеры чистилища Данте, – ответил Акилле, на миг оторвав восторженный взгляд от бесконечных расчетов.

Доменика схватила метлу и кинулась на него, надеясь, что пара тумаков приведет сына в чувство, но тот ловко ускользнул от материнского гнева. Тогда она подхватила с его стола столько бумаг, сколько смогла унести, и отправила их прямиком в печку. Доллар рассказывал жене, как фантазии Джакомо довели того до самоубийства, а свекровь в свое время напугала до смерти, описывая кошмарное пророчество, которое открыли ей карты. Ужасно взволнованная, Доменика поведала обо всем священнику во время исповеди. Тот сказал ей не слушать никакие пророчества, подчеркнув, что верить гадалкам – большой грех. Доменика, однако, не собиралась рисковать. По мере того как дети росли, она внимательно следила за тем, чтобы те не предавались странным мечтам и не становились жертвой легкомысленных влюбленностей. С семью отпрысками ей это удалось без проблем, но вот Акилле с его проклятой одержимостью математикой лишил Доменику сна.

Доллар тоже пытался убедить первенца оставить эту необузданную, а потому опасную страсть.

– Ты прямо как твой дед Джакомо! Займись-ка лучше лошадьми: надо их почистить и принести зерна. А твоими странными идеями сыт не будешь, – твердил он сыну.

Но жажда знаний в юноше не имела границ, и никакие удары метлой или отеческие наставления не могли отвратить его от учебы.

* * *

Тем утром в апреле 1847 года небо над Ченто было ясным, и зимние морозы уже давно сменились теплой весной. Дойдя до главной площади, Акилле увидел группу людей, сгрудившихся около церкви, и из любопытства подошел поближе. Со ступенек лестницы вещал проповедник – молодой мужчина с густой бородой, длинными черными как смоль волосами и сияющим взглядом. На нем была красная рубашка, на груди висел большой крест.

– Кто это? – спросил Акилле у старика, стоявшего рядом.

– Уго Басси. Он варнавит[3], а кроме того, славный воин.

– Если он священник, то почему не в сутане?

– Он же не простой священник. Смотри внимательно, сынок, однажды будешь детям рассказывать, как видел героя. Никто не умеет так воспламенить душу, как он.

Старик поведал, что говорят, будто Уго Басси принял обет из-за несчастной любви, но его истинное призвание – борьба за освобождение Италии от австрийского господства. Также он рассказал, что Уго мечтает о новой, объединенной и независимой стране, а его проповеди настолько убедительны, что прославили священника по всему полуострову. Нередко, однако, эти выступления вызывают недовольство церковных властей из-за их патриотической направленности и призывов к общественной борьбе.

Привлеченный горячей речью варнавита, Акилле остановился послушать. Уго Басси призывал народ восстать против иностранного владычества:

– Господь не зря сказал нам: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить». Неужели эти Божьи слова, что дали силы стольким евангельским апостолам и мученикам, не могут вдохновить новых героев на праведное дело?

Когда варнавит закончил проповедь, Акилле Казадио подошел к нему.

– Святой отец, я готов. Я хочу пойти с вами и бороться за нашу Родину.

Уго Басси с сомнением оглядел юношу.

– Сколько тебе лет? Нужно стать мужчиной, чтобы иметь право рисковать собственной жизнью.

– Мне двадцать один, – соврал Акилле.

В тот же день он написал родителям письмо, в котором сообщал, что отправился сражаться за независимость Италии.

Когда Доллар развернул послание, ему пришлось сесть, чтобы оправиться от удара. Затем он удрученно покачал головой:

– Права была мама. У нас, Казадио, безумие в крови, потому и постигла беда моего восторженного сына…

До крайности обеспокоенный, Доллар поспешил к матери, чтобы попросить ее погадать на картах.

Виолке к тому времени исполнилось семьдесят лет, но у нее не было ни единого седого волоса и ни одной морщины. Из-за катаракты, однако, она почти ничего не видела. Узнав о письме Акилле, цыганка вытащила колоду Таро и перемешала ее. Она начала раскладывать карты, поднося каждую вплотную к носу, чтобы различить изображение. Поначалу Виолка была взволнована, но постепенно ее лицо прояснилось. Раскрыв последнюю карту, она улыбнулась.

– Не переживай, сын твой вернется домой целым и невредимым.

– Вы уверены, мама?

Цыганка снова перемешала колоду и дала Доллару выбрать карты. Она снова поднесла каждую к больным глазам – так близко, словно принюхивалась.

– Смерть тут есть, не стану это скрывать… Но смотри: вот Ангел, это символ воскрешения.

– Мама! На что мне сдалось воскрешение? Я хочу, чтобы Акилле вернулся живым, и тогда отшлепаю его так сильно, чтобы все проклятые фантазии повылетали из головы.

– Говорю тебе, Акилле вернется. Вот, видишь? Это Отшельник. Твой сын рядом с достойным человеком.

На карте, согласно традиции, был изображен святой Антоний Великий с фонарем и крестом в руках, а рядом с ним была нарисована свинья. Виолка вздохнула.

– Это, должно быть, священник. Огонь в его руках укажет Акилле путь, а рядом с ним почему-то свинья.

– При чем тут свинья?!

– И правда, при чем тут свинья? – задумчиво протянула Виолка.

Ей подумалось, что она слишком стара для предсказаний, ум уже не так остер, как раньше. Цыганка перевернула последнюю карту и увидела Ангела в прямом положении.

– Звучат трубы, и мертвые восстают из могил!

– Снова вы про это воскрешение! Иногда мертвецы с нами разговаривают, это правда, но я еще ни разу не видел, чтобы кто-то восстал из могилы.

– Говорю тебе, Акилле вернется. Пройдет много лет, но однажды мы снова увидим его.

– А свинья?

– Да уж, свинья… – пробормотала Виолка, по-прежнему пребывая в растерянности.

* * *

В течение следующих двух лет Акилле Казадио обошел всю Италию вдоль и поперек, следуя за священником-революционером. Единственным, что поддерживало его связь с семьей, были письма, которые он время от времени отправлял в Стеллату, чтобы успокоить родителей. Пару раз он был ранен, но, к счастью, совсем легко. Юноша быстро убедился, что война – это не только героизм, трехцветные флаги и доблестные подвиги, но и страх, загнивающие раны, одиночество. Война – это холод и голод, крики раненых, безумие в глазах умирающих.

Акилле было ужасно тяжело выносить хаос, теперь постоянно царивший в его жизни, но он мужественно терпел неуверенность в завтрашнем дне, отсутствие ориентиров и порядка. Он старался сосредоточиться на четком выполнении повседневных дел: это давало ему ощущение, будто он все еще может управлять собственной жизнью. Например, юноша всегда застегивал мундир снизу вверх, очень аккуратно, не пропуская ни одной пуговицы. Однажды, возвращаясь с битвы, на которой погибло немало его друзей, Акилле заметил, что, завязывая шнурки на ботинках, случайно пропустил один крючок и пропустил тесемку в следующие два раза подряд. Он тут же уверился в том, что именно это спасло ему жизнь, и потом всегда завязывал шнурки только таким образом.

Когда Акилле было нечем заняться – несмотря на войну, случалось это нередко, – он повторял в уме математические формулы или теоремы, и эти мысли отзывались в его сердце мучительной ностальгией, будто воспоминание о давно ушедшей любви. В письмах, однако, он мало рассказывал о себе. Вместо этого юноша подробно описывал сражения, героические поступки, свидетелем которых становился, а чаще всего воспевал мужество и щедрость Уго Басси. В конце 1848 года он писал родным:

27 октября, во время атаки в Местре, я был рядом с ним. Падре Басси укреплял боевой дух солдат, оставаясь вместе с ними и размахивая трехцветным флагом. Весь ноябрь он помогал нам, ухаживая за ранеными и вдохновляя на продолжение борьбы. Наконец, мы достигли Равенны, откуда я вам сейчас и пишу. Вчера вечером падре Басси произнес речь у могилы Данте, призывая нас сражаться с врагом со всей яростью и страстью.

Пока Доллар читал это письмо, Доменика то и дело осеняла себя крестным знамением, в ужасе от мысли обо всех опасностях, которым подвергается их сын.

– Да не оставит его Мадонна своей милостью, – молилась она.

Доллар же не переставал проклинать манию семьи Казадио следовать за химерами и несбыточными мечтами.

– Всегда больше всех достается беднякам. Господа-то точно не пойдут на смерть за безумные идеи! – злился он.

Когда становилось совсем тяжело, Доллар вспоминал о том, как мать прочитала по картам, что Акилле вернется. Может, она и права. Кроме того, если бы сын умер, он наверняка смог бы поговорить с ним, как случалось в детстве с душами на кладбище. Но от Акилле не слышно было ни единого вздоха. «Это хороший знак», – говорил себе Доллар.

* * *

Несмотря на то что 1 января 1849 года папа Пий IX объявил, что отлучает от церкви всякого, кто посмеет «запятнать себя любыми действиями, направленными против верховной власти папы римского», Уго Басси продолжил революционную борьбу, и Акилле по-прежнему был рядом с ним.

В апреле 1849 года, когда варнавит присоединился в Рьети к Джузеппе Гарибальди, став капелланом его легиона, родители получили от Акилле такие строки:

27 апреля мы прибыли в Рим, но тем же вечером, опасаясь вражеского наступления, были вынуждены снова отправиться в путь. Вы не представляете, со сколькими опасностями нам пришлось столкнуться, но каждый раз Гарибальди находил способ спасти нас. Я представлял себе его более высоким и крепким. На самом же деле он довольно небольшого роста, но его фигура на красивом белом коне все равно выглядит очень внушительно. Все женщины, богатые и бедные, падают к его ногам. Его жене Аните приходится потрудиться, чтобы держать их всех в узде.

Покинув Рим, гарибальдийцы пересекли Лацио, Тоскану и Марке, преследуемые четырьмя армиями: французской, испанской, австрийской и Королевства обеих Сицилий. 31 июля войска достигли Сан-Марино, считавшегося иностранной территорией.

Мундиры добровольцев были изодраны в клочья, солдаты давно голодали, и боевой дух опустился до нуля. Анита, несмотря на то что была на пятом месяце беременности и измучена малярийной лихорадкой, всегда ехала на коне рядом с мужем, причем не в боковом седле, каким обычно пользовались женщины, а как настоящий солдат. В те дни, однако, ей становилось хуже день ото дня.

Акилле восхищался Анитой и, как и многие другие, был в нее тайно влюблен. Он мечтал, что однажды возьмет в жены такую же красивую и отважную девушку. У Аниты были прямые каштановые волосы, высокий лоб и такой пышный бюст, что даже мужская одежда, которую она надевала для езды на лошади, не могла его скрыть.

Однажды ночью, пока войско стояло лагерем у подножия башен Сан-Марино, Акилле довелось поговорить с ней. Юноша должен был передать Гарибальди послание от Уго Басси, но в тот момент генерала не было на месте. Анита, сидевшая у входа в палатку, предложила ему подождать.

– Жозе скоро подойдет, садись.

Акилле устроился рядом с ней. Он смущенно смотрел прямо перед собой, не зная, что сказать и куда девать руки. Стояла жара, оглушительно стрекотали цикады.

Анита внимательно посмотрела на него.

– Ты еще совсем мальчишка. Сколько тебе лет?

– Достаточно, чтобы сражаться вместе с генералом.

– Война… И зачем она нужна?

– Чтобы дать свободу людям.

– Нет, мальчик, она нужна лишь для того, чтобы лживые люди становились еще более жадными и жестокими. Они и придумали ее, но не для защиты идеалов, а чтобы заглушить страх смерти и боязнь остаться никем.

– Я не боюсь смерти.

– Красивый, да еще и смелый, – улыбнулась Анита.

Акилле, обрадованный комплиментом, повернулся в ее сторону. Она была бледна, лицо измученное, на лбу выступила испарина.

– Вам нехорошо, синьора?

– Это все из-за жары. Хотя я и родом из Бразилии, вроде должна быть привычной… Ты знаешь, где это, Бразилия?

– Ниже Соединенных Штатов Америки?

Анита засмеялась.

– Да, но намного, намного ниже. Там мы и познакомились с Жозе.

Она свернула сигарету и зажгла ее.

– Все возмущаются, когда женщина курит, но меня это не волнует.

Анита рассказала ему о своей бунтарской юности и о том, как мать заставила ее в четырнадцать лет выйти замуж за мужчину, которого она не любила.

– Она говорила мне, что женщина должна знать свое место, но мне на этом месте было слишком тесно. Пока однажды я не встретила Жозе. Он целый вечер смотрел на меня не отрываясь, потом наконец подошел и сказал мне всего четыре слова: «Ты должна быть моей», – но этого было больше чем достаточно. Когда Жозе подготовился к отъезду, я ушла от мужа и уехала вместе с ним. И ни разу не обернулась назад.

– Вы скучаете по Бразилии?

– Немного. Знаешь, это очень красивая страна. Очень бедная, но очень красивая.

– Когда закончится война, вы сможете снова поехать туда.

– На это не будет времени, – тихо ответила Анита.

Акилле показалось, что эти слова замерли у нее на устах.

– А где твоя семья? – спросила женщина, меняя тему.

Юноша рассказал о городке на берегу По, о том, как его отца назвали в честь американской монеты, и о бабушке-цыганке, которая ходила с фазаньими перьями в волосах.

Анита весело смеялась, обстановка слегка разрядилась.

– Готова поспорить, дома тебя ждет какая-нибудь красотка.

– Кого, меня? Нет… Были несколько девушек, что мне нравились, но не знаю, влюблялся ли я когда-нибудь.

– Когда это случится, ты сразу поймешь, не будет никаких сомнений.

– Можно задать вам вопрос?

– Конечно.

– А что чувствуешь, когда влюбляешься?

Она немного помолчала, а потом ответила:

– Это когда все встает на свои места. Ты встречаешь кого-то, и с первой минуты уже знаешь, что этот человек будет для тебя всем: и добром и злом, что он подарит тебе величайшее счастье и принесет великие страдания.

* * *

Вскоре австрийцы окружили лагерь у стен Сан-Марино, и Гарибальди приказал бежать. Преодолев множество опасностей, в ночь с 1 на 2 августа 250 гарибальдийцев достигли порта Чезенатико. Анита по-прежнему скакала бок о бок с мужем. В три часа ночи, продав лошадей и собрав немного провизии, беглецы отплыли по направлению к Венеции, где собирались присоединиться к другой группе революционеров. Гарибальди настоял на том, чтобы Басси сел с ним в одну лодку, а поскольку священник и Акилле к тому времени уже стали не разлей вода, юношу тоже взяли на борт.

Весь следующий день плавание проходило спокойно. Настала ночь, но революционеры продолжили продвигаться на север, надеясь, что темнота послужит надежной защитой. Однако их выдал лунный свет. На австрийской шхуне заметили беглецов и открыли стрельбу. Несколько судов сдались. Только пяти лодкам, включая ту, на которой плыл Гарибальди, удалось спастись.

Пережив множество приключений, революционеры достигли города Комаккьо. Но в трактире, где они остановились, кто-то узнал Гарибальди и Уго Басси и донес на них властям. В последний момент генералу с женой и несколькими солдатами удалось бежать, а вот варнавита арестовали, и вместе с ним троих его людей: Фабрицио Тесту, Джованни Ливраги и Акилле Казадио. Всех четверых отвезли в болонскую тюрьму, где несколько дней спустя им объявили смертный приговор без суда и следствия.

Из своей камеры Акилле написал прощальное письмо родителям:

Дорогие мама и папа, я в тюрьме, откуда и пишу вам мое последнее послание. Больше всего я страдаю не по собственной жизни, а от мысли о том, какую боль принесет вам моя смерть. Не отчаивайтесь, помните о том, что я умираю с гордостью за себя и за идеалы, которые стоят жизни.

Обнимаю вас и целую со всей сердечностью,

ваш сын Акилле

Около полудня 8 августа 1849 года четверых приговоренных к смерти оставили наедине со священниками, которым было поручено исповедовать их и совершить последнее помазание. Акилле сидел опустив голову, совершенно сломленный. Уго Басси подумал, что ему лучше было бы покричать, выпустить свою боль. Он подошел к верному юноше.

– Это я повел тебя на смерть и ни за что себе этого не прощу. Когда я встретил тебя в Ченто и спросил о твоем возрасте, я сразу понял, что тебе не двадцать один год. Я должен был отправить тебя домой, но я прочел в твоих глазах такое негодование, такую смелость… И я понял, что не в моих силах отговорить тебя.

– Они не могут казнить нас вот так запросто, без адвокатов, даже без суда!

– Я знаю, но у австрийцев судья – это чудовище с двумя головами: судья и присяжные в одном лице. Я попросил помиловать хотя бы тебя и Фабрицио, поскольку вы еще несовершеннолетние. Надеюсь, хоть на это у них хватит совести. Мужайся, – подытожил он и обнял своего верного соратника.

– А что с Гарибальди, падре?

– Он в безопасности, а вот Анита погибла.

* * *

Наступил час казни. Четверых мужчин со связанными руками заставили залезть в армейскую повозку. В сопровождении солдат, под глухой стук барабанов, их повезли в район виа Делла Чертоза, недалеко от кладбища. На месте, однако, только Уго Басси и Джованни Ливраги заставили вылезти из повозки. Чуть позже один из солдат сказал Фабрицио и Акилле, что вопрос об их помиловании еще обсуждается.

Уго Басси и Джованни Ливраги тем временем поставили к стене, плечом к плечу. Храня верность себе до последнего момента, варнавит потребовал, чтобы глаза ему завязал священник. Затем он принялся читать «Аве Мария».

Глубоко потрясенный, Акилле подумал, что голос Уго еще никогда не звучал так возвышенно.

Аве, Мария, благодати полна, Господь в тебе.

Избрана была ты между женами,

И избранным стал плод от чрева твоего, Иисус.

Святая Мария, Матерь Божья…

Залп из множества ружей прервал молитву.

* * *

Той ночью Акилле и Фабрицио не сомкнули глаз, подскакивая при звуке шагов в коридоре, вздрагивая от любого шума. На заре жандарм открыл дверь камеры. В одно мгновение юноши были на ногах. Но когда они увидели, что вместе с солдатом вошел священник, то поняли, что надежды больше нет.

Их отвезли в то же место, что и накануне, на виа Делла Чертоза. На улице было свежо, ветер трепал светлые волосы Акилле. На земле все еще виднелись багровые пятна от пролитой крови. Фабрицио разразился рыданиями, а потом, заикаясь, принялся просить о милости Деву Марию. Акилле молиться не стал. Пока ему завязывали глаза, он думал об отце и матери, а еще о том, что теперь никогда не познает любовь. Ружейный залп гулким эхом разнесся в розоватом рассветном воздухе. Акилле Казадио рухнул на бок, ударившись щекой о холодную землю.

* * *

Родители получили его последнее письмо через несколько дней после казни. Первой конверт взяла в руки Доменика: она не умела читать, но все равно почувствовала странное волнение в груди, листок бумаги жег ей руки. Женщина побежала в поле, чтобы скорее дать прочитать письмо мужу. Она мчалась напролом через колючие кустарники и даже не замечала, как они царапают ей ноги.

Едва Доллар развернул письмо, стал белее мела. Он обнял жену, а потом издал сквозь зубы такой стон, что у Доменики сердце ушло в пятки.

– Его убили… – наконец выдавил он.

Некоторое время муж и жена стояли обнявшись, потом упали на колени, по-прежнему прижимая друг друга к груди, слишком раздавленные горем, чтобы плакать.

После обеда супруги запрягли тележку и двинулись в сторону Болоньи. Из письма Акилле они поняли, что уже не успеют обнять сына в последний раз, – им оставалось только забрать его останки. Они сидели рядом, сокрушенные, не находя слов, чтобы излить свою боль. Доллар погонял лошадей. Животные покрылись потом, изо ртов пошла пена.

– Перестань, а то загонишь их. Какая теперь разница, приедем мы на час раньше или позже, – горько заметила Доменика.

Жара в тот день стояла невыносимая. Когда супруги вошли в неуютное помещение, где находилось тело Акилле, их обдало такой сильной вонью, что обоим пришлось закрыть нос платком. Крышка гроба оказалась прибита.

– Я хочу увидеть сына в последний раз, – сказал Доллар жандарму.

– Да ведь уже три дня как он умер, и на такой жаре…

– Пойдем, Доллар. Давай так его и повезем, – вмешалась Доменика. – Будем помнить Акилле, каким он был при жизни.

Дома остальные сыновья помогли Доллару выгрузить гроб из повозки. Виолка, окаменев, молча смотрела на печальное зрелище. «Лучше умереть, чем пережить такую утрату», – думала она. А ведь карты говорили, что внук вернется живым. Неужели она ошиблась?

Вонь была такой сильной, что гроб решили не вносить в дом для прощания, а оставить во дворе.

Наступила ночь, и супругам ничего не оставалось, кроме как удалиться к себе в спальню. Доменика провела долгие часы, всхлипывая в темноте. Доллар молча смотрел в потолок и вспоминал, как ребенком сумел поговорить с мертвым отцом, когда тот повесился. Тогда странный разговор облегчил его горе, ведь постепенно они смогли шутить, обсуждать сладкие блинчики, и странных соседей, и рыб из По, которые никогда не спят… С этой мыслью он поднялся с кровати.

– Куда ты? – спросила обеспокоенная Доменика.

– Скоро вернусь.

Доллар спустился по лестнице, пересек двор и подошел к гробу.

– Акилле! Акилле, слышишь меня? Это папа…

Затаив дыхание, он ждал ответа. Тишина.

Доллар погладил доски в том месте, где должно было находиться лицо юноши.

– Сынок, это я… Пожалуйста, ответь…

Он подождал еще немного. От волнения сердце гулко билось, кровь стучала в висках. Снова тишина. Доллар задумался. Да, он уже много лет не говорил с мертвецами, но дар у него был, и такие вещи не проходят, это же не насморк. Неужели уникальная способность не вернется в такой момент? Может, Господь решил наказать его. Он представил себе умирающего Иисуса на Голгофе, который смотрит на небо и вопрошает: «Отец, для чего ты меня оставил?» Доллар почувствовал себя словно Христос, распятый на кресте: совершенно одиноким, всеми забытым.

– Акилле, умоляю тебя, скажи что-нибудь. Мне нужно услышать твой голос. Хотя бы одно слово… Не оставляй меня в таком отчаянии.

Стояла липкая жара, запах от гроба исходил совершенно невыносимый. Доллар ощутил страшную обиду и на Господа, и на собственную жизнь.

– Ну ладно! – разозлился он. – Если ты решил, что не хочешь со мной разговаривать, то я хотя бы взгляну тебе в лицо в последний раз. Посмотрим, хватит ли у тебя тогда наглости не ответить мне!

Доллар сбегал в сарай с инструментами и принес масляную лампу, молоток и лом. Он принялся один за другим вытаскивать гвозди, вбитые в крышку гроба, с трудом сдерживая нарастающее волнение. Вынув последний гвоздь, Доллар поднял крышку и поднес лампу ближе. То, что он увидел, заставило его широко раскрыть глаза, а потом отпрыгнуть с возгласом крайнего удивления.

Доллар снова приблизил лампу, чтобы разглядеть лучше, и без сил опустился на землю рядом с гробом. Он закрыл лицо руками и заплакал. Однако рыдания постепенно перешли в нерешительные смешки, потом в нервное хихиканье и наконец во взрыв хохота, который разнесся по всему двору, а затем и по всему дому, долетев до спальни Доменики.

Женщина подскочила на постели. Она не понимала, плачет или смеется ее муж, но сразу догадалась о том, что он натворил. Доменика, как была – в ночной рубашке и босиком, – кинулась вниз, пробежала через двор и обнаружила, что муж сидит на земле и заливается смехом.

– Доллар… Чего ты хохочешь, с ума сошел?

– Я чувствую себя лучше, чем когда бы то ни было.

– Побойся Бога! Закрой скорее гроб.

– Свинья! Вот что мать увидела в картах! – выдавил Доллар, рыдая от смеха.

– Да ты совсем рассудка лишился?

– Свинья, Доменика… Господи, мы собирались устроить похороны свиньи!

* * *

Острый запах уксуса. Яркий свет слепит газа. Смотреть больно, но постепенно удается различить окно, белый столик с масляной лампой и Евангелие.

К нему наклоняется лицо девушки: белоснежная кожа, маленький рот. У нее зеленые глаза, светлые брови и ресницы.

– Не двигайтесь, вы еще очень слабы, – шепчет она.

Он чувствует ее запах – запах чистоты, апельсинов и мыла. И видит, что на девушке платок и серое платье послушницы.

– Где я? – спрашивает он.

– В монастыре Делла-Визитационе. Вас сюда тайно принесли могильщики. Это настоящее чудо, что вы остались в живых.

Акилле начал вспоминать: завязанные глаза, мольбы Фабрицио, приказ стрелять. А потом темнота.

– Вы были весь в крови, но ранены только в руки и ноги. Видимо, даже в австрийцах проснулась жалость, когда пришлось стрелять в двух молодых ребят. Кто-то из солдат прицелился в стену, другие – в не жизненно важные части тела. Но юноша, который был с вами, все равно умер. Он упал на вас сверху и перепачкал своей кровью. Видимо, еще и это помогло вам спастись.

– Но как же осмотр врача? Ведь они всегда проверяют…

– Наверное, ваше сердце билось так тихо, что даже врач его не услышал, – пожала плечами девушка. – А может, он решил дать вам шанс на спасение, кто знает. Вас уже положили в гроб, чтобы отдать родным. Не пугайтесь, но даже крышку заколотили. И вдруг один из гробовщиков услышал стон – так вас и спасли. Они принесли вас сюда, в безопасное место, но к тому моменту вы потеряли много крови. Неделю вы находились между жизнью и смертью. Знаете, как вас прозвали сестры? «Лазарь»! – послушница захихикала, демонстрируя аккуратные зубки и ямочки на щеках. – Меня зовут Анджелика, – сообщила она. – Здесь в монастыре одни монахини, а поскольку только я еще не приняла обет, то мне и поручили ухаживать за вами.

– Передайте матери настоятельнице, что я ей очень благодарен и покину монастырь, как только смогу.

– Пока думайте о том, чтобы поправиться.

– У меня очень болит левая рука, от кисти и выше ее просто пронизывает болью…

Девушка положила руку ему на плечо.

– Акилле… Вас зовут Акилле, верно? Этой руки у вас больше нет. Врачу пришлось ампутировать ее ниже локтя. Но по крайней мере вы живы, да и рука, к счастью, была левая.

Без руки ему уже не сражаться за революцию. Такой была первая мысль Акилле, и она ужасно расстроила его.

– Родители наверняка думают, что я погиб. Вы их известили?

– Нет. Пока вы не покинете монастырь, никто не должен знать, что вы живы. Такое условие поставила мать настоятельница, когда согласилась принять вас. Могу представить, как это ужасно для вашей семьи, но это необходимо для безопасности сестер.

– А гроб… Как же его отдали родным?

– Внутрь положили свинью. У гробовщика как раз умерла одна, довольно маленькая, и она туда поместилась.

* * *

Акилле прожил под крышей монастыря два месяца. Поначалу Анджелика проводила много времени у его изголовья, но, когда он пошел на поправку, ее посещения стали намного реже. Теперь девушка приходила к нему в келью, только чтобы принести еду, перестелить постель и забрать грязное белье.

Однако и во время таких коротких встреч они успевали немного поболтать. Анджелика отличалась живым, веселым характером, что очень нравилось Акилле. С ее приходом келья наполнялась приятным ароматом чистоты, который он заметил с первого дня. К тому же послушница была единственным человеком, с которым он мог поговорить.

Когда Акилле начал вставать с постели, настоятельница передала ему листок с указанием часов, в которые ему разрешалось прогуляться по внутреннему дворику или заглянуть в сад, не беспокоя монахинь.

Тем временем наступила осень. Акилле проводил время в прогулках между кустами роз или в тени ветвей буков, наблюдая, как день ото дня желтеют листья. Воздух был прохладным, а тишина вокруг – пропитана бесконечным спокойствием и в то же время легкостью.

Монахинь он слышал, только когда они пели церковные гимны в отведенные для этого часы. Все остальное время вокруг раздавалось только чириканье воробьев да голоса крестьян, работавших в поле по другую сторону высокой каменной стены.

Окруженный спокойствием, Акилле, казалось, первый раз в жизни получил возможность задуматься о совершенстве природы: он с удовольствием наблюдал, как капля скользит по листу дерева, как улитка оставляет за собой влажный след, как розовый бутон раскрывается вопреки первым заморозкам. Иногда он вспоминал о своих соратниках и о тяготах, что выпали на их долю. Тогда юноше становилось стыдно, что он целыми днями прохлаждается здесь, ничего не делая, пока другие рискуют жизнью. Он чувствовал себя виноватым даже за то, что не погиб.

* * *

Через некоторое время Акилле почувствовал себя намного лучше, но начал мучиться от скуки и попросил у матери настоятельницы разрешения пользоваться монастырской библиотекой. Он думал, что там содержатся только религиозные тексты, сборники молитв и жизнеописания святых, однако, к своему удивлению, обнаружил также книги по естественным наукам, анатомии и физике. Юноша унес их в свою келью и проглотил одну за другой, чувствуя возбуждение, какого не испытывал с тех времен, когда отыскал труды Галилео Галилея в коробке с запрещенными публикациями.

Как-то раз он сидел погрузившись в чтение, когда в комнату вошла Анджелика со сменой чистой одежды: рясой и остальными предметами белья, принадлежавшими какому-то монаху, – это было лучшее, что сестры смогли подыскать для него.

– Что вы читаете?

– Исаака Ньютона, это ученый.

– Покажите-ка… «Математические начала натуральной философии». Это где он пишет о теории приливов и расчете равноденствий?

– Да… А вы откуда знаете?

– Я читала эту книгу. Мне разрешают учиться: когда я приму обет, буду преподавать.

– Я и не знал, что такое чтение подходит для монахинь.

– Почему?

– Наука всегда противостояла религии. Вспомните Галилея.

– Но научные открытия вовсе не отрицают существование Бога. В математике содержится такая красота и совершенство, что она может только подтвердить божественное происхождение мира.

Восхищенный, Акилле не знал, что ответить, и опустил глаза в книгу. В этот момент Анджелика заметила яблоко, упавшее на пол, и резко наклонилась, чтобы поднять его. От быстрого движения платок соскользнул у нее с головы. Девушка поднялась, надеясь, что Акилле ничего не заметил, но он, напротив, не мог отвести от нее глаз. Без монашеского головного убора Анджелика казалась совершенно другой. Волосы цвета меди мягкими волнами обрамляли белоснежное лицо.

– Анджелика…

Она залилась краской, а потом подхватила платок и выбежала из кельи.

* * *

Акилле не стал пытаться ее соблазнить. Несмотря на свою красоту, Анджелика оставалась монастырской послушницей – девушкой, решившей посвятить свою жизнь молитвам и Господу. Акилле никогда особенно не задумывался о том, верит ли он в Бога, однако, испытывая влечение к Анджелике, чувствовал себя неловко. Когда ему случалось представить ее обнаженной, юноше становилось стыдно. Думать о ней в таком ключе было сродни осквернению святыни.

В течение нескольких дней Анджелика оставляла поднос с едой под дверью, а входила в келью только тогда, когда точно знала, что Акилле гуляет в саду. И даже когда все вроде бы снова стало как раньше, девушка больше не могла смотреть ему в глаза. Ей не удавалось забыть тот взгляд, что был у него, когда с ее волос соскользнул платок. То, как он посмотрел на нее в тот момент, все изменило, и вернуться обратно не представлялось возможным.

Сам Акилле тоже изменился. Теперь, оказавшись наедине с Анджеликой, он опускал глаза и чувствовал в груди новое, непонятное волнение. Молодые люди стали ограничиваться приветствиями и ничего не значащими фразами, после чего каждый возвращался в свой мир.

Октябрь подошел к концу, и Акилле окончательно выздоровел. Однажды Анджелика пришла поменять ему постельное белье, но он остановил ее:

– Не нужно, завтра я уйду.

– Но куда?

– Двоюродный брат моего отца живет на холме недалеко от Болоньи. Я попрошу, чтобы он разрешил мне пожить у него.

Девушка ничего не ответила, но мысль о том, что они больше не увидятся, сделалась невыносимой. Она уже давно изо всех сил пыталась выкинуть его из головы, проводила долгие часы в раскаянии и молитвах. Анджелика ничего не рассказывала об Акилле на исповеди только потому, что боялась, что тогда его выгонят из монастыря. А теперь он сам решил уйти.

Девушка застыла на месте, прижав чистые простыни к груди.

– Возьмите меня с собой, – сказала она наконец.

– Что вы такое говорите?

– Я теперь не смогу принять обет.

– В таком случае вам стоит вернуться домой.

– Я не хочу возвращаться домой… Я… Я хочу быть с вами.

– Анджелика… Посмотрите на меня: я безрукий калека, беглец, преступник, которому суждено вечно жить в страхе. И я не люблю вас.

– Это не страшно.

– Вы поняли, что я сказал? Я не чувствую…

Акилле не смог закончить фразу, потому что девушка подошла и поцеловала его. Этот поцелуй, поначалу скромный, неумелый, длился и длился и в мгновение ока стер все мысли о Боге, матери настоятельнице и страхе оказаться в преисподней.

Потом они долго разговаривали, держась за руки, так искренне, как никогда раньше.

– Подумай хорошо, прежде чем уходить из монастыря. Не ломай себе жизнь.

– Я сломаю себе жизнь, если останусь.

– Ты не боишься Бога?

Анджелика погладила его по щеке.

– Твое лицо так похоже на лик Господа…

Когда Анджелика уходила, Акилле не дал ей никаких обещаний, и она ни о чем не просила. Однако девушке удалось узнать название деревни, куда он собирался отправиться. Оставалось только надеяться, что у родственника его отца такая же фамилия.

* * *

Акилле в монашеской рясе появился на пороге дома Альфонсо, кузена отца, невысокого крепкого мужчины лет сорока. Коренастое телосложение тот унаследовал от матери, но светлая кожа и голубые глаза безошибочно выдавали родство с семьей Казадио. Поначалу Альфонсо никак не мог поверить, что стоящий перед ним монах – сын Доллара, несколько месяцев тому назад похороненный на кладбище Стеллаты. История со свиньей и вовсе показалась ему глупой выдумкой. Конечно, определенное сходство налицо, но как удостовериться, что все сказанное – правда? Последний раз, когда они виделись, Акилле было двенадцать лет.

– Назови мне имена отца и матери Доллара, – сказал хозяин дома.

– Джакомо Казадио – отец, а Виолка Тоска – мать.

– И чем сейчас занимается Джакомо? – пришла на подмогу Ада, жена Альфонсо.

– Он повесился, когда отец был еще маленьким.

Супруги переглянулись.

– Сколько будет 2345 на 18? – спросил тогда хозяин.

Через несколько мгновений юноша уверенно произнес:

– 42 210.

Альфонсо взял бумагу и ручку и стал считать. Наконец он поднял глаза:

– Акилле, черт меня раздери! Это и правда ты!

Альфонсо и Ада жили с тремя детьми на ферме неподалеку от Болоньи. Как и многие крестьяне в тех краях, они совмещали работу в поле с разведением шелковичных червей. Целый гектар земли вокруг дома был засажен тутовником, листьями которого питались личинки. Поскольку у Акилле осталась всего одна рука, да и показываться на люди лишний раз ему не стоило, решили, что он займется шелковичными червями. Радуясь возможности скинуть с себя эту обузу, Ада отвела его на чердак и показала, что нужно делать.

Просторное помещение было заставлено деревянными стеллажами, в них одна над другой располагалось множество решеток из прутьев, покрытых листьями тутовника, по которым ползали личинки.

– Тутовые шелкопряды стоят дороже золота, нужно заботиться о них как следует. Прежде всего, не забывай регулярно протирать пол и инструменты водой с серой. Гусеницы легко подхватывают разные инфекции, так что чистота очень важна. Кроме того, следи, чтобы чердак хорошо проветривался и чтобы здесь не было ни слишком жарко, ни слишком холодно. Через некоторое время нужно будет топить печку. Мы занимаемся личинками до момента свивания коконов, а потом отвозим их в Болонью и продаем на площади Дель Павальоне.

Шелковичные черви располагались на решетках, сплетенных из тростника. Благодаря такой системе на поддонах под решетками собирались яйца. По мере того как гусеницы вылуплялись из яиц и росли, их нужно было перемещать на верхние полки, следя, чтобы у них все время было достаточно листьев для еды. Постепенно они начинали забираться в пучки вереска, заблаговременно подготовленные Адой, и создавать шелковую нить, при помощи которой плели свои коконы. Лучшие коконы шли на продажу, из остальных вылуплялись бабочки, которые спаривались между собой и откладывали яйца, давая начало новому циклу.

Для работы с личинками шелкопряда требовались ответственность и аккуратность – качества, которых Акилле было не занимать. Так что, когда ему предложили взять это дело на себя, он с радостью согласился.

Через два дня после появления юноши Альфонсо отправился в Стеллату, чтобы известить семью двоюродного брата о том, что Акилле жив. Он сообщил новость Доллару очень осторожно, опасаясь, как бы от подобного сюрприза счастливый отец не лишился чувств. Тот же, напротив, ничуть не удивился.

– Я так и знал, – ответил Доллар и со смехом рассказал родственнику, как они с семьей, чтобы не вызвать подозрение соседей, регулярно носят цветы… на могилу свиньи.

В ожидании окончания войны Доллар и Доменика решили, что будут ездить навещать сына хотя бы раз в месяц.

* * *

Прошла пара недель, Акилле работал на чердаке и как раз было собрался разложить для гусениц свежие листья тутовника, как раздался звон колокольчика подъезжающей повозки. Через пару минут Ада позвала племянника вниз.

– Акилле, иди сюда! Тебя девушка ищет.

Он выглянул из окна: посреди двора, в двуколке, зажав вожжи в руке, сидела Анджелика, очень нарядная: в красном платье, накидке и шляпке, завязанной бантиком под подбородком.

Девушка рассказала, что после его отъезда ушла из монастыря, но дядя и тетя – единственные родные, что остались у нее после смерти родителей, – изо всех сил пытаются уговорить ее вернуться в послушницы.

– Они не хотят меня содержать, хотя, откровенно говоря, деньги у них есть, и немалые. Но в тот монастырь я больше не вернусь, – заявила она.

– Ты можешь пойти в какой-нибудь другой.

– Я больше не хочу становиться монахиней, я хочу быть с тобой.

– Анджелика, черт возьми, но я-то не собираюсь жениться. Я тебе когда-нибудь признавался в любви?

– Еще успеешь.

– Залезай обратно в свою повозку и возвращайся в Болонью.

– Я не сдамся, Акилле. Я вернусь через неделю, и потом снова, и так, пока ты не передумаешь.

Акилле окончательно растерялся. Упорство Анджелики грозило нарушить спокойствие и порядок, которые он наконец-то обрел в доме дяди. Юноша не знал, как реагировать на подобную настойчивость, хотя, если подумать, решимость была одним из качеств, которые так нравились ему в Аните Гарибальди. Но Анита была недостижимой мечтой, а вот Анджелика явилась перед ним во плоти и совершенно сбила его с толку.

– Ты сумасшедшая! – крикнул он в отчаянии.

– Сумасшедшая или нет, но я люблю тебя и буду приезжать сюда, пока ты не ответишь на мои чувства.

Акилле решил было, что она шутит, но девушка и в самом деле сдержала свое слово. С того дня каждое утро четверга Анджелика приезжала на ферму Альфонсо.

Поначалу Акилле даже не утруждал себя спускаться вниз. Едва заслышав звон колокольчика, он запирался на чердаке и не выходил оттуда, пока девушка не уезжала восвояси. Но постепенно визиты Анджелики стали чем-то настолько привычным, что он смирился с ними. В конце концов они начали обедать вместе со всей семьей, правда попытки девушки завести с возлюбленным разговор по-прежнему оставались безуспешными. После еды Анджелика поднималась на чердак, устраивалась у печки и наблюдала, как Акилле ухаживает за личинками шелкопряда. Ближе к вечеру она возвращалась в Болонью, но перед отъездом всегда вручала ему письмо. Акилле нехотя открывал послание несколько дней спустя, да и то не всегда. Все письма содержали признания в любви.

Альфонсо и Аде было очень жаль девушку – такую хрупкую и при этом такую упорную.

– А твои дядя и тетя знают, куда ты ездишь по четвергам? – спросили они как-то.

– Конечно, нет. Я говорю им, что езжу в госпиталь по соседству, чтобы помогать больным и проверять, не вернется ли мое призвание. Они надеются, что рано или поздно я снова уйду в монастырь.

– Нам очень жаль, что Акилле так себя ведет, – смущенно говорили они, когда юноша проходил мимо, даже не взглянув на гостью.

– Ничего страшного. Если вы не против, я снова приеду в четверг. Может, однажды он передумает.

* * *

Еженедельные приезды Анджелики длились больше года. Каждый четверг в ворота рысью вбегала лошадка, тащившая двуколку. Постепенно все стали воспринимать ее как члена семьи. Анджелика помогала Аде накрывать на стол, а после обеда настаивала на том, чтобы помыть посуду, или предлагала посидеть с детьми. Даже Акилле со временем привык к ее визитам: видеть ее каждую неделю стало чем-то настолько обыденным, что юноша, казалось, забыл о причине этой настойчивости. Анджелика, однако, продолжала писать ему письма с признаниями в любви, и хотя Акилле клялся себе, что сожжет их все не открывая, в итоге читал каждую строчку.

Тем временем наступил декабрь 1850 года. В последний четверг перед Рождеством все вокруг покрылось снегом. Чтобы не дать замерзнуть личинкам шелкопряда, Акилле разжег большую печку. Он подкидывал дрова в очаг, когда с улицы донесся звон колокольчика, извещавший о появлении Анджелики. Вскоре раздался голос девушки, поздравлявшей хозяев с праздниками.

– И тебя с Рождеством, дорогая, – отвечала Ада.

– А где Акилле?

– Он наверху с гусеницами.

– Тогда я поднимусь.

– Да ну его! Этот осел тебя не заслуживает, – проворчал Альфонсо.

Анджелика шустро поднялась по лестнице на чердак.

– Привет, Акилле.

Он даже не взглянул на нее, продолжая работать.

Девушка, ничуть не смутившись, протянула ему письмо.

– С Рождеством! Но не открывай его до двадцать пятого числа. Я поднялась сюда, потому что приехала в последний раз. Больше я не буду тебе досаждать, – сообщила она и потом так же быстро спустилась по деревянной лестнице вниз.

* * *

Прошли праздники, потом весь январь – Анджелика не появлялась. Поначалу Акилле обрадовался и вздохнул свободно, но потом поймал себя на том, что по четвергам то и дело выглядывает из чердачного окошка на улицу. Он невольно ждал, что вот-вот раздастся знакомый звон колокольчика, но двор оставался пустым, и чем больше времени проходило, тем сильнее он скучал по Анджелике.

Врожденное желание поддерживать устоявшийся порядок вещей мучило его. К своему удивлению, Акилле заметил, что теперь ему не хватает упрямой девчонки. Потом он вспомнил про конверт, который она вручила ему в свой последний приезд. Письмо так и лежало нераспечатанным, так что юноша схватил его и вскрыл конверт. Внутри оказался только листок бумаги с двумя уравнениями:

x_1(t) = – a_1 x_1(t) + R_1x_2(t) + I_1(A_2)

x_2(t) = – a_2 x_2(t) + R_2x_1(t) + I_2(A_1)

Акилле попытался решить их, но несмотря на долгие часы, проведенные за расчетами, ему это не удалось. Юноша день за днем возвращался к уравнениям, одержимый манией добиться четкости и порядка, он просто физически не мог оставить задачу незавершенной. Но Анджелика, похоже, знала математику лучше него, и проклятые уравнения все оставались без ответа.

Две недели спустя, совершенно измученный, Акилле спустился на кухню.

– Ада, вы, случайно, не знаете, где она живет? – с небрежным видом спросил он.

– Кто? – подколола его тетя.

– Ну, вы поняли, Анджелика.

– Нет, не знаю. Если учесть, как ты с ней обращался, мне и в голову не приходило спрашивать.

Акилле кинулся к Альфонсо в надежде, что хотя бы он ему поможет.

– Осел не поймет пользы хвоста, пока его не лишится, – вздохнул тот, но потом добавил: – Пошли.

Альфонсо отправился к столу, открыл ящик и выудил из глубины конверт. На нем мелким изящным почерком Анджелики было написано: «Для Акилле. Когда понадобится».

Юноша в изумлении открыл письмо, чувствуя себя мышью, которая идет на запах сыра, даже зная, что кот уже приготовился к прыжку.

Дорогой Акилле,

если ты читаешь это письмо, значит, ты не смог решить уравнения, которые я оставила тебе, перед тем как уйти из твоей жизни. Но раз ты открыл этот конверт, это также значит, что ты захотел не только найти решение, но и увидеть меня. Напиши мне на адрес, который ты найдешь ниже, и я вернусь, чтобы открыть тебе загадку уравнений.

Твоя Анджелика

Акилле тут же отправил телеграмму по указанному адресу. Наступил четверг, и под знакомый звон колокольчика Анджелика вернулась в его мир.

Едва увидев ее из окна – в синем пальто с золотистыми пуговицами и шапочке, отделанной белым мехом, – Акилле ощутил странную волну тепла в груди. Когда она подошла к нему, юношу вдохнул знакомый запах чистоты и апельсинов и почувствовал себя совершенно счастливым. Анджелика сказала:

– Ну что же, за работу!

Они поднялись на чердак и сели рядом.

– I_1 и I_2 – это двое влюбленных, а количество любви, что они испытывают друг к другу, выражено через X_1 и X_2, – объяснила Анджелика. – Модель этой теории представлена при помощи следующих расчетов…

Она принялась подробно объяснять ему свои уравнения, в итоге придя к заключению, что рождение любви обусловлено рядом правил и точных формул, которые нельзя ни отвергать, ни игнорировать, так как научно доказано, что:

– Если две микрочастицы взаимодействуют друг с другом определенным образом в течение определенного отрезка времени, а затем их разделяют, каждая из них уже не является полностью самостоятельной, они начинают обладать рядом свойств друг друга. Примерно то же самое происходит с влюбленными: даже если жизнь разлучает их, внутри у каждого остается частичка любимого человека.

Акилле так до конца и не понял смысл двух уравнений, но в тот день, пока они сидели рядом и вместе постигали идеальную красоту математических формул, он совершенно точно понял, что хочет разделить с Анджеликой жизнь.

Они тайно обвенчались, пригласив лишь родителей жениха, дядю и тетю невесты и священника. Альфонсо и Ада стали свидетелями, а потом и крестными троих детей, что впоследствии родились у пары: первенца Уго, который получил имя героического священника, дочки Аниты – как жена Гарибальди – и малыша Менотти, названного в честь еще одного героя Объединения Италии.

1861

Когда закончилась вторая война за независимость и образовалась единая страна – Королевство Италия, – Акилле Казадио вернулся в Стеллату. Там, в родительском доме, появились на свет еще двое его сыновей: Джузеппе, или Беппе, – в честь генерала Гарибальди – и Эдвидже Роза: первое имя от бабушки по материнской линии, второе – как у матери Гарибальди.

Живя вместе, Акилле и Анджелика с величайшим рвением занялись изучением физики и математики. Кроме того, девушка решила выучиться на акушерку. Поскольку женщин, умеющих принимать роды, постоянно не хватало, при больницах начали открывать специальные курсы. Почти сразу же после свадьбы она записалась на учебу, и, несмотря на недовольство Ады, связанное с тем, что Анджелика уже и сама была беременна первым сыном, успешно получила диплом.

Акилле же, помимо хозяйственных забот, заделался изобретателем. Живо интересуясь новинками технического прогресса, он одним из первых в Стеллате приобрел автоматическую жатку для уборки зерна, которая вызывала зависть всех соседей. Как-то раз на день рождения он подарил Анджелике деревянную коробку с объективом из стекла и латуни, при помощи которой можно было создавать дагеротипы: французское изобретение, позволявшее получать изображения людей на медной пластинке, будто в зеркале.

Часто, однако, Акилле с жаром принимался за исследования, никак не применимые на практике, например расчет веса выдыхаемого воздуха, или же проводил эксперименты, связанные с трансмутацией металлов, которые Анджелике больше напоминали средневековую алхимию, чем современную науку.

Однако несколько изобретений ему все же удалось запатентовать. Среди них была машинка для сворачивания каппеллетти[4] с начинкой и аттракцион для детей, представлявший собой крепление с двумя длинными эластичными канатами, которые цеплялись за верхушки вязов или тополей. Дети Акилле и Анджелики проводили целые дни, с радостными воплями болтаясь вверх-вниз на этом приспособлении, пока родители работали или погружались в таинственные дебри науки. Потом пришел черед костюма из пробки для тех, кто не умеет плавать, и жутких механических кукол, которые вращали глазами и издавали пронзительные звуки, до смерти пугавшие детей. В 1877 году Акилле, на всю жизнь оставшийся под впечатлением от того, что в юности его чуть не похоронили заживо, представил в патентное бюро проект гроба со специальным окошком – «индикатором жизни». Механизм запускался изнутри путем поворота нескольких ручек, которые приводили в движение стрелку указателя, закрепленного на поверхности. В патенте, однако, ему отказали: выяснилось, что подобная система давно существует в Англии и уже спасла не одну человеческую жизнь.

* * *

Совместная жизнь Акилле и Анджелики была долгой и счастливой. Они наблюдали за тем, как растут их дети и как постепенно уходят из жизни пожилые члены семьи. Только первенец Уго да младшая дочь Эдвидже доставили супругам серьезные поводы для беспокойства.

Уго, любимец отца, самый умный среди братьев и сестер, привел в отчаяние всю семью, когда сначала решил сделаться священником ордена иезуитов, а потом отправился в Бразилию в роли миссионера. Отец никогда не простил ему этого решения, ведь столько лет именно на Уго в семье возлагались самые большие надежды. В школе мальчик добился таких успехов, что родители решили дать ему возможность продолжить учебу. Акилле и Анджелика продали часть своей земли и истратили все сбережения, полученные от патентов на изобретения, чтобы отправить старшего сына в университет. Уго был их главным предметом гордости: выходец из простой крестьянской семьи, он должен был получить диплом и первым из всех Казадио добиться высокого положения в обществе. Родители мечтали, что отпрыск станет врачом и своими исследованиями поможет развитию прогресса, но тот всего за год до выпуска бросил учебу и стал послушником. Акилле даже не попрощался с юношей, когда тот отбывал в Бразилию, а впоследствии ни разу не ответил на его многочисленные письма. Анджелика же, напротив, смирилась с решением сына, решив, что таким образом семья вернула долг Богу за то, что сама она в юности передумала становиться монахиней из-за любви.

Если любимчиком мужа был Уго, то жена с первого же дня невольно выделяла малышку Эдвидже, которая родилась, когда ей было уже сорок два года. Едва взглянув на девочку, Анджелика узнала в ней собственные черты и такие же волосы цвета расплавленной меди. Когда дочка выросла, стало ясно, что, помимо внешности, она унаследовала от матери живой ум и ее романтический характер.

Эдвидже была самой красивой из сестер и в то же время самой способной. Научившись читать, она сразу же стала получать только высокие оценки, особенно по литературе и грамматике. Девочка обожала ходить в школу. Ах, как же ей нравился запах учебников, черные обложки тетрадей, разноцветные мелки! А еще географические карты с реками, морями, вулканами и горами! Больше же всего Эдвидже поражала мысль о том, что любой звук можно отобразить на бумаге при помощи букв. Ей казалось невероятным, что для каждого явления на земле придумано слово, ну совершенно для каждого. Очень скоро она выучила наизусть два толстенных тома в кожаных обложках, которые лежали на столе у учительницы, озаглавленные «Словарь итальянского языка». Синьора Джина объяснила Эдвидже, как ими пользоваться, и словари сразу же стали ее любимой игрой. Любое слово, какое бы ни пришло девочке в голову, содержалось на их страницах, причем в идеально выверенном алфавитном порядке, и ей ужасно нравилось искать их. Когда Эдвидже исполнилось десять лет, Акилле забрал ее из школы. Он уже потратил столько сил и пошел на большие жертвы, чтобы оплатить учебу старшего сына, а тот, неблагодарный, решил сделаться священником. Повторять эту ошибку, тем более с девочкой, глава семьи не собирался. Анджелика долгие месяцы боролась с несправедливым решением мужа, проявив такую же настойчивость, какая в юности помогла ей завоевать Акилле, но в этот раз ее усилия не увенчались успехом.

– Так ты сама можешь обучить ее математике и естественным наукам, а все остальное – пустая трата времени, – заявил супруг и твердо стоял на своем решении.

Но было уже поздно: Эдвидже всей душой полюбила чтение, и книги быстро заняли ключевую роль в ее жизни. Она обратилась к своей учительнице с просьбой одолжить ей какие-нибудь романы, и синьора Джина с радостью исполнила желание девочки. Каждый месяц она ездила в Библиотеку Ариосто в Ферраре и возвращалась в Стеллату с целой сумкой книг. Именно благодаря своей учительнице Эдвидже познакомилась с русской литературой: она прочитала «Войну и мир», «Анну Каренину», «Братьев Карамазовых». Потом пришел черед французских авторов: Гюго, Бальзака, Дюма… В один прекрасный день она открыла для себя «Госпожу Бовари», и этот роман поразил ее до глубины души.

Эмма <…> все ждала какого-то события. Подобно морякам, потерпевшим крушение, она полным отчаяния взором окидывала свою одинокую жизнь и все смотрела, не мелькнет ли белый парус на мглистом горизонте[5].

Казалось, Флобер писал о ней, ведь она испытывала точно такие же чувства! Эдвидже не могла оторваться от книги. Она тайком читала ее по ночам при свете свечи.

Младшая дочь Акилле выросла в невероятно красивую девушку. У нее были светлые глаза слегка миндалевидной формы, проникновенный взгляд и роскошные медные волосы, доставшиеся от матери. Но родителей беспокоила не ее несомненная привлекательность и даже не толпа ухажеров, что теперь следовала за ней повсюду, а чересчур романтический, восторженный характер. И Акилле, и ее дед Доллар сразу заметили в девушке излишнюю склонность к фантазиям. Она не страдала меланхолией и не собиралась лишать себя жизни, как прадед Джакомо, но тем не менее бессмысленно было отрицать, что в семье появилась еще одна неисправимая мечтательница. Эдвидже не строила ковчеги, однако жила в собственных воздушных замках, полных грез о любви, и родные всерьез опасались, что это рано или поздно приведет к печальным последствиям.

Доллар, уже совсем пожилой, однажды отвел внучку в сторону и во всех подробностях поведал ей о проклятии, что Виолка прочла в картах много лет назад. В то время Эдвидже была еще подростком, и рассказ деда глубоко впечатлил ее.

– Откуда вы знаете, что все это правда?

– Поначалу я и сам не поверил, но однажды ночью пошел ловить лягушек, чуть не утонул, и мне явилось видение. Тогда-то я и понял, что мать была права. Это проклятье и в самом деле нависло над всей семьей Казадио.

Акилле тоже беспокоился.

– Если она влюбится, то бог знает что натворит, – качал головой он.

Переживания отца оказались пророческими. В двадцать один год Эдвидже влюбилась, причем именно так, как героини обожаемых ею романов: не в того человека, всей душой, до беспамятства.

Мужчину, что изменил всю ее жизнь, звали Умберто Кавалли. Он родился и вырос у моря, но переехал в Стеллату, чтобы жениться на кузине Эдвидже – Марте. У Умберто были красивые зеленые глаза и врожденное обаяние, покорявшее всех вокруг. Марта же происходила из цыганской половины семьи Казадио. Ее отличали смуглая кожа, томный взгляд, слегка орлиный нос и пышная грива черных волос, которые она заплетала в косу, доходившую до самых бедер. Девушка была очарована Умберто с первой встречи, но, когда тот попросил ее руки, не стала торопиться с ответом.

– Я сообщу мое решение завтра, – сказала она.

Всю ночь Марта проворочалась в постели, охваченная дурным предчувствием. Родные прочно вбили ей в голову странные истории об опасности неудачных браков и мрачных предсказаниях. Утром, проходя мимо зеркала, она на миг увидела в нем отражение женщины с разноцветными перьями в волосах. Однако, когда девушка открыла ставни, оно исчезло, из зеркала смотрело лишь ее собственное лицо.

Внезапно целая стая птиц разом взлетела с ветвей вяза в саду и с шумом поднялась в воздух. «Птицы – это плохой знак», – подумала Марта. Но воздух был свежим, на небе сияло солнце. Девушка решила, что такой чудесный день может принести только удачу.

Выбросив из головы мысли о птицах, странном отражении в зеркале и дурном предчувствии, что не давало ей спать всю ночь, она приняла решение выйти замуж за красавца с зелеными глазами и обаятельной улыбкой.

В день свадьбы двоюродной сестры, у входа в церковь, Эдвидже Казадио и увидела Умберто Кавалли в первый раз. Поначалу она даже не поняла, что это жених, а когда осознала свою ошибку, было уже поздно.

Впоследствии говорили, что это она сбила юношу с пути истинного, потому что бесстыдно глазела на него прямо в день венчания. Сам же Умберто, перехватив взгляд Эдвидже, увидел в нем нечто безумное и невольно вздрогнул. Впрочем, с этого момента он и сам не мог отвести от нее глаз. Дошло до того, что он оборачивался и искал ее в толпе родственников, даже стоя перед алтарем.

Эдвидже и Умберто избегали друг друга несколько месяцев, чтобы не дать воли безудержному влечению, которое оба почувствовали с первого взгляда. Однако это не помогло, и в конце концов парочка предалась страсти, которой было предназначено разрушить две семьи.

Эдвидже потом много лет пришлось выслушивать упреки родных:

– Как тебе не стыдно! Связалась с женатым, да еще и с мужем собственной кузины! – возмущались они.

Иногда по вечерам, чтобы не давать ей встречаться с любовником, Анджелика запирала дочь на ключ. Хоть мать и отличалась прогрессивными взглядами и обожала Эдвидже, но всему есть предел. Тут речь шла о нарушении незыблемой клятвы – брачных обетов!

Оказавшись взаперти, девушка начинала кричать:

– Откройте или я лишу себя жизни! Клянусь, если не выпустите меня, я перережу себе вены!

Вены она себе не перерезала, но за ночи, проведенные под замком, Эдвидже дважды выбивала дверь плечом, срывала занавески и перебила о стену половину ценных предметов в комнате.

Родители не знали, что и думать.

– В кого она такая? – поражалась Анджелика.

– Это все книжки виноваты! – уверял ее Акилле.

Однако он узнавал в дочери ту непоколебимую решимость, что отличала его самого во времена революционной борьбы под предводительством Гарибальди.

Однажды вечером, оказавшись взаперти, Эдвидже высунулась в окно и принялась кричать:

– На помощь, позовите жандармов! Меня заперли в клетке, как зверя!

Жандармов никто не позвал, но в скором времени у дома собралась толпа соседей. Задрав головы и раскрыв рты, они с любопытством наблюдали за спектаклем отчаянной девушки.

Тогда родители поняли, что Эдвидже нужно увезти из Стеллаты куда-нибудь подальше. Решено было отправить ее под Болонью, к детям Альфонсо и Ады, в надежде, что расстояние излечит ее от нездоровой страсти. Родители готовы были оставить там дочь на месяцы или даже годы, если понадобится.

– Ни за что на свете! – наотрез отказалась девушка, когда ей сообщили об этом решении.

– Или ты собираешь вещи и едешь к своим кузенам, или мы продаем дом и уезжаем за границу все вместе. В Америку или в Аргентину. Да хоть в Африку к бедуинам, только бы подальше от этого мерзавца! – Акилле был непоколебим.

Эдвидже поняла, что ей не оставили выбора, и неделю спустя покинула Стеллату, рыдая от злости и сердечных мук.

Долгие месяцы она не отвечала на письма родителей, демонстрируя всю степень своего возмущения и обиды. Так прошел целый год. И вдруг ни с того ни с сего Эдвидже принялась строчить послания, полные изъявлений дочерней любви. Она сообщала, что работает портнихой, скучает по семье и наконец-то обрела душевный покой.

– Вроде не притворяется, – говорила Анджелика.

– Нет, что-то она слишком спокойна, я не верю, – качал головой Акилле, подкручивая ус единственной рукой.

Словом, родители сомневались. Но через некоторое время Эдвидже прислала письмо, полное раскаяния, в котором просила прощения за свое поведение и умоляла отца уговорить Марту простить ее. Тут Акилле окончательно растаял и сообщил, что готов снова принять дочь в лоно семьи.

Спустя шестнадцать долгих месяцев разлуки Эдвидже собрала вещи, села в пролетку, потом на поезд, потом на другой и наконец прибыла в Стеллату. Не прошло и суток, как ее отношения с Умберто возобновились, причем самым бесстыдным образом.

Девушка покорно сносила наказания отца, угрозы священника, истерики Марты и собственные муки совести. И пока законная жена вынашивала одного ребенка за другим, Эдвидже оставила всякую надежду на замужество и детей ради любви к Умберто. Их отношения длились год за годом, так что в конце концов соседи устали судачить о любовниках, а священники – пытаться их вразумить. Постепенно все просто смирились с этим фактом, включая обманутую жену.

* * *

Однажды июльским днем Умберто после обеда вышел из дома с двумя маленькими сыновьями, сказав жене, что поведет их на прогулку. На самом же деле он оставил мальчишек играть на песчаном берегу реки и поспешил к любовнице, поджидавшей его в тополиной роще. Уходя, он настрого запретил детям приближаться к воде.

– В речке не купаться, пока я не вернусь! Поняли?

День выдался жарким, и после плотских утех, разморенные зноем и страстью, любовники задремали, сжимая друг друга в объятиях. Река мерно журчала, овцы отдыхали в тени деревьев, воздух наполнял стрекот цикад. Мерное течение летнего дня прервали отчаянные вопли Марты. Умберто резко открыл глаза.

– Дети… – только и сказал он.

Наскоро одевшись, он кинулся на песчаную отмель, где оставил сыновей. Он бежал в незастегнутой рубашке, босиком, не замечая, как колючий кустарник царапает ноги. В глубине души Умберто уже понял, что его жизнь кончена.

* * *

Двое братьев долго ждали возвращения отца. Младший хотел искупаться, старший не разрешал, но июльская жара была невыносима, и в конце концов манящий зов прохладной воды оказался сильнее. Мальчики скинули одежды и ринулись в воду. Они смеялись, хлопали в ладоши, ныряли с головой, набирали полный рот воды и потом выпускали ее фонтанчиком. Внезапно младшего стало затягивать в незаметный, но опасный речной водоворот. Старший, которому было восемь лет, кинулся на помощь и схватил брата за волосы. Он долго боролся с течением, но в конце концов его тоже утянуло под воду.

Около четырех часов пополудни, обеспокоенная тем, что муж и дети еще не вернулись, Марта отправилась на поиски. Она собиралась свернуть на дорогу, идущую по крутому берегу реки, когда увидела мужчину, идущего навстречу. Едва он приблизился, Марта почувствовала, что теряет сознание, ледяной пот выступил у нее на лбу: на шее у крестьянина висели две змеи с белым брюшком, обе с отрезанными головами.

– Откуда они у вас? – спросила перепуганная мать.

– Да вон там нашел, прямо за вашим огородом. Они переплелись друг с другом.

Марта со всех ног кинулась к реке. Добежав до песчаной отмели, она обнаружила детские сандалии, одежду и соломенную шляпу младшего. Мать принялась звать детей, выкрикивая что есть мочи их имена, но ей уже все было ясно.

Тела нашли три дня спустя почти в десяти километрах от Стеллаты. Они плавали в реке, раздутые и посиневшие, будто тропические рыбы.

Рассудок Марты помутился. Она ничего не ела и целыми ночами, рыдая, звала погибших детей. Однажды вечером, в октябре, рыбаки увидели, как она спускается с крутого берега реки. Она шла медленно, маленькими шажками, устремив немигающий взгляд цыганских глаз на воды По. На Марте была ночная рубашка до пят, волосы, обычно стянутые в тугую косу, рассыпались копной до самых бедер. Мужчины стали звать ее, но она не ответила и не обернулась, продолжая идти к реке. Потом несчастная вошла в воду, и ее тут же потащило в сторону течением.

Когда рыбаки вытащили Марту, она была без сознания, в легкие попало немало воды. Ее положили на илистый берег. Длинные волосы при этом оставались в воде и продолжали колыхаться на поверхности, создавая вокруг головы женщины гигантскую корону, похожую на хвост огромного павлина. Перепуганные рыбаки принялись ритмично давить ей на грудь: раз – два, раз – два, изо всех сил, пока наконец речная вода не полилась изо рта.

Придя в себя, Марта рассеянно, как во сне, уставилась на своих спасителей, а потом сказала:

– Да будьте прокляты вы оба.

Она закрыла глаза и поджала губы – это выражение так и осталось у нее на лице на всю жизнь.

Больше женщина не захотела ни с кем разговаривать. Она наглухо закрылась в собственном мире, сотканном из ненависти и печали. Марта всегда молчала, при необходимости только кивала или мотала головой, и лишь по ночам родные слышали ее голос, когда она громко звала погибших детей. После этих трагических событий супруги с оставшимися тремя детьми переехали к родственникам в окрестности Новары, и с тех пор о них ничего не было слышно. Эдвидже тоже резко переменилась с того ужасного дня: она погрузилась в молчание, почти столь же глубокое, как и безумие ее двоюродной сестры. Из решительной бунтарки девушка превратилась в тихое существо с потухшим взглядом. Она раздала все свои платья и теперь всегда одевалась в черное.

Родные же отнеслись к трагедии как к чему-то неизбежному: это был долг, который рано или поздно предстояло уплатить. То, что случилось, стало следствием непохожести их семьи на других. Прошлое повторялось, напоминало о себе проклятье, появившееся из-за смешения крестьянской крови с совсем другой – иноземной и свободной. Они вернулись с похорон утонувших мальчиков с тяжелым сердцем, но в то же время с надеждой, что теперь мертвые предки успокоятся в своих могилах. По всему выходило, что пророчество Виолки сбылось: несчастливый брак был налицо, как и водоворот и погибшие дети. Однако призрак цыганки не перестал являться семье Казадио во сне, и стало ясно, что проклятье по-прежнему висит над их родом.

Постепенно родные привыкли к молчанию Эдвидже настолько, что почти забыли о ней. Когда она заболела корью и не спустилась к обеду, никто не заметил ее отсутствия, даже собственная мать. Пока дочь была маленькой, Анджелика любила ее сильнее, чем остальных детей, но за годы бесконечных ссор из-за ее непозволительной связи с женатым мужчиной потеряла терпение. Эдвидже провела три дня без еды. Когда лихорадка немного спала, она смогла подняться с постели и, пошатываясь, пошла по коридору, но проходя мимо кладовки, упала в обморок от резкого запаха домашней чесночной колбасы, что была развешана под потолком.

После произошедшей трагедии девушка и сама поняла, что любовные романы затуманили ее разум, а потому поклялась, что больше не прочтет ни единой книги за всю жизнь. Поскольку о замужестве теперь не могло быть и речи, Эдвидже задумалась о том, как зарабатывать себе на жизнь. Во время изгнания к родственникам на ферму под Болоньей она научилась шить, а потому теперь решительно достала старенькую машинку «Зингер», поставила ее под кухонным окном, и на следующие полвека с лишним превратилась в портниху, шившую свадебные платья всем невестам Стеллаты.

Поначалу Эдвидже еще показывалась на люди, отправляясь на базар. Она проезжала по дороге, ведущий в Бондено, стоя на повозке, восхитительная и ужасная в своем черном платье: взгляд голубых глаз устремлен вдаль, пышная грива медных волос рассыпана по плечам. В одной руке она сжимала вожжи, другой погоняла лошадь. Лицо ее оставалось непроницаемым, губы вечно сложены в презрительную усмешку. Затем, по прошествии лет, Эдвидже стала выходить все реже. Ее видели, лишь когда она шла в церковь или летними вечерами выходила подышать свежим воздухом на берег реки. А потом, с приближением старости, она забросила и воскресные службы, и прогулки у воды, и постепенно в городе забыли о ней.

Эдвидже Казадио перестала жить мечтами и начала жить исключительно воспоминаниями. За долгие годы, что ей отвела судьба, она одного за другим похоронила всех родственников, с которыми когда-то росла. Прабабушка Виолка умерла в 1862 году, еще до ее рождения, но отец Акилле и дед Доллар так часто говорили о покойной цыганке, что с годами Эдвидже стало казаться, будто она и сама была с ней знакома. Однажды в детстве отец решил показать ей дагеротип с изображением Виолки. Он рассказал, что этот портрет сделали уже после смерти цыганки, чтобы сохранить ее облик навеки. Родные, как могли, усадили покойную в кресло с подлокотниками. Доллар и Доменика придерживали ее с одной стороны, сам он с Анджеликой – с другой. На полу перед цыганкой расселись внуки.

– В тот день бабушка была как королева на троне, – рассказывал Акилле. – Мы тщательно расправили ее юбки. Видишь? Волосы у нее до смерти оставались черными, и она всегда вплетала в них фазаньи перья. Она была великолепна, в облачении не хуже, чем у Девы Марии, со всеми своими ожерельями и кольцами на пальцах.

– Но взгляд у нее жуткий, – ответила Эдвидже, разглядывая изображение.

– Это потому что она умела видеть нечто за пределами нашего мира и даже собственной смерти.

В роли фотографа в тот день выступил Уго. Как только медная пластинка была готова, Анджелика побежала проявлять ее. Через двадцать минут она вернулась с крайне растерянным видом. Она протянула пластинку мужу, и Акилле тут же стал белее мела: за креслом, на котором сидела Виолка, стоял высокий худощавый мужчина. Взгляд у него был печальный, а на шее болталась оборванная веревочная петля.

После прабабушки Виолки пришел черед Доллара. Он умер, когда Эдвидже было семнадцать лет, так что она хорошо его знала. У деда был мрачноватый, цыганский взгляд и вечно взъерошенные волосы, остававшиеся черными до глубокой старости, как и у матери. А вот характером, по уверениям всех соседей, он с годами все сильнее походил на своего отца Джакомо, повесившегося много лет назад. К старости Доллар тоже стал угрюмым и молчаливым и, как когда-то его родитель, взял привычку прогуливаться по берегу По в сопровождении кого-нибудь из внуков. Эдвидже часто гуляла вместе с ним, когда была маленькой. Малышке приходилось шагать довольно быстро, чтобы не отстать от деда. Если они выходили на прогулку после грозы, девочка бежала впереди и убирала с дороги улиток, которых Доллар в рассеянности давил, не глядя под ноги.

И вот в возрасте девяносто одного года Доллар Казадио покинул этот мир – уже много лет как вдовец, но окруженный любовью своих родных. В течение последних, предсмертных дней дети и старшие внуки по очереди дежурили у его постели и держали его за руку. Незадолго до того, как испустить последний вздох, Доллар резко открыл глаза.

– Что такое, дедушка? – спросила Эдвидже, в тот момент сидевшая рядом.

– Какой странный сон, – сказал он и расплакался.

– Что вам приснилось?

– Тут были все наши родственники, даже те, что еще не родились…

– Что еще не родились?!

– Да, я хорошо всех их видел. И ваших детей, и детей ваших детей… – слабым голосом ответил Доллар.

– Но почему вы плачете, дедушка?

– Слишком многие из них были несчастны, все гонялись за какими-нибудь несбыточными мечтами… А еще… Господи, это было ужасно…

– Это просто из-за лихорадки, не переживайте.

– Нет, ты не поняла!.. Моя мать не смогла угадать, что нас ждет, у нее не получилось разглядеть как следует. А вот я… Теперь я знаю, что случится… Эдвидже, послушай, это очень важно…

Смерть не дала ему закончить фразу. Доллар умер в слезах, а девочке казалось, что он продолжал плакать и потом, еще довольно долго после того, как перестал дышать.

Его похоронили в семейной часовне. Родные сняли тяжелую каменную плиту, чтобы положить нового мертвеца в центральную общую могилу, где уже покоились родители Доллара, и в изумлении обнаружили, что гроб Виолки открыт: кто-то залез туда и украл ее ожерелья и кольца. Все подумали, что это отомстили цыгане, может, даже близкие родственники Виолки, которые так никогда и не смирились с тем, что она вышла замуж за гадже. Однако никто не решился произнести это вслух. В том числе и потому, что было кое-что еще, гораздо более странное: если тело Джакомо за годы превратилось в груду костей, то Виолку время будто и не тронуло. Ее черные волосы не перестали расти и теперь доходили до пят. Даже фазаньи перья были на месте. Родные положили Доллара между родителями, и пока возвращали крышку на гроб Виолки, одному из них показалось, что труп цыганки вздрогнул. Свидетель готов был поклясться, что покойная скосила взгляд в сторону единственного сына и, кажется, на миг улыбнулась ему.

1909

Семья Казадио продолжала жить в том же доме, в местечке под названием Ла-Фосса, ровно на границе Феррары и Мантуи. Полы из потертого обожженного кирпича, которые когда-то мыла Виолка, потом Доменика и наконец Анджелика, теперь старательно начищала Армида, жена Беппе – младшего сына Акилле. Она доводила их до блеска, подолгу стоя на коленях, натирая тряпкой и покрывая маслом, ловко орудуя сильными, похожими на мужские руками. Армида без остановки хлопотала по дому. Любовь в ее понимании выражалась не в ласках и поцелуях, а в конкретных делах: убедиться, что дети пошли в школу с чистыми ушами и в выглаженных фартуках; разлить по банкам абрикосовое варенье; достать теплую шерстяную одежду с приходом осени и снова убрать в дальний ящик, когда наступят жаркие дни. Только на такие вещи, по мнению Армиды, и нужно было тратить время. Она была в этом совершенно уверена, как и в том, что ей ужасно повезло выйти замуж за Беппе Казадио: хоть он и любит поворчать, но человек честный, порядочный, да к тому же еще владеет землей и скотом. В хлеву стояли две коровы и лошадь, в свинарнике – хряк и три свиноматки. В городке семья Казадио считалась зажиточной, хотя в ней было много детей и деньги в основном уходили на то, чтобы одеть и обуть их всех. Впрочем, на хлеб с маслом тоже хватало.

В те времена многие в Стеллате жили совсем бедно. Каждый год, после Дня святого Мартина, когда заканчивалась уборка урожая, те, кто не владел клочком земли, собирали вещи и готовились к отъезду. Погрузив свои скромные пожитки на тележки, они отправлялись скитаться по городам и весям в поисках хоть какой-нибудь работы на следующие месяцы. Скитальцы исчезали в тумане, хилые и вечно голодные, с рахитичными детьми и женами, что оставались без зубов уже к сорока годам.

Тогда же многие в округе эмигрировали, следуя за родственниками или знакомыми, что отправились попытать счастья за океаном. Те рассказывали в письмах, что в Америке работы полно, надо лишь засучить рукава и как следует трудиться, тогда и деньги не заставят себя ждать. Тут есть «мани», много «мани», писали они, и города с улицами широкими, словно реки, и дома высотой с башни, и звонкие трамваи, и быстрые поезда, и бульвары, полные автомобилей! А по вечерам в городах зажигают столько огней, словно каждый день Рождество.

От таких рассказов с каждым месяцем все больше жителей Стеллаты мечтало о новой жизни. Они продавали последнюю корову или мула и отправлялись в путь – хилые, полуголодные, с заплатками на штанах. На маленькой станции Стеллаты садились в поезд до Поджо-Руско, оттуда – до Милана. Сколько страхов: «А вдруг я потеряюсь, вдруг у меня украдут несчастные несколько лир, зашитых в поясе трусов? А если я не найду нужный поезд? А если не разберу названия и расписание, что написал на листочке приходской священник?» В Милане отчаянные путешественники пересаживались на поезд до Генуи, чтобы там попасть на борт какого-нибудь парохода Королевского флота и отплыть в далекую Америку. В чемоданах они увозили фотографии пожилых родителей, готовых скорее умереть от голода, чем ехать неизвестно куда, ведь жизнь в бедности им не в новинку и она уж точно не так страшна, как неизвестная земля посреди океана, одна мысль о которой повергает в ужас. Кто оставался, продолжал бороться с нашествиями вредителей, болезнями пшеницы, страхом перед сильным градом в разгар лета или разливами реки в ноябре. Любая подобная беда могла в один миг уничтожить весь годовой урожай.

* * *

В 1909 году никто в Стеллате не умер, зато священнику пришлось провести многочисленные обряды крестин, а еще больше – освящений, потому что в городке произошло невиданное количество странных событий. В течение нескольких месяцев родилось целых пять пар близнецов, на Пасху упал и разбился церковный колокол, а в Ночь святого Лаврентия кобылица в хлеву у Мариетти родила жеребенка с двумя головами.

По Стеллате поползли странные слухи.

– Слишком много добрых змей поубивали, вот мир и перевернулся с ног на голову, – шептались соседи.

– Каких еще змей? – спрашивала Армида: она была родом из-под Мантуи и не знала здешних суеверий.

В самом деле, за прошедший год целых семь змей с белым брюшком были найдены мертвыми в окрестностях. Крестьяне, которые не знали об этой легенде или не верили ей, убивали рептилий, отрезая им головы. Но большинство жителей Стеллаты, перепуганные обилием странных происшествий, теперь не забывали оставлять миску с молоком у порога.

Именно в этот год, изобильный на рождения и шутки природы, появилась на свет шестая дочь Беппе Казадио. Она родилась в августе, вышла из утробы матери ножками вперед, и когда ее поднесли к окну, перед девочкой предстал перевернутый мир: посреди лета пейзаж вокруг больше всего напоминал Северный полюс.

* * *

Когда отошли воды, Армида была в поле, собирала свеклу. Она позвала старших сыновей Неллюско и Паскуино, возившихся неподалеку, и сняла веревку с ножки Амелии, младшей дочери, которую привязывала к дереву, чтобы та не уползла куда-нибудь. Подхватив девочку под мышку, Армида, пошатываясь, направилась в сторону дома.

Жара стояла удушающая: над полями колыхались волны раскаленного воздуха, каждый вдох обжигал легкие. Внезапно огромная тень, размером в полнеба, опустилась на окрестности. Поднялся ветер. Армида с изумлением смотрела, как гнутся верхушки деревьев во внезапно сгустившейся темноте, а развешанные сушиться рубашки срываются с веревок и летят по воздуху, будто привидения. Утки и куры во дворах, хлопая крыльями, кидались врассыпную, а над полями кружили смерчи из золотистых колосьев сжатой пшеницы.

Армида добралась до дома, еле дыша под тяжестью одного ребенка в животе и второго – на руках. Боль становилась все сильнее.

Первым человеком, кто попался ей на глаза, оказалась сестра мужа Эдвидже.

– Поставь греться воду, малыш решил родиться, – сказала Армида.

Ее губы побелели, по лицу градом катился пот. Она глянула вниз и увидела, как по ногам на пол струится кровь.

– Эразмо, зови скорее акушерку Анджелину! – крикнула мать старшему сыну. – Пусть придет как можно скорее! – Потом она обратилась ко второму сыну: – Неллюско, найди отца. Он, кажется, к кузнецу пошел.

Мальчишки кинулись выполнять поручения, напуганные строгим голосом матери и видом крови.

– Тебе лучше лечь. Если хочешь, я посмотрю, как идут дела, – предложила Эдвидже: ее мать была акушеркой и кое-чему научила дочь.

– Да нет, не стоит, я подожду Анджелину. Ты присмотри за детьми, пожалуйста, – попросила Армида.

Женщины никогда особенно не ладили между собой. Когда Эдвидже появлялась на кухне, всегда с ног до головы одетая в черное и с выражением глубокой скорби на лице, Армиде казалось, будто в комнату ворвался ледяной ветер, даже если стоял разгар лета.

* * *

Тем временем, ничего не зная о том, что происходит у него дома, Беппе Казадио шел по дороге, проложенной на дамбе вдоль берега реки. Оказавшись посреди густой тучи пыли, он зажимал нос и смотрел вслед удаляющемуся автомобилю. «Фиат 1» с рокотом катился вперед, в нем ехал местный богач Самуэле Модена и его родные. Модена были евреями, и поговаривали, будто у них полно денег, причем заработанных ростовщичеством, то есть от грабительских ссуд, выданных беднякам Стеллаты. Однако это не имело ничего общего с реальным положением вещей. На самом деле Самуэле и его семья просто очень много работали, долгие годы занимаясь продажей шерсти и дорогих тканей. Они всегда выглядели элегантно: муж одевался в английском стиле, жена не выходила из дома без перчаток и вуали, сыновей они наряжали как маленьких морячков, а дочки щеголяли в кружевных платьях и атласных лентах.

– Чертовы машины! Какой от них толк – одно масло и вонь! – ворчал Беппе.

Он провел рукой по волосам – таким густым, что причесывать их было занятием совершенно бесполезным. Многие сейчас готовы поклясться, что скоро эти странные штуки заменят повозки и лошадей. И первым среди этих безумцев был его собственный отец Акилле, с живейшим интересом следивший за последними открытиями науки и горячо поддерживавший технический прогресс. Какая ерунда! Беппе Казадио и гроша бы не поставил на эти уродливые устройства. Это так, баловство, игрушки для богатых, и скоро о них все забудут.

Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил, что его зовет сын:

– Папа! Идите скорее, маме плохо.

– А ребенок как? – спросил Беппе, устремив обеспокоенный взгляд черных цыганских глаз на мальчика.

– Я не знаю, но там столько крови… – ответил перепуганный Неллюско.

Отец и сын поспешили по направлению к дому. Дул сильный ветер, с неба падали первые крупные капли дождя.

* * *

Тем временем Армида кое-как помылась в перерывах между схватками и улеглась в постель, моля о милости Деву Марию. Стекла в доме дребезжали от бушевавшего снаружи урагана и беспрестанно громыхала болтающаяся калитка, еще сильнее раздражая роженицу.

Вскоре боль стала нестерпимой. Вопли Армиды смешивались с воем ветра, и от этих жутких звуков из дома разбегались крысы, пауки и курицы. Рюмки в буфете плясали, как одержимые.

На кухне Эдвидже поставила на огонь большую кастрюлю с водой и подготовила чистые полотенца и пеленки для младенца. С каждым криком жены брата Эдвидже чувствовала, как горечь разливается у нее в крови. Она сама хотела бы испытать эту боль. Она бы вынесла ее без единой жалобы. А вместо этого вот уже который раз помогает на родах другой женщины.

Аделе, старшая дочь Армиды, тем временем пыталась успокоить братьев и сестер, но не могла унять слезы, поэтому перепуганные малыши продолжали носиться и препираться между собой. Единственным, кто сохранял спокойствие, была малышка Амелия: она залезла под кухонный стол и подъедала остатки вчерашнего ужина, брошенные на пол для кошек.

Беппе Казадио вбежал в дом, с головы до ног мокрый от дождя, и поспешил к жене.

– Вы уже позвали акушерку? – обеспокоенно спросил он.

– Да, за ней побежал Эразмо. А ты отведи детей в хлев, а то они пугаются, – ответила Армида.

Ей бы очень хотелось, чтобы рядом была свекровь, которая принимала всех ее предыдущих детей, но Анджелика умерла год назад от воспаления почек, и сейчас Армиде безумно не хватало ее.

Беппе Казадио вернулся на кухню и попросил старшую дочь Аделе отвести младших в хлев. Потом он сел за стол, дрожащей рукой налил вина в два стакана: себе и сестре.

– Я никогда не видел, чтобы она так мучилась, – сказал он.

– Сильные боли при схватках – это на счастье, – сухо отозвалась Эдвидже.

Но Беппе только обеспокоенно крутил ус.

Дети в хлеву снова начали шуметь и безобразничать.

– Тут все готово к приходу акушерки, я пойду лучше помогу Аделе успокоить малышей, – сказала Эдвидже и поднялась из-за стола.

Армиду стошнило, и она обессиленно растянулась на кровати, лицо у нее стало белее простыни. Она ждала акушерку, но Эразмо все не возвращался, и от Анджелины не было ни слуху ни духу. Наконец дверь распахнулась, и мальчик кинулся к матери.

– Она отказалась идти со мной, но сказала, что будет ближе к вечеру.

– Как это отказалась?! – закричала Армида.

В тот день Анджелина уже разрывалась между двумя сложными родами, назначенными судьбой на одно и то же новолуние.

– Когда начались схватки? – спросила она у мальчика.

– Пару часов назад, но ей очень плохо.

– Скажи матери, что у меня уже двое родов: в одних близнецы, в других – ребенок поперек живота. Пусть успокоится, время еще есть.

На самом же деле времени не было. Армида уже родила пять детей и знала, что к чему. Она закрыла лицо руками.

– О Господи, я сейчас умру! – закричала она, скорчившись от особенно сильной схватки.

Беппе подхватил плащ и шляпу.

– Постарайся успокоиться, я найду доктора.

Он бросился на улицу, запряг лошадь в двуколку и скрылся за стеной дождя.

Армида молила Бога, чтобы он не забирал ее к себе: не ради нее самой, но ведь дети еще совсем маленькие. Да, Аделе исполнилось четырнадцать лет, а Эразмо – пятнадцать, но остальные еще учатся в школе, а Амелия даже не начала ходить.

Схватки продолжались, крикам Армиды вторил рев урагана. Вдруг в перерыве между раскатами грома и вспышками молний раздался сначала конский топот, потом громкое ржание и, наконец, торопливые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился Беппе в сопровождении доктора Негрини.

Армида изумленно уставилась на них.

– Вы с ума сошли! Что он здесь делает?

– Акушерки нет на месте, а доктор Сарти слег с лихорадкой. Нам надо благодарить Бога, что доктор Негрини согласился…

– Где Анджелина? – переспросила Армида, продолжая растерянно смотреть на мужа.

– Послушай, ты должна понять… – начал было Беппе.

– Нет, ни за что! Я вам что, корова или кобылица? Мне нужен настоящий врач, а не ветеринар!

– Все божьи твари появляются на свет одинаково, – вмешался Негрини.

Новая схватка не дала Армиде ответить. Она почувствовала, как что-то выходит из ее чрева, и протянув руку, нащупала нечто скользкое, что никак не походило на голову.

– Ох, Матерь Божья… Ребенок вылезает ножками вперед.

Доктор Негрини не стал тратить времени даже на то, чтобы снять пальто: он кинулся к женщине, приказав всем выйти. Дверь с грохотом захлопнулась.

Под шум ливня Беппе Казадио вернулся на кухню. Снаружи завывал ветер, а небо потемнело настолько, что пришлось зажечь лампу. Внезапно ураган прекратился, и неестественная тишина наполнила дом. Но тут на землю посыпался град: кусочки льда размером с орех за несколько минут покрыли поля, улицы, дворы, берега По, телеги у заборов.

В этот момент раздался крик новорожденного. Беппе Казадио вскочил и кинулся к жене: Армида лежала вся взмокшая, с побелевшими губами, но улыбалась. Доктор Негрини протянул Беппе красное сморщенное существо, завернутое в полотенце.

– Еще одна девочка, – сказал он, – юркая, как лягушка.

Град прекратился. Теперь через щели в ставнях пробивалось солнце, украшая стены полосами света. Беппе Казадио взял на руки только что родившуюся дочь и внимательно рассмотрел ее. Как и он сам, девочка явно пошла в цыганскую часть семьи: у нее была смуглая кожа и черные волосы. Счастливый отец поднес малышку к окну, чтобы показать ей окружающий мир.

Он распахнул ставни, держа девочку на руках, и сам остался стоять с открытым ртом: все вокруг было покрыто льдинками, будто сверкающим белым одеялом. Казалось, что на дворе не август, а рождественский сочельник.

– Вроде разгар лета, а надо же как! Словно снег. Как вы ее назовете? – спросил доктор Негрини.

Беппе Казадио задумался лишь на мгновение.

– Снежинка. Мы назовем ее Снежинка. Пусть это принесет ей удачу.

* * *

– Снежинка? Это что еще за имя? – воскликнула Армида.

Ровно то же самое спросил и дон Грегорио, когда пришел момент крестить девочку. Старый священник достал платочек и протер лысину, внезапно покрывшуюся потом.

– И речи об этом быть не может. Выберите по святцам нормальное итальянское имя! – вскипел он и заявил, что хватит с него всяких Долларов, Менотти, Неллюско и прочих глупостей, что Казадио выдумывают всякий раз, как в семье родится ребенок.

«Это уже переходит все границы, – думал он. – Снежинка… С ума сойти! А как они следующих детей назовут? Гроза, Туча… Всемирный потоп?» Священнослужитель перекрестился. С другой стороны, нужно проявить терпение – одну из важнейших христианских добродетелей. Казадио, несмотря на все их странности, люди честные, работящие, да и к церкви относятся с почтением, не то что всякие безбожники социалисты, что множатся вокруг, как грибы после дождя.

Когда наступил день крестин, священник и родители сошлись на имени Наталия, но, как и в случае с Долларом, никто в жизни не называл так девочку. Для всех она так навсегда и осталась Снежинкой.

* * *

Девочка провела первые годы жизни ползая вокруг ног матери или играя под кухонным столом, между длинными юбками женщин и грязными сапогами мужчин. Зимними вечерами она с нетерпением ждала, когда мама уложит ее спать в теплую постель, только что нагретую грелкой – деревянным ящиком, внутрь которого ставилась сковородка с раскаленными углями. Армида каждый вечер оставляла эту конструкцию под одеялом. В комнате стоял ледяной холод, но, когда мама вынимала из постели грелку, кровать превращалась в уютное теплое гнездышко. Снежинка сворачивалась калачиком под одеялом, клала большой палец в рот и засыпала, совершенно счастливая.

Время от времени мама или старшая сестра меняли ей постельное белье, и девочка задавалась вопросом, куда же девается старое. Тайна раскрылась с приходом весны, когда все простыни и наволочки, использованные за зиму, оказались в огромном котле, под которым Армида и Аделе развели костер посреди двора. Так Снежинка узнала, что постельным бельем пользовались в течение месяца, потом выворачивали его наизнанку, а когда его пора было менять, грязное отправлялось на чердак в ожидании весны и «генеральной стирки». Наволочки и пододеяльники кипятили с золой, отчего они становились белее и ароматнее, чем после самого дорогого мыла, с гордостью говорила Армида.

И вот однажды, поднявшись с охапкой грязного белья на чердак, жена Беппе Казадио обнаружила там старинную шкатулку из резного дерева. Та стояла в углу, покрытая слоем пыли и паутины в палец толщиной. Из любопытства Армида взяла ее в руки: шкатулка выглядела очень старой и по краю была отделана металлом. Она начала протирать крышку. «Похоже на серебро», – подумалось хозяйке дома. Армида попыталась открыть шкатулку, но у нее ничего не вышло. Тогда она спустилась вниз и отправилась на поиски мужа. Тот работал в хлеву.

– Беппе, смотри, что я нашла. Может, у тебя есть ключ?

– А я двадцать лет ее ищу! Где же она была?

– На чердаке, но у меня не получается ее открыть. Похожа на старинную…

– Это шкатулка бабушки Доменики. Она говорила, что унаследовала ее от моей прабабушки Виолки. Дай-ка сюда… Не надо ее открывать.

Армида устало подумала, что уже давно потеряла счет странностям мужа.

– Но что там внутри-то?

– Сувениры, колода карт… ерунда всякая, – коротко отозвался Беппе.

Он взял шкатулку Виолки, аккуратно завернул ее в мягкую салфетку и убрал в дальний угол шкафа в своей комнате, куда не заглядывали дети. Там ей и суждено было оставаться долгие-долгие годы.

* * *

Летом Снежинка отправлялась в поле вместе с матерью. Теперь уже ее привязывали за ногу к дереву, чтобы держать под присмотром. Качели на эластичных канатах, которые в свое время изобрел Акилле, стояли заброшенными, с тех пор как дети пару раз получили серьезные травмы, ударившись о землю.

Снежинка проводила дни в тени вяза в окружении вечно пахнущих мочой младенцев, которые возились в больших плетеных корзинах, и детей постарше, что бегали вокруг полуголые, покрытые пылью, и вечно подшучивали над ней, пока не видят родители. Девочка искала глазами маму и находила ее вдалеке, согнувшуюся над бескрайним полем пшеницы. Она завидовала самым младшим, потому что едва те поднимали крик, к ним тут же неслись матери в промокших на груди рубашках, готовые приласкать и накормить.

Иногда девочка дремала на горячей земле, обязательно засунув большой палец в рот. Она просыпалась, когда женщины запевали какую-нибудь песню или на минутку отвлекались от колосьев, чтобы обменяться ехидными замечаниями, которые Снежинка слушала, но не понимала:

– Мариза, расскажи-ка, ты чем по ночам занимаешься? Смотри, какие мешки под глазами! Сделайте вы уже перерыв, а то так работать не сможешь. Хозяин, смотри, какие мешки под глазами у Маризы. Пусть сегодня она у нас переночует, бедняжка, а то дома муж так и не даст ей выспаться! – И все заливались смехом.

Когда Снежинке хотелось писать, она громко звала Аделе. Старшая сестра больше всех заботилась о ней: именно она учила девочку говорить, помогала делать первые шаги или держать в руке ложку. Аделе тут же кидалась на зов, поднимала младшей сестре юбочку и держала ее на весу.

– Ну же, давай.

– А теперь мне не хочется.

– Пошевеливайся, а то будешь писать одна.

– Но если я буду писать одна, то замочу юбку!

– Значит, писай сейчас или сама разбирайся.

Тогда Снежинка сосредотачивалась на процессе. Аделе держала ее за бедра, ноги болтались в воздухе, струйка мочи лилась вниз и потом текла ручейком, оставляя след на пыльной земле.

На закате Армида отвязывала ножку дочки и взваливала ее себе на плечо, как барашка. Потом она звала остальных детей, а по возвращении домой мыла их всех по очереди в корыте с колодезной водой и мылом, которое варили в ноябре, когда резали свиней.

* * *

Когда Снежинке было четыре года, она тяжело заболела. Армида заметила, что у девочки температура, но поначалу не придала этому большого значения: другие дети тоже нередко простужались. Под вечер, однако, у Снежинки стали закатываться глаза. Эразмо побежал звать доктора.

– Нужно срочно везти ее в больницу, – сообщил врач очень серьезно.

Беппе и Армида завернули дочку в одеяло, сели в повозку и посреди ночи приехали в больницу Бондено. Поначалу Снежинка еще реагировала на окружающих, но через пару часов впала в кому. На следующее утро она не подавала никаких признаков жизни.

Врач отвел родителей в сторонку.

– Мы ничего не можем здесь поделать, она в руках Господа.

– Но что с ней? – пытался понять Беппе.

– Мы не знаем. Мы взяли у нее анализы крови и мочи, но нужно время, чтобы получить результаты, а состояние девочки, к сожалению, ухудшается очень быстро. Пульс едва слышный, ей тяжело дышать. Вы должны приготовиться к худшему исходу.

– Моя дочь еще не умерла, – твердо заявила Армида. – И я с места не сдвинусь, пока вы ее не спасете.

С непреклонным видом мать уселась у постели девочки.

Целую неделю не было никаких признаков улучшения. Беппе и Армида ни на минуту не отходили от нее. В какой-то момент они даже позвали священника для совершения последнего помазания. Вдруг утром седьмого дня Снежинка открыла глаза, взглянула на мать и спокойно сообщила:

– Я есть хочу.

Армида кинулась к дочери и обняла ее так крепко, что чуть не задушила. Дрожа от волнения, она побежала звать врачей.

Изумленные доктора накинулись на девочку с кучей вопросов. Они спрашивали, как ее зовут, сколько ей лет и кто эта женщина рядом с ней. Потом они осмотрели ей зрачки и сказали следить взглядом за движениями карандаша.

– Невероятно! – воскликнул один из медиков и попросил Снежинку встать с кровати.

Девочка попыталась, но ноги подкосились, и она упала. Поначалу все думали, что это просто временная слабость, но оказалось, что это не так: ниже пояса Снежинка осталась парализованной.

Родители отвезли ее домой, стараясь успокоить себя мыслью о том, что, по крайней мере, девочка осталась жива. Они извлекли с чердака самодвижущееся кресло, которое сконструировал дедушка Акилле задолго до рождения Снежинки. По бокам у него были два колеса, которыми девочка могла управлять. Надо только немного потренироваться и привыкнуть, и она сможет передвигаться совершенно самостоятельно.

Беппе смирился с произошедшим, а вот Армида нет: она решила, что если наука не смогла полностью вылечить ее дочь, то нужно обратиться к Деве Марии или какому-нибудь святому, они-то точно не бросят чудо недоделанным.

Она рассказала о своих планах священнику, и тот посоветовал немедля отправиться в Болонью.

– Попроси о милости святую Катерину. Она точно тебе поможет.

Священник поведал Армиде историю жизни и чудесного погребения Катерины Болонской.

– Она была монахиней-клариссинкой и прожила благочестивую жизнь, писала книги и картины. И вот однажды пришел ее час предстать перед Господом. Как было принято в те времена, Катерину похоронили в саду ее родного монастыря, на виа Тальяпьетре, завернув в обычную простыню. Однако таинственное сияние, исходившее от сей скромной могилы, побудило монахинь выкопать ее. С момента смерти прошло восемнадцать дней, но тело святой чудесным образом оставалось нетронутым, за исключением лица, задетого лопатами во время раскопок. Катерину положили в гроб с намерением похоронить как следует на следующий день, однако утром обнаружилось, что ее лицо вновь стало белым, мягким и прекрасным, – взволнованно рассказывал священник. – Кроме того, от тела святой исходил восхитительный аромат: то сладкой карамели, то нарциссов, то роз. Вот почему в конце концов монахини передумали ее хоронить, и несколько лет спустя Катерину разместили в монастырской церкви, усадив в роскошное позолоченное кресло. Тело к тому моменту стало твердым, но, повинуясь приказам настоятельницы, святая согласилась принять нужную позу. С тех пор Катерина находится там, и говорят, что, когда сестры меняют ей одежду, святая помогает им, поднимая руки и ноги. Не счесть чудес, что она совершила за эти годы, – подытожил дон Грегорио с благостной улыбкой на лице.

История невероятно впечатлила Армиду. Она решила, что должна обязательно посетить святую Катерину и попросить ее помочь Снежинке. И вот на следующий день она уже явилась в монастырь на виа Тальяпьетре, везя на кресле парализованную дочь. Монахини впустили Армиду в часовню, где в полумраке на роскошном позолоченном троне, освещенная множеством свечей, восседала святая.

– Оставайтесь здесь столько времени, сколько нужно, – сказали они и покинули церковь.

Армида осталась наедине с мумией. К счастью, Снежинка спала, потому что хоть святая и сотворила множество чудес, но выглядела несколько устрашающе: она сидела на огромном троне, наклонив голову, кожа на лице от времени потемнела настолько, что напоминала выделанную шкуру. На месте глаз виднелись пустые отверстия, а губы сложились в раздраженную гримасу, будто что-то сильно ей досаждало. Армида собралась с духом и начала молиться.

Порой ей казалось, будто выражение лица святой меняется, а в какой-то момент она даже будто услышала вздох. Армиде очень захотелось взять дочку и бежать куда глаза глядят, но потом она взглянула на Снежинку, спящую в своем кресле, и ей стало ужасно ее жаль. Тогда мать закрыла глаза и снова принялась твердить молитвы. На втором круге Розария язык у нее начал заплетаться, и, не дойдя до конца, Армида заснула, опустив подбородок на грудь.

Когда Снежинка открыла глаза, мать мирно похрапывала рядом. Девочка потерла лицо руками, а потом в полном восторге уставилась на золотой трон и странную фигуру в черном одеянии, с бордово-кирпичным лицом. Та показалась малышке куклой, просто очень большой. Внезапно девочка увидела, что рука странного существа шевельнулась, а потом раздался голос:

– Иди-ка сюда… Ну же, давай, вперед. Я в твоем возрасте через канавы в длину перепрыгивала!

Снежинка слезла с кресла и без малейших усилий подошла к святой. Девочка разглядывала ее больше с восхищением, чем со страхом, и в конце концов прошла между рядами горящих свечей, залезла к мумии на колени и принялась засыпать вопросами. Ей было интересно, сколько святой лет, почему ее кожа такая темная, почему у нее столько морщин, как она разговаривает, если уже мертвая, и почему сидит на троне, а еще…

– Хватит, хватит! Перестань болтать, у меня из-за тебя уже голова раскалывается! – прервала ее Катерина.

Снежинка резко замолчала, но продолжала разглядывать мумию. Она изучила ее с правой и с левой стороны, а потом засунула палец сначала в глазницы, потом в ноздрю.

– Ай! – вскрикнула вдруг девочка: святая укусила ее за палец.

– Смотри, в следующий раз подзатыльников тебе надаю! – предупредила она.

От вскрика Снежинки проснулась мать.

– Ой… Как ты там оказалась? – растерянно пробормотала она.

– Она меня укусила! – пожаловалась девочка, проворно слезая с колен святой и кинувшись к матери.

В церковь прибежали настоятельница и священник, изумленные произошедшим чудом так же, как и Армида. Все они опустились на колени и долго благодарили святую. Затем священник отвел счастливую мать в сторонку и попросил не рассказывать о произошедшем: когда случаются такие чудесные исцеления, надо сначала пройти осмотр врача, поговорить с епископом…

Армида не особенно поняла, почему такая замечательная новость должна оставаться тайной, и подумала, что в Стеллате не рассказать о ней будет сложновато, но все-таки пообещала. Однако слух мгновенно разлетелся по всей округе, и ничего нельзя было с этим поделать. Журналисты, любопытные и верующие, надеющиеся на новые чудеса, начали осаждать дом Казадио, прося разрешить им посмотреть на Снежинку, поговорить с ней, дотронуться до нее. Фотография девочки попала даже в крупнейшую газету Феррары с заголовком: «Чудесное исцеление! Парализованная девочка снова научилась ходить».

Но потихоньку новость забылась, и жизнь семьи вернулась в привычное русло. Только Армида каждый год отправлялась к святой Катерине, чтобы отблагодарить ее, и несла в дар льняные чепцы, которые вышивала собственноручно. Однако нельзя было отрицать, что с того памятного дня Снежинка изменилась. Теперь от девочки постоянно исходил приятный аромат, который становился сильнее, когда она чему-нибудь радовалась. Летом Снежинка нередко бегала по полям, распевая песенки, а за ней повсюду следовал целый рой пчел. Некоторые насекомые, вконец опьянев от сладкого аромата, падали к ее ногам.

1915

Когда разразилась война, Снежинке было шесть лет. Как-то утром она обнаружила на кухне рыдающую мать с письмом в руках, а через несколько дней вся семья отправилась на вокзал провожать Эразмо на фронт.

Крепко ухватившись за юбку Аделе, Снежинка сосала большой палец. Вместе с ними была Нина, невеста Эразмо. Юноша как раз недавно устроился на работу – подковывать лошадей в кузнице, – и влюбленные должны были пожениться следующей весной, но тут его призвали на войну. Снежинка не отрываясь смотрела на невесту брата, завороженная ее невероятно светлыми зелеными глазами. Однажды девочка услышала, как ее мать говорила, что со своими прозрачными глазами Нина похожа на слепую, и с тех пор немного ее побаивалась.

Взрослые отошли в сторонку, давая возможность влюбленным попрощаться, но почти сразу прибыл поезд. Эразмо поцеловал Нину в губы: раньше он никогда не позволял себе этого в присутствии родителей. Потом раздался свисток начальника станции – пора было залезать в вагон. Через минуту молодой Казадио уже высовывался из окошка вместе с другими ребятами Стеллаты, отправлявшимися на войну. Никто не произносил ни слова: ни юноши в поезде, ни родственники на перроне. Женщины зажимали рты платочками, мужчины нервно мяли в руках шляпы.

Раздался свисток паровоза, и состав тяжело оторвался от станции, постепенно набрал скорость и скрылся вдали, окруженный клубами пара. Голова Эразмо становилась все меньше и меньше, превратившись наконец в неразличимую точку. Родные на перроне не сдвинулись с места: их лица мгновенно постарели, волосы развевались на ветру. Женщины сморкались в платочки, некоторые молились.

Снежинка оглянулась по сторонам, и ей внезапно стало страшно.

– А что такое война? – спросила она, но никто не ответил.

* * *

С тех пор как старший сын ушел на фронт, Беппе Казадио стал еще более раздражительным и сварливым, чем раньше. Но в те дни, когда приходили письма от Эразмо, он разом молодел на десять лет, рассказывал анекдоты за столом и с удовольствием выпивал лишний стаканчик вина. Настроение Армиды тоже мгновенно менялось: она то и дело заливалась смехом и, чтобы отпраздновать, жарила в растопленном жиру ароматные лепешки.

После ужина она усаживалась у огня вместе с детьми и перечитывала вслух каждую строчку письма. В этот раз она читала:

10.12.1915

Зона боевых действий

Дорогие родители,

спасибо за ваше письмо, которое я только что получил. Я очень рад, что у вас все хорошо. Спешу сообщить, что у меня тоже все в порядке, я здоров, и, с Божьей помощью, пока мне удалось избежать опасностей.

Сейчас мы находимся недалеко от Тревизо, на реке под названием Пьяве, и надеемся, что тут будет лучше, чем в Трентино, где нас постоянно заваливало снегом. У меня есть друг, он из Комо, его зовут Данило. Мы познакомились в поезде, когда ехали на фронт, и с тех пор не расстаемся. Данило говорит на правильном итальянском языке, потому что учился в университете.

Его я хотя бы хорошо понимаю, а то тут много солдат с юга Италии, так, когда офицерам надо обратиться к ним, приходится звать переводчика – солдата со специальной повязкой на плече. Многие из этих ребят в жизни не слышали итальянской речи, только свои местные диалекты. Чтобы научить их различать право и лево, им повязали красные ленты на одну руку, и так они хотя бы запомнили, что «право» – это та сторона, где повязка.

Генералы и капитаны устроились тут неплохо. Они привезли из дома слуг, которые готовят им еду, стирают одежду и начищают до блеска сапоги. Данило – лейтенант, но он учился на адвоката, поэтому скоро его наверняка повысят в звании. Другие ребята смеются над ним из-за того, что он поехал на войну с чемоданом, полным книжек, а еще из-за его идеального произношения.

Я был рад прочитать в вашем письме, что с моими братьями и сестрами все хорошо и что Нина приходила вас навестить. Как у вас дела? Как там Амелия, Неллюско, Снежинка? А Аделе? Она нашла себе жениха? Лучше пусть выходит замуж, если встретит хорошего человека, и не ждет, пока война закончится.

Ну что же, дорогие родители, желаю вам всего наилучшего, крепко целую и надеюсь и дальше сообщать вам только хорошие новости, если Мадонна не оставит меня своей милостью. Хорошего Рождества, даст Бог, следующее мы встретим вместе. Сейчас мне пора идти. С наилучшими пожеланиями,

ваш сын и брат Эразмо

Дети внимательно слушали, пытаясь вообразить солдат, реку Пьяве, винтовки и генералов. Закончив чтение, Армида аккуратно сложила листок и пошла укладывать спать младших.

Вернувшись на кухню, она замочила фасоль, села у огня и еще раз, уже в одиночестве, перечитала письмо старшего сына. В этот момент казалось, будто они остались вдвоем, как в детстве, когда Эразмо болел корью и Армида укачивала его на руках, устроившись в тепле, у очага.

Она по-прежнему сидела на кухне, когда пришел Беппе и достал молоко из шкафа.

– Ты еще не наелся? – удивилась жена.

– Это не для меня.

– А зачем тебе тогда молоко?

– Так, нужно, – ответил он, ничего не объясняя.

Беппе налил немного молока в миску и поставил ее на крыльцо. Армида слышала легенду про добрую змею, что живет в фундаменте дома, но никогда не воспринимала ее всерьез. Впрочем, их сын был на войне, так что возражать она не стала. В конце концов, этот странный обычай точно никому не принесет вреда.

* * *

Уже который день не прекращается дождь. Ноги увязают в грязи по щиколотку, форма давно насквозь промокла, несмотря на надетый сверху плащ. Окоченелые, они стоят плечом к плечу в этой вонючей жиже. Вот уже две недели как они ждут, не двигаясь с места. Грязные, вечно насквозь продрогшие. Летом не было житья от мошкары и духоты, но теперь наступили холода, и стало еще хуже. Земля размокла от дождей, и в воздухе повисла невыносимая вонь от застарелых экскрементов. Нет никакой возможности пройтись, размять ноги. Их окоп представляет собой узкий туннель, обложенный мешками с песком, набитый людьми, ящиками с боеприпасами, винтовками и мусором. Штабелями свалены брезентовые носилки, в ожидании очередного сражения. Счастливчики те, кого на них погрузят: часто мертвых оставляют гнить прямо посреди поля. В землю закапывают только вконец разложившиеся трупы, лица которых уже не отличишь одно от другого.

Солдаты переступают с ноги на ногу, чтобы немного согреться. Некоторые курят, другие пишут письма домой.

Эразмо думает о Нине. Его друг Данило читает письмо матери. Она пишет ему, что собирается сменить в доме занавески и посадить новые кусты роз в саду. Обещает прислать денег, а заодно напоминает, чтобы он был осторожен и не подвергал себя опасности. Еще мать советует ему какое-то новое эффективное лекарство от кашля, о котором она недавно услышала. Кажется, его название – «героин». Она уточнит и сообщит ему.

Эразмо знает, что ему повезло: вот уже два раза он ходил в атаку и до сих пор отделался всего парой царапин. В первый раз он оказался возле кладбища. Пушечный залп поднял в воздух немало мертвецов из могил, и обрубки тел засыпали юношу. Он выбрался из-под них, сотрясаясь от отвращения. Вонь стояла невыносимая, и очень скоро на нее сбежались крысы – огромные, жирные зверюги. Они кинулись пожирать разлетевшиеся останки: довольно пища́, они грызли кто руку, кто череп. Эразмо стошнило. Он до сих пор не знал, как выбрался живым из того ада. А потом он видел безумные глаза выживших и множество тел, сваленных на спины мулов. Они всё прибывали и прибывали с линии фронта, и казалось, никогда не закончатся.

– Это плановые потери – число убитых, рассчитанное по статистике, – сказал ему однажды Данило и объяснил, что именно поэтому половину из них посылают в атаку без винтовки. – Генералы знают, что из ста человек пятьдесят будут убиты, поэтому пехоте дают указание использовать винтовку первого же солдата, что падет мертвым поблизости.

Эразмо быстро понял, что война проявляет в людях все самое скверное. В случае победы многие высовывались из укрытий и стреляли в спины убегающих австрийцев, просто так, без причины. Ненависть росла день за днем, час за часом. Ненависть к врагу – несомненно, но, может, даже еще сильнее – к собственному руководству, к тем, кто развязал эту войну. Чтобы поддерживать порядок, офицеры постоянно угрожали расстрелом, а порой и приводили угрозы в действие, причем с соблюдением полного равноправия: к стенке ставили и тех, кто совершил те или иные проступки, и тех, кто не имел к ним никакого отношения. Недавно наказанием за попытку бунта стала смерть десятерых солдат, имена которых выбрали по жребию. Двое из этих несчастных в день восстания еще даже не успели приехать на фронт. Перед расстрелом один из них лишился чувств, а второй все твердил с завязанными глазами:

– Полковник, но меня даже здесь не было во время бунта.

И полковнику ничего не оставалось, кроме как ответить:

– Если ты невиновен, Господь учтет это.

По-прежнему льет дождь. Эразмо смотрит, как унтер-офицеры раздают бутылки с крепкой настойкой. Он уже знает: алкоголем их поят, чтоб не боялись идти на смерть. Солдаты отпивают из бутылок и передают их дальше, не глядя друг на друга.

Эразмо ищет глазами своего друга. Данило двадцать два года, но он худой, как подросток, и на лице нет и следа бороды. Вчера ночью Эразмо слышал, как он плачет, но ничего не сделал. Никто ничего не сделал. Теперь он смотрит, как товарищ наполняет стакан, держа его тонкой, почти женской рукой. Он подносит настойку ко рту и выпивает залпом.

Подходят карабинеры и выстраиваются в шеренгу позади пехоты. Когда начнется атака, они будут стрелять в каждого, кто попытается покинуть строй, а солдат, которые не хотят кидаться под огонь австрийских пулеметов, хватает в каждом бою.

Данило держится рядом с Эразмо, как будто присутствие друга может защитить его и принести удачу.

Подъезжает машина. Дверца неспешно открывается, и выходит генерал.

– Боже ты мой… Похоже, дело серьезное, – шепчет кто-то.

Генерал чисто выбрит, у него светлые волосы и до блеска начищенные сапоги. Над его головой солдат держит раскрытый зонт. Голос у генерала громкий, четкий: его речь звучит властно, но в то же время тепло, по-отечески. Он говорит о мужестве, о матерях, что ждут их и гордятся, о детях, которых нужно защищать, чтобы в будущем они могли называть себя итальянцами.

– Ерунда! – тихонько заявляет Данило.

Сам он никогда не говорит о Родине, зато постоянно – о марксизме и обществе без социальных границ; говорит о богатых, которые используют бедных и посылают их на смерть, чтобы спасти свои деньги. Эразмо кажется, что Данило немного чокнутый.

– Меня никто не использует. Я работаю в кузнице, и хозяин там – мой крестный. По вечерам он играет в карты с моим отцом и никогда не забывать выдать мне жалованье вовремя. Иногда еще и на чай добавляет.

Но Данило не понимает. Он все твердит о неравенстве и о капиталах, которые промышленники приумножают в банках. Похоже, он прочитал слишком много книг и слегка тронулся умом. И чего он так взъелся на богатых, если и сам из зажиточной семьи?

Все ждут приказа атаковать. Эразмо смотрит на окопы противника. Земля такая твердая, что вода не проникает внутрь, а разливается по поверхности, словно дельта реки. Что они вообще тут делают? В этих краях даже сорняки не растут.

Предыдущей ночью Эразмо видел странный сон. В нем была женщина в ярком платье и с разноцветными перьями в волосах. Она тянула к нему руки, но он не хотел дотрагиваться до нее и все отступал. Однако наконец женщина все-таки обняла его, причем так крепко, что у него перехватило дыхание. Эразмо проснулся весь в поту, сердце бешено колотилось.

Кто-то поет вполголоса, многие молятся. Мужчины постарше целуют фотографии жен и детей. Есть и те, кто несется в нужник, расстегиваясь на ходу: когда так страшно, то и в штаны наложить недолго. Воздух тяжелый, не смолкает шум дождя. Солдаты ждут, понурив головы. И вот раздается приказ лейтенанта:

– Вперед, ребята! Да здравствует Италия!

Их пинками выталкивают из окопа с криком: «Да здравствует Италия!» Карабинеры становятся сзади, готовые стрелять в каждого, кто попытается сбежать или повернуть назад. И все несутся в атаку.

– Вперед, вперед! – кричат солдаты, ступая на покрытую водой жесткую землю, и бегут, бегут, бегут.

Они не знают куда, не знают зачем, но бегут: некоторые с пустыми руками, некоторые сжимая винтовку. Шум поднимается оглушительный, небо озаряется множеством вспышек – почти как на праздниках в детстве, когда в городе устраивали фейерверки и ночная темнота вдруг наполнялась светом. Пули свистят вокруг солдат, словно взбесившиеся птицы. Одна пролетает совсем близко от головы Эразмо и попадает в того, кто бежал рядом. Юноша наклоняется и подхватывает выпавшую винтовку. Падает еще один солдат, и еще один. Эразмо продолжает бежать. Где же Данило? Только что был здесь. Эразмо оборачивается, ища друга.

Вдруг вспышка – и все исчезает за пеленой белого света. Звуки пропадают. Как будто молния пронзила его плоть, как будто он снова потерял сознание, как бывало в детстве, на воскресной мессе, от слишком насыщенного запаха ладана. Он больше не слышит криков солдат, и даже страх больше не сжимает грудь.

На мгновение он снова видит родительский дом, лицо матери, ночную Стеллату… Прозрачные глаза Нины…

И вот вокруг темнота материнского чрева. И вот вокруг неведомая сила и музыка. И вот вселенная взрывается в его голове. Он больше не сын своего отца, не сын своей матери, не брат, не друг, не возлюбленный Нины. Это просто он. Без тела. Без сожалений. Без времени.

* * *

Беппе Казадио резко проснулся. «Матерь Божья, какой кошмарный сон!»

Тяжело дыша, он поднялся, набросил на плечи куртку и спустился на кухню. Там он открыл кран и налил себе стакан воды. Руки Беппе еще дрожали, когда он услышал какое-то движение за спиной.

– Здравствуй, папа.

Стакан выскользнул из рук Беппе и упал на пол. Беппе замер у раковины, не находя в себе сил повернуть голову, ноги едва держали. Через несколько мгновений, показавшихся ему вечностью, он наконец собрался с духом и обернулся. За спиной оказался лишь размытый силуэт, сотканный из света, но отец сразу узнал в нем сына.

– Бедный мой мальчик, – только и сказал отец сдавленным голосом.

– Не расстраивайся из-за меня. Мне теперь так хорошо, ты даже не представляешь.

Беппе почувствовал такую боль, какую никогда не испытывал раньше – всепоглощающую, безграничную.

– Что же я скажу твоей матери? – пролепетал он.

– Скажите, что никто не умеет жарить такой вкусный омлет с луком, как она, и чтобы не боялась смерти, ничего страшного в ней нет.

– Но как нам жить дальше, где взять силы?

Ответа не последовало, но Беппе почувствовал, как к нему приближается волна тепла, крепко сжимает и наполняет его грудь. Кто-то или что-то обнимал его, оставляя внутри след своей любви. Это тепло словно разлилось в его крови, добравшись до самого сердца. Потом объятие ослабло. Свет будто сжался, превратился в маленький сгусток и полетел прочь по коридору, пока совсем не исчез.

Беппе снова почувствовал холод, царивший в пустой кухне. Он попытался открыть рот и позвать сына, но смог лишь застонать. Он оперся о раковину, неподвижный, уверенный, что сердце не выдержит такой боли. Только через некоторое время Беппе нашел в себе силы вернуться в спальню.

– Армида, Армида, проснись! Эразмо ушел… – пробормотал он сквозь слезы.

– Куда ушел? – сонно отозвалась она, не открывая глаз.

– Он умер. Я только что его видел. Он сказал… Сказал передать тебе, что ему хорошо… И что никто не умеет жарить омлет с луком, как ты.

– Омлет? С тобой точно все в порядке?

– Он так сказал, а потом… Что умирать совсем не тяжело.

– Это страх шутит с тобой злые шутки, – сказала Армида, внимательно глядя на мужа.

Мало ей истории с добрыми змеями! Женщина уже слышала, что в семье Казадио иногда разговаривают с мертвецами. Беппе как-то рассказал ей о своем дедушке Долларе, который в детстве сумел пообщаться с умершим отцом, и что сам он, когда был маленьким, тоже имел такой дар. Ему было шесть лет, когда он подружился с душами Нино и Клементе – двух рыбаков, утонувших в По с полвека тому назад. Иногда мальчик сидел на берегу, а они рассказывали ему свои истории, но, когда Беппе попытался поделиться новостью с матерью, Анджелика только обругала его и сказала, что он все придумал. Так что разговоры с Нино и Клементе с тех пор он держал при себе. Потом, с годами, Беппе перестал приходить к утонувшим рыбаками и постепенно забыл об их необычных беседах.

Армида, однако, не верила всем эти россказням.

– Вот увидишь, завтра придет письмо от Эразмо, и ты успокоишься, – уверенно заявила жена. Но и ей самой не спалось в ту ночь.

Наутро Армида, казалось, совсем забыла о странном разговоре с супругом. А вот Беппе все помнил. Он точно знал, что видел, и не нуждался в подтверждениях. Когда пришла телеграмма, он передал ее жене, опустив глаза, заранее зная, каково ее содержание.

1918

Снежинка сидела за столом, болтая ногами в воздухе, и дула на горячее молоко. Двумя пальцами она сняла пенку и теперь опускала в чашку кусочки подсохшего хлеба, которые ей только что отрезала мать. Война закончилась, в камине горел огонь, а около него, свернувшись калачиком, дремала кошка. В мире царило спокойствие.

С фотографии на буфете улыбался Эразмо в военной форме.

– А что происходит с теми, кто умирает? – ни с того ни с сего спросила девочка.

На дворе стоял ноябрь, и Армида рылась в теплых свитерах старших детей, выбирая, что отдать младшим. Она замерла, опустив руки в коробку с шерстяными вещами, остро пахнущими камфорой.

– Им… хорошо. Для них больше нет ни боли, ни переживаний. Они в раю.

– А Эразмо смотрит на нас из рая?

– Конечно. И сейчас он здесь, вместе с нами.

«И что это значит?» – задумалась Снежинка. Неужели он смотрит и на то, как она ковыряется в носу или какает в ямку за домом?

– А только Эразмо на меня смотрит или все умершие родственники? – обеспокоенно спросила она.

– Да это просто так говорят! – отмахнулась Армида и вернулась к своим делам.

Наверное, это она виновата в том, что Снежинка задает подобные вопросы, подумалось матери. Армида часто водила дочь на кладбище, и, по всей видимости, вид могил слишком ее впечатлил. Хотя, с другой стороны, других детей она тоже туда водила, но только младшая потом говорила такие вещи.

На кладбище они наводили порядок в семейной часовне, а летом меняли воду в вазах и ставили туда цветы, собранные в поле. Когда Снежинка научилась читать, она стала разбирать надписи на камне:

Джакомо Казадио 1754–1808

Виолка Тоска-Казадио 1777–1862

Акарио Казадио по прозвищу Доллар 1800–1891

– Кто это? – спросила девочка у матери.

– Прадед, прабабушка и дед твоего папы.

– Ви-ол-ка Тос-ка. Почему ее так зовут?

– Она была не местная, цыганка.

Снежинке нравилось думать об этой прабабушке со странным именем. Она представляла себе красавицу в ярких юбках и с перьями в волосах. Никто никогда не описывал ей Виолку, но девочка воображала ее именно такой.

В последнее время родные обратили внимание на странное поведение Снежинки. Разговоры о смерти в таком возрасте! А еще девочка начала предсказывать приход гостей.

– Сейчас придет дядя Нено, – заявляла вдруг она, не отрывая глаз от тетради.

И едва она успевала закончить фразу, раздавался стук в дверь, и на пороге всегда оказывался тот, кого она назвала.

– К нам идет священник освящать дом, – сказала девочка в другой день.

– Не может быть. Дон Грегорио сказал, что обойдет дома в четверг, – ответила мать.

И тут в дверь постучали. Армида переглянулась с супругом. Беппе пошел открывать дверь.

– Да пребудет с вами Господь. Я должен был прийти в четверг, но меня на тот день как раз вызвали к епископу.

* * *

Летом, когда Снежинке исполнилось одиннадцать лет, Армида запретила дочери лазить по деревьям или снимать платье, чтобы купаться в По вместе с другими детьми.

– Но почему? – не понимала девочка.

– Ты уже девушка и не должна раздеваться перед мальчиками.

Снежинка с беспокойством отмечала, что ее тело меняется. Грудь все сильнее выделялась под платьем, а под мышками и между ног начали расти волосы. Ее сестра Аделе к тому времени уже была совсем взрослой и объяснила девочке, что, чтобы стать матерью, ей сначала предстоит столкнуться с кровотечениями, как это бывало у Лены, их собаки. Первая менструация вызвала в Снежинке сначала ужас, потом отвращение. Она несколько часов просидела у кухонного окна, засунув в рот большой палец и не зная, что делать.

– Что ты сидишь бездельничаешь? – спросила мать, проходя мимо с корзиной грязного белья. Снежинка пожала плечами, и Армида пошла дальше.

Наступил вечер, и девочка никак не решалась лечь в кровать, которую делила с Аделе.

– Вынь палец изо рта и пошевеливайся, я свет хочу выключить, – сказала сестра.

– Я не могу… – еле слышным голосом отозвалась Снежинка.

Аделе стала выяснять, что случилось, и в конце концов девочка во всем призналась. Старшая сестра залилась смехом, а потом достала из своего ящика белую хлопковую тряпочку, резинку и булавки и объяснила Снежинке, как со всем этим управляться. Та слушала опустив глаза и думала о том, что совсем не хочет ни становиться взрослой, ни рожать детей. И уж точно не хочет быть ни в чем похожей на собаку Лену.

Чуть позже, лежа в кровати рядом с сестрой, девочка спросила:

– Аделе, а ты хочешь детей?

– Сначала надо найти подходящего человека, с кем их рожать.

– Ты хочешь выйти замуж?

– Спи давай, уже поздно, – ответила та, погасила лампу и повернулась к сестре спиной.

Снежинке долго не спалось. Она думала о том, какая Аделе красивая, самая красивая среди сестер. У нее были светлые грустные глаза, медовая кожа, а волосы такие же волнистые, как у Снежинки, но каштанового цвета. Одна прядка на лбу уже побелела, но это не старило ее, а лишь добавляло очарования. Аделе отличалась стройной фигурой и врожденной элегантностью: даже самое скромное платье казалось на ней произведением лучшей портнихи города. Каждый раз, когда тетя Эдвидже снимала с нее мерки для нового наряда, то говорила, что племянница идеальна, как статуя, и что на ней даже мешок будет сидеть великолепно. Аделе было уже почти тридцать лет, но она так и не нашла себе жениха. Что-то с сестрой было не так, что-то, чего Снежинка не понимала, но родные точно знали, просто никогда не говорили об этом открыто.

Однажды девочка услышала, как мать кричит на старшую сестру:

– Останешься старой девой, как тетя Эдвидже, вот и все!

В другой раз отец схватил Аделе за руку и отвесил ей пощечину – сильную, не то что легкие шлепки, какие порой перепадали и самой Снежинке. Что же такого натворила сестра? Тем вечером Снежинка хотела спросить ее, но Аделе легла в кровать и сразу отвернулась.

Девочка долго лежала и думала о тяжелой участи детей, которым приходится появляться на свет, как котятам, телятам и лысым щенкам собаки Лены. Она вспоминала пощечину отца: как раздался глухой хлопок, словно что-то лопнуло. У Аделе покраснела щека и на губе выступила кровь, но она не проронила ни слезинки. Однако гораздо хуже любых затрещин были слова матери, когда она заявила, что Аделе сломала себе жизнь и кончит так же, как тетя Эдвидже.

Прошло уже двадцать лет с трагедии, когда утонули два ребенка, но Беппе Казадио ужасно боялся, что дочь идет по тому же пути, что его сестра. Иногда он ворчал:

– Беды в нашей семье повторяются по кругу. Мы, Казадио, ищем их на свою голову, а ведь мой дед Доллар предупреждал, что его мать видела все это в картах.

– Ну хватит уже, – всякий раз обрывала его Армида. – Нельзя вечно жить в страхе перед тем, что предсказала цыганка сто лет назад. Мертвые мертвы, и их слова похоронены в земле вместе с костями.

– Это все ерунда. Я знаю, куда уходят покойники – никуда, они остаются с нами. Все мертвецы на самом деле тут рядом! – отвечал ей муж.

– Да все вы, Казадио, просто ненормальные, – говорила Армида, качая головой.

«В этом она отчасти права», – думал Беппе. Но сам он не мог забыть ни об умерших родных, ни о том, что они говорили при жизни. Беппе Казадио провел всю жизнь в страхе перед пророчеством Виолки и воспитывал детей, постоянно опасаясь, как бы они не начали жить фантазиями, что уже не раз приводило к трагедиям в прошлых поколениях. «Чья теперь очередь?» – спрашивал он сам себя.

Но в глубине души Беппе знал ответ: характерный взгляд неисправимого мечтателя унаследовала Аделе. И он не ошибся. Его старшая дочь тоже влюбилась в женатого мужчину, но, в отличие от тети Эдвидже, смирилась с ролью любовницы, не устраивая скандалов. Много лет она прожила в тени некоего Паоло – худощавого невыразительного типа, работавшего в муниципалитете Бондено. Он был низенького роста, с намечающейся лысиной и носил очки в палец толщиной. «И что она в нем нашла?» – недоумевали Беппе и Армида. Однако Аделе потеряла голову от любви. Она довольствовалась короткими тайными встречами, редкими записками, мечтами о путешествии в Рим или Флоренцию, в которое они с Паоло однажды отправятся. Но слухи все равно расползлись по городку, и не было ничего удивительного в том, что к тридцати годам старшая дочь Беппе и Армиды не получила ни одного предложения руки и сердца. Однако родители по-прежнему надеялись, что кто-нибудь захочет взять ее в жены, несмотря на скверную репутацию. К счастью, Аделе была красива и благодаря тете-портнихе одевалась с определенным шиком. Беппе и Армида представляли себе немолодого мужчину – возможно, вдовца, который закроет глаза на ее прошлое. Мать уговаривала дочь позаботиться о собственном будущем.

– Если ты будешь сидеть дома, никогда не найдешь мужа, – предупреждала она.

Сама Аделе уже смирилась с тем, что выйти замуж за кого-то из своего городка она никогда не сможет.

Эдвидже наблюдала за племянницей, которая начинала стареть у нее на глазах и слишком сильно напоминала ей о собственной истории. Много лет тетя молчала, но наконец поняла, что пришло время вмешаться.

Она выждала момент, когда осталась наедине с Аделе, опустила на колени свадебное платье, над отделкой которого работала в тот день, и внимательно посмотрела на племянницу поверх очков.

– Вижу, ты твердо решила сломать себе жизнь, – заявила Эдвидже.

– Что ты такое говоришь, тетя?

– Хочешь и дальше гнить в этом доме, как я, и вечно подтирать попы чужим детям?

– Ну, мужа же не закажешь по почте.

– Если на то пошло, то и любовника тоже, – резко ответила Эдвидже. Она сняла с платья несколько прицепившихся ниток и продолжила: – Не верь, когда он говорит, что не любит жену. Мужчинам очень удобно жить с двумя женщинами. Они берут все, что могут, и от одной и от другой, без всяких проблем. И у жены хотя бы есть дом, дети и мужчина, который спит с ней в одной постели каждую ночь. А у тебя? Тебе-то что остается?

Аделе уже готовила резкий ответ, чтобы оборвать слишком тяжелый разговор, но внезапно у нее перехватило дыхание, она рухнула на ближайший стул и залилась слезами.

Эдвидже погладила племянницу по голове.

– Поздно уже плакать. Надо найти тебе хорошего мужа, и у нас с твоим отцом есть кое-кто на примете.

– Кто? – спросила Аделе, шмыгая носом.

– Об этом человеке нам написал наш брат Уго из Бразилии. Кажется, это может быть отличная партия. Его семья родом из Италии, но сам он появился на свет уже там. Брат говорит, это честный и работящий человек. Недавно его родители умерли, он ищет себе невесту и предпочел бы, чтобы она была итальянкой. Я уверена, что как только он увидит твой портрет, сразу же согласится.

И Эдвидже действительно все устроила. Она написала письмо брату-миссионеру и отправила фотографию племянницы на другой конец света. Через несколько недель, когда почтальон принес ответ, она открыла его дрожащей рукой, но сразу же расплылась в улыбке и с победоносным видом пошла сообщить новость Аделе:

– Я же говорила, что ты ему понравишься! Его зовут Родриго, и, похоже, он очень заинтересован. Ему тридцать шесть лет, отличается отменным здоровьем. От родителей он унаследовал кофейную плантацию. Если ты выйдешь за него, будешь жить на широкую ногу.

Аделе взяла в руки фотографию. На ней был изображен мужчина верхом на лошади, довольно худощавый, в шляпе, закрывающей пол-лица. Лоб и один глаз были совершенно не видны, остальное оставалось в тени. Она подумала с полминуты, а потом сказала:

– Хорошо. Напиши, что я согласна. Я стану его женой.

1925

Вместе с отцом Аделе отправилась сперва в церковь, а потом в муниципалитет Бодено, чтобы подготовить все бумаги для получения паспорта для поездки за границу и последующего замужества.

– Хорошо, что ты уезжаешь, – говорил Беппе, пока они ехали рядом в повозке. – С этим Муссолини у власти все как с ума посходили, но народ скоро поймет, что это просто очередные бандиты.

Прошло три года со знаменитого Похода на Рим, который привел к смерти множества людей, но, как обычно бывает с любыми проявлениями лихости и отваги, это событие вызвало изумление и восторг у большей части общества. Для Беппе, однако, фашисты оставались захватчиками власти, а Муссолини – фанатиком, которому ни в коем случае нельзя верить. Когда 3 января 1925 года Дуче объявил себя единоличным главой государства, глава семьи Казадио ничуть не удивился.

– Черт меня раздери! И еще находятся глупцы, что рукоплещут ему, – ворчал Беппе.

Пока Аделе с отцом занимались бумагами, Армида отправила Снежинку к булочнику купить немного закваски для теста. Стояло чудесное сентябрьское утро, из тех, когда солнце уже не обжигает, но согревает мягким теплом. Снежинка напевала по дороге и чувствовала себя счастливой, словно в Рождество.

Причиной тому был не только погожий день, но и то, что накануне вечером она подстригла себе волосы. Она ужасно устала от косичек и мечтала о короткой стрижке, как у американских актрис на обложках журналов. Снежинке хотелось выделяться, стать непохожей на других девушек Стеллаты. Родители, однако, ни за что бы ей этого не разрешили. Отец часто повторял, что красота женщины в волосах: чем они длиннее, тем лучше. Снежинка поняла, что, если хочет следовать моде, нужно позаботиться об этом самостоятельно. И тогда она взяла ножницы и – чик! Потом еще раз: чик! И снова. Прядь за прядью недрогнувшей рукой она обрезала свои длинные косы. Затем Снежинка накрасилась яркой помадой, которую Аделе как-то купила в Ферраре. Она старательно вывела контур губ, а потом встала перед зеркалом вполоборота, сделав томный взгляд. Однако! Вот подруги обзавидуются, когда увидят ее с короткими волосами.

Вдоволь покрутившись перед зеркалом, Снежинка стерла помаду и нерешительно спустилась по лестнице. Ей предстояло выдержать гнев родителей.

Когда дочь вошла на кухню, мать замерла, как статуя, а отец так и не донес ложку до рта. Они уставились на нее, потеряв дар речи.

– Что это ты такое натворила? – воскликнул наконец Беппе.

Но у Снежинки уже был наготове ответ:

– Это обет, который я дала святой Катерине Болонской.

– Какой еще обет? – поразилась мать.

– Это для Аделе. Я пожертвовала святой свои волосы и попросила устроить для моей сестры счастливый брак.

Родители растерянно переглянулись, но в конце концов отец сдался:

– Ну, если обет святой Катерине… Хотя бы надевай что-нибудь на голову, когда выходишь из дома, а то ты на клоуна похожа.

На следующий день Снежинка вприпрыжку неслась по улице Стеллаты, наслаждаясь своей модной стрижкой. Как с ней всегда случалось в моменты радости, от девушки исходил пьянящий аромат, и вскоре за ней увязался целый рой пчел.

Напевая, она вошла в пекарню, где ее встретила жена булочника.

– Что ты с собой сделала! – поразилась та: в их городке еще не видывали подобных причесок.

– Да ничего, это для обета. Дадите мне немного закваски для хлеба?

– Муж на кухне как раз сейчас занимается тестом, иди попроси у него.

Снежинка прошла в подсобное помещение и внезапно остановилась, как громом пораженная: посреди комнаты стоял высокий юноша, с ног до головы белый от муки, освещенный золотистыми солнечными лучами, проникавшими в окно. Девушка так и замерла на пороге.

– Ты кто, архангел Гавриил? – пролепетала она.

Юноша залился смехом.

– Нет, я святой покровитель булок. Ты не боишься всех этих пчел?

– Да они просто летают за мной, но не трогают, – ответила Снежинка.

Святой покровитель булок хотел сказать еще что-то, но тут его позвали из соседней комнаты:

– Радамес! Идешь или нет?

– Мне нужно идти… – только и пробормотал он и быстро вышел.

Снежинка проводила архангела Гавриила взглядом, пока тот не скрылся за дверью. Она так и осталась на месте: коленки дрожали, ладони покрылись потом. Через несколько мгновений девушка пришла в себя и помчалась следом, но за дверью обнаружила только булочника. Она растерянно попросила у него закваску и отдала деньги, забыв дождаться сдачи. Снежинка пошла домой, но перед глазами так и стояло чудесное видение.

* * *

В один сентябрьский день, несколько недель спустя после того, как Аделе приняла решение ехать в Бразилию, Снежинка заявила, что хочет записаться в вечернюю школу, которую Фашистская партия недавно открыла в городке.

– И речи об этом быть не может, – ответил отец, не поднимая глаз от тарелки с куриным бульоном. – Ты должна помогать матери, скоро твоя сестра уедет, и ты будешь ей особенно нужна.

– Я и так буду помогать маме, и она сказала, что не возражает.

Беппе Казадио замер с открытым ртом, не зная, что ответить на подобную наглость, и недобро посмотрел на жену.

– Я только сказала, что решать тебе, – быстро заявила Армида.

Снежинку забрали из школы после четвертого класса: слишком много книг до добра не доводят, считал Беппе, достаточно взглянуть на тетю Эдвидже, чтобы в этом убедиться. Тогда Снежинка покорилась воле родителей без капризов, но, когда она узнала об открытии вечерних классов, твердо решила вернуться на школьную скамью и стояла на своем, пока отец с матерью не сдались.

В первый вечер она взлетела по школьной лестнице, прыгая через ступеньку. Войдя в класс, она обнаружила за партами дюжину взрослых мужчин с обветренной кожей, потемневшей от работы в поле. Самые старшие старались скрыть смущение, разговаривая правильно, без диалектных выражений, но их непривычные пальцы едва удерживали карандаш. Среди учеников была только еще одна девушка – Лучана, дочь лавочника. Ее отец умер несколько недель назад, и неграмотной матери пришлось наскоро учиться спорить о ценах и процентах с поставщиками. Их магазин был единственной продуктовой лавкой в городке, и продавалось там все на свете: от чесночных колбас до плетеных корзин, от сандалий до оливкового масла, от сухой фасоли до бобов, а рядом висели сумочки, молнии, английские булавки, катушки ниток, свежие сыры и хозяйственное мыло. А теперь? Что делать жене, похоронившей мужа-коммерсанта? Охваченная паникой, она заставила единственную дочь записаться в вечернюю школу. Бедняжка противилась изо всех сил, но мать была тверда. Встав посреди магазина в окружении дубовых бочек и свиных окороков, она балансировала со своими ста десятью килограммами веса на тоненьких ножках, вопреки всем законам физики. Уперев руки в боки, мать объяснила дочери, что если та не поторопится изучить грамматику с математикой, ей придется продать магазин, однако перед тем она не откажет себе в удовольствии сперва выколоть нерадивой девчонке глаза, а потом задушить ее собственными руками и кинуть в воды По с камнем на шее. Потом мать сможет поплакать, но уже об умершей дочери, без всякой спешки. Словом, Лучане ничего не оставалось, кроме как записаться на курсы. Слава богу, в классе она увидела Снежинку и тут же села рядом с ней.

Уже началась перекличка, когда дверь распахнулась. На пороге показался юноша, такой высокий, что ему пришлось нагнуться, чтобы пройти в проем. У него было худое, но очень красивое лицо с тонкими чертами и карие глаза. Только нос – длинный и с небольшой горбинкой – слегка нарушал гармонию. Он в нерешительности замер перед учителем, как будто не зная, остаться или сбежать.

Когда Снежинка увидела юношу, у нее перехватило дыхание: архангел Гавриил…

Тем временем вновь прибывший громко представился, отвечая учителю:

– Меня зовут Радамес Мартироли.

– Ты не местный.

– Моя семья недавно переехала. Мы родом из Полезине.

– А, хорошо. Как ты говоришь, Радамес?

– Да, синьор.

– А почему у тебя такое необычное имя?

– Это из-за «Аиды», синьор учитель. В смысле из-за оперы. Моему папе очень нравится это произведение, и он назвал всех детей в честь главных героев.

– Что ж, очень патриотично. Хорошо, Радамес, садись.

* * *

Каждый год, с первыми туманами, в Стеллату приходил карлик-сказитель: худое тельце закутано в потертое мешковатое пальто, на голове – кожаная ушанка летчика времен войны, найденная неизвестно где. За тарелку супа или бутылку вина он разражался бесконечным потоком историй о моряках, пропавших в Средиземном море, сказками о ведьмах и страшных заклятиях, неаполитанскими песенками и рассказами про путешествие Данте по аду. Все это он знал наизусть.

Однажды, октябрьским вечером, карлик выступал в хлеву у Беппе Казадио – одном из самых просторных в Стеллате. Весь день Армида и Аделе наводили порядок: убирали коровий навоз, отмывали пол горячей водой с золой и засыпали свежим сеном. Потом они переместили домашний скот на одну половину, а на второй поставили два ряда скамеек для гостей. Все было готово: горячее дыхание животных согревало воздух, а от чистого белья, которое Армида повесила сушиться им на спину, шел приятный пар. Снежинка хотела было усесться в первом ряду, но там расположились малыши, а она уже считалась взрослой. Толкаясь и пихаясь, девушка отвоевала себе место сзади.

Карлик уже начал выступление, когда в хлев вошли Мартироли: отец, мать и полдюжины детей. Особенно выделялся старший сын – подросток с изящными чертами лица ростом под метр девяносто. Радамес огляделся: все места были заняты, и единственный кусочек пустого пространства оставался возле Снежинки. Он сразу узнал ее, но когда сел рядом, то ничего не сказал: во-первых, из робости, а во-вторых, потому что утонул в ее аромате карамели и нарциссов.

Карлик тем временем продолжал концерт и как раз начал новую историю, в которую для большего шика вплетал множество французских слов. Звучал его рассказ забавно, особенно когда он говорил за женщину неподражаемым писклявым голоском. Снежинка, однако, совершенно его не слушала. Она чувствовала лишь то, как нога Радамеса касается ее ноги. На скамье было тесно, и молодые люди оказались прижаты друг к другу. Сказитель размахивал руками, кланялся, прыгал, восклицал и кричал, но Снежинка не шевелилась, не зная, куда деть руки, охваченная непонятными чувствами, пытаясь унять взволнованно вздымавшуюся грудь. В полном смятении она не выдержала и засунула большой палец в рот. Радамес слегка растерялся, но близость к девушке взволновала и его. Он почувствовал, как по венам растекается волна тепла, дыхание перехватывает, а в штанах нарастает напряжение. Под конец выступления Радамес Мартироли был уже по уши влюблен.

Зрители потянулись к выходу. Оказавшись во дворе, юноша стал искать глазами Снежинку. Она стояла к нему спиной и болтала с парой подруг. «Считаю до пяти. Если она обернется раньше, то станет моей невестой, – решил Радамес. – Один, два… Три… четыре…» Он остановился, боясь, что со следующей цифрой все его надежды рухнут. «Пять». Снежинка по-прежнему стояла спиной и смеялась. Радамесу показалась, будто она смеется над ним. Потом юношу позвала мать. Он хотел было идти, как вдруг Снежинка обернулась. Это длилось лишь мгновение, но она улыбнулась ему.

Радамес совсем растерялся. «Она обернулась после пяти… Это считается или нет?» – спрашивал он себя. Домой он вернулся в чрезвычайном волнении, не зная, что готовит ему судьба.

В последующие дни юноша думал только о Снежинке. Он подолгу ломал голову, придумывая, как заговорить с ней, когда они встретятся в вечерней школе. В порывах смелости он сочинил немало пылких признаний в любви, но в глубине души знал, что никогда не повторит их вслух, потому что в присутствии Снежинки язык его не слушался, а сам он обливался потом. Она казалась Радамесу воплощением красоты, хотя на самом деле Снежинка Казадио была, несомненно, милой, но невысокой и худенькой, а потому обычно не привлекала к себе особенного внимания. Впрочем, у нее были глубокие черные глаза, восхитительный запах сладкой карамели и несколько бунтарский вид, особенно теперь, с короткими волосами. Шли дни, и ничего не происходило. Кроме того, Лучана вечно путалась под ногами. В школе она всегда садилась рядом со Снежинкой, а после уроков взяла привычку провожать подругу до дома. Радамес понял, что должно случиться чудо, чтобы что-то изменилось. И наконец оно произошло.

Однажды вечером дочь лавочника пришла в школу с распухшей щекой: у нее заболел зуб, да так сильно, что час спустя ей пришлось вернуться домой.

«Сейчас или никогда», – решил Радамес.

Уроки закончились, все поднялись из-за парт, собрали вещи и вышли из класса. Только Радамес и Снежинка все еще складывали свои листы и карандаши с нарочитой медлительностью. Наконец он попытался заговорить, но и девушке пришла в голову та же мысль в тот же самый момент. Они одновременно пробормотали что-то невнятное и снова замолчали. Ожидание становилось невыносимым.

– Я живу в Ла-Фоссе, а ты? – спросила наконец Снежинка.

– Я у Лягушачьего моста.

«Ну что я за идиот!» – подумал юноша, еще не успев закончить фразу, и поспешил добавить:

– Но если хочешь… Я имею в виду, если ты не против… Можем пройти часть пути вместе.

– Хорошо, – коротко ответила она.

На следующий день, когда Снежинка сказала Лучане, что ее больше не нужно провожать до дома, та лишь пожала плечами. Но на самом деле, глядя на то, как подруга уходит с Радамесом, Лучана почувствовала себя преданной. С того вечера она принялась следить за парочкой и быстро заметила, что они постоянно ищут возможность побыть вместе и хихикают без причины. Однажды она даже увидела, как они ненадолго взялись за руки под партой. Каждый вечер Лучана возвращалась домой в слезах, до конца не понимая, почему ей так больно.

* * *

Снежинка и Радамес начали встречаться тайком и в течение дня. Часами они целовались и потом возвращались домой взволнованные, с лихорадочно блестящими глазами.

Как-то в ноябре, после обеда, пока все соседи дремали у камина, парочка сбежала в тополиную рощу у высокого берега реки – ту самую, где много лет назад Эдвидже встречалась со своим любовником. Солнце сияло, и воздух, несмотря на глубокую осень, был довольно теплым. Снежинка и Радамес легли на землю, скрытые от посторонних глаз густым кустарником. Они долго целовались, тяжело дыша и не зная, что делать дальше. Наконец юноша скользнул рукой под кофточку возлюбленной. Он неуклюже ласкал ее, ужасно смущаясь от того, что не особенно хорошо представляет, как себя вести.

– Запах от твоих подмышек сводит меня с ума… – прошептал он.

Осмелев, Радамес переместил руку под юбку, но, добравшись до главного, не решился продолжать. Снежинка с сияющими глазами, прерывисто дыша, потянула его на себя. Он дрожал так сильно, что далеко не сразу смог расстегнуть штаны.

– Черт побери… Зараза! – бормотал юноша.

Потребовалось немало ругательств, пока он наконец совладал с пуговицами.

Снежинка слышала, как тяжело дышит Радамес. Казалось, ему не хватает воздуха, и единственное, что он может, – это ругаться или повторять ее имя. Внезапно он резко замолчал и посмотрел на нее так пристально, что у нее замерло сердце. Снежинка закусила губу, и их тела наконец слились воедино.

1926

В январе Армида очень удивилась, когда Снежинка, как правило, вечно голодная, отказалась от ужина.

– У меня живот болит, – объяснила девушка, которую замутило от вида жаркого из свинины, обильно сдобренного маслом. Она вскочила из-за стола и выбежала во двор, где ее стошнило.

Мать побледнела. Некоторое время назад она заметила, что последние пару месяцев дочь не стирала тряпочки для женского недомогания, но решила, что в таком юном возрасте это бывает. Однако потом у Снежинки выросла грудь – такая полная и круглая, что внезапно на ней перестали сходиться все ее рубашки. В душе Армиды зашевелились подозрения, еще и потому, что какой-то парень, длинный, как жердь, в последнее время постоянно крутился возле дома. Тем вечером, когда дочь стошнило во дворе, у матери не осталось никаких сомнений. Она отложила ложку и быстрым шагом направилась к Снежинке.

– Я знаю, что у тебя в животе. Уж точно не несварение!

Бросив эти слова, Армида вернулась в дом, громко хлопнув дверью.

Снежинка осталась одна у колодца, дрожа от холода. В окно ей было видно, как ругаются родители. Отец время от времени стучал кулаком по столу, каждый раз заставляя Армиду вздрогнуть.

– Если она правда беременна, это ты виновата. Ты должна была за ней присматривать! – кричал он.

– Беременна, Беппе, я чувствую, – покачала головой жена и разразилась слезами.

– О Господи, дай мне терпения! – воскликнул муж, размахивая руками. Потом он наставил указательный палец на Армиду. – Ты мать, и твое дело – следить за дочками. И смотри, что в итоге: одна сломала себе жизнь, связавшись с женатым, а у второй ребенок в животе, и мы даже не знаем, от кого!

Однако Беппе тоже давно приметил высокого парня с длинным носом, худого, как скелет. Как-то раз, бреясь около окна, он увидел, как тот целовал Снежинку: парочка отразилась в зеркале. Разъяренный отец кинулся на улицу, как был – в шерстяных кальсонах и с намыленной физиономией. Влюбленные не могли оторваться друг от друга, в волосах у обоих торчали соломинки. Беппе почувствовал, как у него похолодел затылок. Он схватил дочь за руку.

– Так, ты иди в дом. А ты… Ты иди отцу лучше помогай, молокосос. Если я тебя еще раз здесь увижу, то проломлю башку вот этим кулаком!

С тех пор каждый вечер Снежинку после занятий около школы ждал старший брат Неллюско, но, по всей видимости, этих мер оказалось недостаточно, раз теперь она беременна.

Девушка по-прежнему стояла у колодца, стуча зубами от холода. Армида, бледная как полотно, сидела на кухне, не зная, что ответить на упреки мужа. Излив свою ярость, Беппе вышел во двор. Там он увидел дочь, свернувшуюся калачиком на земле. Она показалась ему такой маленькой, еще и с большим пальцем во рту. Совсем ребенок. На мгновение он подумал, что жена совсем рехнулась, а у дочки и правда несварение желудка.

– Снежинка, посмотри на меня. Да посмотри на меня, черт возьми! – приказал он.

Девушка подняла глаза на отца, но тут же отвела их. Беппе замахнулся было, чтобы отвесить ей затрещину, но рука так и застыла в воздухе. Он вернулся домой, не сказав больше ни слова. Глава семьи решил, что этим делом должна заняться жена.

* * *

Когда акушерка подтвердила, что Снежинка ждет ребенка, Армида собралась с духом и отправилась в дом семьи Мартироли. Она сообщила важную новость сидя на кухне, перед стаканчиком желтоватой настойки: хозяева предложили ей выпить, но Армида не могла сделать ни глотка.

София Мартироли напоминала Марию с полотен старых мастеров: белоснежная кожа, тонкие черты лица, золотистые локоны волос. Она сама была беременна седьмым ребенком и, услышав известие, заплакала так горько, будто узнала о чьей-нибудь смерти. Ее муж Ансельмо побледнел и залпом выпил стакан настойки, чтобы прийти в себя. Оправившись от первого волнения, он встал, изогнул брови и начал ходить взад-вперед по кухне, поминая недобрыми словами всех известных святых. Последовали долгие, очень долгие моменты тишины – молчания, в которые никто даже мысленно не произносил слово «свадьба». Никто, кроме Армиды.

– Надо что-то делать, – наконец решилась она.

– Радамесу всего восемнадцать лет, совсем ребенок, – промямлила София.

– Но от вашего «ребенка» теперь беременна моя дочь.

– Если бы она не раздвигала ноги, ничего бы не случилось! – ответила вторая мать, закипая от ярости.

Армида почувствовала, как кровь приливает к голове, но здравый смысл посоветовал ей сохранять спокойствие. Она должна быть спокойна. Абсолютно спокойна. «Прочитай “Аве Мария” и проглоти обиду», – твердила она себе. Нужно вести себя вежливо и воззвать напрямую к родительскому сердцу. Эта семья не могла предложить ее дочери ничего, кроме жизни в лишениях и бедности, но, если Мартироли заупрямятся, Снежинка останется у нее в доме вместе со своим нагулянным ребенком.

– Мужайтесь, София! Беда уже случилась… Может, вместо того чтобы плакать, поищем решение вместе?

Вторая мать лишь качала головой и причитала так горько, словно ее жизнь кончена. У Ансельмо Мартироли на лице застыло выражение глубокой скорби.

– Святые угодники, да никто ж не умер! – не выдержала Армида.

Ансельмо почесал в затылке, София зашмыгала носом, но слово «свадьба» все никак не звучало. Часы с кукушкой отсчитывали секунды. Армида Казадио вертела в пальцах стакан с настойкой и все сильнее боялась худшего. «Тик-так, тик-так». Маятник продолжал качаться в тишине.

– Пойду поговорю с сыном, – сказал наконец Ансельмо.

Он вышел из кухни и отправился к отпрыску, который ждал его в хлеву.

– Ты знаешь, зачем пришла Армида Казадио? – спросил отец.

– Да, знаю, – ответил Радамес, отпустив глаза.

Ансельмо пристально посмотрел на него и подумал, что сын и правда еще выглядит совсем как ребенок. На лице кое-где виднелись прыщи, а вместо бороды был лишь пух, который достаточно было сбривать раз в месяц. Отец откашлялся.

– И тебе есть что сказать?

– Я люблю Снежинку. Если это зависит от меня, то я на ней женюсь.

– Да как ты собрался жениться? Как ты собрался жениться, если сам еще нос себе подтереть не умеешь! – Ансельмо стянул кепку с головы и несколько раз ударил ее об стену, а сын обеспокоенно смотрел на него. Наконец он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и сказал: – Раз будет ребенок, нужно поговорить со священником. Лучше поженить вас до того, как он родится, а то потом в поле будет много работы.

Отец вернулся на кухню и сообщил, что, как только будут улажены все формальности, дети поженятся. София Мартироли принялась всхлипывать. Армида Казадио наконец разжала пальцы, сжимавшие стакан, и мысленно пообещала Деве Марии десять Розариев и серебряное сердце.

Ансельмо Мартироли снова отправился в хлев. Он подошел к сыну, отвесил ему звонкую затрещину, а потом прижал к груди.

– Иди сюда, все улажено.

В дом они вернулись вместе. Ансельмо спустился в погреб и принес запыленную бутылку с хорошим вином многолетней выдержки, которое держали для особых случаев.

* * *

Венчание состоялось 26 января 1926 года, рано утром и без особенных церемоний, как это обычно бывает, когда невеста в положении. Столбик термометра держался ниже нуля.

– Ну и мороз, прямо как в тот год, когда замерзли виноградники, – заметил Беппе.

Ночью то и дело слышались глухие хлопки – это лопалась кора деревьев, потому что жидкость внутри стволов замерзала и расширялась.

На Снежинке была светлая шелковая рубашка, синее платье и пальто с золочеными пуговицами: в этом наряде она походила не столько на невесту, сколько на воспитанницу пансиона. Мать попыталась причесать ей волосы под фатой, но с короткой стрижкой мало что можно было сделать.

Беппе Казадио подсадил дочь на телегу и заметил, что она легкая, как пушинка. Сам он сел рядом и долго стегал лошадь, прежде чем та соблаговолила двинуться вперед. На второй повозке устроились Аделе, тетя Эдвидже и дети Альфонсо, приехавшие из Болоньи. Остальные братья и сестры Снежинки шли пешком, завершая маленькую процессию. Сидя рядом с дочерью, Армида еле сдерживала слезы и думала про себя: «Вот глупышка, сломала себе жизнь, не успев даже вырасти. Выходит замуж за того, у кого все богатство – рубашка, которую он носит. Хуже выбрать было просто невозможно».

На площади Пеполи скромный свадебный кортеж наткнулся на компанию, выводившую огромными буквами на стене: «Верь, повинуйся, сражайся». Еще один рядом толстой кистью писал: «Мне плевать!»[6]

Добравшись до церкви, невеста и ее родственники спешились, привязали лошадей и вошли внутрь.

Радамес ждал у алтаря. Лицо раскраснелось от мороза, на накрахмаленном воротничке виднелась капелька крови: так неловко он сбрил свой редкий пух на лице.

Во время церемонии влюбленные отвечали на вопросы священника, будто перед учителем у доски. Когда святой отец обратился к Радамесу, спросив, хочет ли он взять в жены присутствующую здесь Наталию Казадио, тот звонко гаркнул: «Так точно, синьор!» – что вызвало взрыв хохота у всех присутствующих.

Когда они вышли из церкви, шел снег. Все вокруг было белым, как в тот день, когда Снежинка вылезла из материнской утробы ножками вперед, юркая, как лягушка. Девушка забралась на повозку своей новой семьи вместе с Радамесом и его родителями и взглянула на родных. У Армиды глаза были красные от слез.

– Ну! Чего ты ревешь-то? – укорил жену Беппе.

– Я подумала о Эразмо. Он был старшим, это он должен был стоять сегодня перед алтарем.

Беппе Казадио отвернулся и принялся нервно сметать с сиденья повозки налетевший снег. Он только проворчал:

– Черт возьми, ну и навалило!

Армида заметила, что они находятся перед Божьим храмом, и попросила не ругаться хотя бы в день свадьбы дочери. Беппе раздраженно ответил:

– Да прах тебя побери, что я такого сделал? Просто сказал, что снега навалило.

Повозки двинулись в обратный путь, свежий снег поскрипывал под колесами. Все дороги были белыми, деревья – словно укутанные одеялом. Стояла полная тишина.

На тележке семьи Мартироли Радамес взял за руку молодую жену – потихоньку, не поворачивая головы и не привлекая внимания родителей.

* * *

Не успели Беппе и Армида свыкнуться с отсутствием Снежинки, как пришел момент отъезда старшей дочери Аделе. 10 марта 1926 года девушка обняла братьев, сестер и зятя, оставив напоследок тетю Эдвидже. Отъезд внушал ей не столько радость, сколько множество сомнений и страх за собственное будущее. Тетя отлично поняла это по глазам Аделе.

– Главное в жизни – это смелость, – сказала она.

– Мной движет не смелость, а только страх и дальше жить вот так, без всякой надежды.

– Ты ничего не теряешь, тут у нас одни поросята да туманы. Беги скорее, а то опоздаешь!

Тетя и племянница крепко обнялись, не говоря больше ни слова. Потом Аделе поспешила к родителям, ждавшим ее во дворе. Неллюско отвез всех троих на вокзал: Беппе и Армида провожали дочь до порта Генуи. Бразильский жених предлагал оплатить невесте путешествие на пароходе, но Беппе обиделся и сказал сестре ответить ему, что отправит Аделе за собственный счет, да еще и даст за ней приданое.

День выдался холодный, серое небо сливалось по цвету с водой. Аделе, невероятно элегантная в новом голубом пальто, сшитом тетей Эдвидже, с белой прядкой волос, выбившейся из-под шляпки, поцеловала родителей и поспешила к трапу лайнера «Принцесса Мафальда», направлявшегося в Рио-де-Жанейро. Она пыталась улыбаться, но руки холодели, а ноги едва держали. Девушка испуганно обвела взглядом пароход и подумала, что он выше, чем колокольня Стеллаты. Она начала нерешительно подниматься по трапу. На середине Аделе обернулась, чтобы еще раз взглянуть на родителей. Не сразу, но она нашла их взглядом среди толпы. Внезапно Беппе и Армида показались ей стариками: они держались друг за друга, но улыбались, пытаясь подбодрить дочь. Аделе замерла, держась за поручень трапа. Спешащие люди толкались, протискивались мимо нее, но девушка не могла ступить ни шагу вперед. «Что я делаю? – внезапно подумала она. – Как мне в голову пришло выйти замуж за незнакомца?» Единственное, чего ей сейчас хотелось, – сойти с корабля. «Назад, назад!» Аделе принялась пробиваться в обратную сторону, пытаясь протиснуться в толпе, которая продолжала подниматься. Никто не обращал на нее внимания, и девушка стала кричать:

– Пропустите! Мне нужно на берег… Ради всего святого, дайте мне сойти!

Перед ней встала стена плоти, непреодолимый поток потных тел, сумок, тюков, пальто и плащей. Эмигранты поднимались на корабль, опустив головы и не обращая внимания на мольбы девушки. Аделе принялась бороться с толпой, пытаясь найти течение, которые вынесет ее обратно на берег. Она толкалась, кричала, что ей нужно вернуться назад, что она должна сойти! Но все было бесполезно. Мужчины, женщины, старики и дети с безразличным видом шли вперед. Аделе почувствовала, как неодолимая сила затягивает ее, разворачивает, толкает вперед, обхватывает чужими руками, сжимает в тесное кольцо человеческой плоти, и, сама не понимая как, девушка вместе с потоком людей оказалась на верхней палубе парохода.

Она устало оперлась на борт. Шляпка потерялась, волосы растрепаны, лицо покрыто потом. Аделе глянула вниз: трапы уже убирали. Девушка так и осталась там: вцепившись в ограждение, среди гвалта криков и всхлипываний, зовущих кого-то людей, плачущих детей, развевающихся платочков, слез и восклицаний. Она попыталась разглядеть в толпе провожающих своих родителей. «Наверное, уже ушли», – подумала она, но тут увидела Беппе и Армиду. Аделе помахала им рукой в последний раз, уверенная, что больше никогда их не увидит.

* * *

Следующие дни девушка в основном провела на палубе, спасаясь от зловония каюты третьего класса. Разлука, которая должна была заставить ее забыть о Паоло, кажется, привела к противоположному результату, потому что она не переставала думать о нем. Аделе было очень страшно: ее ждал неизвестный мир и муж, о котором она почти ничего не знала. С Родриго они обменялись всего несколькими письмами, в которых обращались друг к другу на «вы». Бразилия представлялась ей дикой землей, где дома кишат гигантскими насекомыми, а сады – ядовитыми змеями. «Буду носить сапоги и куплю много серы», – повторяла она себе.

Одинаковые дни тянулись один за другим, как обычно бывает в долгом плавании. Море было спокойным, на небе ни облачка. Но вдруг на середине пути начались штормы и длились почти целую неделю.

Постепенно на пароходе воцарилась гробовая тишина. На третий день пассажиры молча лежали в каютах, не имея сил даже на то, чтобы сетовать на судьбу. Аделе не могла ни повернуть голову, ни подняться с койки, чтобы добраться до ведра и выплюнуть остатки жидкости из пустого желудка.

Несмотря на порывы ветра и непрекращающийся ливень, некоторые из мужчин тащились на палубу, надеясь вдохнуть свежего воздуха. Мертвенно-бледные, обмотав головы платками и вывернув пиджаки, чтобы их не запачкать, они боролись с ураганом, закрыв глаза, прижавшись спиной к спине.

Наконец волны утихли и небо прояснилось. Первая ночь покоя прошла в полной тишине, как сон ребенка после лихорадки. На следующее утро палубы вновь заполнились людьми, только бледными и похудевшими. С мешками под глазами, в грязной одежде они садились и смотрели на горизонт.

Лайнер прибыл в порт Рио-де-Жанейро жарким утром, воздух был влажным и тяжелым. Никто тогда и представить не мог, что спустя всего несколько месяцев «Принцесса Мафальда» пойдет на дно во время точно такого же маршрута и вместе с ней погибнут сотни эмигрантов.

В порту царили хаос и оживление, будто в цирке. Множество людей кричали что-то, вокруг стояли тележки с табаком, тростниковым сахаром и неизвестными фруктами. Рядом продавали ткани, лошадей, ослов, цветы, старинные экипажи и сверкающие автомобили. Дети, попрошайки, попугаи, приличные господа на прогулке, монахини, туши животных, шелковые зонтики и стаи бабочек сливались в единую пеструю суматоху.

Аделе растерянно оглядывалась по сторонам. Неуверенными шагами она шла вперед, постоянно боясь на что-нибудь наступить. Вдруг среди толпы встречающих девушка заметила высокого мужчину в дорогом костюме, а рядом с ним – священника. «Это они!» – решила она и ускорила шаг.

Когда Родриго увидел свою нареченную, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он пожал Аделе руку приветливо, но соблюдая дистанцию, как будто поздоровался с новым деловым партнером.

– Добро пожаловать в Бразилию, – сказал он с ярко выраженным иностранным акцентом.

– Рада знакомству, Аделе Казадио, – она ответила на рукопожатие, но тут же отодвинулась.

Молодых обвенчал дядя-священник в ближайшей к порту церкви, в качестве свидетелей позвали двоих случайных прохожих с улицы. У Уго, старшего брата Беппе Казадио, были густые непослушные волосы, черные глаза от предков-цыган и длинная борода. День выдался жарким, и он постоянно протирал платочком лоб.

По окончании церемонии трое пообедали в изысканном ресторане в центре города. Аделе украдкой разглядывала мужа, ободренная хотя бы тем фактом, что он оказался приятной наружности: правильные черты лица, густые брови, спокойный взгляд карих глаз и длинные ресницы. В волосах мелькала седина, несмотря на молодой возраст. Уго рассказывал, как они познакомились.

– Я был его учителем философии в иезуитском пансионе. Родриго – один из немногих учеников, с кем я сохранил связь, может, потому, что он был самым непослушным из всех, ну просто беда! – смеясь, поведал он.

Аделе заметила, что новоиспеченный супруг срезает жир с мяса, а вино пьет маленькими глоточками, предварительно покрутив в бокале. «Наверное, его научили хорошим манерам в пансионе», – подумалось ей. Сама же Аделе в шикарном ресторане чувствовала себя крайне скованно. Она не знала, чем отличаются приборы, и налила себе воды не в тот стакан.

Как только все доели десерт, молодые попрощались с дядей-священником и отправились на вокзал, чтобы начать долгий путь домой: на фазенду в Кашуэйра-Гранди – кофейной плантации в долине реки Параиба.

– Я уверен, что тебе понравится на плантации. Там вокруг роскошные холмы. На самом высоком есть еще и большой водопад. «Кашуэйра-Гранди» именно так и переводится: большой водопад. Когда я был маленьким, то часто ходил туда купаться вместе с другими ребятами. Это чудесное место.

* * *

Поезд ехал через поля, казавшиеся бесконечными. Огромные плантации – и ни единого дома, ни церкви, ни следа какой-нибудь деревушки. Живя в скученном мире Паданской равнины, Аделе и представить себе не могла, что где-то на свете существуют такие гигантские пустые пространства.

Большую часть пути муж и жена провели в молчании. Время от времени Родриго пытался завести разговор, но беседа затухала после пары реплик.

Когда наступила ночь, каждый улегся на свою полку.

– Приятных снов, – пожелал супруг и выключил свет.

Аделе ответила: «Спокойной ночи», – радуясь, что новоиспеченный муж не проявил никаких любовных притязаний. Она закрыла глаза, но из-за бесконечных волнений этого долгого дня смогла заснуть только много часов спустя.

Супруги сошли с поезда под вечер следующего дня и оказались на маленькой станции посреди сельской местности. Несколько эвкалиптов отбрасывали тень на здание вокзала и площадку утоптанной земли перед ним. Вокруг не было ни души, за исключением работника фазенды Родриго, который ждал их возле повозки, запряженной лошадьми. Багаж невесты погрузили, и путешествие продолжилось. Спустя три часа, проехав мимо бесчисленного множества кофейных плантаций, они свернули на узкую дорожку, ведущую вверх. На вершине холма Аделе разглядела особняк в колониальном стиле.

– Теперь это твой дом, – сообщил Родриго.

Когда повозка остановилась, он помог молодой жене спуститься и при этом задержал руку у нее на талии чуть дольше, чем это необходимо. Аделе замерла, чувствуя дыхание Родриго на своей щеке, потом высвободилась из объятий.

Дом оказался деревянным, выкрашенным в белый цвет с портиком, увитым бугенвиллеей. Вокруг царили чистота и порядок, однако чувствовалась нехватка душевности, заботливого внимания. За исключением пары старых картин на стенах, здесь не было ничего, что придавало бы комнатам уют. Дом выглядел так, словно здесь уже много лет никто не живет.

Из окон можно было разглядеть только холмы, покрытые рядами невысоких деревьев с плотными блестящими листьями. На ветвях висели грозди красных ягод.

– Это кофе, – объяснил ей Родриго. – Теперь, когда ты со мной, я планирую купить больше земель, засадить новые поля. Пойдем, я тебя со всеми познакомлю.

Они отправились в «сензалу» – ряд строений, где жили работники плантации. Пару поколений тому назад здесь держали рабов, но то были другие времена.

Аделе сразу почувствовала некоторую настороженность. Мужчины снимали шляпы, женщины внимательно разглядывали ее, держась поодаль. При появлении новой хозяйки ожидаемо поднялся возбужденный гвалт, но Аделе отметила еще и удивленное выражение на лицах работников.

– Почему они так смотрят на меня?

– Да просто им любопытно, – отмахнулся Родриго. Повернувшись к группе женщин, он позвал: – Нубия, иди сюда!

Из толпы вышла высокая и крепкая чернокожая женщина. Суровый вид и уверенная походка говорили о том, что ее непросто смутить или испугать. Определить возраст по лицу было невозможно, но несколько седых прядей в волосах подсказывали, что она уже немолода.

– Benvinda[7], донна Адела, – сказала женщина, коверкая имя Аделе на местный лад.

– Obrigada[8], – ответила новоиспеченная хозяйка, использовав единственное известное ей португальское слово и протягивая руку.

Вместо того чтобы ответить на приветствие, собеседница растерянно уставилась на нее, а потом сказала Родриго какую-то фразу, которую Аделе не поняла, и, произнося ее, провела рукой по волосам.

– Не обижайся, они не привыкли пожимать руку белым, – пояснил он. Затем супруг добавил: – Это Нубия Вергара. Она знает меня с рождения. Нубия будет помогать тебе с работой по дому и научит тебя всему, что нужно знать о здешнем быте. Она сказала, что ты очень элегантна и что… у тебя красивые волосы.

Аделе показалось, что он говорит неправду.

Тем вечером супруги в первый раз ужинали вдвоем в своем доме. Они выпили вина, и разговор тек уже намного живее. Однако Аделе чувствовала какую-то недоговоренность между ними, нечто большее, чем ожидаемая неловкость между людьми, которые только начинают узнавать друг друга. Он захотел узнать о ее семье и местах, откуда она родом. Аделе рассказала о Стеллате, о реке По, о том, как больше века назад ее предок взял в жены цыганку.

– По тебе этого не скажешь, но твой дядя и правда похож на цыгана, несмотря на свою сутану, – заметил Родриго.

– В семье у нас половина бледные и с голубыми глазами, как я, а вторая половина – со смуглой кожей и черными глазами, как Уго, – пояснила молодая жена.

– Посмотрим, в какую половину пойдут наши дети, – пошутил супруг, коснувшись руки Аделе, но та невольно отдернула ее. – С этим нет никакой спешки, – добавил он секунду спустя.

Родриго пожелал ей спокойной ночи и отправился спать в другую комнату.

* * *

В течение следующих недель Аделе предстояло изучить все детали быта фазенды: где находится колодец с водой, куда ее приносить, как хранить и готовить еду. Ей было сложно понимать португальский, сложно привыкнуть к новому меню из фасоли, риса, сухого мяса и тропических фруктов. Все нужно было начинать с нуля: учить язык, знакомиться с мужем, жить в совершенно другом месте. Нубия Вергара научила ее готовить фейжоаду – рагу из фасоли и свинины, которое, как объяснила ей служанка, было очень популярным блюдом в Бразилии. Она открыла Аделе и другие креольские рецепты, такие как лепешки из маниоковой муки, сладости из адоборы, местной тыквы, и тушеный рис с кокосом. Нубия также рассказывала ей, как следить за домом и как вести себя с работниками фазенды.

От обилия новых сведений каждый вечер Аделе валилась с ног от усталости. Она принимала ванну и потом, обнаженная, с удовольствием растягивалась на кровати. Молодая жена провела в Бразилии уже двадцать дней, но Родриго продолжал спать в другой комнате. Аделе чувствовала, что он желает ее. Она поняла это по тому, как он смотрел на нее, как касался ее при любом удобном случае. Супруг явно ждал от нее ответного шага, и Аделе чувствовала себя виноватой, что никак его не сделает. Однако она не могла поступить иначе: Паоло по-прежнему занимал все ее мысли, и она почувствовала бы себя так, будто изменяет ему.

Лежа в кровати, Аделе слышала за деревянной стеной голос мужа, рассказывавшего Нубии о новом работнике. Она уже начинала понимать отдельные слова и составлять простые фразы. Многое в Родриго привлекало Аделе: ей нравилась его решительность, изысканные манеры, упорство, которое он демонстрировал в делах, однако в то же время она не могла не отметить закрытость и высокомерие супруга. Отдавая приказы или разговаривая с работниками, он не скрывал, что считает себя выше их. Впрочем, не это беспокоило молодую жену. Она заметила, что Родриго тянется к ней и одновременно отталкивает. Иногда он тепло разговаривал с ней, но порой отвечал резко, и его взгляд внезапно становился безжалостным.

«Это потому что он чувствует себя отвергнутым», – убеждала себя Аделе.

Шли недели, а она по-прежнему спала в одиночестве. У нее никак не получалось выкинуть из головы воспоминания о Паоло. «Я совершила ужасную ошибку», – повторяла Аделе сама себе, не зная, как долго еще Родриго будет мириться с таким положением. Но о возвращении в Италию не могло быть и речи: она сделала свой выбор, и теперь ее жизнь – в этом доме. Нужно забыть о прошлом, и чтобы это сделать, надо по-настоящему стать женой Родриго. И вот однажды вечером, после ужина, пока супруг сидел за столом, разбираясь со счетами, а сама Аделе штопала рубашку, она собралась с духом.

– Приходи ко мне сегодня, – сказала молодая жена, не поднимая глаз от работы.

Тем вечером Родриго отправился в ее комнату. Аделе ждала его, накрывшись простыней. Он сел на край кровати и разделся, не глядя на нее, а потом молча лег в постель рядом. Родриго стал касаться ее тела, не проявляя грубости, но и без малейшей нежности. Внезапно супруг схватил Аделе за волосы на затылке и заставил взглянуть на него: его лицо было напряженным, губы дрожали. Он стянул ее волосы так сильно, что ей стало больно. Это длилось лишь мгновение, потом Родриго разжал руку. Аделе не двигалась: она словно окаменела и не могла выбросить из головы взгляд супруга, полный ненависти. Родриго лег на нее сверху. Все походило на заученный ритуал. С улицы доносился шум дождя, а в глубине двора лаяли собаки.

* * *

У Снежинки начались схватки на несколько недель раньше срока. Роды были тяжелыми, и юный возраст матери создавал дополнительные трудности. Когда боль усилилась, девушку охватила паника. Она хотела убежать, и матери пришлось удерживать ее силой. В какой-то момент Армида воскликнула:

– Да куда ты собралась! Ребенок вот-вот появится! Что, хочешь посреди улицы его родить?

Но Снежинка бормотала что-то бессвязное и вырывалась с такой силой, что матери пришлось позвать на помощь Радамеса, чтобы остановить ее. Только в полночь, после двадцати трех часов схваток, родился ребенок. Его тельце было совсем худеньким, а кожа сморщенная и какого-то лилового оттенка. Малыш не плакал, только оглядывался вокруг с величайшим любопытством.

– Боже мой… У него глаза как у взрослого! – воскликнула испуганная акушерка, не зная, что больше ста лет назад другая повитуха произнесла почти точно такие же слова в этом самом доме, когда родился Доллар.

– У Снежинки был такой живот, что я думала, ребенок родится весом килограмма в четыре, а он вполовину меньше, – задумчиво сказала Армида, по своему обыкновению, сосредоточенная на земных, конкретных вещах.

– Погодите-ка… Мы тут еще не закончили, – воскликнула акушерка.

Через несколько минут на свет появился второй мальчик. На сей раз с белоснежной кожей, пухлыми щечками и весом в два раза тяжелее первого.

– Кто бы мог подумать, что они вышли из одного живота, – заметила повитуха.

Снежинка, успокоившись, улыбалась. Сладкий аромат наполнил комнату, и не пойми откуда прилетело несколько пчел.

* * *

Когда пришел момент выбирать имена, Ансельмо Мартироли захотел продолжить оперную традицию и назвать своего первого внука Набукко, а его брата-близнеца – Рудольф, как главного героя «Богемы».

– Если мы назовем его Набукко, все нас засмеют, – предупредила мужа София.

– Снежинка хотела назвать его Гвидо, – встрял Радамес. – Давайте так и сделаем, а ты, папа, выберешь имя для второго.

На том и порешили: старшему из близнецов досталось имя Гвидо, а его брату – Рудольф, который для удобства тут же превратился в Дольфо.

В день крестин устроили грандиозный праздник и выпили несколько дюжин бутылок вина. Мартироли любили шумные компании, и любой повод годился, чтобы позвать гостей. Может, именно благодаря их веселому характеру Снежинка быстро освоилась в новой семье. Если ее родители были сдержанными и серьезными, то свекор и свекровь оказались воплощением жизнерадостности и беспечности. В доме не было особенных правил и ограничений. Например, дети ели, когда проголодаются, и отправлялись в кровать, как захотят спать.

Ансельмо был красивым мужчиной: такой же высокий, как и сын, но пошире в плечах, с умным взглядом и пышными усами, которые он постоянно подкручивал пальцами. Полвека спустя его фотография напомнит внукам картинку на бутылках пива «Моретти». Ансельмо Мартироли любил жизнь, а больше всего он любил оперу, вино и постельные утехи. Он был трудолюбив и никогда не отказывался от работы, если подворачивалась возможность добыть немного денег, но вечера с друзьями в кабаке не променял бы ни на что на свете. Там он играл в карты, пел свои любимые арии, выпивал бутылку вина и пару стаканчиков бренди «Веккья-Романья», по совету одного старого лекаря, который уверял, будто этот напиток лечит проблемы с сердцем. Домой Ансельмо возвращался за полночь, когда заведение закрывалось и его практически выталкивали на улицу.

– Эй! Ну что за манеры! – возмущался Мартироли, нетвердой походкой выходя на пустую площадь.

Потом он надевал шляпу, отряхивал пиджак и направлялся в сторону дома, напевая «Вернись с победой к нам» из «Аиды».

София Мартироли все перепробовала, чтобы заставить мужа бросить пить. Мольбы сменялись угрозами, бурные ссоры – ледяным молчанием, которое могло длиться и больше недели. Бойкот мужу София всегда совмещала с категорическим отказом заниматься любовью. В такие дни вынужденного воздержания Ансельмо кружил около нее, шепча нежности и непристойные предложения. Он совершенно не мог смириться с целибатом, к которому его принуждала жена после крупной ссоры, и каждый раз в конце концов уступал, прощался с «Веккья-Романьей» и торжественно клялся, что больше никогда не притронется к вину. «Никогда в жизни!» – и София неизменно прощала его. Она отправляла детей поиграть во дворе и запиралась с мужем в спальне, чтобы отметить окончание воздержания, которое и ей самой вовсе было не по нраву. Однако порой ее собственная готовность предаваться любовным утехам вызывала в ней сомнения.

– Может, это грех? – спрашивала она порой у мужа.

– Да нет, что ты, я уверен, священники и сами этим занимаются, – хохотал Ансельмо.

Однако Софии казалось странным, что такое удовольствие никак не осуждается Богом.

– Наверное, я слишком страстная… – настаивала она.

Супруг с удовольствием хлопал ее по ягодицам и успокаивал со смехом.

К угрызениям совести из-за греха сладострастия присоединялось чревоугодие: если слабостью Ансельмо было вино, то его жена обожала вкусно поесть. София Мартироли превосходно готовила, и теперь, когда Снежинка стала помогать ей по дому, начала подрабатывать поварихой в доме семьи доктора. Ах, как же ей нравились вяленые свиные окорока, ветчины и колбасы, что свисали с потолка в кладовке! А что говорить про фокаччу с луком, свежий инжир или фрукты в сиропе? На кухне у доктора София пробовала соусы с закрытыми глазами, с таким же благоговейным выражением, как обычно принимают причастие в церкви.

Однажды хозяева подарили ей миндальное печенье для детей. София отправилась домой, твердо решив не притрагиваться к лакомству, но потом не выдержала. «Самое маленькое, только попробовать», – пообещала она себе. Она попробовала одно, потом второе, и в итоге печенья осталось так мало, что София поняла, что нести сладости детям уже бесполезно: только перессорятся, когда начнут их делить. Словом, она съела все подаренное печенье, но вечером никак не могла уснуть.

На следующее утро София поспешила на исповедь с тяжелым сердцем.

– Простите меня, святой отец, ибо я согрешила, – сказала она священнику, мучаясь угрызениями совести.

– Ох, София! Что ты в этот раз натворила?

Она сделала глубокий вдох и излила душу, покаявшись сначала в сладострастии, а потом в том, как съела печенье. Слабости Софии всегда были одни и те же, и священник привычно назначил ей то же самое наказание, что и обычно: прочитать три раза «Аве Мария» за грехи плоти и пять – «Отче наш» за чревоугодие, а также посоветовал соблюдать умеренность как на кухне, так и в постели.

1927

За несколько месяцев Аделе выучила все, что нужно знать о производстве кофе: и как бороться с вредителями, и как защитить деревья во время засухи. Теперь она знала, как отбирать лучшие плоды, как определить их зрелость по цвету и когда нужно начинать сбор урожая. Поскольку Родриго часто уезжал по делам, ей вскоре пришлось взять на себя заботы обо всем, что касалось плантации, включая выплату жалованья и наем сезонных работников.

Однако отношения между супругами не стали более теплыми. Родриго держался вежливо, но отстраненно. За исключением отдельных вспышек раздражения, он не обижал ее, но по ночам они занимались любовью без души, как будто для обоих это было лишь обязанностью. Пара сразу же начала пытаться завести ребенка, но по прошествии десяти месяцев Аделе все еще не была беременна.

– Нужно обратиться к врачу, – сказала она однажды вечером мужу.

Супруги уже записались на прием, но тут Аделе как раз обнаружила, что долгожданная беременность наступила.

Родриго на радостях приказал налить кайпириньи всем работникам плантации и был так взволнован, что не сомкнул глаз всю следующую ночь. Казалось, его характер потихоньку смягчается. Аделе все чаще замечала, что он смотрит на нее иначе, казалось, в его взгляде мелькает если не любовь, то по крайней мере нежность. Он никогда не задавал жене вопросов о ее прошлом и не спрашивал, о чем она думает, когда у нее на лице вдруг появлялось грустное, задумчивое выражение. Аделе замечала это и невольно краснела, потому что в такие моменты она думала о Паоло.

«Вот глупая!» – укоряла она саму себя. Пора уже было выкинуть из головы прежние фантазии. Она замужем, и теперь это ее мир: спокойная жизнь, совместное будущее в заботах о земле, доме и детях. Но Аделе унаследовала характер предков-мечтателей, а потому, несмотря на все усилия, никак не могла стереть из памяти воспоминания о бывшем любовнике. Долгое время она надеялась обнаружить в почтовом ящике письмо от него. Если он захочет, думалось ей, то вполне может раздобыть ее адрес. Аделе мечтала, что разлука окажется для Паоло невыносимой, что он бросит жену и поедет искать ее. Или что Родриго рано или поздно смирится с тем, что их брак не сложился, и тогда она сможет вернуться в Италию. Она подолгу предавалась подобным грезам, а потом сама корила себя за это. Скоро у нее родится ребенок от Родриго, пора перестать мечтать. Но однажды, когда Аделе вернулась домой, Нубия сообщила, что ее искал какой-то итальянец, и она сразу же подумала о Паоло.

– Он сказал, как его зовут, оставил сообщение?

– Нет, госпожа. Он говорил только по-итальянски.

– Но что-то же он тебе сказал?

– Может, он вернется завтра, но я не уверена…

– Как он выглядел? Высокий, низкий?

– Ну… обычный. Белый мужчина, в очках, довольно худой.

У Аделе подкосились ноги. Ей тут же вспомнился привычный жест Паоло: когда он уставал, то снимал очки и массировал пальцем точку между бровей. Конечно же, это может быть только он.

Всю ночь Аделе мучилась угрызениями совести, но в то же время не могла справиться с нарастающим волнением и радостным предвкушением.

На следующий день, во время обеда с мужем, ее мысли были далеко. Родриго говорил ей что-то, но она никак не могла вникнуть в смысл его слов.

– А ты что думаешь? – спросил он.

Аделе даже не заметила, что он обратился к ней. Она болтала ложкой в супе, опустив глаза.

– Аделе!

– Да?

– Я спросил, каково твое мнение.

– О чем? Прости, я задумалась.

– В последнее время это бывает с тобой все чаще.

Аделе стало ужасно стыдно. Она хотела попросить прощения, но тут постучали в дверь. Аделе вскочила, уронив стул на пол, и даже не потрудилась его поднять.

– Я открою! – крикнула она Нубии.

Вне себя от волнения и готовая на все, хозяйка дома распахнула дверь.

Разочарование на ее лице было таким очевидным, что мужчина в очках – знакомый из Стеллаты, приехавший в Бразилию в поисках работы, – счел нужным извиниться.

– Если сейчас неподходящий момент, я зайду в другой раз.

– Нет-нет, ничего страшного. Проходи, – ответила Аделе. Однако она была настолько измучена двадцатью четырьмя часами грез, ожиданий и внутренней борьбы, что почувствовала необходимость побыть в одиночестве. – Я отойду на секунду. Садись, я сейчас вернусь.

Родриго из столовой отлично видел всю сцену: и то, как подскочила жена, опрокинув стул, когда постучали в дверь, и то, как она окаменела, увидев пришедшего. Он слышал, каким упавшим голосом она пригласила гостя войти. Потом, когда Аделе обернулась, супруг едва узнал в этой полной отчаяния женщине ту, на которой женился год назад.

Родриго ничего не спросил: требовать объяснений было не в его характере, однако с того дня вновь отдалился от нее. Он по-прежнему держался вежливо, его холодность была еле заметна, однако, вне всяких сомнений, это был шаг назад в отношениях супругов. Аделе заметила перемену в поведении Родриго, но не стала ничего предпринимать, чтобы исправить ситуацию.

* * *

Аделе по-прежнему пыталась понять, кто же таков ее муж на самом деле. Знала она о нем очень мало, а когда задавала вопросы о прошлом, супруг уходил от разговора. Тогда хозяйка плантации стала время от времени спрашивать у Нубии, какими были родители Родриго и сам он в детстве.

– Настоящий чертенок, вот каким он был! Матери приходилось непросто. Целыми днями она носилась вслед за ним. Я не припомню, чтобы он хоть раз шел куда-нибудь спокойным шагом или тихо играл сам с собой. А когда родился Антонио, стало еще хуже. Родриго начал ревновать. Сколько он пытался перевернуть его колыбельку…

– А я и не знала, что у Родриго есть брат. Где он сейчас?

Нубия резко замолчала, а потом нехотя ответила:

– Антонио… умер.

– Умер? А где же его могила? В семейной часовне нет такого имени.

– Прошу вас, не говорите ничего господину. Всем будет лучше, если вы ничего ему не скажете.

– Не беспокойся. Раз Родриго не говорил мне об этом, то и я, конечно, не буду.

* * *

С началом четвертого месяца Аделе ощутила прилив энергии. Беременность протекала без проблем, и вместе с Нубией будущая мать сшила пару широких платьев, чтобы носить в конце срока. Она также слегка изменила прическу – перенесла пробор влево, чтобы подчеркнуть свою белую прядку. Впервые с приезда в Бразилию Аделе ощутила если не счастье, то по крайней мере спокойствие.

И вдруг в один день у нее началось кровотечение, а ночью случился выкидыш.

Это был мальчик. Нубия Вергара забрала плод и плаценту и по секрету от хозяйки похоронила их на окраине поля вместе с живым петухом. Затем она развела костер и сожгла простыни, перепачканные кровью, вместе с листьями эвкалипта и благовониями, чтобы отогнать злых духов от утробы госпожи.

В течение нескольких недель муж и жена избегали друг друга. Казалось, им больше не о чем говорить, между ними не осталось ничего, что не напоминало бы о потерянном ребенке, ничего, что могло бы помочь пережить это горе, развеять темноту, в которой оба они пытались найти в себе силы попрощаться с ним. Однако жизнь кофейной плантации текла своим чередом. Подошло время сбора урожая, и некогда было оплакивать личные беды. Супруги с головой ушли в работу. Они снова начали обсуждать дела, ужинать вместе и заниматься любовью, не лаская друг друга, словно боясь еще раз предаться несбыточным мечтам.

Спустя полгода после выкидыша Аделе забеременела снова. В этот раз никто не праздновал, все ждали рождения ребенка, почти не упоминая о нем в разговорах. Когда подошло время родов, было решено, что роженице поможет Нубия Вергара. Она столько раз принимала роды у работниц плантации, что давно освоила это ремесло. Врача решили звать только в случае осложнений.

Нубия гладила живот Аделе, повторяя старинные напевы, которые должны были помочь малышу оставить материнскую утробу. Когда хозяйка была готова к потугам, служанка сказала ей встать на четвереньки. Ребенок упал в руки Нубии, будто спелый фрукт.

Услышав его первый крик, Родриго кинулся в комнату.

– Мальчик! – воскликнул он, взяв в руки новорожденного, еще перепачканного после родов. Он подошел к жене и нежно поцеловал ее в губы.

Это был один из тех моментов, которые никогда не забываются, из тех благословенных мгновений, что остаются в памяти на всю жизнь. В течение следующих дней Родриго оставил работу в поле и каждые десять минут подходил к колыбели, чтобы полюбоваться сыном.

– Мне хочется разбудить его, только чтобы увидеть его глазки.

– Не вздумай! А когда ты собираешься вернуться к работе? Вот уже неделя, как ты не показываешься на плантации.

– Я пока не могу оставить его.

В тот же день после обеда Родриго сказал жене:

– У меня лежат семена для посева, пойду немного поработаю в саду.

Аделе только задремала, когда муж вернулся в комнату. В руке он держал змею без головы.

– Теперь она точно никого не укусит! – заявил он, чрезвычайно довольный собой.

– У нее белое брюшко… – в ужасе пробормотала жена.

– Вроде да, но что с тобой? Ты словно черта увидела.

– Ничего, просто было одно древнее суеверие у меня в городе…

В ту же ночь ребенок умер во сне. Он был такой красивый: легкий пушок на коже, чуть тронутые голубизной веки.

Аделе настояла на том, чтобы пойти на похороны. Палящее солнце сияло над могилами, цветы засыхали в вазах. Почти никого не было на кладбище, только она, Родриго, священник и Нубия. Маленький белый гробик похоронили в семейной часовне. Когда замуровывали стену, где теперь лежал ее малыш, у Аделе подкосились ноги, и Родриго едва успел подхватить ее. Нубия Вергара плакала так, как плачут только по родной крови.

* * *

Вернувшись домой, Аделе заявила мужу:

– Некоторое время я хотела бы спать одна.

– Сейчас не лучший момент оставаться в одиночестве.

– Я все равно не смогу заснуть и буду только мешать тебе.

Супруг внимательно посмотрел на нее.

– Как хочешь, – сказал он и не больше не настаивал.

Аделе закрыла ставни, легла в кровать и оставалась взаперти в своей комнате несколько недель.

Она проводила дни в темноте, почти не прикасаясь к еде и запрещая открывать окна. Ночью Аделе не спала и мучилась одной и той же мыслью: она не справилась. Два раза она с таким трудом беременела, и оба раза это оказалось бесполезно. Она не смогла подарить Родриго сына, а ведь только ради этого он на ней и женился.

На рассвете Нубия Вергара приносила хозяйке кофе, в девять часов приходил врач. Он задавал Аделе множество вопросов, но получал только односложные ответы: «да», «нет». Доктор выходил из комнаты, качая головой. Он выписал таблетки, которые должны были помочь ей спать по ночам, но очень скоро и снотворное перестало действовать. Аделе неподвижно лежала в кровати с закрытыми глазами, совершенно равнодушная ко всему, что происходит вокруг. Каждая минута казалась ей невыносимой. Вечерами она молилась о том, чтобы уснуть и не проснуться. Смерть казалась ей даром небес, знаком высочайшей милости.

В те дни она нередко вспоминала о далеком предке, который много лет назад лишил себя жизни. Теперь Аделе понимала его. Она начала придумывать лучший способ покончить с собой: ей хотелось, чтобы все произошло быстро, и нужно было сделать это ночью, когда никто не наблюдает за ней.

Врач заметил, что состояние больной становится опасным, и решил поговорить с Родриго.

– Лучше, если ваша жена не будет оставаться одна.

– Что я могу сделать?

– Можно положить ее в больницу, но я не уверен, что это не ухудшит ситуацию. Давайте подождем. А пока советую вам не оставлять ее одну.

Родриго приказал, чтобы дверь спальни жены всегда оставалась открытой, и сам начал спать на кушетке в смежной комнате.

Шли месяцы, но состояние Аделе не менялось.

* * *

В один дождливый день Нубия пришла к хозяйке и взволнованно провозгласила:

– Госпожа, кое-кто пришел вас проведать.

– Скажи, чтобы возвращались, когда Родриго будет дома, и…

Аделе не успела договорить, как раздался знакомый голос:

– Как тут поживает моя любимая племянница?

– Дядя Уго… Что ты здесь делаешь?

– Я обещал, что приеду тебя навестить, или ты забыла?

– Тебя Родриго попросил.

Дядя сел на край кровати и взял Аделе за руку.

– Да. Твой муж очень беспокоится. Случилось огромное горе, Аделе, но ты должна жить дальше.

Она из всех сил сжала его руку, словно цепляясь за последнюю надежду.

– Я хочу вернуться в Италию. Пожалуйста, дядя, помоги мне…

– Что ты такое говоришь, твой дом здесь.

– Я разочаровала Родриго. Если я вернусь в Италию, ему же будет лучше.

– Не говори ерунды. Твой муж любит тебя. Просто для него это нелегко… Послушай, Аделе, не знаю, стоит ли мне рассказывать тебе об этом, но ты должна знать. Понимаешь, в прошлом Родриго пришлось много страдать. Поэтому теперь ему тяжело открыться и вновь довериться женщине.

– Что ты имеешь в виду?

– Много лет назад, когда Родриго был еще совсем молод, у него была невеста. Он с ума сходил по той девушке. Его родители были против, на ее счет ходили разные слухи, но Родриго не обращал на них внимания. Они собирались пожениться, до свадьбы оставалась всего неделя, как вдруг… Она исчезла. Сбежала с другим.

– С другим?

– Да… С его братом Антонио.

– Я думала, его нет в живых.

– Для Родриго он все равно что умер. С тех пор он и слышать не хотел о женщинах. Это я убедил его, что пора жениться, и рассказал ему о тебе.

– Это все объясняет: его холодность…

– Возможно, поначалу так оно и было, но не теперь. Я знаю его с детства, и поверь мне, Аделе: твой муж любит тебя.

– Но если я останусь здесь, я умру.

– Позаботься сначала о том, чтобы поправиться, а там посмотрим. Но знаешь что: дом – это не место, это состояние. Нечто, что внутри нас, что мы сами создаем день за днем, преодолевая трудности. Помнишь, что вы пообещали, когда я обвенчал вас? Быть вместе в болезни и в здравии, в горе и в радости. Это клятва, которую вы принесли перед Богом, и вы оба должны приложить усилия, сделать все возможное, чтобы спасти ваш брак. Родриго готов. Теперь дело за тобой.

Уго провел в Кашуэйра-Гранди неделю. Целыми днями он не отходил от Аделе. Он успокаивал племянницу, давал ей советы и, чтобы отвлечь от грустных мыслей, рассказывал забавные истории из своего детства: про то, как отец изобретал всякие странные приспособления и проводил безумные эксперименты.

– Он никогда не простил меня за то, что я решил стать священником. Мама изо всех сил старалась убедить его смириться с моим призванием, но это было бесполезно. Я решил поехать в Италию и попытаться поговорить с ним, но он умер за несколько дней до моего приезда, пока я плыл на корабле.

Когда Аделе уставала, Уго садился возле нее и читал толстую книгу в кожаном переплете, которую он привез с собой из монастыря. Порой она слышала, как он бормочет фразы на латыни или благоговейно вздыхает над очередной страницей. Вечера же дядя проводил с Родриго. До Аделе доносились их голоса, когда они разговаривали до поздней ночи, сидя под портиком. Она поняла, что их связывает искренняя дружба. Присутствие Уго на несколько дней скрасило одиночество, что царило в доме. Затем он уехал, и супруги столкнулись с прежними проблемами.

* * *

Как-то раз Нубия Вергара принесла Аделе чашку с неизвестным отваром.

– Выпейте, госпожа, вот увидите, вам станет лучше, – сказала она.

– Оставь меня, я ничего не хочу.

– Выпейте, это чудодейственное средство, лекарство, благословенное Богом. Мы используем его в церкви, чтобы говорить с душами умерших.

– Ну и дай его кому-нибудь из своего народа, мне-то оно зачем!

– Госпожа думает, что знает все на свете, но ей еще многое предстоит постичь, – обиженно отозвалась служанка.

Нубия была самым близким человеком на плантации для Аделе, и ссориться с ней было ни к чему.

– Прости, я не хотела тебя обидеть. Давай сюда чашку.

Хозяйка оперлась о спинку кровати и залпом выпила странную жидкость. Через несколько минут напиток начал оказывать действие. Аделе показалось, будто она отделилась от собственного тела. Все вокруг: звуки, предметы, цвета – вдруг стало расплывчатым, легким, эфемерным. Исчезли воспоминания, осталось только бесконечное ощущение покоя. В грезах, вызванных снадобьем, Аделе перенеслась в некое место, населенное странными и в то же время знакомыми фигурами. Ее встретил высокий худой мужчина с неуверенной походкой и грустным лицом; рядом с ним носился болтливый ребенок, который ни на миг не прекращал задавать вопросы. В толпе выделялась смуглая женщина с черными глазами – такого же цвета и формы, как у половины семьи Казадио. На ней была цветастая юбка, а в волосах виднелись фазаньи перья. Аделе знала, кто это. Видение было таким ярким, что ей показалось, будто Виолка сжимает ее руку. А потом цыганка зашептала:

– Не думай о смерти. Перед тобой долгая жизнь. В ней будет много горя, но и моменты величайшего счастья тоже придут. Тебя ждет много денег и огромный успех. Но ты должна быть сильной и ничего не бояться.

– Я лишь хочу, чтобы все закончилось.

– Не тебе это решать. Тебе предначертан путь, и ты должна пройти его до конца.

– Это я та женщина с карты Дьявола, да? Я знаю о пророчестве. Папа всегда его боялся, и как только мы выросли, рассказал нам о нем. Это мой брак – тот, что должен был принести одни несчастья? Это моего мертвого ребенка ты видела в картах?

– Это лишь стечение обстоятельств, что ты потеряла детей, а твой брак намного лучше, чем тебе кажется.

Тут круговорот голосов и призраков стал потихоньку отдаляться, растворяясь в воздухе.

Аделе услышала, как кто-то зовет ее. Она приоткрыла глаза и пробормотала:

– Виолка…

– Что? – над ней склонился Родриго.

– Ничего, мне приснился странный сон…

Но было ли это сном? Аделе задавалась этим вопросом каждый раз, возвращаясь к реальности после странных видений. После них она невероятным образом ощущала покой, будто являвшиеся к ней родственники придавали ей сил, делали более терпимыми однообразные дни. Она стала настаивать, чтобы Нубия приносила ей все большие порции отвара, но та отказалась.

– Нет, госпожа. Господь не хочет, чтобы люди слишком близко подходили к миру духов.

– Но мир духов здесь, среди нас, – отвечала Аделе, повторяя слова собственного отца.

Родриго заходил к жене каждое утро и потом вечером, когда возвращался с плантации. Он приносил ей фрукты, кокосовые сладости, бульон, который Нубия специально оставляла на кухне. Супруг всегда задавал одни и те же вопросы: «Как ты?», «Ты поела?», «Смогла поспать?». Потом, обескураженный молчанием вместо ответа, оставлял ее одну. Через несколько мгновений Аделе слышала, как его сапоги стучат по деревянному настилу портика. Казалось, сама его суть воплощается в этих шагах. Иногда он вдруг останавливался, как будто в голову пришла неожиданная мысль. Потом она слышала, как он возвращается и ложится спать на кушетку в соседней комнате. Родриго гасил лампу, и в доме воцарялась темнота.

Так прошло Рождество, а потом и Пасха. Аделе ослабела настолько, что ходила в туалет, держась за стену и продвигаясь маленькими шажками. Она перестала мыться и лежала в полутьме, будто тропическое растение, мокрая и неподвижная. Однажды ей показалось, будто на коже появилась странная тень, словно плесень образовалась прямо на ее теле. Аделе подумала, что сходит с ума, и вполне вероятно, что это и правда случилось бы, если бы ее супруг не решился вмешаться.

В тот день Родриго галопом прискакал с плантации раньше обычного. Послышалось лошадиное ржание, потом хлопнула входная дверь. Муж ненадолго замер на пороге, но потом быстрым шагом подошел к кровати жены.

Решительным движением руки он смахнул на пол все лекарства, что стояли на тумбочке. Аделе приподнялась, не открывая глаз. Родриго распахнул ставни. Аделе закрыла руками глаза, отвыкшие от дневного света. Супруг снова подошел к ней, схватил за плечи и начал трясти.

– Так, хватит. Сейчас ты встанешь, понятно? У нас еще будут другие дети, Аделе. Вот увидишь, они появятся, а даже если нет… Нас же двое: ты и я!

Аделе оставалась неподвижной: веки опущены, тело обессилено. Она чувствовала дыхание мужа и могла представить его взгляд, устремленный на нее. Мгновение Родриго колебался, ждал, а потом прижал ее к груди.

– Ты нужна мне, черт побери!

Он подержал ее в объятиях еще несколько секунд, а потом нежно опустил обратно на кровать.

«Сейчас он уйдет», – подумала Аделе и заранее ощутила пустоту, ностальгию по только что прожитому мгновению. Но Родриго не двигался с места и сказал:

– Нубия собирает чемоданы. Завтра мы уезжаем.

На следующий день, рано утром, еще до рассвета, он подхватил Аделе на руки и отнес в повозку. С первыми лучами солнца муж и жена садились в поезд, направлявшийся на север страны.

* * *

Аделе провела целый день в полусне. Временами она наблюдала за мужем, сидевшим напротив: на лбу у него пролегли глубокие морщины, волосы почти совсем поседели. Ей подумалось, что за те несколько лет, что они провели вместе, Родриго превратился в старика.

Когда наступила ночь, Аделе дождалась, пока он уснет, и села у окошка. Поезд мчался вперед, и ветер обдувал ее лицо, высушивая капли пота. Аделе смотрела на огоньки, проносившиеся вдали, на темные силуэты домов и деревьев, а потом остались одни поля, пустое небо и монотонный стук колес. Она вспомнила о Паоло. Ей уже давно не доводилось думать о бывшем возлюбленном, и той ночью Аделе с удивлением поняла, что больше ничего к нему не испытывает. Как будто горе последних месяцев стерло все воспоминания и оборвало все чувства, что связывали ее с прошлым.

Солнце осветило рыжеватую землю, бесконечные пространства без деревьев и травы. В окно были видны только безжизненные поля, песчаные дюны и кости зверей на берегах высохших озер. Потом небо потемнело, и снова появились леса, заросли индийского ореха, плантации бананов, кокоса и маракуйи. Воздух наполнился запахом патоки и насыщенным ароматом тропических цветов. Затем вдалеке показался город Салвадор-да-Баия.

Первую ночь в гостинице Аделе почти не спала. Утром она проснулась в дурном настроении. Единственное, чего ей хотелось, это снова закрыть глаза, но Родриго заставил ее подняться.

– Пойдем, немного свежего воздуха пойдет тебе на пользу.

Он подхватил Аделе и вынес на балкон. Там их ждал накрытый стол с кофе, яйцами, хлебом и фруктами.

– Я не хочу есть.

Родриго не обратил внимания на ее слова. Он попытался налить ей кофе, но Аделе отвела его руку. Супруг, однако, не собирался сдаваться. Он намазал маслом кусочек хлеба и протянул жене.

Балкон выходил на площадь в исторической части города, окруженную старинными зданиями в португальском стиле. За прошедшие столетия они утратили значительную часть былого великолепия, зато приобрели неповторимый характер, отточенный долгими годами палящего солнца и тропических ливней. Цвета потускнели, а вечно повышенная влажность украсила стены узорами самой причудливой формы: в них можно было разглядеть опавшие листья, ангелов, животных, стаи птиц. Аделе остановила взор на двух черных женщинах, высунувшихся из окон дома напротив: в цветных тюрбанах, с красивыми обнаженными плечами, они обе заливались невероятно заразительным смехом. Внизу, на улице, бегали босоногие дети, какая-то девушка пила воду из фонтана, подставляя под струю сложенные ладони, а рядом с ней старик разбивал кокосовые орехи. Родриго улыбнулся.

– Это волшебный город. Вот увидишь, ты полюбишь его.

Прошла пара недель, и постепенно кровь вновь побежала по венам Аделе. Она начала спать по ночам, потихоньку вернулся аппетит. Каждое новое утро уже не внушало ей такого страха, как раньше. «Один день за раз, Аделе. Один день за раз», – говорила она себе.

Через месяц Аделе уже могла провести на ногах целое утро. Супруги вставали рано, завтракали, а затем, пользуясь часами прохлады, шли на прогулку по городским улицам. Если жена уставала, они присаживались в кафе за столик в тени и неторопливо пили сок сахарного тростника или легкую кокосовую воду.

Точно так же, не торопясь, постепенно, Аделе и Родриго начали открыто говорить друг с другом: сперва о пережитой потере двоих детей, а затем и о собственных мечтах, историях из детства, совместном будущем. Они часами болтали с жадностью недавно познакомившейся влюбленной пары, шутили о своих недостатках, подтрунивали друг над другом из-за устоявшихся привычек. Иногда их отвлекала красота какого-нибудь живописного уголка или неожиданная уличная сценка: компания черных детей, пляшущих под стук барабанов, или группа женщин в белом, погруженных в круговой танец. Аделе казалось, будто она всем телом впитывает энергию, бурлящую вокруг. Она заново училась жить, причем вместе с незнакомцем, с которым провела под одной крышей несколько лет.

* * *

Однажды утром она проснулась еще до рассвета. Первые солнечные лучи едва пробивались сквозь закрытые ставни. Воздух был мягким, вентилятор на потолке приятно шумел, даря обнаженным телам немного прохлады. Аделе сладко потянулась на постели. С улицы доносился аромат кофе вместе с чириканьем воробьев и голосами в отдалении. Можно было различить болтовню соседок и гомон детей в школьном дворе. Аделе повернула голову и посмотрела на мужа: волосы растрепаны, рука мягко лежит на ее животе. Она улыбнулась. Накануне супруги допоздна сидели на балконе, наслаждаясь прохладой. Стоял чудесный спокойный вечер. Внизу на площади женщина кормила грудью младенца, сидя на пороге дома; кто-то напевал песню. Внезапно муж и жена замолкли и проникновенно посмотрели друг на друга. Родриго протянул руку и погладил ее по щеке, и в этот раз Аделе не отстранилась. Тогда он придвинулся ближе и поцеловал ее.

Они занялись любовью, первый раз за долгие месяцы, и все было совершенно по-новому, иначе. Как будто Родриго стал другим человеком, но Аделе подумалось, что, наверное, это изменилась она сама. Он целовал ее без спешки: сначала губы, потом шею, внутреннюю сторону рук, каждый изгиб ее тела. Она закрыла глаза и отдалась наслаждению, забыв обо всех дурных мыслях. Удовольствие было таким сильным, что Родриго пришлось закрыть ей рот ладонью.

Аделе внимательно разглядывала его лицо: прямой профиль носа, полураскрытые губы, маленькую жилку, что билась на виске. «Meu marido»[9], – прошептала она по-португальски. Родриго открыл глаза и улыбнулся.

– Ну и шум ты подняла ночью, я думал, пожарные сбегутся, – с серьезным видом сказал он.

Аделе потупилась, ужасно смущенная. Родриго звонко расхохотался, прижимая жену к себе.

* * *

Супруги продолжили путешествие по северу страны. В Ресифи они сели на быстроходный корабль и поплыли по Амазонке. Перед Аделе открылся новый мир, и она всякий раз замирала в восторге, глядя на деревни индейцев на берегу, на скопища шалашей, на женщин, разводящих костер или стирающих белье в реке, на играющих детей. С приближением их корабля ребята постарше прыгали в воду и подплывали к судну, создавая немыслимый гвалт. Родриго оказался прав, думала Аделе. Все в этом путешествии было волшебным: густые леса, величественная река, экзотические птицы, крики обезьян. Местные женщины ходили почти обнаженными, но совершенно этого не стеснялись. Так, наверное, и выглядит рай на земле.

На закате вдалеке показался Манаус, словно мираж, созданный игрой света на воде. Еще недавно это был маленький сонный городок, затерянный среди девственных лесов, но за последние годы развитие каучуковых плантаций полностью переменило его облик: город вырос, и в нем даже построили оперный театр. Роскошное здание возвышалось во всем своем великолепии – символ богатства, полученного благодаря каучуку, и героических усилий нескольких любителей классической музыки, которые организовали перевозку каждого камня для стройки через бесконечные тропические леса.

Приехав в новый город, Аделе и Родриго сразу шли на почту, чтобы получить телеграммы от Нубии. Иногда они также обнаруживали там открытку от дяди Уго, который неизменно желал им отличного продолжения их чудесного путешествия. Из Кашуэйра-Гранди, напротив, начинали намекать, что им пора бы вернуться, но фазенда и все ее проблемы сейчас казались чем-то бесконечно далеким. Родриго выбрасывал письма, особенно не вчитываясь в них. Он обнимал жену и игривым тоном шептал ей на ушко, что она набрала вес, но это прекрасно, потому что пышное женское тело рождает в его голове самые греховные мысли.

– А кофе подождет, – говорил он.

– Нет, пора возвращаться, – возразила однажды жена. – Я беременна.

Мария Лус родилась в ноябре 1930 года, когда тень Жетулиу Варгаса уже нависла над будущем Бразилии. Она появилась на свет легко и почти безболезненно, в первые дни революции, которой предстояло навсегда изменить жизнь Кашуэйра-Гранди и всей страны.

* * *

Прошло чуть больше двух лет с рождения близнецов, и Снежинка забеременела снова. В этот раз схватки начались еще раньше, чем в первых родах, на седьмом месяце, и ребенок родился такой маленький, что почти помещался на ладони. Это был еще один мальчик, весь синюшный и покрытый волосиками.

– Я родила обезьяну! – воскликнула испуганная мать.

– Да какую обезьяну! На нем покров Богоматери, это принесет ему удачу, – уверяла ее Армида, но и ей самой сразу стало ясно, что шансы ребенка выжить невелики.

Младенца помыли, запеленали и уложили в обувную коробку, набитую ватой. Вокруг расставили бутылки с горячей водой, которые регулярно меняли, едва они остывали. Врач приходил смотреть ребенка по несколько раз на дню, больше для того, чтобы успокоить родных, чем чтобы действительно помочь в этом безнадежном случае. Он советовал Снежинке не терять присутствия духа, но перед остальными родственниками признавался в своем бессилии.

– Легкие еще недостаточно развиты, – говорил доктор. – Он в руках Господа.

Беппе твердил Армиде, что это проклятье, нависшее над их семьей, повторяется снова и снова: сперва Аделе потеряла двоих детей, а теперь пришла очередь Снежинки.

– В пророчестве говорилось о мертвых детях. От судьбы не уйдешь.

– Да от какой такой судьбы! – возражала жена. – Ты знаешь хоть одну семью, которая ни разу не оплакивала умершего ребенка?

София посоветовала невестке позвать священника. Снежинка резко ответила, что никто не собирается умирать и это совершенно ни к чему. Однако оставшись одна, сама окрестила ребенка и дала ему имя Витторио. Затем она долго молилась Катерине Болонской. Святая совершила для нее чудо, когда она была маленькой, и потом Снежинка больше ни о чем ее не просила, но теперь молила спасти сына.

Она ни на секунду не оставляла новорожденного, боясь, что тот умрет в одиночестве. Снежинка пыталась кормить его грудью, но всякий раз, когда Витторио начинал сосать молоко, его почти сразу же тошнило. Младенец постоянно плакал и, даже когда спал, вздрагивал от рыданий.

На третий день он съел больше обычного, а потом уставился на мать с невероятно спокойным выражением.

– Радамес, смотри… Вот увидишь, он выживет, – прошептала Снежинка мужу.

Однако не успела она договорить, как малыш затрясся в конвульсиях. Радамес выбежал на лестницу и громко позвал мать. Когда София ворвалась в комнату, изо рта ребенка пузырями шли слюни. Последняя судорога – и он прекратил дышать. Даже святая Катерина Болонская не смогла его спасти.

* * *

Сразу после рождения малыша близнецов отвели к бабушке Армиде. Когда три дня спустя Радамес пришел рассказать им о смерти братика, Дольфо спал, а Гвидо играл во дворе. Отец потрепал его по голове, а потом вошел в дом, не говоря ни слова. Гвидо внезапно расхотелось играть, и он последовал за Радамесом.

Когда мальчик вошел на кухню, там все плакали. Он подошел к отцу, тот взял сына за руку и крепко сжал ее, не глядя на него. Взрослые о чем-то перешептывались. Гвидо расслышал, как бабушка Армида говорит:

– Это был только вопрос времени.

А тетя прибавила:

– Теперь он на небесах.

Тут Гвидо разревелся и принялся звать маму. Армида взяла его на руки и вытерла слезы, но это не помогло. Тогда Радамес решил отвести его обратно домой.

– Дольфо пусть спит, мы приведем его завтра, – предложила Армида.

Отец и сын пересекли поле и вышли на дорогу, продолженную на дамбе вдоль реки. Когда они показались на центральной площади, знакомые, сидящие за столиками кафе, внезапно замолкали. Гвидо заметил, что на них смотрят странно, как будто смущенно. Радамес потянул сына за руку, но мальчик то и дело спотыкался, и в конце концов он посадил его себе на плечи. Придя домой, Гвидо кинулся к матери и уткнулся лицом в ее грудь. Он вдохнул родной запах и успокоился, уверенный, что теперь с ним не случится ничего дурного. Только потом он увидел младшего брата, лежащего на кухонном столе: с закрытыми глазами, одетого в белое. Также Гвидо заметил, что у матери опухшие глаза и совсем слабый голос. Сын прижался к ней еще сильнее. Так он и оставался на руках у Снежинки, пока не заснул. Проснулся Гвидо от стука молотка. Он резко открыл глаза и увидел, что лежит один в родительской кровати, а за окном уже темно. Тонкий луч света пробивался из кухни. Гвидо спустился, подошел к неплотно закрытой двери и заглянул внутрь.

Вокруг стола сидели буквально все, кого он знал; не хватало только отца. Женщины молились, перебирая четки, мужчины смотрели в пол, сжимая в руках шляпы. Лысый человек стоял позади деревянной коробки на двух длинных металлических ножках. Он нагнулся и сунул голову под черный платок. Гвидо вновь услышал стук молотка: тот доносился из хлева.

Через несколько мгновений в кухню вошел отец, держа под мышкой небольшую деревянную коробку. При виде этого зрелища Снежинка разразилась слезами. Женщины обступили ее, мужчины продолжали смотреть себе под ноги. Бабушка Армида подошла и положила в коробку вышитую подушку. Мама взяла на руки младенца и стала целовать его. Казалось, она никогда не прекратит, а руки у нее дрожали так, что Гвидо испугался, как бы она не уронила братика на пол. Потом мама положила ребенка в ящик. Отец тоже наклонился над ним, поцеловал и сжал крохотную ладошку. Затем он закрыл ящик крышкой, взял молоток и стал забивать гвозди.

Гвидо понесся вперед с криком:

– Там же нет воздуха! У братика нет воздуха!

Радамес застыл с молотком в рук. Снежинка кинулась к сыну, но, чтобы удержать его, потребовалась помощь Армиды: мальчик вырывался, лягался и никак не мог успокоиться.

* * *

На следующее утро, еще до зари, мама разбудила Гвидо. Температура на улице держалась ниже нуля, на оконных рамах намерзли сосульки, а стекла от мороза покрылись веерами, воробьиным лапками и прочими мелкими узорами.

Гвидо не хотелось вылезать из теплой постели, но Снежинка взяла его на руки и поднесла поближе к огню в камине.

– Куда мы пойдем? – спросил мальчик, потирая глаза.

– Забрать фотографию Витторио. Так мы сможем видеть твоего братика всякий раз, как захочется.

Вскоре они вышли из дома и направились в сторону тополиной рощи, что вела к реке. Первые солнечные лучи окрашивали мир в светло-голубой цвет. Деревья заледенели, под ногами поскрипывал снег. Закутанные во множество свитеров и пальто, мать и сын шли быстрым шагом. Только пар от их дыхания нарушал неподвижность зимнего леса. Время от времени Гвидо смотрел на маму, но шарф скрывал половину ее лица: виднелись только черные глаза и выбившаяся непослушная прядка волос цвета воронова крыла. Прошло не меньше получаса, пока они добрались до дамбы. Мать и сын перешли По по понтонному мосту и оказались в соседнем городке Фикароло.

К студии фотографа они подошли, когда еще не было и восьми утра, но Снежинка не могла ждать, охваченная нетерпением. Фотограф увидел мать и сына в окно. Сам он еще сидел в пижаме и держал в руке чашку кофе. До открытия оставалось больше часа, но, по всей видимости, вид женщины и ребенка, мерзнущих на ступеньках студии, наполнил его сердце состраданием. Фотограф накинул плащ и поспешил распахнуть дверь.

– Извините, я заставила вас открыть раньше времени, – сказала Снежинка.

– Да ничего страшного… Заходите, уже все готово.

Фотография Витторио сохла на веревке. Хозяин студии снял ее и протянул Снежинке: на карточке был изображен сморщенный младенец в слишком большом для него чепчике, с кругами под закрытыми глазами. Она взяла фотографию с почти священным трепетом. Никто не произносил ни слова. Гвидо посмотрел на мать и заметил, как светлеет ее лицо, становясь еще красивее.

Они вышли из фотостудии и отправились в обратный путь, но едва выйдя из городка, Снежинка остановилась. Она достала из сумки портрет и покрыла его поцелуями, а потом убрала обратно. Та же сцена повторилась еще несколько раз по пути домой. Мать и сын проходили немного, потом останавливались, и Снежинка вынимала из сумки фотографию, чтобы гладить и целовать ее.

Дорога из-за этого вышла невыносимо долгой. Гвидо проголодался, пока они добрались до дома, но, вместо того чтобы накормить его, Снежинка кинулась в комнату за своей свадебной фотографией. Она открыла рамку и заменила снимок с венчания на портрет умершего сына. Затем она поставил карточку на буфет и больше никогда с ней не расставалась. Каждый вечер Снежинка уносила фотографию с собой в спальню и каждое утро ставила ее на полку на кухне. Она продолжала соблюдать этот ритуал, ни разу не забыв о нем, до самого последнего дня своей жизни.

1930

Жетулиу Варгас пришел к власти в начале ноября 1930 года, совершив государственный переворот при поддержке военных и промышленников. Желая также привлечь на свою сторону рабочих и крестьян, он выпустил ряд законов в поддержку бедных слоев населения и стал продвигать модель профсоюзов, очень похожую на уже установившуюся в фашистской Италии. Аделе сразу заявила:

– Это второй Муссолини.

– Посмотрим, как он будет действовать, прежде чем осуждать его, – возражал Родриго. Тогда он еще не знал, что в планах по модернизации Бразилии не было места кофе.

Вот уже несколько месяцев, как цены на тропические продукты, на которых всегда держалась экономика страны, неумолимо падали.

– Это следствие Великой депрессии. Пара месяцев, и все будет как раньше, – сохранял оптимизм Родриго.

– Не думаю. Варгас сказал, что хочет превратить Бразилию в индустриальную державу и как можно скорее. Думаешь, его волнует, что будет с сахарным тростником или кофе? – спорила жена.

Очень скоро кофе окончательно обесценился и превратился в совершенно бесполезный продукт. Столько лет он был движущей силой экономики, а теперь гнил на плантациях по всему югу.

Новое правительство отреагировало на кризис тем, что закупило у производителей тысячи центнеров продукции, а потом приказало сжечь весь урожай. На кофейных плантациях по всей Бразилии запылали огромные костры. Гигантские столбы дыма поднимались в небо, едкая вонь от горящих зерен заполняла все вокруг. Кашуэйра-Гранди тоже не избежала этой участи. Родриго беспомощно смотрел на то, как всего за несколько часов огонь уничтожил результат трудов нескольких поколений. Из-за кофейного кризиса лишились работы десятки мужчин и женщин, которые всю жизнь трудились на плантации его семьи. Родриго пришлось уволить больше половины работников, отобрать дом и жалованье у людей, родившихся и выросших в Кашуэйра-Гранди. Сделал он это, сохраняя внешнюю холодность и безучастность, что оскорбило крестьян и вызвало возмущение жены.

– Ты не можешь так обращаться со своими людьми. Ты же всю жизнь их знаешь, многие с тобой в школе за одной партой сидели, – укоряла его Аделе.

– А что мне остается? У нас больше нечем им платить.

– Так постарайся объяснить это, прояви хоть немного сострадания.

– Я отбираю у них кров и работу, как я могу при этом проявлять сострадание?

Аделе знала, что у Родриго не осталось выбора: весь урожай уничтожили, а их сбережения закончились. Время компромиссов закончилось. Каждый был или на одной стороне, или на другой, и для многих ее муж теперь стал врагом.

Очень скоро настал день, когда Родриго вернулся домой с разбитым в кровь лицом и в рваной одежде. На него напали по дороге, и только вмешательство полиции спасло его от линчевания. Еще через несколько дней Аделе обнаружила, что кто-то разрушил семейную часовню ударами молотка. С того момента она не покидала территорию фазенды, боясь, что и на нее могут напасть в любой момент. Супруги жили в постоянном страхе, будто в тюрьме. Тогда Аделе начала уговаривать Родриго продать плантацию.

– Продавай. Нужно увезти Марию Лус в безопасное место.

– И куда мы поедем? В Рио, в Сан-Паулу? Что я там буду делать? Я вырос на кофейной плантации и больше ничего не умею.

– Ты еще молод, что-нибудь придумаем. Оставаться тут нет смысла.

– Не проси меня об этом, Аделе. Здесь я родился, здесь вся моя жизнь.

Тем вечером муж и жена отправились в кровать, вымотанные долгим спором, и повернулись друг к другу спиной. Долгие часы оба ворочались, не в силах заснуть, слишком раздраженные после ссоры и еще не готовые предпринять попытку примирения.

На следующее утро Родриго, как обычно, встал рано и позавтракал в одиночестве. Он натянул сапоги, взял шляпу и вышел из дома.

Аделе проснулась, когда солнце поднялось уже высоко. Стояла жара, дышать было нечем. Нубия помогла ей с домашними делами. Вместе женщины сменили постельное белье, помыли деревянные полы и закрыли ставни, чтобы сохранить в комнатах немного прохлады.

В полдень Мария Лус играла на ковре, Аделе готовила обед. Из граммофона лился голос Беньямино Джильи:

Santa Lucia,

luntano ‘a te,

quanta malincunia!

Se gira ‘o munno sano,

se va a cercá furtuna,

ma, quanno sponta ‘a luna,

luntano ‘a Napule

nun se pò staaa![10]

Несколько лет назад Аделе не смогла бы слушать эту пластинку без слез. Как изменилась с тех пор ее жизнь! Опершись о раковину, она думала о Родриго. Прошлой ночью супруги так и не помирились, и когда муж ушел, она еще спала. Внезапно Аделе почувствовала безумное желание увидеть его. Ей хотелось обнять Родриго, сказать, что он прав, что все потихоньку наладится. Пришло время обеда, но супруг не вернулся. Аделе знала, что он часто останавливается поесть в сензале, с работниками плантации, поэтому не стала волноваться.

Около двух она уложила дочку спать и сама растянулась в гамаке в тени портика. Ее уже почти было сморил сон, как вдруг раздался топот несущихся галопом лошадей. Аделе резко открыла глаза. Нубия Вергара уже распахивала ворота. Подъехавшие всадники спешились, окружили служанку и стали что-то взволнованно ей рассказывать. Аделе наблюдала за сценой издалека. Она смотрела на крестьян, на их напряженные лица. Гамак тихо качался, воздух был неподвижен. Надоедливая муха лезла в лицо.

Тишину разорвал вопль Нубии Вергары: крик, который женщина пыталась сдержать, но не смогла, был красноречивее любых слов. Аделе вскочила на ноги и бросилась к ней. Нубия пошла было навстречу, но каждый следующий шаг давался ей все труднее. Аделе спешила, Нубия замедлялась, но наконец женщины встретились и остановились одна против другой.

– Донна Адела… – служанка не нашла в себе сил договорить и закрыла лицо руками.

– Где он?

– Его везут сюда на тележке. Они говорят, что… лучше вам не смотреть на это, госпожа. У него больше нет лица. Ему выстрелили прямо в голову.

Эти слова казались бессмыслицей. Они отдавались в воздухе, не проникая в сознание Аделе. Казалось, что все это ее не касается, происходит с кем-то другим. Она так и стояла посреди двора, без выражения уставившись на Нубию. Кажется, она даже перестала дышать. Потом Аделе обняла верную служанку, как будто это ее нужно было успокоить, помочь справиться с болью, которую сама хозяйка еще не ощутила.

– Пойдем, нужно приготовить воду, чтобы омыть его, и одежду, чтобы надеть потом.

Позже, когда женщины сидели перед гробом Родриго, Аделе сказала:

– Надо найти Антонио. Он же брат и имеет право знать. Еще нужно будет поделить плантацию. Ты точно не знаешь, где он?

– Подождите минуту.

Нубия ушла в другую комнату и вскоре вернулась с конвертом в руках.

– Каждый раз, когда от него приходили письма, Родриго говорил мне их выбросить. Но одно я все же сохранила, и здесь есть адрес. Держите, оно старое, но после первых нескольких месяцев мы больше ничего не получали. Столько лет они не перемолвились ни словом, а ведь жили всего в тридцати километрах друг от друга.

– Отправь ему телеграмму от своего имени, ведь он понятия не имеет, кто я такая.

Два часа спустя Нубия диктовала сообщение сотруднице почты: «Родриго умер. Похороны пятницу два часа. Ждем вас. Нубия».

* * *

В пятницу утром, за несколько часов до начала похорон, в дверь постучали. Аделе и Нубия переглянулись, потом служанка пошла открывать.

– Элена! – Нубия обняла женщину, что стояла на пороге. – Заходите, – пригласила она. – Это синьора Аделе, жена Родриго… А где Антонио?

Гостья ничего не ответила. Она не могла оторвать глаз от Аделе.

Две женщины уставились друг на друга с удивлением и некоторым испугом: они оказались похожи, как две капли воды. Такие же голубые глаза, такая же стройная фигура и даже одинаковые светлые прядки возле лба.

Слегка оправившись от изумления, Аделе сказала:

– Извините… Заходите, присаживайтесь.

Гостья сделала несколько неуверенных шагов и медленно огляделась по сторонам – в доме, где много лет назад она должна была стать хозяйкой. Она вздрогнула и снова повернулась к Аделе и Нубии.

– Я решила приехать пораньше, чтобы поговорить с вами. Антонио умер много лет назад. Я писала вам об этом, но не получила ответа.

При этих словах у Нубии подкосились ноги, и она опустилась на стул.

– Умер… Но как?

– Попал под машину.

– Мы ничего не знали. Родриго выбрасывал ваши письма не читая.

– Я так и поняла. Когда я получила известие о Родриго, то не знала, что делать, но в конце концов решила, что должна попрощаться с ним. Могу я его увидеть?

– Пойдемте, – ответила Аделе.

Около гроба показалось, что Элена слегка колеблется.

– Лицо у него закрыто из-за того, что случилось… – пояснила Нубия.

– Да, я слышала. – Она подошла и коснулась ткани, что закрывала лицо Родриго. – Столько лет молчания и сожалений… моих и его брата.

Элена рассказала, что Антонио умер всего несколько месяцев спустя после их побега. Они собирались пожениться, но за неделю до свадьбы случилась трагедия.

– Его смерть стала наказанием Божьим. Я сразу это поняла.

Аделе смотрела на Элену и не могла не преисполниться сочувствия к ней, но больше всего ее поражало их необыкновенное сходство: и единственная светлая прядка, и глаза…

Теперь все обрело смысл: смущение Нубии в день ее приезда, изумление на лицах остальных работников, а главное, противоречивое поведение мужа… «Он женился на мне, потому что я похожа на нее», – поняла она.

Аделе вспомнила его холодность в начале их совместной жизни; то, как они в первый раз занимались любовью; взгляд, полный ненависти, что на мгновение мелькнул на лице супруга. Родриго обратил на нее всю ту гремучую смесь ненависти и любви, что всегда испытывал к Элене. «Нет, не может быть», – возразила она сама себе. Может, в первое время так оно и было, но потом все изменилось. Родриго полюбил ее, а не призрак прошлого. Но теперь мужа больше не было в живых, он не мог успокоить ее, а значит, Аделе придется всегда жить с этим сомнением в душе. Может, она так никогда и не узнала Родриго до конца, и он по-прежнему оставался таким же, как на фотографии, которую когда-то прислал ей в Италию, – с половиной лица, скрытой в тени.

Аделе не могла плакать до самого конца похорон. Она отвечала на вопросы, организовывала погребение, но делала все это машинально, так до конца и не осознавая, что произошло. Только когда священник ушел и тело Родриго упокоилось под землей, когда работники разошлись по домам и наступила ночь, которая, казалось, продлится вечно, Аделе выпустила наружу свою боль. И теперь уже не было места Богу и прощению. Ей было все равно, что убийцу ее мужа – работника, уволенного некоторое время назад, – поместили под арест. Ее душу наполнила ненависть. Она возненавидела этого человека, и Кашуэйра-Гранди, и всю страну. Без Родриго она больше не чувствовала себя дома.

Аделе потеряла интерес к делам плантации и даже, казалось, к собственной дочери. Пару недель спустя Нубия решила, что должна вмешаться.

– Девочке нужна мать, донна Адела, да и нам вы тоже нужны.

– Я хочу все продать, Нубия.

– Да что вы такое говорите?

– Найди кого-нибудь, кто купит плантацию. Я возвращаюсь в Италию. Здесь мне больше нечего делать.

– Но сейчас неподходящий момент для продажи, вы получите какие-то гроши.

– Меня интересует только, чтобы кто-нибудь позаботился о вас и о фазенде.

Разубедить ее было невозможно. Несколько недель спустя Аделе приняла предложение семьи Гуиральдес. Это были их соседи, те самые, у кого несколько лет назад Родриго выкупил часть земель в честь приезда своей итальянской невесты. Теперь они вернули себе все, что продали, вместе с основной частью владений, причем за цену в два раза ниже.

Через месяц все было готово. Не хватало только подписи Хулио Гуиральдеса на договоре купли-продажи.

Шесть лет спустя после приезда в Бразилию Аделе оказалась на террасе своего дома с собранными чемоданами и дочкой на руках. В кармане у нее лежало два билета на пароход до Европы. Ей было тридцать семь лет, но Аделе чувствовала, что жизнь для нее кончена.

Она попрощалась по очереди с каждым работником. У многих из них в глазах стояли слезы. Нубия Вергара настояла на том, чтобы проводить хозяйку на вокзал – тот самый, куда она приехала в первый раз вместе с Родриго. Багаж погрузили в повозку, Нубия щелкнула хлыстом, погоняя лошадь. Они медленно проехали через двор, по обеим сторонам которого стояли работники. Кто-то окликнул Аделе, еще раз пожелав счастливого пути, но она не обернулась. Повозка выехала из ворот Кашуэйра-Гранди и скрылась за поворотом.

Аделе следовала обратно по тому же пути, каким шесть лет назад добиралась до своего нового дома, но теперь вокруг дороги простирался пустынный, мертвый пейзаж. Они ехали мимо заброшенных плантаций, смотрели на пустые поля, на огромные костры из кофейных зерен, на черный дым, поднимающийся к небу. Многие дома стояли пустые, с распахнутыми окнами и дверьми. Огороды были засыпаны сеном, сады заросли сорняками.

Мария Лус сидела на коленях у матери. Аделе подумалось, что дочь – это все, что у нее останется от проведенных здесь лет. Ей вспомнился тяжелый период долгой болезни и слова Виолки, прозвучавшие в видении. Цыганка предсказала, что ее ждет много горя, и вот все оно пришло разом, как удар под дых. В эту секунду Мария Лус подняла голову и улыбнулась матери. Аделе почувствовала, как у нее екнуло сердце. Раньше она и не замечала, как сильно дочь похожа на своего отца. Озарение пришло, будто вспышка молнии. Аделе поняла, что нет никакого смысла в том, чтобы пытаться перечеркнуть последние шесть лет своей жизни в надежде на то, что в Италии они постепенно изгладятся из памяти. У нее есть дочь, и это дочь Родриго. Она смотрела на Марию Лус, и с каждой секундой туман рассеивался, все становилось четким и ясным. Девочка родилась в Кашуэйра-Гранди, и только на кофейной плантации она сможет сохранить память об отце. Жизнь Родриго была в запахе кофейных зерен, разложенных для сушки; в шуме водопада на вершине холма, в рассказах Нубии Вергары и песнях крестьян.

Нубия сидела рядом, крепко сжимая вожжи. Они смотрела вперед, лицо было совершенно непроницаемым.

– Сколько сейчас времени? – спросила Аделе.

– Почти шесть.

– Если мы повернем назад, успеем домой вовремя?

Служанка дернула поводья, и лошадь, громко заржав, остановилась. Солнце клонилось к горизонту, теплый свет озарял ее лицо без возраста, большие добрые глаза, черные волосы с нитями серебра.

– Вы хотите сказать, в Кашуэйра-Гранди?

– Да. Мы успеем вернуться до того, как Хулио Гуиральдес подпишет договор?

Тогда Нубия рассмеялась. Она залилась хохотом человека, невероятно довольного жизнью. Затем служанка хлестнула лошадь, направляя ее в обратный путь.

– Обязательно успеем, донна Адела, хоть бы пришлось ползти туда на коленях!

1936

Рим, 9 мая 1936 года. Еще до заката площадь Венеции наполнилась людьми. По всей стране миллионы итальянцев не отходили от радиоприемников. Без пятнадцати десять Дуче вышел на балкон и объявил неистовствующей толпе:

– Великое событие происходит на наших глазах: сегодня определяется судьба Эфиопии! – Затем он добавил: – Легионеры, поднимите флаги и оружие и всем сердцем приветствуйте возрождение Империи на судьбоносных холмах Рима по прошествии пятнадцати веков. Будете ли вы достойны ее?

Огромный хор голосов слился в едином:

– Да!

Речь длилась всего около четверти часа, но вошла в историю как одно из самых удачных выступлений Дуче.

Наиболее скептически настроенные граждане переживали, что эксцентричная колонизаторская политика Италии не доведет страну до добра. Муссолини метит слишком высоко, шептались в народе.

Реакция многих иностранных правительств, напротив, оказалась неожиданной. Поначалу Франция и Англия благосклонно отнеслись к имперским замашкам Дуче, надеясь тем самым предотвратить возможный союз Муссолини с Германией. Только некоторое время спустя Лига Наций подвергла Италию санкциям, и фашистские власти принялись еще сильнее раздувать огонь патриотизма. Итальянцы массово вступали в армию и не раздумывая откликнулись, когда Муссолини призвал женщин жертвовать Родине свои обручальные кольца. Королева Елена показала пример, одной из первых отдав свое украшение, а знаменитый комик Тото поспешил в Абиссинию поддерживать боевой дух солдат. Чтобы разжечь в народе ненависть к введенным санкциям, власти приказали выставить во всех городах плиты с надписью «Вечный позор тем, кто возжелал, содействовал и совершал ужасные преступления». Кроме того, бесчисленное множество пропагандистских открыток разлетелось по всей стране. На одной из них был изображен улыбающийся мальчик – «Сын волчицы»[11], сидящий на горшке. Рядом с ним лежал рулон туалетной бумаги, надпись на котором гласила: «Санкции».

В Абиссинии тысячи людей гибли во время вооруженных стычек с местными. Большая часть населения страдала от голода и болезней, вызванных войной. Чтобы сломить сопротивление, на территории Абиссинии распылили 350 тонн ядовитого газа – итальянское правительство признает этот факт только шестьдесят лет спустя.

В 1936 году Гвидо и Рудольф Мартироли ходили в четвертый класс. В школе учитель объяснял им, почему фашистское приветствие гораздо предпочтительнее рукопожатия и что Муссолини – спаситель Италии. В их учебнике было написано:

Глаза Дуче следят за вами. Никто не может разгадать, что скрывается в этом взгляде. Это орел, что расправил крылья и взлетает в воздух. Это огонь, что ищет ваши сердца, чтобы воспламенить их. Кто устоит перед этим горящим взглядом, мечущим стрелы? Не бойтесь, для вас стрелы превратятся в лучи радости.

– Ну что за кретины! – воскликнула Снежинка, прочитав эти строки. Затем она продолжила, обращаясь к мужу: – Ребенок, который даже не отказываясь слушаться задается вопросом «Почему?», – это занесенный кинжал. Слушайтесь, потому что вы должны слушаться… Лишь одна заповедь создала Империю: Муссолини всегда прав.

Радамес выругался, поминая недобрыми словами Дуче и его мать, но вполголоса, чтобы не услышали дети. Впрочем, в глазах фашистского режима, штрафовавшего неженатых как «намеренно чинящих препятствия деторождению», Снежинка и Радамес выглядели образцовой парой. «Маленьких итальянцев» у них было уже семеро, а Снежинке еще даже не исполнилось тридцати лет.

– Скажи ему, пусть будет осторожнее, – советовала Армида. – Не то он тебе еще десятерых заделает.

Слово «осторожнее» мать выделяла особенным тоном, подразумевавшим слишком интимные подробности, чтобы обсуждать их с дочерью. Радамес вроде и пытался «быть осторожнее», но безуспешно: каждый год у его жены снова начинал расти живот.

Для семьи настали тяжелые времена. Вот уже несколько лет, как Радамес потерял работу в пекарне: булочник мог позволить себе только одного работника на несколько часов в неделю. Некоторое время он помогал отцу с семейным хозяйством, но с такой оравой детей пришлось искать новую работу и новый дом.

Жилище нашлось неподалеку, в местечке под названием Пиластри: три убогие комнаты с утоптанной землей вместо пола, насос для воды на улице и никакого туалета, даже во дворе. Работать же получалось только летом, батраком, и получал Радамес совсем мало. Чтобы устроиться получше, многие в округе вступали в партию, но никто из детей Ансельмо Мартироли даже помыслить об этом не мог.

Снежинка, еще недавно юная бунтарка, за несколько лет превратилась в иссохшую женщину, вечно усталую и разочарованную в жизни. Ее собственная семья была если не богатой, то по крайней мере обеспеченной, а теперь муж ничего не мог ей предложить, кроме голода и бедности.

Однако Снежинка отличалась гордым характером, а потому никогда не жаловалась, особенно в присутствии родителей. Те же пытались хоть как-то ей помочь. Армида раз в неделю ходила на рынок, набирала пару сумок сухой фасоли, колбасы и лепешек, а потом садилась на велосипед и, тяжело дыша, крутила педали до самого дома дочери в Пиластри. Внуки поджидали ее на обочине дороги и, едва завидев бабушку вдалеке, кидались к ней с радостными воплями.

За прошедшие годы связь между семьями Мартироли и Казадио укрепилась еще двумя союзами. Две сестры Радамеса, Мими и Виолетта, вышли замуж за старших братьев Снежинки: Неллюско и Паскуино. Мартироли приняли оба брака с радостью: во-первых, потому что вообще ко всему в жизни относились весело и с оптимизмом, а кроме того, дочери выбрали себе мужей из хорошей семьи, владевшей землями и скотом.

Беппе и Армиду, напротив, ужасно раздражало это бесконечное смешение родственных связей. Браки сыновей были настолько похожими, что порой они путались, называя невесток не теми именами.

– Все, хватит! – сказал Беппе, обращаясь к оставшимся детям, когда семья вышла из церкви после третьего венчания Казадио – Мартироли. – Пора начать смотреть дальше собственного носа.

На этом браки между представителями двух семей завершились, но их судьбы продолжали переплетаться и в дальнейшем.

Случилось так, что старшие братья Снежинки унаследовали обширные угодья от болонских родственников – сыновей Альфонсо, – у которых не было своих детей.

Завещание в один миг превратило Паскуино и Неллюско в зажиточных землевладельцев. Однако, несмотря на неожиданную удачу, обе пары не были полностью счастливы, так как ни у той ни у другой не было детей.

Снежинка никак не могла смириться с такой несправедливостью: у кого были деньги, чтобы растить детей, не могли произвести на свет ни одного наследника, в то время как они с Радамесом каждую весну крестили нового отпрыска. Ели у них в доме лишь пустой овощной суп, кукурузную кашу с молоком да хлеб. Зимой приходилось настолько туго, что Радамес воровал дрова для печки у соседей, а младшие дети не играли на улице, потому что у них не было ботинок.

Именно тогда, в особенно тяжелый год, братья Снежинки впервые заговорили с ней о том, чтобы усыновить парочку ее детей. Как-то раз Неллюско и Паскуино появились на пороге дома в Пиластри в сопровождении своих жен. Некоторое время они кружили вокруг да около, потом наконец изложили неожиданное предложение.

– Мы видим, что вам очень тяжело, – заявил Паскуино. – Если вы отдадите двоих детей нам, то можете быть уверены, что у них будет все необходимое, а в свое время они унаследуют все, чем мы владеем.

– И они же будут не с чужими людьми! Мы их кровные дяди и тети, с обеих сторон, – поспешила добавить его жена Виолетта.

– Да что вы такое говорите! Речь о моих родных детях, – возмутился Радамес.

– Не будь эгоистом, подумай об их будущем, – тут же возразила Мими.

Наконец, Паскуино сказал открытым текстом:

– Речь не только о детях, мы и вам готовы помочь. Дадим вам денег, чтобы вы наконец съехали из этой дыры.

Тут Радамес уже не выдержал и выставил за дверь всех четверых.

Несколько месяцев он не разговаривал с сестрами и их мужьями. Снежинка изо всех сил старалась их помирить.

– Разозлиться может каждый, но обижаться – удел глупцов, – повторяла она супругу.

– Да, мы бедные, но не настолько, чтобы продавать собственных детей! Как-нибудь справимся.

– Да? А как, если все деньги, которые ты получаешь, уходят на долги с прошлого года?

– Тогда я поеду куда-нибудь на заработки, в Африку.

– Вот и отлично. Поезжай в Африку, я хоть беременеть перестану.

Он обиделся, потому что понял: жена не шутит.

В то время многие уезжали работать на строительстве дорог в Восточной Африке. Радамес поначалу скептически отнесся к этой затее, но встав перед выбором – отдать собственных детей или поехать на другой континент, – выбрал меньшее из зол и подал заявку, чтобы отправиться на два года в Абиссинию.

В день отъезда в его глазах стояли слезы. Радамес целовал детей, опечаленный мыслью о том, что младшие могут и не вспомнить его, когда он вернется.

Снежинка, напротив, выглядела совершенно спокойной. Она устала от долгов и постоянной необходимости вынашивать очередного ребенка. Любовь к Радамесу постепенно иссякла под гнетом бедности и забот о многочисленном потомстве. «Любовь придумали, только чтобы молодежи голову морочить», – говорила она. Именно это произошло с ее сестрой Аделе, а потом и с самой Снежинкой, когда в шестнадцать лет она вообразила, что Радамес – архангел Гавриил. Ее муж был добрым человеком и хорошим отцом, всегда готовым застегнуть детям пальто в морозные дни или вытереть полотенцем волосы, если они попадали под дождь. «Я вышла замуж за порядочного человека», – повторяла себе Снежинка, но чувствовала, что на этом ее чувства заканчиваются. Десять лет прошло со свадьбы, а во что она превратилась.

Снежинка смотрела на себя в зеркало и тяжело вздыхала. В двадцать семь лет она казалась себе старухой, несмотря на то что все вокруг хвалили ее сверкающие глаза и густые блестящие волосы. В ней, конечно, было свое изящество, но сравнивая себя с сестрами, особенно с Аделе, Снежинка не могла не мучиться вопросом о том, почему только она родилась такой низенькой и худой. В юности от нее исходил чудесный аромат, на который слетались пчелы со всей округи. Но это случалось в моменты счастья, а вот уже много лет как она не чувствовала себя счастливой.

Получив первые деньги из Абиссинии, Снежинка расплатилась с долгами в продуктовой лавке и принесла домой масла, сухой фасоли, мешок риса и два мешка муки. Ближе к зиме ей удалось купить ботинки и пальто всем детям, которые ходили в школу.

Каждую неделю она отправляла письма мужу. Все они были похожи одно на другое: Снежинка рассказывала о детях, о домашних делах и о погоде. Радамес регулярно отвечал.

Дорогая жена,

мы кладем асфальт на дороге, которая кажется бесконечной, и учитывая, какая тут жара, это довольно непросто. Я работаю весь день голый по пояс и так загорел, что уже могу сойти за местного. Но в любом случае это работа, так что я рад. По вечерам возвращаюсь в барак полуживой, очень устаю за день. Нормально работается только пару часов рано утром, потом жара становится невыносимой.

Я скучаю по тебе. А ты по мне? Крепко обнимаю, с любовью и страстью,

твой муж Радамес

На последний вопрос супруга никогда не отвечала.

Никто не ожидал, что Радамес вернется раньше, чем через два года, предусмотренные контрактом, но он явился домой в отпуск через год после отъезда. Снежинка встретила его так, как подобает всякой уважающей себя жене. Она сварила суп из двух петухов и куска говяжьей грудинки и замесила тесто на лапшу из восьми яиц, раскатав его в тонкий-тонкий, почти прозрачный пласт. Дети устроили настоящий праздник в честь возвращения отца. Младшие перессорились из-за того, кому сидеть у него на коленках, а по вечерам никак не могли успокоиться и не хотели ложиться спать. Тут уж не обходилось без пары подзатыльников и ручьев слез.

Оставшись наедине с женой, Радамес старался воскресить чувства, что были между ними в начале отношений. Однако теперь казалось, что его присутствие в доме, а тем более в постели лишь раздражает Снежинку. Когда он пытался обнять ее, жена резко отстранялась под каким-нибудь предлогом. Радамес также заметил, что, когда они занимаются любовью, она смотрит в потолок. После ему хотелось бы побыть рядом, поговорить, но он чувствовал, что Снежинка еле терпит его объятия.

– Не сжимай меня так, я же не засну, – говорила она через несколько минут и отодвигалась на край кровати.

Несколько дней Радамес молчал, но потом не выдержал.

– Меня не было целый год. Я не мог дождаться, когда снова тебя увижу, а тебе как будто противно заниматься со мной любовью… У тебя что, есть другой?

– Ну да, конечно! А то у меня без того хлопот мало!

– Просто, когда я так далеко, лезут в голову всякие мысли, сомнения… Слушай, Снежинка, а что, если, когда я вернусь, мы с тобой поедем куда-нибудь, только я и ты, может, в Венецию? Представляешь: Венеция, поселимся в гостинице, как настоящие синьоры! Надо же иногда себя радовать. Знаешь, я беру сверхурочные часы и каждый месяц понемногу откладываю на наше путешествие. Попросим маму посидеть с детьми несколько дней. Будет здорово, правда? Мы с тобой на гондоле… Снежинка?.. Снежинка, ты спишь?

Она молчала. «Наверное, заснула», – подумал муж. Однако в глубине души у него затаился страх, что супруга просто не захотела отвечать.

* * *

В воскресенье Радамес дал немного денег близнецам, чтобы они сходили в кино.

Стоял июль. Возле кинотеатра «Кристалл» выцветали под палящим солнцем фотографии Кларка Гейбла и Мирны Лой. Земля под ногами была совершенно сухой, и знойный воздух нависал над полями густой, будто туман.

Из-за поворота показался силуэт женщины на велосипеде. Это была Итала Палула, небезызвестная личность в округе. В прошлом признанная красавица, а теперь уже пожилая и беззубая, она резво крутила педали старенькой модели «Леньяно». На руле висели две сумки, набитые жареными тыквенными семечками, которые женщина продавала возле кинотеатра. Едва она появилась на горизонте, раздался громкий свист. Итала напряглась. Тут же непонятно откуда выскочила группа мальчишек и, будто пчелиная стая, понеслась следом за ней. Итала принялась быстрее крутить педали, раскрасневшись и тяжело дыша. Велосипед с сумками, набитыми семечками, подпрыгивал на выбоинах дороги, а за спиной раздавалось:

– В мантуанском банке полная разруха, а Итала Палула – записная шлюха!

– Идите к черту! – кричала она в ответ.

Итала носила длинную юбку до пят и черный платок, завязанный под подбородком. При ходьбе она заметно прихрамывала, зато отличалась острым языком и талантом экономить деньги. Например, вместо того чтобы покупать сахар, она собирала тот, что оставался неиспользованным на столиках кафе в Кватрелле – городке, откуда она была родом и где много лет продавала газету «Голос Мантуи».

Нередко соседи подшучивали над ней:

– Итала, есть у тебя «Голос»?

– Да, – отвечала она.

– Так кричи! – смеялся собеседник.

На это Палула обычно отвечала потоком непотребных ругательств.

К 1937 году Итала уже давно оставила в прошлом девичье кокетство. Теперь она носила мужские ботинки, доставшиеся от умершего соседа, а над верхней губой у нее росли усы, которые делали ее похожей на морского котика. С годами женщина почти наполовину ослепла и, когда продавала семечки возле кинотеатра «Кристалл», подносила монетки вплотную к здоровому глазу, чтобы убедиться, что они настоящие. Однако многие в округе еще помнили, что в юности она слыла несомненной красавицей и к тому же очень щедрой, во всех смыслах этого слова. Сама Итала гордилась своим славным прошлым.

– Все самые красивые мужчины города побывали в моей постели, – хихикая, рассказывала она, когда выпивала лишнюю рюмочку.

Гвидо Мартироли хорошо знал ее, часто заглядывал в гости и просил показать красный мундир гарибальдийца, когда-то принадлежавший ее отцу. Итала ворчала, но каждый раз угощала мальчика печеньем и лимонадом. Потом отправляла его вымыть руки и вела в комнату, где театральным жестом открывала шкаф и извлекала знаменитый мундир. Тогда Гвидо рассказывал ей, что его прадед Акилле тоже сражался за Гарибальди, но его форму изрешетили пулями во время расстрела.

– Расстрела? – изумленно переспрашивала Итала, хотя уже далеко не первый раз слушала эту историю.

– Да, его арестовали и расстреляли, но он выжил.

– Сколько же всякой ерунды ты сочиняешь, – отвечала она, не веря ни единому слову.

Тем временем Итала аккуратно раскладывала мундир отца на кровати.

– Можно его потрогать? – шепотом спрашивал Гвидо.

– Да, но только осторожно, не оторви ничего, – каждый раз отвечала она, тоже шепотом. Гвидо так до конца и не понял, почему в эти моменты нужно было шептать.

Доехав до кинотеатра, Итала слезла с велосипеда насквозь мокрая, тяжело переводя дух. Гвидо и Дольфо первыми подошли к ней.

– Привет, Итала. Дашь нам кулек семечек?

– Ничего я вам не дам, я видела, вы тоже орали с компанией тупиц на дороге.

– Да мы ведь тут были… – с невинным видом возразил Дольфо.

– Я хоть и старая, но не дура. Держите. Но имейте в виду, рано или поздно расскажу кое-что вашей матери.

Итала Палула протянула близнецам Мартироли газетный сверток с семечками, а потом смотрела им вслед, пока мальчики не вошли в кинотеатр. Гвидо выглядел младше своих одиннадцати лет. Он рос смуглым и худым, как мать, но со светлыми глазами мечтателей. Дольфо же пошел в семью отца: крепкий парень, как минимум на ладонь выше брата, со светлыми волосами от бабушки Софии и дерзкой манерой держаться от деда Ансельмо. В школе у него не слишком-то получалось читать сложные слова и решать примеры, зато если кто-то задирал его или, того хуже, приставал к Гвидо, Дольфо быстро успокаивал обидчика парой крепких тумаков. В пятом классе уже даже учитель не решался перечить ему. Гвидо, напротив, рос скромным и тихим и вместо того, чтобы воровать у соседей виноград или подглядывать за купающимися девушками, предпочитал сидеть дома с какой-нибудь книгой, взятой в приходской библиотеке. Больше всего ему нравились «Жития святых», он перечитал их уже три раза. Местный священник воспылал было надеждой, что мальчик пойдет по его стопам, но Гвидо интересовали только леденящие кровь истории о мучениках, проявленной ими отваге и жестоких казнях.

В то воскресенье близнецы зашли в зал кинотеатра и уселись в первом ряду. Фильм уже начался. На экране Витторио де Сика, продавец газет, выдавал себя за богатого синьора Макса и ухаживал за Асей Норис, отнюдь не богачкой, зато невероятной красавицей. Близнецы как раз недавно узнали, что взрослые при поцелуях засовывают друг другу в рот языки. Они сошлись на том, что это отвратительно, но теперь только и ждали, пока главные герои наконец начнут целоваться.

– Дольфо, ты как думаешь, актеры тоже целуются с языком?

– Американцы точно, а наши – не знаю, – отвечал брат с набитым ртом.

Семечки почти закончились, и гигантская надпись на газетном листе, развернутом на коленях у Дольфо, гласила: «Да здравствует Дуче!» Чуть ниже Бенито Муссолини грозно смотрел с фотографии, но мальчики, полностью игнорируя суровый взгляд вождя, были озабочены только тем, с языком будут целоваться Де Сика и Ася Норис или без.

* * *

Летом главным развлечением близнецов было купаться в По. Они скидывали одежду, ныряли в реку и резво плавали туда-сюда, то на поверхности, то под водой, не боясь течений и водоворотов. Часто братья соревновались, кто первым доберется до другого берега. Потом они возвращались на сторону Стеллаты, тяжело дыша, и обессиленно валились на горячий песок, а после нередко засыпали под оглушительный стрекот цикад. Будил их обычно разговор идущих мимо крестьян или свист Нены Казини, гуляющей со своими тремя собаками.

Известная в округе рыбачка Надзарена Казини была худощавой и мужиковатой, с маленькими, глубоко посаженными глазами, которые, однако, светились живым умом и хитростью. Она привыкла грести, управляя лодкой, и выполнять тяжелую работу, потому руки у нее были сильные, как у мужчины. Казини никогда не была замужем. В юности Нена родила ребенка, и соседи поражались, от кого же она забеременела, если ее ни разу не видели в компании мужчины. Мальчик прожил два года и умер. У Нены так и не появилось ни мужа, ни ребенка, но, возможно, из-за пережитой боли она особенно любила детей и проводила с ними много времени. Она рассказывала им сказки или речные легенды, например про «рай для утонувших детей», который находится за изгибом По, где пляж с песком, мягким как пудра. Это было то самое место, где когда-то утонули сыновья Марты, которая потом сошла с ума.

В Стеллате Нена была настоящей легендой. Говорили, что во время последней переписи населения, когда пришли к ней домой и спросили, отдельный у нее в доме санузел или общий, она с самым серьезным видом ответила официальному лицу:

– Да мы как-то все вместе срать привыкли.

Однажды близнецы Мартироли видели, как Нена боролась с осетром весом в пару центнеров. В тот день мальчики наплавались вдоволь и отдыхали на берегу, когда услышали поток ругательств:

– Ах ты, зараза! Сейчас я тебе покажу! Ух, я тебе покажу!

Гвидо и Дольфо подскочили и кинулись смотреть. Осетр попался в сеть Нены, но он был таким огромным, что у нее никак не получалось вытащить его из воды. Встав на ноги в лодке, зажав гарпун в руке, она безрезультатно тянула гигантскую рыбу на себя. В конце концов Нена решилась и спрыгнула в воду, прямо в одежде и сапогах. Она обхватила огромного осетра и даже умудрилась оседлать его. Рыба билась под ней, но Нена крепко держалась, не выпуская при этом из рук гарпун. «Настоящая воительница, амазонка», – думал, глядя на нее, Гвидо – тот из братьев, что читал гораздо больше книг. В какой-то момент ожесточенной борьбы осетр скрылся под водой, и Нена погрузилась вместе с ним.

Близнецы на берегу затаили дыхание.

– Неужели утонула? – воскликнул Гвидо через несколько мгновений.

Дольфо не ответил, сжав кулаки и не дыша, он не отрывал прищуренного взгляда от поверхности реки. Но вот женщина и гигантская рыба снова вынырнули из воды. Нена, по-прежнему вцепившаяся в осетра, нацелила гарпун. Она уже готова была добить его, но вместо этого вдруг решила отпустить. Женщина осталась на месте, провожая взглядом уплывающую рыбу, а потом за несколько уверенных гребков вернулась к лодке, залезла внутрь и принялась как ни в чем не бывало двигаться к берегу.

Близнецы кинулись к ней.

– Нена, но почему? После того как ты столько мучилась!

Привязывая лодку к столбу, та ответила:

– Да он посмотрел на меня такими глазами… Совсем как человек. Ну, я и не решилась.

* * *

Горел огонь, от голых детских тел шел пар. Снежинка вымыла младших в большом тазу, старательно натирая мылом коленки, шею и складки за ушами. Она начистила ботинки и куртки, а кудряшки девочек перевязала лентами. Затем она вышла на улицу, держа самого младшего на руках, а мальчика чуть постарше – за руку. Остальные следовали за ней. Шли быстрым шагом, опустив глаза, съежившись под пальто от холода. Этим утром Снежинка направлялась в фотостудию: хотела отправить портрет детей мужу. Фотограф расставил их, будто цветы в вазе, попутно поправляя челки, бантики и воротники. Все замерли с одинаковым изумленным выражением на лице. Каждая деталь была на своем месте: бархатная занавеска, ровные спины, рука Дольфо на плече Гвидо. Дети не отрывали глаз от мужчины, скрывшегося под черной тканью. Никто не улыбался. У одного из мальчишек кепка съехала набок, второй кутался в теплый свитер. Снежинка смотрела на детей и вдруг положила руку на живот: малыш только что шевельнулся.

Позже, вечером, она села за кухонный стол, взяла бумагу и карандаш и стала писать Радамесу:

Дорогой муж,

у нас все хорошо. Дети растут и, за исключением Ноэмио, которого недавно мучил кашель, все здоровы. У младшего выросли два зуба, жду следующей зарплаты, чтобы купить теплые свитера для близнецов и нижние сорочки для девочек. Тут уже очень холодно. Сегодня я сделала фотографию детей. На ней они все семеро, как только карточка будет готова, я тебе ее пришлю.

Она не стала рассказывать о том, как ручьи сковало льдом, окна от мороза покрылись узорами, а свинья на днях родила поросят и сама же их съела. Как и о том, что восьмой ребенок уже шевелится в животе.

Это произошло, когда Радамес приехал в отпуск. Он пробыл дома всего три недели, но этого хватило, чтобы она снова забеременела. Каждую ночь муж обнимал ее в темноте. От него пахло Африкой, никакое мытье с мылом и содой не помогало. Радамес ложился сверху, и Снежинка шептала:

– Только тихо, а то дети услышат…

А потом она молча смотрела на потолок и ужасно боялась, как бы супруг не оставил у нее в животе нового ребенка. Что и произошло.

Еще одну беременность она выдержать не могла. Снежинка посоветовалась с соседками и узнала, что есть некая женщина в окрестностях Мантуи, которая может ей помочь. И вот однажды утром она отвела старших детей в школу, а младших – к свекрови.

– София, можете посидеть с ними пару часов? У меня живот болит, вот здесь, где желудок. Хочу сходить к врачу.

– Иди, конечно, я присмотрю за детьми.

Однако ни к какому врачу Снежинка не пошла. Она села на велосипед, выехала из городка и через десять километров по дамбе вдоль реки оказалась в том самом местечке под Мантуей, где жила женщина, которая могла ей помочь.

Нужный дом Снежинка нашла быстро: покосившаяся лачужка в пойме реки. Она проехала между рядами тополей и прислонила велосипед к стене. На оконных ставнях не хватало нескольких дощечек, изнутри доносился звук включенного радио.

Ǫuando tutto tace

e su nel ciel la luna appar,

col mio più dolce e chiaro miao,

chiamo Maramao…[12]

Снежинка постучала. Через несколько секунд на пороге появилась женщина. Лицо ее покрывали морщины и спереди не хватало зуба, но волосы у хозяйки дома оставались темными, а спина – прямой.

Из радиоприемника по-прежнему доносились рулады трио сестер Лескано:

Maramao perché sei morto,

pan e vin non ti mancava,

l’insalata era nell’orto

e una casa avevi tuuuu…

– Да?

– Я пришла… Пришла, потому что мне нужно… – замялась Снежинка.

– Что?

Le micine innamorate

fanno ancor per te le fusa,

ma la porta è sempre chiusa

e tu non ritorni più…

– Я беременна, а дома у меня уже семеро, и муж работает в Африке, ну вот и… Нет-нет, не то, что вы подумали. Это случилось, когда муж приехал домой в отпуск, и…

– Заходи, не стоит про это говорить на улице.

Хозяйка впустила Снежинку и закрыла дверь на ключ.

Maramao, Maramao,

fanno i mici in coro.

Maramao, Maramao,

mao mao mao mao…

Женщина выключила радио.

– Какой у тебя срок?

– Три месяца. Я… Я никогда этого не делала. Я боюсь, говорят, всякое с женщинами бывает… Ну, знаете, кровотечение или какая-нибудь инфекция…

– Об этом не беспокойся. Я двадцать лет работаю медсестрой.

– А сколько вы хотите за… помощь?

– Потом это обсудим. Сначала снимай пальто и трусы и ложись на стол.

– На стол?

– Ну, мне же надо тебя осмотреть.

Снежинка засомневалась, надо ли продолжать обращаться к собеседнице на «вы», если та сразу перешла на «ты», но хватало и других поводов для беспокойства. Она сняла пальто, юбку и трусики и аккуратно сложила все на стул.

Хозяйка дома тем временем убрала со стола всякие мелочи и расстелила полотенце. В кухне было темновато, но чисто. Пахло капустой, на огне варился суп.

Снежинка ждала. Незнакомка вымыла руки, закатала рукава, зажгла лампу и направила ее между ног пациентки. Снежинка почувствовала, как женщина ощупывает ее, засунув палец в промежность и положив вторую руку на живот. Она задержала дыхание. После нескольких секунд молчания хозяйка наконец сказала:

– Срок слишком большой, ты уже на четвертом, а может, и на пятом месяце. Я ничем не могу тебе помочь.

– Нет, точно не больше трех, – возразила Снежинка.

– Как минимум конец четвертого. Риск слишком высок, извини.

– Но пожалуйста, у меня уже семеро детей…

Незнакомка молча и с явным состраданием смотрела на нее.

– Когда придешь домой, попробуй держать ноги в воде. Нужно делать это с утра до вечера, а если получится, то и всю ночь. Но если начнется кровотечение, сразу же поезжай в больницу, потому что после трех месяцев это опасно.

Снежинка надела трусики и юбку, поправила резинки чулок на бедрах, не произнося ни слова. Она едва сдерживала слезы.

– Если не получится, придется смириться. Когда родится, будешь любить его так же, как всех остальных.

Снежинка не ответила, лишь пробормотала «спасибо» и вышла на улицу. Там она села на велосипед и яростно крутила педали до самого дома. Вкладывая в это движение все свое негодование, она неслась на огромной скорости, обгоняя всех остальных велосипедистов, что попадались на пути. Около дома она уже едва переводила дыхание, пот градом катился по лицу.

Снежинка забрала детей у Софии и вернулась обратно. Потом она отправила малышей играть во дворе, а сама закрылась на ключ на кухне. Там она села, опершись локтями о стол и закрыв лицо руками. И только теперь позволила себе разреветься. Она безудержно рыдала, не обращая внимания на перепуганных детей, которые звали ее и колотили в дверь. Мать не двигалась с места. Дети кричали, пока не устали и не умолкли.

Всю ночь Снежинка провела опустив ноги в таз с водой. Иногда ее веки смежались, голова наклонялась. В отдельные моменты она вроде начинала видеть сны, но потом резко просыпалась, чуть не упав со стула. Наконец на улице стало светать: из окна видно было, как на сером горизонте, за полями, появляется беловатая полоса. Снежинка по-прежнему сидела опустив ноги в воду, но не чувствовала ничего особенного: ни схваток, ни боли.

В следующие дни она испробовала все известные средства: спускалась по приставной лестнице, повернувшись к ступенькам спиной, ела много петрушки и совершала прочие странные вещи, которые, по мнению соседок, могли ей помочь, но безрезультатно. Пять месяцев спустя родились еще двое близнецов: Васко и Клара. Они появились на свет за три месяца до окончательного возвращения Радамеса из Абиссинии.

1938

Радамес вернулся из Африки похудевший на десять килограммов, загорелый, со стрижкой «ежиком». Сброшенный вес он постепенно набрал, да и кожа вскоре вернулась к нормальному цвету, а вот «ежик» остался с ним на всю жизнь.

На отложенные деньги Радамес купил телегу и лошадь и начал искать металлолом по округе, а потом продавать его в Ферраре. Он собирал все виды металла: медь, олово, старые трубы, дырявые кастрюли, заржавевшие колеса, – все, что люди готовы были выкинуть. В те времена, по правде говоря, выбрасывали не так много, но Радамесу нравилась эта работа, а главное, не приходилось надеяться на милость фашистов, которые помогали только тем, у кого был партбилет. Единственной проблемой было то, что он часто увлекался какими-нибудь железками с богатой историей и оставлял их себе. За считаные месяцы его коллекция пополнилась старинной кофемолкой, гигантской птичьей клеткой, неаполитанским прессом для изготовления макарон и кованым сундуком времен Наполеона. Снежинка ворчала, что им нужны деньги, а не всякая рухлядь. Но вот однажды Радамес явился домой с очаровательной детской кроваткой из кованого железа. Она казалась старинной и наверняка когда-то принадлежала богатой семье. В этот раз муж заразил Снежинку своим энтузиазмом, и они вместе начали чистить находку. Когда налет начал сходить, на металле обнаружились какие-то изображения. Супруги потерли еще, и среди затейливых узоров Снежинка внезапно разглядела дьявола.

– Я сюда ребенка не положу! Выкинь ее скорее, – в ужасе воскликнула она, вспомнив о пророчестве, что передавалось в ее семье из поколения в поколение.

Изображение дьявола испугало и Радамеса, так что он без лишних споров избавился от кроватки.

Окончив пять классов начальной школы, Дольфо стал помогать на работах в поле, в то время как Гвидо присоединился к отцу в деле по продаже металлолома, которое начинало приносить плоды. Наконец-то в доме завелись какие-никакие деньги, однако, как только стало казаться, что дела идут на лад, ужасное происшествие поставило крест на всех планах.

Отец и сын возвращались домой после рабочего дня. Лошадь неторопливо бежала рысцой, как вдруг не пойми откуда появился грузовик и врезался в бок телеги. Гвидо подбросило в воздух, но он упал на траву и отделался парой царапин. Отец же оказался на дороге и попал прямо под колеса грузовика. Его отвезли в больницу, думая, что несчастный умрет по дороге. Однако Радамес выжил, и, по словам врачей, это было настоящим чудом.

– Единственное, что уцелело у вашего мужа, – голова и позвоночник. Можете поставить свечу Деве Марии, – сказал один из них Снежинке.

«Не за что тут благодарить Деву Марию», – раздраженно подумала она. Положение семьи вмиг стало плачевным: супруг при смерти, телега превратилась в груду обломков, а лошадь пришлось пристрелить, потому что во время аварии ей повредило ногу.

Радамес провел в больнице долгие месяцы, и на плечи Снежинки полностью легла забота о детях и доме. Ей удалось выжить благодаря помощи родителей и добросердечных соседей, иногда заносивших кастрюлю супа.

Как-то раз Беппе пришел проведать дочь, ведя за собой на веревке беременную корову.

– Когда родит, держи ее для молока, а теленок – это мой вам подарок.

Три недели спустя родилась телочка, которую назвали Серафиной. Снежинка заботилась о ней так же старательно, как о собственных детях, и в итоге настолько привязалась к молодой корове, что стала с ней разговаривать. Грустно вздыхая, она поверяла ей свои давние девические мечты и рассказывала о несчастьях, что свалились на ее голову в последние годы.

Появление коровы и теленка стало первым радостным событием за долгое время. Теперь в доме хватало молока на всю семью, а что оставалось, Снежинка отвозила на сыроварню неподалеку от Бодено. Каждый вечер мать семейства садилась на велосипед, ставила бидон с молоком между ног и, осторожно крутя педали, ехала со своим ценным грузом мимо полей до самого Лягушачьего моста. Этот путь она проделывала ежедневно, даже если на улице бушевал дождь или ветер. По субботам хозяева сыроварни отдавали Снежинке деньги за неделю, и она возвращалась домой довольная, зная, что теперь есть на что купить еды детям.

Это было тяжелое время, но именно тогда жена Радамеса вновь обрела то бесстрашие, с которым в детстве разговаривала со святой Катериной, а заодно и бунтарский дух, подтолкнувший ее в юности сделать стрижку, как у американских актрис. Несмотря на все трудности, она поняла, что вполне может справляться со всем сама: кормила всю семью без помощи мужа, торговалась с хозяином сыроварни и зарабатывала деньги упорным трудом. Снежинка осознала, что выкарабкалась из почти безвыходной ситуации, причем собственными силами. В летние дни, когда на полях выросла пшеница и расцвели маки, она даже снова стала иногда напевать, и впервые за долгие годы стаи одурманенных пчел вновь следовали за ней повсюду.

* * *

Радамеса выписали из больницы спустя несколько месяцев. Ему было чуть больше тридцати, и всю оставшуюся жизнь теперь предстояло ходить опираясь на палку, терпеть постоянную боль в левой ноге и не иметь возможности ее согнуть.

– Ну, хотя бы если начнется война, меня не пошлют на фронт, – шутил он.

И как раз через несколько месяцев Италия вступила во Вторую мировую войну.

Именно тогда Снежинке начали снова сниться вещие сны. В детстве для нее было совершенно естественным предвидеть ход событий. Еще до того как пойти в школу, девочка поняла, что отличается от других и что многое из того, что дается ей легко, людям кажется странным и невозможным: например, читать чужие мысли или угадывать, кто сейчас постучит в дверь. С возрастом Снежинка, казалось, утратила этот необычный дар, но вдруг ни с того ни с сего начала видеть во сне людей незадолго до их смерти. Так произошло с венецианцем Чиччи, продавцом арбузов, а потом с веревочником Джованни – с людьми, которых она не слишком-то хорошо знала, но оба приснились ей, а на следующий день по округе разлеталось известие о том, что они умерли. Снежинка быстро привыкла к этой новой способности, да, впрочем, со всеми заботами, которые лежали у нее на плечах, она особенно о ней и не думала.

После аварии, произошедшей с Радамесом, Паскуино и Неллюско вернулись к идее усыновления детей сестры, и в этот раз никто не выгнал их вон.

Снежинка отправила отпрысков играть во дворе и закрылась на кухне с мужем, братьями и их женами. Радамес сидел опустив глаза. Его жена то и дело сморкалась, потом снова прятала платочек в рукав.

Паскуино заговорил первым:

– Вы сможете видеться с ними, когда заходите. Дети всегда будут знать, что вы их родители.

– Но если они переедут к нам, то это навсегда, – поспешила добавить жена. – Пойдем к нотариусу и все оформим: это будет официальное усыновление. О расходах не беспокойтесь, мы и вам дадим денег, чтобы вы выбрались из этого курятника.

До аварии Радамес ни за что не стерпел бы такой наглости, но в тот день он лишь еще ниже опустил голову. Жена сжала его руку. Она была бледна, но спокойна.

– Кого вы хотите?

– Близнецов. Нам Васко, им Клару, – ответил Неллюско.

– Они слишком маленькие, я еще кормлю их грудью.

Радамес сжал в пальцах стакан. Не поднимая глаз, он спросил:

– А кого тогда? Кого из наших детей ты готова отдать в чужие руки?

Снежинка не ответила, лишь покраснела.

– Никто никого не отдает в чужие руки, ребята останутся в семье, – вмешалась Мими.

– У вас много детей, их всех не прокормить, – добавил ее муж.

Снежинка и Радамес молчали. Наконец она решилась.

– Хорошо. Мы отдадим вам близнецов, но не сразу.

– А когда?

– Через год, как только я перестану их кормить.

– Да ведь они уже разговаривают!

– Или через год, или никак.

– И деньги ваши нам не нужны, – сказал Радамес.

Решено было подождать год, но в ход событий вмешалась война. Весь район вдоль берегов По стал опасен из-за частых обстрелов, и шурины в конце концов убедили Радамеса, что на холмах под Болоньей, где жили они, гораздо безопаснее.

– Они правы. Лучше устроить все поскорее, – признала Снежинка.

Две недели спустя родные и приемные родители отправились в нотариальную контору в Ферраре. Там им зачитали вслух текст документов и заставили подписать множество бумаг. Наконец, нотариус извлек из ящика пухлый конверт.

– Это вам.

– Я же сказал, что не хочу денег, – запротестовал Радамес.

– Возьми, они же правда вам нужны, – настояла его сестра Виолетта.

Он хотел было вновь отказаться, но Снежинка сжала руку супруга и взяла конверт. Она снова была беременна и не могла позволить себе такую роскошь, как гордость. Подходил к концу 1940 год. Несколько дней спустя близнецы уехали жить с дядями и тетями на ферму под Болоньей, где по-прежнему разводили шелковичных червей. На полученные деньги Снежинка и Радамес смогли купить дом, пользуясь тем, что из-за войны цены упали в два раза. Их новое жилище стояло вплотную к дамбе, проходившей вдоль берега реки. Дом был просторный и без следов плесени – настоящая удача, если не считать того, что близость к мосту через По делала его легкой мишенью для вражеских авиабомб.

– А вдруг его разрушат? – переживала Снежинка.

– Если будем ждать конца войны, то вообще ничего не купим, – отвечал Радамес.

Супруги решили рискнуть.

Дом был двухэтажным и стоял в ряду помещений ленточной застройки, которые веком ранее использовались как склады для зерна. Чтобы пройти ко входу на первый этаж, нужно было спуститься с дамбы по одной из ряда маленьких кирпичных лестниц, в то время как на второй этаж вели мостики, перекинутые напрямую от дороги. Комнаты были огромные и с высоченными потолками и, конечно, больше подходили для хранения тонн зерна, чем для скромной мебели семьи Мартироли. Спальня Снежинки оказалась такой большой, что ее старая кровать здесь выглядела игрушечной. Под окнами пришлось сколотить ступеньки: чтобы выглянуть на улицу, хозяйке надо было сначала подняться по лестнице, а потом еще и встать на цыпочки.

Но даже переезд в приличный дом, где пол был выложен плиткой и на стенах не нарастала плесень, ничуть не облегчил супругам расставание с близнецами. В первые месяцы Снежинка и Радамес отправлялись проведать их каждые две недели. С трудом, порой экономя на еде, они откладывали деньги и регулярно собирались в дорогу. Каждый раз, когда родители должны были уезжать, малыши кидались за ними с криками, цепляясь за штаны отца и юбку матери, рыдали и умоляли забрать их с собой. Приходилось силой отрывать их, а однажды Радамес даже отвесил затрещину Васко, чтобы тот успокоился.

В 1941 году, когда родился десятый ребенок, ему дали имя Дечимо – «десятый»: с таким количеством детей фантазия супругов уже иссякла. После крестин Снежинка заявила мужу:

– Так, теперь малыш родился, и ты пойдешь спать в другую комнату.

Радамес решил, что она шутит, но супруга и в самом деле приготовила ему постель в комнате сыновей, а сама стала запираться в спальне на ключ.

Муж просил ее, умолял, в итоге даже стал грозиться, что заведет любовницу, но Снежинка ответила совершенно спокойно:

– Да ради бога, я как-нибудь переживу.

Радамес совершенно растерялся, но через несколько дней объявил жене, что, если она не прекратит, он заявит на нее в полицию.

– Долг жены – спать со своим мужем, так говорит и государство, и церковь.

Однако Снежинка оставалась непреклонной.

Еще некоторое время супруги продолжали навещать близнецов раз в две недели, но со временем заметили, что те все больше привыкают к новой жизни. Теперь дети уже не плакали, глядя на то, как уезжают родители. Настал день, когда Васко отказался сидеть на коленях у Снежинки, а через некоторое время они услышали, как Клара обращается к тете «мама».

– И давно она так тебя называет? – спросила родная мать.

– Она теперь ходит в детский сад, видит, как другие дети говорят «мама», ну и сама знаешь, они все повторяют, – ответила Виолетта.

В тот день Снежинка проплакала всю дорогу до дома и потом долго всхлипывала вечером в кровати, в одиночестве, закрывшись на ключ. Еще никогда собственная постель не казалась ей такой ледяной. Снежинка почувствовала, что ей тяжело дышать и сухая боль все сильнее разрастается в груди. Она больше не могла оставаться одна, только не сегодня.

Тогда она встала, отправилась в комнату сыновей, повернула ключ в скважине и вошла. Сердце билось сильно-сильно, словно в юности. Снежинка хотела разбудить мужа поцелуем, но резко остановилась и растерянно огляделась: постель Радамеса была пуста. Она выглянула в окно, надеясь, что супруг отошел по нужде, однако во дворе не видно было ни души.

Расстроенная, Снежинка вернулась к себе и ворочалась в кровати, пока на рассвете не услышала, что муж вернулся. Она снова встала, подошла к двери и выглянула в щелку: Радамес тихо пробирался в комнату на цыпочках, держа ботинки в руке, чтобы не шуметь.

В конце концов, Снежинка знала, что рано или поздно это случится. Она вернулась в спальню, закрылась на ключ и продолжала делать так каждую ночь.

* * *

С того дня, когда Клара назвала тетю Виолетту мамой, Снежинка и Радамес решили, что больше не будут ездить к близнецам. Слишком больно было смотреть на то, как родные дети предпочитают играть во дворе, вместо того чтобы побыть с ними. Стало ясно, что дяди и тети заняли место родителей в сердцах близнецов.

Супруги договорились, что будут навещать их раз в году, на Рождество, и привозить подарки. Но даже во время таких редких встреч Радамес чувствовал себя лишним, не в своей тарелке.

– Тебе просто кажется, – успокаивала его жена, но и ей было понятно, что их присутствие вызывает неловкость.

Радамес так и не простил сестрам и шуринам, что они отобрали у него двоих детей, и не мог смириться с тем, что у них так много денег.

– Твой брат Неллюско стал настоящим скрягой, а второй – извращенец. Все знают, что у него в Болонье любовник и он его содержит.

Но Снежинка не слушала его. С тех пор как богатые родственники забрали близнецов, Радамес заделался коммунистом. До того времени он никогда особенно не интересовался политикой, а теперь начал ненавидеть сперва фашистов, а после окончания войны – христиан-демократов. На самом деле причиной тому была не столько идеология, сколько затаенная обида на разбогатевших сестер. Снежинка же никому не завидовала, но так и не простила себя за то, что согласилась отдать близнецов. Всю оставшуюся жизнь ее преследовал призрак Васко и Клары. Брат и сестра следовали за ней повсюду, не собирались взрослеть и все время цеплялись за ее юбку. В сознании Снежинки близнецы навсегда остались малышами, и она постоянно ощущала их присутствие, жалобы, плач, настойчивые просьбы взять на руки и уделить внимание.

Если муж превратил свою скорбь в политическую позицию, то Снежинка нашла утешение в религии. Раньше она заглядывала в церковь лишь изредка, чтобы поблагодарить святую Катерину за чудо, или во время основных праздников, таких как Рождество и Пасха, – теперь же стала посещать мессу каждое воскресенье. Снежинка приходила к первой службе рано утром, еще до рассвета, когда в церкви почти никого не было, кроме нескольких стариков, страдающих бессонницей. Кроме того, она взяла привычку каждый вечер читать молитву перед сном. Радамес, будучи коммунистом, священников терпеть не мог, а потому раздраженно ворчал:

– Молись, молись. Все равно никто тебя там наверху не услышит. Там вообще нет никого!

1941

Когда в Европе началась война, Жетулиу Варгас попытался сохранить нейтралитет, склоняясь то к странам «оси», то к союзникам, в том числе и после нападения на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года. Только в августе 1942-го Варгас наконец решился встать на сторону США, но в основе этого шага лежали преимущественно экономические интересы, а участие Бразилии в мировом конфликте осталось лишь номинальным.

Союз со Штатами помог возрождению индустрии кофе – продукта, который начали активно экспортировать в Северную Америку. Это благотворно сказалось на судьбе многих предпринимателей, включая Аделе: благодаря накопленному опыту и сотрудничеству с США она за несколько лет вернула былой блеск своей плантации.

Много кто был бы рад взять ее в жены, да и Нубия советовала Аделе посмотреть по сторонам.

– Вам всего сорок шесть, вы слишком молоды, чтобы оставаться одной, – говорила верная служанка.

– Мое время прошло, мне не нужны никакие мужчины, – отвечала та.

Когда-то Аделе пересекла полмира, чтобы выйти замуж, но сейчас она совершенно не чувствовала в себе интереса к этой стороне жизни. Она часто вспоминала тетю Эдвидже и трагедию, которой закончилась ее любовь, сломавшая столько жизней. Аделе извлекла из этой истории хороший урок.

– У меня есть дочь, и мужчины мне ни к чему, – повторяла она.

Однако в самой глубине души, в темном уголке, куда она и сама боялась заглянуть, Аделе знала, что ее отношения с Марией Лус бесконечно далеки от семейной идиллии. Конечно, она любила собственную дочь, но порой с трудом могла поверить, что в их жилах течет одна кровь.

С самого начала ей было тяжело находить с девочкой общий язык. Если с первым ребенком, который прожил всего неделю, Аделе чувствовала, что все идет правильно, то с Марией Лус она постоянно сталкивалась с трудностями. Сначала дочь не захотела брать ее грудь. Каждый раз, когда новоиспеченная мать пыталась ее накормить, девочка поднимала ор и становилась красной от напряжения. Спустя два дня бесплодных попыток пришлось нанять кормилицу.

С годами положение не улучшилось. Часто Аделе ловила себя на том, что отмечает недостатки дочери: слишком тонкие губы, слишком костлявые плечи… Но обиднее всего было видеть, что девочка растет безразличной ко всему, без малейшего внутреннего огня, который отличал ее родителей. Если бы, думалось порой матери, она узнала себя в Марии Лус, то, может, смогла бы по-настоящему полюбить ее. Каждый раз от подобных мыслей ей становилось невыносимо стыдно. Она вскакивала, бежала к дочери, прижимала ее к груди, стараясь избавиться от угрызений совести. На самом деле Аделе понимала, что захотела ребенка в первую очередь, чтобы исполнить долг перед мужем. Она сделала то, что все вокруг ждали от нее, но, откровенно говоря, никогда не чувствовала в себе искреннего желания стать матерью. Пожалуй, забота о Снежинке, когда та была маленькой, больше всего из того, что Аделе довелось испытать за свою жизнь, походила на материнский инстинкт. Безусловно, она страдала и после выкидыша, и после смерти первенца. Мария Лус же выжила и выросла, но матери она все время казалась чужой. Аделе привыкла считать себя ущербной и была уверена, что на земле нет другой женщины, которая не любила бы собственное дитя. Однако все ее попытки сблизиться с девочкой оказывались бесполезны.

– Иди к маме, – говорила она, стараясь быть доброй и ласковой. Но когда Аделе обнимала дочь, та вырывалась, если она улыбалась ей, девочка принималась плакать.

Потеряв мужа, хозяйка плантации бросила все свои силы на управление хозяйством Кашуэйра-Гранди, поручив заботу о Марии Лус верной Нубии. Но потом сама же завидовала служанке, когда видела, как та играет с девочкой, как они вместе поют песни или смеются без причины. Нубия подхватывала Марию Лус на руки, покрывала поцелуями, и Аделе не могла отделаться от мысли, что любовь служанки к ее дочери гораздо сильнее, чем та, которую способна испытать она сама. Она чувствовала себя ужасной матерью и, чтобы заглушить угрызения совести, заваливала девочку подарками или устраивала праздники, на которых та откровенно скучала.

Со своей стороны, в детстве Мария Лус тянулась к маме, как и любой ребенок, но, когда она просила Аделе взять ее на руки, у той вечно находились срочные дела, а если девочка пыталась залезть к ней на колени, мать говорила, что так она изомнет ей платье. Постепенно попытки привлечь внимание становились все реже и наконец прекратились.

Один случай особенно ярко врезался в память Марии Лус. В четыре года ее положили в больницу, чтобы удалить гланды. Мать привезла ее, но потом оставила с Нубией, потому что в тот день нужно было организовать отгрузку кофе и присутствие хозяйки было обязательным. Мария Лус навсегда запомнила, как мать высвободилась из ее объятий, чтобы передать служанке, а потом ушла прочь по больничному коридору. Она удалялась быстрым шагом и ни разу не обернулась, несмотря на крики и плач девочки.

* * *

Мария Лус чувствовала себя обделенной материнской любовью, а потому, когда выросла, надумала завоевать любовь всего мира. Она твердо решила стать известной и добиться всеобщего восхищения. Способности у нее были: и живой ум, и артистизм, – однако девушке не хватало уверенности в своих силах, из-за чего она действовала недостаточно решительно и, как следствие, не достигала поставленных целей. После каждого провала Мария Лус винила в своих неудачах мать.

Нубия Вергара всякий раз вставала на сторону Аделе.

– Она не заслуживает такого обращения. Всю жизнь мать трудилась ради тебя.

– И где она пропадала, когда я была маленькой? Всегда на работе! Я выросла не только без отца, но и без матери.

– Но ведь она дала тебе все!

– Ну-ну! Да что ты понимаешь! Как будто мне нужны были ее подарки! – вскипала девушка.

Сначала Мария Лус ходила на курсы актерского мастерства и танца, потом в музыкальную академию, а в конце концов решила заняться скульптурой. Хотя она так и не довела ни одно дело до ощутимого результата, ей удалось убедить мать отправить ее в безумно дорогую школу искусств в Рио. Впрочем, учеба там тоже не принесла никаких плодов.

Распрощавшись с артистическими амбициями, девушка принялась ходить по самым дорогим кафе Рио, твердо решив войти в элитарные круги города. Она не была красавицей, но унаследовала изящные манеры отца и густые волнистые волосы матери. А главное, у нее было достаточно денег, чтобы возместить все то, чего не хватало.

На одном из светских раутов Мария Лус встретила того, кто показался ей достойным кандидатом в мужья. Это был привлекательный юноша, который совершенно не интересовался культурой, ничего не понимал ни в музыке, ни в живописи, но он был влюблен в нее и отличался благородным происхождением. Мария Лус решила, что выйдет за него замуж и получит аристократическую фамилию.

Когда Аделе впервые встретилась с женихом дочери за ужином, то сразу поняла, что они совершенно не подходят друг другу.

– Он весь вечер болтал, а тебе было скучно, это же у тебя на лице написано, – сказала мать.

– Почему ты всегда против меня, что бы я ни делала?

– Я просто боюсь, что он не подходит тебе. Как вы сможете прожить вместе всю жизнь, если тебе даже один ужин вынести тяжело?

– Ах, вот теперь ты вдруг начала беспокоиться обо мне!

– Конечно, я беспокоюсь. Я твоя мать, и у меня больше жизненного опыта.

– А сама ты с каким опытом вышла замуж?

– Это тут при чем? Я хочу уберечь тебя от ошибок.

– Мне не нужны твои советы. Я совершеннолетняя и выйду замуж хоть с твоего согласия, хоть без.

В конце концов Аделе смирилась с решением дочери. Смущенная высоким социальным статусом будущего зятя, она потратила целое состояние на организацию роскошной свадьбы и, хотя Нубия всеми способами пыталась ее отговорить, в качестве подарка переписала на Марию Лус половину земель Кашуэйра-Гранди.

– Это основа твоего будущего, и она нужна тебе сейчас, а не после моей смерти. Уверена, твой отец был бы рад, – сказала она дочери.

Аделе хотела показать, что доверяет дочери, и надеялась, что та начнет брать на себя ответственность, однако Мария Лус ничего не понимала в кофе, а ее муж – и того меньше. Всего за несколько лет полученное состояние испарилось, потому что пара не задумываясь тратила огромные суммы на роскошную жизнь, а кроме того, инвестировала в самые странные предприятия: разведение элитных петухов, открытие художественной галереи, курсы верховой езды. Все эти проекты обернулись полным фиаско.

Чтобы расплатиться с долгами, Мария Лус была вынуждена гектар за гектаром продать свою долю Кашуэйра-Гранди. Аделе с горечью наблюдала за тем, как пускается на ветер семейное богатство, но не могла допустить, чтобы Кашуэйра-Гранди досталась посторонним людям. Год за годом она связывалась с новыми владельцами и выкупала обратно земли, только что проданные дочерью. Делала она это тайно, чтобы не задеть гордость Марии Лус, и нередко платила в два раза больше той цены, за которую владения были уступлены.

Нубия боялась, что груз забот о плантации рано или поздно сведет хозяйку в могилу. Теперь она уже сама советовала Аделе продать имение: если она хочет сохранить здоровье, нужно избавиться от Кашуэйра-Гранди.

– Вы не можете продолжать эту битву в одиночестве, – говорила служанка.

Аделе стояла у окна и продолжала смотреть на плантацию, отвечая Нубии:

– Я должна сделать это ради него. У мертвых гораздо больше власти, чем у тех, кто остается на земле, и гораздо больше сил, чем у нас.

1942

Во время войны жить возле такого важного стратегического объекта, как мост через По, стало небезопасно, поэтому Снежинка с мужем решили временно оставить свой новый дом и переехать вместе с детьми к Беппе и Армиде, в надежде, что военные действия не продлятся дольше нескольких месяцев.

В родительском доме жена вновь отправила Радамеса спать в другую комнату. Это почти сразу заметила Армида и пришла к дочери с расспросами.

– Он храпит. Я совсем не могу уснуть рядом с ним, – коротко ответила Снежинка.

Армида не поверила и решила обсудить ситуацию с мужем, но Беппе заметил, что их дочь уже взрослая и у них нет никакого права совать нос в ее дела.

После аварии Радамес не смог вернуться к прежней работе, но придумал новый способ добывать немного денег: ловил кошек, а потом продавал их под видом кроликов в рестораны Мантуи и Вероны. Он ходил на охоту по ночам, зазывая зверьков ласковыми словами или заманивая маленькими речными рыбками. Пойманных кошек Радамес засовывал в мешок, чтобы потом освежевать у себя во дворе на следующее утро. В эти моменты дети прятались под кровать, а Снежинка убегала прочь, зажав уши. Иногда полученные тушки готовили дома, но большая часть отправлялась в рестораны.

В последнее время Армида Казадио начала страдать от панических атак и неконтролируемых страхов. Всю жизнь она отличалась мужеством и практичностью, а тут внезапно превратилась в пугливое и беспокойное существо. Против бомбежек здравый смысл помогал мало, и потеря контроля над происходящим стала тяжелым ударом для Армиды. Впрочем, боялась она теперь не только вражеских самолетов, но и землетрясений, молний, сильного града и наводнений. Болезни, грабители и незнакомцы тоже вселяли в нее страх. Армида уверилась, что рано или поздно кто-нибудь непременно нападет на нее, а потому отобрала у мужа охотничье ружье и припрятала его на кухне. Когда она оставалась дома одна, то запиралась на все замки и никому не открывала. Если кто-то стучал, жена Беппе вопреки всякой логике отвечала, что все ушли.

– Идите прочь, никого тут нет! – кричала она, наставив на дверь ружье.

Беппе надеялся, что с окончанием войны жена успокоится и станет прежней, но Армида не дождалась этого радостного события. Она умерла во время очередного авианалета: сердце разорвалось от страха. Вся семья в тот момент сидела в бомбоубежище. Когда неподалеку раздался взрыв, Снежинка увидела, как мать побледнела, и сжала ее руку, надеясь подбодрить. Армида, не открывая глаз, сделала дочери знак молчать, потом прислонилась к стене и, казалось, успокоилась. Все решили, что она заснула. Только когда пришел момент возвращаться домой, родные поняли, что Армида умерла.

Ее смерть стала тяжелым ударом для всей семьи, но в Беппе произвела особенно непоправимую перемену. Без жены он стал еще сварливее и нелюдимее, чем прежде. В месяцы, последовавшие за похоронами, в нем то и дело проявлялись новые странности. Так, Беппе взял привычку разговаривать с курицей, за которой ухаживал с момента ее рождения. Он придумывал ей ласковые имена и кормил зерном, молоком и кукурузной мукой. Курица настолько привязалась к хозяину, что начала ходить за ним по дому: когда Беппе садился в кресло, она устраивалась рядом. Выходя прогуляться по дамбе вдоль реки, он брал любимицу с собой. Беппе брел по дороге опустив голову, скрестив руки за спиной, точно так же, как когда-то его дед Доллар, а еще раньше – прадед Джакомо. Он ужасно напоминал обоих как походкой, так и недавно появившейся привычкой разговаривать сам с собой. Встречные прохожие здоровались с ним, но Беппе отвечал лишь изредка. Он вел собственный монолог, в полный голос, не обращая внимания на удивленные взгляды соседей. Иногда он прерывался, а через пару мгновение восклицал:

– Да, все так и есть…

Всю жизнь Беппе почти ни с кем не ругался, теперь же выходил из себя по самым глупым поводам.

– Пес ваш пить хочет, не видите, что ли? – цеплялся он ни с того ни с сего к постороннему человеку. Если хозяин собаки не реагировал, он продолжал: – Что такое, боишься, что ли, дать ему глоток воды? За нее ведь даже платить не надо! – Если и после этого прохожий не отвечал, Беппе ускорял шаг, догонял собеседника и начинал бесконечный спор о том, как нужно ухаживать за животными, что звери поумнее иных людей и уж точно этот пес человечнее своего хозяина.

– Слушай, Беппе, шел бы ты домой, – отвечал ему наконец измученный сосед.

Беппе Казадио тогда поправлял шляпу, хватал под мышку курицу и шел прочь, бормоча:

– Да, все так и есть…

Вспомнив давнюю семейную историю о самоубийстве Джакомо, Снежинка стала переживать за отца.

– Не найти бы нам и его однажды утром висящим на балке, – говорила она мужу.

Еще ее сильно беспокоили собственные странные сны, которые в последнее время она видела перед чьей-нибудь смертью. Пока речь шла о знакомых и соседях, еще ладно, но то же самое произошло накануне смерти матери, и теперь Снежинка каждую ночь нехотя ложилась в кровать, боясь увидеть во сне отца.

Поскольку вторым даром, который у нее появился, было умение читать чужие мысли, она решила попробовать применить его к Беппе. Как-то раз после обеда, когда отец взял шляпу и собрался на свою обычную прогулку, Снежинка подошла к нему.

– Погоди, я с тобой.

– Зачем?

– Да просто так, захотелось пройтись.

– Ты за мной следишь? – с подозрением спросил Беппе.

– Да нет же, просто мне тоже иногда хочется спокойно прогуляться.

– Ну как хочешь, – согласился он наконец.

Отец и дочь прошли вместе пару сотен метров, потом Беппе остановился, подхватил на руки свою курицу и стал гладить ее.

– Я не собираюсь вешаться, если тебя это беспокоит, – вдруг заявил он.

– Но папа…

– Думаешь, одна ты умеешь читать чужие мысли?

– Так значит… И ты тоже?! Но ты никогда об этом не говорил!

– О таком попусту не болтают.

Отец и дочь уставились друг на друга. Снежинка увидела в глазах Беппе глубокую тоску и капельку безумия, но никаких признаков того, что он собирается свести счеты с жизнью.

– Да, ты точно моя дочка, – сказал он через некоторое время, а потом добавил: – Знаю, нелегко жить с пониманием того, что рано или поздно случится несчастье, которое Виолка увидела в картах. У кого нет нашего дара, может не верить, но мы-то знаем, что это правда. Никому не под силу изменить волю судьбы, Снежинка, но мы можем научить своих детей держаться подальше от фантазий и опасностей.

– Не переживай, пап. Я так и сделаю.

Отец и дочь продолжили прогулку вдоль реки, и их мысли перемешивались между собой в легкой приятной тишине. Вернулись они только к ужину, и наконец-то в ту ночь Снежинка заснула спокойно.

* * *

В 1942 году – в том же, когда умерла Армида, – Лучана, подруга Снежинки со времен вечерней школы, вышла замуж. Ее избранником стал щеголеватый молодчик из Феррары с напомаженными волосами и вечно торчащей из кармана расческой. Лучана не была в него влюблена, но ей перевалило за тридцать, и пришлось поддаться уговорам матери, которая каждый божий день твердила:

– В твоем возрасте нельзя быть слишком разборчивой, где ты еще такого найдешь: богатый, красивый и с прекрасными манерами!

Звали жениха Аттилио Коппи, он получил отличное образование, а его отец занимал пост городского главы. Это был элегантный мужчина, привыкший к жизни на широкую ногу: туфли из самых дорогих магазинов, английские рубашки и кашемировые свитера, обеды в изысканных ресторанах.

Свадьбу устроили по высшему классу: украшенные лентами автомобили, обед в роскошном отеле, трехъярусный свадебный торт и белоснежные накрахмаленные салфетки. На невесте было длинное белое платье – редчайшее событие для военного времени. Гостям предложили отличное угощение, несколько бочек вина и танцы до рассвета. В тот день в Стеллате позабыли, что идет война.

Единственным, что удивило гостей, было отсутствие представителей самой богатой семьи города. Среди роскошно накрытых столов и официантов, разносивших аппетитные блюда, быстро разлетелись слухи о том, что Самуэле Модена отклонил приглашение, не удостоив жениха и невесту объяснениями.

– Да он просто наглый еврей, как и все ему подобные, – фыркнул Аттилио, обсуждая произошедшее с Лучаной. – Зря только он нарывается: его с распростертыми объятьями ждут в роскошных гостиницах в Германии.

– Но Модена всегда были нашими лучшими клиентами, – встала на защиту Самуэле Лучана.

– Это все ты виновата. Не надо было тебя слушать и приглашать их, но будь уверена, они еще поплатятся за свою дерзость.

– Да как будто на них и без того свалилось мало бед! Антиеврейские законы связали их по рукам и ногам. Им пришлось продать мебель и золото и уволить всех слуг, потому что теперь им запрещено нанимать арийцев. Старшего сына Модены выгнали из университета, только потому что он еврей. Разве они не такие же люди, как и мы?

– Так… Я что же, женился на вражеской шпионке?

– Я в политике совершенно не разбираюсь, но мне больно видеть, как детей отправляют в отдельные школы. Дети-то в чем виноваты?

– Вот ты правильно сказала: ты в политике совершенно не разбираешься, а потому лучше помалкивай.

Очень скоро Лучана и ее мать поняли, что властный характер – не единственный недостаток Аттилио. Новоиспеченный супруг отличался страстью к азартным играм: ставки на скачках, покер, собачьи бега – все это неумолимо влекло его. Когда Коппи познакомился с матерью Лучаны – огромной, как шкаф, хозяйкой самой процветающей продуктовой лавки города, – то понял, что лучшего и искать не надо. Он женился на ее дочери, не отказываясь от своей армии любовниц, и, не испытывая ни малейших угрызений совести, принялся пускать состояние тещи на ветер.

Впрочем, даже страсть к азартным играм и супружеская неверность еще не были самым страшным. Почти сразу Лучана стала приходить на работу покрытая синяками или с подбитым глазом.

– Надо что-то делать! Ты не можешь терпеть это всю жизнь, – говорила подруге Снежинка.

– А что я сделаю? Еще и с ребенком в животе.

– Если он начнет тебя бить, зови полицию.

– Да ну! Его отец – городской глава. Кто ж его тронет?

У матери Лучаны начались проблемы с сердцем. Врач винил во всем ее лишний вес – и правда непомерный, – но на самом деле здоровье женщине подорвало осознание того, что дочь несчастна, а нажитое состояние вот-вот испарится, причем из-за брака, на котором она сама так настаивала.

Когда мать слегла, Лучане пришлось в одиночку заниматься лавкой и противостоять вспышкам ярости мужа. Кстати говоря, такие выходки Аттилио позволял себе только с ней. В городе все считали его воплощением любезности: он приветливо болтал с соседями и никогда не отказывался подвезти кого-нибудь на машине в Феррару. Местный священник ставил мужа Лучаны всем в пример: никто другой не делал таких щедрых пожертвований в пользу нищих или обитателей дома престарелых. А вот наедине с супругой Аттилио проявлял свою худшую сторону. Сразу после свадьбы он предложил жене помощь в управлении магазином, настаивая на том, чтобы взять на себя бухгалтерию. Кроме того, начал строить амбициозные планы: например, возить товары из-за границы, а может, открыть небольшой ресторан на площади. Ему виделось нечто шикарное: несколько столиков, элегантная обстановка, ненавязчивая музыка, максимальное внимание к качеству и деталям. Лучана, однако, отвергла эти грандиозные проекты.

– Легко строить воздушные замки на деньги жены, – заметила она.

По ее мнению, подобные идеи были чересчур изысканными для их провинциального городка. Аттилио в ответ называл ее неотесанной торгашкой. Жена отвечала, что лучше уж быть торгашкой, не окончившей университетов, чем фанфароном, способным только разбазаривать деньги.

– Это мой магазин, и я сама разберусь, – решительно заявила она.

Лучана не приняла ни одну из идей мужа, и тот, оскорбленный таким пренебрежением к своей персоне, вымещал на ней всю свою злость. Доходило до того, что в припадке ярости он запирал жену в свинарнике с поросятами. Лучана никому не решалась об этом рассказать, даже Снежинке. Только случайно Радамес узнал правду. Это произошло в тот день, когда муж Снежинки принес Лучане яйца на продажу.

На кухне никого не было. Радамес собрался было уходить, как вдруг услышал чьи-то стоны. Он никак не мог понять, откуда доносится голос, попробовал позвать хозяйку, но никто не ответил. Тогда Радамес остановился посреди двора, внимательно огляделся и наконец понял, что звук идет из свинарника. Подволакивая больную ногу, он поспешил туда, снял доску, запиравшую дверь снаружи, и увидел Лучану: она сжалась в уголке между свиней, вся в синяках и перемазанная нечистотами.

– Где он?

– Не надо, только на себя беду навлечешь.

– Где он?!

– Пожалуйста… Потом он на мне все выместит.

– Я сам знаю, где его искать.

Радамес взял палку и, прихрамывая, отправился на центральную площадь. Войдя в местный кабак, он тут же увидел Аттилио, игравшего в карты с тремя фашистскими офицерами. Муж Снежинки подошел к нему и ударил, не говоря ни слова. После секундного замешательства солдаты подхватили его и выволокли на улицу. Радамес рухнул лицом в дорожную пыль. Фашисты собирались проучить его тумаками, но тут вмешался Аттилио.

– Оставьте, я сам с ним разберусь.

Радамес попытался подняться, но из-за больной ноги замешкался, и удар кулаком заставил его вновь растянуться на земле. Потом Аттилио принялся пинать его ногами, выкрикивая ругательства:

– Чертов калека, сукин сын, проклятый коммунист!

Вокруг них собрался народ. Все смотрели, как муж Лучаны бьет сына Ансельмо Мартироли, но ничего не могли поделать: трое офицеров с винтовками наготове внимательно наблюдали за тем, чтобы никто не мешал жестокому зрелищу. Только когда Радамес перестал реагировать на удары, Аттилио остановился и замер, как завороженный глядя на залитое кровью лицо лежащего противника. Радамес не шевелился. Аттилио испугался, не потерял ли тот сознание или, не дай бог, не умер. В ужасе он нагнулся и схватил мужа Снежинки за руку.

– Эй, отзовись… Да ради бога, скажи что-нибудь…

Через некоторое время Радамес открыл один глаз.

– Ну, а чего ты хотел? Сам нарвался! – заявил Аттилио с облегчением. Он поднялся, отряхнул пиджак и обратился к хозяину питейного заведения: – Дайте ему стакан воды и отведите домой. Если надо заплатить, запишите на мой счет.

Радамес лежал на земле, лицо было перепачкано грязью и кровью. Аттилио все еще отряхивал свой щегольской наряд, когда красная «Бугатти» Самуэле Модены остановилась на углу площади. Богатый еврей молча смотрел на него.

– А тебе чего надо? Спектакль окончен! Давай, давай, вали отсюда.

Самуэле Модена завел мотор, но, перед тем как тронуться, плюнул на землю. Потом «Бугатти» скрылась за поворотом.

Аттилио неподвижно стоял посреди площади.

– Богом клянусь, ты еще пожалеешь, – пробормотал он себе под нос.

* * *

Следующей ночью десяток фашистов под предводительством Аттилио Коппи ворвался на элегантную виллу семьи Модена. Женщин и детей заперли в комнате. Что же до Самуэле и двух старших сыновей, то фашисты схватили их и начали толчками перекидывать друг другу, хохоча и выкрикивая оскорбления. Потом кто-то выхватил дубинку, и тут солдаты окончательно сорвались. То, что задумывалось как дерзкая выходка с целью проучить наглеца, превратилось в безудержную жестокость. Аттилио и двое других набросились на Самуэле Модену. Уже немолодой человек, тот почти сразу рухнул на пол. Он сжался в углу, и троица заметила, как у него из-под головы внезапно хлынул поток крови. Пораженные зрелищем, они молча смотрели, как алая лужа с пугающей быстротой разливается по ковру. Несколько секунд никто не двигался с места.

– Пошли отсюда, скорее! – крикнул наконец Аттилио.

Вернувшись домой, муж Лучаны попытался залезть в кровать, не разбудив жену, но та спала некрепко, а потому приподнялась, включила свет и увидела растерянное выражение лица супруга. Аттилио подошел к ней вплотную.

– Если завтра тебя спросят, был ли я дома, подтвердишь, что я и шагу отсюда не ступил. Понятно?

Лучана почувствовала сильный запах алкоголя.

– А почему, где ты был? Боже мой, что случилось?

Аттилио не ответил, только повернулся к ней спиной.

На следующий день по городу разлетелась новость о смерти Самуэле Модены. Радамес Мартироли сразу догадался, кто стоит за этим убийством, но хорошо понимал, что виновный в любом случае найдет способ выйти сухим из воды.

– Рано или поздно эти негодяи поплатятся за свои злодейства! – в ярости воскликнул он, рассказав жене о произошедшем.

Снежинка в это время помешивала кукурузную кашу и время от времени качала головой. Младшие дети играли в стороне, не понимая слов отца, но старшие близнецы уже были подростками, а потому отлично видели, как с каждой фразой гнев все сильнее закипает в душе Радамеса.

– Если никто не заставит их поплатиться, это сделаю я, – уверенно заявил Дольфо.

Снежинка резко обернулась к сыну.

– Это дела взрослых, нечего тебе в них лезть. Понятно? Держись подальше от политики, Дольфо, не то я тебе покажу!

Но сын уверенно смотрел на мать, не смущаясь и не отводя глаз.

* * *

В одном из дворов Стеллаты под заведенный на полную громкость граммофон Ирма давала уроки танцев группе местных парней и девушек. Сама она встала в пару с Дольфо, у которого отлично получались залихватские фигуры модного свинга.

Oh, mamma, mi ci vuol la fidanzata.

Uh, mamma, mi ci vuol la fidanzata.

Io vorrei quella cosa tanto cara, deliziosa,

che fa il cuore sospiroso,

che fa il cuore palpitaaar…[13]

Их ноги отбивали ритм маленькими шагами, а тела прижимались друг к другу явно ближе, чем необходимо для танца. Гвидо с неодобрением поглядывал на парочку. Брат чересчур горячо обнимает Ирму, а как эти двое смотрят друг на друга! Вокруг же не идиоты. Муж учительницы танцев был на фронте, а Дольфо следовало бы быть поосторожнее. Но, судя по всему, брат ничуть не беспокоился о мнении окружающих, да и его партнерша тоже.

Темп танца все убыстрялся.

Mamma non son più quel capriccioso ragazzino

che sgridavi sempre pel suo fare birichino.

Ora son cresciuto e sento un fremito nel cuore,

oh, mamma, è il segnale dell’amore!

Ирма ловко повернулась под рукой партнера, после чего Дольфо снова обнял ее, весело смеясь, положил руки на талию, а потом постепенно переместил их на бедра. Теперь они танцевали друг напротив друга, слегка согнув ноги в коленях, переступая в такт музыке. Их взгляды встретились, а движения становились все более чувственными. Некоторое время Дольфо вел партнершу, придерживая ее за бедра, а потом прижал к себе. Пара быстро закрутилась, их тела переплелись. Кто-то отпустил ехидный комментарий. Гвидо почувствовал, как краска заливает лицо.

Вот уже некоторое время вся округа судачила о том, что Дольфо Мартироли и Ирма – любовники. Ему было шестнадцать лет, ей – на десять больше, но по всей видимости, она решила, что Дольфо – красивый и достаточно взрослый парень, да и выглядел он старше своих лет.

Для такой жизнелюбивой девушки, как Ирма, явно было непросто терпеть отсутствие мужа, ушедшего на фронт. Она слишком рано вышла замуж. Что она могла знать о браке в семнадцать лет? Три месяца спустя Ирма уже жалела о своем поспешном решении. Она отличалась красотой и лелеяла амбициозные планы: мечтала стать звездой кино. Ирма знала имена всех популярных актеров и певцов, их карьерные истории и все любовные приключения, как официальные, так и тайные. Девушка едва могла написать собственное имя, но это ее ни капли не беспокоило. В ожидании грядущей славы она заботилась лишь о том, как сохранить свою красоту. Чтобы не испортить цвет кожи, во время работы в поле Ирма всегда надевала одежду с длинными рукавами и перчатки, даже в разгар лета, а собираясь на прогулку, собирала мелкую пыль со дна мешков из-под риса и использовала ее в качестве пудры.

Как-то раз она пошла в фотостудию и заказала серию портретов с обнаженными плечами и чувственным взглядом. Эти снимки она отправила на киностудию «Чинечитта», поцеловав конверт на удачу. Три недели спустя пришел ответ: Ирму приглашали в Рим на пробы. Девушка чуть не упала в обморок от счастья. В мечтах она уже видела себя на большом экране, как Ася Норис в «Истории одной любви» или Алида Валли в «Мы, живые». Желая во что бы то ни стало попасть на пробы, Ирма решила ничего не говорить мужу-солдату и твердо противостоять возражениям родных, пытавшихся отговорить ее от опасного предприятия.

– Да все актрисы – просто низкопробные потаскухи! – твердила мать.

Но дочь твердо знала, что настоящая жизнь – далеко, точно не в ее родном городке, где можно только разводить свиней. Она рождена для совсем иной судьбы и однажды станет знаменитой.

На следующей неделе Ирма поехала в Рим, перекрашенная в блондинку и преисполненная надежд на будущее. Вернулась она вся заплаканная три дня спустя. Не дав никаких объяснений родным, девушка закрылась в своей комнате и целыми днями оставалась в кровати в полной прострации. Обеспокоенная мать не выдержала и вызвала врача.

– У вашей дочери слишком романтичная душа, а муж далеко, – заявил доктор после осмотра.

Ирма так никому и не рассказала, что случилось в Риме, но после этой поездки оставила все мечты о карьере в кино. Тогда она и решила давать уроки танцев, потому что отличалась не только красотой, но и грацией и чувством ритма. Ирма стала учить молодежь Стеллаты мазурке, польке и вальсу. Иногда, правда, занятия выходили за рамки объяснения шагов танго или фокстрота: именно так произошло с Дольфо Мартироли. Поначалу Ирма не хотела поддаваться соблазну, но ее ученик оказался настойчив, и однажды вечером парочка оказалась в постели. Они стали любовниками и собирались продолжать отношения до возвращения мужа Ирмы с фронта.

Гвидо же возможность познать радости плоти представилась только два года спустя. Стояла весна 1944 года. Девушку звали Марилена. Она косила на один глаз, но отличалась изящной фигурой и шелковистой кожей. Марилена сказала Гвидо, что ей двадцать семь лет, хотя ходили слухи, что ей давно перевалило за тридцать.

Как-то субботним вечером юный Мартироли пригласил ее в кино. В темноте зрительного зала Гвидо взял девушку за руку, и она не стала возражать. По окончании фильма он спросил, можно ли проводить ее домой. Парочка шла по проселочной дороге, когда вдруг Марилена остановилась, встала на цыпочки и поцеловала своего спутника в губы.

Через несколько мгновений они уже скрылись за стеной чьего-то хлева. Марилена решительно направила руку Гвидо в вырез своей блузки. Он нежно касался мягкой, теплой груди, но не решался продолжать. Девушка прижималась к нему, покусывала мочку уха, но кавалер все никак не переходил к решительным действиям. «Чертова война!» – подумала Марилена. В округе остались одни старики или вот такие мальчишки, которых нужно всему учить. Гвидо неумело целовал ее и не знал, как вести себя дальше. Наконец терпение Марилены иссякло.

– Ладно, хватит, – буркнула она, быстро застегнула блузку и ушла, едва махнув ему рукой на прощание.

Юноша задумчиво нахмурил лоб. Он точно не мог сказать, понравился ли ему этот поцелуй. Возвращаясь домой, Гвидо остановился у фонтана и тщательно прополоскал рот.

На следующий день он рассказал о произошедшем Дольфо.

– Ну ты и идиот! Нашел такую, что разрешает лапать себя за грудь без всяких проблем, и ничего не сделал?

– А что я должен был сделать?

– Ну как тут поверить, что ты мой брат! В следующий раз, если она тебя не останавливает, продолжай. Тебе картинку нарисовать?

Гвидо твердо решил, что в следующую субботу снова пригласит Марилену и в этот раз уже не выставит себя идиотом, но во вторник пришло заказное письмо из Феррары: в течение трех дней Гвидо надлежало явиться на призывной пункт.

Дольфо сей удел не грозил, так как несколько месяцев назад его признали негодным к военной службе из-за плохого зрения. Еще в тринадцать лет окулист диагностировал у него сильную степень близорукости. Тогда Снежинка и Радамес очень расстроились, не зная, что через несколько лет плохое зрение окажется настоящей удачей. А вот Гвидо был здоров и теперь должен был идти на фронт.

Юноша рассказал о призыве сначала отцу, потом Ансельмо.

– Если уж воевать, то на стороне партизан, – посоветовал ему дед.

В ту же ночь Гвидо сбежал из дома. Четыре дня он прятался на кукурузном поле, изнемогая от жары. По ночам соседи приносили ему немного хлеба и сыра. Как-то вечером пошел дождь, но юноша так боялся двинуться с места, что только натянул куртку на голову и остался где был, среди стеблей кукурузы, хоть и промок до трусов.

Чтобы скрасить дни бесконечного ожидания, Гвидо придумывал разные способы убить время, самым действенным из которых оказалось вспоминать арии из известных опер.

Страсть к академическому вокалу обнаружилась в нем еще в подростковом возрасте, как только закончилась ломка голоса. Юноша быстро выучил наизусть популярные произведения Верди и Пуччини, сначала слушая пение своего деда Ансельмо, потом – по пластинкам в доме одноклассника, чей отец-мясник был ярым поклонником оперы. Гвидо запоминал арии легко и быстро, от природы обладая идеальным слухом. Однако поскольку он был скромен и стеснялся петь на людях, даже родные братья и сестры долго не знали о его увлечении. Так продолжалось до того момента, пока однажды Гвидо не оказался в кабаке, где его дед Ансельмо уже успел выпить пару лишних рюмок и ни с того ни с сего затянул арию «Прощание с матерью» из «Сельской чести». Над ним начали смеяться.

– Замолчи, Ансельмо, а не то сам Масканьи услышит и в полицию на тебя заявит за издевательство! – заявил один из посетителей.

В ответ раздался взрыв хохота. Гвидо, тоже уже не совсем трезвый, не смог вытерпеть насмешки над дедом. Поборов свою врожденную скромность, он закрыл глаза, сжал кулаки и чистейшим голосом запел:

O Lola ch’ai di latti la cammisa

si bianca e russa comu la cirasa,

quannu t’affacci fai la vucca a risa,

biato cui ti dà lu primu vasu![14]

В кабаке воцарилась благоговейная тишина. Все замерли: кто с колодой карт в руке, кто с чашкой кофе, кто с наполовину развернутой газетой. У присутствующих мурашки побежали по коже. Дед слушал внука с открытым ртом, замерев, как истукан.

‘Ntra la porta tua lu sangu è sparsu,

e nun me mporta si ce muoru accisu…

E s’iddu muoru e vaju mparadisu

Si nun ce truovo a ttia, mancu ce trasu.

Ah, ah; ah, ah…

Когда Гвидо закончил петь, у Ансельмо Мартироли по щекам текли слезы.

– Ну вылитый дед! – воскликнул он, обнимая внука. После этого случая, хотя семья Мартироли никогда не была особенно верующей, решили, что Гвидо будет петь в церковном хоре.

– Хоть какой-то толк от нашего священника, – заявил Ансельмо.

Теперь о таланте Гвидо узнала уже вся округа, и вскоре его начали приглашать петь на свадьбах, где он с неизменным успехом исполнял «Аве Марию» Шуберта. Главным же его козырем стала ария «Потаенная слеза» из «Любовного напитка» Доницетти. Ее Гвидо даже однажды спел в театре в Леньяно, в тот день, когда мясник отвез его вместе с собственным сыном на концерт. Юный Мартироли выступил перед сотнями людей, и когда он допел, все вскочили с мест, восторженно аплодируя. Тенор-профессионал пожал ему руку, сказав, что у него самого эта ария никогда так хорошо не получалась, несмотря на долгие годы учебы.

Гвидо начал мечтать о том, чтобы учиться музыке и стать настоящим оперным певцом. Голос у него был, желание тоже. Однако Снежинка, с ужасом разглядев в сыне все признаки породы мечтателей, стала отговаривать его от этой затеи.

– Если идти на поводу у фантазий, можно разрушить свою жизнь. Пустые мечты – наше проклятье уже много поколений, – говорила она. – Только этого еще не хватало: возомнить себя вторым Карузо, учиться музыке! Это все развлечения для богатых, – твердила обеспокоенная мать. – Знаю, что ты в это не веришь, но вспомни историю нашей семьи: сначала Джакомо со своими маниями, который в итоге повесился в собственном доме; потом Акилле, который решил стать героем и только чудом не умер во время расстрела. А тетя Эдвидже? Она одна сломала жизнь двух семей. А потом моя сестра Аделе, которая мечтала о любви, а в итоге оказалась на другом конце света и почти сразу овдовела. Запомни: если мы начнем давать волю своим фантазиям, новые трагедии не заставят себя ждать, да еще и гораздо худшие, чем все, что было раньше. Это прочитала в картах наша давно умершая родственница, цыганка Виолка, а она никогда не ошибалась.

– Да ладно тебе, мам! Пророчество, цыганка с картами… Ты правда в это веришь?

– Конечно! И тебе бы стоило. Можешь петь в церкви, сколько захочешь, но не тешь себя несбыточными иллюзиями.

* * *

Гвидо провел четыре дня в кукурузном поле, от скуки повторяя в уме оперные арии, гаммы и упражнения по сольфеджио, которым его научил священник, пока наконец двое мужчин не явились, чтобы отвести юношу в партизанский отряд. Он оказался вместе с еще тремя призывниками в чьем-то подвале недалеко от Сермиде, где проводил целые дни в бездействии. Ничего не происходило. Наконец однажды вечером партизаны взяли его с собой на вылазку.

– Сегодня идем за продуктами, – объявили они.

– Куда?

– Ну уж точно не в городскую лавку, – засмеялись те.

Они выдвинулись вчетвером. Стоял поздний вечер, люди сидели по домам.

Гвидо и партизаны пошли через поля до района Сермиде под названием Капосотто. Когда вдали показался богатый дом с желтыми стенами и башенками с двух сторон, все закрыли лица платками. У каждого была винтовка или пистолет.

– Только мое оружие заряжено, и никто не должен применять силу, – предупредил самый старший. – Понятно? Берем еду, благодарим и уходим.

Остальные молча кивнули.

Около входа они наткнулись на дочь испольщика, работавшего в имении, и ее жениха.

– Откройте дверь и идите в дом. В дом, быстро! – прикрикнули на них.

Перепуганная парочка покорилась указаниям. Войдя в дом, партизаны захлопнули дверь ударом ноги и пошли на кухню. Там обнаружились родители девушки и их младшие дети.

– Не бойтесь, нам нужно только пополнить запасы, – объявил старший.

Гвидо оказался рядом с девушкой, которую они только что втолкнули в дом, и не мог не заметить, что она невероятно привлекательна: огромные глаза, кудрявые волосы, четко очерченные губы. Взгляд юноши невольно остановился на трех маленьких шрамиках у нее на лбу. «Наверняка болела ветрянкой», – подумал он. У Гвидо и у самого была парочка таких на шее. Испольщик не двигался с места, лицо стало белее мела.

– Но у нас здесь ничего нет. Хозяин увозит все в Мантую, – промямлил он.

– Но свинья-то у вас есть.

– Да какая свинья! Из-за войны она умерла, не успев вырасти.

Мужчина попытался было зажечь сигарету, но руки дрожали слишком сильно, и он никак не мог довести дело до конца.

– Не говори ерунды, ее видели у вас во дворе два дня назад, – сказал Гвидо, зажигая для него спичку.

– Клянусь, она умерла! – воскликнул тот, выпучив глаза.

Испольщик врал. В этот момент свинья была с их тринадцатилетним сыном, которого отец часом ранее послал во двор приглядывать за старшей сестрой и ее женихом. Скрывшись в тени дома, мальчик вовремя заметил приближение четырех мужчин с закрытыми лицами и сразу понял, что им нужно. Как только партизаны вошли в дом, он кинулся отвязывать свинью. Теперь сын испольщика тащил ее на веревке в сторону виноградника и молил Бога, чтобы та не начала хрюкать.

Первая вылазка Гвидо в роли партизана закончилась неудачей. Они так и вернулись с пустыми руками.

Юноша оставался в подвале в Сермиде еще неделю, пока наконец за ним и другими тремя призывниками не приехал грузовик. Ребят отвезли на холмы севернее Брешии, где располагался батальон Гарибальдийских бригад, в котором им предстояло сражаться. Впрочем, там Гвидо тоже пробыл недолго: через несколько дней кто-то донес на партизан, и всю группу арестовали фашисты. Они оказались в тюрьме Брешии, в камерах для политзаключенных.

1944

Блохи, готовые ринуться вперед, бились о стенки перевернутых стаканов.

– Если я выиграю, дадите мне две пачки «Национали»[15], а если проиграю, я буду отдавать вам весь мой хлеб эту неделю, – пообещал Гвидо.

Мужчина, сидевший напротив, внимательно посмотрел на него из-под полуопущенных век: этот парень отлично знает, что ему из дома присылают хороший хлеб, но и правда не раздумывая отдаст свой паек, несмотря на то что сам мучается от голода.

Во время последней бомбежки в восточном крыле, отведенном под политических преступников, двери послетали с петель, и никто не пришел их чинить, разломанные створки так и валялись на полу. С того дня заключенные могли свободно ходить из камеры в камеру, и именно так Гвидо подружился со своим соседом – профессором средних лет.

– Некогда им чинить двери, более серьезных забот хватает. Республика Сало доживает последние дни! – говорил тот.

Однако бомбы продолжали падать, и воспоминания о последнем авианалете все еще преследовали узников. В тот день все они сжались на полу, закрыв головы руками, и лежали замерев, с пересохшими губами, в тягостном ожидании, что от очередного снаряда тюрьма взлетит на воздух. Потом взрыв – трясутся стены, крошатся кирпичи, повсюду разлетаются осколки стекла. В заключенных летели щепки, куски бетона и штукатурки, но никто не двигался с места: колени прижаты к подбородку, по ногам течет моча. Так они и лежали на полу, дрожа от страха, пока снаружи не послышался шум удаляющихся самолетов, потом раздались завывания сирены, и наконец наступила тишина.

Никто по-прежнему не вставал: затекшие руки обхватывали головы, ноги были как ватные. Только спустя несколько минут узники наконец начали подниматься и выходить в коридоры, едва различая друг друга в густом облаке известки, которая постепенно оседала, покрывая камеры, лестницы, отвалившиеся двери. Белые с головы до ног, заключенные неуверенно двигались, держась за стены. Покрытые слоем пыли в палец толщиной, с красными глазами, они казались призраками из потустороннего мира. Раскрошившаяся известка была повсюду: в волосах, на одежде, на ресницах, в носу, во рту, в легких. Узники бесцельно шатались туда-сюда, все еще оглушенные разрывами снарядов. Когда двое встречались лицом к лицу, то лишь молча смотрели друг на друга, не решаясь заговорить или коснуться своего соседа.

Понадобилась целая неделя, чтоб Гвидо смог снова спокойно спать, не вскакивая каждый час вне себя от страха. Когда заснуть не получалось, он отправлялся в камеру профессора и чаще всего заставал того бодрствующим. Тогда остаток ночи они разговаривали о политике, курили или играли в карты. Находя у себя на голове или под мышками блох, узники складывали их в баночку, а потом устраивали состязания. С тех пор как у заключенных появилась возможность передвигаться и общаться, Гвидо снова начал петь. Эта идея была воспринята на ура его товарищами по несчастью, и вскоре юноша уже устраивал концерты по заявкам.

– Давай что-нибудь из «Риголетто», – просил один.

Потом другой:

– Знаешь «Однажды я увидел вас случайно»?

После каждой арии узники разражались аплодисментами, а профессор замечал:

– Ну нельзя иметь такой голос и не заниматься музыкой! Ты, мой дорогой, должен учиться вокалу. Когда выйдем, я найду тебе хорошего преподавателя. С деньгами что-нибудь придумаем, но, черт побери, ты обязательно должен учиться, ты же рожден для этого!

Гвидо смеялся и рассказывал, что начал петь, чтобы порадовать деда Ансельмо, который назвал всех детей в честь персонажей известных опер и передал свою страсть внуку.

Если профессор восхищался голосом Гвидо, то юноша с восторгом слушал все то, чему старший товарищ за месяцы заключения был готов его научить. Этот мужчина с твердым и в то же время жизнерадостным характером открыл для него новый мир. Именно благодаря ему Гвидо познал силу мысли, искусство слова – те вещи, о которых ранее имел лишь очень смутное представление. Когда профессор говорил об истории, диалектике или поэзии, юный Мартироли был готов слушать его часами. Впрочем, он увлекательно рассказывал и о более прозаических вещах: о своем огороде за домом, о том, как в прошлом году там выросли кабачки толщиной в руку, а еще о Федре.

– Да, Федра, – вздыхал профессор.

Шесть раз его жена беременела, но так и не смогла родить ребенка. Глаза профессора наполнялись горечью всякий раз, когда он говорил о ней. Сам он был бы готов усыновить малыша, но Федра отказывалась: она уверяла, что времени еще много и надо сначала снова попытаться родить своего. Ей хотелось выносить родную кровь, почувствовать, как он пинается у нее в животе, пока кожа не покроется синяками. Однако потом супруги постарели, а дети так и не появились. На этом месте профессор резко замолкал и менял тему разговора.

Иногда Гвидо получал посылки из дома: чесночную колбасу от бабушки Софии, мыло и средство от блох – от матери. Снежинка также отправляла сыну собственноручно связанные теплые свитера и шерстяные носки, изготовленные его младшими сестрами. Вместе с вещами приходили письма. В последнем мать писала:

У нас все хорошо. Ждем только окончания войны, потому что ужасно устали и все сложнее сохранять надежду. Но знай, дорогой сын, я все время молю Деву Марию, чтобы помогла тебе, ведь она тоже мать и тоже страдала о своем сыне. В прошлое воскресенье я ездила в Болонью к святой Катерине, поставила две свечи и рассказала ей о тебе и о том, что с тобой приключилось. Хочу, чтобы она знала: из-за ерунды я ее никогда не побеспокою.

Период затишья после бомбардировки, распахнувшей двери камер в тюрьме, длился недолго. В декабре 1944-го явились несколько военных в форме Республики Сало. На руках у них был список фамилий политзаключенных. Вызвали пятнадцать человек. Их собрали во дворе и загнали в машину, которая минуту спустя скрылась в неизвестном направлении.

То же самое произошло на следующей неделе и еще через неделю. Появлялись военные, вызывали заключенных по фамилии и куда-то увозили. О дальнейшей их судьбе ничего не сообщалось. Каждый раз в списке оказывались чьи-то друзья, сокамерники или кто-то, у кого недавно родился ребенок, которого он еще даже ни разу не видел. Когда солдат складывал листок с фамилиями, оставшиеся переводили дыхание, сердце снова начинало биться в груди. Заключенные опускались на стулья и сидели некоторое время с закрытыми глазами, пытаясь не выдать своей радости, потому что каждому было стыдно радоваться в подобный момент. Потом многие бежали к окнам, чтобы в последний раз взглянуть на товарищей. Они стояли молча, прижавшись носами к решеткам. Те же, кого забрали, никогда не оборачивались. Они молча лезли в грузовик, один за другим, с пугающим спокойствием.

Январь 1945 года прошел без приходов солдат. Заключенные начали было надеяться, что кошмар закончился, но в начале февраля военные Республики Сало появились снова. На этот раз список казался бесконечным: солдат все выкрикивал и выкрикивал новые фамилии. Настал черед профессора, а затем и Гвидо. Всего вызвали около сотни человек – всех политических заключенных.

Их вывели во двор и заставили построиться в шеренги. Капитан в черной рубашке вышел из помещения администрации тюрьмы, сгибая пополам какие-то листы бумаги. Он отдал приказ, и солдаты открыли ворота. В тот день не было никакого грузовика. Заключенных выгнали из тюремного двора и повели куда-то по улицам Брешии, наставив в спины винтовки.

Гвидо и профессор держались рядом. Они шли вместе с остальными в пугающей тишине. Женщины, замершие на тротуарах, провожали их печальными взглядами, старики снимали шляпы.

– Всех нас сегодня убьют, – пробормотал кто-то.

Профессор шел тяжело дыша, он совсем ослаб.

– Куда вы нас ведете? – спросил он у одного из солдат.

– Помалкивай и ступай побыстрее, – ответил тот.

Вокруг не раздавалось ни звука, кроме топота заключенных. Казалось, остальной мир замер.

Колонна миновала центр города и вышла на грунтовую дорогу, ведущую в поля. Гвидо не понимал: зачем вести их пешком? Солдаты забрали из тюрьмы всех политзаключенных, так куда они направляются? Если решено убить их без свидетелей и потихоньку закопать где-нибудь в глуши, то зачем заставлять целую колонну проходить среди бела дня через центр города? Они шли уже около часа, вокруг давно не было домов. По обеим сторонам дороги тянулись только покрытые инеем поля, ручьи, кусты боярышника. Небо было ясным, легкий мороз пощипывал кожу. После стольких месяцев, проведенных в тюрьме, открытые пространства, свежий воздух и дневной свет с непривычки слегка пугали.

Выйдя за пределы города, солдаты закинули винтовки на плечи. Один из них, блондин в очках, вытащил пачку сигарет и протянул одну Гвидо:

– Держи. Не бойся, все будет хорошо.

Наконец заключенные вышли на дорогу в сторону Наве, где обнаружилась целая колонна грузовиков, поджидавшая их. Профессора и Гвидо отправили в разные автомобили. Перед тем как расстаться, они обнялись.

– Удачи тебе! Как закончится война, приезжай меня навестить, и прошу тебя: не бросай пение!

Гвидо пообещал. Они сели каждый в свой грузовик и поехали в разные стороны.

Тем утром около ста политических заключенных были освобождены группой партизан с фальшивыми документами, одетыми в фашистские мундиры. Когда тюремная стража обнаружила обман, бывшие узники уже были далеко, в горах, готовые присоединиться к Гарибальдийским бригадам.

Гвидо оказался в местечке Боттичино-Сан-Галло, где его накормили, отмыли от вшей и привели в чувство. Затем партизаны выдали ему винтовку. Война подходила к концу, и по округе бродило немало немцев из разбитых отрядов. Гвидо поручили делать обход территорий вокруг деревни Серле и горы Маддалены. Из соседних городов долетали новости о вооруженных столкновениях, повешенных партизанах и множестве убитых, но в краях, где оказался Гвидо, ничего особенного не происходило. Каждое утро он отправлялся на обход соседних лесов. В воздухе уже чувствовалась весна. На деревьях набухли почки, вдоль дорог расцветали первые примулы и фиалки. Гвидо тренировал меткость, стреляя по зайцам, и в удачные дни возвращался с парой тушек на плече. Беглых немцев он ни разу не видел.

В кармане юноша бережно хранил листок с адресом профессора. Он часто думал о том, встретятся ли они снова, но в то же время понимал, что после войны жизнь вернется к своему обычному течению и им будет нечего сказать друг другу. Гвидо неторопливо шел по лесу, погруженный в свои мысли, как вдруг нос к носу столкнулся с врагом – это был исхудавший немец в рваной форме и явно голодающий не первый день.

– Ни с места! – крикнул юноша, выставив вперед винтовку.

Немец в ужасе выпучил глаза, потом развернулся и помчался наутек.

– Стой, стрелять буду! – заорал Гвидо, но так и не решился спустить курок.

Все произошло слишком быстро, как в тумане. Немец убегал, юный партизан стоял на месте с наведенной на него винтовкой. Внезапно распахнулась дверь стоявшего у тропинки дома, оттуда выбежал крестьянин и кинулся на беглеца. На вид смельчаку было не меньше семидесяти лет, однако он бросился на солдата, не раздумывая ни секунды, и повалил его на землю. Гвидо кинулся к ним, но на бегу увидел, как немец достает нож и втыкает его прямо в живот старика. Раз, другой, до самой рукоятки. Лицо крестьянина исказилось судорогой, и тело безжизненно повалилось на траву: глаза открыты, рот распахнут в предсмертном крике. Гвидо почувствовал, как внутри него закипает ярость, рот наполнился слюной.

– Это же просто старик! – воскликнул он.

Солдат в ужасе уставился на него. Гвидо подумалось, что они, наверное, ровесники. Немец вскочил и попятился, снова пытаясь бежать. Гвидо наставил на него винтовку. Выстрел. Второй выстрел. Третий выстрел. Он увидел, как немец раскинул руки в стороны. Пару мгновений враг стоял неподвижно, будто распятый на кресте, потом рухнул на землю. Гвидо молча смотрел на него, винтовка еще дымилась в руках. Сначала юноша кинулся к старику, опустился на колени и потрогал шею: тот был мертв. Тогда Гвидо подошел к немцу. Молодой солдат еще что-то шептал: может, звал маму или молился. Из-под его плеча разливалась лужа крови, вторая пуля попала в бедро. Гвидо взвалил его себе на плечи, чуть не упав под таким грузом.

– Сдаться ты не мог, не? Чего тебе стоило? – и выругался.

Распределив вес раненого на плечах, юноша побрел обратно. До убежища партизан было четыре километра, почти все под гору, и он надеялся, что справится. Гвидо с трудом брел по лесу, немец стонал. Кажется, он плакал, да Гвидо и сам готов был разреветься. Через некоторое время стоны стали тише, а потом и вовсе стихли.

«Умер», – подумал Гвидо, но через мгновение солдат снова что-то просипел. Юный партизан начал разговаривать вслух, чтобы подбодрить раненого неприятеля, а заодно и самого себя.

– Держись, уже почти дошли. Там есть врач. Посидишь пару месяцев в плену, а потом отправят тебя домой… Чего говоришь? Не понимаю… Да я и подстрелил-то тебя в плечо и в бедро… От этого не умирают.

Гвидо говорил и говорил, чтобы не слышать стоны раненого. Он шел по каменистой тропе, часто поскальзывался, терял равновесие. Кровь немца текла у него по шее, свитер намок и прилип к спине.

– Не умирай, пожалуйста… – бормотал юноша.

Два раза он падал, потом вставал, проверял, жив ли солдат, снова взваливал его на плечи и продолжал путь.

Прошло полчаса. Гвидо уже не чувствовал собственного тела, не понимал, где заканчивается он сам и начинается раненый враг. Немец перестал стонать. «Наверное, потерял сознание», – подумал партизан. Оставалось уже совсем чуть-чуть: спуск, поворот, и они пришли.

– Держись, мы почти на месте, – повторял Гвидо.

Группа партизан увидела, как они вышли из леса: до неузнаваемости перепачканный кровью парень с солдатом в немецкой форме на плечах. Им кинулись навстречу. Гвидо без сил рухнул на землю. Один из партизан перевернул врага на земле и пощупал пульс.

– Мертв, – сообщил он остальным.

1945

Муссолини бежал из Милана вечером 25 апреля 1945 года после приказа о всеобщем восстании, изданного Комитетом национального освобождения Италии. Он вернулся туда уже мертвым, 29 числа, и его тело подвесили на металлической балке бензоколонки на площади Лорето – там, где 10 августа 1944 года расстреляли пятнадцать партизан. Рядом с ним на обозрение неистовствующей толпы выставили трупы Николы Бомбаччи, Алессандро Паволини, Акилле Стараче и Кларетты Петаччи, последней чья-то жалостливая рука булавкой заколола юбку вокруг ног. К 1 мая вся Северная Италия была освобождена – это положило конец двадцатилетней диктатуре и пяти годам войны.

То были дни величайшего народного единения, но в то же время необузданной жестокости и неразберихи. Невозможно сосчитать, сколько тогда состоялось самосудов, акций возмездия и стихийных казней. В Стеллате Аттилио Коппи, муж Лучаны, понял, что пропал. Внезапно все вокруг вдруг стали противниками режима Муссолини. Даже те, кто еще недавно участвовал в фашистских парадах, с гордостью приветствуя товарищей вытянутой рукой, теперь распевали «Интернационал», размахивая красным флагом на площади Пеполи. Аттилио Коппи не мог больше рассчитывать на помощь отца – городского главы, – так как тот в одночасье скрылся в неизвестном направлении, даже не предупредив сына. А врагов в округе у мужа Лучаны набралось немало. В ноябре 1943 года всю семью Модена арестовали. Сначала их отправили в тюрьму Феррары на виа Пьянджипане, а потом в Германию. По Стеллате тут же разлетелось известие, что за этим несчастьем стоит не кто иной, как Аттилио. Теперь он предчувствовал неминуемое возмездие: нужно было уезжать, и немедленно.

Коппи помчался домой и сказал жене готовить детей и собирать вещи.

– Сам и езжай, если хочешь, – воспротивилась та. – Мы с детьми никуда не собираемся. Мне надо магазином заниматься, и у меня никаких врагов здесь нет.

Аттилио даже не стал пытаться ее переубедить.

– Ну и хорошо. Одному мне будет намного проще скрыться. Дай мне только денег, они мне понадобятся.

Лучана дала ему больше, чем муж мог надеяться. Несмотря на ссоры и вспышки ярости, Аттилио оставался отцом ее детей, и ей совершенно не хотелось, чтобы его повесили вниз головой, как только что случилось с Дуче.

– Будь осторожен… – прошептала жена, протягивая ему пачку банкнот.

Она пожелала ему удачи без всяких затаенных обид, будто предчувствуя, что эти слова – последнее, что они скажут друг другу.

Машину Аттилио остановили на выезде из Бондено, на блокпосте партизанского отряда. Двое из дежуривших там были уроженцами Стеллаты и сразу его узнали.

– Это Аттилио Коппи, который забил насмерть Самуэле Модену, – сказал тот, что помоложе.

Мужа Лучаны тут же выволокли из автомобиля. Он растерянно бормотал нечто бессвязное, волосы, которые он обычно тщательно зачесывал назад, теперь в беспорядке падали на глаза. Партизаны посовещались между собой несколько минут, а потом объявили Аттилио смертный приговор и потащили его к каменному забору. В этот момент случилось необъяснимое: Коппи внезапно перестал стонать и трястись. Он стал необыкновенно спокоен, словно страх смерти, ужас перед тем, что через несколько минут его тело пронзят пули, – всякое земное чувство уже оставило его. Совершенно ровным тоном Аттилио сказал:

– Я никого не убивал. Той ночью мы хотели лишь напугать Модену, но он упал и ударился головой.

Никто ему не ответил. Прозвучал приказ стрелять. Аттилио Коппи выстрелами прижало к стене, а потом он сполз на землю, оставляя на известке красные полосы крови.

Пятеро партизан молча смотрели на безжизненное тело, опустив винтовки. Среди них был высокий и крепкий девятнадцатилетний блондин с дерзким выражением лица: Дольфо Мартироли.

После освобождения Италии от фашизма Дольфо влился в ряды тех, кто призывал партизан не складывать оружие. Именно сейчас и настал момент сражаться, говорили они. Народ на их стороне и созрел для революции. В какой-то момент даже официальная Коммунистическая партия засомневалась, но потом все-таки приняла решение сдать оружие армии освободителей, то есть американцам.

Дольфо никому не рассказал ни о расстреле, в котором принял участие в дни освобождения страны, ни о том, как со временем казнь Аттилио Коппи свинцовой тяжестью легла на его сердце и душу.

* * *

9 мая, несколько дней спустя, армейский грузовик с двумя трехцветными флагами по бокам остановился в центре Стеллаты, на площади Пеполи. Местный почтальон увидел, как из машины вылезло двое парней, и одним из них оказался Гвидо Мартироли. Работник почты тут же вскочил на велосипед и крутил педали до самой Ла-Фоссы, потому что знал: Снежинка и Радамес все еще живут в доме Беппе. Стояла жара, казалось, уже наступило лето. На полях зрела пшеница и распускались маки. Почтальон подъехал к дому Казадио обливаясь потом. Хозяин возился во дворе, пытаясь починить соломенное кресло. Еще издалека гость начал кричать:

– Беппе, беги скорее, там твой внук!

– Какой?

– Гвидо!

– Как?.. Но где?!

– Его привезли военные. Я их видели на площади Пеполи, но, наверное, он идет сюда.

Беппе Казадио опрокинул кресло, издал радостный вопль и побежал. Как был – в соломенной шляпе, майке и шлепанцах, – он понесся по дороге, ведущей в центр города. За ним с лаем погналась собака – Беппе отогнал ее пинком и продолжал мчаться, сам не зная, откуда берутся силы, а в итоге не узнал Гвидо, когда столкнулся с ним нос к носу. Внук, который год назад выглядел как мальчишка, превратился в худощавого молодого мужчину, на лице которого ясно читались следы голода и лишений, перенесенных за несколько месяцев заключения. Гвидо сам схватил его за локоть.

– Дедушка, ты куда бежишь?

Пару секунду Беппе растерянно смотрел на него, не узнавая, но потом наконец прижал к груди, слишком взволнованный, чтобы сказать что-то или заплакать.

– А мама и папа где?

– Они пошли открывать ваш дом. Кто-нибудь наверняка уже сообщил им. Пойдем, вернемся домой.

Устроившись на кухне со стаканчиком вина, дед и внук долго говорили обо всем, что случилось за год разлуки. Многие в городе погибли или пропали без вести.

– Убиты или не вернулись из России, – пояснил Беппе. Потом прибавил: – Но на войне всегда две стороны.

Он рассказал, как недавно видел бегущих немцев, которые кидались в реку, пытаясь пересечь ее на том, что попадалось под руку: досках, дверях, бочках. Большинство импровизированных плотов и лодок переворачивались или наполнялись водой, и многие из несчастных утонули, потому что не умели плавать.

– Как будто бешеную пляску устроили посреди реки, – говорил Беппе, качая головой.

Он слышал их крики и видел, как немцы погружались под воду: сперва туловище, потом глаза, волосы, пальцы.

В последующие дни Нена Казини не ловила осетров, вместо этого на своей лодке она собирала тела погибших. Неторопливо гребя по течению, она замечала то голову, высунувшуюся из воды; то кисть руки, болтающуюся на поверхности, словно в приветствии; то раздутое тело в прибрежных кустах. Тогда Нена подплывала к мертвецу, привязывала его к лодке и вытаскивала на крутой берег, чтобы потом похоронить в пойме реки, где земля была мягкой и легко поддавалась ее лопате. Если удавалось узнать чье-то имя, Казини вырезала его перочинным ножиком на деревянном кресте, чтобы родные могли найти останки, что не раз потом и правда случилось в послевоенные годы.

Но говорить о грустном сейчас не хотелось. Еще будет время рассказать все печальные истории и оплакать павших на войне.

– Давай еще по капельке, тебе надо набраться сил, – советовал Беппе своему старшему внуку, от волнения проливая часть вина на скатерть.

* * *

Тем временем Снежинка с мужем подошли к своему дому возле дамбы на берегу По. Здание чудесным образом выстояло в войну, но с тех пор, как супруги с детьми перебрались в дом Казадио в Ла-Фоссе, стояло закрытым. Наводнений за последние годы не случилось, но морозные зимы, дожди и влажность могли серьезно навредить постройке.

Снежинка и Радамес приоткрыли дверь. Несколько секунд они стояли на пороге, привыкая к темноте, потом в полумраке явно проступили следы запустения. На полу стояло несколько сантиметров воды: видимо, зимой лопнула труба. Кухня превратилась в настоящее болото с квакающими лягушками и жужжащими стрекозами. Паутина тянулась по потолку от одного угла до другого, а везде, куда не добралась вода, пышным цветом цвела плесень. Гвозди в оконной раме насквозь проржавели, в воздухе стоял запах сырости.

Муж и жена нерешительно вошли внутрь. Внезапно из часов на стене выскочила кукушка, отбивая время. Снежинка и Радамес переглянулись: эти часы на ручном заводе, как это возможно, что они до сих пор идут? Супруги осторожно двинулись вперед по залитому водой полу. Радамес остановился посреди комнаты. Рядом с ним пробежала огромная крыса, пронеслась к стене напротив и скрылась в норе – он даже не двинулся, лишь стоял и растерянно оглядывал разруху вокруг, опустив руки.

Снежинка первой пришла в себя. Она подошла к окну, сорвала с него паутину и дергала за ручку, пока створки наконец не поддались. Потом она распахнула ставни и с решительным видом повернулась к мужу:

– Ну, чего ты стоишь? Смотри, сколько работы!

* * *

На следующий вечер Гвидо и Дольфо пошли на танцы в недавно открытый клуб в Сермиде. На обоих были белые рубашки, наглаженные Снежинкой, волосы тщательно уложены бриолином.

Едва войдя в помещение, близнецы заметили двух девушек, сидевших за столиком: одна была миниатюрной брюнеткой с кудряшками и пухлыми губками, а ее подруга – повыше ростом, с дерзким взглядом – сразу привлекла внимание Дольфо.

– Мне рыженькая, тебе брюнетка. Хорошо? – предложил он.

– Просто отлично, – ответил второй.

Братья подошли к девушкам. У брюнетки были три маленьких шрамика на лбу. «Значит, это и правда она», – подумал Гвидо.

Оркестр заиграл мелодичную песню, и близнецы решили, что она прекрасно подойдет для первого танца.

Tornerai da me

perché l’unico sogno sei del mio cuor,

tornerai, tu, perché,

senza i tuoi baci languidi, non vivrò.

Ho qui dentro ancor la tua voce

che dice tremando «amor»,

tornerò perché tuo è il mio cuoooor…[16]

Дольфо обнял рыжеволосую девушку уверенно, но мягко. Она очень ему понравилась, и он совершенно не хотел отпугнуть ее излишней дерзостью. Когда они закружились в танце, Дольфо овладело незнакомое, необыкновенно волнующее чувство, которого он ранее никогда не испытывал. Юноша закрыл глаза и подумал о том, как приятно пахнут волосы незнакомки: пудрой и лавандой. Когда мелодия закончилась, рыжая красотка хотела вернуться за столик, но Дольфо удержал ее за руку.

– Куда ты? Я не дам тебе сбежать.

– Ты мне три раза на ногу наступил. Хватит на сегодня!

– Вообще-то, по правде говоря, это ты мне на ногу наступила.

– Неужели? Ну, тогда пригласи кого-нибудь, кто танцует лучше меня.

– Но мне нравишься ты, хоть и танцуешь как бегемот.

– Ну ты и нахал!

– Как тебя зовут?

– Тебе какое дело?

– Раз уж мы должны пожениться и родить как минимум четырех детей, было бы неплохо узнать твое имя.

– Да-да, вот только тебя я и ждала.

– Давай так: танцевать я с тобой больше не буду, но раз ты настаиваешь, можешь купить мне что-нибудь выпить. Меня зовут Дольфо, – заявил он, протягивая руку.

– Я Зена, – со смехом отозвалась девушка. – Но это ты купишь мне выпить.

Когда мелодия стихла, брюнетка, с которой танцевал Гвидо, тоже хотела вернуться на свое место.

– Вы не сказали мне, как вас зовут, – задержал ее юноша.

– Эльза.

– А я вас знаю.

– Не думаю.

– Вы же из Капосотто?

– Да…

– Живете в имении за церковью, такой желтый дом с двумя башенками?

– Вы откуда знаете?

– Я был у вас дома во время войны…

– У меня дома?

– Да, мы хотели отобрать свинью.

Поначалу девушка совершенно не обрадовалась этой новости, но в конце концов, по всей видимости, решила оставить инцидент в прошлом, так как год спустя она благополучно вышла за похитителя свиней замуж.

Это был счастливый вечер для близнецов: не только Гвидо встретил свою будущую жену, но и Дольфо, на два месяца позже брата, женился на Зене.

Оба они переехали жить в Капосотто, откуда были родом их супруги, и в октябре 1947 года у Гвидо и Эльзы родилась дочь. Прадед Ансельмо сразу же предложил назвать ее Аида, но получил в ответ возмущение Эльзы, которая хотела выбрать какое-нибудь модное имя. Наконец сошлись на Норме – тоже из оперы, но в то же время имя бабушки по материнской линии.

Жена Дольфо тоже ждала ребенка и должна была родить в скором времени. Ее беременность протекала странно. В последние месяцы Зена не чувствовала движений ребенка. Живот рос, тошнота не давала покоя, но не слышно было ни единого толчка. Она боялась, что малыш умер в утробе, однако на каждом осмотре врач успокаивал ее.

– Сердце ребенка бьется, ваш живот растет. Наверное, он просто соня.

Зена все равно продолжала беспокоиться. Она знала, что у беременных часто возникают неожиданные желания, однако ее были уж совсем странными. Например, ей вдруг безумно захотелось приготовить и съесть дикобраза, а в другой день она ни с того ни с сего кидалась делать отвар из каких-то кореньев, найденных в поле. С приближением родов странных происшествий становилось все больше. Однажды Зена сидела во дворе и ощипывала курицу, как вдруг поднялся сильный ветер, и вокруг нее закружился целый смерч из перьев. На мгновение женщине стало нечем дышать, но ураган почти сразу же прекратился, вот только когда Зена вынула перья из волос, наряду с белыми куриными обнаружила несколько более крупных и ярких, больше всего похожих на фазаньи.

Как-то ночью Дольфо приснился странный сон. В темный зимний вечер он стоял на обочине дороги и вдруг увидел цыганскую телегу. Повозка тяжело катилась, наклоняясь то вправо, то влево, в ней копошилось множество детей. На землю то и дело падали какие-нибудь кастрюли и сковородки, а порой и несчастные малыши вывались из телеги. Днем это было бы не так страшно, потому что цыган, управлявший повозкой, сразу бы остановился подобрать утварь и сопляков, но ночью потери тут же скрывались во тьме. На крутом повороте телега особенно опасно наклонилась, и сверток упал к ногам Дольфо. Он подобрал его и в свете луны, неожиданно выглянувшей из-за облаков, увидел очаровательную новорожденную девочку – голую, пухленькую, с огромными глазами и копной волос цвета воронова крыла. Дольфо почувствовал, как волна любви наполняет его грудь, и спрятал малышку под плащом, намереваясь отнести домой.

Его разбудила Зена, проснувшаяся на мокрых простынях.

– Начались роды! – сообщила она мужу.

Через несколько часов родилась девочка с ярко-голубыми глазами и иссиня-черными волосами. Дольфо в изумлении смотрел на нее. Насколько он знал, еще ни разу в его семье не смешивались черты двух ветвей: все новорожденные безошибочно делились на мечтателей с голубыми глазами и светлой кожей и прорицателей из цыганской линии с темными глазами и черными волосами. То, что два рода наконец смешались в одном ребенке, показалось Дольфо хорошим знаком. Он погладил дочь по щеке и вспомнил странный сон, увиденный прошлой ночью: малышка из свертка, что в видении упал ему под ноги, как две капли воды походила на новорожденную. Дольфо подумал и объявил:

– Назовем ее Доната, потому что она дана нам как дар небес.

* * *

Снежинка тоже поразилась, когда увидела внучку. Она долго смотрела на Донату и думала: «Как странно, до сегодняшнего дня две ветви никогда не смешивались. Что бы это значило?»

Дочка Дольфо росла крепкой и с сильным характером. Играм для девочек она предпочитала мальчишеские забавы: соревноваться в меткости, пытаясь закатить в лунку стеклянный шарик, или бегать наперегонки по дороге вдоль берега реки. В четыре года она постоянно торчала в мастерской автослесаря Мелампо, открытой напротив их дома в Капосотто. Доната быстро выучила названия частей двигателя и каждый раз, когда возвращалась домой перепачканная машинным маслом, уверяла, что, когда вырастет, станет механиком, как и ее старший друг. Дольфо смеялся, а Зена изо всех сил пыталась убедить дочь, что это неподходящее занятие для девушки и что отстирывать платья от масла ужасно тяжело. На каждое Рождество ей дарили кукол, но Доната на них и не глядела.

Снежинке внучка напоминала ее саму в детстве – в те времена, когда она ругалась с матерью, чтобы та отпустила ее купаться в По вместе с соседскими мальчишками. Бабушке нравились смелость и решительность Донаты, но в то же время она нередко ловила себя на мысли, что рано или поздно девочка непременно попадет в какой-нибудь переплет.

Что же касается Нормы, то Снежинке сразу стало ясно: она пошла в породу мечтателей. Достаточно было посмотреть на то, как малышка еще прежде, чем научиться говорить, следила огромными голубыми глазами за тенями на потолке, и смеялась, и хлопала в ладоши.

– Будь осторожна, следи, чтобы она росла без лишних фантазий, – сказала однажды свекровь Эльзе.

– А что плохого в фантазиях?

– Потом дети вырастают, и иллюзии вырастают вместе с ними. Нашей семье мечты принесли немало бед, – отрезала Снежинка.

Когда Норме исполнилось три года, Гвидо подарил ей альбом и цветные карандаши. Девочка начала рисовать, и с тех пор ее было не остановить. Когда карандаши закончились, отец купил ей пастельные мелки. Норма без устали заполняла яркими картинками все, что только попадалось ей под руку: альбомы, тетради, газетные страницы… Потом, к великому неудовольствию матери, перешла на стены кухни и спальни.

Воспитательницы в детском саду заметили ее талант и всячески поддерживали интерес девочки к рисованию. Гвидо не мог нарадоваться на Норму, но когда Снежинка узнала об этом увлечении, то сочла его опасным:

– Если ты сейчас ее не остановишь, твоя дочь плохо кончит, – твердила она сыну.

Однако девочка продолжала рисовать на любой доступной поверхности, и родителям ничего не оставалось, кроме как смириться.

Их дом превратился в волшебное царство: со всех сторон обитателей окружали странные, а порой и немного пугающие картинки. Они ужинали в компании драконов и фей, спали рядом с вулканами и огненными закатами, ходили по звездам и пылающим кометам. Гвидо и Эльза чувствовали себя как во сне, когда разглядывали фантастические пейзажи или шли по коридору, покрытому граффити, загадочными символами и великолепными горными видами – непривычным зрелищем для Мантуанской равнины, где самой высокой точкой была дамба у берега реки По.

– И откуда она это срисовала? – поражалась мать.

Родители всеми способами пытались сдерживать творческие порывы Нормы. Они купили ей тетради, строго наказав рисовать только в них. Однако через пару дней девочка уже закончила пустые страницы и вновь принялась покрывать всеми цветами радуги двери, стены и все остальное, до чего могла дотянуться. Конечно, она твердила, что, когда вырастет, будет художницей. Израсходовав свои цветные карандаши и пастельные мелки, Норма принялась приносить домой одолженные у подружек, провоцируя тем самым регулярные ссоры с соседями.

– Что нам делать? Мы уже все перепробовали, – оправдывалась мать. Потом она со вздохом добавляла: – Если бы хоть Доната была здесь, они играли бы вместе.

Тремя месяцами ранее Дольфо с семьей переехали в Виджу – городок в окрестностях Варезе, недалеко от швейцарской границы. Говорили, что в Швейцарии легче найти работу, и действительно, Дольфо быстро устроился на стройку в кантоне Тичино, а Зена – на фабрику сорочек в Мендризио.

В те годы многие отправлялись на заработки в более благополучные края. Война закончилась, наступил мир, но вот бедность, в которой погрязла большая часть жителей севера Италии, никуда не делась. Гвидо после свадьбы смог найти только сезонную работу на сахарном заводе в Сермиде, а Эльза – в сельскохозяйственном комплексе, опять же, только на летние месяцы. Всю зиму супруги не получали ни гроша, и в какой-то момент в продуктовой лавке им уже отказывались отпускать товары в долг. Дольфо же писал из Виджу, что он и супруга устроились отлично. Они получали зарплату в швейцарских франках и, живя в Италии, могли позволить себе все необходимые траты и даже кое-что откладывали.

«Приезжайте, тут совсем другая жизнь», – уговаривал он брата в каждом письме. Но Гвидо и Эльза не решались на переезд.

– Хоть там еще Италия, но это практически как уехать за границу. Вот увидишь, Эльза, рано или поздно все наладится, – убеждал жену Гвидо каждый раз, когда она жаловалась на их бедственное положение, однако и сам не особенно в это верил.

1951

Вот уже несколько дней дождь лил не переставая. Уровень воды в реке постепенно приближался к критическим показателям. 13 ноября с дамбы на берегу По уже можно было коснуться воды рукой. Соседние поля затопило, с территории поймы давно эвакуировали людей. Мощным течением уносило прочь бревна, ветки, трупы животных.

– По все растет и растет, – с опаской твердили в округе.

Работники управления гражданского строительства раскладывали горы мешков с песком в наиболее опасных местах. Им помогали местные жители, даже приходской священник не остался в стороне. Радиоприемники по всей округе были постоянно включены. В тот день местная газета «Гадзеттино падано» объявила, что новый скачок роста уровня воды ожидается в провинциях Мантуи и Ровиго.

Перепугавшись, Эльза и Гвидо начали носиться вниз-вверх по лестнице, перетаскивая в спальню и на чердак столы, стулья, велосипеды, коробки с тарелками, календари, кофеварки, кухонную утварь, мешки с рисом и мукой. Буфет, который не проходил по лестнице, привязали веревками и затащили наверх до уровня второго этажа вдоль внешней стены.

– Держите открытыми окна и входную дверь: если По разольется, то вода пройдет насквозь через комнаты и меньше попортит дом, – предупредил домашних Гвидо.

Четырехлетняя Норма торчала во дворе и удивленно смотрела огромными голубыми глазами на то, как взрослые тянут на веревках буфет вдоль стены. Этому шкафу суждено было провести много дней на высоте нескольких метров, накрытым водоотталкивающей тканью.

Девочка наблюдала за суетой родителей, не зная, чем себя занять. Ее отовсюду прогоняли, чтобы не путалась под ногами, и в конце концов Норма отправлялась играть во дворе. Периодически в дверном проеме появлялась мать: раскрасневшаяся, в шерстяных чулках, спущенных до щиколоток, с перетянутыми резинкой волосами.

14 ноября на дамбе вдоль По в районе Капосотто – месте, которое казалось всем безопасным, по сравнению с Ревере или Мольей – начали собираться десятки людей: кто с коровой, кто со свиньей, кто с клеткой, полной кур. Некоторые тащили за собой тачки, нагруженные всем, что только могло на них поместиться. Мужчины трудились, без устали размахивая заступами и лопатами; старики смотрели на небо, задаваясь вопросом о том, куда же денется вся эта масса воды, если земля уже не может впитать ни капли. Все ждали, что с минуты на минуту По выйдет из берегов. Общее напряжение повисло в воздухе и передавалось каждому, включая детей. Многие начинали плакать, и матери прижимали их к груди, в ужасе глядя на воду.

И вот раздался страшный рев, казалось, идущий откуда-то из-под земли. Все разом замолкли и замерли в ожидании, пока кто-то не крикнул в мегафон:

– Река вышла из берегов! По вышла из берегов в Оккьобелло!

* * *

На следующее утро Эльза варила кофе с молоком, когда по радио рассказали о масштабе трагедии, разыгравшейся всего в нескольких километрах от их дома. Она так и застыла посреди кухни с ковшиком в руке. Безликий голос ровным тоном сообщал, что в районе следующих населенных пунктов: Оккьобелло и Канаро, – уровень По поднялся выше дамбы и две трети массы воды разлились по окрестным городкам и деревням. Безудержный поток ворвался в сельские дома, разрушил хлева и сеновалы, принес смерть тысячам голов скота и сотням людей. Восемьдесят девять человек захлебнулись в одном только грузовике, водитель которого как раз пытался перевезти их в безопасное место. В последующие дни тела взрослых и детей то и дело всплывали на поверхности воды, рядом с трупами коров и свиней.

Ансельмо Мартироли, который был родом из одного из затонувших городков, узнал, что его двоюродный племянник утонул вместе с женой и семилетним сыном. Другая его знакомая из тех же мест родила ребенка прямо в лодке, среди ночи, пока муж спасал их, гребя к берегу.

Эльза помолилась за упокой души погибших и за здравие живых, потерявших близких и все свое имущество, но не могла не признать, что чувствует облегчение: страшное ожидание закончилось, теперь можно было вернуться к нормальной жизни.

Опасность миновала, так что коробки со домашней утварью спустили с чердака обратно вниз, а буфет отвязали и вернули на законное место у кухонной стены, и Эльза твердо решила оставить этот тяжелый момент в прошлом. А вот Гвидо никак не мог спокойно жить дальше. Он пребывал в постоянном напряжении, то и дело нервно тряс головой и не хотел уезжать из дома. Однако денег у семьи уже не было, и, несмотря на униженные мольбы, хозяин продуктовой лавки отказался отпускать супругам в долг. Наводнение 1951 года стало поворотным моментом.

Как-то раз во время обеда Гвидо попросил хлеба.

– Мне не на что его купить, – ответила Эльза.

Муж внимательно посмотрел на нее.

– Все, хватит. Мы уезжаем отсюда.

– Куда? – спросила жена, разливая суп по тарелкам.

– К Дольфо, в Виджу.

– Ты же все время твердишь, что не хочешь туда ехать.

– Река рано или поздно похоронит нас здесь, а если не река, то голод. Сегодня же напишу брату, и после праздников отправимся.

Гвидо хотел уехать сразу после Рождества, но в те дни заболела мать Эльзы, и отъезд продолжали откладывать на протяжении двух лет, пока та не умерла. Похоронив тещу, Гвидо настоял на принятом решении.

Шел январь 1954 года. Норма ходила в первый класс, и было решено, что она останется у бабушки Снежинки до конца учебного года, а Эльза с мужем тем временем устроятся в Виджу. Супруги отправились в путь в начале февраля, в морозный, но солнечный день.

Грузовик ждал у дверей дома. Мебель уже погрузили, пустые места быстро заполнялись коробками с постельным бельем и кастрюлями, а Эльза все еще сомневалась, стоит ли переезжать на новое место. Виджу от Капосотто отделяли всего триста километров, но ей городок в горах у швейцарской границы виделся другим краем света. Даже нашумевший фильм с Тото про пожарных Виджу не изменил ее мнения. Эльза заранее ненавидела это место, где, судя по письмам Зены, дома построены из камня, а не из кирпича, а чтобы объясниться с соседями, приходится говорить на правильном итальянском, без диалектных словечек. Надеясь расплатиться с долгами, жена Гвидо продала часть своего приданого, но в конце концов ей пришлось сдаться и согласиться с решением мужа. Эльза покорно упаковала нехитрые семейные пожитки, но теперь со злостью смотрела на грузовик, который вбирал в себя по кусочкам всю ее жизнь, намереваясь перевезти их в незнакомое место. Пытаясь представить новый дом, женщина воображала нечто похожее на концлагеря времен войны, о которых в те годы часто писали в газетах.

Не говоря ни слова, она вдруг побежала к машине и принялась вынимать ящики и тюки, которые муж только что погрузил. Гвидо закидывал вещи внутрь, Эльза вынимала обратно, не обращая внимания на протесты супруга. Он снова возвращал их пожитки в машину, а жена упрямо доставала, продолжая бессмысленную битву. Водитель наблюдал за этой картиной, не зная, смеяться или кинуться на помощь.

Вдруг Эльза принялась кричать:

– Я не поеду в горы и не пойду работать на завод! Хочу умереть там, где родилась, собирая свеклу! Вся моя семья здесь. А мать? Как я буду носить ей цветы и ухаживать за могилой, если мы уедем?!

На этих словах Гвидо смягчился. Он обнял жену, зашептал ей что-то на ухо и принялся покрывать поцелуями шрамики от ветрянки на лбу. Норма молча смотрела на то, как отец подхватил все еще всхлипывающую мать на руки и унес в сад за домом.

Девочка осталась с водителем. Они сели рядом: Норма причесывала куклу, мужчина курил сигарету. Он уже начал нервничать и постукивал носком ботинка по земле, словно отбивая быстрый ритм «топ-топ-топ-топ». Наконец родители вернулись. Мать перестала плакать, но на лице застыло скорбное выражение. Муж и жена молча погрузили оставшиеся вещи в машину, и час спустя грузовик двинулся по направлению к Виджу.

Настал момент отвезти Норму к бабушке. Все трое залезли на «Ламбретту», одолженную у соседа-слесаря Мелампо: девочка впереди, на ногах, потом Гвидо, а на пассажирском сиденье Эльза, боком, с чемоданом дочки на коленях.

Снежинка увидела семейную процессию в окно и быстро поднялась по ступенькам на дорогу.

– Норма, иди сюда, поцелуй бабушку, – сказала она, беря на руки внучку.

Сын и невестка обменялись с ней несколькими фразами и заторопились в обратный путь. Эльза попрощалась с дочерью.

– Слушайся бабушку с дедушкой и не заставляй их волноваться, поняла? Я скоро вернусь и привезу тебе вот такую огромную куклу, совершенно новую.

Потом отец поцеловал девочку, и родители нетвердым шагом двинулись к «Ламбретте». Норма смотрела, как Гвидо ударил ногой по пусковой педали, и мопед двинулся. От покрытой гравием дороги поднялось облако пыли.

– Мы скоро вернемся! Веди себя хорошо! – кричала мать.

На Эльзе было серое пальто, а на голове – платок с розовыми и голубыми цветами, завязанный под подбородком. Норма подумала о том, какая же она красивая. Но мать уехала. Да, она обещала вернуться за дочкой, однако Норма не знала, стоит ли этому верить. Девочка посылала воздушные поцелуи, но они не долетали до матери – они предавали ее, так же как предал отец, решивший бросить ее здесь одну. Норма смотрела, как родители скрываются за поворотом дороги, и думала о том, что, скорее всего, больше никогда их не увидит.

Вечером девочка съела суп, сделала уроки и уселась рисовать. Она полностью погрузилась в свои чудесные картинки, пока бабушка силой не отобрала у нее бумагу.

– Все, хватит. Пора идти спать, – резко сказала Снежинка.

Теперь, раз уж Норма будет жить у нее, бабушка твердо решила вернуть внучку в реальный мир. А то что вздумала, художницей решила стать! «Да уж, и с голоду потом помереть…» – мысленно прибавляла она. Вот почему в первый же вечер Снежинка отобрала у девочки альбом и карандаши и сказала пойти помолиться вместе с ней.

Радамес, сидевший за столом, на миг оторвался от газеты «Унита» и проворчал, что ни к чему забивать голову девочки религиозными бреднями и чтобы жена оставила ее в покое. Но Снежинка и слушать ничего не хотела. Она отвела Норму в спальню и начала читать «Ангела Господня», но девочка, вместо того чтобы присоединиться, залезла под одеяло и обиженно отвернулась. Бабушка поцеловала ее волосы и вышла из комнаты.

Вернувшись на кухню, она наткнулась на неодобрительный взгляд мужа. Снежинка попыталась не обращать на него внимания, но Радамес заговорил:

– Сегодня был тяжелый день. Не стоило отбирать у нее карандаши.

– Это для ее же блага.

– Ерунда! Просто ты с годами стала вредной брюзгой.

Снежинка почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

– Ты так и не простил мне, что мы больше не спим вместе.

Радамес ничего не ответил.

– У тебя ведь есть любовница, – продолжила она. – Я уже много лет знаю.

– Это лишь следствие твоего решения.

Довольно долго никто не произносил ни слова. Потом Снежинка сказала:

– Спрашиваю тебя один-единственный раз: ты хочешь уйти к ней?

Радамес опустил голову. Казалось, он собирается с духом, чтобы ответить.

– Нет, – выдавил он наконец.

С того вечера Снежинка больше никогда не поднимала этот вопрос.

* * *

Сжавшись в комок под одеялом, Норма все никак не могла заснуть. Обхватив руками колени, она изо всех сил старалась сдержать слезы. Ей было холодно. Девочка не плакала, но лежала без сна до тех пор, пока часы на колокольне не пробили два раза.

Когда Норма открыла глаза, уже наступило утро. Она не сразу поняла, где находится, а потом неподвижно лежала в кровати, дыша тихо-тихо. Девочка слушала, как дождь стучит по оконному стеклу, по гравию на дороге, по всему вокруг. Она опустила веки, безуспешно пытаясь вернуться в блаженное забытье. Дождь все шел и шел. Норме казалось, что он не закончится никогда.

1954

Эльза и Гвидо приехали в Виджу в темноте. Только что прошел снегопад, и все вокруг покрылось белой пеленой. Белыми были ветви елей, и деревья в садах, и булыжники мостовой, и статуя Гарибальди; снег лежал и на площади перед церковью, и на холмах вокруг.

Это был городок с тремя тысячами жителей: небольшое скопление старых каменных строений, узких переулков и закрытых двориков, в которые редко заглядывало солнце. Люди здесь жили замкнутые, привыкшие работать на скудной, неплодородной земле и разговаривать только по делу. В начале двадцатого века чистый воздух и красивые холмистые пейзажи привлекли в Виджу зажиточных жителей Милана, которые принялись строить элегантные виллы в стиле либерти и проводить здесь лето. После войны, однако, миланцы в большинстве своем стали предпочитать отпуск на море, а городок превратился в удобное место жительства для тех, кто приезжал искать работу в соседней Швейцарии. Очень скоро сюда перебралось немало крестьян из бедных регионов страны, которые резко меняли образ жизни и отправлялись работать на многочисленных стройках кантона Тичино, или укладывать асфальт на швейцарских дорогах, или шить рубашки на текстильных заводах в Стабио, Ардзо и Мендризио. Они жили между двух миров и двух валют: получали зарплату в швейцарских франках, а тратили в итальянских лирах. На работу мужчины ездили на мопедах, на «Ламбретте» или «Веспе», а женщины каждое утро переходили границу пешком, благо Виджу от Швейцарии отделяли всего три километра. Попав в другое государство, они расходились по фабрикам, где учились пришивать воротники и манжеты, кроить подкладку для пиджаков или собирать часы или какие-нибудь механизмы для бурно развивавшейся промышленности.

Первое время Гвидо и Эльзе в Виджу пришлось непросто. Зена подыскала для них пару комнат, где еле-еле разместилась мебель, приехавшая на грузовике.

– Знаю, квартира так себе, но здесь новые люди приезжают каждый день, и найти жилье все сложнее, – объяснила она, заметив обескураженное выражение лица Эльзы.

Жилище представляло собой две комнатушки одна над другой, в старом доме с длинными балконами на несколько квартир. На первом этаже предполагалась кухня, но всю обстановку в ней составляла каменная мойка и кран с холодной водой. Стены были влажными от вечной сырости, а единственное окно выходило во двор, куда почти никогда не проникало солнце. Спальня находилась этажом выше, и здесь тоже стоял вечный полумрак: солнечные лучи пробивались через два крохотных окна лишь на пару часов в день. Туалет стоял на улице: вонючая постройка, которой пользовался весь двор. Уже будучи взрослой, Норма нередко вспоминала, как в те времена вечно терпела до последнего, чтобы как можно реже видеть отвратительных червей, что регулярно вылезали из сливного отверстия, несмотря на целые ведра дезинфицирующих средств, которые отправляла в канализацию ее мать. Словом, жилище казалось жалким даже для тех, кто привык к бедности, но Гвидо и Эльза были молоды и решительно настроены идти к лучшему будущему.

– Работы здесь сколько захочешь. Вот увидите, за неделю вы оба устроитесь, – сказала Зена, стараясь поддержать подругу.

Гвидо и Эльза провели первую ночь в новом доме, кое-как устроившись на двух матрасах прямо на кухонном полу. В комнате было ужасно холодно, и, чтобы согреться, они положили под одеяло грелку, которую привезли из Капосотто: деревянный ящик со сковородкой с раскаленными углями внутри. У Эльзы разболелся зуб, и она всю ночь не сомкнула глаз, а на следующее утро потратила единственные десять тысяч лир, которые им удалось захватить с собой, чтобы вырвать больной моляр. Однако, как и предсказывала Зена, через неделю Эльза уже работала на фабрике дубленок в Ардзо, а Гвидо взяли разнорабочим в ту же строительную компанию, где трудился Дольфо.

Две зарплаты, да еще и выплачиваемые регулярно, показались супругам целым состоянием. За несколько месяцев они полностью расплатились с долгами в продуктовой лавке Капосотто, а затем, сбросив этот груз с плеч, Гвидо подписал договор о покупке «Веспы 125» цвета спелого банана.

В июне, после окончания учебного года, родители съездили в Стеллату за Нормой. Ей купили раскладную кровать и поселили на кухне. Но Норма по-прежнему помнила боль, которую ощутила, когда родители оставили ее одну в бабушкином доме на берегу реки, и приглядывалась, пытаясь понять, можно ли им доверять. Девочке потребовалось немало времени, чтобы освоиться на новом месте, в маленьком городке среди гор, так сильно отличавшемся от всего, к чему она привыкла. «Веспа» бананового цвета немного помогала смириться с переменами. Каждое воскресенье семья усаживалась на мопед, чтобы поехать на пляж в Порто-Черезио, или в Лугано, или на пикник на берегу озера Маджоре. Часто компанию им составляли Дольфо, Зена и их дочь Доната: эта троица втискивалась на сиденье красной «Джилеры».

Если Эльза элегантно садилась на «Веспу» боком, расправив юбку – узкую или пышную с подъюбником, – то Зена одной из первых переняла моду носить брюки и ездить на мопеде по-мужски. На пляже у озера жене Дольфо нравилось шокировать местных моралистов своими модными бикини, такими же, как у Лючии Бозе и Софии Лорен в первых конкурсах «Мисс Италия». Ей было плевать на тех, кто твердил, что она мать и должна служить достойным примером дочери, – Зена любила выделяться из толпы своей яркостью и некоторой эксцентричностью. В то время как Эльза ограничивалась тем, что проводила по губам помадой и слегка пудрила носик, ее подруга экспериментировала с яркими тенями зеленого или голубого цвета. Зена говорила, что яркий макияж глаз подчеркивает ее рыжие волосы, которые она носила длинными и никак не завивала – тоже вопреки всем модным правилам того времени.

Как и их отцы, Норма и Доната со временем стали неразлучны.

Дочь Гвидо, голубоглазая блондинка из породы мечтателей, росла худенькой, а в характере унаследовала от отца скромность и нерешительность. У Донаты тоже были голубые глаза, но иссиня-черные волосы безошибочно напоминали о предках-цыганах. Она была высокой и спортивной, как Дольфо, и с самого раннего возраста демонстрировала дерзкий характер, похожий на обоих родителей. Доната ничего не боялась и не могла ни секунды усидеть на месте. Ей все время нужно было играть, бегать туда-сюда и придумывать что-нибудь невероятно увлекательное, а потому девочка нередко влипала в разные неприятности.

Впрочем, в неприятности влипали обе кузины, потому что, как правило, делали все вместе. Особенно когда решали не тратить время на уроки или мелкие домашние дела, которые поручали им взрослые, и вместо этого проводили долгие часы крутясь перед зеркалом и примеряя наряды матерей: туфли на высоких каблуках, шляпки с вуалью Эльзы и яркие помады Зены. Доната не слишком-то интересовалась косметикой и красивыми платьями, но, нарядившись, двоюродные сестры разыгрывали настоящие спектакли, изображая то высокородных графинь, то городских модниц, и это развлечение безумно нравилось обеим. В другие дни девочки играли в «Классики» с Марчеллино, Сальваторе и другими ребятами из их двора. Иногда они все вместе выбегали на площадь перед церковью:

– Раз, два, три… Замри!

И все останавливались, замерев в самых странных позах, затаив дыхание и не обращая внимания на капельки пота на лице. Время пролетало мгновенно, и вот часы на колокольне бьют шесть раз. Неужели уже наступил вечер?! А они до сих пор не заправили кровати и не поставили греться воду для макарон! Тогда девочки неслись домой, чтобы скорее убрать на место туфли на каблуках, бусы и шляпы, а потом бегом на кухню – накрывать на стол и ставить на огонь большую кастрюлю. Иногда матери появлялись, когда дочки еще не были готовы, и тогда разыгрывались семейные драмы, а порой кому-то доставалась и пара затрещин.

Но главной страстью кузин Мартироли было гулять по лесу на холме Сант-Элия. Они бесстрашно бродили по самым неизведанным тропинкам среди каштанов, акаций и сосен. За час можно было добраться до каменной церквушки на вершине холма. Там девочки проходили в тени елей до маленькой площадки на каменистом обрыве высотой в несколько сотен метров. Оттуда открывался великолепный вид: на горизонте виднелись заснеженные верхушки Альп, а внизу, между долин и пологих холмов, – яркая синева озера Лугано. Норма и Доната останавливались в нескольких шагах от пропасти. Прямо перед ними была большая яма, частично скрытая опавшими листьями. Поговаривали, что это вход в туннель, который с вершины горы вел прямо к озеру. Во времена войны, шептались соседи, немало людей закончили там свою жизнь. Девочки представляли себе горы скелетов внизу и невольно отступали от края, боясь поскользнуться на листьях и полететь прямо в бездну. Если бы их матери знали, куда Норма и Доната ходят гулять, им обеим знатно досталось бы. Эльза не раз наказывала дочери – из двоих кузин та явно отличалась большим благоразумием – держаться подальше от Сант-Элии.

– Там полно гадюк и опасный обрыв, с которого запросто свалишься и даже не заметишь как. Не вздумайте туда лезть. Понятно?

Норма кивала и обещала никогда туда не ходить. В общем-то, она также с удовольствием подолгу сидела дома со своими цветными карандашами. Желание стать художницей не ослабевало, а значит, нужно постоянно тренироваться. Но в конце концов жажда приключений брала верх. Лето длинное, солнце ярко светит, а в горах так много таинственных мест, например пещеры горы Орса с окопами времен войны. И Норма бросала альбомы и кисточки, чтобы вместе с Донатой проводить жаркие дни в прогулках средь зарослей плюща и папоротника, вдыхая аромат палой листвы, прохаживаясь по мягкой от частых наводнений земле. Они доходили до окопов времен войны, где около бойниц до сих пор валялись использованные гильзы. Оттуда можно было разглядеть швейцарские горы на севере, а на юге – километры и километры сельскохозяйственных угодий. В самые ясные дни удавалось увидеть даже шпили миланского Дуомо.

Последней точкой, куда забирались девочки, гуляя по лесу, был дом Молодчика – так местные прозвали старика, жившего в домишке на самой вершине. Он вел загадочное одинокое существование, не поддерживая отношений ни с кем из города, в компании нескольких собак. Молодчик спускался в город, только чтобы сходить на рынок и купить немного масла, соли или кукурузной муки. Он тащился по улицам, грязный, в лохмотьях, с длинной бородой и, как всегда, в сопровождении своих псов. Поговаривали, что время от времени он режет одного из них и готовит на обед. Скорее всего, это были просто слухи, но кузин Мартироли неудержимо влекло к дому странного человека. Невозможно было придумать более волнующего приключения, чем подобраться поближе и наблюдать за Молодчиком, надеясь увидеть какое-нибудь доказательство того, что он и правда ест собак.

Однажды летом, когда девочкам было по восемь лет, они подползли вплотную к его окну.

– Пойдем отсюда, – шептала Норма.

– Да ладно тебе, мы только заглянем и сразу убежим, – убеждала ее Доната.

Подобравшись к дому, девочки заглянули в окно, прижавшись носами к стеклу. Молодчик сидел за столом и мирно вырезал что-то из дерева. Но поразило кузин то, что он был совершенно голым. Старик, похоже, почувствовал присутствие посторонних, потому что резко поднял взгляд и уставился прямо на Норму. Мгновение паники, а потом только пятки засверкали!

Девочки перебежали через лужайку и по тропинке углубились в лес. Обеим казалось, что они слышат за спиной тяжелое дыхание Молодчика, но обернуться и удостовериться, правда это или игра воображения, не хватало духу. Каждую секунду ожидая, что их вот-вот схватит за волосы костлявая рука или собака вцепится в ногу, Норма и Доната бежали во весь дух, не останавливаясь, пока не оказались в городе.

На площади Альбинола девочки рухнули на скамейку у подножия памятника Гарибальди. Взглянув друг на друга, двоюродные сестры залились смехом: им в очередной раз удалось выйти сухими из воды.

* * *

Время от времени Доната находила себе новую подружку и пропадала на несколько дней, не приглашая кузину играть с ними. Норма обижалась, но потом доставала из ящика краски и рисовала райских птиц, тигров, башни с многочисленными окошками. Она по-прежнему была уверена, что, когда вырастет, будет художницей. Пусть Доната становится парикмахершей, как она всем рассказывает в последнее время, на самом деле только для того, чтобы убедить подруг разрешить отстричь им челку. Рисовать намного, намного интереснее. Потом проходила неделя, Доната ссорилась с новой подружкой и возвращалась к Норме.

Одним из любимых мест в городе для обеих сестер была кондитерская синьора Пиппо. Покупатели заходили в нее с площади Мадоннины, но служебный вход для работников располагался в том же дворе, где жила Норма, и каждое утро она просыпалась, чувствуя аромат дрожжей, ванили или лимонного пирога. По пятницам синьор Пиппо готовил пиццу – невиданное лакомство, которое кузины раньше никогда не пробовали: от одного только запаха текли слюнки.

– Здесь на севере пицца еще в диковинку, а вот в Новом Йорке мои приятели делают на ней целые состояния! Ууууу… Вот куда мне надо было ехать!

Синьор Пиппо был родом из Бомпьетро – деревни в окрестностях Палермо – и пек такой вкусный хлеб, что за несколько лет в Виджу заработал достаточно, чтобы купить себе машину. Это был «Фиат Тополино 50°C», черный, сверкающий, невероятно красивый. Хозяин часами самозабвенно начищал и полировал его. Иногда Пиппо сажал в автомобиль соседских детей и отвозил поесть мороженого в Варезе или Порто-Черезио. Он вел машину, гордо выпятив грудь, и плевать хотел на всех местных, что обзывали его «деревенщиной с юга». В конце концов, что ему до них? Теперь у него есть собственный автомобиль, да еще какой! По дороге синьор Пиппо часто напевал старые сицилийские песни. Вскоре Норма, Доната и остальные ребята из их двора запомнили тексты на непривычном диалекте и во весь голос орали вместе с ним:

Tira mureddu miu, tira e camiiina,

cu st’aria frisca e duci di la chianaaaa,

lu scrusciu di la rota e la catina,

ti cantu sta canzuna paisanaaa…[17]

– Уууууу! Да вы какой-то курятник устроили! Не торопитесь так… Помедленнее, в ритм!

Amuri, amuri miu, ppì ttia cantu,

lu cori nun mi duna cchiù avventuu!

– Нет, с вами не совладать, – вздыхал синьор Пиппо, качая головой.

Поскольку в Виджу собрались уроженцы разных регионов Италии, здесь царила небывалая смесь традиций и обычаев, совершенно непохожих друг на друга. Если выходцы из Эмилии-Романьи и Мантуи собирались в отделениях компартии и шумно праздновали День народного единства с митингами, бальными танцами и бульоном с каппеллетти, то крупная община сицилийцев устраивала затейливые и красочные религиозные процессии, в том числе не имеющие отношения к официальному церковному календарю, например «Праздник иудеев», который с незапамятных времен отмечается в городке Сан-Фрателло в провинции Мессина. Многочисленные приезжие из тех мест решили перенести в Виджу дорогую их сердцу традицию и каждый год на Страстной неделе наряжались в красные и желтые костюмы, чтобы устраивать шествия и прославлять от имени «иудеев» смерть Иисуса Христа. Всего за десяток лет приезжие из разных уголков страны переменили облик города гораздо сильнее, чем это смогли сделать несколько столетий истории. Коренные уроженцы Виджу поначалу пытались сопротивляться, но в конце концов им пришлось покориться желаниям приезжих, превосходивших их числом.

Братья Мартироли и их семьи тоже узнали много нового. Зена, например, переняла у своей коллеги-сицилийки привычку есть лимонные дольки, посыпанные солью. Эльза научилась готовить «давленые оливки» – южное блюдо, в котором оливки давят, чтобы извлечь косточку, а потом заправляют острым перцем, орегано и чесноком. Подруга, которая обучила ее этому рецепту, носила популярное на Сицилии имя Кармелина, а ее фамилия звучала как Премилькуоре. Это была совершенно неутомимая женщина – как в работе, так и в болтовне. Она всю жизнь трудилась на заводе и смогла заработать достаточно, чтобы отправить троих детей учиться в университет. Норма и Доната очень полюбили подругу матери и всегда с удовольствием проводили с ней время, как зачарованные слушая цветистую речь, полную ярких фразочек вроде «Просто апофегей!» для выражения восхищения или негодования, или «Ну и пигура!». Каждый раз, когда Кармелина чему-нибудь удивлялась, она восклицала: «Творец добросердечный!», а если обсуждала с Зеной очередное проявление кумовства на работе, то в конце концов непременно поджимала губы и заявляла: «Правильно подмажешь – славно заживешь». Девочки не до конца понимали значение этой фразы, но ярко воображали себе женщину, которая, вместо того чтобы работать на швейной машинке, целыми днями намазывает себя каким-нибудь кремом.

* * *

Жизнь в Виджу казалась чудом: люди приезжали сюда, уложив все свои пожитки в картонный чемоданчик, а совсем скоро уже обзаводились машиной, по воскресеньям ходили в ресторан, а некоторые даже покупали собственный дом. Столь стремительный рост благосостояния местных объяснялся не только достойными зарплатами в швейцарских франках, но и тайным ночным промыслом: в городке процветала контрабанда сигарет. Всякий мужчина моложе сорока с крепким телом и здоровыми легкими подрабатывал здесь тем, что грузил на спину мешки пачек «Мальборо» и «Муратти» и перетаскивал их из Швейцарии в Италию через Альпы. Мешки с контрабандным куревом называли «провозами». В каждый «провоз» клали по 749 пачек. Ни в коем случае не больше, потому что начиная с 750 пачек заводилось уголовное дело, а вот до заветной цифры можно было отделаться штрафом.

Контрабандисты в Виджу считались кем-то вроде романтических героев, потому что в годы войны они помогали партизанам в борьбе за освобождение Италии, а также в свое время организовали бегство в Швейцарию многих евреев и политических преступников. Местные власти смотрели на этот промысел сквозь пальцы, так что незаконная торговля сигаретами давно стала восприниматься как вполне обычное занятие, к которому не зазорно прибегнуть, чтобы принести в семью немного лишних денег. Нередко контрабандисты и пограничники собирались в одних и тех же пивных, чтобы пропустить стаканчик перед «работой». Случалось и так, что полицейские, поймав соседа с нелегальным товаром, давали ему возможность убежать, ограничиваясь конфискацией сигарет. В любом случае обе стороны твердо соблюдали негласную договоренность: работать только по ночам и не иметь при себе оружия. Таким образом, даже при прямом столкновении в горах в ход шли только кулаки и дубинки. Словом, контрабандистский промысел в приграничных зонах – таких городках, как Гаджоло, Сальтрио, Виджу, Кливио, – был особым миром со своими моральными принципами. Большинство новых домов, выстроенных здесь за последние десятилетия, возводились на деньги, полученные от нелегальной подработки. В те времена обычным делом были ночные засады, погони, рискованные преследования, но контрабандисты продолжали изобретать все новые способы переправки товара. Даже приходского священника как-то раз остановили на границе, потому что он спрятал несколько блоков сигарет под сутаной. Некоторые умельцы умудрялись перевозить пачки «Мальборо» под водой, через озеро Черезио. Не надеясь на обычные лодки, которые оставляли след на поверхности и легко обнаруживались пограничной службой даже в темноте, местные придумывали разные подводные плавсредства с названиями вроде «поросенок» или «сигара» – настоящие мини-субмарины, состряпанные в гараже из того, что попалось под руку.

Гвидо был одним из немногих в округе, кто не захотел иметь ничего общего с контрабандным промыслом. Несмотря на уверения брата в том, что никакой опасности оказаться в тюрьме нет и быть не может, Гвидо отвечал, что хочет спать спокойно. Впрочем, преступная карьера Дольфо тоже оказалась недолгой. Несмотря на то что его недюжинная сила по-прежнему вызывала восторг и у парней намного моложе, зрение, давно ослабленное, продолжало падать.

Однажды ночью, когда Дольфо шел по горам с мешком сигарет, кто-то наставил ему фонарь прямо в лицо.

– Ни с места! – приказал пограничник.

Мартироли бросил мешок и помчался прочь по тропинке, но через несколько шагов уронил очки. Осознав, что путь к бегству отрезан, Дольфо поднял руки вверх и сказал:

– Я сдаюсь. Но найдите, пожалуйста, мои очки, иначе вам придется нести меня в город на руках.

* * *

Как-то субботним днем, пока Эльза гладила белье на кухне, Норма побежала играть в футбол с соседскими ребятами. Кто-то из детей ударил по мячу, и она кинулась перехватить его. Внезапно взвизгнули колеса по асфальту, и бампер машины остановился в нескольких сантиметрах от лица девочки. Вышел водитель, белый как полотно. Он подхватил Норму на руки и сжал так, что ей стало больно.

– Где твоя мать? – заорал он.

Девочка указала в сторону дома. Незнакомец потащил ее к двери, та оказалась заперта. Тогда он начал что есть сил стучать по ней кулаками. Раздался раздраженный голос Эльзы:

– Да иду я… секунду!

Дверь открылась. На пороге стояла Эльза, красная и растрепанная. За ее спиной маячил дядя Дольфо.

Водитель закричал, что детей нельзя оставлять на улице без присмотра и что он только чудом не задавил их дочь. Эльза дрожала, Дольфо стоял опустив глаза и взволнованно ерошил волосы. Никто из двоих не произносил ни слова.

Незнакомец воскликнул:

– Да вы что, хоть девочку усадите, дайте ей воды!

Эльза и Дольфо принялись растерянно искать бутылку с водой, но она оказалась пуста.

В результате беспорядочных поисков они обнаружили только вино и налили пару глотков в стакан Нормы, но девочка дрожала и пролила почти все себе на платье.

Водитель вышел, громко хлопнув дверью. Норма продолжала сидеть на стуле: руки трясутся, одежда залита вином. Все молчали.

Наконец, мать подошла и погладила девочку по голове.

– Не говори ничего папе. Хорошо?

– Хорошо, – ответила дочь, хотя и не до конца поняла, что именно нужно скрывать от отца.

* * *

Тем вечером Норма поднялась по лестнице на верхний этаж, где жила их квартирная хозяйка Линда. С тех пор как умер ее муж, Линда боялась спать в одиночестве, а потому часто приглашала девочку составить ей компанию.

Квартирной хозяйке было за пятьдесят, но выглядела она безупречно: всегда накрашена и одета, будто с журнальной страницы. Линда носила модные узкие брюки длиной до середины голени – «капри», как их тогда называли. В квартире у нее были натертые до блеска паркетные полы, на стене висели старинные часы, а на комоде из натурального ореха всегда стояла хрустальная ваза с букетом свежих роз. Она любила каблуки и крупные серьги, красила волосы в цвет «пепельный блондин» и выходила из дома только при полном параде, даже если собиралась в булочную. Эльза говорила, что стыдно вести себя как девочка в таком возрасте. Однажды Норма услышала, как мать шептала Кармелине Премилькуоре:

– С него-то она арендную плату не берет, уж будь уверена.

На этих словах она подбородком указывала на двадцатилетнего парня с юга, который жил в соседней квартире.

Норме же Линда, напротив, очень нравилась, и она с радостью ходила к ней ночевать. Девочка обожала элегантную обстановку и запах свежих роз. Линда вообще очень любила цветы и всегда твердила, что красота – бальзам для души. Она скорее отказалась бы от еды, чем от букета на комоде. Кроме того, на стенах у нее висели качественные репродукции картин Матисса и Ван Гога. Норма подолгу любовалась ими, а порой и пыталась копировать.

Но тем вечером девочка сразу залезла под одеяло и смотрела оттуда, как Линда, сидя перед зеркалом, стирает красную помаду с губ и макияж с глаз. Это был неторопливый ежевечерний ритуал, за которым Норме никогда не надоедало наблюдать. Наконец, хозяйка дома поднялась с кресла: теперь ее лицо было бледным, вмиг заметно постаревшим.

Она натянула на худое тело шифоновую сорочку, залезла под одеяло и вздохнула:

– Слышишь, как ветер завывает… – Казалось, у нее перехватило дыхание.

Через некоторое время Линда добавила:

– Когда вырастешь, уезжай отсюда. Надо учиться, Норма. Поезжай в Милан или за границу. Здесь люди злые.

Потом Линда пожелала спокойной ночи и выключила свет. Девочка же никак не могла заснуть.

Она слышала, как на улице кто-то смеется, а из кафе напротив доносится мелодия из музыкального автомата.

È giunta mezzanotte,

si spengono i rumori,

si spegne anche l’insegna

di quell’ultimo caffè.

Le strade son deserte,

deserte e silenziose,

un’ultima carrozza

cigolando se ne va…[18]

Эту песню часто пел отец Нормы. Раньше. Когда они еще были счастливой семьей. Но с некоторых пор атмосфера в доме переменилась. Родители все время нервничали и почти не разговаривали друг с другом. Говорила одна Норма, но казалось, никто не обращает на нее внимания.

Дольфо больше не приходил к ним в гости, а мать периодически пропадала куда-то на несколько часов. Потом, если Норма спрашивала, где она была, Эльза отвечала уклончиво.

– Но куда ты ходила-то? – настаивала дочь.

– У меня тоже есть право хоть немного побыть счастливой! – как-то раз резко бросила та.

Потом мать опустилась на стул, явно жалея о сказанном:

– Норма, прости. Я не хотела… В твоем возрасте некоторые вещи еще сложно понять.

– Я уже большая, мне десять лет.

Эльза улыбнулась.

– Да, это правда, ты уже большая… А я скоро стану старой.

С тех пор девочка больше не задавала вопросов.

Несколько месяцев спустя таинственные отлучки матери прекратились, но Норма замечала, что она часто ходит с покрасневшими глазами. Эльза перестала слушать радио, даже концерты с фестиваля в Сан-Ремо, во время которых раньше не отходила от приемника.

Так продолжалось довольно долго, пока шаткое равновесие окончательно не разрушилось. Норме было одиннадцать лет. Весь день она провела с альбомом, рисуя крылатых кошек и русалок с флейтами и гитарами. Когда мать вернулась с работы, девочка все еще не собралась заправить постели и накрыть на стол. Эльза вошла, и Норма тут же заметила, что она бледна как мел. Обычно мать стала бы ругаться, говорить, что устает на работе и что дочь должна помогать ей хотя бы в мелочах, но в тот вечер она не проронила ни слова. Сняв пальто и убрав сумку, Эльза опустилась на стул и молча уставилась в одну точку. «Сейчас она встанет и задаст мне», – думала Норма, судорожно придумывая оправдания. Однако мать, вместо того чтобы ругаться, залилась слезами.

– Я сейчас все уберу, одну минутку… – затараторила девочка.

– Ничего страшного, сейчас пройдет.

– Тебе плохо?

Вместо ответа мать вытерла слезы, встала, надела фартук и принялась чистить лук.

– Готовься, скоро мы с тобой останемся вдвоем, – сказала она через некоторое время.

– А папа?

– Твой отец переедет жить отдельно, а там посмотрим.

В этот момент вошел Гвидо. Едва он переступил порог, Эльза подхватила пальто и вышла, пробормотав, что пойдет за продуктами.

Отец и дочь остались вдвоем. Норма заговорила первой.

– Мама плакала, когда пришла.

Гвидо молчал. Он зажег сигарету и сел у окна.

Тот вечер остался в памяти Нормы запахом жареного лука и тяжелой тишиной, которую прерывало лишь ритмичное «тук, тук» капель из подтекающего крана. Прочнее же всего ей врезался в память профиль отца, сидящего у окна. Он смотрел на улицу и нервно курил, не говоря ни слова. Норме показалось, что он думает о другой женщине.

Далее последовал период скрытой агрессии и недомолвок. С улицы Норма часто слышала, как ругаются родители, но едва она заходила в дом, разговор на повышенных тонах прерывался. Это и к лучшему, конечно, потому что, когда они не выдерживали и кидались друг на друга с упреками и обидами, это было невыносимо, и девочка убегала во двор играть с детьми синьора Пиппо.

Норме очень не хватало внимания отца. С тех пор как родители начали ругаться, Гвидо постоянно пребывал в дурном настроении и совершенно не уделял ей внимания. Девочка с грустью вспоминала те времена, когда была маленькой. Особенно когда еще во дворе старого дома в Капосотто отец брал ее на руки и смешил, напевая песенку:

Signorina Maccabei,

venga fuori, dica lei,

dove sono i Pirenei?

Professore, io non lo so, lo dica lei.

E sentiamo Mancinelli,

il mio re degli asinelli,

dove sono i Dardanelli?[19]

Норма слушала его и смеялась, положив голову отцу на грудь и потихоньку пощипывая волоски на руке. Гвидо всегда уделял ей много времени и внимания, в то время как мать была слишком занята домашними хлопотами и финансовыми заботами, а позже – когда в семье начались проблемы – тем, как не дать ей развалиться.

В детских воспоминаниях Нормы отец всегда пел. После войны Гвидо пришлось окончательно распрощаться с мечтами о сцене, хотя профессор оказался человеком слова и отыскал его. Бывший товарищ по тюремной камере хотел помочь ему получить субсидию на учебу, а до тех пор был готов сам оплачивать занятия Гвидо с преподавателем из Феррары, другом одного своего друга. Но через несколько месяцев Эльза забеременела, и, оказавшись женатым человеком и будущим отцом, Мартироли смирился с мыслью о том, что уже слишком поздно. Мать оказалась права: мечты о творчестве и славе – удел богатых. Лучше вовремя распрощаться с ними и вернуться к реальной жизни. Впрочем, Гвидо продолжил петь в церковном хоре, и еще несколько лет это занятие приносило ему огромное удовольствие. Приехав в Виджу, он предложил свои услуги местному приходу, и священник, едва услышав его голос, принял новичка с распростертыми объятьями. Однако, когда ситуация в семье ухудшилась, Гвидо окончательно забросил пение. Священник не раз пытался уговорить его вернуться, но тот и слышать ничего не хотел.

Отец Нормы даже перестал слушать пластинки с классической музыкой, хотя с тех пор, как нашел работу в Швейцарии, собрал неплохую коллекцию. Записи Джузеппе Ди Стефано, Марио Дель Монако и Ренаты Тебальди валялись без дела в дальнем углу шкафа.

В конце концов Гвидо не ушел из семьи, но полностью замкнулся в своем мире. Поужинав, он уходил в свою комнату, где читал или разгадывал кроссворды. Для Нормы он стал будто бессловесное и недосягаемое божество – человек, который ради семьи отказался от мечты, но потом, чувствуя на себе груз ответственности, сдался окончательно.

На полке все еще стояла фотография, на которой Норма была запечатлена вместе с отцом. Она была сделана зимой, в невероятно снежный день. Гвидо и девочка стоят на дороге, ведущей к горе Орса. На нем спортивная куртка, во рту – дымящаяся трубка. Он похож на Джона Кеннеди, только худее и глаза более светлые. На Норме темное пальто и шапочка с помпоном. Она сжимает руку отца и улыбается, прищурив глаза от солнца. Этот снимок сделал Дольфо в первую зиму, которую девочка провела в Виджу. Лица на фотографии светятся счастьем.

Несколько лет спустя все стало совсем по-другому. Семья Мартироли проводила день за днем, не жалуясь вслух, как многие: по привычке, из-за отсутствия выбора, из чувства долга. Они продолжали жить в одном доме, потому что каждый боялся остаться в одиночестве – постоянно пытаясь заглушить угрызения совести и ужасно переживая о том, что же скажут люди.

1958

Каждое лето братья Мартироли с семьями уезжали из Виджу на каникулы в Стеллату. Дни в доме бабушки и дедушки проходили в основном в сладкой праздности. По утрам Норма и Доната бродили по дому и искали что-нибудь интересное в ящиках буфета или в комоде в комнате Снежинки. Девочки с любопытством разглядывали фотографии умерших родственников, среди которых был портрет новорожденного младенца с худым лицом в слишком большом чепчике и карточка солдата в мундире времен Первой мировой войны. После обеда Радамес брал внучек с собой на рыбалку, ловить сомов в По. Он усаживался на берегу, нанизывал червяка на крючок и закидывал леску туда, где течение было сильнее. Девочки устраивались рядом и сидели тихо-тихо, зная, что любой шум может спугнуть рыбу. По воскресеньям они ходили в кинотеатр «Кристалл», чтобы посмотреть очередную комедию с Тото или фильм о каком-нибудь воинственном герое, вроде «Подвигов Геракла». Вернувшись, Норма и Доната помогали Снежинке лущить фасоль или готовить ужин.

– Бабушка, расскажи нам, как ты была бедной, – просили они.

В глазах девочек бедность, сопровождавшая Снежинку на протяжении большей части жизни, была овеяна неким романтическим флером. Истории о лишениях, невозможности купить хлеб, смерти новорожденного сына завораживали Норму и Донату сильнее, чем передачи, которые они смотрели по телевизору в доме синьора Пиппо. Когда Снежинка рассказывала что-нибудь веселое – например, о том, какой план она разработала подростком, чтобы сделать себе короткую стрижку, – то заливалась смехом, и сразу вокруг нее начинал виться целый рой пчел. Внучки знали, что так происходит из-за чуда, которое совершила над их бабушкой в детстве святая Катерина, и уже давно не удивлялись.

Когда дети выросли, а покупка собственного жилища избавила от расходов на аренду, Снежинка и Радамес наконец вздохнули свободнее. Им удалось купить сад со сладкими грушами сорта «вильямс» недалеко от дома: владелец умер, и наследники выставили его на продажу за бесценок, потому что давно жили в большом городе и не собирались заниматься сельским хозяйством. Предложение оказалось чрезвычайно выгодным, так что Радамес собрал все свои скромные накопления, а недостающую часть одолжил у близнецов, которые к тому времени уже жили в Виджу. Снежинка, в свою очередь, нашла себе работу на дому: она стала пришивать манжеты и воротнички к одежде, которую производила фабрика в Мирандоле. Каждую неделю оттуда привозили новые заготовки, обеспечивая работой ее и еще многих женщин в округе.

Как только финансовых проблем стало меньше, Снежинка снова стала заботиться о своей внешности. За волосами она всегда ухаживала, а теперь, когда они поседели, каждый месяц красила их в парикмахерской.

– Пусть буду старой, но страшной – ни за что! – говорила она.

Снежинка всю жизнь слегка завидовала красоте своей сестры Аделе и природному очарованию свекрови Софии. Последняя со своими золотистыми локонами и лицом Мадонны долго продолжала привлекать внимание мужчин, даже разменяв шестой десяток, но со временем сильно растолстела и сдалась. Теперь Снежинка, сохранившая стройность, несмотря на многочисленных детей, чувствовала, что взяла реванш. На семейные обеды она всегда приходила со свежей завивкой, и кто-нибудь непременно замечал:

– Да ты все молодеешь!

Она со смехом отвечала:

– Наверное, еще одно чудо святой Катерины.

Когда ее собственные дети были маленькими, у Снежинки не было времени особенно возиться и баловать их, зато теперь она с удовольствием проводила время с внуками, особенно с Донатой и Нормой, которых видела не так часто. В день, когда открывался городской рынок, она возила девочек на автобусе в Бондено. По дороге бабушка рассказывала анекдоты, порой и не совсем приличные. Приехав в Бондено, все трое отправлялись в кафе, где Снежинка заказывала внучкам «Кока-колу» или «Фанту» – модные новинки, одни названия которых давали возможность почувствовать себя молодой и современной.

Дома ближе к вечеру девочки часто не знали, чем себя занять. Иногда они слушали популярные песни по радио. Их любимой была «Nel blu dipinto di blu»[20], а еще они всегда смеялись, слушая, как Тони Даллара заводит, будто икая: «Co-o-me prima, più di prima, t’amerò…»[21]

Снежинка терпеливо участвовала в играх внучек, например, разрешая Донате делать ей «маску» из молока, смешанного с мукой, – липкой субстанции, которая быстро застывала на лице, превращаясь в своеобразный слепок. Когда бабушка порывалась умыться, внучка не давала:

– Надо подержать подольше, тогда у тебя пропадут все морщины.

– Ну да, конечно, красота требует жертв, – отвечала та.

Каждое воскресное утро, засучив рукава до локтей, Снежинка принималась месить тесто для домашней лапши. Она делала горку из муки, потом разбивала в середину яйца и месила крутое тесто, ни на минуту не прекращая что-нибудь рассказывать. Потом она протирала деревянную доску и жестом, похожим на знак благословения, покрывала ее тонким слоем муки. А дальше начиналось самое интересное: Снежинка брала скалку, и за несколько минут ком теста превращался в идеальный круг, желтый и яркий, как солнце. Теперь пора было варить бульон. Бабушка всякий раз просила внучек поймать курицу, хотя отлично знала, что они не сумеют этого сделать.

– Даже с курицей совладать не могут! – смеялась она.

Сама же Снежинка давно приноровилась ловить птиц без проблем. Потом чирк! – и перерезала несчастной горло.

Однажды курица с уже отрезанной головой вырвалась из рук хозяйки и принялась носиться по двору, оставляя за собой следы крови.

– Хватайте ее, хватайте! – кричала Снежинка, и девочки, хоть и перепуганные невиданным зрелищем, бежали следом, пытаясь поймать живучую птицу.

Когда развлечения в доме бабушки надоедали, Норма и Доната отправлялись в дом Казадио в Ла-Фоссе, где все еще жила Эдвидже. Даже в нынешнем почтенном возрасте она сохранила свой яркий образ: развевающиеся седые волосы и черное платье.

– Модель «Прекрасная эпоха», – подчеркивала она.

Взгляд Эдвидже обладал пугающей силой: она смотрела на мир поверх очков с откровенным презрением. Девочек двоюродная прабабушка тоже встречала без особой сердечности:

– Ах, смотрите-ка, кто пожаловал… Кузины-швейцарочки! Идите играйте во дворе, некогда мне с вами возиться.

Поначалу Норма и Доната расстраивались, но вскоре заметили, что уже десять минут спустя родственница всегда выходит к ним с печеньем и конфетами, садится в тень под навесом и предлагает сыграть в карты.

Однажды Доната сказала, что хотела бы научиться шить одежду на старенькой швейной машинке Эдвидже, и та поначалу приняла эту просьбу в штыки:

– Да ты с ума сошла! Моя «Зингер» очень хрупкая, и я никому не разрешаю ее трогать!

Однако вскоре двоюродная прабабушка поддалась на уговоры, хоть и ворча, что если девочка что-то сломает, то будет платить за ремонт из своих карманных денег. Эдвидже вооружилась ножницами, мелками, булавками и выкройками и научила Донату шить юбку-колокол и блузку в морском стиле.

Как-то раз, роясь в глубине шкафа двоюродной прабабушки, девочки наткнулись на деревянную шкатулку с серебряной отделкой. Норма попыталась открыть ее.

– Не получается, – вздохнула девочка через некоторое время.

– Дай-ка сюда, – сказала Доната, взяла шкатулку в руки и тут же открыла ее без малейших усилий.

– Как тебе это удалось? – поразилась Норма.

– Понятия не имею! Она сама как-то открылась.

Внутри шкатулка была отделана потертым красным бархатом. В ней обнаружилась тряпичная кукла с одним глазом, сережки с бирюзой, лисий хвост, какие-то семена и старинная колода карт Таро.

– Что это? – поразилась Доната.

Она развязала ленту, скреплявшую колоду, и принялась раскладывать карты одну за другой.

– Какие странные… Интересно, для чего они нужны? – заметила Норма.

– Не знаю, но смотри, какие красивые.

Девочки долго играли, придумывая истории про персонажей, запечатленных на картах, пока Эдвидже не позвала их с кухни. Кузины вернули все сокровища в шкатулку, кроме колоды карт, которую забрала себе Доната.

– Ты что делаешь? – поразилась Норма.

– Я возьму карты ненадолго, поиграть.

Когда девочка стала засовывать колоду в карман, одна карта упала на пол. Доната наклонилась и подняла ее: на кусочке картона был нарисован дьявол, с его живота на девочку смотрело чье-то маленькое лицо, а по бокам стояли мужчина и женщина, скованные цепью. Доната почувствовала, как порыв ледяного ветра взъерошил ей волосы.

– Ну и холод, – поежилась она.

– Да ты что, жара же, дышать нечем!

– Интересно, что это значит?..

Тут снова раздался голос Эдвидже, Доната сунула карту Дьявола к остальным, и девочки побежали на кухню, весело смеясь.

* * *

Весь остаток каникул Доната провела играя с картами Таро. Когда пришло время возвращаться домой, она спрятала колоду в своем чемоданчике и больше никогда с ней не расставалась.

Уже некоторое время назад девочка поняла, что может читать чужие мысли. Например, в школе, когда учительница выбирала, кого вызвать к доске, Доната безошибочно угадывала, чья фамилия вот-вот прозвучит. Или дома: не успевала Зена решить, что приготовит на ужин рис с горошком, как дочь тут же появлялась на пороге кухни, неизменно пугая мать странным заявлением, вроде:

– Нет, только не горошек, мам, мы же вчера его ели.

Остальные родственники заметили необыкновенные способности Донаты на Рождество, когда собралась большая компания играть в лото. Зена вытаскивала бочонки и громко объявляла:

– Семьдесят семь – топорики! Восемьдесят восемь – крендельки! Шестьдесят девять – туда-сюда!

Вдруг Доната начала называть номера за секунду до того, как мать вытащит бочонок, и неизменно угадывала.

– Тут какой-то подвох! – восклицал каждый раз кто-нибудь из игроков.

Дольфо же резко сказал Донате держать рот на замке, а то дальше в лото будут играть без нее.

– Она унаследовала дар от цыган, – сказал он потом жене, невольно вспомнив странный сон, что приснился ему в ночь перед рождением дочери, когда сверток с девочкой упал к его ногам с цыганской телеги.

* * *

– Что это за мясо, ослятина?

– Да какая ослятина, мы же отродясь ослов не держали!

– А телята? Телят ты покормила?

– Да, Ансельмо, покормила.

– А где моя мама?

– Умерла уж лет тридцать как.

– Аааа…

– Я пойду за продуктами. Ты веди себя хорошо, скоро вернусь. Обещаешь хорошо себя вести?

– Ничего не могу обещать. София, послушай… А муж твой не бьет тебя?

– Да что ты такое говоришь! Мой муж – это ты, и ты меня в жизни пальцем не тронул.

София настолько привыкла к провалам в памяти супруга, что давно перестала обращать на них внимание. Она и сама с возрастом порой путала имена внуков или невесток. Да и вообще у нее своих проблем хватало. Помимо того что она сильно растолстела, после менопаузы София стала мучиться от бессонницы. Днем она теперь постоянно клевала носом, а вот по ночам жила полной жизнью. Кто заглядывал к Софии около полудня, запросто мог обнаружить ее спящей на диване, зато еще до рассвета она отправлялась в свинарник кормить поросят или на кухню – готовить консервы или месить тесто.

Привыкнув к тому, что всю жизнь ее считали одной из самых красивых женщин города, жена Ансельмо никак не хотела смириться со своей полнотой и то и дело садилась на диету. Пара килограммов уходили, но через неделю на их место возвращались три. Еще София постоянно мучилась от приливов жара. И зимой и летом она то и дело обмахивалась бумажным веером с гейшами и цветущими вишнями, который как-то купила на городской ярмарке. Словом, София Мартироли была слишком занята собственными проблемами, чтобы обращать внимание на все ухудшающееся состояние мужа.

Летом 1958 года Гвидо и Дольфо первыми заметили, насколько сдал дед. Когда они пришли в гости, Ансельмо сидел под навесом. Спина у него осталась прямой, как в юности, усы побелели, но сохраняли пышность. А вот цепкого взгляда больше не было. Казалось, дед смотрит на них откуда-то издалека. Через некоторое время он узнал и обнял близнецов и Зену, а вот на Эльзу продолжал поглядывать с подозрением. Когда она попыталась подойти, отодвинулся.

– Вы кто такая?

– Как «кто такая»? Я жена Гвидо…

– Какого Гвидо?

– Вот его, вашего внука.

– Аааа… Вы только недавно поженились? – растерянно спросил Ансельмо.

София пояснила, что вот уже некоторое время муж плохо помнит как имена детей, так и дорогу до любимого бара на площади Пеполи.

– Один раз его привели домой карабинеры. Бродил по Бондено не первый час, не зная, как попасть домой.

Внуки уговорили бабушку обратиться к врачу, и Ансельмо поставили диагноз: болезнь Альцгеймера, или, как говорили в те времена, – атеросклероз. Доктор объяснил Софии, что в ходе развития болезни муж полностью потеряет память, но она не особенно расстроилась.

– По-настоящему ценные воспоминания не в голове, а в сердце, – уверенно заявила она.

Временами, однако, у Ансельмо случались моменты ясности, и тогда он старался утрясти разные накопившиеся дела. Он помирился с теми, с кем когда-то поссорился, съездил навестить братьев, с которыми не виделся много лет, и даже угостил выпивкой приходского священника. Узнав о своей болезни, Ансельмо и не подумал бросить пить, уверенный, что «смерть красна, если в брюхе бутылка вина».

Еще он решил, что пришло время осуществить давние мечты: например, увидеть море. Хотя Ансельмо прожил всю жизнь в пятидесяти километрах от побережья, ни разу там не был. Теперь он твердо решил наверстать упущенное, это превратилось в своего рода навязчивую идею. Повсюду – и дома, и в баре на площади Пеполи – он твердил о море.

– Море – штука красивая! Все такое сверкает и движется. И конца ему не увидишь, – уверял его приятель по имени Нанни, который на море бывал.

Мысль о том, что в мире существует нечто бесконечное, словно небо, заворожила Ансельмо. С того момента он твердо решил помочить ноги в сверкающей глади и убедиться, что по другую сторону воды и правда ничего нет.

– Следующим летом я тебя отвезу, дедушка, – пообещал Дольфо, прощаясь с Ансельмо в конце каникул. Но этому не суждено было сбыться, потому что три недели спустя Ансельмо хватил апоплексический удар, и он умер, так и не увидев бесконечного сверкающего моря.

Он скончался 7 сентября, накануне большого праздника – Рождества Пресвятой Богородицы. В Стеллату тогда как раз приехал передвижной парк с аттракционами, а площадь Пеполи украсили гирляндами и разноцветными шариками. Там же поставили длинные деревянные столы и организовали походную кухню. Бульон для каппеллетти кипел в кастрюлях, в воздухе стоял аромат жареного лука и колбасок на гриле. На похоронах Ансельмо Мартироли церковь была забита до отказа. Съехались все родственники, и Гвидо в память деда трогательно пропел Miserere nobis.

По окончании церемонии сыновья подняли гроб на плечи. Первым шел Радамес, несмотря на свою больную ногу. Процессия отправилась на кладбище, но по пути пришлось пройти мимо увешанной гирляндами площади и шатров с аттракционами. Длинные очереди из детей выстроились к ларькам со сладкой ватой, электрические машинки на автодроме то и дело сталкивались, высекая снопы искр. Похоронная процессия проследовала среди всего этого веселья в полном молчании. Из динамиков разносился голос Пола Анка, поющего «Диану». Под эту мелодию и опустили в землю гроб с телом Ансельмо Мартироли. Это был странный день: печаль похорон смешалась с весельем праздника, грусть и радость невозможно было отделить друг от друга.

Та же дата, хоть и по другой причине, навсегда осталась в памяти у старой подруги Снежинки Лучаны. Вот уже тринадцать лет как вдова после смерти Аттилио, мать двух сыновей-подростков, именно тогда, на городском празднике, она наконец нашла свою любовь. Лучана потеряла голову, встретив учительницу танцев из Феррары – женщину андрогинной внешности, вызывавшую много сплетен и пересудов. Одного взгляда на то, как она танцует танго, хватило подруге Снежинки, чтобы влюбиться. Это было как удар молнии или, по мнению матери Лучаны, удар по голове, который вышиб у дочери последние мозги. Едва взгляды двух женщин пересеклись, Лучана покраснела и покрылась потом. Когда танцовщица пригласила ее выпить вместе по стаканчику, суровая хозяйка процветающей продуктовой лавки последовала за ней на подгибающихся ногах.

– Я бы очень хотела научиться танцевать танго… – выдавила она дрожащим от волнения голосом.

– Это можно устроить, – ответила вторая, подмигивая.

Страсть, вспыхнувшая между двумя женщинами, вызвала немыслимый скандал в округе, но злые языки не могли помешать счастью Лучаны. В этот раз даже мать не смогла ее разубедить. К тому времени та уже весила сто двадцать килограммов и передвигалась в кресле-коляске, но призвала на помощь весь свой драматический талант, чтобы отвратить дочь от отношений с «омерзительной бесстыдницей». Мать переходила от уговоров к оскорблениям, от мольбы к угрозам, от клятв Деве Марии до морального шантажа.

– Ты сведешь меня в могилу! Тебе еще нужно сыновей женить… И хоть была бы она красавицей, но тут и смотреть-то не на что: груди нет, носит мужские ботинки, а когда танцует, топает, как крестьянин!

Но Лучана не обращала ни на кого внимания и с головой погрузилась в роман, которому было суждено длиться до самой ее смерти. Она устроила мать в дом престарелых, сдала магазин в аренду и переехала вместе с детьми в дом своей любовницы. Когда сыновья выросли и начали жить отдельно, Лучана продала лавку, отдала половину денег детям, а остальное потратила на роскошные морские круизы. Последние годы своей жизни она провела попивая шампанское и занимаясь любовью в каютах первого класса. Умерла Лучана от инфаркта, на руках у своей любимой, пока лайнер пришвартовывался в порту Александрии. Она промотала целое состояние и так и не научилась танцевать танго.

1962

Неприязнь Радамеса к служителям культа достигла своего апогея с технологическим рывком 1960-х, когда приходской священник Стеллаты решил установить громкоговорители, чтобы его проповеди были слышны по всей округе.

В один прекрасный день дон Романо обратился в компанию из Феррары, производившую музыкальные инструменты, а через две недели городок наводнили звуковые колонки. Только на площади Пеполи их повесили целых четыре: по одной на каждом углу; остальные громкоговорители оказались на колокольне, над входом в церковь и на фасаде школы. Теперь каждое воскресенье голос священника в сопровождении хора, распевающего церковные гимны на латыни, раздавался по всей Стеллате. Дон Романо остался очень доволен новинкой, в том числе и потому, что сам он с возрастом почти оглох, что, кстати говоря, делало довольно проблематичной процедуру исповеди: кто хотел покаяться в грехах, должен был теперь орать на всю церковь, к вящей радости соседей.

У населения города же активное привлечение современного звукового оборудования для распространения проповедей дона Романо только вызвало раздражение, особенно среди коммунистов, и отобрало немало голосов у христиан-демократов.

Впрочем, на религиозное рвение Снежинки эта история никак не повлияла: она продолжала ходить на мессу каждое утро и читать молитвы перед сном. Напрасно Радамес пытался убедить жену, что истории про ад и рай – это лишь небылицы, придуманные, чтобы пугать людей.

– Ад – это то, что на земле. Мы живем в нем всю свою жизнь! – твердил он.

Радамес по-прежнему виделся с любовницей, все с той же, но с годами встречи становились все реже. Поначалу Снежинка больше всего боялась, как бы у мужа не появился ребенок на стороне, но по неким необъяснимым причинам этого не произошло. Может, любовница была хитрее, чем законная жена, а может, не могла иметь детей, поскольку – в этом Снежинка не сомневалась ни минуту – муж ее проявлять осторожность точно не умел.

Какое-то время Радамес еще искал близости с супругой, но потом они оба настолько привыкли к отсутствию телесных контактов, что ему и самому стало казаться странным добиваться их.

Как-то раз, когда муж предпринял последнюю попытку, Снежинка стояла к нему спиной у раковины и мыла посуду. Радамес обнял ее сзади, не говоря ни слова, но прижавшись всем телом – так, чтобы она почувствовала его желание. Несколько секунд Снежинка не шевелилась, потом протянула мокрую руку и, не оборачиваясь, сжала ладонь мужа.

– Да мы уж старые, – сказал она.

С того дня Радамес окончательно оставил попытки к сближению.

* * *

В 1959 году, спустя пять лет с переезда в Виджу, Гвидо и Дольфо начали строить новый дом. В юности, в Стеллате, они даже не могли себе представить, как взяться за такое масштабное дело, но за несколько лет работы на стройке освоили основные навыки и решили, что готовы. Близнецы купили участок земли рядом со швейцарской границей. На нем росла маленькая березовая роща, которую пришлось выкорчевать, чтобы заложить фундамент скромного домика в два этажа: по одному на семью.

Три года кряду каждые выходные братья проводили на стройке будущего дома. Когда нужно было заливать бетоном перекрытия или выполнять какие-то другие крупные работы, они звали на помощь соседей, зная, что в любом случае вскоре предоставится случай отплатить услугой за услугу. Эльза и Зена тоже, как могли, участвовали в строительстве: держали шланг с водой для цементно-песчаного раствора, возили кирпичи на тачке, ходили покупать гвозди или еще какие-нибудь расходные материалы.

Дома у обоих братьев Мартироли теперь все разговоры вертелись вокруг стройки и ремонта. Гвидо, Дольфо и их жены постоянно обсуждали, какую плитку положить в ванной или какой формы мойку выбрать на кухню. Доната тем временем не на шутку увлеклась картами Таро и теперь постоянно обращалась к заветной колоде, чтобы узнать ответ на любой вопрос: хоть важный, хоть нет. В то время как родителей полностью поглотили ремонтные заботы, девочка в очередной раз разложила карты, двести лет назад принадлежавшие Виолке, и получила довольно неожиданный результат.

– Мы проживем в новом доме всего несколько лет. Сначала я уеду, а потом ты. Но карты говорят, что в конце концов мы все его покинем.

– Да ну, что ты такое говоришь, после того как наши родители столько лет его строили! – удивилась Норма.

– Точно тебе говорю, мы не станем там жить. Я вижу круг – нечто такое, что вертится, вертится, но рано или поздно возвращается к исходной точке.

– Да это в голове у тебя колесики вертятся к исходной точке, – засмеялась двоюродная сестра.

Наконец, в середине января 1962 года, после трех лет тяжелой работы, наступил день переезда. Норма и Доната, которым тогда уже исполнилось по четырнадцать лет, не могли нарадоваться на ванную с горячей водой, красивой плиткой, унитазом и биде. Да еще и из розовой керамики, по последней моде! Больше никаких вонючих сортиров с червями во дворе или огромных кастрюль, в которых надо греть воду, чтобы помыться. Братья Мартироли и их родные почувствовали себя настоящими богачами, несмотря на то что систему нагрева воды еще предстояло подключить, а участок вокруг дома пока пребывал в полном запустении.

После того как дом был достроен, в жизни двух семей стали появляться первые признаки достатка. Как-то субботним днем, вернувшись из школы, Нормы услышала взволнованный голос матери, звавшей ее из ванной. Там обнаружилась новенькая стиральная машина, около которой сидели Эльза и Зена и завороженно наблюдали в полной тишине, будто в кинотеатре, за уникальным зрелищем под названием «Хлопок 60 градусов». Затаив дыхание, они смотрели, как белье ненадолго останавливается, а потом снова начинает крутиться в барабане. Когда начался отжим, обе вздрогнули от неожиданности, а потом восторженно выдохнули:

– Ого!

– Интересно, она рабочую одежду нормально отстирает? – задумчиво тянула Зена.

Подруги чувствовали себя настоящими лентяйками, потому что уже час сидели на месте, ничего не делая, но в то же время ощущали детский восторг, слегка приправленный суеверным страхом перед неизведанным.

В старших классах Норма и Доната ездили на учебу в Варезе. Родители мечтали о лучшем будущем для дочерей, однако, когда подошел момент определяться с образованием, стали уговаривать обеих обучиться профессиям, которые позволили бы сразу начать работать. Норма по-прежнему обожала рисовать и хотела учиться живописи, возможно в Милане, однако отец и мать воспротивились этой идее.

– Слишком далеко. Да и потом, что ты будешь делать после учебы? Надо освоить профессию, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Лучше иди в профтехучилище, потом сможешь работать где-нибудь в офисе.

Норма пыталась объяснить, что единственное, чем она хочет заниматься в жизни, – это рисовать.

Гвидо понимал ее. Он узнавал в дочери свою юношескую страсть к пению, но сам он давно смирился с тем, что мечты о творчестве – удел богачей, и был уверен, что Норме тоже придется рано или поздно это признать.

– Какое будущее тебе даст изучение живописи? – твердил он.

– Хотя бы я не стану такой же неудовлетворенной и озлобленной, как ты! – ответила как-то девушка.

Гвидо опустил глаза и вышел из комнаты, ничего не ответив.

Убедить его отправить дочь в художественную школу так и не удалось, но, по крайней мере, он разрешил ей закончить среднее образование, а потом пойти в педагогический институт. Доната же настояла на том, чтобы учиться в классическом лицее и готовиться к поступлению в университет.

Каждое утро кузины садились на семичасовой автобус до Варезе, а после школы гуляли по городу и останавливались съесть по бутерброду под портиком. Иногда они до вечера сидели в каком-нибудь баре, популярном среди молодежи. Там они играли в пинбол, флиртовали с мальчиками, кидали монетку в сто лир в музыкальный автомат, чтобы проиграть новую песню Сэма Кука, «Битлз» или «Роллинг Стоунз». Придя домой, девочки продолжали слушать музыку на пластинках:

She loves you, yeah, yeah, yeah!

She loves you, yeah, yeah, yeah!

With a love like that,

you know you should be glaaad oh oh![22]

Матери по очереди призывали уменьшить громкость, но Норма и Доната делали вид, что не слышат. К музыкальным пристрастиям родителей девочки относились презрительно. Тони Даллара, над которым они смеялись еще в детстве, Доменико Модуньо, Бобби Соло – сплошное старье.

В те годы в обществе происходило много перемен. Дети теперь одевались совсем не так, как родители, и кузины Мартироли все сильнее демонстрировали полное неприятие стиля жизни предыдущего поколения. В последние годы учебы они отказались носить элегантные туфли и пышные юбки. Волосы по новой моде больше не начесывали, а оставляли свободно рассыпанными по плечам, причем как девушки, так и юноши. Теперь Норма и Доната носили мини-юбки, широкополые шляпы, бусы из цветного стекла и джинсы – такие узкие, что, когда кузины приехали в них в Стеллату, бабушка и дедушка пришли в ужас.

– Женщина в таких штанах элегантна, как осел, – ворчал Радамес, глядя на наряды внучек.

Это был также период первых студенческих протестов. Норма и Доната состояли в Федерации итальянской коммунистической молодежи. По вечерам они ходили на собрания в отделении компартии на виа Рома, чтобы принять участие в обсуждении внешней политики США или подготовке празднования Дня национального единства. Взгляды девочек полностью разделял Дольфо. После освобождения Италии он скрепя сердце принял решение партии сложить оружие и поддержать демократические силы. Вскоре, однако, он понял, что посредством выборов коммунисты никогда не смогут попасть в правительство. Каждый раз, следя за результатами очередного голосования, Дольфо Мартироли тяжело вздыхал:

– Ну-ну, надейтесь и ждите! Вот тогда надо было брать власть в свои руки.

Гвидо же отошел от всякой политической активности после того, как Советский Союз подавил восстание в Венгрии. Он продолжал голосовать за Тольятти, а потом за Берлингуэра, но скорее по привычке. Дольфо же, наоборот, находил оправдания как для вторжения в Венгрию в 1956-м, так и для ввода войск в Чехословакию в 1968-м. Он продолжал хранить верность Коммунистической партии и со временем был выбран секретарем отделения в Виджу. Благодаря этой должности он съездил в Москву и даже на Кубу. Домой Дольфо возвращался вдохновленный на продолжение политической борьбы и взахлеб рассказывал про Советский Союз, где все устроено просто отлично и каждый обеспечен жильем, работой и государственной медициной. Детские сады там бесплатны, а проезд на автобусе стоит сущие гроши.

– И ты ездил на автобусе? – спрашивал Гвидо.

– Нет, нас водили всюду группой, но какая разница!

На Кубе же, по убеждению Дольфо, были лучшие в мире врачи и в ближайшие несколько лет Фидель – он называл его по имени, словно старинного приятеля, – окончательно победит коррупцию и неграмотность.

– Что же тогда оттуда бежит столько народу? – не унимался брат.

– Не верь всему, что показывают по телевизору. Это просто капиталистическая пропаганда.

– Пусть так, но что скажешь про фотографии в газетах? Про все эти лодки, полные беженцев?

– Это предатели, латифундисты из эпохи до Фиделя!

Политическая активность Дольфо способствовала укреплению убеждений Донаты, которая с годами стала придерживаться даже более левых взглядов, чем отец. Еще во время учебы в лицее девушка осуждала сдержанность официальной компартии, ругая ее за ревизионизм, а начав учебу в Миланском университете, вступила в организацию, пропагандирующую идею революции пролетариата.

В те годы стало ясно, что у Нормы и Донаты совершенно разные интересы. Норма была полностью равнодушна к политике и в свободное время рисовала или слушала пластинки генуэзской авторской песни, в то время как Доната запоем читала «Второй пол», «Десять дней, которые потрясли мир» и «Что делать?» Ленина. Выпуски газеты «Унита» полетели в мусорку, Сэм Кук и «Битлз» уступили место протестным песням Боба Дилана и Джоан Баэз. Ввод американских войск во Вьетнам обернулся кровавой бойней и вызвал возмущение молодежи по всему миру. В воздухе чувствовалось дыхание революции.

1968

11 марта 1968 года цепь студентов блокировала вход в Миланский университет, а на втором этаже кто-то повесил растяжку с надписью: «Университет захвачен». В воздухе сгущалось напряжение. Полиция, готовая вмешаться при первой же искре беспорядков, встала в оцепление по двум сторонам здания. Доната Мартироли была в числе студентов, перекрывших вход в университет. Они обсуждали план ближайших действий. Нужно было дать интервью «Рабочему авангарду» и игнорировать журналистов с государственного канала RAI. В прошлый раз те умудрились все переврать, бесстыдно извратив смысл того, что им было сказано. Но самое главное – нужно было принести еду тем студентам, что заняли аудитории. А еще непременно показать властям, что ситуация полностью под контролем.

– Малейшее колебание, и мы пропали. Нужно сохранять спокойствие. Пусть они поймут, что мы не собираемся отступать, – говорила Доната товарищу.

Они все еще обсуждали детали, когда в общем гуле раздался голос:

– Так, ребята, сегодня лекция пройдет здесь!

Доната обернулась и увидела Стефано Лоренци, молодого преподавателя-ассистента, который вел у них один из курсов. Сейчас он собирал вокруг себя группу сомневающихся студентов. Девушка оставила свой пост и подошла вплотную к нему вплотную: руки уперты в бока, длинная разноцветная юбка, копна черных волос рассыпана по плечам.

– Профессор Лоренци, вы что, читать не умеете? – заявила она с крайне воинственным видом.

Несмотря на всю ее дерзость, молодой преподаватель никак не мог не отметить, что Доната тем утром была просто неотразима.

– Университет захвачен, но двор-то общий, – спокойно ответил он.

Девушка подошла еще ближе.

– Двор принадлежит народу, а не вам.

– Вы уверены, что знаете, чего хочет народ?

– Уж точно лучше, чем вы, преподаватели, вне всяких сомнений.

Тут Стефано Лоренци не смог сдержать легкую улыбку, которая окончательно вывела Донату из себя. Повернувшись к группе ребят, которая следовала за ним, он сказал:

– Пойдемте, не будем терять время.

Донату переполняла ярость. Что возомнил о себе этот Лоренци, чтобы так с ней обращаться?! «Не будем терять время!» Как будто она – пустое место и можно просто не обращать на нее внимания. Доната кинулась за преподавателем, намереваясь вырвать у него из рук учебные материалы, но товарищ схватил ее за локоть.

– Перестань. Они только этого и ждут, – сказал он, показав глазами в сторону полицейских.

Девушка заметила, что стражи порядка стоят наизготовку: прямые спины, поднятые щиты, опущенные стекла шлемов.

– Окей, – коротко ответила она.

25 марта перед Католическим университетом в Милане двадцать студентов устроили протестное шествие. Возглавил его Марио Капанна, недавно исключенный из этого же вуза. Тремя днями ранее органы правопорядка уже эвакуировали всех из Католического университета, из главного здания Миланского государственного университета на виа Феста Дель Пердоно и из Технического университета. Все три учебных заведения были временно закрыты.

Возглавляя шествие, Капанна в мегафон обратился к ректору, заявив, что у него есть пятнадцать минут на то, чтобы открыть университет.

– Иначе мы примем меры! – добавил он.

Прождав без толку пятнадцать минут, демонстранты попытались выломать ворота. Тут вмешалась полиция, и в результате прямого столкновения пострадали восемьдесят шесть сотрудников правопорядка и тридцать студентов. Капанну с ближайшими соратниками задержали и отвезли в отделение. Среди них была и Доната Мартироли. Впрочем, арест длился недолго: в два часа ночи всех отпустили на свободу.

На следующее утро собрался новый студенческий митинг, в этот раз на площади Дуомо. Затем занятия потихоньку восстановились, хоть и не без перебоев.

Для Донаты после протеста стали ужасно неприятны встречи с молодым ассистентом. Она изо всех сил пыталась избегать Лоренци. Если тот задавал вопрос во время лекции, девушка никогда не поднимала руку, а когда встречала его в коридоре, отворачивалась.

– Здравствуйте, Мартироли, – приветствовал ее преподаватель.

Доната шла мимо, не говоря ни слова.

– Мартироли, надеюсь, сегодня вы придете на занятие? В последнее время вы много пропустили.

«Он что, теперь будет следить, куда я хожу, а куда нет?» – думала она и недовольно фыркала.

– Мартироли, это вам, – сказала как-то Лоренци, возвращая ей эссе.

Доната взяла листки бумаги и ушла, не поблагодарив.

В столовой она бегло просмотрела пометки преподавателя и дошла до финальной оценки:

Работа хорошая. Но, Мартироли, пожалуйста, не идите по стопам всех тех, кто в последнее время превращает Маркса в набор лозунгов и тем самым не только упрощает глубину его мысли, но и создает исторически неверный образ этого великого философа, запирая его в клетке жестких и некорректных шаблонов. За «диктатурой пролетариата» и «Пролетарии всех стран, объединяйтесь» стоит гениальный мыслитель, настолько многогранный, что смог совместить в своих трудах историю, социологию, экономику и антропологию. Не сводите работу Маркса к горстке упрощенных идей. Если хотите, можем обсудить эту тему и ваше сочинение за чашкой кофе.

Доната подхватила сумку и, зажав в другой руке листки со своей работой, помчалась в библиотеку, надеясь застать там Лоренци. И в самом деле преподаватель сидел в читальном зале, склонившись над книгой.

– Значит, я превращаю Маркса в набор лозунгов? Где это я свожу его работу к «горстке упрощенных идей»? Покажите где! – набросилась она на Стефано, размахивая сочинением у него перед носом.

Две проходившие мимо студентки обменялись изумленными взглядами. Лоренци не смутился.

– Тсс! Мы же в библиотеке. Ваше эссе хорошее, – ответил он.

– А что тогда это значит?

– Это была провокация, единственный способ поговорить с вами.

Доната растерянно уставилась на преподавателя.

– Мерзавец! – выпалила она наконец и унеслась прочь.

Час спустя Доната ждала трамвай на остановке и по-прежнему чувствовала себя оскорбленной. Переполнявшие ее обида и гнев были столь велики, что, когда подъехал трамвай, девушка, погруженная в свои мысли, не заметила его и поняла это, только когда он скрылся за поворотом.

Придя домой, она попыталась отвлечься: приготовила себе спагетти, включила радио, но почти сразу же выключила. Моя посуду, Доната громко проклинала сначала Лоренци, потом соседок по квартире, которые вечно оставляли за собой беспорядок.

Закончив с тарелками, она села на диван, позвонила паре подруг, а потом набрала номер Нормы.

– Что случилось? Тебя что-то беспокоит? – сразу поняла двоюродная сестра.

– Да ничего, один кретин в университете, ассистент.

– Симпатичный?

– Да боже упаси.

– А чего ты так на него взъелась?

Кузина вкратце пересказала последние события, и Норма уверенно заявила:

– Ну, все ясно, он в тебя влюблен.

Доната опустила трубку в еще более взволнованном состоянии, чем до звонка. Влюблен в нее? Стефано Лоренци – богатый папенькин сынок, которого интересует только собственная научная карьера? Ерунда какая! И ладно бы он был красавцем. А какой он вообще? Доната не без труда представила себе лицо преподавателя. Сколько ему лет-то? Тридцать? Нет, меньше, наверное. Да какая разница! Будь ему хоть двадцать, хоть шестьдесят – это ничего не меняет. Влюблен в нее. Да ладно!

Доната побарабанила пальцами по подлокотнику дивана. Закинула левую ногу на правую, потом – правую на левую. Зажгла сигарету, сделала пару затяжек и погасила. Встала, вытащила из своей яркой сумки с этнической вышивкой эссе и перечитала комментарий Лоренци.

Наконец, она устало бросила листки на стол, надела куртку и вышла. В девять часов начнется заседание партии. Времени до этого еще полно, но сидеть дома выше ее сил – лучше уж сходить в кино или прогуляться. Да, подышать воздухом, отличная идея.

Домой Доната вернулась после заседания около полуночи. Ужасно уставшая, она рухнула в кровать, но едва пыталась закрыть глаза, перед ней возникало лицо Лоренци. Девушка долго ворочалась, пытаясь избавиться от назойливых мыслей, но безуспешно.

Когда часы пробили один раз, Доната встала, подошла к комоду и принялась рыться в груде украшений, трусиков, фотографий, счетов за газ и электричество. Вот и они! Девушка вытащила из ящика карты Таро и села за стол.

Она тщательно перемешала колоду, а когда почувствовала, что готова, стала выкладывать карты одну за другой. Первое же изображение повергло ее в растерянность, и затем изумление все росло. Наконец, Доната открыла последнюю карту, означавшую окончательный ответ.

– Мамочки… – пробормотала она.

* * *

На следующее утро в университете Доната сразу увидела Лоренци, вешавшего объявление на стену.

– Профессор, приглашение на кофе все еще в силе? – спросила она без предисловий.

– Конечно, – ответил тот, заметно удивленный.

Они отправились в кафе за углом. Разговор об эссе длился от силы минут десять, дальше двое принялись болтать обо всем на свете. Нескольких часов за столиком кафе хватило, чтобы Доната и Стефано без памяти влюбились друг в друга.

Когда они разошлись, сгущались первые сумерки.

– Ты любишь джаз? – спросил он.

– Ну так…

– Слишком… буржуазно?

– Да нет, просто я мало его слушала.

– Я знаю одно местечко на Навильи, «Каполинеа». Там отличная музыка и кормят хорошо. Ты занята сегодня вечером?

– Нет, совершенно свободна.

Стефано заехал за ней в восемь на желтом «Ситроене». Он был в отличном настроении, глаза сверкали. Юноша заметил, что Доната накрасилась, что было нехарактерно для девушек из радикальных политических объединений. Оделась она тоже элегантнее, чем обычно: черная юбка и блузка в цветочек, открывавшая плечи.

– Великолепно выглядишь.

– Да ну, надела первое, что под руку попалось, – соврала Доната.

В баре «Каполинеа» парочка увлеченно болтала и совершенно не слушала джазовый ансамбль. Они выпили бутылку вина на двоих и, когда вышли на улицу, пребывали слегка навеселе. Было решено прогуляться, якобы для того чтобы выветрился алкоголь, а на самом деле – потому что обоим не хотелось расставаться. Доната и Стефано неторопливо брели вдоль канала Навильо, болтая, хихикая, обсуждая политику, музыку и литературу, не в силах оторваться друг от друга.

– Сколько времени? – спросила в какой-то момент девушка.

– Сейчас посмотрю… Четвертый час.

– Боже мой! Пожалуй, тебе пора отвезти меня домой.

Перед тем как выйти из машины, Доната предложила:

– Приходи ко мне на ужин? Завтра вечером… Ну или…

– Завтра вечером буду.

Она улыбнулась и поцеловала его в щеку, но случайно коснулась уголка губ.

– Тогда до завтра, спокойной ночи.

Стефано Лоренци ехал в сторону дома, думал о «почти поцелуе» Донаты и о том, как тепло она попрощалась с ним. И улыбался – той особенной, слегка отсутствующей улыбкой, которая отличает всех влюбленных.

* * *

Доната жила на последнем этаже высотки на окраине города, которую со всех сторон окружали такие же безликие дома, покрытые копотью. На балконах не было ни цветочка, ни одного несчастного горшка с геранью, но девушку это совершенно не волновало: она жила почти под облаками, оставив далеко внизу весь городской шум. Обстановка в квартире была скромной, зато через большие окна лились потоки света. Кухня из бледно-голубого пластика, казалось, вышла из фильма 1950-х годов, а в гостиной были только большой диван, ковер и стеллажи, полные книг. На стенах висели плакаты с Лениным и различные манифесты, призывавшие к культурной революции.

Стефано пришел с букетом и бутылкой вина.

– Красиво у тебя тут, – сказал он, осматриваясь.

– Располагайся. Я сейчас приду.

Доната пошла на кухню бросить в кипящую воду спагетти. Стефано подошел к окну.

– Ух ты, жить здесь все равно что на вершине горы.

– На крыше два гнезда аистов, представляешь, – ответила она, возвращаясь с бокалами.

Стефано и Доната поужинали сидя на ковре: спагетти с соусом «Аматричана», салат и мороженое. Они болтали о жизни, о планах на будущее, об университете и о поэзии. По правде говоря, болтала в основном Доната. Стефано больше слушал, очарованный ее энергией и жизнелюбием.

После ужина парочка переместилась на диван. Он взял книгу и стал читать вслух:

У смерти для каждого особенный взгляд.

Придет смерть, и у нее будут твои глаза,

Это будет как бросить привычку – иначе нельзя,

Как увидеть в зеркале лицо умершего снова,

Как услышать сомкнувшиеся уста.

Мы сойдем в водоворот, не говоря ни слова.[23]

– «Придет смерть, и у нее будут твои глаза…» – повторила Доната и вдруг почувствовала боль в желудке и внезапную тошноту.

– Что случилось?

– Ничего, уже прошло. Читай дальше, у тебя так красиво получается.

Стефано продолжил чтение. Доната слушала его, но все никак не могла успокоиться. Почему эти слова поразили ее настолько, что ей физически стало плохо? Но постепенно голос Стефано, читавшего стихи, успокоил девушку.

Доната наблюдала за своим гостем. Как это возможно, что до того дня, проведенного вместе за столиком кафе, она совершенно не замечала его? Стефано был примерно с нее ростом и слишком худой, но его теплый голос, огромные глаза и узкое одухотворенное лицо нравились Донате. Со своими светлыми волнистыми, довольно длинными волосами, он чем-то неуловимо напоминал картины девятнадцатого века, портреты героев времен Объединения Италии. Юноша читал очередное стихотворение, когда Доната погладила пальцами его затылок. Стефано замолчал, повернулся к ней и поцеловал в губы. Он почувствовал тепло, привкус вина, сладкий вкус ее языка. Доната выключила свет. Синева наполнила комнату, словно волны ночного моря. Они соскользнули на пол и занялись любовью среди газетных страниц и сборников поэзии: два слившихся воедино тела между конспектов и перепачканных чернилами листов бумаги.

Позже они долго лежали в постели, обнявшись. Стефано тихо говорил ей что-то, и его голос звучал по-новому, более спокойно и мелодично. Доната рассказала, что порой по ночам садится писать стихи или роман, который никак не закончит уже несколько лет, и слышит странные звуки с потолка: может, это крысиное семейство, может, привидения, а может, ангел, что несет с собой тайный ритм слов и звуков.

– Ангел? – удивился Стефано.

– Иногда бывает, особенно когда пишу стихи… Я настолько глубоко погружаюсь в слова, что забываю обо всем вокруг… И тогда рождаются идеальные образы, строки, настолько прекрасные, что я не могу поверить, что сама их придумала. Не знаю, как это объяснить. Будто кто-то сжимает мою руку и водит ею по бумаге. Эти моменты настолько мощные, настолько глубокие, что даже страшно. Это бывает нечасто, но… Теперь ты решишь, что я ненормальная.

– Нет, что ты! Я бы с удовольствием почитал то, что ты пишешь.

– Да ни за что на свете! Потом еще обвинишь меня в «упрощенных идеях».

Стефано засмеялся и крепко обнял ее. Занимался рассвет. Первые лучи озаряли небо на горизонте. Было слышно, как чирикают птицы, зовя друг друга в ускользающей тьме. Постепенно прояснялось небо над высотками, пустыми улицами, лужайками на окраине города. Она спала, прижавшись к нему. Стефано поймал себя на ощущении, что ему кажется, будто так было всегда.

* * *

Они и дня не могли прожить друг без друга. Спали обычно дома у Стефано, крепко обнявшись всю ночь, и, если кто-то один отодвигался во сне, второй тут же прижимал его к себе снова. Доната не могла сосредоточиться на учебе. Стефано работал кое-как, каждое утро шел в университет без малейшего желания и весь день ждал, когда они снова увидятся. Целыми вечерами они занимались любовью или сидели в обнимку на диване и никак не могли наговориться. Была одна черта в Стефано, которая одновременно и безумно восхищала, и больше всего раздражала Донату: его спокойствие в разговорах о политике, умение анализировать любой вопрос и рассматривать каждую проблему с разных точек зрения. Если сама она отличалась категоричностью, Стефано всегда готов был принять во внимание все существующие мнения, и каждый раз это ужасно злило его возлюбленную.

– Далеко не все творческие люди придерживались левых взглядов, – говорил он.

– Ну конечно, все! А если они не социалисты, то это не искусство.

– Элиот работал в банке и уж точно не имел отношения к левым, но это не помешало ему стать одним из лучших поэтов своего времени. А Борхес? Я думал, ты его обожаешь.

– При чем тут Борхес?

– Он был элитаристом и не скрывал своих сомнений по поводу народной демократии.

– Я не знала.

– Ну, вот теперь знаешь. И что, перестанешь его читать?

– Ну, не могу же я восхищаться кем-то правых взглядов, даже если это Борхес.

– Нельзя судить о людях только по их политическим убеждениям.

– Конечно, можно! Все люди – следствие политики. Эгоизм, социальное неравенство, отсутствие сочувствия к ближнему – все это результат неверной политики. Только изменив общество, мы сможем справиться с этими бедами.

– Путем революции?

– Да, путем революции. Это единственное, что может изменить систему.

– Многие из пролетариата не поддерживают эту точку зрения.

– Когда придет момент, мы все им объясним, и они поймут. Сейчас сознание народа замутнено телевизором. Они двадцать лет копят, чтобы купить машину, и потом думают, что стали богачами.

– Согласись, что раньше рабочему классу приходилось куда хуже.

– А ты думаешь, несчастные гроши, что теперь водятся у них в кармане, что-то изменили? Это же просто жалкие подачки, Стефано. Исторический материализм имеет своей целью только одно – пролетарскую революцию.

– А что будет с теми, кто против насилия, против вооруженного захвата власти?

– Им надо будет сделать выбор: присоединиться к народному восстанию или расплачиваться за последствия своего реформизма.

– Люди – сложные существа, Доната. Например, я люблю тебя, несмотря на все большевистские идеи в твоей голове. Или вот смотри. Ты тоже меня любишь, а даже не спросила, за кого я голосовал.

– Могу себе представить за кого, но я надеюсь перевоспитать тебя. Будешь моим подопытным кроликом, – беззаботно отвечала она и ерошила волосы Стефано.

Однако в такие моменты Доната ощущала какое-то нехорошее предчувствие, легкий укол страха. Тогда она обнимала возлюбленного, целовала и твердила:

– Пообещай, что никто не сможет встать между нами.

– Обещаю. Даже сам Мао Цзэдун! – смеялся он.

По воскресеньям они занимались любовью в комнате, залитой утренним светом. Обоим нравилось подолгу лежать в постели, не притрагиваясь друг к другу. Затаив дыхание, после долгих-долгих поцелуев, когда время, казалось, замирало. Чувствуя нарастающее желание. Две рыбки на дне моря – обволакивающего, будто вторая кожа. С закрытыми глазами. До тех пор, пока дыхание второго не становилось ощутимым, всепроникающим; пока слияние тел не превращалось в заветный берег, в единственное спасение.

– Расскажи мне про свой первый раз, – попросил ее как-то Стефано уже после, покуривая сигарету.

– Я его почти не знала. Мне было семнадцать лет, он постарше. Мы встретились в Варезе, в одном кафе под портиком. Он был скромный и долго-долго болтал со мной, пока наконец решился позвать на свидание.

Доната думала о том юноше и понимала, что с трудом может воскресить в памяти черты его лица. Она смутно помнила его имя, прямые волосы и странный говор с растянутыми гласными. Еще помнила пот на его коже, напрягшуюся шею, руку, что скользнула за пояс ее джинсов в молчаливом отречении от стыда. Они были в сосновой роще неподалеку от Виджу, стояла зима. День выдался солнечным, но снежный покров на земле не таял. Изо рта при дыхании вырывался пар. Вокруг них были только деревья и снег. В густой сосновой роще стояла полная тишина: ни чириканье птиц, ни шаги пробегающей лисицы – ничто не нарушало ее. Они расстелили плед под сосной и разожгли костер. Долго целовались, потом она расстегнула его брюки. Его глаза – будто тонкие раны в момент пика удовольствия. Только они и вспоминались Донате, но четко, будто все это случилось вчера.

Когда они ушли, сгущались сумерки. Юноша оставил в лесу запах горелого дерева и пару окурков «Мальборо». Она – гримасу боли и сладковатый аромат пачули.

Пока они шли в сторону города, почти совсем стемнело. Он то и дело прижимал ее к себе и покрывал поцелуями лоб и щеки. В свете фар пригородного автобуса они обнялись в последний раз. Потом он сел у окошка и протер рукой запотевшее стекло.

Доната помахала ему на прощание. Автобус скрылся за поворотом. Она больше не захотела с ним видеться.

– В этом возрасте легко ранить кого-то, даже не желая того.

– Такое случается в любом возрасте, – ответил Стефано, крепче прижимая ее к себе.

* * *

– Ну хватит уже. Я понимаю, что ты влюблена, но сколько можно мучить меня перечислением всех его достоинств, – возмущалась Норма всякий раз, когда двоюродная сестра принимались говорить о Стефано.

– Но недостатки у него тоже есть.

– И слава богу!

– Он слишком традиционно мыслит, а еще… У него всегда такой порядок, прямо идеальный! Представляешь, он каждое утро застилает постель, а по вечерам не может лечь спать, не помыв посуду.

– Говорят, противоположности притягиваются.

– Но проблема даже не в этом. Политика – вот наш камень преткновения.

– Вы из разных социальных слоев, Доната. Он не может думать как рабочий.

– Это неправда. У нас в партии есть и университетские преподаватели, и интеллектуалы, и журналисты. Это вопрос мышления, политического роста. А если мы со Стефано начинаем говорить на эти темы, то непременно ссоримся. Он ненавидит нашу партию.

Доната была права: Стефано Лоренци на дух не переносил радикальное левое движение, к которому принадлежала его девушка. Они называли себя «партией», но члены организации состояли на учете в полиции, и их имена появлялись на страницах газет, когда в новостях говорили о вооруженных столкновениях и террористических актах. Некоторые оказывались за решеткой. С течением времени Стефано заметил, что жизнь его возлюбленной полна секретов. Нередко она пропадала на полдня без всяких объяснений.

– Надо повидаться с товарищами, – говорила Доната, не вдаваясь в детали.

Только в самом начале отношений она назвала Стефано пару имен.

– Мне нужно встретиться с Джованни, – сказала она как-то под вечер.

– И кто это такой?

– Один из основателей, но он низкий и лысый, так что не беспокойся, – пошутила Доната и побежала вниз по лестнице.

Джованни Скудери не был ни низким, ни лысым. На самом деле все девушки в партии были в него влюблены и наперебой восхищались его невероятной харизмой. Доната же считала его чересчур самовлюбленным.

– Он из тех, кто хочет всегда быть в центре внимания; обожает, когда его хвалят. А вы, девушки, его еще и поощряете, – говорила она остальным.

Но хотя Доната и видела недостатки Джованни, тем не менее уважала его лидерские качества.

Более теплые дружеские отношения у нее установились с другим товарищем, Джино Такси. Его звали так, потому что он работал таксистом и чтобы отличать от второго Джино в партии. Если Доната уходила куда-то по ночам, то упоминала именно его, чтобы успокоить Стефано:

– Не переживай, меня отвезет домой Джино Такси.

Тем не менее чем дальше, тем загадочнее она себя вела. Когда Стефано спрашивал, с кем она проводит время, Доната больше не называла никаких имен. Если она уходила из дома в три часа ночи, то лишь бросала:

– Плакаты нужно развесить!

– Да ты газеты читаешь? Правые не намерены шутить, Доната. Если тебя поймают среди ночи, то ноги переломают или пулю в лоб пустят.

Дольфо и Зена тоже относились к политической активности дочери со все нарастающим беспокойством. Когда она приезжала их проведать, то непременно ругалась с отцом.

– Не сможете вы осуществить никакую революцию! Разве ты не видишь, что вы остались сами по себе, рабочие больше не следуют за вами? – твердил Дольфо.

– Ну-ну. Как будто вы с компартией добьетесь большего. Что-то уже двадцать лет, как пытаетесь, пап, и до сих пор не поняли, что голоса на выборах ничего вам не дадут.

– Вы ненормальные. Ненормальные и к тому же преступники! – кричал Дольфо. – Ничего нельзя решить, убивая людей.

– Иногда необходимо пожертвовать жизнью одного ради общества.

– Замолчи! Да знаешь ли ты, каково это – отнять жизнь у человека? – восклицал тогда Дольфо. В такие моменты он не мог отделаться от воспоминаний о смерти Аттилио Коппи.

Отец и дочь продолжали горячиться, и Зене приходилось вмешиваться, чтобы успокоить их.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Доната и Стефано стали встречаться, и она как-то взяла его с собой, чтобы познакомить с родителями. Юноша сразу же почувствовал себя легко и свободно. Он отлично умел находить общий язык с кем угодно, так что Зена и Дольфо остались совершенно очарованы.

– Он отличный парень, не упусти его, – сказала мать дочери, пока они мыли посуду после ужина.

А вот кто совершенно не был очарован Стефано Лоренци, так это товарищи Донаты по партии. Все они считали, что она должна прекратить эти отношения. Собралось даже специальное заседание, повесткой которого было уговорить девушку бросить Стефано, и сам Джованни Скудери принял в нем участие.

– Нельзя бороться за революцию и спать в одной постели с врагом, – заявил он.

– Стефано не разделяет наших взглядов, но он же не полицейский и не фашист, – защищала возлюбленного Доната.

– Да разве ты не понимаешь, из какой он семьи?

– Что ты имеешь в виду?

– Он же сын судьи Лоренци.

– Того самого Лоренци?

– Да, того самого: Алессандро Марии Лоренци – негодяя, который отправил за решетку Джиджи и дал восемь лет Аньезе, а у нее маленькая дочь, и когда она выйдет, девочка даже не вспомнит, кто она такая.

Доната никогда не задумывалась об этом, а может, просто выкинула из головы мысли о возможном родстве между ее возлюбленным и известным судьей. В конце концов, Лоренци – не такая уж и редкая фамилия. Теперь она сообразила, почему Стефано никогда не рассказывает ей о своей семье.

Джино Такси подошел к ней вплотную и провел рукой по щеке со словами:

– А ты спишь с его сыном, а может, и замуж за него собираешься.

– А потом что будешь делать? Готовить революцию из своей шикарной квартиры, служить народу из загородной виллы? – подначил ее Джованни.

– Да что плохого он вам сделал?

– Ты не понимаешь, что пока ты с ним, то навлекаешь опасность на всех нас? – фыркнул Джино Такси.

– Эта история не может продолжаться, Доната. Если ты веришь в революцию пролетариата, то и будь с пролетариатом, а не с нашими классовыми врагами, – нетерпеливо подытожил Джованни.

Доната пребывала в растерянности. Порой ей начинало казаться, что товарищи правы: невозможно отделить личную жизнь от политических убеждений. Да и надо признать, в отношениях со Стефано с каждым днем появлялись новые проблемы. Все эти вопросы: куда идешь, с кем сегодня встречаешься… Просто невыносимо! Не говоря уже о том, что она постоянно рискует рассказать ему что-нибудь лишнее.

Доната неоднократно принимала твердое решение расстаться со Стефано Лоренци, но всякий раз ей не хватало духа. Временами она твердила себе: «Хватит, эти отношения нужно прекратить!», но через минуту уже снова была убеждена в том, что единственная вина Стефано состоит в том, что он родился не в той семье. Она не представляла, как сможет уйти от него: когда, что сказать… И не представляла, как сможет жить дальше без него.

* * *

– Завтра поедем на море, – объявил как-то раз Стефано.

– Посреди осени?

– В Санта-Маргерите сейчас бархатный сезон: людей мало, а погоду обещают хорошую. Как раз длинные выходные, можем уехать на четыре дня. Я хотел бы показать тебе дом, где в детстве проводил каждое лето. Что скажешь?

Они отправились в путь еще затемно. Стояло начало ноября, но день и в самом деле выдался прекрасный: солнце сияло, воздух постепенно нагревался. Доната пребывала в отличном настроении. Она решила временно забыть о давлении товарищей по партии, о требованиях Джованни Скудери, Джино Такси и всех остальных и просто насладиться маленьким путешествием со Стефано, не думая ни о чем дурном.

Влюбленные ели в машине прихваченные из дома бутерброды и весело подпевали песням по радио. Когда на станции ставили Луиджи Тенко или Бруно Лауци, Доната молчала и нежно гладила Стефано по волосам.

– Ты знаешь, что я просто не могу без тебя, правда?

– Боюсь, мы оба пропали. Рано или поздно нам придется пожениться, – засмеялся он в ответ.

К середине утра они добрались до Санта-Маргериты. Проехав по просторной набережной с пальмами и множеством отелей, Стефано свернул на боковую улочку.

– Приехали, – объявил он, когда показалась белоснежная вилла с башенкой.

– А почему ты не остановился?

– Лучше зайти с заднего входа. Мы в последнее время так делаем. Ну, знаешь, из соображений безопасности.

Стефано остановил машину в пустом переулке. Вилла представляла собой элегантную постройку конца века, окруженную высоким забором. Они прошли к дому через примыкающий сад, воспользовавшись незаметной дырой в живой изгороди. Стефано объяснил, что соседи разрешили пробираться через их участок.

– Просто только так отец может входить и выходить без охраны. Это чтобы не подвергать его опасности.

– Твой отец подвергает себя опасности своими же действиями.

– Доната, прошу тебя…

– Окей. Больше никакой политики, обещаю.

Внутри дом оказался уютным, обставленным в сдержанном изысканном стиле. В гостиной стоял огромный камин, и влюбленные в первый же вечер разожгли огонь.

Следующим утром они решили позавтракать на балконе, расположенном в башенке. Оттуда открывался потрясающий вид на залив, каменистый утес, спускающийся к морю, и знаменитый пляж Портофино. Стефано и Доната сходили на рынок, купили свежую рыбу, овощи и вино из Чинкве-Терре. После обеда они повалялись на пляже с книжкой, а вечером отправились ужинать в уютный ресторанчик.

В эти дни они много читали, подолгу гуляли, а по вечерам отправлялись в постель и разговаривали до поздней ночи. На третий день на пляже Стефано сказал:

– Следующим летом мы с тобой доплывем вон туда, за те рифы. Там невероятно красиво.

– Я не умею плавать и смертельно боюсь воды.

– Да ладно, я тебя научу.

– Нет, извини. Стоит мне по колено войти в воду, как я начинаю задыхаться. Знаю, это глупо, но ничего не могу с собой поделать.

– Вот увидишь, со мной ты научишься.

– Да прекрати! Сам-то…

– Что ты имеешь в виду?

– Да ты же всего на свете боишься! Моешь руки по сто раз на день, потому что тебе повсюду мерещатся микробы, и спишь в пижаме даже летом, а то вдруг замерзнешь. Я и представить не могу, как бы ты решился на что-то из ряда вон выходящее, ну не знаю, поехать в Индию. Да что я говорю, хотя бы в Грецию или в Марокко! Там же антисанитария, кишечные вирусы и полно воров… А мне устраиваешь сцену из-за одной-единственной фобии.

– Ну-ну! Значит, вот как ты обо мне думаешь? Скучный тип без малейшей тяги к приключениям…

Стефано начал снимать ботинки, затем носки, потом стянул свитер.

– Ты что делаешь?

– Значит, сплю в пижаме все лето и ни за что не решился бы поехать в Марокко, а?

Доната схватила его за руку.

– Не глупи, Стефано! Ноябрь на дворе…

Не слушая ее, юноша побежал к воде. Он решительно нырнул, потом снова всплыл на поверхность, невольно вскрикнув от холода, и засмеялся.

– Идите сюда, синьорина, акул не видно!

– Выходи! Стефано, перестань!

– Ты еще многого обо мне не знаешь, – ответил он и решительно поплыл вперед.

* * *

Выходные пролетели как один миг. На четыре дня влюбленные забыли о Милане, о партии, об отце Стефано. Только один неприятный эпизод нарушил идиллию. Незадолго до отъезда в Милан Стефано наткнулся в саду на змею и убил ее. Когда Доната увидела, как он идет к дому, подняв змею на садовые вилы, то невольно вспомнила истории бабушки Снежинки и вдруг испугалась.

– Что случилось? – спросил Стефано, заметив ее беспокойство.

– Да я сейчас вспомнила легенду, которую мне рассказывала бабушка много лет назад, про пророчество, касающееся нашей семьи… И там что-то было про змей и несчастья… Как же?.. Ах да. Цыгане говорят, что в каждом доме живет добрая змея, которая защищает семью, и убить ее – к большой беде.

– Единственная беда была бы, если бы она кого-то укусила, – со смехом ответил юноша.

Он зарыл змею в землю, и влюбленные продолжили готовиться к отъезду.

Перед тем как Стефано завел машину, Доната погладила его по руке.

– Мне было так хорошо в эти дни. Давай уезжать иногда, только я и ты.

– В декабре я еду во Флоренцию на симпозиум. Поедешь со мной?

– Пусть будет Флоренция! – ответила она, чувствуя себя совершенно счастливой впервые за долгое время.

1969

Под вечер 12 декабря Доната сидела в университетской библиотеке. Нужно было собирать материал для экзамена, но мысли ее витали далеко. На следующей неделе она собиралась со Стефано во Флоренцию и сейчас вместо учебников штудировала «Гид по красотам Италии», выбирая, какие достопримечательности посетить в первую очередь.

Девушка взглянула на часы: половина пятого, а она еще ни на грамм не продвинулась в подготовке. «Кажется, надо отложить туристические красоты и заняться наконец Шопенгауэром», – решила она. Доната со вздохом открыла книгу, но не успела законспектировать пару строк, как раздался оглушительный грохот. Девушка инстинктивно закрыла голову руками. Кто-то закричал, многие повскакивали с мест и испуганно переглядывались, ничего не понимая. Когда прошли первые мгновения паники, студенты кинулись к окнам в коридоре.

– Что-нибудь видите? – спросила Доната, зажатая в толпе.

– Только что люди бегут.

– Может, газовый баллон взорвался? – предположил кто-то.

– Нет, слишком громко бабахнуло, – ответил другой.

Один из студентов открыл окно и крикнул бегущему внизу парню:

– Эй, постой, что случилось-то?

В тот день в Милане стоял густой туман, и вместо юноши на улице виднелся лишь силуэт, на котором смутно различались красная куртка и синие джинсы. Однако ответ его прозвучал совершенно ясно и потряс всех присутствующих:

– На площади Фонтана… Взорвалась бомба в банке… А там было полно народа!

Незнакомец побежал дальше.

Доната вернулась к столу, подхватила куртку и сумку и понеслась к маленькому кабинету, который выделили Стефано для работы.

Она собиралась постучать, но вдруг замерла с поднятой рукой. Немного постояла у двери, не зная, как лучше поступить, а потом развернулась и вышла из университета.

На улице девушка далеко не сразу нашла свободный автомат, около будок толпился народ. Пробравшись наконец к телефону, она набрала номер Джованни, но в трубке шли короткие гудки. Тогда Доната позвонила Джино Такси, и тот ответил:

– Алло, Джино? Да, я тоже слышала… Джованни едет к тебе? Хорошо, я скоро буду.

Доната вышла из телефонной будки, а по улице уже летели на полной скорости машины полиции и скорой помощи с включенными сиренами. Казалось, в Милане началась война.

Дома у Джино Такси Доната и остальные товарищи по партии узнали из новостей, что в 16:37 устройство мощностью в восемь килограммов тротила взорвалось в зале для переговоров Национального сельскохозяйственного банка на площади Фонтана. Семнадцать человек погибли, восемьдесят восемь были ранены. Вторая, неразорвавшаяся, бомба была обнаружена неподалеку, рядом с боковым входом в Коммерческий банк Италии на площади Делла Скала. Еще три взрыва произошли в Риме, ранив в общей сложности шестнадцать человек. Также в новостях сообщили, что пока никто не взял на себя ответственность за теракты. Правые твердили о «вышедших из-под контроля левых», коммунисты – о «провокациях и подрывной деятельности фашистских группировок и итальянских и иностранных реакционеров», но на самом деле убедительных версий ни у кого не было.

– Наверняка это фашисты, – уверенно заявила Доната.

Джованни Скудери выключил телевизор и повернулся к группе товарищей.

– Все, хватит пустой болтовни, это война. Кто не с нами, пусть скажет об этом сейчас.

Доната ответила первой:

– Я с вами.

Ее голос был спокоен, в нем не прозвучало ни малейших сомнений.

* * *

Тем же вечером Доната написала Стефано прощальное письмо. Объяснить причины своего решения она не могла, поэтому ограничилась сообщением о том, будто пришла к выводу, что их совместная жизнь невозможна. Доната написала еще что-то, но потом нервно зачеркнула. Письмо девушка отнесла к Стефано домой и опустила в почтовый ящик.

Телефон Донаты в тот вечер непрестанно звонил, но она хотела избежать разговоров с Лоренци, а потому выдернула аппарат из розетки.

На следующее утро, прочитав письмо, Стефано снова принялся настойчиво звонить, а потом поспешил к ней домой. От соседки по квартире он узнал, что Доната уехала. Она оставила деньги на оплату коммунальных счетов и просто исчезла, даже не попрощавшись. Подруги понятия не имели, куда она отправилась.

Стефано ждал знака, звонка, но безрезультатно. Он искал ее через общих знакомых и даже поехал в Виджу, но родители тоже ничего не знали.

– Где же она? – испуганно бормотала Зена.

– Я этого ожидал. Так и знал, что рано или поздно все этим кончится, – качал головой Дольфо.

– Этим кончится? Что ты имеешь в виду? А нам что делать? Звонить в полицию?

– Нет. Это ее выбор, и обращение в полицию может ей навредить, – ответил Стефано.

Юноша вернулся в Милан, и дни бесконечного ожидания потянулись один за другим. Каждый раз, разворачивая газету или включая выпуск новостей по телевизору, он боялся услышать имя Донаты или увидеть ее на экране в наручниках, а то и лежащей на земле с пулей в голове.

* * *

Первым, с кем Доната вышла на связь, оказалась Норма. Это произошло в июне, шесть месяцев спустя. Норма к тому времени работала учительницей в небольшом городке в провинции Брианца, и в один прекрасный день, выйдя из школы, увидела Донату.

– Где ты была? – спросила она, обнимая кузину.

– Я так по тебе соскучилась… По всем соскучилась, – пробормотала та.

Девушки отправились в квартиру Нормы. Едва переступив через порог, Доната увидела множество картин на стенах.

– Это все ты нарисовала? Но… Они великолепны, честное слово! Эти цвета, эта внутренняя сила… Ты показывала их какому-нибудь специалисту?

– Да что ты, это так, просто хобби.

– Шутишь? У тебя невероятный талант. Твои картины полны энергии, они прекрасны.

– И это ты мне говоришь, после того как сама бросила учебу и все свои мечты.

– Я ничего не бросила. Просто моя мечта теперь другая, я сделала свой выбор. А вот ты… Эх, Норма, не надо было тебе слушать родителей! Ты должна была поступить в Академию Брера.

– Да уж сколько воды утекло… Давай поедим, могу сделать макароны с песто.

Девушки сели за стол, и Норма внимательно рассмотрела сестру. Доната похудела и выглядела изможденной, а ее прекрасные голубые глаза утратили всякий блеск.

– Где ты теперь живешь, чем занимаешься? – спросила Норма, благоразумно воздерживаясь от замечаний.

– В Сесто-Сан-Джованни. Работаю тоже там, на фабрике, в важной стратегической точке. Мы пытаемся основать внутри нее новую ячейку.

– Стефано повсюду тебя искал.

Доната посерьезнела.

– У меня нет желания о нем говорить… А, хочешь новость? Я замуж вышла!

Она показала кузине обручальное кольцо на безымянном пальце.

– Ого! А за кого?

– Ты его знаешь, Джино Такси.

* * *

Разговор между кузинами шел странный, местами непростой. Норме все казалось нереальным. Доната говорила о служении народу, о том, что она намерена бороться до самого конца. Свой брак она назвала «коммунистическим».

– Это как? – не поняла Норма.

– Это когда брак сначала заключается официальной речью в партии, ну а потом уже в муниципалитете обычной церемонией.

Доната добавила, что свидетелями были двое их товарищей. Никаких цветов и подарков.

– Еще этого не хватало, – добавила она с усмешкой.

– Погоди, это значит, что ты вышла замуж по воле партии?

– Нет, не только. Я знаю, что поступила правильно. Этот союз укрепил наш революционный дух.

– Да ты с ума сошла! И за кого, за Джино Такси!

Норма видела его пару раз. Однажды кузина взяла ее с собой на ужин с товарищами по партии в ресторанчике на Навильи. Норме запомнилось, что Джино Такси был самым молчаливым в компании. Он сидел опустив глаза и крутил в руках вилку. Когда кто-то обращался к нему, отвечал коротко, не отрывая взгляд от стола, и кидался на еду, будто на единственное спасение из неприятной ситуации.

– Да как тебе в голову пришло выйти за него замуж?

– Джино – один из самых уважаемых товарищей в партии, – вступилась за супруга Доната.

– И о чем вы разговариваете? Я ни слова от него не слышала, кроме политических лозунгов. Джино Такси… Да ты серьезно?

– Вот, ты такая же, как другие: сплошные предрассудки. Джино – хороший человек и верный товарищ. Он готов жизнь отдать за свои убеждения, и для меня это гораздо ценнее любых дипломов.

– Хороший человек… И тебе этого достаточно? Ты слышала о Стефано?

– Что именно?

– В сентябре он едет в Лондон, получил грант на учебу. Иногда он мне звонит, спрашивает про тебя.

Доната ограничилась безразличной усмешкой, будто говоря: «Да какая разница!»

– Семья, любовь, бла-бла-бла… Это все буржуазные идеи, голливудские сказки, которые придумали, чтобы забить нам голову всякой чепухой. Раньше никто не женился по любви, а только по расчету или чтобы выжить.

– Может, и так, но испокон веков люди влюблялись. Ну и как дела у вас с Джино?

Доната внимательно посмотрела на сестру, и Норма поняла, что она обдумывает, как лучше соврать.

– Хорошо… Конечно, мы еще ищем баланс и надо работать над отношениями, но все идет своим чередом. Сейчас Джино поехал в Калабрию на курс от партии.

– Что за курс?

– Подготовка руководящих кадров. Его проводят для членов новых ячеек.

– Звучит как что-то военное.

– Нет, это не так. Мы говорим обо всем. Рассказываем о своем прошлом, о внутренних противоречиях: чаще всего наши слабости идут из детства. Еще нас просят поделиться интимными деталями, ну, в смысле, подробностями сексуальной жизни.

– Ты же шутишь, правда?

– Я знаю, со стороны это может показаться странным. Мне тоже было непросто перешагнуть через этот барьер, но в конце концов я поняла, что это необходимо. Только разрушив частные границы можно укрепить связь с партией, только полностью доверившись руководителям, можно посвятить себя общему делу.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь.

– Тебе сложно это представить, но мы как семья. Узы между нами еще крепче родственных. Но что мы все обо мне! Ты что расскажешь? Как мои родители?

– У меня все хорошо, у твоих родителей тоже, но они беспокоятся за тебя. Почему ты им совсем не звонишь?

– Да как-то много дел было. Ну, знаешь, свадьба, новая жизнь… Но скоро я им позвоню.

Оставшуюся часть дня девушки в основном вспоминали детство: тайные прогулки по холму Сант-Элия, слежку за Молодчиком, песни синьора Пиппо. Они даже принялись напевать:

Tira mureddu miu, tira e camiiina,

cu st’aria frisca e duci di la chianaaaa,

lu scrusciu di la rota e la catina,

ti cantu sta canzuna paisanaaa…

– Уууууу! Да вы какой-то курятник устроили! – воскликнула Норма, подражая говору булочника.

Кузины засмеялись, вновь ощущая близость, что связывала их в детстве. Обстановка немного разрядилась, но, когда Норма задавала Донате вопросы о ее новой жизни, та сразу меняла тему. Ближе к вечеру кузины вместе отправились на вокзал.

– Приезжай как-нибудь навестить меня, – предложила Доната, поднимаясь в вагон. – Джино уехал, и я одна дома.

– Хорошо, если хочешь, могу в субботу.

– Отлично! Погоди, напишу тебе адрес.

– Я могу рассказать твоим родителям, что мы виделись?

– Да, но… Слушай, лучше им пока не знать, где я живу и чем занимаюсь. Вот мой адрес, но не давай его родителям, а то они сообщат Стефано, а я этого не хочу. Обещаешь не говорить, где я живу?

– Обещаю, никому не скажу.

* * *

Наступила суббота, и Норма, как и договаривались, отправилась в Сесто-Сан-Джованни. Теперь Доната жила на третьем этаже многоквартирного дома типичной послевоенной постройки. Квартира оказалась маленькой и пустой, только с самыми необходимыми предметами обстановки: две тесные комнатки, которым никто не пытался придать уютный вид.

Кузины вместе приготовили поесть, а потом пошли в кино. Фильм оказался польским и безумно скучным. Они вернулись домой под руку, хихикая над особенно неудачными сценами, а потом болтали до поздней ночи под бутылку вина. В какой-то момент Норма сказала:

– Помнишь, я тебе говорила про парня, который мне нравится?

– Я уверена, ты тоже ему нравишься.

– А я вот не уверена…

– Твоя проблема в том, что ты всегда боялась мужчин. Нужно расслабиться и поверить в себя.

– А можешь погадать мне на картах?

– Да ну! Это же просто глупости, которыми я увлекалась в юности.

– В юности? Но тебе всего двадцать три года!

– Иногда дело не в возрасте.

Двоюродные сестры легли спать глубокой ночью и благодаря выпитому вину заснули в один миг.

Норме казалось, что она едва успела закрыть глаза, как раздался звонок в дверь – долгий, настойчивый. На улице едва начало светать. Доната что-то сонно пробормотала и пошла открывать, Норма снова провалилась в сон.

Через мгновение, однако, раздался грохот и крики. Дверь в комнату резко распахнулась.

– Не двигаться или буду стрелять!

Норма увидела четверых вооруженных мужчин, все с длинными бородами, в куртках защитного цвета. Они наставили на нее автоматы – стволы оказались в нескольких сантиметрах от лица. Девушка почувствовала, как ее охватывает ледяной ужас. Казалось, кровь застыла в жилах, а сердце перестало биться.

– Полиция! Руки вверх и без фокусов. Вставай теперь, только медленно. Любое резкое движение, и будем стрелять.

Норма подняла дрожащие руки, по щекам потекли слезы. Она сама не знала, плачет ли от страха или от облегчения, услышав слово «полиция». Четверо незнакомцев оказались из отряда особого назначения, но они были одеты в штатское, а потому поначалу Норма решила, что это какая-нибудь группа ультраправых, жаждущих мести. Повинуясь приказу, она медленно спустила ноги с кровати, но тут в комнату вошла Доната. Не обращая внимания на дула автоматов, она подошла к кровати, села рядом с кузиной и крепко ее обняла. Потом раздраженно сказала полицейским:

– Ну хватит! Не видите, что ли, что здесь только две беззащитные женщины? Имейте совесть, дайте нам хотя бы одеться.

Стражи порядка опустили оружие.

– Одевайтесь. Мы подождем на кухне.

Они вышли из комнаты и осторожно прикрыли за собой дверь, будто извиняясь.

Доната сделала сестре знак молчать и подошла к шкафу. Оттуда она извлекала пару париков, две бутылки с «коктейлем Молотова» и пистолет. Все это девушка сложила в полиэтиленовый пакет и вывесила его за окно, на крючок на ставнях, потом закрыла створки и повернулась к Норме:

– Давай, одевайся.

Кузины быстро натянули штаны и футболки и вышли на кухню. Полицейские уже начали обыск: выкидывали все из шкафов, комодов и стеллажей, листали книги, журналы, стопки бумаг. Периодически что-то из найденного они кидали в большую коробку. Как только девушки вышли из комнаты, один из стражей порядка приказал коллегам:

– Ты и ты, обыщите спальню. Тут мы сами закончим.

Потом он усадил сестер и начал допрос. С Нормой все прошло быстро. Полицейский сказал ей предъявить документы и спросил, где она живет, кем работает и в каких отношениях состоит с Донатой Мартироли. Пары телефонных звонков хватило, чтобы подтвердить ее показания.

– Можете идти, синьорина.

Норма взглянула на кузину. Доната курила и казалась совершенно спокойной.

– Иди, я тебе попозже позвоню, – сказала она, слегка улыбнувшись.

Норма вышла на улицу, но, перед тем как уйти, взглянула на окно третьего этажа: никакого пакета там уже не висело. К счастью, окно спальни выходило во двор. Она от души понадеялась, что полицейским не пришло в голову проверять ставни, и направилась в сторону вокзала.

* * *

В следующие два года Дольфо и Зена видели Донату лишь изредка. Они научились встречать дочь без претензий и лишних вопросов. Она приезжала на целый день, но говорила мало и больше не проявляла той эмоциональности, что отличала ее раньше. Родители рассказывали последние семейные новости: кто родился, кто умер, кто женился, а кто, напротив, разводится, пользуясь благами недавно принятого закона. Время от времени они спрашивали Донату о муже. Она взяла его с собой в Виджу лишь однажды, и знакомство прошло не слишком-то сердечно. За весь день Джино выдавил из себя лишь пару фраз, и все остальные тоже чувствовали себя не в своей тарелке. С тех пор супруг Донаты больше не показывался, а Зена и Дольфо научились ограничиваться банальными вопросами.

– Все хорошо, – коротко отвечала дочь.

– Но вы работаете? У вас деньги-то есть?

– Да, у нас все есть.

– Тут тебе пришли письма, от Стефано, – говорила порой мать.

– Выброси их.

– Даже не откроешь?

– А зачем? – пожимала плечами Доната и меняла тему: – Как у бабушки дела?

– Немного постарела, но в целом все хорошо. Так и ходит каждый день в церковь, а дедушка все пытается ее убедить, что никто на небесах нас не слышит, – отвечал отец.

* * *

Начиная с первых выборов освобожденной Италии 2 июня 1946 года Радамес всегда голосовал за Коммунистическую партию. В тот памятный день впервые в истории страны выразить свою политическую волю смогли не только мужчины, но и женщины. Несмотря на уговоры мужа отдать голос за коммунистов, Снежинка предпочла послушать дона Романо, который во время исповеди настоятельно советовал ей выбрать христиан-демократов.

– Голосуйте так, как я вам говорю, а не то расстроите Деву Марию! – заявлял он прихожанам.

С тех первых выборов прошло двадцать лет, но в доме Мартироли муж и жена по-прежнему придерживались разных политических взглядов, что, впрочем, не мешало им мирно уживаться под одной крышей. Каждое воскресенье Радамес помогал распространять экземпляры газеты «Унита», в то время как Снежинка обходила соседей-подписчиков со стопкой «Фамилья Кристиана». К обеду оба возвращались домой. Муж садился читать газету, громко проклиная то правительство, то мух, то мороз – в зависимости от сезона. Снежинка ставила на плиту бульон – суп с лапшой в семье ели каждое воскресенье, даже если стояла сорокаградусная жара, – и включала по радио программу местных новостей «Гадзеттино падано». В полдень из приемника раздавался птичий щебет, а потом сообщалось:

– Точное время: двенадцать часов.

В ту же секунду Радамес откладывал номер «Унита», садился за стол и повязывал салфетку на шею, а Снежинка уже несла кастрюлю с лапшой в бульоне. После новостей по радио начиналась музыкальная передача.

Норме хорошо запомнился день, когда передавали песню Маризы Санниа «Белый дом»:

…Tutti i bimbi come me

hanno qualche cosa che

di terror li fa tremar,

e non sanno che cos’è.

Quella casa bianca che…[24]

– Все же ясно как день, – заявил Радамес. – Это антиамериканское заявление: «белый дом» – на самом деле Белый дом Никсона, а трястись от страха их заставляет война во Вьетнаме, а не всякие глупости!

21 июля 1969 года Радамес Мартироли решил, что наука наконец-то доказала то, во что он верил всю жизнь. Вместе с женой они в прямом эфире наблюдали за первой высадкой человека на Луне. Нил Армстронг ступил на лунную поверхность, сделал несколько неуверенных шагов и наконец начал прыгать по пустынному ландшафту. Тут Радамес повернулся к Снежинке, изумленно следившей за происходящим на экране.

– Ну что, где там твоя Богоматерь со святыми? На небе одни горы пыли, и никакого Бога!

В те годы Доната уже не навещала бабушку с дедушкой, но Норма иногда заглядывала. В последний приезд в Стеллату Снежинка рассказала ей, что видела странный сон. Она словно оказалась среди урагана, и ветер поднимал ее в воздух. Снежинка пыталась ухватиться за деревья или за забор, но ее неумолимо тянуло куда-то к облакам. Вокруг нельзя было ничего не разглядеть, с порывами ветра доносились то крики, то шепот. Внезапно раздался женский голос, провозгласивший громче остальных: «Этот брак проклят!»

– Теперь спать ложиться страшно с такими кошмарами, – сказала Снежинка в конце. – Надеюсь только, что это не знак, что пророчество вот-вот сбудется.

– Бабушка, да что ты такое говоришь? Это все суеверия, – ответила Норма.

Та внимательно посмотрела на нее, явно не убежденная, но предпочла сменить тему.

– Как у Донаты дела?

– Мы мало видимся, но у нее все в порядке.

– Помнишь, как она делала мне «маску для лица»? И как вы вместе мастерили духи?

– Ага, смешивали воду с цветами и тертым мылом! А потом Доната еще уговорила меня продавать их на рынке. И как она ловко болтала, когда пыталась убедить кого-нибудь убедить купить эту бурду!

Бабушка и внучка смеялись, вспоминая проделки сестер, но это было как говорить о ком-то давно умершем: с любовью, с ностальгией, но словно издалека, как будто воспоминания – это уже единственное, что осталось от Донаты.

1973

Джино Такси арестовали в феврале, во время полицейского рейда в районе Ламбрате. Его обнаружили в квартире вместе с двумя соратниками, находившимися в розыске, там же хранились деньги, оружие и боеприпасы. Произошло вооруженное столкновение, один из террористов погиб. Джино Такси ранили, но до этого он успел выстрелить в полицейского.

– У Джино пуля попала в бедро и прошла навылет, это не опасно, – рассказала позже Доната двоюродной сестре. – Проблема в том, что он стрелял в человека в форме. Тому только поцарапало плечо, но адвокат говорит, что за это могут дать до пятнадцати лет.

– Когда будет слушание?

– В июне.

В этот раз девушки встретились в Милане, в кафе неподалеку от вокзала Порта-Гарибальди. Норма заметила, что у Донаты немытые волосы, а на платье расплылось пятно от соуса. Но больше всего ее обеспокоила бледность сестры и темные круги под глазами.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Норма.

Доната, похоже, пребывала в полном отчаянии.

– Не знаю, не знаю… Не могу больше думать.

Она обхватила голову руками, и Норма заметила, как дрожат ее пальцы.

– Не убивайся так. Может, Джино еще выйдет намного раньше, чем грозятся.

– Ты не поняла… – покачала головой Доната. – Жизнь с Джино с самого начала была настоящим адом. Мы правда старались: и мы сами, и партия. Сделали все, что могли, чтобы сохранить этот проклятый брак, но все бесполезно.

– Что ты сказала? – перебила сестру Норма, вздрогнув от последней фразы, но та продолжала:

– Ты была права, не нужно нам было жениться. Когда мы ругались, мне достаточно было прикрикнуть, чтобы он замолчал. Я ужасно с ним обращалась, хотя и знала, насколько он беззащитен. Мне стыдно в этом признаваться, но я раздавила его, будто проехалась по нему бульдозером. Он не хотел жениться на мне, но все убедили его, что это ради общего дела и что со временем все наладится…

– Да к черту партию! Ничто не мешает вам развестись.

– Я беременна.

– Беременна… В самом деле?.. Какой у тебя срок?

– Идет третий месяц, но дело даже не в этом. Мы все равно думали о разводе и даже сообщили об этом в партии… Но теперь? Как я могу бросить его, если он в тюрьме? У Джино нет семьи, только я.

– Но ты не можешь посвятить ему всю свою жизнь, только потому что тебе его жаль.

– Не повернусь же я к нему спиной в такой момент! Он будет стариком, когда выйдет.

– Джино в любом случае будет сидеть в тюрьме, а ты всегда можешь навещать его как друг. Не надо приносить себя в жертву, Доната. У тебя вся жизнь впереди.

– Вся жизнь впереди… – повторила та с горькой усмешкой, как будто на самом деле в это не верила.

Слушание по делу Джино состоялось в июне. Его признали виновным в сотрудничестве с вооруженной группировкой, незаконном хранении оружия, сопротивлении при аресте и покушении на убийство. Приговор вынесли жесткий: четырнадцать с половиной лет.

Судьей на процессе был Алессандро Мария Лоренци.

* * *

Шла последняя неделя июня. Стояла страшная духота, низко нависало грязно-белое небо, воздух был влажным и липким. Доната готовила обед на скорую руку, потому что скоро ей надо было выходить. Она как раз добавляла томатную пасту к жареному луку, как в дверь позвонили. Девушка ополоснула руки и пошла открывать.

– Привет.

На пороге стоял Стефано Лоренци. Доната молча смотрела на него, как громом пораженная.

– Можно войти?

– Заходи, – ответила она, пропуская его в квартиру.

Потом спросила:

– Будешь кофе?

– Нет, спасибо. Только что пил. Как твои дела?

– Это несколько абстрактный вопрос.

– Да, ты права.

Стефано огляделся вокруг, в первую очередь чтобы не смотреть на лицо Донаты. Она выглядела до неузнаваемости изможденной, но все-таки это была она, и сердце Стефано бешено заколотилось, несмотря на долгое время, что прошло с их последней встречи. Доната стояла опустив глаза. Казалось, ее мысли очень далеко и присутствие Лоренци ей совершенно безразлично.

Они сели за стол.

– Я нашел твой адрес в документах по делу твоего мужа, через отца.

– Молодец. Думаю, ты в курсе, что это незаконно?

– Это был единственный способ тебя увидеть.

– Ну, увидел, и что теперь? Ты доволен?

– Я ждал этого момента с того дня, как ты исчезла.

Доната смотрела на него, не зная, как скрыть те чувства, что с каждой секундой росли в ее душе: волну тепла, необъяснимое жжение, что поднималось от желудка все выше и выше, переполняя ее.

– Не стоило тебе приходить. Мы уже не те, кем были раньше, – сказала она наконец, но голос предательски задрожал.

– Я все тот же. Для меня ничего не изменилось.

У Донаты пересохло в горле, ладони покрылись потом. Не в силах вынести его взгляд, она резко вскочила, повернулась спиной и пошла к плите проверить томатный соус.

– Я слышала, ты живешь за границей.

– Да, в Лондоне, получил грант на учебу. Я приехал к родителям на каникулы. Завтра перебираемся в Санта-Маргериту.

– Зачем ты пришел, Стефано?

– За тобой. Я искал тебя. Почему ты ни разу не ответила на мои письма?

– А зачем?

– Как зачем? Могу назвать сотню причин! Например, чтобы объяснить, почему ты исчезла, оставив лишь пару строк на листочке, не найдя смелости объясниться лично.

– Мне пришлось. Все было слишком сложно, и ты бы не понял.

– А так? Думаешь, я понял?

Доната смотрела в окно, чтобы скрыть подступившие слезы.

– То есть ты совсем ничего не хочешь объяснить? – настаивал он.

– Столько времени прошло. Нам уже особо нечего друг другу сказать…

– Перестань, Доната! Три года, три чертовых года я ждал возможность поговорить с тобой. Я знаю тебя. Знаю, как ты горда и упряма. Я пришел не только ради себя самого, но и ради тебя.

Доната медленно повернулась к нему, прижав ладонь к животу.

– Ты ничего не заметил?

– Заметил, конечно, я же не слепой.

Он помолчал пару мгновений и добавил:

– Если вернуть тебя – значит вернуть тебя вместе с ребенком, я согласен. Я не против.

– Не говори ерунды, – раздраженно ответила она.

– Я имею в виду, что, если ты хочешь, я буду считать этого ребенка своим точно так же, как и всех остальных детей, которые у нас родятся.

– Перестань. Ты меня не знаешь, я делала такое, что ты даже представить себе не можешь.

– Я тебя знаю, иначе не пришел бы сегодня сюда. Поехали со мной в Лондон. Чего тебе здесь делать – ждать, пока тебя тоже арестуют?

Тогда Доната села напротив Стефано, взяла его за руки и крепко их сжала, как будто пытаясь этим жестом достучаться до него, дать понять, что она говорит искренне.

– Послушай меня внимательно: девушки, с которой ты когда-то был вместе, больше не существует. Наше время прошло, Стефано, понимаешь? Как ты можешь думать о том, чтобы растить этого ребенка вместе? С твоим отцом, который…

– Но я же не мой отец, черт побери! Я никому не выносил никакого приговора. Это не я бросил тебя, оставив записку в три строчки, я не должен расплачиваться ни за свое имя, ни за твои ошибки, ни за ошибки твоего мужа!

Доната заплакала, но беззвучно и не отводя взгляда от его лица. Она продолжала молча сжимать его ладони, а он – ее. Они еще долго так сидели, глядя друг другу в глаза и держась за руки.

– Теперь тебе лучше уйти, – пробормотала наконец девушка.

– Почему ты плачешь, если тебе наплевать на меня?

– Уходи, Стефано, – сказала она, отнимая руки.

– Почему ты плачешь?

Доната опустила глаза, но ничего не ответила.

Он еще несколько минут смотрел на нее, совершенно опустошенный.

– Ладно, ты победила, – сказал Стефано.

Он поднялся, но прежде, чем уйти, взял газету, лежавшую на столе, вытащил из кармана ручку и что-то написал.

– Это номер телефона в Санта-Маргерите. Мы пробудем там месяц. Я не прошу тебя принимать никаких решений. Но если ты просто захочешь поговорить…

Стефано положил газету и вышел.

* * *

Телефон на вилле в Санта-Маргерите зазвонил три дня спустя. Трубку взял Алессандро Мария Лоренци.

– Алло!

– Здравствуйте, могу я поговорить со Стефано?

– Кто его спрашивает?

– …Подруга.

– Подождите.

Через несколько мгновений Стефано ответил, и его голос был таким же, как всегда: низким, уверенным, успокаивающим.

– Алло…

– Это я, Доната.

– Я уж и не надеялся. Как ты?

– Хорошо, все хорошо… Слушай, я много думала о том, что ты сказал мне в тот день… Я не могу ничего тебе обещать, но мне нужно многое тебе объяснить. Если хочешь, я приеду в Санта-Маргериту, может, на выходные.

– Конечно, хочу! И не переживай, я ничего от тебя не жду. Я хочу только побыть с тобой немного.

– Но я не могу приехать к тебе домой… Вы все там: твой отец, мать.

– Мы вдвоем с отцом, мама приедет только на следующей неделе. Но я забронирую тебе номер в гостинице. Когда ты думаешь выдвинуться сюда?

– В пятницу вечером, после работы. Там как раз есть поезд, он приезжает в Геную в 22:35. Сможешь меня встретить?

– Буду ждать тебя на вокзале.

– Порта-Принчипе, 22:35. Точно придешь?

– Конечно.

– Стефано…

– Да?

– Нет, ничего. Просто… Сейчас мне надо идти. Значит, увидимся в пятницу вечером.

– Да, я буду тебя ждать.

– Не забудь.

– Не переживай, я точно не забуду, – засмеялся он.

– Пока.

– Пока, до встречи.

* * *

Доната положила трубку и повернулась к троим мужчинам, сидевшим позади нее.

– В пятницу вечером он будет один.

– Точно?

– Да. Жена осталась в Милане, а сын уедет в Геную. Нужно сделать все в пятницу.

– Покажи-ка карту еще раз.

Доната порылась в сумке и вытащила пару листов.

– Вот адрес, а здесь примерный план. Дом вот этот, номер 79. У главного входа точно будет охрана, так что вам нужно пойти в переулок за задним двором. Вилла Лоренци вся белая, с башенкой, не перепутаете. Вокруг нее стоит забор, но если вы зайдете сзади, то сможете пройти через сад соседей из дома 77. По левую сторону там живая изгородь, и в ней есть проход к дому Лоренци. Оттуда можно попасть в погреб, достаточно выбить дверь, а она хлипкая.

– Хорошо.

– В половине одиннадцатого вы наденете лыжные маски, войдете и подниметесь по внутренней лестнице. В это время судья наверняка будет в гостиной. Стреляете в ногу, один выстрел с глушителем, и сразу уходите. Завтра поедете в Санта-Маргериту проверить все детали на месте. А в пятницу я буду ждать вашего звонка здесь. У меня дома телефон прослушивается. Как только закончите, уезжайте из Генуи. Без суеты, пожалуйста, не привлекая к себе внимания. Позвоните мне с бензоколонки в Оваде, не раньше! Нужно отъехать от города до того, как перекроют выезд.

– Окей, все понятно.

– Давайте еще раз повторим, чтобы вы точно все запомнили. Стрелять только в ногу. Понятно, Марио? Это должно стать ему уроком, предупреждением на будущее. Никаких жертв, ясно?

– Да понял я, понял.

В пятницу вечером, после работы, Доната вернулась в безопасную квартиру. Там жили муж и жена, недавно вступившие в партию и еще не попавшиеся на глаза полиции.

В одиннадцать телефон все еще молчал. Половина двенадцатого. По-прежнему тишина. Доната начала нервничать.

– Пора бы им уже позвонить.

– Сейчас позвонят.

Минута шла за минутой, телефон молчал.

– Что-то пошло не так.

– Успокойся, вот увидишь, скоро позвонят.

– Нет, я чувствую, что-то случилось.

Телефон зазвонил. Доната схватила трубку.

– Алло, Марио?

– Черт тебя подери, ты сказала, что он будет один!

– А он был не один? Что случилось?

– Да полная дрянь случилась! Вошли спокойно, судья смотрел телевизор, нас и не заметил. Выстрелили в ногу, как договаривались. Уже собрались уходить, и тут он.

– Кто?

– Да парень какой-то, сын, наверное. Я откуда знаю… Алле? Алле… Доната!

– …Марио, что случилось?

– Ну что-что! Выстрелил я в него! Что еще мне оставалось? Он меня врасплох застал. Может, вооружен был, я испугался… Доната?.. Алле!

– Так, слушай: во сколько вы вошли в дом?

– В десять тридцать, как ты сказала. Я точно знаю, мы следили по часам.

– Тогда это не сын, точно не сын, никак не мог быть он. Наверное, сосед или друг. Сын в это время был на вокзале в Генуе.

– Ох, боже ты мой! Вот этого нам еще не хватало… Доната?.. Доната!

Девушка бросила трубку и кинулась к радиоприемнику, крича хозяйке квартиры:

– Включай, ищи новости! Сколько сейчас времени? Давай скорее…

Обрывки песен, куски рекламы, какое-то интервью, и наконец:

– …Официальных заявлений от полиции пока не поступало, но учитывая роль судьи Лоренцо в борьбе с терроризмом, наиболее вероятная версия – покушение на убийство. Пока ни одна из группировок не взяла на себя ответственность за совершенный теракт. А теперь прослушайте прогноз погоды…

– Крути дальше, скорее!

Через несколько секунд удалось поймать другую новостную передачу.

– …Только ранение в ногу. Сын Стефано, тридцати лет, скончался по пути в больницу.

Доната больше ничего не слышала. Звуки радио, крики женщины рядом, что звала ее, трясла, повторяла ее имя, – все это внезапно стало бесконечно далеким.

Ее отвели в другую комнату и усадили на кровать. Хозяйка квартиры сжимала ее руки и повторяла: «Дыши… Медленно, глубоко, дыши… Подумай о ребенке». Но Доната не слышала ни ее голоса, ни шума вентилятора, ни звуков улицы, долетавших из окна, ни того, как женщина твердит мужу сделать что-нибудь, хотя бы принести воды.

Она потеряла чувство времени, и слух, и осязание и лишь неподвижно сидела там, куда ее посадили: с прямой спиной, еле дыша, долгие-долгие минуты. Потом постепенно Доната начала возвращаться в мир живых: губы порозовели, дыхание выровнялось.

Она не плакала и не произносила ни слова. Хозяева квартиры уговорили ее прилечь, а сами вернулись на кухню, оставив дверь полуприкрытой. Доната слышала, как они спорят, стоит ли вызвать врача или отвезти ее в больницу. Больше часа она неподвижно пролежала на кровати, потом встала, молча обулась, тихо выскользнула из комнаты и вышла на улицу.

Теперь она шла куда глаза глядят, оставив в квартире сумочку, деньги, ключи от машины. Несколько часов Доната бродила по миланским улицам, не вполне осознавая, что делает. Потихоньку окна погасли, только редкие огоньки еще светились в домах незнакомцев, страдающих бессонницей.

Последние события постепенно становились все реальнее. Доната пыталась понять: почему Стефано оказался дома? Почему не поехал в Геную? Может, он что-то заподозрил, ее звонок показался ему странным? Да, наверное, так и есть… И теперь он уже никогда не узнает, чего ей стоило солгать ему.

Она хотела спасти его, и когда сказала, что хочет с ним встретиться, что он ей нужен, говорила совершенно искренне. Он всегда был нужен ей, каждый день, каждый час… Но долг перед партией был важнее, выше любых чувств. А теперь Стефано мертв по ее вине, и этот груз останется с ней до конца жизни.

Доната продолжала бродить по ночному городу, изнемогая от боли. Она шла и шла, будто робот, пытаясь осознать то, что осознать было невозможно.

– Доната…

– Стефано!

Девушка резко обернулась на звук чистого, родного голоса, но улица была пуста. Стая птиц с шумом взлетела с дерева и скрылась в ночном небе. Снова воцарилась тишина.

Доната так и застыла, подняв голову вверх. Она закрыла глаза, уверенная, что рухнет замертво от невыносимого отчаяния.

Час спустя девушка добралась до канала Навильо и теперь шла тем же путем, которым когда-то они шли со Стефано в вечер их первого свидания. В баре «Каполинеа» давно погасли огни. Доната перегнулась через ограду и стала смотреть на воду – черную, неподвижную, такую близкую. Она всегда боялась воды, и теперь поняла почему.

Так она простояла долго, словно загипнотизированная течением канала, а в голове вновь и вновь звучали слова Марио, а потом объявление по радио. Огни фонарей отражались в воде. Доната внезапно почувствовала, будто что-то зовет ее, какая-то жалобная музыка манит ее из глубины. Она коснулась живота и подошла вплотную к ограде. Закрыла глаза, сделала еще один шаг и рухнула вниз.

Доната почувствовала холод, всплыла на мгновение, но течение вновь утянуло ее под воду. Инстинктивно закрыв рот, она задергала руками и ногами, воздух в легких вытолкнул ее на поверхность. Доната сделала вдох, однако не стала звать на помощь. Она продолжала судорожно двигаться, но через несколько секунд снова погрузилась с головой.

Рот закрыт, челюсти плотно сжаты. Вокруг полная чернота. Доната попыталась всплыть, но не могла. Она почувствовала, что задыхается, голова, казалось, вот-вот лопнет. Вдруг в темноте блеснула искра. Свет все приближался, и вскоре Доната уже смогла рассмотреть женскую фигуру. Она плыла к ней и становилась все четче. Незнакомка протянула руки, и девушка узнала ее. Внезапно все стало ясно: ну конечно! На карте Дьявола была нарисована ее собственная жизнь… Это она и Джино – женщина и мужчина, скованные цепью, а ребенок в животе дьявола – ее ребенок!

Доната перестала сопротивляться и отдалась течению. Легко, будто по мановению волшебной палочки, она поплыла к Виолке, протянула руки и коснулась цыганки. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом Доната открыла рот, пытаясь вдохнуть. Все закончилось.

* * *

– Доната…

В субботу, 30 июня 1973 года, Снежинка резко проснулась на рассвете, громко зовя внучку. Она тяжело дышала, дрожа от страха. Некоторое время Снежинка оставалась в постели, пытаясь успокоиться.

– Чертовы сны! – раздраженно воскликнула она.

Снежинка спустила ноги с кровати, пошла на кухню и сварила кофе, но не смогла проглотить ни кусочка печенья. Ночной кошмар все никак не выходил у нее из головы.

– Да ладно, ничего это не значит, – отмахнулась она наконец.

Порывшись в комоде, женщина вытащила тетрадь с номерами телефонов, переписала какой-то из них на листочек, сложила в карман и, как обычно, отправилась в церковь.

После службы она опустилась на колени перед статуей Богоматери, зажгла свечу и долго молилась.

В девять утра Снежинка вошла в кафе на площади Пеполи.

– Берта, пожалуйста, можешь позвонить моему сыну? Вот его телефон, – обратилась она к женщине за прилавком.

В доме Дольфо раздался звонок. Он ответил и сразу понял по голосу, что мать чем-то взволнована, однако та продолжала задавать обычные будничные вопросы и все никак не могла добраться до сути.

Наконец Снежинка спросила:

– А как у Донаты дела?

– Все хорошо. Она недавно ходила к врачу, и ей подтвердили, что все в порядке.

– Ты когда с ней разговаривал в последний раз?

– На прошлой неделе, и она сказала…

– Пожалуйста, позвони ей. Прямо сейчас, а потом перезвони мне, я подожду в кафе у Берты.

– Что случилось, мама?

– Ничего. Но мне будет спокойнее, если ты ей позвонишь.

– Ты знаешь, что она не дает нам свой номер, мне надо сначала связаться с Нормой.

– Хорошо, вот и свяжись прямо сейчас.

Дольфо положил трубку и начал набирать номер племянницы. Не успел он дойти до последней цифры, как из соседней комнаты донесся голос Зены:

– О Боже мой… Нет, не может быть!

Дольфо кинулся к жене. Зена стояла перед телевизором, белая, как привидение.

– Стефано убили.

– Какого Стефано?

– Ну, бывшего молодого человека Донаты. В него выстрелили из пистолета вчера вечером.

Супруги тут же позвонили Норме. Та ответила, что еще не говорила с Донатой, но сейчас же попробует с ней связаться. Она перезвонила Дольфо и Зене через несколько минут.

– Не отвечает. Я оставила сообщение на автоответчике. Может, куда-то ушла.

– Она в любом случае узнала бы о Стефано и позвонила бы нам. Нет, случилось что-то дурное.

– Давайте подождем до понедельника? Может, она уехала из города на выходные.

Норма снова позвонила двоюродной сестре в воскресенье и в понедельник после работы, но никто не ответил.

Тем же вечером Дольфо заявил в полицию об исчезновении дочери. Офицер стал записывать все детали, и когда дошли до «особых примет», отец сказал:

– Она на шестом месяце беременности.

Опознать тело было несложно. В морг государственной больницы «Нигварда» привезли всего двух неизвестных покойников: старика и молодую женщину-утопленницу на позднем сроке беременности. Когда Дольфо позвонили из полиции, он рухнул на стул и принялся качаться вперед-назад, обхватив голову руками.

– Это она, Зена, наша малышка! – повторял он.

На опознание вместе с Дольфо отправилась Норма, Зена не нашла в себе сил для этой поездки.

В «Нигварде» их провели в комнату без окон со стенами бледно-зеленого цвета. Там резко пахло какими-то дезинфицирующими средствами, а подошвы тапочек медсестер гулко стучали по полу. Работники морга ненадолго вышли, оставив их наедине с полицейским, а через пару минут вернулись, толкая перед собой металлические носилки с телом, завернутым в полиэтиленовый мешок.

– Если не сложно… – тихо сказал полицейский.

Дольфо Мартироли сделал шаг вперед. Когда работник расстегнул молнию, несчастный отец издал нечеловеческий стон. Далеко не сразу ему удалось выдавить:

– Да, это моя дочь.

* * *

Через неделю Норма и Зена приехали в квартиру в Сесто-Сан-Джованни забрать кое-какие вещи, прежде чем их выбросят грузчики, которых наняли, чтобы очистить помещение.

Норма и Зена растерянно оглядывались, не решаясь начать складывать в пакеты вещи, еще недавно принадлежавшие Донате. Они открывали шкафы, касались вешалок с жакетами, блузками в цветочек, пышными юбками и яркими платьями. Наконец они опустили в коробку бусы, сережки и индийские браслеты, потом пришел черед блокнотов, дневников, фотографий. На многих снимках Доната была со Стефано. Среди самых старых Норма нашла черно-белую карточку, запечатлевшую их с кузиной в детстве. Они стояли на высоком берегу реки в Стеллате. Дело было летом, на девочках были шорты и резиновые сандалии. Норма состроила недовольную гримасу, она никогда не любила фотографироваться. Доната же смотрела в объектив дерзко, с вызовом: одна нога выставлена вперед, руки уперты в бока, изо рта ехидно высунут язык. Волосы рассыпаны черной гривой вокруг лица.

– Тетя Зена, можно я возьму эту карточку?

– Конечно, бери, что хочешь.

Постепенно они прошлись по всей квартире, целуя вещи Донаты, гладя незаправленную постель, вдыхая ее запах с брошенной на стуле футболки, полотенца, куска мыла в ванной. Обеим хотелось еще хотя бы на миг ощутить ее присутствие.

Норма и Зена складывали то, что, как им казалось, хотела бы сохранить Доната, что она наверняка взяла бы с собой, собираясь в долгое путешествие. В верхнем ящике комода обнаружились вещи для новорожденного: одеяльце, пинетки и шапочки, связанные Зеной.

Когда они пришли на кухню, стеклянная банка с рисом вдруг упала на пол и разбилась. Вокруг ног двух женщин рассыпались белые зерна.

– Но как она упала, если никто туда не подходил? – поразилась Зена.

Внезапно воздух наполнился ароматом пачули.

– Запах Донаты… – прошептала Норма тихо-тихо, боясь разрушить волшебство момента.

Зена сжала руку племянницы. Они молча постояли, взволнованные, ожидая какого-нибудь знака – чего-то, что хоть чуть-чуть облегчило бы их боль.

Уже перед выходом Зена заметила красный огонек на автоответчике.

– Погоди, лучше проверить.

Она подошла к телефону и нажала на кнопку. На автоответчике было пять новых сообщений. Три из них оказались от Нормы, четвертое – полученное в пятницу, 29 июня, в 17:32 – от мужчины.

– Доната, привет. Это Стефано. Надеюсь, ты заглянешь домой, перед тем как ехать в Геную. Я хотел тебе сказать, что у меня возникли небольшие сложности. Отец с утра плохо себя почувствовал. Врач приходил и сказал, что ничего страшного, но что-то мне боязно сегодня оставлять его одного. Ты не переживай, я вызвал для тебя такси на Порта-Принчипе. Водитель будет ждать на платформе, на которую прибудет поезд, с табличкой…

Сообщение прервалось. Оставалось еще одно. Зена нажала на кнопку.

– Черт побери, эти штуки никогда не дают договорить! Значит, так… Извини, пожалуйста, что сам не приеду тебя встретить, но даже если ты не получишь сообщение, обязательно увидишь водителя. И еще… Я люблю тебя, Доната. Вот. Собственно, да, я просто хотел сказать тебе это.

1974

Аделе проснулась в дурном настроении и долго лежала в кровати. Лицо ее еще сохраняло красоту, но иссохшее тело и руки в пигментных пятнах безошибочно выдавали возраст. Ей было холодно, и в голову лезли мысли обо всех старческих хворях. Ведь ей уже почти восемьдесят лет, и жить, скорее всего, осталось недолго. Здоровье у Аделе было крепким, она до сих пор продолжала работать, но приходилось признать, что смерть может подкрасться в любой момент.

Ей казалось, что какая-то часть ее души уже давно пребывает в ином мире. Все мы задумываемся о ходе времени только в определенных ситуациях, обычно же продолжаем считать себя такими же, как всегда, без возраста. Для Аделе Казадио такой момент настал год назад, когда она получила известие о смерти Донаты. Она не почувствовала боли, потому что никогда не видела свою внучатую племянницу, но что-то сжалось внутри, и внезапно ей стало страшно. Аделе была готова получить новость о смерти брата или друга, но она никогда не задумывалась ни о собственной смерти, ни тем более о том, что может трагически оборваться жизнь такой юной девушки, да еще и беременной. Когда она узнала о смерти Донаты, Аделе охватило ощущение того, что незримые узы, связывавшие семью на протяжении многих поколений, рушатся, будто нить, что соединяла воедино их жизни, внезапно истончилась.

Родители ее умерли уже давно: Армида – во время войны, Беппе – несколько лет спустя. Тогда ей написали, что однажды воскресным вечером отец отправился в кровать и больше не проснулся. Его нашли на следующее утро: тело лежало поперек постели, одна нога спущена на пол. Может, смерть застала Беппе Казадио в тот момент, когда он пытался позвать на помощь, а может, он сам решил, что умереть будет проще, и передумал вставать.

Аделе мысленно подсчитала, что из поколения ее родителей в живых еще оставалась только самая младшая сестра отца, тетя Эдвидже. Сколько же ей сейчас лет? Если не подводит память, уже почти сто. Снежинка писала, что Эдвидже по-прежнему живет одна в доме Казадио в Ла-Фоссе и слышать не хочет ни о каком переезде: «Я захожу к ней два-три раза в неделю, чтобы проверить, жива ли она. Приношу ей продукты и прибираюсь, но каждый раз боюсь обнаружить ее мертвой».

Иногда Снежинка отправляла в Бразилию фотографии с какой-нибудь свадьбы или крещения внуков. На этих снимках Эдвидже выделялась в толпе родни: всегда в черном, в платьях по моде былых времен, совсем худая, но с пышной гривой седых волос, которые всегда носила распущенными, не заботясь о том, чтобы подстричь их или хотя бы расчесать – прическа вокруг лица напоминала сияющий нимб. Аделе улыбнулась и подумала о том, что именно тетя однажды круто изменила ее жизнь, повлияв на нее сильнее, чем кто бы то ни было в мире. И если она хочет еще хотя бы раз увидеть Эдвидже, откладывать нельзя.

Чуть позже, сидя за столом с чашкой кофе, Аделе объявила Нубии Вергаре:

– Сегодня я поеду в город и куплю билет в Италию.

– Когда вы уезжаете? – спросила Нубия.

Она недавно отпраздновала девяностолетие и почти ничего не видела, но ум оставался таким же живым, как в молодости.

– С ближайшим рейсом. В этот раз никаких пароходов, полечу на самолете.

Купив билет, Аделе отправила Снежинке письмо с деталями своего приезда:

17 августа я буду в Италии. Рейс Сан-Паулу – Мальпенса, прилетает в полдень. Раз твой Гвидо живет неподалеку, может, он мог бы встретить меня? В этот раз я полечу на самолете. Говорят, там засыпаешь, открываешь глаза – и ты уже на другом краю света. Не то что когда я плыла в Бразилию, я тогда еле выжила, учитывая, сколько меня тошнило на корабле.

Гвидо поехал встречать тетю в Мальпенсу на «Фиате 127», который он купил пару лет назад вместо старенького «пятисотого», который в свою очередь когда-то заменил «Веспу» бананового цвета. В миланском аэропорту к нему и Эльзе присоединилась Норма, приехавшая туда из своего городка в Брианце. Вместе они нашли небольшую группу людей, ждавших у выхода с международных рейсов.

Как раз появлялись первые путешественники из Сан-Паулу.

– Вот она! – воскликнул Гвидо, узнав в толпе тетю Аделе.

Он никогда не видел ее до отъезда из Италии, потому что в те времена еще не родился, но как только увидел ее лицо среди прочих прибывающих, не сомневался ни секунды: у Аделе были те же черты, что и у половины семьи, а светлые глаза оказались один в один, как у него самого и его дочери.

Норма ожидала увидеть высокую властную синьору, которая привыкла командовать. Все-таки двоюродная бабушка – крупная землевладелица и за годы, проведенные в Бразилии, заработала целое состояние. Однако перед ней стояла невысокая седая женщина, скромная и деликатная. Первое, что бросалось в глаза, – ее вечная легкая грусть и добрая, но слегка печальная улыбка. Все обнялись, потом погрузили вещи на тележку и вышли из аэропорта.

В машине оказалось, что Аделе говорит со странным акцентом, проглатывая «р», как это делают в Бразилии. В ее речи было много иностранных слов, да и память порой немного подводила. В любом случае родственница явно устала после перелета, так что родные решили не мучить ее расспросами.

Они молча ехали по окружной трассе Милана. Окраина города казалась единой стройкой, простиравшейся на много километров. Почти вплотную друг к другу стояли скелеты будущих многоэтажных домов, а между ними тут и там торчали подъемные краны. Съехав со скоростной дороги на загородное шоссе, они увидели нескончаемую череду рекламных щитов, предлагавших зубную пасту, лечебные настойки и новые модели проигрывателей для пластинок. На стенах домов то и дело мелькали огромные граффити: «Да здравствует Маркс!», «Да здравствует Ленин!», «Да здравствует Мао Цзэдун!». Или: «Власть рабочим!» А чуть дальше: «Фашистские гниды, убирайтесь к черту!»

Через несколько часов, когда автомобиль подъехал к берегу реки в Стеллате, Снежинка поливала пионы. С тех пор как дети обзавелись собственными семьями и забот по дому стало совсем немного, она с удовольствием занималась цветами в саду: сажала тюльпаны, срезала сухие листья с гераней, удобряла гортензии. Казалось, вся ее нерастраченная любовь, запрятанная глубоко в душе с того дня, когда она сказала Радамесу спать в другой комнате, теперь проявляла себя в бесконечной заботе о каждой розочке, фиалке или кусте жасмина.

Ухаживая за цветами, Снежинка порой вспоминала слова, когда-то брошенные мужем, о том, что с годами она стала вредной брюзгой. Может, он и прав. Снежинка всегда думала, что ведет себя так же, как ее собственная мать, но у Армиды сердце было добрее. Вспомнить хотя бы, как она спасала пауков во дворе или выметала метлой муравьев, не прибегая к ядам. Мать никогда никому не причинила бы зла, тем более собственному мужу. Снежинка же часто спрашивала себя, только ли из-за боязни новой беременности она в свое время отказалась спать с Радамесом. Однажды, много лет назад, что-то в ней надломилось и так никогда и не срослось. Хотя любви в ее душе было много. Она любила детей, внуков, даже домашних животных. Несколько дней назад ей пришлось похоронить кота, прожившего в их доме двадцать лет. Радамес предлагал сразу взять другого, хотя бы для того, чтобы ловил мышей, но Снежинка не хотела снова страдать, когда любимец умрет, поэтому вместо нового кота сказала мужу купить отраву для крыс.

Теперь каждый вечер, перенеся фотографию маленького Витторио из кухни в спальню, она исполняла новый ритуал – обходила дом, разбрасывая по углам красные комочки. На следующее утро то тут, то там обнаруживались мышиные трупики – застывшие, с задранными лапками и пеной изо рта. Снежинка поднимала их за хвост и хоронила рядом с кустами роз. В эти моменты ей обычно становилось грустно, и в голову лезли мысли о том, что к старости она осталась совершенно одна. Уже много лет они с Радамесом жили будто соседи по квартире. Порой ей так хотелось получить немного ласки, чтобы муж хотя бы просто поцеловал ее в лоб. Но было поздно. Слишком много лет они прожили каждый своей жизнью, слишком много недоговоренностей скопилось в ее полупустой постели.

Увидев «Фиат 127» на дороге, Снежинка поставила лейку на землю и поднялась по лестнице, ведущей на дамбу. Когда-то она перепрыгивала по две ступеньки за раз – теперь к концу подъема тяжело переводила дыхание. Машина подъехала, и из нее вышла Аделе.

– Пятьдесят лет… – прошептала Снежинка, невероятно взволнованная.

Сестры обнялись, после чего все пошли в дом. На кухне стоял полумрак, ставни были закрыты.

– А папа где? – спросил Гвидо.

– Да где ему быть: пошел на реку искать какой-то клад, как обычно, – ответила Снежинка, качая головой.

На старости лет Радамесом вновь овладела забытая страсть к старинным вещам. Из-за больной спины он теперь все время ходил сгорбившись, но именно благодаря тому, что постоянно смотрел себе под ноги, однажды заметил в придорожной пыли что-то блестящее. Нагнувшись, Радамес выкопал из земли серебряную монету. Потом оказалось, что это дукат Венецианской республики XV века.

После столь удачной находки Радамесом овладела навязчивая идея поиска кладов. Он выписал по почте английский металлоискатель и, не слушая предостережений о том, что закон не разрешает заниматься поиском старинных сокровищ без соответствующей лицензии, превратился в доморощенного археолога.

– В газете пишут, что в реке Адде нашли золото, почему бы мне не найти его в По? – отвечал он скептикам.

Теперь Радамес каждое утро гулял то по одному, то по другому берегу реки, прочесывая своей кладоискательной машинкой окрестные поля, виноградники и огороды соседей. Согнувшись, подтягивая за собой больную ногу, он неторопливо бродил по тропинкам, тщательно изучая грунт. Летом по лицу реками тек пот, а после сильного дождя под подошвами ботинок скрипели панцири повылезавших улиток. Иногда металлоискатель издавал резкие звуки. Долгое время обнаруженные сокровища оказывались старой вилкой или проржавевшим гвоздем, но в конце концов настойчивость Радамеса была вознаграждена. Сначала он нашел несколько средневековых момент в речном иле, а потом – об этой находке он из осторожности не рассказал даже жене – выкопал прекрасно сохранившееся старинное золотое ожерелье. Много лет спустя после смерти деда Норма отвезла украшение на экспертизу в Британский музей в Лондоне и выяснила, что оно относилось к эпохе Римской империи.

Снежинка и прибывшие гости уже около часа сидели на кухне и разговаривали, когда вернулся Радамес.

– Привет, пап, смотри, кого я привез! – сказал Гвидо.

– Последний раз, когда я тебя видела, у тебя еще борода не росла, – засмеялась Аделе, обнимая зятя.

– Что-нибудь нашел? – спросила Снежинка.

– Да нет, какое там! Но когда меньше всего ожидаешь, оно случится.

– Ага, случится, что в тюрьму тебя посадят! – сухо ответила жена.

В этот момент раздался бой часов с кукушкой. Последний раз их заводили еще до войны, но часы все шли и шли, так что хозяева давно перестали удивляться. Рядом с часами висел фотопортрет в оттенках сепии, запечатлевший Беппе и Армиду: муж в застегнутой на все пуговицы рубашке и шляпе, жена – с седыми волосами, в темном платье с квадратным вырезом. Супруги смотрели в объектив серьезно, явно относясь с некоторым опасением к странному аппарату, способному так правдоподобно передавать человеческие чувства.

Родственники еще поболтали о том о сем, потом Аделе спросила:

– А как Дольфо?

– После несчастья, постигшего его семью, он уже не тот, что раньше, – вздохнула Эльза. – И Зена тоже. Как вообще можно оправиться после подобной трагедии? Единственная дочь, да еще и внук, который должен был вот-вот появиться на свет.

– Нужно время, а дальше кто знает. Но прежними им уже не стать, – сказала Снежинка со слезами на глазах.

Все ненадолго замолчали. Воспоминания о Донате наполнили комнату.

– А тетя Эдвидже? – спросила Аделе, пытаясь сменить тему.

– Она совсем старая и не вполне дружит с головой. Разговаривает сама с собой, а когда вспоминает, что нужно поесть, накрывает на двоих или на троих. Говорит, что ждет гостей, но уже много лет она никого, кроме нас, не видит. Сейчас поедем ее навестить.

– Я отвезу вас на машине, – предложил Гвидо, и все родственники поехали в сторону дома в Ла-Фоссе.

* * *

Уже лет двадцать назад Эдвидже перестала шить свадебные платья, потому что мучилась от артрита и почти потеряла зрение, но переезжать отказывалась категорически. Она жила как отшельница, практически не выходя из родного дома, разве что в гости к Снежинке по воскресеньям пару раз в месяц, когда племянники увозили ее чуть ли не силой. В остальном все ее дни проходили одинаково. Утром Эдвидже вставала, умывалась и шла на кухню, где ее уже ждал готовый завтрак: скатерть на столе, свежий хлеб, чашка с ложкой и сахарница. На плите уже кипел кофейник, в ковшике грелось молоко.

– Спасибо, мама, – говорила она.

Для Эдвидже в происходящем не было ничего странного: она давно жила наполовину в мире живых, а наполовину – в мире мертвых. Каждый вечер она играла в карты с Джакомо, который всегда являлся с неизменной веревкой на шее. Прадед и правнучка садились друг напротив друга, и Эдвидже угощала его кофе, печеньем и анисовой водкой. Когда она добавляла бутылку любимой настойки в список покупок, Снежинка поражалась:

– Да я же тебе неделю назад ее покупала!

– Ну, я же не одна ее пью, – оправдывалась тетя, а потом, вечером, напоминала Джакомо не перебарщивать с анисовой настойкой, чтобы ее не обвиняли, будто слишком много пьет.

Казалось, некоторая часть Эдвидже уже перешла в иное состояние. Она ненадолго возвращалась в мир живых, когда усиливалась боль от артрита или какие-нибудь очередные свидетели Иеговы стучались в дверь, но все чаще проводила целые дни, ругаясь со своим отцом Акилле или матерью Анджеликой, как делала в юности, когда ее запирали в комнате на ключ, или играя в карты с прадедом Джакомо. Все чаще ей доводилось сомневаться, врач ли выписал ей отвар для желудка или этот рецепт ей сообщила Виолка, по радио она слышала забавную фразу или от дедушки Доллара. В любом случае Эдвидже постепенно смирялась с собственной смертью гораздо легче, чем когда бы то ни было – с собственной жизнью.

Единственной крупной переменой в ее быте за последние пятьдесят лет стала покупка телевизора. Как-то раз, в середине шестидесятых, в гостях у Снежинки она увидела на экране эпизод из сериала «Цитадель» с Альберто Лупо и Анной Марией Гуарниери. В молодости, после трагической истории с Умберто и двумя его утонувшими детьми, Эдвидже поклялась, что до конца своих дней не прочитает больше ни одного романа. Однако тем вечером, завороженно сидя перед маленьким экраном, она решила, что столь чудесное открытие не нарушит обет, ведь теперь романы можно не читать, а смотреть. Через несколько дней, отринув последние сомнения, Эдвидже собрала свои сбережения и отправила Радамеса в Бондено купить ей телевизор. Теперь, когда она не играла в карты с Джакомо и не ругалась с душами Анджелики и Акилле, то смотрела подряд самые разные передачи: новости, концерты, телевикторины. Ей нравились и документальные фильмы о животных, а еще больше – детективные сериалы, особенно «Портрет женщины с вуалью» и «Встреча с тенью». Самым же ее любимым оставался «Белфегор», хоть он и вышел много лет назад.

За годы, проведенные перед телевизором, Эдвидже в своем почтенном возрасте выучила много новых слов, повторяя их за Тито Станьо, Руджеро Орландо и другими журналистами каналов RAI. Случалось, что в ответственный момент карточной игры она выдавала Джакомо фразы из какой-нибудь новостной или политической программы.

– Тут требуются стра-те-ги-чес-ки-е расчеты, – предупреждала она.

Или же начинала фразу с:

– Из всего этого следует, что…

– Говори по-человечески! – отвечал на это прадед.

Порой Эдвидже и сама путалась в новых словах, что в беспорядке кружили у нее в голове.

– Вчера полковник Бернакка объявил, что грядет всеобщая мастурбация, – заявила она как-то за семейным столом, заставив родных сложиться пополам от смеха.

«Фиат 127» резво ехал по дорогам Стеллаты в сторону семейного гнезда Казадио. Аделе ожидала, что родной городок сильно изменился за время ее отсутствия. Она представляла себе новые дома, снесенные старые постройки, полностью переделанную площадь Пеполи… На самом же деле прошедшие полвека почти не сказались на облике Стеллаты. Площадь была точно такой же, да и церковь тоже, а дома только сильнее обветшали. Развалины крепости были по-прежнему заброшены, и тополиную рощу у реки никто не тронул. Вот кинотеатр «Кристалл» закрылся, на его месте строили супермаркет. В остальном все осталось как раньше. Однако Аделе не могла отделаться от ощущения, что чего-то не хватает. Она поняла, чего именно, когда машина выехала на площадь Пеполи: на улицах были одни старики. Вся молодежь уехала из городка.

Приехав в Ла-Фоссу, родные обнаружили Эдвидже на кухне: она сидела за столом и лущила целую гору фасоли. Это был все тот же дубовый стол, на котором двести лет тому назад лежало тело Джакомо; та же кухня, где Доллар разговаривал с умершим отцом и где в 1916 году явился призрак Эразмо.

Эдвидже методично брала стручок за стручком, открывала их и пальцем сбрасывала фасолины в миску.

– Тетя, смотри, кто приехал! – воскликнула Снежинка, входя на кухню.

Эдвидже подняла глаза, а потом с видимым трудом встала со стула. Как обычно, она была в черном кружевном платье до пят, но на ногах – разноцветные носки, связанные Снежинкой из остатков пряжи. Прошло много лет, и столько всего случилось за это время, однако, увидев тетю, Аделе сразу же поняла, что их долгая разлука не имела никакого значения. Хватило одного взгляда, чтобы убедиться: суть людей не меняется, во взгляде Эдвидже племянница по-прежнему видела отражение собственного глубокого одиночества.

– Давайте попьем кофе, – предложила тетя после долгих объятий. Потом, повернувшись к некоему невидимому собеседнику, добавила: – Ничего не надо, я сама. Незачем так суетиться.

Аделе вопросительно посмотрела на Снежинку, а та потихоньку от Эдвидже покрутила пальцем у виска, словно говоря: «Ну что ты хочешь, возраст».

Все расселись вокруг большого стола, и потек неспешный разговор о том о сем: сколько лет прошло, что нового в городе, – но затем беседа неизбежно свернула на недавнюю трагическую потерю.

– Я помню, как в детстве Доната приходила ко мне и просила научить ее шить, – рассказывала Эдвидже, вернувшись умом и сердцем в мир живых. Впрочем, потом она добавила: – Вот увидите, она скоро навестит меня.

– Тетя Эдвидже, Доната умерла, – попыталась возразить Снежинка.

– Ну и что, я все равно ее жду, – ответила та, глядя на племянницу огромными голубыми глазами, помутневшими от катаракты.

Тем вечером Аделе осталась ночевать у Эдвидже. С наступлением темноты дверь закрыли на цепочку. Аделе огляделась: она была в доме, населенном воспоминаниями и призраками. Ветер стучал в окна, и гвозди в рамах плясали, будто одержимые. В полупустых комнатах, казалось, раздавались голоса, стоны, эхо. Свистел воздух, проникавший через щели, смешиваясь с дыханием умерших.

– Тебе не тяжело жить здесь совсем одной? – спросила Аделе.

– Со мной мои мертвецы, они никогда не оставляют меня одну.

В ту ночь тетя и племянница спали в одной кровати. Они еще долго болтали, после того как выключили свет. Разговор двух постаревших женщин крутился в основном вокруг воспоминаний, как будто о настоящем мало что можно было сказать, а уж о будущем тем более.

– А как твоя дочь? – спросила Эдвидже.

– У нее своя жизнь, мы редко видимся. Она развелась с мужем много лет назад, но это к лучшему. Теперь преподает рисование в школе, – ответила Аделе.

– Зря ты мало с ней видишься, это же твой единственный ребенок.

– Мы слишком разные, мне всегда было тяжело с ней.

– Мы не выбираем своих детей. Когда они рождаются, надо принимать их такими, какие они есть.

Последовала долгая пауза, а потом Аделе тихо сказала:

– Может, мне было бы лучше не иметь детей.

Тетя резко повернулась, уставившись на нее своим взглядом, казалось, проникающим в самую суть вещей:

– Ребенок – это всегда дар свыше.

Аделе не ответила. Она подумала о Марии Лус, и, как обычно, это мысль принесла ей только горечь. Ее грусть наполнила кровать, а потом и всю комнату, проникла сквозь стены, разлилась по округе до самых полей пшеницы.

На следующее утро Аделе резко подскочила на кровати, разбуженная громким голосом:

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti… Gratia Domini nostri Iesu Christi, et caritas Dei, et communicatio Sancti Spiritus sit cum omnibus vooobisss…[25]

– Боже мой, как я испугалась! Что это?

– Да ничего, это дон Романо по мегафонам мессу передает. Столько лет коммунисты пытаются с ним сладить, но без толку.

Несмотря на решение Второго Ватиканского собора, предписывавшее вести богослужение на государственном языке, дон Романо остался верен латыни. Когда городской врач спросил его о причинах такого решения, священник ответил:

– Ты бы смог разговаривать с женой на правильном итальянском, если до этого вы сорок лет общались на диалекте? Ну так вот и для меня это то же самое. С Господом я всегда говорил на латыни и буду и дальше так делать.

– Он до сих пор жив? – поразилась Аделе.

– Он старше меня, наверное, ему года сто три или сто четыре. Тут есть молодой священник, который ему помогает, но воскресную мессу дон Романо всегда служит сам. Иногда, правда, засыпает, прямо стоя на коленях перед алтарем или во время причастия. Но что тут поделаешь, возраст. Он настоящая знаменитость, даже из Римини приезжают встретиться с ним.

– Но зачем?

– Для изгнания бесов. Ему равных нет в освобождении одержимых.

– И люди в это верят?

Эдвидже слегка приподняла веки, глядя в пустоту. Узкие губы, впалые щеки, рот давно без зубов. Наконец, она сказала:

– А что делать нам, старикам, как не верить в сказки?

Молодой священник, помогавший дону Романо, приезжал из Феррары. Худой и абсолютно лысый, несмотря на юный возраст, он был совершенно не рад мотаться в захолустный городишко на берегу По.

Здание церкви пребывало в плачевном состоянии: фрески давно покрылись плесенью, а статую Девы Марии укутывала, будто шаль, паутина. Помощник дона Романо давно бросил всякие попытки поддерживать порядок. Он приезжал, оплачивал счета, исповедовал стариков, готовил пару детей к первому причастию, а потом торопливо отбывал на своем голубом «Фиате 500» обратно в город.

В тот момент, когда из мегафонов полился голос дона Романо, вещавшего на латыни, Гвидо гулял по берегу реки. Он проснулся на рассвете, захотел помочиться и пошел по лестнице, ведущей на чердак. Именно на этих ступеньках его мать держала белые эмалированные ночные горшки. Вот уже много лет Гвидо жил в доме с унитазом и кнопкой для смыва, но тем утром ему показалось совершенно естественным воспользоваться одним из горшков, расставленных на лестнице.

Одевшись, он вышел во двор и увидел Снежинку, собиравшуюся кормить кур.

– Иди посмотри, есть ли там яйца, я тогда тебе его взобью с сахаром и добавлю в кофе, – предложила она сыну.

Гвидо собрал еще теплые яйца, и мать приготовила ему сладкий яичный крем, придающий силы, точно такой же, как делала, когда сын только вернулся из тюрьмы – такой худой и измученный, что его не узнал родной дед Беппе.

После завтрака Гвидо пошел прогуляться. Воздух ранним утром был еще свежим, а небо – бесцветным. Река тихонько текла в сторону моря, а листья тополей посверкивали в первых лучах солнца. Несколько женщин подметали мостовую, вдалеке кукарекал припозднившийся петух. Все казалось таким правильным и спокойным, таким по-настоящему родным, навсегда запечатленным в памяти поколений, передающимся от отца к сыну.

Раздумывая обо всем этом, Гвидо сам не заметил, как подошел к дому Нены Казини – знаменитой местной рыбачки, грозы осетров, которую знал с детства. Она сидела на крыльце и натягивала сапоги.

– Привет, Нена.

– О, Гвидо! Ты когда приехал?

– Вчера вечером. Пойдешь рыбачить?

– Да, сейчас самое лучшее время.

Конечно, Нена постарела: волосы побелели, а глаза превратились в щелочки. Однако ей удалось сохранить энергичность и тяжелую поступь, от которой лягушки разбегались в стороны и прятались в траве.

«Старики все остались здесь, среди коров и свиней, а молодые бегут, чтобы работать на заводах», – думалось Гвидо в то утро. Однако Стеллата казалась такой целостной, нетронутой и прекрасной, что в первый раз с момента своего отъезда из этих мест он подумал, что хотел бы закончить жизнь здесь, на берегу реки.

* * *

– Да замолчи ты! – повторял Радамес.

Но Снежинка была слегка навеселе и продолжала рассказывать скабрезные анекдоты.

– Вот этот послушайте. Старуха говорит мужу: «Знаешь, дорогой, после стольких лет совместной жизни, я хочу тебе кое в чем признаться». – «Слушаю тебя, милая». – «Всякий раз, когда мы с тобой занимались любовью, я думала об Амедео Наццари» А муж: «Ну, тогда и я тебе признаюсь: я тоже думал о нем!»

– Да замолчи ты! Мелешь языком только попусту, – настаивал Радамес, но она его не слушала и лишь хохотала от души.

Человек тридцать собралось во дворе за домом Снежинки, чтобы отпраздновать возвращение Аделе из Бразилии. Конечно, поначалу отсутствие Дольфо и разговоры о трагедии, случившейся в прошлом году, навевали невеселые мысли, но постепенно, выпив стаканчик-другой, все расслабились, и то, что задумывалось как тихие посиделки, превратилось в шумный праздник. Гости с удовольствием ели и пили, пустые бутылки выстраивались вдоль стены.

К одиннадцати вечера Радамес казался единственным, кто еще не захмелел. На ужин собрались братья и сестры Гвидо со своими семьями, а также другие родственники, со стороны Казадио: всем хотелось повидаться с Аделе.

Тетя Эдвидже сидела во главе стола. Время от времени она опускала голову и ненадолго засыпала, сладко похрапывая, несмотря на царивший вокруг гвалт.

Женщины без умолку болтали, их мужья то и дело запевали какую-нибудь песню, причем репертуар варьировался от «Белла чао» до «Парня с улицы Глюк».[26] Дети, на которых уже давно никто не обращал внимания, носились в свое удовольствие между столами. Группа родственников бурно спорила о том, правда ли Меркс лучше Коппи и справедливо ли досталась Германии победа на чемпионате мира месяц назад.

Периодически Эдвидже просыпалась от особенно громкого раската хохота и растерянно оглядывалась вокруг.

– Ох, кажется, я задремала на секунду, – говорила она.

– Да шла бы ты уже в кровать, – время от времени предлагала Снежинка.

Стояла жара, дышать было нечем. К полуночи дети заснули: кто на стульях, кто на складных шезлонгах – в то лето все покупали их и брали с собой на пляж на берегу По. Но взрослые и не думали расходиться.

– Идите домой уже, и мы спать пойдем! – повторяла Снежинка, пытаясь приструнить гостей.

Наконец, все разошлись, остались только Радамес со Снежинкой, Гвидо с Эльзой и дочерью, Аделе и только что проснувшаяся тетя Эдвидже. Воздух оставался душным, и в тишине, воцарившейся после ухода родственников, всем внезапно стало грустно. Они продолжали молча сидеть за столом, никому больше не хотелось идти спать.

– Дышать совершенно нечем в такую жару. Давайте прогуляемся вдоль реки, – предложил Гвидо.

Дом закрыли на ключ, и все стали подниматься по ступенькам, ведущим к дамбе на берегу. Эдвидже опиралась на палку, а с другой стороны ее поддерживала Снежинка. Эльза помогала Радамесу, в темноте неуверенно тащившему больную ногу.

– Ну мы и компания развалин! – заметил он.

– Ничего, потихоньку еще тащимся вперед, – ответила Эдвидже. Сама она поднималась по ступенькам с трудом, тяжело дыша, но не собиралась сдаваться.

Ночь стояла ясная. Полная луна освещала даже те места, куда не доходил свет от фонарей. Река казалась гладкой, как шелк. Родственники шли рядом, неторопливо, переговариваясь шепотом. Каждый боялся разрушить волшебство момента неосторожным шумом.

На следующее утро Гвидо, Эльза и Норма собирались домой. Аделе оставалась на целый месяц, но уже предчувствовала, что время пролетит в один миг и ей будет тяжело отбыть обратно в Бразилию. «Почему уезжать всегда так сложно?» – спрашивала она себя. В те дни она не раз задумывалась, не остаться ли здесь, ведь, по-хорошему говоря, ничто не мешало ей провести последние годы жизни на родине. Однако Аделе знала, что всегда должно быть что-то или кто-то, что удерживает тебя в этом мире, и чувствовала, что уже не принадлежит никакому месту – даже тому, где когда-то родилась.

Все остановились полюбоваться сверкающими водами По.

– Папа, я через месяц уезжаю, – внезапно объявила Норма.

– Куда? – спросил Гвидо, не отрывая взгляда от реки.

– За границу. Не могу оставаться здесь.

Отец, по своему обыкновению, ничего не ответил, но Норма знала, что сейчас у него ком стоит в горле.

Снежинка смотрела на воду и внезапно увидела отражение женщины с перьями в волосах. Через мгновение водная гладь дрогнула, и вместо нее появилось лицо Донаты. Видение длилось лишь секунду, потом исчезло. Снежинка вздохнула, подумав о собственной жизни и жизни своих многочисленных предков. Может, Виолка ошиблась, и она сама вслед за ней. Может, мечты – это как раз то, что помогает людям жить. Вот о чем думала Снежинка на берегу По той летней ночью, а еще она почему-то ясно ощутила, что зловещее проклятье больше не будет преследовать ее семью.

Все еще смотрели на реку, как вдруг она заявила:

– 9 сентября я умру. Недавно мне это приснилось.

– Да что ты такое говоришь! Сначала я должна умереть, я же намного тебя старше, – возразила Аделе.

– Не ссорьтесь, чей черед придет, тот и умрет, – влезла Эдвидже, и все засмеялись.

Снежинка подняла глаза. Луна была огромной и, казалось, висела прямо над ними: протяни руку – и коснешься.

– Вы только посмотрите! – пробормотала она.

Глядя на сияние луны – такой непривычно яркой и близкой, – все позабыли и об усталости после суматошного дня, и о собственном одиночестве. Потом в темноте вновь раздался голос Снежинки:

– Такой ночи у нас в жизни больше не будет.

* * *

Тем утром Аделе проснулась в приподнятом настроении. Вот уже неделю как она переехала в дом на берегу, потому что боялась обидеть Снежинку, если все время проведет у тети Эдвидже. Аделе отлично выспалась: летняя жара постепенно отступала, ночи становились прохладнее. Она вылезла из постели и подошла к окну. Ей пришлось подняться по лестнице из трех ступенек и встать на цыпочки, чтобы открыть ставни. Воздух был свежим, небо – совершенно прозрачным. Аделе почувствовала аромат реки – смесь запахов влажной земли, чистой воды и скошенной травы. Этот запах в ее памяти был неразрывно связан с детством, а потому она вдохнула глубоко, с наслаждением, закрыв глаза.

Потом она неторопливо оделась, стараясь не обращать внимания на боль в плече и коленях, и спустилась на кухню.

Обычно в это время Снежинка уже возилась с кофейником и чашками для завтрака, но тем утром кухня была пуста. Аделе сварила себе кофе, села за стол и, поджидая сестру и зятя, включила радио. Накануне арестовали Ренато Курчо, основателя «Красных бригад», и в новостях говорили именно об этом. Потом сообщили об освобождении незаконно занятых домов в римском районе Сан-Базилио, где произошли вооруженные стычки с полицией и девятнадцатилетний юноша оказался убит. Аделе подумала, что мир, похоже, окончательно катится в тартарары, хоть с добрыми змеями, хоть без них.

Вышел Радамес, заметнее обычного хромая на больную ногу: волосы «ежиком», сгорбленная спина.

– А Снежинка где? – удивленно спросил он.

– Наверное, еще спит.

По радио тем временем объявили:

– Теперь перейдем к прогнозу погоды: сегодня, в понедельник 9 сентября, на северо-востоке ожидаются осадки…

Радамес резко замер.

– Какой сегодня день?

– Девятое сентября, – рассеянно ответила Аделе.

Тут они переглянулись и кинулись в комнату Снежинки.

Затаив дыхание, Аделе и Радамес открыли дверь. Снежинка лежала на кровати: лицо спокойное, фотокарточка Витторио прижата к груди. Казалось, она просто заснула. На губах еще играла улыбка, но тело было неподвижным, лицо бесцветным, и никаких признаков дыхания.

В комнате было свежо. Солнце пробивалось сквозь ставни и чертило на стене полосы света, точно так же, как в тот день, когда Снежинка родилась – ножками вперед, юркая, как лягушка. От ее тела исходил аромат сладкой карамели и нарциссов. Пчелы летали вокруг, как случалось в самые счастливые моменты ее жизни.

Аделе коснулась руки зятя:

– Она ушла легко.

Радамес ничего не ответил. Он подошел к кровати и в первый раз за последние тридцать лет растянулся возле жены. Супруг погладил ее по лицу, глядя на нее с таким же сильным чувством, как много лет назад, в тот день, когда они впервые занимались любовью у реки. Радамес придвинулся ближе и сжал Снежинку в объятиях.

Аделе закрыла за собой дверь, стараясь не шуметь, и оставила их одних.

Эпилог. 2013

На обувной коробке написано «Усопшие». Я открываю ее. Внутри десятки лиц, похожих друг на друга: даты рождения, даты смерти, одна и та же фамилия. Моя мать собирала их год за годом, после множества похорон, и в коробке из-под ботинок 44-го размера, которые когда-то носил отец, постепенно разместился целый семейный иконостас. Когда я была маленькой, портреты покойных родственников выставлялись каждый год на День всех усопших, 2 ноября. Мама старательно продолжала традицию, начатую бабушкой Снежинкой. Она снимала коробку со шкафа и расставляла на комоде фотографии умерших, а потом зажигала перед ними множество свечей. Если мне доводилось проходить мимо этого домашнего алтаря поздно вечером, то я пробегала не глядя, охваченная ощущением, что души мертвых родственников следят за мной.

Нанятые грузчики ходят туда-сюда, вынося коробки, мебель, каркасы кроватей. После смерти отца мы с мамой выставили дом на продажу. Это тот самый дом в Стеллате, у дамбы на берегу реки, купленный дедушкой Радамесом во время войны. Сначала он жил тут с бабушкой, а в последние годы сюда перебрались мои родители. Выйдя на пенсию, папа решил, что хочет вернуться в родные места. Никто этого не ожидал, но после смерти деда отец выдал остальным братьям и сестрам их часть наследства, а сам переехал в дом родителей вместе с мамой, несмотря на то что здание уже давно требовало ремонта. Санузел безнадежно устарел, плитка в цветочек не менялась с 70-х, а горячая вода шла через раз, что неизменно выводило отца из себя. Он был совершенно уверен: проклятый водонагреватель специально над ним издевается. Найти покупателя в нынешние кризисные времена оказалось несложно. Мы согласились на первое же предложение: это было как вырвать больной зуб – не пытаясь его спасти, а только чтобы скорее избавиться от боли.

Мужчины в синей рабочей одежде выносят мебель, переставляют коробки, грузят тяжелые створки шкафа, а я сижу на последнем сундуке, что остался на кухне, перебираю снимки из коробки и не нахожу в себе сил уйти отсюда. Я разглядываю каждого из моих умерших родственников. Вот портрет Аделе в молодости: она настоящая красавица, со светлой прядкой на лбу и грустным выражением лица. А вот Эразмо в форме времен Первой мировой войны. Я беру в руки фотографию деда Радамеса в Абиссинии, на ней он голый по пояс, волосы подстрижены «ежиком». А вот Эдвидже в старости: черное платье, отделанное кружевом, и гигантская грива белоснежных волос. Она умерла в 1975 году, год спустя после праздника в честь приезда Аделе из Бразилии. Ей было ровно сто лет. После смерти бабушки Снежинки Радамес продолжал регулярно наведываться в дом Казадио в Ла-Фоссе, но через несколько месяцев он и сам отошел в мир иной. В свой последний час дед сказал, что его место рядом с бабушкой и он рад, что наконец сможет снова увидеть ее.

Тело Эдвидже обнаружил дядя Дечимо, самый младший брат папы. Она сидела перед телевизором, широко раскрыв глаза и изумленно уставившись в экран. Когда стали готовить похороны, оказалось, что тело затвердело, будто кусок мрамора, и ее никак невозможно ровно уложить в гробу. Эдвидже пришлось похоронить как была: сидящей на стуле с открытым ртом и выражением восторга на лице. К тому времени мало уже кто в Стеллате помнил о ней, и только горстка соседей присоединилась к родственникам, провожавшим ее в последний путь.

Несколько дней спустя мы пришли выкинуть разное барахло прошлого века, которым Эдвидже наполняла свою комнату. В нижнем ящике комода я нашла сотни писем, спрятанных под стопкой чистых простыней. Вместе с ними лежала фотография красивого мужчины со светлыми глазами и обворожительной улыбкой. Подпись в углу карточки гласила: «Навсегда, Умберто». Письма были каждое в своем конверте, адресованные некоему Умберто Кавалли, проживавшему в маленьком городке в провинции Новары, о котором я в жизни не слышала. Все они были тщательно отсортированы по времени написания, год за годом, каждая стопка заботливо перевязана лентой. Письма давно пожелтели и пропахли тальком. Никто так и не отправил их адресату.

Я возвращаю карточку Эдвидже в коробку и натыкаюсь на фотографию Донаты. Она просто великолепна со своими густыми черными волосами и сверкающими голубыми глазами. Кто угодно, взглянув на снимок, сказал бы, что с ней просто не может случиться ничего дурного, с такой-то силой и энергией, что бьют в ней через край. Иногда она приходит навестить меня: то стакан ни с того ни с сего опрокинется на стол, то ветер ударит в оконное стекло, а порой дверь захлопнется сама собой. Я улыбаюсь и говорю: «Ну ты даешь!» А вот фотография со свадьбы ее родителей: Зена и Дольфо улыбаются, глядя в объектив. На нем темный костюм с галстуком, а Зена очаровательна, хоть и одета вопреки всем канонам: да, на ней элегантный строгий костюм с юбкой, но на голове повязан белый тюрбан с нашитыми разноцветным цветами, будто у Кармен Миранды. Я улыбаюсь и думаю про себя, что что-то необычное она обязательно должна была придумать, чтобы поразить всех вокруг.

Спустя несколько лет после трагической смерти Донаты Дольфо и Зена вернулись в Капосотто. Когда я приезжала навестить родителей в Стеллате, то обязательно заглядывала и к ним. Дядя и тетя говорили, что видеть меня – словно встретиться с Донатой. Им казалось, что она ближе, когда рядом нахожусь я. Как-то вечером, наверное, в середине 1990-х, мы ужинали перед телевизором, и дядя Дольфо внезапно посерьезнел.

– Смотри! Узнаешь вон того, прямо за спиной у Берлускони, слева?

– Что-то знакомое… Кто это?

– Джованни Скудери, бывший лидер партии Донаты.

– А что он делает вместе с Берлускони?

– Карьеру делает, что же еще. Когда партию прикрыли, он сбежал с деньгами, собранными во время «коллективизации», как он это называл. Потом выждал несколько лет, чтобы все успокоились и забыли о той истории, а теперь появился снова и красуется в новостях бок о бок с Берлускони. Революция пролетариата, как же!

Я кладу свадебное фото обратно в коробку и беру в руки самую свежую карточку – моего отца. На ней подписаны имя и даты: «Гвидо, 1926–2012».

Помню, как я отвела отца сделать этот снимок: он был нужен для нового удостоверения личности. В тот день мы еще не знали про его опухоль, но теперь мне кажется, что признаки болезни уже видны у него на лице.

Неделю спустя я пошла с ним в больницу на осмотр. Стояло раннее утро, воздух был теплый, несмотря на то что на дворе стоял январь. Солнце освещало дворы, поля, улицы. Казалось, сам Господь благословляет залитый светом мир.

Я оставила отца у входа.

– Подожди, я сейчас припаркуюсь и приду, – сказала я.

Когда я вернулась, его не было. Я кинулась в приемное отделение, потом к выстроенным рядами креслам-каталкам, снова выбежала на улицу и растерянно вернулась к окошку регистратуры. Его не было нигде. Я огляделась, стала громко звать отца по имени, и наконец послышался его голос. Он сидел на улице, за углом, опершись подбородком на палку и полуприкрыв глаза.

– Папа, что ты здесь делаешь? Пойдем, пора уже.

Внезапно стая птиц поднялась в воздух, и на ветру закружились перышки, слетевшие с их невесомых тел. Я и не подумала, что птицы могут быть дурным предзнаменованием, скорее наоборот, на секунду поверила, что это хороший знак: предчувствие дара судьбы, надежды на еще немного времени. Времени, чтобы жить. Полчаса спустя врач уже говорил мне об опухоли, о невозможности операционного вмешательства или лечения из-за возраста и больного сердца.

Грузчики уносят разобранную кровать. Затем настает черед шкафа из ореха, потом вижу, как передо мной проносят комод, на который ты, папа, обычно клал свои журналы с кроссвордами, ручки «Бик» без колпачков и пачки сигарет «Эм-эс». Когда я была маленькой, ты уходил к себе в комнату сразу после обеда, опускал ставни и отгораживался от нас, погружался в собственные мечты, где мне и маме не было места. Я чувствовала, что ты все равно живешь где-то далеко, хоть в последний момент и не решился оставить нас и уйти к другой женщине. В последние годы, проведенные на Земле, ты часто смотрел на струи дождя за окном. Кто знает, может, ты жалел о том, что отказался от той любви, а может, наоборот, в конце концов пришел к выводу, что правильно сделал, когда остался.

В тот день, когда случился сильный снегопад, ты уже лежал в больнице.

– Отведи меня посмотреть на снег, – попросил ты.

Я помогла тебе встать с кровати, и мы пошли по коридору, держась друг за друга и испуганно оглядываясь, будто иностранцы в незнакомом городе. Дойдя до окна, мы остановились и стали молча смотреть. На улице стемнело, но снег продолжал идти. Мы наблюдали, как благословенный покров падает с неба, скрывая под собой все беды нашего мира. Знаю точно: мы оба в тот момент думали о том, что это последний раз, что ты больше не увидишь, как снег ложится на поля, на дома, на пустые сады. Весь мир стал белым, а мы с тобой, оставшись вдвоем, как всегда, не сказали друг другу ни слова.

После инсульта ты больше не мог говорить. Ты скользил все глубже в бездонный колодец, погружаясь в темные воды небытия. Лишь иногда ты приходил в сознание, будто прилетая к нам ненадолго. А потом наступила темнота. Мы звали тебя, касались твоих рук, но это было словно разговаривать с зародышем в утробе, еще полностью скрытым в собственном мире. Так близко и так бесконечно далеко. Перед тем как уехать обратно в Шотландию, моя дочь Федерика пришла тебя навестить. Она нагнулась и долго звала, повторяя твое имя. Внезапно ты открыл глаза, и в твоем взгляде читалась сила, боль, жажда жизни. Ты смотрел на нее с грустью умирающего человека, который с огромным трудом еще остается в своем застывшем теле. Потом волна забытья унесла тебя, веки вновь опустились. Голубые глаза Федерики стали последним, что ты увидел в этом мире. И это было правильно: она твоя внучка, дочь, которую я родила уже под старость лет, единственная из всей семьи унаследовавшая твой голос и талант. Сейчас она заканчивает консерваторию, пап. Я знаю, что где бы ты сейчас ни был, ты гордишься ею.

Когда ты умер, отпевание устроили в той же церкви, где ты прощался со своими родителями, бабушками и дедушками. Пришли твои братья и сестры с семьями, близнецы из Болоньи, друзья, которые еще остались в живых. Дольфо появился одним из первых, опираясь на руку сиделки. Увидев его, я невольно подумала, что поддерживать его в такой тяжелый момент должна была Доната. Он уже не снимал черные очки и при ходьбе постукивал по полу перед собой палкой. Дольфо сел рядом с мамой и сказал только:

– Здравствуй, Эльза.

Больше он ничего не смог добавить, но взял ее руку и крепко сжал.

Дольфо до сих пор живет в Капосотто, в родном доме своей жены Зены. К старости он превратился в добродушного великана, который кормит всех бродячих котов; пока не потерял зрение, он держал голубятню. Папа ездил к нему чуть ли не каждый день. Они садились в тени виноградника и играли в карты или вспоминали свое детство на берегу реки: летние дни, проведенные на пляже; Нену Казини, что боролась с осетрами; Ирму – с фигурой лучше, чем у Джины Лоллобриджиды; и тыквенные семечки Италы Палулы, кинотеатр «Кристалл», понтонный мост через По.

Зена покинула нас больше десяти лет назад. Дольфо, уже почти слепой, должен был переехать в дом престарелых, но предпочел вместо этого нанять сиделку, девушку с Украины. Она плохо говорит по-итальянски, и Дольфо, конечно, не сильно помогает ей в изучении языка, объясняясь исключительно диалектными словечками и разражаясь потоками отборных ругательств каждый раз, когда на что-нибудь наткнется.

Карточка отца возвращается в коробку. Я разглядываю всех ушедших, одного за другим. У многих черные глаза и одинаковое беспокойное выражение лица; у других глаза светлые и взгляд неисправимых мечтателей, который ни с чем не спутаешь. Но в каждом из них я читаю одну и ту же историю – историю их родной земли. Кажется, я вижу тень земли на их коже, во взгляде; пыль с полей в волосах, на языке, под ногтями. И я знаю, что, несмотря на свой типичный облик жителя большого города, я тоже храню в себе историю этой земли и разделяю судьбу всех моих предков-мечтателей.

– Синьора, мы вообще-то закончили, – говорит грузчик.

– Идите, я сама закрою. Спасибо большое.

Я слышу звук хлопнувшей двери, а потом шаги по лестнице, ведущей на дамбу. Затем раздается шум двигателя, и грузовик уезжает прочь.

Я оглядываюсь: вокруг не осталось ничего – ни клочка бумаги, ни забытой вешалки или пакетика с чаем. Ничего от нас больше нет в этом доме, ничего из того, чем мы были. Теперь здесь будут жить другие люди. Придут новые звуки и запахи, над плитой будут подниматься ароматы другой марки кофе, других специй. Другие ноги оставят следы на полу. И будут новые вздохи, новые праздники, новые голоса.

Я ненадолго замираю, опустив ладонь на ручку двери, потом наконец решаюсь и запираю замок на два оборота. На улице довольно холодно. Я поднимаюсь по лесенке к дороге, проложенной по дамбе, сжимая в руках коробку с фотографиями. Под ногами шуршит гравий – точно так же, как в детстве. Я оборачиваюсь в последний раз, потом решительно иду вперед, сажусь в машину и завожу мотор. Неторопливо еду по дороге вдоль берега По. Река сейчас полноводная: темная, стремительная масса воды течет в сторону моря. Уже почти стемнело, на полях пролегла полоска тумана. На другом берегу внезапно загорается множество огней в домах. А мне пора уезжать. Пора жить оставшиеся годы в спокойствии воспоминаний, в любви к детям, в маленьких радостях каждого дня. Пора забыть о наших битвах и поражениях, научившись наслаждаться таинственной силой фантазий и моментами покоя, что нам дарит судьба, вбирать в себя аромат горящих в камине дров, огоньки на краю поля, таинственных духов великой реки, очарование первого осеннего тумана.

Благодарности

В первую очередь хочу сказать спасибо моей семье. Благодаря их рассказам я научилась любить истории и традиции земли, на которой родилась, но откуда уехала в детстве, не сохранив собственных воспоминаний. Спасибо моему литературному агенту Кармен Престии, которая поверила в роман и совершила настоящее чудо. Огромная благодарность издательству Nord, принявшему меня с радостью и теплотой и превратившему мою мечту в данную книгу. Я в долгу перед всей командой, что помогла родиться этому произведению, но особенно хочу выделить Кристину Прассо, благодаря которой стало возможным все это и даже больше. Спасибо за ее любовь к литературе, спасибо за неустанную работу по совершенствованию романа, за терпение, за внимание к деталям и точность, которые она продемонстрировала во время редактуры рукописи. Также хочу поблагодарить моих подруг: Марту Бомбарду, Лорену Баретту, Габриэль Престон и Орнеллу Фьорини – писательницу и художницу, воспевающую в своих работах нашу великую реку. Именно ее рассказы вдохновили меня на некоторые главы этой книги. Спасибо моей двоюродной сестре Альфе Гавиоли и моей дочери Франческе – за ее понимание и помощь. То, что я смогла создать каркас, на который легла история семьи Казадио, – ее заслуга. Также спасибо журналу Sermidiana, в котором я нашла ценнейшие крупицы истории и народного творчества, касающиеся, например, наводнения 1951 года. Спасибо писателю Джузеппе Педериали, автору рассказа «Нена и По», главной героиней которого является Нена Казини.

И в заключение от всей души хочу поблагодарить мою дорогую подругу, писательницу Розальбу Перротту, которая научила меня литературному мастерству. Много лет она подталкивала меня закончить роман. Спасибо за долгие часы, которые она провела за чтением, перечитыванием, комментированием и редактурой рукописи, глава за главой, с заботой, любовью и настойчивостью, каждый раз даря мне невероятно ценные замечания. Без ее помощи этот роман никогда бы не увидел свет.

Родословное древо семьи Казадио

Примечания

1

Пер. М. Донского. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Пер. М. Л. Гаспарова.

3

Варнавиты – монашеский католический орден, основанный в Милане в 1530 году.

4

Разновидность итальянской пасты с начинкой, по форме напоминающая пельмени, которая была придумана и до сих пор популярна в регионе Эмилия-Романья.

5

Пер. Н. Любимова.

6

Лозунги Национальной фашистской партии Италии.

7

Добро пожаловать (порт.).

8

Спасибо (порт.).

9

Мой муж (порт.).

10

Святая Лучия, как грустно быть далеко от тебя!

Можно объехать целый мир в поисках счастья,

Но когда выходит луна, быть вдали от Неаполя

Становится просто невыносимо! (ит.) Отрывок из неаполитанской песни, написанной Э. А. Марио в 1919 г.

11

«Дети волчицы» – детская организация для школьников 6–9 лет в фашистской Италии.

12

Здесь и далее: отрывок из песни «Марамао», написанной в 1939 году и получившей популярность в исполнении ансамбля «Трио Лескано». В основе припева лежит стихотворение XIX века. В разные периоды песня неоднократно запрещалась цензурой, так как невинный на первый взгляд текст про кота является сатирой на смерть властей предержащих.

Когда все замолкает

И на небо выходит луна,

Я мягким и четким «мяу»

Подзываю Марамао.

<…>

Марамао, почему ты умер?

Хлеба и вина тебе хватало,

В огороде рос салат,

И дом у тебя был…

<…>

Влюбленные кошки

Все еще мурлычут для тебя,

Но твоя дверь закрыта,

И ты больше не вернешься…

<…>

«Марамао, марамао», —

Поет кошачий хор.

Марамао, Марамао,

Мяу мяу мяу мяу (ит.).

13

Здесь и далее: отрывки из песни Наталино Орто «Мама, мне нужна невеста», вышедшей в 1942 году.

О, мама, мне нужна невеста,

У, мама, мне нужна невеста,

Как бы я хотел такое чудесное сокровище,

Что заставляет сердце трепетать,

Что заставляет сердце биться.

<…>

Мама, я уже не тот капризный мальчик,

Каким был, когда ты кричала на меня за шалости,

Теперь я вырос и чувствую волнение в сердце,

О, мама, это знак любви! (ит.).

14

Здесь и далее: фрагмент из оперы П. Масканьи «Сельская честь» (1890 г.).

О Лола, в молочно-белой рубашке

ты бела и красна, словно вишня.

Ты выглядываешь – на губах твоих улыбка.

Счастлив тот, кто первым тебя поцелует!

У твоей двери пролилась кровь,

Но я не боюсь погибели…

А если умру и попаду на небеса,

То коль не найду тебя там, ни за что там не останусь (ит.).

15

Марка сигарет.

16

Отрывок из песни Tornerai («Ты вернешься»), вышедшей в исполнении ансамбля «Трио Лескано» в 1937 г.:

Ты вернешься ко мне,

Потому что ты моя заветная мечта,

Ты вернешься, потому что

Без твоих поцелуев я не смогу жить.

Я еще слышу внутри твой голос,

Что с трепетом шепчет: «Любовь моя»,

Я вернусь, потому что мое сердце отдано тебе… (ит.).

17

Здесь и далее: отрывок из народной сицилийской «Песенки извозчиков» (Canzuna di carriteri).

Тащи, моя лошадка,

тащи и иди вперед,

Под свежий воздух равнины,

Стук колес и скрип цепей

Я спою тебе эту крестьянскую песенку.

Любовь моя, пою для тебя,

Мое сердце не знает покоя (сицил. диалект).

18

Отрывок из песни Доменико Модуньо «Старый фрак» (Vecchio frack), вышедшей в 1955 году:

Настала полночь,

все вокруг затихает,

Гаснет вывеска последнего кафе.

На улицах пусто, пусто и темно,

Последний экипаж скрывается, поскрипывая… (ит.).

19

Отрывок из шуточной песни Наталино Отто «Ослиный класс» (La classe degli asini), вышедшей в 1948 году:

Синьорина Маккабеи,

Выходите, расскажите,

Где находятся Пиренеи?

Профессор, я не знаю,

расскажите сами.

А что скажет Манчинелли,

Наш ослиный царь,

Где находятся Дарданеллы? (ит.).

20

Песня Доменико Модуньо «Летать» (Volare), или «В синем, разрисованный синим» (Nel blu dipinto di blu), вышедшая в 1958 году.

21

Песня Тони Даллара «Как раньше» (Come prima), вышедшая в 1957 году.

22

Отрывок из песни The Beatles «Она любит тебя» (She loves you), вышедшей в 1963 году:

Она любит тебя, е-е-е,

Она любит тебя, е-е-е.

И с любовью как эта,

Ты знаешь, что должен быть счастлив (англ.).

23

Отрывок из стихотворения Чезаре Павезе «Придет смерть, и у нее будут твои глаза» (Verrà la morte e avrà i tuoi occhi).

24

Отрывок из песни Маризы Санниа «Белый дом» (Casa bianca), вышедшей в 1968 году:

…У всех детей, как и у меня,

Есть что-то, что

Заставляет их дрожать от страха,

И они не знают, что это.

Но есть белый дом, где… (ит.).

25

имя Отца, Сына и Святого Духа… Благодать Господа нашего Иисуса Христа, любовь Бога Отца, и общение Святого Духа да пребудет со всеми вами (лат.).

26

Парень с улицы Глюк» (Il ragazzo della via Gluck) – песня Адриано Челентано, вышедшая в 1966 году.

Content

Даниэла Раймонди
Берег печалей

Пролог

1800

1847

1861

1909

1915

1918

1925

1926

1927

1930

1936

1938

1941

1942

1944

1945

1951

1954

1958

1962

1968

1969

1973

1974

Эпилог. 2013

Благодарности

Родословное древо семьи Казадио

Примечания