Манон Стеффан Рос

Синяя книга Нэбо

Посвящается моему другу Алану Джонсу, который подарил мне веру в собственный голос

Азбука. Пульсации

Manon Steffan Ros

THE BLUE BOOK OF NEBO

Copyright © Manon Steffan Ros, 2021

This edition is published by arrangement with Sterling Lord

Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

Перевод с английского Натальи Власовой

В книге имеются упоминания социальной сети Facebook («Фейсбук»). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

© Н. Н. Власова, перевод, послесловие, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Дилан

Мама сказала, что мне лучше бы писать дневник. Якобы она не может и дальше заниматься моим обучением, но мне кажется, у нее просто кончились силы. Не знаю, какой вариант верный и есть ли разница.

Раньше она каждое утро сидела со мной по часу, пока Мона не просыпалась. Мы занимались арифметикой и чтением, но не так, как в школе. Никаких тебе графиков, таблиц умножения и всякого такого. Она заставляла меня читать книги, а потом писать по ним сочинения и делала пометки красной ручкой, если я допускал орфографические ошибки или писал какую-то несусветную чушь. Потом мы уделяли немного времени сложению и вычитанию. Правда, на этом математика для меня и закончилась. Мама забеспокоилась. В том числе из-за шариковых ручек. Потому что мы не хотели все их исписать.

– Мне больше нечему тебя учить, Дилан, – сказала она вчера после того, как просмотрела мое сочинение, написанное после прочтения романтической повести о мужчине и женщине, которые познакомились в поезде. Думаю, в ней что-то екнуло. – Нет смысла продолжать в том же духе.

Она добавила, что не станет приставать ко мне с учебой, пока я пишу дневник по часу в день.

Эту записную книжку мама нашла в одном из домов, куда мы влезли, в Нэбо. Она лежала в выдвижном ящике маленького стола в чьей-то гостиной. Обычно мы берем только что-то важное. Спички или крысиный яд. Ну или книги. Мама повертела записную книжку в руках, а потом сунула в сумку.

– Вот, возьми, – сказала она, когда мы уже добрались до дома, – напишешь свою собственную историю.

– «Синяя книга Нэбо», – улыбнулся я, забрав у нее записную книжку. Страницы были чистыми и широкими, как новый день.

– Мм? – не поняла мама.

– Ну, как «Черная книга Кармартена» или «Красная книга Хергеста». Так делали в старину, записывали. Я читал об этом в одном издании по истории Уэльса. Это важные книги, в которых рассказывалось о прошлом нашего народа. Но сейчас это тоже часть истории, так ведь?

Обложка моей будущей книги была прекрасного насыщенного темно-синего, почти черного цвета. Библейский черный, сказал бы Дилан Томас[1]. Но вы можете определить, что перед вами Библия, даже не глядя на название на корешке. Вы просто знаете. Моя книга не похожа на какую-то особо важную, однако ведь все книги – лишь слова, нанизанные друг на дружку.

После этого я положил записную книжку на верхнюю полку, чтобы Мона не достала, и пошел в пристройку – устранить течь в углу. Вы даже не представляете, сколько воды может просочиться через такую крошечную дырочку. Мне понадобился лишь малюсенький комочек пластилина и кусочек брезента площадью всего два квадратных дюйма. Я заколотил один-единственный гвоздь, потому что их осталось немного. Пока и так сойдет.

Мона расплакалась, и мама пошла к ней, чтобы взять из кроватки.

С пристройки открывается потрясающий вид на Карнарвон, на башни замка, торчащие, как неровные зубы, а за ними – море и Англси. Я не помню, чтобы когда-либо ездил на Англси, но мама утверждает, будто в детстве я бывал в тех краях кучу раз. По ее словам, там много где можно было прогуляться и там полно симпатичных пляжей, потому что Англси – это остров. Я размышлял об этом вчера, когда сидел на крыше и смотрел вдаль на море и на остров, который отсюда кажется слишком большим для острова. Между нами и морем – деревья, поля и незнакомые мне места. Вчера было холодно, так холодно, что из моего рта шел пар, как от снега в кастрюле. А я сидел и думал обо всех этих людях, которые в былые времена – бедняжки! – ездили на пляжи на своих машинах и сидели там целыми днями, ничего не делая. Они могли помочить ноги в воде, потом немного поплескаться, а затем устроить пикник. Я стараюсь не думать об этих людях слишком часто.

Потом я услышал, как выходит мама с Моной в перевязи-слинге на груди, и спустился по лестнице. У меня слишком много дел, чтобы тратить время на размышления об Англси и о том, что было раньше.

* * *

Наш дом в мертвой зоне. То есть это центр небытия, куда никто никогда не заглядывает. Ну, то есть почти никто. В былые времена одна пожилая пара занимала дом под названием Саннингдейл всего в семидесяти восьми шагах от нашего жилища. Но они уехали вскоре после Конца, как и все остальные.

Как-то раз, заглянув в окна их особняка, я спросил у мамы, что значит «Саннингдейл».

– Ничего. Просто слово, – ответила она. Я тогда подумал: все слова что-то да значат, иначе зачем они нужны, но вряд ли мама хотела это обсуждать. Ее голос был усталым и мягким, словно подушка. – Не подходи к этому дому. Он не наш.

Мне кажется, я помню мистера и миссис Торп, но я не уверен. Он высокий седой старик в очках, от которых постоянно отражается свет, поэтому глаза невозможно разглядеть. Она маленькая и сухонькая, всегда смотрит на собеседника в упор. Саннингдейл остался точно таким же, как в день их отъезда, правда я кое-что посадил у них в саду и срубил пару деревьев на дрова. Мне хотелось зайти внутрь, но мама запретила. Почему-то она с особым трепетом относится к этому дому и чете Торп.

Но правда в том, что они, скорее всего, никогда не вернутся. Наши соседи были уже старые, достаточно старые, чтобы перестать работать. Они занимались всякой ерундой, например играли в гольф и выращивали на кухонном окне крохотные деревца, которые называются бонсай. Наверное, мистер и миссис Торп уехали к родным. И сейчас где-то вместе со своей семьей. Может быть, в Англии.

Сегодня я срезáл сучья в их саду, чтобы высушить и использовать для растопки. Мама стояла внизу, а Мона, болтавшаяся в слинге на груди, что-то лепетала. Мама связывала сучья, которые я скидывал на землю, – так их было легче тащить домой. Мне проще лазить по деревьям и по крышам и всякое такое, потому что мама прихрамывает, когда ходит, – у нее болит нога. Но мама все равно забирается со мной на крышу, когда солнечно или светят звезды.

Занавески в крошечный розовый цветочек, кровать аккуратно застелена, покрывало расправлено так, что нет ни складочки. Белый шкаф. По обе стороны кровати маленькие белые тумбочки, на которых высятся аккуратные стопки книг.

– Давай, Дил. Дождь начинается! – Мама ждала сучья внизу.

Я спилил еще один, бросил вниз и сказал:

– У них тут полно книг.

Мама ничего не ответила.

– А еще одеяла. Мне кажется, пуховые. И две подушки. – Я медленно и степенно пилил очередную ветку.

– К нам это не имеет никакого отношения, – твердо заявила мама.

Я понял, что мне пора заткнуться. Мама не из тех, кто спорит, она просто закрывается, как дверь или книга. Ей кажется, что влезть в Саннингдейл – это не то же самое, что влезать в другие дома в Нэбо, но я не знаю почему.

Сегодня ей исполнилось тридцать шесть.

У нас остался старый календарь за 2018‑й – год, когда наступил Конец. Мы не уверены, что сейчас именно это число, поскольку в самом начале, пока нам было плохо, время путалось: могло пройти три дня, а могло и две недели. Но это не важно. Мы примерно догадываемся, какое сейчас число. Мама не хочет отмечать, но лично для меня это настоящий праздник. Целых тридцать шесть лет жизни! И четырнадцать из них я рядом с ней. А она рядом со мной.

– Ты провела со мной почти половину жизни, – сказал я, сбрасывая ей ветку.

Она замерла и посмотрела на меня сквозь листья, запрокинув голову. Ее волосы намокли, она застегнула молнию дождевика до самого верха, чтобы спрятать Мону. Мне была видна только синяя шерстяная шапочка младшей сестренки.

Порой мне кажется, что человек просто не может быть одновременно таким красивым и уродливым, как моя мама.

Знаю, ужасно говорить подобное. Мама ненавидит, когда я называю кого-то уродливым, даже вымышленных персонажей, и мне этого не понять. Пока меня никто не слышит, что тут плохого? Но мама утверждает: те, кто видит уродство снаружи, уродлив внутри. Наверное, я внутри просто чудовище, поскольку порой думаю, будто мама действительно очень уродлива.

Смотреть мне особо не на кого, так что я, пожалуй, не в состоянии судить, кто страшен, а кто красив, но я ведь помню Конец. Мне было шесть лет, а шесть лет – достаточный срок, чтобы накопить воспоминания. По-моему, я помню таких женщин, какими их рисуют на обложках книг: пухлые розовые губы, нежная кремовая кожа, шелковистые волосы без колтунов. Мама выглядит не так. У нее худое вытянутое лицо, огромные глаза, маленький рот и слишком длинный для ее лица нос. Ее тело высокое и сильное, без жиринки – только мышцы, никаких мягких округлостей. До того как наступил Конец, она коротко стриглась и красилась в блондинку, но теперь подстричься – это целое мероприятие, поэтому волосы просто растут, словно терновник, густые, как собачья шерсть, черные, как мир по ночам, с тоненькими седыми про`волочками, мелькающими тут и там.

Не думаю, что я похож на нее. Я вообще ни на кого не похож.

Мама очень долго смотрела на меня. На миг мне показалось, что она вот-вот позволит мне влезть в дом мистера и миссис Торп, но в итоге мама просто отвернулась. Мона о чем-то щебетала сама с собой под маминым дождевиком, я не видел сестренку, но слышал ее голосок; бестелесный набор ничего не значащих словечек. Иногда маленькая ручка тянулась к маминому лицу.

Сегодня вечером я собираюсь на охоту. Попытаюсь поймать кролика или одичавшего кота, чтоб мама поела мяса на день рождения. Я уже расставил ловушки на картофельном поле. У нее будет замечательный день рождения.

* * *

Вчера я поймал крольчиху. Она трепыхалась в капкане, и я быстро прикончил ее перочинным ножом и слил кровь в бутылку. Мама готовит из этой крови соус к картофелю, чтобы придать нам сил. Иногда ей приходится пить кровь животных, если Мона постоянно требует молока, поскольку женщине нужны силы, чтобы производить молоко. Порой она выпивает половину чашки, и ее тут же выворачивает. Мама говорит, что какой бы холодной ни была кровь, ей она всегда кажется теплой и вызывает тошноту.

Я освежевал крольчиху и принес домой со словами: «С днем рождения, мама!» Утром я нашел открытку и поставил ее на камин. На ней была гоночная машина и надпись: «С днем рождения! Уже шесть лет!» – но какая разница? Это была наша единственная открытка. Вообще-то, у меня их было тринадцать, но мы решили сжечь остальные после Конца, потому что тогда ничего не умели, даже сухих дров на зиму не запасли.

– Спасибо, милый, – улыбнулась мама.

Мона играла на полу с игрушечной змеей, которую мама сделала из старого носка. Я положил тушку в котелок и поставил на огонь.

– Снял шкурку?

– Ага. Сушится в сарае!

Мама кивнула.

Я не помню ее дни рождения. То есть, разумеется, я помню последние дни рождения, но не те, что были до Конца. Зато я помню свои. Торты со свечками, подарки в блестящей бумаге. А еще имена других детей, хотя не помню, как они двигались и смеялись или их голоса.

Фредди.

Дэви.

Нед.

Элла.

Джеймс.

Оливер.

Гарри.

Эндаф.

Бетти.

Свен.

Элоиз.

Наверное, был кто-то еще, но я не помню. Я пытался воспроизводить их в памяти снова и снова, но чем больше старался, тем меньше помнил. Это все равно что пытаться вспомнить свой сон.

Мы ели кролика с каштанами. Было вкусно. Половину оставили на завтра. Вы даже не представляете, сколько мяса в одном кролике.

Сегодня, уложив Мону спать, мы сидели на крыше пристройки, поскольку было ясно.

– Тебе нравится писать, – сказала мама, и я не понял, утверждение это или вопрос.

– Ага, но мне кажется, надо написать о Конце, иначе это не имеет смысла. А я о нем ничего особо не знаю.

Мама кивнула:

– Ты был совсем крошкой. Это случилось так давно…

– Ты должна писать, мам. В этой же книге. Просто расскажи, что случилось.

– В школе у меня были двойки за сочинения.

– С тех пор ты прочла тысячи книг. Теперь ты справишься.

Так мы и условились, что будем вместе писать «Синюю книгу Нэбо». Мама будет писать о былых временах и Конце, а я буду писать о настоящем, о том, как мы живем. Мы договорились не читать записи друг друга, разве что в особом случае. Какой случай можно считать особым, я не совсем понял.

– Если с одним из нас что-то произойдет, – пояснила мама, еле слышно вздохнув. Я не ответил, поскольку ответа и не требовалось. Все и так было ясно. Мы какое-то время сидели молча.

– Как бы я сейчас хотела покурить, – сказала мама.

Она иногда так говорит по вечерам. Курение было распространено в былые времена; это когда люди поджигали маленькую палочку и совали ее в рот, а потом заглатывали дым. Я не особо помню сам процесс, только запах. Сначала теплый, густой и даже приятный, а через несколько часов тяжелый и кислый.

– Ты бы это хотела в качестве подарка на день рождения? Если бы могла получить что угодно?

Мама посмотрела в сторону Англси и задумалась. От нее пахло улицей.

– Ничего, – ответила она через некоторое время. – Я не хочу ничего.

Звучит классно, но я понимал, что это ложь. Всем чего-то хочется.

– Все, что угодно, мам. Даже из былых времен.

Мама вздохнула:

– Ладно. Я бы хотела «Баунти».

– Что?

– «Баунти». Это шоколадный батончик, Дил. – Разумеется, я помнил шоколад, но не такой. Я помнил «Дэйри Милк», «Пингвин», «Милкибар» и «Фреддо». – Внутри были кусочки кокоса. В сахарном сиропе. Я всегда сначала съедала глазурь, а потом уже начинку. Батончики с молочным шоколадом выпускали в голубой обертке, а с темным – в бордовой.

– Кокосы похожи на каштаны?

– Не-е-е. Они сладкие, с кучей крошечных волокон, как бы слипшихся вместе.

Я пожалел, что задал этот вопрос, поскольку всякий раз, когда мы говорили о былых временах, мама становилась молчаливой, и это не то молчание, какое наступает, когда человек занят каким-то делом, – это молчание, когда не найти подходящих слов.

– Я ведь никогда особо и не задумывалась, понимаешь, – сказала она через некоторое время. – И никто не задумывался. Просто идешь в супермаркет или в магазинчик при автозаправке и, если взгляд падает на шоколадный батончик или упаковку чипсов, берешь их и покупаешь. – Она покачала головой. – Даже если не голоден!

– Но зачем?

– Не помню, – ответила мама. Она снова немного помолчала, а потом добавила: – Просто потому что можешь.

Ровенна

Я не знаю, как начать, поэтому, может быть

Я не привыкла писать. Много лет этого не делала, со школы. Но я склоняюсь к мысли, что

Сегодня такая темень, и я даже думаю, что

Я начинала несколько раз, но ничего не получалось. Когда я перечитываю записи, кажется, что все это неправда. Как будто случилось с кем-то другим, в мире, которого никогда на самом деле не существовало. После Конца прошло столько зим, и мне страшно, что если я не запишу все сейчас, то уже никогда этого не сделаю.

Все произошло так быстро. Я про Конец. Если вы ищете ответы на вопросы, хочу сразу предупредить: я не знаю, что произошло. Ну, то есть знаю, но лишь в общих чертах.

Дилан был в школе, а я на работе. Я работала в парикмахерской, в основном стригла детей и старушек. Те, кто не попадал в эти две возрастные категории, как правило, ездили в город в салоны подороже, где им могли заодно сделать яркий маникюр и выщипать брови. Лично я была только рада, потому что мне не нравились такие места и такие клиенты, а Гейнор, хозяйка салона, разрешала заканчивать вовремя, чтобы успеть забрать Дилана из школы. Иногда, если запись была плотной, я брала его с собой в салон, он садился в одно из кожаных кресел у раковин и галантно беседовал с пожилыми дамами. Дил знал, как заставить их склониться над маленькими сумками-торбочками и предложить ему монету в фунт стерлингов. Специально для него Гейнор хранила в шкафу под кассой запас чипсов и шоколадных батончиков «Пингвин».

Она была доброй.

Однажды по радио – мы всегда слушали радио на работе – передали новость о том, что на несколько крупных американских городов сброшены бомбы. Мы с Гейнор подняли голову и обменялись многозначительными взглядами поверх макушек посетительниц. Закончив со своей клиенткой, я сказала Гейнор, что плохо себя чувствую, и она дала мне отгул на полдня. Гейнор знала, что я вру, а еще что врать я бы стала только в крайнем случае.

Это был именно такой случай.

Я пешком отправилась в другой конец деревни, взяла напрокат на остаток дня грузовой фургон и доехала на нем до большого магазина «Теско» в Бангоре, в который ломились такие же паникеры. Я набирала нескоропортящиеся продукты, пока тележка не переполнилась. Нут и фасоль, ячмень, целую гору мешков риса разных сортов. Столько обезболивающих, сколько мне разрешили: в одни руки отпускали не то чтоб много, а то вдруг я захочу покончить с собой. Потом я отправилась в огромный хозяйственный магазин и накупила кучу вещей, которые, как тогда казалось, вряд ли мне когда-нибудь понадобятся: гвозди и шурупы, батарейки, два мощных фонаря, огромные листы пластика. Две похожие на червяков теплицы – большие жесткие дуги и толстая прозрачная пластиковая пленка. Целые коробки с пакетами семян. Две яблони (была весна). Садовые вилы и лопату. Крысиный яд.

По дороге домой я заехала в «Спар», чтобы взять Дилану пару «Фреддо».

Dyma beth wnes i[2].

Я вернулась домой и выгрузила все покупки в гараже. Затем пошла к себе и принялась распечатывать всякую всячину из интернета, страницу за страницей. Как сделать ловушку для кроликов. Как выращивать овощи. Лекарственные средства для высадки на грядке. Какие дикие растения можно употреблять в пищу. Как определить, безопасно ли пить воду.

Я отдала арендованный фургон и забрала Дилана. Снова зашла в «Спар», чтобы купить еще шоколада. Покупатели смели с полок все консервы, но осталось несколько пицц с истекающим сроком годности, и я взяла их нам к чаю.

В салоне, пока Дилан уплетал свои «Фреддо» и рассказывал какой-то пожилой даме о своем учителе, я предложила Гейнор:

– Ты можешь переехать к нам.

Она улыбнулась – такой натянутой улыбкой, какой я никогда раньше не видела.

– Боже правый, Ровенна, не надо так остро реагировать. У нас все будет хорошо!

Она подметала пол, и на линолеуме растянулся целый горизонт седых волос.

– Конечно, все будет хорошо. Но если что, можешь переехать к нам.

Гейнор откашлялась, словно пытаясь избавиться от слов, грозивших вырваться наружу. Она продолжила уборку, мы выпили кофе, и наша маленькая парикмахерская показалась мне самым безопасным местом на свете.

Я не помню, о чем мы говорили после, но точно помню, что перед тем, как мы с Диланом ушли, она сказала:

– Ты всегда была добра ко мне.

Я не поняла, о чем она, потому что это Гейнор заботилась обо мне – просто оставаясь на месте и ведя себя совершенно одинаково с самого нашего знакомства.

Пару дней все было нормально. Дилан по-прежнему ходил в школу, я по-прежнему стригла женщин, а груда вещей в гараже стала казаться глупой слабостью, из-за которой мне пришлось влезть в долги по кредитке.

Но однажды утром, когда я красила волосы очередной старушки в натуральный цвет, вырубили электричество. Просто раз – и все. Свет не мигал, просто выключился и больше не зажегся. Радио замолчало, а дама, сидевшая под лампами, пробормотала: «Черт возьми, что же теперь?»

Мы подождали несколько минут, но свет не дали. Мне пришлось ополоснуть волосы клиентки холодной водой, пока она стонала и жаловалась, что только-только оправилась от простуды.

– Ничего, если я загляну в школу, вдруг у них тоже вырубили свет? – спросила я Гейнор.

– Ты можешь закончить на сегодня, – ответила она. – Придется закрыться, если свет не дадут.

Школьники играли на улице, и я немного постояла, наблюдая за Диланом. Он изображал самолет, и двое его друзей делали то же самое. Его руки были раскинуты в стороны, как у человека, распятого на кресте.

Мы пошли домой.

Электричество так и не дали. Первые несколько дней я еще ждала, но через некоторое время перестала надеяться. Дилан спросил, когда он вернется в школу, и я ответила, что точно не знаю.

Думаю, прошедшие годы меня закалили.

Иногда я вспоминаю ту себя, прежнюю. Та Ровенна, красивая и опрятная, всегда-всегда прилагала максимум усилий, чтобы хорошо выглядеть. Макияж, утюжок для волос, лак для ногтей. Я с двенадцати лет постоянно сидела на диетах, а теперь худая, мускулистая, уставшая, беспокойная и строгая. Я не красилась уже восемь лет, а мои волосы поседели. Мне тридцать шесть.

Дилан

Это был плохой день.

Мама поставила ловушку у дороги рядом с домом мистера и миссис Торп, и я первым делом отправился посмотреть, не попался ли в нее какой-нибудь зверь. Сегодня небо коричнево-серое, но при этом яркое, как грязное одеяло. Мне казалось, что весь мир задыхается от густого горячего воздуха, который предвещает сильный ливень. Овощам нужен дождь, а мне – солнце.

Я поспешил к дому мистера и миссис Торп, ожидая, что ловушка пуста, как обычно. Это не лучшее место – большая ловушка в конце переулка куда эффективнее, – но да ладно. Однако сегодня кто-то в нее все же угодил.

Когда я подошел ближе, то понял: это заяц, потому что его мех был бурого оттенка, какого не встретишь у кроликов. А еще зверек был большой, как кошка. Должно быть, он услышал мое приближение, потому что начал метаться, но задняя лапа застряла в капкане.

Мне не нравится убивать живых существ.

Мама говорит, ей это тоже не по душе, но мы вынуждены убивать, поскольку нам нужно мясо. Однако она особо не возражает, насколько я вижу по ее лицу. Оно гладкое и твердое, как кусок сланца. Ни капли тепла.

Мне не нравится, как нож входит в тельце. Само ощущение. Ну и звук тоже, хотя я не уверен, настоящий он или есть только у меня в голове. Не знаю, можно ли расслышать звук, с которым нож входит в плоть, на фоне визга животного. Они визжат не каждый раз, но, когда не визжат, это даже хуже.

Умирая, они все смотрят на меня.

Я подошел к зверьку, легкий нож в руке казался тяжелым. И тут я увидел.

Это был какой-то неправильный заяц.

Заяц, но как будто сразу два зайца. У него что-то торчало на голове. Типа шишки, но у этой шишки были крошечная пасть, зубы и два маленьких уха. А еще два мертвых глаза, из которых словно бы выкрали глазные яблоки.

Меня вырвало.

Он был отвратителен, этот двуликий заяц, полтора зверя в одном существе. И все, что есть красивого в зайце, было ужасно во второй плоской, мертвой морде на его затылке.

Заяц плакал.

Не знаю, что заставило меня это сделать. Я не мог его убить – наверное, потому, что никогда бы не съел нечто настолько ужасное. Можно было его отпустить. Но и этого я не сумел. Не знаю почему.

Я пошел в сарай мистера и миссис Торп, пахнущий краской и деревом. Там ничего не изменилось с тех пор, как много лет назад я одолжил старые инструменты и косу. Мама заставила меня сказать «одолжил», хотя я знал, что нам не придется ничего возвращать.

Там лежал старый белый холст, весь заляпанный краской. Я отнес его к капкану и опустился на колени возле зайца. Он открыл пасть, как будто хотел пискнуть, но не раздалось ни звука.

Я накинул на зайца тряпку, оставив открытыми голову и лапу. Он замер. С помощью палки я раздвинул зубцы капкана и осторожно вытащил лапку.

Заяц не убежал. Я завернул его в тряпку и отнес в сарай. На ощупь он ничем не отличался от любого другого зайца, разве что дрожал. Вы бы не поняли, что у него есть вторая морда.

Оставив его в сарае, я вышел и собрал траву, листья и всякое такое, чтобы он мог устроить себе гнездышко, если захочет. Заяц притаился за одним из шкафов. Я немного подождал, не выйдет ли он, но он прятался, поэтому я закрыл за собой дверь.

– Ты что-нибудь поймал? – спросила мама, когда я вошел в дом. Она собирала крапиву на обед и не успела снять перчатки.

– Да, но какое-то странное существо, – ответил я. Мама замерла и посмотрела на меня. – У него было две морды.

– В смысле?

– У него не было передних лап. Зато была вторая морда. Мертвая.

Мама снова опустила голову и тоненько вздохнула.

– Оно было ранено?

– Не сильно. Я его выпустил.

Мама кивнула. Не знаю, почему я просто не рассказал ей правду о зайце в сарае. Думаю, она бы не поняла.

– Чертова «Уилфа», – произнесла мама.

То же самое она сказала, когда увидела лисенка без задних лап и белку, у которой не хватало половины черепа. Я не знаю, что значит это выражение, его ведь нет ни в одной из книг, – и мне кажется, вряд ли наступит подходящий момент, чтобы уточнить у мамы.

Дилан

Я долго ничего не писал, потому что рассказывать особо нечего, но теперь кое-что появилось.

Я уже читал этот учебник раньше. Называется «Биология для учащихся средней школы», на обложке нарисован скелет. Иногда можешь что-то прочесть и не понять, или тебе покажется, что ты все понял, но, когда станешь старше, прочитанное обретает совсем иной смысл. Именно так случилось и сегодня.

Мы провели утро, чиня ловушки в поле, а потом мама сказала, что пойдет вздремнуть с Моной, а мне надо почитать или что-то пописать. И я открыл книгу на странице шестьдесят два и начал изучать пятый раздел – «Размножение».

Я уже читал его раньше, но понимал лишь половину слов. Типа сперматозоид плывет к яйцеклетке, а затем имплантируется в стенку матки, и ребенок растет, пока не станет слишком большим и не выйдет наружу. Но я никогда не складывал два и два, поскольку знал, что сперматозоиды есть только у мужчин и для зачатия ребенка нужна сперма, – никогда не задумывался, как это соотносится с Моной.

Я перечитал, на случай, если что-то недопонял. Но я все понял правильно. Ну, это имело смысл, если вспомнить такие книги, как «Цвет пурпурный»[3], и историю про святого Давида Валлийского, покровителя Уэльса, в которой нехороший король по имени Сант насилует монахиню Нонну, после чего рождается Давид. Женщины рожают детей после близости с мужчинами.

Но мама уже много лет не видела мужчин. Поэтому я не знаю, откуда взялась Мона.

Дилан

Я много думал с тех пор, как последний раз что-то писал. Думал обо всем, чего не знаю.

Я не знаю, почему в книгах говорится о другом мире и почему некоторые животные странные. Я не знаю, почему люди в книгах все время разговаривают друг с другом, в кого-то влюбляются, куда-то ходят, а мы с мамой и Моной торчим здесь и видим только друг друга. И я не знаю, как спросить маму, если ее лицо всегда как камень, а слова так редки и скудны.

Пуйлл становится ручным.

Я назвал зайца с двумя мордами Пуйллом. Имя взял из старой книги, одного из маминых школьных учебников, на обложке нацарапано: «Ровенна Уильямс, 11 лет». Это сложная книга под названием «Мабиногион»[4], в ней происходит много странных вещей, и мне не нравятся персонажи, которые вроде как должны были понравиться. Герои всегда слишком уверены в том, что делают. Но Пуйлл вполне ничего. Он совершает очень много ошибок, но тем не менее кто-то о нем написал.

Смешное имя – Пуйлл, оно валлийское, и в нем есть странный звук «лл», как будто воздух выходит из-под языка. Звук необычный, такой трудно произнести, если не привык. Я смутно помню его с тех пор, как говорил на валлийском в школе, но иногда боюсь забыть, поэтому повторяю снова и снова, пока пропалываю грядки или развожу костер. Л-л-л-л.

Мне кажется, Пуйлл – хорошее имя для зайца. Это двойное «л» другое, но все равно красивое, пусть и непривычной красотой, как сам заяц.

Маме не нравится писать – она говорит, все ее записи получаются корявыми, не такими, как в книгах, а я молодец, потому что вставляю диалоги и все такое и пишу так, как мы говорим на самом деле.

Я в этом не уверен, потому что мы особо и не говорим. Мама использует слова экономно, будто это еда. Я с Моной болтаю чаще, чем с мамой, но та не может ответить. Однако я все равно что-то говорю, а она лепечет в ответ. Не знаю, как мама выдерживает молчание.

Трудно долго говорить, когда некому ответить. По крайней мере, у меня есть книги, которые дают мне слова. Интересно, разговариваю ли я так же, как до Конца? Просто иногда я произношу какое-то слово или предложение, а мама странно на меня смотрит. Но как я могу знать, что сказать?

– Люди пишут не так, как говорят. Вот почему никто не любит писать.

Мне хотелось сказать: какие люди? Хотелось спросить: ты говоришь о том, что было перед Концом, мам? Но я не стал ни говорить, ни спрашивать. Потому что иногда вижу, как она смотрит на эту книгу и на полку, где хранится «Синяя книга Нэбо». Мне кажется, маме есть что сказать и что написать.

Ровенна

Нужно написать про Гейнор.

От нее всегда неуловимо пахло салоном. Перекись, миндальный шампунь и еще ка- кой-то запах, когда влажные волосы разлетаются по линолеуму. В детстве мне никогда не нравился запах нашего дома, но аромат салона «Серебряные ножницы» казался теплым и успокаивающим.

О Гейнор можно сказать очень много, как и о том, что она значила для своих клиентов.

Стоило очередной пожилой леди устроиться в кресле, Гейнор каким-то образом понимала, когда можно трещать без умолку, а когда лучше помолчать. Иногда клиенткам нужно было слушать бесконечный пустой треп о цене на морковь, о назойливом грохоте мусоровоза по утрам, о закрывающихся магазинах на центральной улице в Карнарвонe и о том, как грустно видеть столько пустых витрин. А иногда, не часто, но чаще, чем вы могли бы подумать, Гейнор умолкала, так сказать освобождая эфир, чтобы дама в кресле могла заполнить тишину тяжелыми словами.

«Вчера умерла моя сестра» или «Я ни с кем не разговаривала целых две недели».

Иногда это были просто слезы, тихо скатывающиеся по морщинистому лицу.

Каждую стрижку она начинала и заканчивала одинаково – клала руки на плечи, ловила взгляд в зеркале. Гейнор обладала той добротой, которую всегда ожидаешь от врача, но редко получаешь.

– Ты очень добра, – сказала я однажды. – Всем помогаешь.

Гейнор удивленно улыбнулась. Думаю, эта доброта была у нее в крови; она единственная дарила человеческое прикосновение большинству старушек, которых мир сделал невидимыми.

Несколько лет назад Дилан спросил меня:

– Гейнор – моя бабушка?

Я почему-то покраснела и ответила надменно, хотя это был вполне резонный вопрос:

– Конечно нет!

– Кто же тогда были мои бабушка и дедушка? Я их совсем не помню.

Я сглотнула слезы, потом еще раз и еще, хотя к этому моменту почти перестала плакать, потому что моя душа уже окаменела.

– Можешь считать ее своей бабушкой, если хочешь. Гейнор не будет возражать.

Кровь не водица, но иногда воды так много.

* * *

Сегодня идет дождь. Огромные горячие капли безжалостно лупят по дому. И я подумала, что стоит написать о воде, ведь после Конца ее стало заметно больше.

Дождь теперь не такой, как раньше. Это не тот дождь, что шел, пока я стояла у школьных ворот в ожидании Дилана, и не ленивая серая морось, из-за которой хотелось окуклиться на диване и смотреть фильм. Сейчас он злой. Не только дождь, но и вся погода.

После Конца многое изменилось. Поскольку я не вижу других людей, живу без радио, мессенджеров и «Фейсбука», то мне повсюду мерещатся человеческие эмоции. Картофельное поле радуется теплым весенним днем. Дом сыт происходящим по горло, потому в крыше и появилась очередная течь. А погода напоминает мне темпераментного и недоверчивого любовника, который выходит из себя по пустякам, но с ним никак не порвать.

Я всегда думаю об этом так: «Погода, с большой буквы „П“, – дьявол у моей двери». Зимой она жестокая, угрюмая, холодная, густой мягкий снег может забаррикадировать нас в доме. Но летом гораздо хуже. Именно тогда жара становится давящей, она убивает растения и с мстительной жестокостью высасывает всю влагу.

Самое страшное – не понимать: действительно погода испортилась или я просто начала замечать все эти изменения, потому что теперь от нее зависит, вырастим ли мы себе еду.

Ливни, жара, жестокие бури. Молнии тычут в землю, словно проверяя, мертва ли она, – иногда без предупреждения. Гром грохочет так, будто ломается что-то массивное, а дождевая вода образует новые реки. Мы с Дилом сидим на крыше в плащах и даем этим рекам имена. Папоротниковая река, Грязевая река, река Саннингдейл.

После Конца страх стал другим. Мягче, потому что никогда не покидает, но он уже не такой сильный, как раньше. Раньше я беспокоилась о выплате страховки, о том, как малы мне джинсы и как старо я выгляжу. Теперь я переживаю об урожае картофеля и о том, что кто-то может прийти сюда и всех нас перебить. Еще меня пугает небытие, которое царит повсюду. Все признаки жизни исчезли – ни тебе огней, ни дыма. Иногда мы с Диланом ходим за пятнадцать минут через поля к озеру в Кум-Дулин, чтобы искупаться и помыться, и там, как нигде, я чувствую, что остались только мы и мы пытаемся выжить в горах, в одиночку.

– Это как Ноев потоп, – сказал Дилан вчера вечером, когда одна из первых весенних бурь попыталась ворваться в дом.

Мой сын, который никогда не переступал порог часовни или церкви и был зачат в горячем переплетении непростительных грехов, знает Библию. Он говорит, что ему нравятся библейские сюжеты. Особенно история про Ноя, где Бог избавляется от всех и вся, чтобы начать все сначала.

Дилан

Мама не говорит этого вслух, но мне кажется, ей не нравится, что я читаю Библию.

У нас был только один экземпляр Библии – здоровенная книжища с крошечными буковками и страницами, похожими на ткань. Но потом я нашел более компактный Новый Завет в сумке, висевшей на стуле в чьей-то столовой в Нэбо, и подумал: как странно, что кто-то носил с собой Новый Завет вместе солнечными очками и телефоном. Эта книга прекрасно помещается в заднем кармане моих джинсов, и она очень старая.

Внутри аккуратным округлым почерком с наклоном в одну сторону выведена дарственная надпись: «Тревору Эвансу за лучший дизайн рождественской открытки. Ректор. Лланбринмайр. Рождество 1925 г.».

Мне нравится эта история.

Некоторые истории лишены для меня смысла, например те, где говорится о годах перед Концом, об играх, телефонах, машинах и компьютерах. Я читаю эти истории, но они не имеют того смысла, какой имели бы, останься мир прежним. Об этих вещах там рассказывается так, будто они естественны и нормальны. А библейские события произошли много-много лет назад, но, несмотря на это, они имеют смысл и в сегодняшнем мире. Такое ощущение, что Иисус Христос говорит о нас с мамой, когда обращается к Богу перед распятием, и только о нас: «Я о них молю: не о всем мире молю, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои» (Ин. 17: 9). Нет особого смысла молиться за весь мир, а вот у нас с мамой, возможно, есть шанс.

Забавный факт. Когда я учился в школе и мы должны были петь песни, молиться в конце дня и говорить на валлийском, нам рассказывали об Иисусе Христе, Библии и некоторых библейских сюжетах. Иисус в версии учителей выглядел плаксивым и жалким, с вечно грустными глазами. Но однажды, когда нас попросили его нарисовать, один из детей изобразил огромного чернокожего мужчину с широкой улыбкой в повседневной разноцветной одежде. И все воскликнули: «Иисус Христос выглядит совсем не так!» Но к тому времени в моем воображении он уже стал именно таким и остается до сих пор.

В школе его называли на валлийский манер – Иесу Грист. И хотя я читаю Библию на английском, я всегда думаю о нем как об Иесу, а не как об Иисусе. Иисус вроде как слабак. Иесу – настоящий мужик.

Я размышляю об этих историях, когда работаю, и вспоминаю, каким Иесу был добрым, милым и любил всех, но иногда все-таки срывался. А еще о том, как в Евангелиях рассказывается одна и та же история, но разными устами, и потому эти версии выглядят неодинаково. Порой это заставляет меня задуматься о записной книжке, «Синей книге Нэбо», ведь мы с мамой, вероятно, по-разному рассказываем свою правду.

Я обещал не читать то, что пишет мама.

Больше всего мне нравится, что Иесу сомневался в Боге в самом конце. Когда он уже висел на кресте, то сказал: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27: 46). Ведь сомнение и потеря веры означают, что Иесу был обычным человеком, хотя и творил чудеса и всякое такое.

Иногда я рассказываю Моне истории из Библии. Она часто увязывается за мной, если я тащусь в теплицу, иду на улицу собирать крапиву или пропалывать картошку. Когда она была маленькой, я носил ее в слинге на груди, но теперь вешаю его на спину. Мне нравится ощущать ее тепло вдоль позвоночника, пока я работаю, и я постоянно болтаю с сестренкой, хотя она только начала складывать звуки в слова.

Вчера мы с ней ходили к озеру: день выдался солнечный, и я подумал, что пора бы помыться. Мама стирала одежду в ручье, я посадил Мону к себе на спину, и мы двинулись в путь.

– Дил, пой, – велела она, пока мы шли через картофельное поле, и я спел ей. Сначала всякие глупые песенки собственного сочинения, потом песню про Ноев ковчег, а потом валлийскую песню «Иесу – наш друг» (правда, никаких слов, кроме названия, я не помнил). Она заснула у меня на спине, горячее дыхание щекотало мне шею. Я чувствовал ее, хотя и не видел.

Мы помылись, высушились и пошли домой, а потом втроем сели в саду ужинать, и все было прекрасно и как-то по-настоящему обнадеживающе. Наша одежда, яркая и чистая, висела на веревке, мама надела шорты, и на ее ногах виднелась целая куча крошечных коричневатых веснушек. Мона болтала сама с собой, запихивая листья и траву в маленькую нору, которую я вырыл под живой изгородью. Мама, Дилан, Мо-о-о-она и снова мама.

– Ты помнишь пиццу? – вдруг спросила мама. Она лежала на траве, длинная коса извивалась, словно змея. Аспид.

– Да. Не очень хорошо.

– Знаешь что? – Она села. – В городах, даже в близлежащих, например в Бангоре, можно было позвонить по телефону, чтоб тебе привезли пиццу на дом.

– Да?

– Ты говорил им, что положить, скажем, пепперони и ветчину, пиццу готовили, клали в коробку и доставляли тебе.

– Но зачем? У людей что, не было духовок?

– Да нет, у всех были духовки. Просто иногда люди не хотели заморачиваться с готовкой.

Мне это кажется диким. Поскольку готовить – это здорово. Что-то делаешь, а потом сам же и ешь.

Иногда мы ведем такие разговоры, сидя ночью в саду, или на крыше, или перед камином, когда на улице снег и мы стараемся не волноваться, что все наши посадки замерзнут и погибнут. Говорим о том, как все было устроено до Конца, о таких вещах, как интернет – огромное пространство, полное знаний, картинок и слов, вот только никто не знал, где оно на самом деле находится. Или о войнах, это когда важные шишки не сходились во мнении, а потом заставляли менее важных людей убивать друг друга. Мама часто повторяет, что до Конца это имело смысл, но я думаю, на самом деле она имеет в виду, что теперь в этом нет смысла, и, возможно, это немного разные вещи.

Иногда мне хочется подробнее расспросить ее о жизни до Конца. О себе, о том, как я появился на свет, на кого я похож по характеру и внешне. Но я не спрашиваю, потому что мама всегда рассказывает только то, что хочет рассказать. Мне приходится о многом догадываться.

– Представь, если бы мы могли заказать пиццу прямо сейчас, – сказал я. Я не помню вкуса пиццы, но мне нравится, как звучит это слово – солнечно и тепло. – И кто-то доставил бы ее нам в коробке.

Мама покачала головой:

– Я бы не стала этого делать. Я бы не вернулась к той жизни. – Она улыбнулась мне широкой улыбкой, из-за чего стала выглядеть слишком молодой, чтобы быть моей матерью. – У нас все хорошо, правда?

Я кивнул:

– Да. У нас все хорошо.

Мы оба посмотрели на Мону, напевавшую глупую песенку, которую я для нее придумал. Ноев ковчег, Ноев ковчег, а дождь идет, дождь идет… Она подбрасывала листья так, что они падали ей на голову, как дождь. Мама засмеялась.

– Все хорошо. Но я бы сейчас отдала этот дом со всем, что внутри, за одну сосиску в тесте.

Мы оба улыбнулись, а потом лежали рядышком в траве, пока на небе не появились первые звезды.

Ровенна

Я не объяснила ничего про книги.

Это было в самом начале, вскоре после отключения электричества, но до прихода Облака. Конец – это процесс, а не просто одномоментное действие. Короче, это было в самом начале Конца.

Я решила съездить на разведку, посмотреть, что происходит. Электричества не было уже около недели, и мы с Диланом ничего особенного не делали, как будто шли обыкновенные школьные каникулы. Мы слонялись без дела по дому, поставили первый парник, время от времени болтали с мистером и миссис Торп, жившими по соседству.

Мы с мистером Торпом были в саду, когда он сказал:

– Вы могли бы съездить в деревню… Мы со Сьюзен присмотрим за Диланом. И… если вам надо забрать кого-то, просто привозите их сюда.

Я непонимающе уставилась на него.

– Может, родные?

Я решительно покачала головой:

– У меня нет родных.

– Нет родителей? – тихо спросил мистер Торп, возможно думая о собственных сыновьях.

(Некоторые вещи нужно отдельно отметить в «Синей книге Нэбо». Другие нет.)

– У меня нет родителей. Я одна.

Мистер Торп кивнул и сказал:

– Ну, тогда просто съездите в деревню, посмотрите, что там творится…

Еще неделю назад я бы даже мысли такой не допустила. Оставить своего маленького сына с двумя пожилыми людьми, которых едва знаю!

– Мы бы просто поиграли в саду. Я бы мог показать ему свой сарай. И еще, если можно… Если там продается хоть какая-то еда… Мы бы заплатили вам, конечно…

Но все окна «Спара» были разбиты, а полки пусты. То же самое и в других магазинах. И в «Серебряных ножницах». На дорогах никаких машин; проезжая через деревню, я не встретила ни души. Словно все уже закончилось, оставив после себя жуткую звенящую тишину.

Я переступила порог салона, и стекло хрустнуло под ногами, как сахар. Касса, конечно, отсутствовала, но, кроме того, кто-то побил зеркала, сорвал обивку с кресел, опрокинул бутылки с шампунем и кондиционером и размазал содержимое по стенам, разбил раковины. А еще опрокинул мусорное ведро, оставив на линолеуме серо-белые облачка седых завитков.

– Гейнор? – позвала я.

Мой голос прозвучал в тишине громко и дерзко. Ответа не последовало. Дверь, ведущая в ее квартиру, оказалась заперта, шагов тоже слышно не было. Она уехала.

Когда я повернулась, чтобы уйти, то увидела в дверях салона мужчину в черном капюшоне, с клюшкой для гольфа наперевес. От ужаса я лишилась дара речи.

– Ровенна? Это ты? – Он снял капюшон, и я с облегчением выдохнула.

– Черт возьми, Рис! У меня чуть сердце не остановилось!

– Прости. Прости, Ров. – Рис опустил клюшку для гольфа. – Я так и подумал, что это ты, наблюдал за тобой через чердачное окно.

Рис, который в школе ходил вместе со мной на математику и естествознание, был крепким мужчиной, зверем на поле для регби и котенком с девушками субботним вечером. Он всегда маячил рядом, но мы с ним толком даже не разговаривали. Иногда ты знаешь кого-то без необходимости что-то о них знать. Они просто есть. Как горы.

– Где все? Где Гейнор? – спросила я.

Он покачал головой, и я вдруг увидела перед собой маленького растерянного мальчика, сбившегося с пути.

– Уехали. Почти все. Рванули в город искать еду, друзей и родственников или еще что-нибудь. Я тоже собирался отправиться следом, но потом понял, что они не возвращаются. – Он провел пальцами по засаленным волосам. До всего этого Рис неизменно был таким красивым. – Зато тут рыскают банды, которые громят все вокруг в поисках денег и еды. Они обчистили аптеку…

– Только потому, что отключили электричество? – спросила я.

Рис уставился на меня через весь салон, пытаясь облечь историю в правильные слова.

– Я слышал по радио, что в Лондоне взорвалась бомба. С тех пор оно замолчало. Но говорят, была еще одна, ближе к нам… В Манчестере или Ливерпуле, точно не знаю…

– Да? Быть того не может! С чего бы? У нас ведь тут ничего нет!

– Теперь нет. – Рис вытер лоб тыльной стороной ладони, и я вдруг вспомнила, что он делал то же школе – жест был присущ только ему. Нервный тик, хотя в школе я это так не воспринимала. – Ядерный удар, Ров. Нам конец.

В моей голове тут же поднялось грибовидное облако. Я отогнала его, чтобы освободить место для приятных, успокаивающих мыслей. Все будет хорошо. Раньше же как-то устаканивалось.

– Ядерная война?

– Я не знаю. Я даже не знаю, кто и зачем это сделал… – Рис покачал головой. – Мы насолили стольким людям. Я имею в виду Британию.

– Что нам делать? – В моем голосе звенела паника. – У меня маленький ребенок.

– Уезжай отсюда. Ты же живешь где-то в сельской местности, так ведь? – (Я кивнула.) – Возвращайся и сиди дома. Дверь запри.

– Но Гейнор…

– Господи, Ров! Ее нет! – Рис выглядел разъяренным. – Это Конец!

Я медленно кивнула, хотя не понимала, что он говорил, и не принимала это. Кто-то, без сомнения, должен был с этим разобраться. Правительство, армия или…

– Спасибо, Рис.

Я прошла мимо него, не улыбнувшись и не обняв. Я не попрощалась с ним и не пожелала ему удачи. Зато украла его слово «Конец». Удивительно драматичное слово для моего беззаботного одноклассника, и мне оно понравилось. Конец, а мы все еще здесь.

Думаю, именно тогда я начала ожесточаться.

Наверное, мне следовало сразу же поехать домой, но по дороге я остановилась возле библиотеки. До сих пор не знаю, почему я это сделала. Окна, по крайней мере, остались целы, но двери сорвали с петель.

Я вошла внутрь.

Кто-то забрал издания по садоводству и первой помощи, а также почему-то биографии.

Я взяла все, что смогла. Стопки романов, несколько томов о путешествиях, классику. И книги на валлийском языке.

Прежде чем их взять, я несколько секунд постояла перед полкой, так, словно встретилась лицом к лицу со старым врагом.

Тем не менее я набрала столько книг, сколько поместилось на заднем сиденье машины. По пути домой запах бумаги отвлекал меня от тревоги, а напечатанные слова будто бы всем весом давили на сиденье.

Мистер и миссис Торп покивали, когда я передала им слова Риса, как будто догадывались об этом с самого начала. Потом соседи повернулись друг к другу и грустно улыбнулись. Мистер Торп положил руку на плечо жены.

– Ну, вот и все, – тихо сказал он.

У них было двое сыновей, которые жили где-то на юге Англии, один, кажется, в Лондоне. Я часто видела их до Конца, когда они летом навещали родителей. Я тайком наблю- дала за братьями и, как сноб, только наоборот, осуждала их британское произношение, брендовую одежду детей, сверкающие и уродливые полноприводные автомобили.

В ту секунду, когда рука старика легла на плечо жены, мистер и миссис Торп думали не о дорогих нарядах и шикарных машинах. Они вспомнили своих детей, запах молока и нежную кожу. Они вспомнили первые шажки, трехколесные велосипеды и смех. И что-то ужасное взорвалось между ними, беззвучное и неподвижное.

Я помню те секунды, когда между мистером и миссис Торп не осталось ничего, кроме дыхания, прикосновения, неподвижности. И это их «ничего» было куда прекраснее, чем окружающий пейзаж: мой сад и деревья, Карнарвон и Англси на горизонте, озеро, как утроба, в другой стороне. Все выглядело так, как и должно было выглядеть, вокруг царила ласковая и теплая весна. Трудно было поверить, что с такого сияющего голубого неба могут падать бомбы.

Они не плакали – я про Дэвида и Сьюзен Торп, – во всяком случае, не при нас. Сьюзен опустилась на траву рядом с Диланом, и они снова принялись играть с машинками из спичечных коробков, соревнуясь, кто быстрее, в одуванчиковых джунглях нашего сада. Дэвид пошел со мной к автомобилю, чтобы помочь занести книги в дом.

– Не знаю, зачем я взяла книги на валлийском, – сказала я, чтобы хоть как-то заполнить тишину. – Честно говоря, я мало читаю.

Дэвид опустился на колени и сложил книги в стопку в гостиной: Томас Харди, Джоди Пиколт, Дэви Присор. На мгновение он замер, сдвинув очки на нос. На долю секунды мне показалось, что старик сейчас заплачет, но потом он сказал:

– Наверное, инстинкт заставляет спасать то, что больше всего рискуешь потерять.

(В тот вечер я написала эти слова на обратной стороне старого чека и прикрепила к холодильнику магнитом в форме цветка. «Наверное, инстинкт заставляет спасать то, что больше всего рискуешь потерять. Дэвид Торп, май 2018 г.»)

– Что? Книги? – спросила я.

– Язык, – ответил Дэвид.

– Я… – Я пыталась подыскать слова, которые мне не приходилось произносить никогда раньше. Слова, которые прежде от меня никто не просил. – Я не говорю по-валлийски.

– Да? Правда? Разве ты не здесь училась в школе?

– Ну да, но… Я умею говорить по-валлийски… но не люблю.

– Ясно, – ответил Дэвид таким тоном, словно хотел сказать намного больше.

– Все сложно. Мы говорили дома по-валлийски, когда я была маленькой.

– Господи! То есть ты не говоришь на нем с Диланом. – Он грустно улыбнулся. – На своем родном языке.

Их, конечно, пришлось читать – я про романы, – сначала со словарем, продираясь сквозь предложения. В доме было не так много детских книг, поэтому я начала по вечерам читать Дилану вслух романы. Мой язык спотыкался о слова, а его разум – об устаревшие и слишком сложные для ребенка сюжеты. Но вскоре он вырос. И к десяти годам уже штудировал мой школьный учебник по валлийскому и выучил наизусть первые главы нескольких любимых книг. К тому времени, когда в обычной жизни он бы пошел в среднюю школу, Дилан прочитал все, что было в доме, причем полностью самостоятельно. Он знал гораздо больше, чем могла бы дать школа.

И я тоже. Глупая, ничего собой не представляющая девчонка, которая мало-помалу забросила валлийский, потому что все крутые вещи, песни американских музыкальных групп и английские сериалы, были на другом языке. Миссис Эллис, учительница валлийского, написала мне в характеристике: «Плохо знает грамматику валлийского, зачастую засоряет речь английским». Но таков был наш валлийский, засоренный английским, разговорный, неправильный и несовершенный. Она требовала книжный язык, а у меня был только мой уличный. Теперь я прочитала все книги и знаю, как писать на литературном, правильном валлийском. Мне знакомы произведения Т. Г. Парри-Уильямса, Кейт Робертс и Сейриога. Понятия не имею, где сейчас миссис Эллис – думаю, уже умерла, – но я все еще злюсь на нее за ее педагогические провалы. Если бы не наступил Конец, я бы и дальше считала, что эти книги не для меня, что я недостаточно хороша для родного языка. Я бы не выучила столько слов, если бы не конец света.

На стене над камином висит список новых валлийских слов для нас с Диланом. Мы больше не пополняем его, но иногда я смотрю на слова, подаренные нам после того, как погас свет, и думаю о том, что сказал мистер Торп. Порой я произношу их вслух, и они звучат как прогноз для судоходства, который раньше передавали по радио поздно вечером, рассказывая о погоде в дальних краях.

«Adwaen» означает «узнавать».

«Digofaint» – «гнев».

«Einioes» – «жизнь».

Дилан

В самом-самом начале у нас был всего один большой парник, даже вполовину не такой классный, каким он стал сейчас. Раньше пленка хлопала на ветру, каркас порой падал. Конструкция не отличалась особой герметичностью.

Хотя мне было всего шесть, когда наступил Конец, я почти сразу понял, что у меня получается что-то выращивать. Впоследствии мы построили нормальный парник и сделали приподнятые грядки на подложке из старых дров. Мы с мамой вместе сажали семена, надеясь на лучшее. Но именно я поливал их. Именно я пикировал крошечные росточки, когда им требовалось больше места. И я же в положенное время собирал семена для посева на следующий год.

Я помню первый успех.

Это было после того, как отключили электричество, но еще до прихода Облака. Я только недавно все посадил, но тем не менее каждое утро бегал в парник посмотреть, не про- клюнулось ли что в засохшей почве. Мы с мистером Торпом нацарапали на небольших кусочках шифера названия растений, чтобы не забыть, где какие. Он почему-то вздумал написать и валлийские, и английские названия, и мне пришлось сходить в дом за толстым словарем. Эти таблички до сих пор лежат в парнике, на каждой корявым почерком мистера Торпа выведено: Nionod / Лук; Moron / Морковь; Rhosmari / Розмарин.

И вот однажды утром, после нескольких недель полива, наблюдений и надежд, что-то и правда проклюнулось. Крошечный завиток жизни, осмелившийся существовать, малюсенькая вспышка зеленого света, пятнышко в квадрате мертвой земли.

Начало чего-то нового.

Я почувствовал, как трепет наполняет все мое тело, как внутри пробегает незнакомый доселе электрический разряд – гордость, радость и ощущение причастности к чуду. К появлению этого удивительного крошечного создания. Я помчался наверх к маме и принялся ее трясти, чтобы разбудить:

– Мама! Это случилось!

Она резко села, не дав себе времени как следует проснуться.

– Что? – спросила мама так, будто я сообщил о чем-то ужасном.

– В парнике! Выросла морковка!

Она выдохнула всем телом и плюхнулась на спину, затем улыбнулась и посмотрела на меня:

– Ну что ж. Это хорошая новость!

Должно быть, я просидел там весь день, наблюдая за крошечным зеленым пятнышком: хотел узнать, что будет дальше. Мама принесла стул и одеяло, хотя в парнике было тепло. Через неделю ряды крошечных растений пробивались сквозь толщу земли, и я охранял их, как будто…

Ну… Вообще-то, я собирался написать «как будто от них зависела наша жизнь», что в итоге оказалось чистой правдой. Но полагаю, тогда я этого не понимал.

Ростки тянулись к жизни, несмотря на бури и сильные ветры, несмотря то что иногда мы слишком плохо себя чувствовали, чтобы ухаживать за грядками. Я, конечно, разговаривал с растениями, потому что мне нравится разговаривать и потому что я странным образом чувствовал себя их отцом.

И вот что еще глупо. Я чувствовал себя виноватым, когда пришло время пожинать то, что посеял. Пока выкапывал картофель и вытаскивал морковь из земли, смывал грязь в ручье, брал в руки большой острый нож… Эти растения так долго росли, жили, в то время как многие другие погибли. Я любил их и не хотел, чтобы они перестали существовать.

– Я думала, ты с радостью съешь то, что мы вырастили своими руками! – сказала мама как-то раз, когда мы стояли в парнике, уже воткнув в почву садовые вилы, готовясь собирать урожай картофеля. – Это же результат твоего труда! Ты такой молодец, Дил!

Я судорожно сглатывал, снова и снова, изо всех сил стараясь не заплакать. Мне не хотелось признаваться маме и лить слезы по такому, ясное дело, глупому поводу.

Мама воткнула вилы поглубже и потрепала меня по щеке. От нее пахло мятой, росшей в саду.

– Наверное, это тяжело. Есть то, чью жизнь ты с таким трудом поддерживал.

Я кивнул, осознавая, что разревусь, если попробую что-то сказать.

– Ну, мы же прочитали специальные книги, правда? И знаем, как подготовиться к следующему сезону. Мы соберем семена и посадим их в следующем году. А потом опять соберем, и опять посадим, и опять соберем… Они как… как наши дети. Мы позаботимся, чтобы они раз за разом вырастали каждый год.

Ее слова звучали разумно, но меня все равно не покидало ощущение предательства. Я знал: после наступления Конца маме доводилось убивать животных, чтобы приготовить их мясо. Это были кролики и несколько белок, которые попались в наши ловушки. Но тут-то все намного хуже. Те животные были мне чужими.

– Я не хочу их убивать!

Мама покивала:

– Я знаю, милый. Но они отличаются от нас, Дил. Они не чувствуют боли. Они не понимают, что с ними происходит. Они просто растения.

Я до сих пор не совсем согласен с этим утверждением.

Слезы наворачивались, когда мы ели картофель, после того как час запекали его на огне. Фаршировали клубни прямо в кожуре смесью из шнитт-лука, мяты, шалфея – трав, которые я вырастил, – соли и остатков кроличьего мяса со вчерашнего ужина. И я заплакал, причем как-то странно заплакал, потому что не изменился в лице, не начал учащенно дышать, но по щекам струились крупные горячие слезы.

Мама потянулась ко мне, чтобы взять мою ладонь, но я покачал головой. Я плакал от счастья. Мне было семь, и я своими руками вырастил еду, и где-то в глубине своего мальчишеского сознания я понял, кто я такой и кем мне суждено быть.

Ровенна

Думаю, мне стоит написать историю появления Дилана, потому что я мало его вижу. То есть вижу-то я его постоянно – мы вообще не разлучаемся, – но именно это и делает человека невидимым – когда видишь его каждый день. Люди меркнут в обществе друг друга.

Дилан Лливелин Уильямс. Я хотела назвать его Лливелин, но во мне было слишком мало от валлийки и от представительницы среднего класса. Он родился в белой палате Исбити-Гвинед, больницы в Бангоре, в январский вторник. Восемь фунтов и одна унция, хотя к тому времени уже перестали указывать вес в фунтах и унциях. Черные как смоль волосы, цвета оперения черного дрозда, когда на него падает солнечный свет. Блестящие и гладкие.

Он родился со шрамом – щипцы оставили аккуратные вмятины сбоку на голове. Меня потрясла грубая сила, с которой врач тянул его, такое напряжение и сами потуги казались чем-то, чему не место в больнице. Я ожидала, что ребенок мягко выскользнет на свет, но реальность оказалась не такой простой, она была жестокой и ужасной. Я чувствовала себя выпотрошенной. Ошеломленной отсутствием покоя и немилосердностью родов. Они напоминали избиение.

Его отец не присутствовал. Собиралась приехать моя подруга Элла, но в тот вечер она не отвечала на звонки. Так что я была одна до появления Дилана. Да и вообще одна с самого начала.

До наступления Конца все складывалось совсем по-другому.

Пока Дилан был младенчиком, он казался чудесным. Эти крошечные пальчики, то, как он иногда улыбался во сне. Приятная тяжесть и тепло его тела в моих объятиях и совершенно новый гул родительского эго. Эта улыбка, когда он фокусировал взгляд на моем лице и узнавал меня. Плач, похожий на стон, когда я укладывала его в кроватку, чтобы заварить себе чай или сходить в туалет. То, как он обхватывал мои ноги, обтянутые джинсами, своими пухлыми ручонками и не отпускал, когда наконец начал вставать.

Мы привыкли делать вид, словно рождение детей – это мученичество, мы вроде как отодвигали свою личность на второй план ради служения потомству. Но люди рожали детей только для того, чтобы придать жизни смысл. Чтобы доказать, будто сделали хоть что-то достойное. До наступления Конца обзавестись кем-то, кто полностью зависит от тебя, считалось правильным. Теперь это бесчеловечно.

Рождение детей – это верх эгоизма.

Мы всегда были командой, Дилан и я. Против целого мира, армия из двух человек без оружия, если не считать маневренной детской коляски, паровозика Томаса и налоговых льгот. У меня больше никого не было – ни в деревне, ни в городе, и я не хотела бросать свою работу и Гейнор ради ярких огней Бангора или Карнарвона.

Господи. Я была так одинока.

Помню пятничные вечера, когда в доме тепло и уютно, а Дилан лежит в кроватке, раскрасневшийся от усталости и пахнущий мылом, присыпкой и молоком. Иногда я выпивала бокал вина, но открывать бутылку для себя одной казалось расточительством, поэтому обычно я обходилась чашкой горячего шоколада или чая. Чушь по телевизору или обманчивые посты об идеальной жизни на «Фейсбуке». Поверхностная уборка, пара сообщений нескольким друзьям. И хотя у меня было все – теплый дом, здоровый сын, работа, которая мне нравилась, – я никогда не могла отделаться от тревоги. Просто копила усталость, чтобы рухнуть спать. Посвящала вечера экрану, который меня не видит. Проводила свою жизнь, наблюдая за чужими.

Мне было скучно.

Нельзя написать, что мои собственные дети отличаются от других, не признав, что я и сама отличалась или до сих пор отличаюсь. Застенчивость въелась в меня, я слыла молчаливой тихоней, одной из тех, с кем вы учитесь бок о бок с первого по последний класс, но после выпуска никогда о них не вспоминаете. Конечно, всему есть причины, темные призраки детства, которое уже размылось в памяти, но я не буду об этом писать. Не все следует фиксировать на бумаге и помнить.

Он не был похож на других детей. Возможно, это моя вина. В том, как он держался, сквозило что-то тревожное, в его движениях чувствовалась робость. В нашей деревне, школе и мире, где всем отчаянно требовалось внимание, Дилан хотел лишь одного – стать невидимым.

После наступления Конца он стал другим человеком.

Мы все, конечно, стали. Но Дилан изменился сразу, в самом начале. После трех дней без электричества он прекратил просить гаджеты. Начал выходить в сад до того, как я просыпалась по утрам. Через десять дней я перестала беспокоиться, что кто-то его украдет, и убедила себя, что ему лучше на лужайке или под живой изгородью.

Он был слишком мал, чтобы помогать мне в строительстве парника, но помогал, и еще как. А когда мы начали выращивать еду, то помогал с прополкой, посадкой и поливом. В перерывах между играми с машинками из спичечных коробков и лепкой монстров из пластилина мой сын собирал дрова и рыскал по полям в поисках грибов, превратившись из беспокойного малыша во взрослого мальчика, который знал, что у него есть цель, есть задача.

В этом новом мире негде спрятаться. Нет уважительной дистанции между людьми, а значит, нет места для лжи. Я точно знаю, кто такой Дилан. Он сильный, но милый, мудрый и жесткий. Иногда он слишком молчалив, смотрит на горы или на Англси, и его мысли заняты чем-то, о чем я не знаю. Мысли – единственное место, где он может спрятаться.

Он высокий, даже выше меня, солнце подрумянило его кожу и местами выжгло темные волосы до рыжины. Большие глаза глубокого синего цвета и квадратный подбородок намекают, что однажды он станет красавцем. Конечно, он слишком худой, но благодаря упругим мышцам, проступающим под кожей, не выглядит больным.

Передние зубы у него кривоваты, но совсем немного, один перекрывает другой, совсем как у…

Господи, помоги мне.

Это единственное, что Дилан унаследовал от отца, – кривые передние зубы, несовершенные и прекрасные. Когда я позволяю себе об этом задуматься, они напоминают мне о давно минувших улыбках в свете раннего утра, о губах, которые говорили мне ласковые слова и давали обнадеживающие обещания.

Однажды, в редкий день, полный радости, когда Дилан только-только вступил в пору отрочества и жесткие черные волосинки начали пробиваться на его подбородке, как побеги, я наблюдала за ним, за своим почти возмужавшим сыном, пока мы копали новые грядки под картофель. Его мускулы были слишком приметными для столь юного парня, а плечи стали широкими от тяжелого физического труда. Солнце, словно сверкающее лезвие, рассекало море за его спиной, и неброские краски природы казались яркими, поскольку мне выпал редкий, счастливый, прекрасный день.

– Какой ты у меня красивый! – воскликнула я, понимая, что в новом мире, где внешность не имеет значения, я все равно горжусь его красотой.

Дилан выпрямился, повернулся, чтобы посмотреть на меня, и ухмыльнулся – детская ухмылка на мужском лице, – а потом спросил прямо в лоб:

– А я похож на своего папу?

И вдруг он перестал быть таким красивым, краски вокруг утратили яркость, и море снова стало холодным серым простором небытия. Я ничего не ответила, но дала вопросу выкачать из меня всю радость. И вернулась к работе.

Я знала: он больше не спросит, и он не спрашивал. Сильнее всего Дилан боится, что я перестану улыбаться, и потому каменное лицо стало моим главным оружием. Он никогда больше не осмелится спросить об отце. И никогда не наберется храбрости спросить, откуда взялась Мона. Он ни в чем не будет настаивать на своем, потому что знает, какой жестокой я могу быть.

У меня внутри целый арсенал холода на случай вопросов, на которые я никогда не отвечу.

Дилан

У Моны небольшой кашель. Мама так и говорит – «небольшой», будто он есть и в то же время его нет. Она говорит, мы тоже обязательно заразимся, потому что кашель распространяется, как сырость по стенам. И ничего с этим не поделаешь.

А пока Мона не может найти себе места. Она не спит и не хочет, чтобы ее укладывали. Сестренку раздражает наше присутствие, но и без нас она оставаться отказывается.

Мама носит ее везде в слинге как ни в чем не бывало.

Пока я был маленьким, то несколько лет после Конца, если заболевал, пил странное розовое пойло из коричневой бутылочки, на вкус сладкое, как тысяча жимолостей, вместе взятых. Но та розовая микстура давно закончилась, и мы используем бутылочки для всяких маринадов, хотя те совсем крошечные. У них белые пластиковые крышки, которые идеально закручиваются.

Я волнуюсь за Мону, потому что у нее очень красные щеки и какие-то странные потухшие глаза. Но мама говорит, что Мона сильная и это всего лишь простуда. Она считает, что я паникер, и не понимает, с чего бы, ведь нам вообще не о чем беспокоиться.

Вчера вечером, когда мы сидели на крыше, накрывшись брезентом, чтобы не промокнуть под дождем, я спросил маму:

– Почему люди верят одним книгам, а другим нет?

– Что?

– Ну, они верят в Библию, но не верят в «Гарри Поттера».

Мама наморщила лоб.

– Ну, эти книги совершенно разные. Книги о Гарри Поттере – это художественный вымысел.

– Да, но в Библии тоже есть всякие истории. Так почему мы должны верить в одно, а не в другое? В «Гарри Поттере» ведь есть несколько прописных истин. И в «Сидре и Рози». И в «Ллате Ду».

Я знал, что она не читала «Ллат Ду». Это валлийская книга, и не думаю, что ей бы понравились те ужасы, которые там описаны. Эта книга великолепна.

Мама подняла одну бровь.

– Серьезно, мам! Я не понимаю.

– Если честно, я тоже не знаю. Не знаю почему, Дил. Может, тебе стоит относиться ко всем книгам одинаково и самому решать, какие из них считать священными?

Наши вкусы в книгах очень отличаются. Мама читает быстро и перечитывает одно и то же снова и снова: сестры Бронте, Кейт Аткинсон, Бетан Гванас, которая пишет о таких же женщинах, как мама, но в мире, который существовал раньше. Думаю, ей нравится вспоминать, что были и другие женщины, похожие на нее. Она не так много читает на валлийском, но больше, чем раньше… Иногда, читая, мама беззвучно проговаривает слова, и я всегда надеюсь, что она будет читать вслух, чтобы я снова услышал, как звучит валлийский, а не просто читал его со страниц. Она растворяется в книгах, даже если перечитывает их по десятому разу. Я читаю медленно и перечитываю книгу сразу после того, как закончил, чтобы удержать все в памяти. Иногда я перечитываю одну и ту же книгу восемь раз по кругу. Я знаю наизусть бо`льшую часть «Схороните мое сердце у Вундед-Ни», некоторые отрывки «Ювелира» Кэрил Льюис и начальные страницы «Кракен пробуждается» Джона Уиндема. Я читаю их Моне, когда работаю, и она слушает, пусть и не всегда понимает.

Хотя мама иногда рассказывает о мире до Конца, мне кажется, я больше узнаю о нем из книг. Она говорит о том, что жизнь протекала стремительно и у всех было много всего, но в книгах написано гораздо больше. Мама утверждает, будто тогда не убивали направо и налево, как в историях Ллуида Оуэна, и никто не грустит так, как в автобиографии Моррисси, но она не понимает, что именно эти вещи мне интересны.

Вели ли люди себя друг с другом так же до наступления Конца?

Как в книгах – ругались и спорили по мелочам, дружили с одними, но не дружили с другими? В некоторых книгах рассказывается о том, как матери и дети из-за ссоры жили всю жизнь, не видя друг друга, – бывало ли такое на самом деле?

Но страннее всего для меня другое – то, что я сам будто бы помню из времен до Конца. Об этом в книгах не говорится напрямую, но как бы всегда подразумевается. Я спросил об этом маму вчера вечером:

– До Конца люди и правда проходили мимо друг друга?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, на улице, в магазине или еще где- нибудь. Люди проходили мимо друг друга, ничего не говоря. Не глядя друг на друга.

Мама придвинулась ко мне поближе. Было холодно, но мы под брезентом не намокли.

– Ты действительно не помнишь всего этого?

Полупамять. Но это так странно сейчас, когда никого не осталось, только мама, Мона и я.

– Да. Сотни людей каждый день проходили мимо, – сказала мама. – В супермаркете, на улице и в магазине на заправке. Это ничего не значило.

– Я не понимаю, как мир может быть таким.

Мама скинула капюшон и посмотрела на меня. Я не видел ее глаз в темноте, но знал их выражение.

– Как бы ты поступил, если б завтра тут объявился кто-то еще?

– Это было бы великолепно! – воскликнул я так, словно не осмеливался даже вообразить, что могут быть и другие люди, кроме мамы, Моны и меня.

– Ты бы принял их? Дал им кров и еду?

– Разумеется!

– А если, скажем, их было бы уже четверо? И еды не хватало бы на нас троих и этих четырех пришлых людей. Что тогда делать?

– Придумал бы что-то. Посадил бы побольше всего. Построил бы дополнительные парники.

Мама долго молчала, а потом произнесла:

– У тебя доброе сердце.

– Maddau i ni ein difrwader, – ответил я. Мама посмотрела на меня вопросительно. Эта фраза на валлийском была для нее слишком сложной. Я перевел: – Прости нам апатию нашу.

Я представил семью из четырех человек, которые кочуют с места на место в поисках нового дома.

– Ты хорошо знаешь Библию, – сказала мама.

Я-то да, а вот она нет.

– Это из стихотворения Аледа Льюиса Эванса. Моне нравится, когда я его читаю. Ей нравится, как оно звучит.

– Конечно нравится, – вздохнула мама. Она скептически относится к Библии и ко всему, что на нее похоже.

Дождь стих и постепенно прекратился.

– Такая прекрасная тишина, – восхитилась мама.

Мы вернулись в дом и поставили чайник на огонь, чтобы заварить чашку крапивного чая. Мама взялась за валлийский роман для детей постарше, который перечитывала уже десятки раз. Она опустилась с ним в одно из кресел. Я вернулся к автобиографии писателя по имени Карадог Притчард, потому что тот писал, как носится по округе на велосипеде, а мне нравилось представлять, каково это, когда у тебя есть столько дел и столько мест, куда можно поехать. Так много направлений.

– Хочешь одеяло? – спросил я, но мама покачала головой. Она выглядела очень счастливой.

Ровенна

Вчера Дилан спросил, что значит «Уилфа». Я пару раз сглотнула, поскольку мне хотелось затолкать это слово обратно в горло, прямо вглубь себя. Однако в конце концов промямлила:

– Ты что, не смотрел в словаре?

Он ответил: смотрел, но ничего не нашел. Я спросила, проверял ли он в словаре валлийского, Дилан отвернулся и зашуршал страницами. Затем он поднял глаза, и его брови сошлись в одну точку от замешательства.

– «Уилфа – маяк, или наблюдательный пункт».

Я выдавила из себя улыбку:

– Такое милое, да? Я про звучание слова.

Вот только оно ни капли не милое, не для меня.

«Уилфа» – так называлась атомная электростанция на другой стороне острова Англси. Я никогда не слышала более уродливого, более жестокого слова.

С тех пор как пропало электричество, прошло около шести недель. Это долгий срок, достаточный, чтобы привыкнуть к новой жизни. Больше никто не сворачивал на маленькую дорожку, ведущую к нашему дому. В моей жизни осталось всего четыре человека: я, Дилан и пожилая чета Торп.

Кое-какие знаки предупреждали: грядет нечто ужасающее.

В тот день мы сидели на старом одеяле на лужайке мистера и миссис Торп. Точнее, сидели мы со Сьюзен, а Дэвид вместе с Диланом торчали у пруда в глубине сада. Дилан стоял на четвереньках над словарем, и они пытались выучить правильные валлийские названия для существ, которых видели вокруг. Madfall, malwod, morgrug. Ящерицы, слизни, муравьи. Я еще удивилась, почему Дэвид Торп не выучил валлийский раньше – сейчас он, казалось, подбирает слова с упоением.

Внезапно все вокруг заполнили слизни, они были на лужайке, на дорожке, на одеяле.

– Черт возьми! – Дэвид вскочил на ноги.

Мы все вскочили на ноги и смотрели на сотни жирных влажных слизней, усеявших лужайку между мной и Диланом. Нас словно бы разделяло огромное расстояние.

– Мама… – позвал Дилан, подспудно ощущая весь сюрреализм происходящего.

– Всё в порядке, Дил, – солгала я. – Они безобидные!

Правда, я не знала, так ли это на самом деле.

– Но тут так жарко! – воскликнул Дэвид.

И примерно через полминуты его жена отозвалась – ее слово упало всей тяжестью, как точка в конце предложения.

– Именно.

До меня не сразу дошло. Слизни не выползают в солнечную погоду.

Мой мозг тогда еще не был заточен на это. Но через некоторое время я все же поняла, что происходит, пока наблюдала, как слизни замедляются, останавливаются и высыхают, скручиваются по краям и превращаются в кожаные язычки.

Слизни предпочли смерть.

Мы обменялись взглядами со Сьюзен. Она была красивой женщиной, как и положено стареющим англичанкам среднего класса. Крошечный крестик на шее, на тонкой серебряной цепочке, завязанные шелковистым узлом на затылке волосы, тонкие длинные руки с маленькими аккуратными ноготками… Ее муж был просто разговорчивым добряком, но эта женщина, Сьюзен Элизабет Торп, родившаяся в Танете в 1943 году, жена Дэвида, мать Джонатана и Питера, учительница истории, секретарь местного отделения Женского института[5], – она была по-настоящему умна. И в этой своей молчаливой неспешности понимала куда больше окружающих. Когда Сьюзен посмотрела на меня в тот полдень, стоя на поле высохших слизней, портящих гладкую безупречность их газона, я все осознала.

– Нам лучше пойти домой, – сказала я, пробираясь по траве к Дилану и пытаясь притвориться, что при каждом шаге под подошвами не лопаются слизни. Я схватила вспотевшую руку сына. – Увидимся позже!

Мы дошли только до ворот нашего сада, когда Дилан потянул меня и крикнул:

– Мама!

И тут я услышала. Звук был тихим, как шепот в ночи. Но становился все громче и громче, как разгорающийся спор. Сначала это была тень, а потом она сгустилась на горизонте в темную тучу, надвигающуюся сверху на Карнарвон.

Птицы.

Самые разные. Чайки и дрозды, сороки, голуби и певчие птицы. Огромные стаи двигались на юг, шелест крыльев издали напоминал дыхание, затем стрекот, а когда птицы долетели до нас – работающий мотор. Их было достаточно, чтобы заслонить солнце, мы даже начали мерзнуть. Пожилые Дэвид и Сьюзен Торп стояли на лужайке, рука об руку, тени мелькали на их лицах, как старая кинопленка. Я подхватила сына на руки, хотя он был слишком тяжелым и взрослым для этого, и прижала к себе. Дилан смотрел на птиц, пока прекрасные создания покидали это место.

(В прошлом году в какой-то мерзкий дождливый день Дилан читал Ветхий Завет и вдруг поднял голову и спросил:

– А голубь – это птица? Например, голубь из Ноева ковчега?

– Да.

Его лицо омрачила тень былого, и он стал похож на маленького мальчика.

– Я помню, как эти птицы улетели, все это было так давно…)

Туча птиц пролетела мимо и исчезла за холмами на юге. На секунду воцарилась жуткая тишина, а потом случилось это.

Рев. Вибрация. Самый мощный в мире гром. Что-то гневное, овладевшее миром, что- то кричащее, что-то умирающее. Думаю, это продолжалось около минуты, но с таким же успехом могло длиться и больше, и меньше. Звук медленно затихал, постепенно сходя на нет. И хотя он доносился отовсюду, наполнял собою воздух, землю и наши кости, мы все знали, где был источник, и повернулись в одну сторону.

Англси.

Вдали поднималось облако, напоминавшее внезапно объявившуюся на горизонте грозовую тучу. Сьюзен крикнула мне через сад:

– Иди в дом! Сейчас же!

Когда я бежала к дому – Дилан беспокойно метался в моих руках, я прижимала его к себе слишком крепко, – то услышала, как Дэвид спрашивает жену:

– Что? Что случилось?

Потом я услышала Сьюзен. Ее легкий, будто ветерок, голос был тверд, как сжатый кулак:

– «Уилфа».

Дилан

Я давно не писал о Пуйлле.

Случилось вот что.

Заяц начал мне доверять, но это происходило очень-очень медленно. Я тоже начал ему доверять. Часть меня все еще боялась и самого зайца, и этой странной мертвой морды, которая постоянно смотрела на меня с его затылка. Но я прочел достаточно книг, чтобы понимать: внешность не отражает внутренний мир.

(Во втором томе «Народных сказок Уэльса» под редакцией Эндафа Хьюза есть история о Мелангелле, святой, которая спасла зайца от охотника. По преданию, Мелангелла сама превратилась в зайца, ее душа застряла внутри серого прыгучего зверька. Не исключено, что это она и есть, со вторым уродливым лицом.) Я решил делать вид, что с Пуйллом все нормально.

Я сидел в сарае, не шевелясь, с кусочком моркови или капустным листом в руке. В первый раз заяц ко мне не подошел, но во второй раз вылез из своего укрытия за банками с краской и присел там рядом, глядя на меня. Потом он тихонько приблизился. А затем резко подскочил и выхватил еду из моих рук.

Мама бы не поняла: нам и самим еды не хватало, ничего не оставалось, чтобы подкармливать питомца.

Я помню, как впервые прикоснулся к Пуйллу.

Заяц был шелковистым и мягким, он знал, что я не причиню ему вреда, хотя все еще боялся меня. Я не стал трогать его вторую мордочку: это было бы все равно что прикоснуться к шраму. Через несколько недель Пуйлл стал запрыгивать ко мне на колени, чтобы поесть, а потом там же укладывался спать, наслаждаясь моими ритмичными поглаживаниями по спинке.

Как приятно любить кого-то такого милого и мягонького.

Дела у меня не заканчивались. Надо было пилить деревья, пропалывать грядки, что-то чинить или приводить в порядок. Но каждый день я выделял час, чтобы побыть с Пуйллом. Иногда, если он ложился мне на грудь, я чувствовал биение его маленького сердечка под ребрами.

Однажды холодным октябрьским утром я привел к нему Мону. На ней было голубое пальто и шерстяная шапка, а волосы завивались в крошечные кудряшки над воротником.

Она уставилась на Пуйлла, а потом нервно ухватилась за мою ногу. Мона видела чудовище, а не маленького зверька, и сарай казался слишком тесным для нас троих.

– Не бойся, – сказал я сестренке, опустившись рядом с ней на колени. – Это Пуйлл, и он милый. Смотри!

Я достал из кармана ломтик моркови. Пуйлл подскочил, взял угощение у меня из рук и захрустел. Мона звонко засмеялась:

– Молковка!

– Да, он любит морковку! А еще он любит, когда его гладят. Смотри!

Я провел рукой по спинке зайца, а Мона опустилась на корточки и протянула руку, чтобы погладить длинные уши Пуйлла.

– Вот так, вот так, – бормотала она, подражая тому, как мама ласково говорила с ней перед сном. – Вот так…

После этого мы навещали Пуйлла каждый день, а мама ни о чем и не подозревала. Мона была слишком маленькой, чтобы уметь хранить секреты, но и недостаточно взрослой, чтобы проболтаться: у нее просто не хватало запаса нужных слов.

Мы ходили в сарай мистера Торпа только с сестренкой. Я выращивал ревень, свеклу, репу, шнитт-лук в том числе и в саду Саннингдейл, поэтому мама ничего не заподозрила.

Мона влюбилась в это странное существо. Она не уставала с ним играть, кормить его и гладить, говорила с зайцем на своем детском языке («куфай», «холоший Пуйлл», «садись», «молковка»), иногда смеялась над ним. Раз или два сестренка засыпала на жестком деревянном полу сарая, а Пуйлл сворачивался в клубочек и лежал, прижавшись к ней, как кукла.

Однажды я собирал шнитт-лук, чтобы унести его на кухню, а Мона крутилась рядом. Ей строго-настрого было наказано никуда не уходить и играть со своей тряпичной куколкой. Я услышал крик со стороны сарая. Мона стояла прямо перед ним, ее игрушка валялась в грязи, дверь была приоткрыта, а Пуйлл, как только ему представилась такая возможность, умчался на свободу, наплевав на людей, которые считали себя его хозяевами.

– Пуйлл! – причитала Мона срывающимся голоском, у нее текло из глаз и носа. – Вернись домой!

На этом и закончилась история Пуйлла. Мона до сих пор иногда о нем спрашивает, и я рассказываю ей о его жизни после того, как он нас покинул, о жизни с друзьями-феями и новой семьей из горностаев и русалок, населявших Ллин-Кум-Дулин. Это большое темное озеро в долине, и если присмотреться, то вода в нем прозрачная, но издалека кажется мутной. Оно красивое, правда из-за гор вокруг всегда чудится, будто там легко утонуть. Мона слушает мои рассказы, широко раскрыв глаза, и сосет большой палец. Сестренка во все это верит, и порой я ей благодарен за то, что она случайно выпустила Пуйлла. Дикому зверю плохо в четырех стенах, даже если он наполовину чудовище.

Ровенна

Нельзя сдержать воздух. Нельзя сделать так, чтобы он не просачивался в помещение.

Я, конечно, задраила все окна и задернула шторы. Я лежала в постели, Дилан рядом со мной, мы накрылись с головой одеялом, и запах сна нас почти душил.

Я думала, что мы умрем в этой постели, Дилан и я. Облако накроет дом и убьет нас обоих, просто попав в легкие.

Я крепко обняла сына и почувствовала, как наши тела обмениваются теплом. Его волосы пахли мхом, а от меня тянуло вчерашним костром. Земля и огонь. И поскольку это должен был быть конец, я начала петь. Единственный знакомый мне гимн на родном языке, обрывки которого мелькали в памяти. «Чистое сердце» – песня, которую исполняли болельщики на регбийных матчах, еще ее можно было услышать на похоронах и на радостных хоровых репетициях в ризнице летними вечерами.

Не знаю, почему я выбрала этот гимн. Я знала множество более красивых популярных песен, но именно его звуки вырывались из моего горла, когда я подумала, что мы умираем.

Дилан на какое-то время словно одеревенел, страх сковал его мышцы. Но в итоге милосердная усталость одолела сына, и он расслабился. Он протянул свою ручонку, положил ее мне на щеку и сказал тоненьким голоском, таким же нежным, как его чистое сердце:

– Мамочка!

Мы заснули. Бывает смерть и пострашнее.

Когда я проснулась, бо`льшая часть Облака исчезла и дом наполнился запахом пластика, как в те разы, когда я по ошибке ставила пластиковый пакет с продуктами на горячую конфорку или когда Дилан забыл своего пластикового человечка на камине. Сын еще спал, поэтому я осторожно встала и выглянула из окна. День близился к концу, и на холмах висели обрывки того самого облака, как туманы, которые иногда надвигаются на нас с моря.

В дверь тихонько постучали. Я быстро спустилась по лестнице, не желая будить Дилана.

На пороге стояли мистер и миссис Торп. Оба в пальто, хотя было еще тепло. Сьюзен накрасилась, я никогда раньше ее такой не видела: розовые губы и дымчатые тени на веках.

– Мы уезжаем, – сообщил Дэвид, и я сглотнула, почувствовав тяжесть слов, которых давно ожидала. Несколько недель назад эти люди были лишь щебечущими голосами по ту сторону забора, лицами с натянутыми улыбками, что я видела из окна машины. Но после наступления Конца они стали моими единственными друзьями. Единственными, с кем я могла поговорить, чтобы почувствовать, будто в мире осталось хоть что-то нормальное.

– Искать своих сыновей? – спросила я, стараясь не выдать эмоций. – Я уверена, вы вернетесь, когда…

Остаток фразы беззвучно повис между нами.

– Нет, мы едем не к мальчикам, – сказала Сьюзен.

В ее голосе и глазах читалось какое-то напряжение, что-то спрятанное внутри навек. Она пыталась придать происходящему легкость.

– Мы больше не увидимся, Ровенна, но мы оставили ключ под ковриком. Возьмите все, что вам нужно. Переезжайте, если хотите.

Она смотрела куда-то мимо меня, не замечая моего взгляда.

– А куда вы поедете? – спросила я.

Дэвид грустно улыбнулся:

– В сторону «Уилфы».

Я в ужасе переводила взгляд с Дэвида на Сьюзен и обратно.

– «Уилфа»! Но она… Вы же погибнете!

Наконец Сьюзен посмотрела мне в глаза и произнесла:

– Да.

Я не помню остальной части разговора, только то, что нас всех охватила ужасная нормальность. Нет, не нужно будить Дилана, чтобы попрощаться, но мистер Торп надеется, тот заберет все инструменты из сарая. Нет, не нужно выходить на улицу и махать им на прощание. Мотор уже работает, не нужно никакой суеты. Никто из них не обнял меня и не чмокнул в щеку. Я не протянула им руку и не стала умолять их остаться.

– Прощай, Ровенна, – с улыбкой сказала Сьюзен и направилась к машине.

Эта тихая изящная женщина выбрала для своей последней поездки то платье, которое надевала в церковь.

– Ровенна, – сказал Дэвид, – когда мы уедем, я хочу, чтобы ты пошла в мой сарай. На верхней полке справа ты найдешь длинный черный ящик, там лежит ружье. Рядом с ним три большие коробки с патронами. Возьми их и храни у себя под кроватью.

– Что?! Я не хочу держать дома оружие!

– Сделай это для меня. Единственное, о чем прошу. На случай, если оно тебе когда-нибудь понадобится. Пожалуйста, Ровенна. Я умру сегодня днем, и я уйду со спокойной душой, зная, что ты под защитой.

Я молча кивнула, и Дэвид Торп наградил меня широкой улыбкой, которая осветила его глаза.

– У тебя сердце воина, Ровенна.

– Но я не хочу сражаться, – возразила я. – Я хочу просто жить.

Прежде чем они скользнули в машину, Сьюзен повернулась ко мне и помахала рукой.

– Diolch, – поблагодарила она меня по-валлийски, и это слово стало для нее целым языком. А потом они уехали, оставив после себя опустевший мир.

Ровенна

Вчера мне пришлось сходить в сад Саннингдейл за репой. Дилан разбил там огород, там хорошая почва. Я поймала крысу в ловушку на дальнем поле, и из нее получилось бы отличное рагу с репой и розмарином.

День выдался холодный и морозный, но свежий и ясный; мое дыхание облачком вилось у лица, подтверждая, что я жива. Дилан и Мона сажали деревья. Дилан сказал: очень важно сажать деревья, ведь они понадобятся нам для топки через пятнадцать-двадцать лет. Двадцать лет! Как может столь юный мальчик загадывать так далеко вперед?

Я только-только прошла между елями в сад Саннингдейл – и заметила это. Когда я увидела существо, которое даже не пыталось спрятаться, не пыталось удрать, по телу пробежала дрожь.

Это был заяц, я думаю, или даже два зайца, потому что на затылке у него виднелась вторая уродливая плоская морда: пустые глазницы и сжатая маленькая пасть. Существо было мерзким, отвратительным.

Очевидно, с головой у него тоже было не все в порядке, иначе оно бы пустилось наутек, как и положено диким животным.

У меня с собой были лишь садовые вилы, но их хватило, поскольку это оказалось легко. Чудовище не сдвинулось места, когда я приблизилась к нему, и металлические зубцы пронзили плоть почти безо всяких усилий с моей стороны. Существо дернулось несколько раз и затихло.

Хотя обычно мы складывали мусор в кучу на краю сада, я закопала зайца в саду Саннингдейл, а потом прикрыла землю сухими листьями, спрятав могилу. Это была всего лишь мелочь, но мне не хотелось – и не хочется, – чтобы дети видели ужасных уродцев. Я не могу защитить их от чего-то большого, а вот от мелочей вполне могу оградить.

С тех пор как Облако прошло над нашей деревней, вокруг появились отвратительные звери.

Я не помню, когда началась болезнь, – только то, что мы с Диланом серьезно захворали и слегли. Я не сомневалась: мы умрем.

Не уверена, что это был за взрыв. Может, случилась авария на атомной электростанции «Уилфа», а может, и нет. Возможно, взорвалась бомба в Бангоре или на мостах к Англси. Я ничего не знаю о воздействии радиации, поэтому не могу представить, сколько этого яда просочилось в наши тела и сколько его там осталось.

Я оказалась мудрой. Наверное, меня укрепила вера Дэвида, и я решила вести себя, как положено женщине с сердцем воина. Пока болезнь только зарождалась внутри меня, я курсировала между домом и ручьем на дальнем поле, наполняя бутылки, кастрюли, горшки и расставляя их по спальне. Если мы разболеемся, нужно позаботиться, чтобы не наступило обезвоживание.

Через несколько дней в моей спальне стало пахнуть смертью.

Мы с Диланом, обнаженные, обливались потом между приступами боли. Болело все – мышцы и кости чуть ли не до мозга, а потом все ощущения резко исчезли, мы балансировали на грани жизни и смерти. Это была недожизнь, и только вспышки реальности нарушали мой сон.

Вот лезвие света пробивается между шторами.

Простыни мокрые, и я не понимаю, что это – пот, моча или рвота. Рядом Дилан, неподвижный, бледно-голубой. Он мертв, и мне остается только прижиматься к его голому телу, кричать, плакать, а потом проваливаться в сон с надеждой, что я тоже умру.

Когда я проснулась, Дилан снова был теплым и задышал. Впервые за несколько дней – может быть, недель – мы с сыном посмотрели друг на друга.

– Мне приснилось, что ты умер, – сказала я. – Это было ужасно…

– Воды, – пролепетал Дилан, и я потянулась за одной из бутылок, расставленных по комнате.

В разгар ужасной болезни я насильно вливала воду в наши рты.

– Это был ужасный, ужасный кошмар, – сказала я, искренне веря, что никакой это не кошмар: мой маленький сынок просто воскрес в грязной, вонючей спальне, а его чистое сердце очистило кровь от яда.

Конечно, это был еще не конец. Прошли месяцы, прежде чем мы смогли нормально переваривать пищу. А язвы во рту! Огромные, заполнившие весь рот язвы, на вкус как гниющее мясо, – десны иногда воспалялись так сильно, что зубы расшатывались и выпадали.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как над нами пронеслось Облако, но однажды утром Дилан вдруг сел на большой кровати и начал выводить пальцами фигуры собак на обоях. Тогда я решила, что мы выживем.

Шатаясь, ослабевшая и исхудавшая, я открыла все окна и двери. Сдернула простыни с кровати и пообещала себе, что, как только у меня появятся силы стащить матрас вниз, я вынесу его во двор и сожгу. Я открыла банку красной фасоли, и мы с Диланом сидели на пороге и ели по одной фасолине зараз.

– Как ты считаешь, птицы вернутся? – спросил Дилан.

– Конечно вернутся, – твердо ответила я. – Все в конце концов вернутся.

Тут я вспомнила слова мистера Торпа о ружье и подумала, что скоро придется за ним сходить.

Дилан

Мона давно кашляет, и я предложил остаться с ней дома, пока мама сходит на озеро искупаться. Вообще-то, мне казалось, что для купания слишком холодно, но мама сказала, что уже сама чувствует, как воняет.

Я развел огонь, а Мона уснула в кресле, и я решил, пока есть время, написать про теплицы. Спустя годы это по-прежнему вызывает у меня улыбку.

Это было еще до рождения Моны. Однажды мама ни с того ни с сего решила: теперь нам разрешено ходить в пустующие дома в Нэбо и брать все, что захотим.

Я и не знал, что мне что-то нужно. К тому времени у нас уже было два парника и мы выращивали достаточно овощей, чтобы прокормиться. Благодаря ловушкам мы добывали много мяса. К тому же мама считала, что воровство – это тяжкий грех. И тем не менее мы влезали в чужие дома и брали все, что хотели. И никого не встретили. Люди как будто уехали на каникулы и забыли вернуться домой.

Я подобрал себе новую одежду, которая идеально мне подошла, велосипед, новый матрас для кровати, несколько книг. Перчатки, шарф, носки. И мокасины. Но у меня имелись и более серьезные планы.

Я посматривал на чужие теплицы. Пластиковые, некрасивые, белые, с огромными окнами. Мне совсем не нравился их вид: теплицы напоминали уродливые родимые пятна на приветливых лицах старых домов, но я хотел и нам такую. Я хотел ее больше всего на свете.

И она у меня появилась.

Я сомневался, все ли получится, и чувствовал себя немного виноватым из-за того, что украл из чьего-то двора целое строение, пусть даже хозяев давно не было. У нас с мамой ушло несколько месяцев, чтобы воплотить план в жизнь.

Во-первых, нам нужно было выбрать подходящую. В Нэбо нашлось шесть теплиц, но четыре из них имели кирпичные стены в основании, поэтому не подходили, ведь кирпичную стену трудно переместить. Еще одна теплица была деревянная с окнами, а последняя из ПВХ. Мама сказала, проще разобрать деревянную, потому что там шурупы, которые нужно откручивать, а с такой задачей мы справимся. К тому же деревянная лучше вписывалась в пространство рядом с навесом.

Мама молодец. Я тогда был совсем маленьким, поэтому ей пришлось помогать мне во всем, особенно в доставке разобранной теплицы из деревни и сборке у нас во дворе. В то время мы не знали, как покрывать крышу шифером, поэтому сделали верх брезентовым, и он оставлял желать лучшего. Через несколько лет, когда научился это делать, я водрузил на теплицу настоящую шиферную крышу.

Теплица долгое время была далека от идеала, особенно стык между ней и домом. Первый год или около того она протекала. Но сейчас, после многих лет моих стараний, ее исправлений и улучшений, она идеальна.

Конечно, мы не используем теплицу для того, чтобы там посидеть и отдохнуть. Цель ее возведения была иная. Есть много теплолюбивых растений, например помидоры, кабачки и перцы. Зимой мы разводим в теплице огонь – в старом ведре для угля, которое украли из одного дома в Нэбо. Мы ставим это ведро у двери, чтобы не дымило слишком сильно, но и так хорошо. В теплице никогда не бывает холодно.

Я горжусь ею больше всего. Мама знала, как сильно я хочу теплицу, и постаралась, чтобы та у нас появилась. А еще позволяла мне делать бо`льшую часть работы, даже опасной. Она знала, что мне нужно научиться справляться со всем самостоятельно.

Теплица стала лишь первым шагом. Через год или около того я отправился за второй, пластиковой, и собрать ее оказалось проще, чем я думал. В тот раз я чувствовал себя увереннее. Это было идеальное место для хранения семян и выращивания рассады весной. Под одной из скамеек Мона устраивала себе крошечную берлогу, накрываясь большим одеялом из кроличьего меха. Она поглаживала одеяло, будто оно было живое.

После того как я построил вторую теплицу, нам понадобилось прохладное и темное место для хранения картофеля, лука, моркови, репы и яблок, чтобы хватило на всю зиму. Поэтому я соорудил в саду просторный склад, наполовину утопленный в землю, с большой деревянной крышей. Там поставлены полки: некоторые я сколотил сам, некоторые украл в Нэбо. Внутри он ничем не обшит, потому что земляные стены и пол хорошо сохраняют холод.

После склада я построил сухой каменный сарай для хранения дров. Запаса хватит на несколько лет.

Затем я решил соорудить туалет с выгребной ямой. Мы привыкли делать свои дела, вырывая ямку в поле, но мама тогда уже ждала Мону, она отяжелела и заслуживала нормально сидеть в четырех стенах, когда ей нужно сходить в туалет. Мы вырыли очень глубокую яму и поставили над ней стул (в одном из богатых домов в Нэбо мы позаимствовали шикарный стул с вырезанными на спинке узорами, в сиденье которого я проделал отверстие). Туалет сделан из дерева, и его можно перенести вместе со стулом в другое место, когда выгребная яма заполнится.

После туалета я решил попробовать построить свой собственный парник. Это было непросто, потому что первые два мы собрали из готовых наборов, которые мама купила еще до наступления Конца. Но у меня было немного прозрачного брезента и деревяшки для каркаса. Мне казалось, соорудить парник будет проще всего остального, что я уже построил, но он получился большим и неуклюжим, решительно настроенным на то, чтобы рухнуть под порывами ветра. Я готов был сдаться и списать неудачу на низкое качество брезента. Но я этого не сделал, и к концу следующего года нам с мамой уже не приходилось беспокоиться о еде. Запасов хватило до нового сезона.

Иногда – на самом деле часто – я стою на краю сада и смотрю на все, к чему приложил руку, – на постройки, растения и продукты, и чувствую себя мужчиной, а не мальчиком. И я не хочу ничего менять, не хочу, чтобы это заканчивалось. Мне хорошо здесь и сейчас.

Ровенна

Звучит ужасно? Конец? Мы лишились всего, общество разрушено, все, что я знала, разваливалось на кусочки?

А я никогда не была так довольна.

Поначалу это было похоже на падение – отсутствие помощи, заботы и поддержки, а также неуверенность в самых элементарных вещах, таких как здоровье, еда, дом.

У вас просто не остается сил беспокоиться о чем-то еще, а изнеможение от физической работы, которую приходится выполнять, чтобы выжить, позволяет спокойно спать по ночам, а не ворочаться в постели без сна, тревожась из-за вещей, которые мы не в состоянии изменить. Теперь все так просто, и так легко любить жизнь.

Утренний туман, напоминающий древних призраков, в глубинах сада.

Жемчужные переливы смеха Дилана, наткнувшегося на что-то забавное в одной из своих книг.

Цветы, которым только предстоит появиться, и моя вера в них, даже когда погода проявляет крайнюю жестокость.

Я думаю о том, как все было устроено до Конца, и в моих воспоминаниях я совсем другой человек. Тихая девочка, которую пугал окружающий мир.

Пока Дилан был маленьким, я гуляла с ним, держа айфон под рукой, делала идеальные снимки, которыми можно было поделиться в интернете, без необходимости делиться чем-то о себе. А Дилан с младенчества был околдован гаджетами. Реальный мир его разочаровывал, в нем не было начала, середины и конца эпизода «Пожарного Сэма» или «Паровозика Томаса». Мы жили без тишины. Звук телевизора или радио постоянно нас сопровождал, но в самом образе нашей жизни таилась ужасная, шумная тишина.

Как только вы перестаете слушать, вы начинаете слышать.

Хаотичный стук дождя по стеклу. Ветер, то поющий, как сирена, то шепчущий на ухо, как любовник. Проснешься утром и, не глядя, понимаешь, что выпал снег, – вы учитесь ощущать на расстоянии его густой слой на земле за окном.

И начинаете видеть красоту. Кажется, будто все стало намного красивее, чем было. Но это не так. Окружающий мир остался прежним, просто теперь мы можем все это разглядеть.

Люди типа нас обычно не живут в подобных домах.

Такие женщины, как я, селятся в приземистых серых, уродливых домах с двумя спальнями, сырыми стенами и шумными соседями. Или, как это было до рождения Дилана, в одной из муниципальных квартир над детской площадкой, с коричневыми разводами на потолке и густым запахом мочи в лифте. Я ненавидела ту квартиру. Внизу жила пара средних лет, которая громко ругалась и громко трахалась, а окно моей гостиной выходило на Талисарн и сланцевый карьер. Я была совершенно одинока. Тот вид был великолепен – это постоянно меняющееся полотно сине-бело-фиолетового цвета на моей стене, но тогда я не умела видеть красоту.

Если бы я жила там, когда наступил Конец, а не здесь…

Однажды после полудня в «Серебряные ножницы» зашел какой-то мужик и поприветствовал Гейнор так, словно она его мать. Я ни разу не видела, чтобы кто-то так обращался к Гейнор ни до, ни после этого, и в том, как они оба крепко закрыли глаза, когда обнялись, было что-то, что заставило меня полюбить этого человека.

Он был единственным сыном Нэнси Пэрри, одной из самых давних клиенток Гейнор, и пришел отменить запись, поскольку Нэнси переехала в дом престарелых в Велинхели. Он сидел рядом с Гейнор, пока она причесывала другую свою клиентку, и его тихий голос каким-то образом умудрялся наполнять салон и при этом звучать нежно.

– Мы не хотим продавать дом, правда, но и мысль о том, что он будет пустовать, мне не нравится. Сдавать его в аренду тоже не очень хочется, учитывая все эти хлопоты со страховкой, налогами и прочим…

Он был очень высоким, этот человек, слишком высоким, чтобы уместиться в кресле. Думаю, ему было около пятидесяти, но его улыбка осталась мальчишеской, а из-за легкой сутулости создавалось впечатление, будто он пытается спрятаться.

– Разве ты не можешь сдавать дом за наличные кому-то из знакомых и не заморачиваться со всеми этими правилами? – спросила Гейнор, и я, случайно подняв голову, поймала ее взгляд в зеркале.

Гейнор спасла меня во многих отношениях.

Я что-то промычала, и мужчина повернулся ко мне и одарил ослепительной улыбкой, продемонстрировав передние зубы, немного кривые, как старые надгробные камни.

Это был небольшой дом, но он находился в глуши, и вокруг него был сад, и хотя порой я чувствовала себя одиноко, это было мирное одиночество. Арендная плата такая же, как и за квартиру, потому что проводка была старой и опасной, окна гнили и в комнатах гуляли сквозняки, а кухню не ремонтировали с шестидесятых. Дом стоял поблизости от огромной телевизионной мачты в Нэбо, которую было видно с расстояния в несколько миль, из Карнарвона, с Англси и Ллина. Ночью гирлянда красных огоньков освещала уродливый металлический столб, напоминая яркие маки. Я видела дом издалека, когда поздно возвращалась на машине, и иногда задумывалась, не смотрит ли тот мужчина с острова Англси на красивые красные огоньки, взмывающие в небо.

Он каждый месяц приезжал за арендной платой на машине, забитой детскими автокреслами, плюшевыми медведями и пустыми бутылками из-под пива. Я никогда не спрашивала о его семье, а он не спрашивал обо мне.

Я действительно считала, что люблю его.

Вначале он был опьянен мной, тихой молодой женщиной, которая, словно призрак, обитала в доме его матери. Я собираюсь уйти от нее. Я перееду к тебе, Ров. Он уезжал, а я еще долго чувствовала запах его лосьона после бритья, его сигарет и его пота.

Он наблюдал, как растет мой живот, сидел рядом на постели и обсуждал имена, а иногда, не часто, но иногда сквозь его кривые зубы вырывались полуобещания. Я хочу быть только с тобой. Я бы отдал весь мир, лишь бы иметь возможность…

К моменту рождения Дилана я перестала ему верить. Я не могла его возненавидеть, потому что ненависть – сильное чувство, а у меня не осталось к нему сильных чувств. Я жалела его – за серую жизнь, за трусость и все унылые дни, которые тот прожил.

Он больше не заходил внутрь, приезжая за арендной платой.

Когда я видела его в последний раз, примерно за две недели до Конца, он сказал:

– Я просто не хотел никому делать больно.

Но он знал, что Дилан смотрит в доме мультики, и не просил впустить его.

Я почти уверена, что сейчас он мертв.

Его звали Сэм.

Ровенна

– Мона не будет помнить жизнь до Конца, – сказал Дилан, глядя, как его младшая сестра спит, свернувшись калачиком на диване. – Потому что ее здесь не было. Ее жизнь совершенно иная, потому что ей не довелось застать былые времена.

Я удивилась, услышав эти слова от Дилана, поскольку думала, он знает, что Мона умирает.

Ей всего два года, моей маленькой девочке, два с небольшим. Она родилась во время одной из самых сильных бурь. Ветер вырывал деревья с корнем и разбил одно из окон сарая мистера Торпа; осколки были мелкими, как сахарный песок. Дилан заметил, что Шекспир писал о том, будто земля дрожала, словно жалкий трус, когда на свет появился валлийский герой Оуайн Глиндур, – может быть, и этот ребенок будет героем. Помню, я подумала, как странно, что мой сын цитирует Шекспира, пока я рожаю ему сестру или брата.

Роды прошли совсем иначе. Поток прозрачной жидкости из моего тела вытек прямо в почву, когда мы с Диланом проверяли, надежно ли закрыты парники перед бурей, которая, похоже, собиралась над Ирландским морем. Я стояла неподвижно, струйки, бегущие по ногам, были теплыми на ощупь.

– Ребенок скоро родится, – спокойно сообщила я, и сын, посмотрев на меня, кивнул. К тому времени, как мы все доделали, схватки стали частыми, но Дилан пошел проверить ловушки и принести воды из ручья.

Я сидела на диване со своей любимой книгой – валлийским романом, который перечитывала сотни раз, – и выводила на полях перевод непонятных слов. Роман назывался «Крейгиай Милгуин», это была старинная история любви, от которой мне всегда становилось тепло и спокойно на душе. Я читала сквозь боль схваток.

К пятой главе у меня уже кружилась голова от боли.

– Пойди принеси брезент из-под навеса и расстели на полу, – велела я Дилану, когда он вернулся. Не хотелось испортить полотенца, перепачкав их в крови.

И вот мы, я и мой сын, ждали бури и появления на свет ребенка. Дилан не держал меня за руку, но заставил улыбнуться.

– Это лучше, чем в больнице, да? Меня ты рожала под действием препаратов и была не в себе. На этот раз ты хотя бы будешь помнить! Как мы назовем ребенка?

– В былые времена мы давали имена природным катаклизмам, – пропыхтела я между схватками.

– Что? Человеческие имена?

– Да… Например, ураган «Катрина» или шторм «Айрис».

– Ничего себе, давать плохой погоде такие красивые имена! А можно, если родится мальчик, мы назовем его Даниэлем?

– В честь того, кто побывал в львином логове в Библии?[6]

– В честь Даниэля Оуэна!

Оуэн был валлийским писателем, давно, давно почившим. На полу у постели Дилана высилась целая башня из его романов.

Я никогда так не радовалась своему набегу на библиотеку.

В итоге роды прошли легко. Мое тело знало, что делать, когда тужиться, когда перестать. Маленькая девочка выскользнула из меня в руки брата, распахнула свои темные глазки и сделала первый вдох. Дилан поцеловал головку крохи, и на его губах отпечаталась, словно губная помада, моя кровь.

– Мона! – воскликнула я, пока буря все еще пыталась ворваться в дом. Потому что это старое название острова Мон, Англси, на который мы смотрим с крыши. – Давай я ее покормлю.

Я почувствовала вес малышки в своих объятиях, и любовь, как новый электрический разряд, пронеслась по моим костям, по налившейся груди, сквозь боль между ног. Боже всемогущий, это чудо матери-природы, всегда готовой любить без ограничений, без лишних сложностей.

В той жизни, до Конца, показалось бы странным, что маленький сын помогал матери рожать его сестру. И что он был столь очарован чудом грудного вскармливания. И что он потянулся к почерневшей сковороде, чтобы приготовить плаценту.

– Всю не жарь, оставь половину, – велела я, пока он нарезал плоский кусок мяса острым ножом. – Завтра сварю из нее суп, у нас много моркови и лука, и ты можешь собрать крапивы.

И вот мы сидели, новая троица: я и Дилан ели послед, как будто это стейк, а новорожденная дочь спала у меня на руках, так и не выпустив изо рта грудь.

– Дилан Лливелин и Мона… а дальше? – спросила я, когда мы закончили есть.

– Мона Ровенна, – твердо ответил Дилан.

– Нет, нет. Грета. Мона Грета.

Вот кто она такая.

Дилан

Мона все еще больна, и ее сложно уложить. Она не хочет сидеть на диване и играть со своими куклами, не хочет собирать в саду камни и цветы, пока мы с мамой работаем. Сестренка постоянно просится на ручки.

Мама проводит с ней ночи, поэтому на бо`льшую часть дня она остается со мной, и я ношу ее в слинге, когда гуляю или ухаживаю за растениями. Я завязываю слинг так, чтобы Мона сидела у меня на спине, и она может положить голову мне на плечо, если захочет поспать. Иногда ее мучает кашель, и маленькое тельце сотрясается от его силы. А потом она затихает, обессилев от приступов.

Сегодня я вернулся в Нэбо с сестрой на спине. В дом на окраине деревни, в котором уже бывал несколько раз: я прихожу туда снова и снова из-за стены с фотографиями. Не знаю, почему они мне так нравятся и почему некоторые из них я беру домой, чтобы спрятать между страницами книг.

Дом огромный, один из самых больших в деревне, и выглядит он совсем новым, как будто его построили всего за несколько лет до Конца. Он аккуратнее большинства других и светлее.

Я вошел в дом через заднюю дверь и снял обувь. Обычно в чужих домах я этого не делаю.

– Дом, – прошелестела Мона у меня за спиной.

– Да. Большой шикарный дом, – кивнул я и прошел дальше, наслаждаясь мягким ковром под ногами.

Я знал, где что находится: большая спальня с двуспальной кроватью в передней части дома и три спальни поменьше в задней, одна из них принадлежала девочке-подростку. Я вошел туда – хозяйку звали Кейт, как гласила маленькая деревянная табличка на двери, – и сел на кровать.

Мне нравится бывать в комнате Кейт. У нее целая стена портретов в рамочках – сама Кейт, Кейт с родителями, Кейт с друзьями. Она высокая стройная девушка с длинными прямыми волосами, розовыми губами и карими глазами. Улыбается на всех фотографиях такой широкой и прекрасной улыбкой, от которой в уголках глаз появляются морщинки.

В углу комнаты стоит шкаф, до отказа забитый джинсами, платьями и пушистыми джемперами. Ее школьная форма висит на двери. У нее длинная книжная полка, но это не очень хорошие книги. На одном краю полки целая коллекция милых маленьких флакончиков с духами.

Зарядные устройства для телефона и ноутбука все еще подключены к розеткам.

На столе лежат школьные учебники. На обложках жирными буквами выведено: «Кейт Фрэнсис, 10 „Б“».

Кейт Фрэнсис такая хорошенькая.

Не знаю, как назвать то чувство, которое я испытываю, стоя перед фотографиями на стене и разглядывая жизнь Кейт Фрэнсис. Ее одежду, книги и друзей, каждый из которых навсегда застыл на стене этой спальни. Конечно, все они, скорее всего, умерли, а если и выжили, им в любом случае уже около двадцати пяти – взрослые люди, как мама. Но они навсегда остались молодыми в этой комнате, застывшими с улыбкой в этом идеальном доме.

Интересно, каково быть одним из парней на фотографиях?

Смеяться в компании друзей, общаться с людьми, которые тебе не родня. Выбирать, с кем дружить, а с кем нет. Может быть, завести девушку. У которой от уголков глаз будут разбегаться морщинки, как у Кейт Фрэнсис, когда она улыбается.

Мама не знает, что я хожу сюда без нее.

Я говорю, что иду собирать крапиву, ежевику или одуванчики, но по дороге заглядываю сюда. Мне нравится, что тишина здесь более тягучая, ковры пружинят, и кажется, что в любой момент может подъехать машина, из которой на улицу высыплет семья, просто выскочившая за покупками. Здесь я ближе к былым временам. Иногда я прямо предвкушаю, как сейчас развернусь в спальне Кейт и увижу, что она меня застукала и теперь стоит, ужасаясь и восхищаясь тем, что я делаю в ее комнате, пока никто не видит.

Я не знаю, правильно себя ведет мое тело или нет, а спросить некого; точно не маму – ее лицо станет твердым и плоским, как сланец. Я читал в книгах о пульсации в паху, поэтому думаю, это нормально, но не уверен, что в голове должно шуметь, когда я думаю о коже Кейт, – порой я даже не могу заснуть, так как все мое нутро, мышцы и кости требуют, чтобы рядом был другой человек. В книгах об этом не пишут. Может, это болезнь?

– Устала, – пискнула Мона и положила голову мне на плечо, я услышал скрежет в ее легких.

Мы спустились на кухню, и я открыл буфеты, хотя раньше уже унес отсюда все, что мог. Там не осталось ничего полезного: ни тарелок, ни кастрюль, ни старых рыбных и мясных консервов. Мы с мамой забрали все.

Однако кое-что все-таки не заметили, и сегодня утром, открыв на кухне нижний ящик, под аккуратной стопкой сложенных кухонных полотенец я обнаружил длинную прямоугольную упаковку, на которой жирными золотыми буквами было написано непонятное слово «МАРЦИПАН».

– Ты не спишь? – спросил я, и Мона подняла голову. Я открыл упаковку и понюхал содержимое. Пахло сахаром и чем-то еще, чем-то теплым. Что-то внутри меня вспомнило этот запах.

Я отломил уголок марципана и протянул Моне.

– Не хочу, – сказала она.

– Но это особая еда. Новая!

Она взяла маленький желтый шарик из моих пальцев. А я откусил от марципанового прямоугольника в своей руке.

Он был чудесным, слишком сладким, но полным вкуса. И я вдруг вспомнил, где вдыхал такой аромат – в «Серебряных ножницах». Гейнор мыла головы всех тех старушек шампунем, который пах точно так же, как марципан.

Гейнор! Я не вспоминал о ней много лет.

– Еще! – попросила Мона, и я улыбнулся. Она уже несколько дней не ела.

– Что нужно сказать?

– Еще, пожалуйста.

Мы с Моной съели полпачки марципана по дороге домой и чувствовали себя виноватыми, когда отдали маме только половину этого ароматного сладкого лакомства.

Ровенна

В былые времена жить было легко.

Настолько, что мы бросали вызов смерти. Почему бы не сыграть с жизнью в салочки, если останешься безнаказанным? Почему бы не курить как паровоз, не пить литрами и не обжираться, прежде чем захиреешь и умрешь? Даже если мы заболевали, это было не страшно: в местной клинике ты получал неиссякаемый поток лекарств, ответы на все вопросы и лечение.

За прошедшие годы нам с Диланом не раз требовались врачи, иногда даже целая команда специалистов в белых халатах, которые бы, улыбаясь, вылечили нас. Например, когда Дилану стало так плохо, что он харкал кровью и у него начались галлюцинации. Или когда я соскользнула с крыши, куда взгромоздилась, чтобы устранить протечку, и сломала лодыжку. Я до сих пор прихрамываю. А еще рождение Моны и лихорадка, которую она подхватила в полгодика.

Мы с Диланом научились использовать мох, чтобы останавливать кровь, если рана большая и открытая. Мы узнали, что пар – лучшее средство от простуды или кашля. И что кусачая крапива исцеляет от длинного списка недугов.

Но сейчас Мону не вылечить. Я это вижу, и мне кажется, Дилан тоже это понимает. Она так непривычно себя держит: словно в теле малышки заперта старушка. Ее блестящие усталые глаза моргают так медленно… Мона все еще пьет мое молоко, но у нее нет аппетита и она совсем исхудала.

Над нами с самого ее рождения висела эта угроза – я вижу ее в медлительности движений, в странной форме головы дочери, в толщине ее языка, когда она произносит те немногие слова, которые освоила. Не знаю, замечает ли все это Дилан. Она не нормальный ребенок. В ней что-то таится, какая-то болезненность.

По ночам ее кашель становится громким, как мотор, – такие звуки будто бы не должно издавать столь маленькое тело.

Я провожу с ней ночи на диване, прижимая к себе, потому что Мона не может заснуть, лежа на спине. Иногда ее тепло липнет к моей коже, а иногда она кажется холодной, как сланец. Прошлой ночью я расстегнула рубашку, раздела дочь и завернулась вместе с ней в одеяло, кожа к коже, ее маленькие ручки лежали на моем затылке, кулачки разжаты.

У меня для нее не было ничего, кроме слов, при всей моей ненормальной силе и слабости, а потому в самые темные минуты ночи я разговаривала с ней.

– Вот так, Мона, золотко. – Последнее слово я произнесла по-валлийски. Она слегка пошевелила рукой, то сжимая, то разжимая кулак, а затем коснулась подушечками пальцев моего плеча. – Тебе станет лучше, когда наступит хорошая погода. Конечно, ты поправишься. И мы снова увидим цветочки.

Валлийские названия распускались на моем языке.

– Мамочка, – пролепетала Мона нежным голоском, который успел произнести так мало слов.

Дилан

В последний день я уложил ее в слинг, но не как обычно, а чтобы она была плотно прижата к моей груди, не к спине. Сестренка почти не спала, и утром я забрал ее из маминых рук.

– Иди спать, – велел я маме.

– Но я должна…

– Ты должна лечь в постель.

Пока я переодевал ее, Мона смотрела на меня, как не смотрела никогда раньше. Не изучала, а просто позволяла взгляду скользить по моему лицу. Я надел на нее пальто и уложил ее в слинг, а затем сам накинул просторную куртку и застегнул молнию поверх сестренки. Так она могла все видеть, но была в тепле и безопасности.

Я носил ее по нашим старым местам.

Вокруг сада, на дальнее поле, в парники, в теплицы. Здесь цветет картофель, правда, Мона? А здесь мы выращиваем репу. А тут ты упала и порезала колено…

Потом мы отправились в сад Саннингдейл, где она любила растирать в руках травинки, а затем вдыхать их аромат полной грудью. Я поднес к ее носу веточку розмарина, и сестренка сделала неглубокий вдох, пытаясь отыскать в этом запахе следы своего лета.

Через поля мы пришли к Нэбо, туда, где нашли для нее коляску, одеяла и крошечную одежку. На кухню, на которой мы лакомились марципаном несколько недель назад.

А потом я отнес ее к огромному темному озеру, неподвижному и холодному. Погода не подходила для прогулок на лодке, так что я просто обнимал сестренку, пел, уткнувшись ей в волосы, и вспоминал о той ночи, когда она родилась. О ее маленьком ротике на маминой груди и обо всем, что она принесла с собой, когда появилась на свет. Надежду. Новизну. И еще что-то огромное, удивительное, безымянное, что делало Мону уникальной.

Она на мгновение подняла голову и перевела взгляд на озеро, потом на горы, потом на Карнарвон, Англси и бесконечное море. Затем сестренка снова уткнулась мне в грудь и заснула.

Я никогда не забуду тот звук, который издала мама. Она завывала по-волчьи, словно существо, не знающее слов. В саду темнело, день подошел к концу, и Мона умерла.

Сегодня мы похоронили Мону Грету под яблоней на лужайке, одетую в теплую пижамку и укутанную в любимое одеяло. Засыпать сестру землей было хуже всего на свете, и мама то ли кричала, то ли плакала, стоя на коленях в траве. Я старался не смотреть на нее, потому что внутри меня клокотала горячая, густая кровь. Но все-таки взглянул: ее лицо было мокрым, красным и уродливым, и из моих легких вырвался ужасный гортанный вздох.

Когда я засыпал могилу землей, лопата с каждым махом казалась все тяжелее, и тут я заметил в небе над нашим домом птичий клин. Я не видел ни одной птицы с тех пор, как все они черной тучей покинули нашу деревню, и вот они вернулись, молчаливые, грациозные. Сегодня мы похоронили мою сестру, и сегодня же птицы вернулись домой.

– Канадские гуси, – тихо сказал я, глядя, как они удаляются в направлении Карнарвона.

Вечером мы с мамой сидели на крыше, надев пальто, хотя было пасмурно и беззвездно. Мама молчала и почти не шевелилась, ее лицо стало холодным, как сланец.

– Я сделаю надгробный камень с ее именем, – сказал я, ни к кому особо не обращаясь. – И высеку на нем: «А куда Я иду, вы знаете, и путь знаете».

Мамины глаза вспыхнули, и в них было что- то угрожающее, что-то новое.

– Библия?

– Евангелие от Иоанна. Мона любила Библию.

Мама глубоко вздохнула. Она посмотрела мне в глаза и выплюнула слова так, будто они были ядом у нее во рту:

– И где, черт возьми, теперь твой Бог?

Мама спустилась вниз и скрылась в доме.

На секунду, впервые в жизни, я ее возненавидел. Ее голос, лицо и запах, тот факт, что она была рядом каждый раз, когда я оборачивался, ее секреты и истории. То, как немилосердно она высмеивала мою веру. Это чувство длилось всего мгновение, но я никогда прежде никого не ненавидел. Ненависть почти так же сильна, как любовь, но слабее веры.

Я позволил себе выпустить мысли, что обычно держал под замком. Какие у тебя тайны? Кто отец Моны? Кто был моим отцом? Кто твой отец? Зачем ты привела меня в мир, балансировавший на грани Конца?!

Я ненавидел ее.

Вскоре я услышал, как она всхлипывает в своей спальне.

Я думал о Пуйлле, этом уродливом зайце, и о том, как Мона засыпала, а заяц калачиком сворачивался у нее на коленях. Мама даже не знала о существовании Пуйлла. Теперь, когда Моны не стало, о нем вообще никто не знал, кроме меня.

У каждого свои секреты.

Ровенна

Мне нужно рассказать, кто был ее отцом, сама не знаю почему. Может быть, потому, что так она обретет реальные черты, эта маленькая девочка, чье появление на свет не зафиксировано ни в одном документе, малышка, никогда не ходившая ни в парк, ни в детский сад. Моя дочь, лицо которой ни разу не запечатлела камера айфона. Мона Грета, моя маленькая девочка.

Стоял дождливый февральский день, и в укромных уголках полей лежал снег. После наступления Конца прошло около двух лет, и почти столько же мы с Диланом не видели других людей. Мистер и миссис Торп казались давним сном. Все, что было до этого – работа, школа, Гейнор, – словно бы принадлежало другой жизни.

Как обычно, Дилан начал свой день с наполнения ванны водой из ручья. Он уже придумал систему, которая использовала бы старую трубу для подачи воды в дом, но пока не воплотил свой план в жизнь. Сын каждое утро носил в дом ведра с водой. Он перестал быть простым восьмилетним ребенком. Он трудился, как взрослый.

В то утро я решила прихватить с собой в рюк- заке инструменты мистера Торпа и прой- ти около мили до главной дороги. Мы с Диланом сооружали огромный ящик для выращивания грибов, и нам нужна была большая плоская крышка. Я подумала: идеально подойдет дорожный знак, один из тех, которые оповещали водителей, что до Карнарвона осталось шесть миль, а до Бангора – двенадцать. А если они окажутся слишком здоровенными, взгляну на знак ограничения скорости или парковки.

По этой дороге уже несколько лет никто не ездил. Все остальные в этом мире мертвы. Я вышла на шоссе A487, которое в прежние годы наполнял постоянный гул легковушек и грузовиков. Асфальт успел зарасти мхом, травой и сорняками.

Я начала снимать со столба табличку с надписью «Нэбо 1 миля, Кесария 1/2 мили». Я потела, пока била по металлу тяжелым молотком, и громко ругалась, но делала все это с удовольствием, потому что знала: у меня обязательно получится.

И тут краем глаза я заметила какое-то движение.

В мою сторону по шоссе A487 ехал на велосипеде какой-то человек. Я, конечно же, выругалась и занесла над головой молоток, готовясь ударить. Увидев меня, мужчина соскочил с велосипеда, и мы оба замерли, уставившись друг на друга.

Будь в моих руках ружье, он бы не успел произнести ни слова.

Незнакомец своим обликом напоминал Иисуса Христа.

Длинные спутанные волосы, борода, скрывающая половину лица. Его тело было очень худым, джинсы слишком короткими, а футболка грязно-белой. На меня смотрели огромные карие глаза, глаза теленка, глаза маленького мальчика.

– Уходи! – рявкнула я, почти испугавшись грубости своего голоса. Я рычала, как животное.

Иисус Христос поднял руки, развернув ко мне ладони, будто я целилась в него из пистолета.

– Ты здесь! – сказал он голосом, которым явно давно ничего не произносил. – Ты здесь!

– Откуда ты взялся? – спросила я, все еще не опуская молотка.

– Я думал, я остался один! – сказал он. – Я живу недалеко от Портмадога. Посреди небытия. Не знаю, чей это дом, но хозяева уехали. – Мужчина посмотрел на молоток в моих руках и взмолился: – Пожалуйста. Я не причиню тебе вреда. Я просто очень счастлив видеть другого человека!

Через несколько секунд я опустила молоток. Иисус Христос улыбнулся.

– В Портмадоге есть люди? – спросила я, и мужчина покачал головой.

– Думаю, где-то в районе Пенрина кто-то есть, потому что я видел дым. Но сам Портмадог вымер. – Он покачал головой, будто этот факт все еще его шокировал. – А ты где живешь?

– Там. – Я кивнула в сторону дома.

– Девушка под мачтой. – Он улыбнулся, словно не знал, что красивые огоньки на мачте Нэбо погасли несколько лет назад.

– Я уже много лет никого не видела. Впрочем, у меня есть сын. Я не одна.

Мужчина широко улыбнулся. По-моему, он был красив, хотя после Конца сама такая мысль казалась излишней.

– Сын?! Сколько ему?

Его звали Гвион. Некоторое время мы сидели посреди шоссе A487 лицом друг к другу, разделяемые выцветшей белой линией, и медленно мокли под ласковым моросящим дождиком. Он знал не больше моего о том, что произошло, что происходит сейчас и что будет дальше. Только то, что в самом начале банды людей воевали, сражаясь за еду, топливо и лекарства. Сейчас они уже либо перебили друг друга, либо перебрались в другие места. Возможно, рассуждал Гвион, в Кардиффе или Лондоне продолжилась нормальная жизнь. То, что общество здесь рухнуло, не означало, будто оно рухнуло везде. Люди ведь куда-то переехали, не могли же они все погибнуть.

– Ты действительно в это веришь? – спросила я.

Гвион пожал плечами:

– Не знаю. Я не могу решить, во что верить и на что надеяться. Неужели человечество теперь начнет все сначала? Или мы ждем спасения?

Я давно мечтала о таких разговорах, хотя даже не подозревала об этом. Конечно, Дилан был хорошим собеседником и общался со мной уже практически как взрослый. Но он почти не помнил жизни до Конца. Все это было для него нереальным.

Спустя какое-то время я поднялась:

– Мне надо закончить.

Гвион кивнул и, не говоря ни слова, пошел вместе со мной к столбу, чтобы помочь. Вскоре мы сняли знак, и его можно было отнести домой и использовать как крышку для ящика.

Гвион полез в свой рюкзак. Я попятилась: инстинкты подсказывали, что нужно быть осторожной.

Гвион уставился на меня и ненадолго замер, а потом сказал:

– Я не причиню тебе вреда. Не стоит совсем уж терять веру в людей.

Он достал плитку темного шоколада.

– Думаю, она просрочена на месяц, я не совсем уверен, какое сегодня число. – Гвион протянул ее мне. – Для твоего мальчика.

Я не знала, что ответить.

– Мне нечего дать взамен.

– Мне ничего не нужно. Иногда я нахожу приятные вещи. Мне радостно думать, что маленький мальчик получит плитку шоколада.

Гвион был вором, он ходил из одного пустого дома в другой в поисках еды, одежды и растений для сада своего украденного дома. По его словам, он побывал в сотнях чужих жилищ, но я была первым увиденным им человеком.

– Ну, во всяком случае, живым, – добавил он, когда я сунула шоколадку в задний карман джинсов. – Думаю, Облако убило большинство из них…

Я уже давно не вспоминала об Облаке, хотя всегда знала, что мы бы с Диланом не выжили, если б не вода, которую я насильно вливала нам в глотки во время болезни. В том состоянии у меня не хватило бы сил дойти до ручья. Мы бы умерли от обезвоживания.

– Спасибо… – начал Гвион и на несколько секунд задумался о том, за что он хочет меня поблагодарить. – Я считал, все умерли. Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу голос другого человека.

И хотя я была черствой, холодной и недоверчивой, я не могла не улыбнуться Гвиону. Иисусу Христу с шоссе A487.

Он, должно быть, догадался, какой из домов наш, по парникам и зеленым растениям и, конечно, заметил дым из трубы в холода. Каждые пару месяцев я находила на пороге подарок: коробку кускового сахара, горшочек с итальянской смесью трав из супермаркета, а в один прекрасный и чудесный день – брусок старомодного мыла, оранжевого, пахнущего прошлым.

Однажды вечером, почти через год после нашей встречи на шоссе A487, я задергивала шторы перед сном и увидела его с рюкзаком на спине за стеной сада. Я тут же поддалась панике: что, если Дилан проснется и увидит его? Он ничего не знал о Гвионе! И все же я не могла отказать себе в радости, которую испытала, увидев его. Той радости, которой не хватало со времен Конца, – радости от приятного сюрприза.

– Ты не можешь войти, – были мои первые слова, обращенные к Гвиону. – Не хочу, чтобы Дилан тебя увидел.

На этот раз на нем была рубашка, голубая, с маленькими перламутровыми пуговицами. Начинало темнеть, и конец дня выгодно подчеркивал контур его лица. Он выглядел прекрасно.

– Ты все еще здесь! Великолепно! – сказал Гвион с широкой улыбкой. – Ты выживаешь! Это удивительно, Грета!

Не знаю, почему я назвалась чужим именем, когда мы впервые встретились. Возможно, в этом новом мире все казалось слишком личным и мое имя осталось единственной вещью, которая принадлежала только мне. Дилан называл меня мамой. Никто больше не произносил имя Ровенна.

Гвион приходил ко мне примерно раз в три месяца и всегда приносил с собой подарок, а иногда и крупицы информации. Он видел мертвого кита на пляже в Морфа-Бихан, семью оленей среди сорняков на парковке у «Теско» в Портмадоге. И вот однажды он сообщил:

– Я проверил для вас дома в Нэбо. Там никого нет. Только не заходите в спальни, если двери закрыты, потому что… Ну, ты понимаешь.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Слушай. Я знаю, тебе не нравится мысль о краже, но я уверен, эти люди хотели бы, чтобы ты взяла их вещи.

У меня на языке уже вертелись какие-то аргументы о морали, но я знала: Гвион был прав. Деревня Нэбо находилась всего в полумиле, и я не сомневалась, что там найдутся чистые одеяла для нас с Диланом, кастрюли и посуда, отличный шифер, чтобы починить нашу крышу. Я спала без матраса почти три года, и мысль о роскоши лежать в чистой и сухой постели казалась почти невыносимой.

– Спасибо, – ответила я, понимая, что это следующее маленькое, но в то же время огромное изменение в нашей жизни – взлом и проникновение, воровство, выживание на крохах чужих жизней. Нет, не выживание, мы и так выживали. Однако мне хотелось большего. Хоть немного большего.

– Там есть книги? – спросила я.

– Боже, да! Их очень много. Они заслуживают того, чтобы их читали, Грета. Они заслуживают того, чтобы их ценили.

Именно это мы и сделали.

Я не буду упоминать об остальном. О том, как однажды прохладным вечером он протянул руку, чтобы взять мою в сумерках нашего сада, или о том, каково это – потеть с человеком, пахнущим землей. Я не буду описывать тепло его улыбки в парнике, когда снаружи шел снег, напоминающий пепел далекого костра, а мягкий большой палец Гвиона лежал на моей щеке. Я не буду говорить о том, как поддалась наконец соблазну и взяла ключ, спрятанный под ковриком на пороге Саннингдейла, позволила себе войти в дом мистера и миссис Торп и легла в их кровать, которая была сырой и пыльной, но на ощупь мягкой, словно облако на небе. И я не буду писать – или позволять себе вспоминать – о маленькой татуировке на ноге, освещенной мягким сиянием луны за окном и мерцанием свечи на прикроватной тумбочке, – букве «М», без изысков выведенной на бледной коже. Я не стала спрашивать об этом, но провела большим пальцем по букве, и Гвион зашевелился во сне, открыл свои карие глаза, казавшиеся черными в ночной тьме, и моргнул. Я погладила букву «М» на его ступне, жестом задавая вопрос, который не решалась озвучить. Сначала он ничего не сказал, потом несколько раз сглотнул, а затем произнес сдавленным шепотом: «Я был отцом, до всего этого. Я не могу…» И он не смог. Не смог заставить себя сказать об этом что-то еще.

Но мне важно написать о Гвионе, потому что иначе легко неправильно истолковать наши отношения. Женщина обменивает свое тело на мыло и плитки шоколада. Деловая сделка в мире, переполненном желаниями. Но это не те отношения, благодаря которым появилась Мона. Ни один мужчина не был так счастлив видеть меня, как Гвион, и я никогда не испытывала такого честного, первобытного, истинного влечения. Мне кажется, эта любовь больше подходит для нынешнего мира, чем для того, который существовал до Конца.

Я не знаю, что с ним случилось. Возможно, он шпионил за домом и видел мой живот, большой упругий шар под футболкой, когда я вешала белье на веревку или рубила дрова. Может, он умер, убит или стал жертвой болезни. Возможно, ему просто надоело ждать приглашения в дом и встречаться тайком в парнике или в доме-призраке мистера и миссис Торп.

И может быть, его на самом деле звали не Гвион и он вовсе не был плотником до наступления Конца, не исключено, что он вообще не жил в маленьком украденном доме недалеко от Портмадога. Может, у него были десятки таких, как я, женщин, которых он навещал, женщин, которые всегда в глубине души надеялись увидеть его силуэт на границе своего сада в конце дня. Но я решила сохранить веру. Я верила, что если бы Гвион мог быть здесь, то он был бы. И что он узнал бы о рождении своей дочери и любил бы ее. Если можно чему-то доверять и во что-то верить, все мы делаем выбор в пользу веры.

Ровенна

Как только я решила, что нам можно воровать из домов в Нэбо, все стало проще и одновременно сложнее.

– Что заставило тебя передумать? – поинтересовался Дилан, пока мы брели туда через поля в самый первый раз.

Приближалась зима, Дилану исполнилось девять; все это случилось после того, как Гвион начал меня навещать, но задолго до того, как я забеременела.

– Я думаю, пришло время.

– Но почему? Почему пришло время?

Я замерла, беспричинно недовольная сыном, и с болью осознала, в чем было дело. Я скрывала от него существование Гвиона, и потому мне странным образом казалось, что я предаю Дилана.

Я посмотрела на сына, который был более поджарым и мускулистым, чем положено девятилетнему мальчику. Дилан улыбнулся мне, и кривые зубы, унаследованные от отца, подняли во мне крупицы старого воспоминания.

– Дил. Чего ты хочешь больше всего на свете?

Его улыбка померкла, когда он всерьез задумался над этим вопросом.

– Можно выбрать что угодно?

– Все, что угодно.

Дилан размышлял. Я вспомнила наше последнее Рождество перед Концом, ужасную гору пластика и электроники, которая каким- то образом должна была доказать мою любовь к нему.

– Теплицу, – твердо ответил он. – Такую, чтобы в ней было жарко, пристроенную к дому, с маленькой печкой.

Я не могла удержаться от улыбки, хотя он говорил совершенно серьезно. Его руки огрубели, но прикосновение получалось нежным, это были руки прирожденного садовника.

– Что тебе для этого нужно? Потому что мы построим теплицу, Дил. Ищи нужные детали в Нэбо, в домах и садах. Мы заберем их домой, и ты сможешь делать с ними все, что угодно.

Его глаза расширились.

– Правда?

– Правда. Но ты должен мне кое-что пообещать. Не заходи ни в один дом, пока я его не осмотрю, хорошо?

– Хорошо.

Он был слишком мал, чтобы видеть мертвецов.

Есть что-то особое в чужих домах.

Первое и самое очевидное – запах. Про- шли годы с тех пор, как в этих домах кто- то жил, но их призраки остались в едва уловимых запахах – стирального порошка, сигарет или полироли. Хозяева будто только что отправились на работу: грязная кружка в раковине, счета на половичке, красная помада на полочке в ванной. У нас ушло несколько месяцев, чтобы обыскать все дома в Нэбо, свои трофеи мы отвозили домой в коричневых или зеленых мусорных контейнерах на колесиках, которые тоже потом сохранили, потому что в них было удобно собирать дождевую воду. Мы нашли:

двуспальный матрас для моей кровати и односпальный для Дилана;

десятки, если не сотни, консервов, большую часть которых еще можно было употребить в пищу;

свитера, пальто, носки, обувь;

иголки и нитки;

книги.

И вот я увидела мертвецов. Всего пять или шесть, может, больше, я не считала. Старики, молодые и люди среднего возраста.

Я постоянно возвращаюсь мыслями к тем, первым.

Это был муниципальный дом в центре города. В саду перед входом валялся синий велик, как будто владелец бросил его, когда услышал, что мама зовет пить чай.

Они лежали на большой двуспальной кровати в ближней спальне и к тому моменту, как я их обнаружила, превратились в скелеты в пижамах: мужская футболка в обнимку с халатом цвета лаванды. Волосы у них были идеальные: мать – крашеная блондинка (это моя работа?), а сын – брюнет.

Я остановилась, когда вошла в дом. Дилан рассматривал в саду велосипед, сын был заворожен возможностью заполучить его себе. Было слышно, как он возится на улице с цепью и пробует тормоза.

Я смотрела на трупы матери и сына, прислушивалась к Дилану снаружи и вспоминала, как мы болели после прихода Облака.

Эта женщина в лавандовом халате могла бы быть моей подругой. Мальчик, возможно, был похож на Дилана, и они могли бы играть в футбол и по очереди ездить на велике. Они могли бы подружиться.

Я вошла в комнату и почему-то вдруг вспомнила двадцать первый псалом и удивилась, что помню его целиком. Проговорила все до единого слова и ни в одно из них не поверила. Для того чтобы декламировать псалмы, не обязательно верить. В их ритме, особенно на валлийском языке, есть что-то утешительное. Я иногда читаю их в конце дня, когда мой мозг слишком устает, чтобы следить за нитью повествования.

Я заглянула в гардероб женщины и увидела мелкие фрагменты ее личности. Пыль покрывала все, словно кружевной саван. Розовая помада. Флакон духов под названием NRG; расческа с несколькими золотыми нитями волос между щетинками. Мелочь. Открытка с подсолнухом и кривой надписью внутри: «Надеюсь, ты в порядке. Я приеду навестить вас с Натаном в ближайшее время, когда все уляжется. С любовью, М. Чмок!» Это была незамысловатая записка, нацарапанная на скорую руку, чтобы успеть на почту, но она что-то значила для светловолосой женщины, сгнившей в собственной постели. Она принесла открытку в спальню, в самое личное пространство, а не оставила на подоконнике или холодильнике.

Мне стало интересно, где сейчас этот «М. Чмок!»

Я открыла тюбик розовой помады и нанесла на свои тонкие потрескавшиеся губы. Была ли она красивой, эта блондинка? Как звучал ее голос? Читала ли она на ночь перед сном маленькому мальчику в футболке? Улыбалась ли, когда сын выходил из школьных ворот?

На стуле в углу комнаты лежала стопка одежды, которую приготовили для глажки.

Украв из дома кастрюлю, старую одежду и соль, я пообещала себе, что вернусь сюда, выкопаю яму на заднем дворе и похороню семью из двух человек, как подобает. Но в конце концов у меня не хватило духу это сделать. Они выглядели счастливыми, лежа вместе в постели, тишина укрывала их, как второе одеяло.

Дилан

Эта длинная сланцевая плита, фут в ширину и три в высоту, когда-то была частью ограждения, отделявшего поле одного владельца от поля другого. Такие плиты ставили вплотную друг к другу и скрепляли проволокой, чтобы овцы не могли пролезть, – камни торчали из земли, словно огромные почерневшие зубы. Мы называем их «кравия». Кто-то установил их здесь. Не поленился вытащить сотни и сотни сланцевых плит из карьера и зарыл их в землю, чтобы разделить горный участок.

Я украл одну из плит, оставив брешь в ограде, а затем отвез на тачке домой и положил на могилу сестры. Было бы проще вырезать буквы в сарае, где сухо и тихо, но я предпочел делать это прямо здесь, на земле, под которой крепко спит Мона.

Прошло девять дней с тех пор, как мы ее похоронили, и все изменилось. Мы с мамой толком не разговариваем, не так, как раньше. Она не приходит и не сидит со мной по вечерам на крыше и не читает. Она делает то, что необходимо: сажает, латает, готовит, а потом ложится спать, не пожелав мне спокойной ночи. А я развожу огонь и читаю эссе Т. Г. Парри-Уильямса, старого писателя, жившего по ту сторону горы. Бывает, сижу в одиночестве в одном из парников или на крыше. Я думаю о Моне, иногда улыбаюсь, а иногда плачу до тошноты. Не знаю почему, но порой я вспоминаю и о Пуйлле, оплакиваю и его тоже. Но всегда делаю это тихо, чтобы мама меня не услышала.

Я чего-то очень хочу, но не знаю, чего именно.

С помощью молотка и зубила я высекал буквы на надгробии, не торопясь, чтобы все получилось как надо. Ее имя большими буквами – МОНА, а под ним – ГРЕТА. А потом мне пришлось задуматься о новой цитате: после того, что мама сказала о Боге, мне казалось неправильным поместить на надгробие строчку из Библии. Я хочу помнить Мону, а не нашу ссору.

Я сидел на пороге и размышлял, что же написать. В доме были тысячи книг, и половину из них я знал наизусть, но ничего не подходило.

Над головой пролетело несколько гусей. Я еще не видел ни ворон, ни чаек, ни певчих птиц, но они должны были вернуться.

И когда я задумался о том, как далеко они улетают, обо всех краях, которые птицы могут считать своим домом, на ум мне пришло, что Мона принадлежит только этому месту. Оно было ее жизнью, и в каком-то смысле она навсегда останется здесь, пока мы с мамой будем помнить ее шлепающей в ручье босыми ногами и собирающей ежевику с живой изгороди. Думаю, именно так люди живут вечно – в уголках воспоминаний в знакомых местах.

Я вернулся к камню и принялся вырезать.

Mae darnau ohonof ar wasgar hyd y fro.

Т. Г. Парри-Уильямс

Я не знал, рассердится ли мама за то, что я высек на камне валлийские слова. Она никогда не говорила с нами на валлийском, даже когда мы с Моной играли с двумя языками. Но подумал: вряд ли мама будет против, ведь это ее родной язык, и решил, что эта надпись подходит Моне.

Частицы мои рассеяны по земле.

Теперь это не похоже на фрагмент сланцевого ограждения. Это похоже на могилу.

Ровенна

Я долгое время ничего не писала. Не могу объяснить почему. Такое ощущение, что после ухода Моны нас с Диланом окутал непроглядный туман, и в «Синей книге Нэбо» нет ответов на вопросы, которые повисли между нами.

Прошло несколько месяцев – я не знаю, сколько именно, – с тех пор, как мы похоронили мою девочку, и несколько месяцев с тех пор, как Дилан снова что-то записал. Теперь он мужчина, и между нами чувствуется некая неловкость, поскольку горе ожесточило меня. Я понимаю, почему он больше не пишет. Он не хочет запоминать это время, фиксировать его на бумаге.

Я думаю о том, что он меня бросит.

Возможно, именно это и случится дальше. Дил сбежит, небрежно объявит, что отправляется в Нэбо или на дальнее поле полоть картошку, и больше никогда не вернется. Может, именно об этом он и размышляет, когда я замечаю его взгляд в сторону Англси или пока сидит на крыше под дождем. И все же в глубине души я знаю: он слишком добр, чтобы меня оставить. Я его ответственность. Он до ужаса привязан ко мне. И делает куда больше моего, чтобы мы выжили.

Это случилось снова сегодня ночью, как уже не раз случалось. Я задремала, а потом услышала ее звонкий голосок: «Мама!» Короткий, счастливый, радостный крик, и, хотя я знала, что он мне приснился, вскочила и огляделась, ища глазами Мону. Я постоянно ее ищу. Я никогда не излечусь от этого безумия.

Я встала и подошла к комнате Дилана. Дверь была приоткрыта, он спал спиной ко мне, укрывшись одеялами.

– Прости, – тихо сказала я, и Дил тут же вскинулся.

– Ты в порядке?

– Да. Я хочу попросить прощения за все. Я очень тебя люблю.

Молчание тянулось, как время. Стоило еще многое сказать, но я надеялась, что в этом не будет необходимости.

– Иногда мне кажется, словно я слышу ее. Посреди ночи. Потом я просыпаюсь и…

Дилан кивнул.

– И мне не нравится, когда я просыпаюсь и вспоминаю…

– Да… Но мы в порядке, мам.

Потом мы оба заснули, и утром все стало чуть лучше.

Ровенна

Это случилось сегодня утром. Меня до сих пор трясет. Я была в таком состоянии весь день. Я изо всех сил пытаюсь объяснить Дилану, но слова слипаются, как разогретый до кипения сахар, и я понимаю, что говорю так, будто теряю рассудок. Этозначитчто… Янеожидала…

Весь вчерашний день Дилан перетаскивал бревна из деревни с помощью старых цепей, а сегодня он рубил дрова. Я пересаживала и поливала в парнике рассаду и расставляла горшки в ряд на полке, напевая старую валлийскую народную песню в ритм доносящимся снаружи ударам топора. Я знаю не так много валлийских песен, но эта была на видавшем виды диске Давида Ивана[7], который порой ставила Гейнор. Иногда мы с Диланом пели ее как гимн. Я не могла вспомнить настоящий гимн Уэльса, и в любом случае в нем пелось бы о земле моих отцов, земле поэтов, певцов и храбрых воинов, но для нас это не имело смысла. Это не было похоже на наш дом.

Ритмичный звук топора сменился тишиной. Я подождала мгновение, решив, что Дилан просто пошел за новым бревном или попить воды.

А потом я услышала крики и топот сына, спешащего в сторону парника. Паника сжала мне горло. Это все топор, Дил ранен. Но я не увидела на нем крови, когда он вбежал; его глаза были широко распахнуты. Дилан снова выглядел как ребенок.

– Что такое?

– Слушай!

И я прислушалась и некоторое время ничего не слышала, но потом начала различать звуки, похожие на скрежет, на тихий стон.

– Что это? – испуганно спросил Дилан. – Небеса будто разрываются на части!

Я метнулась мимо сына и уставилась в небо. Звук шел издалека, но казался очень громким, потому что мы привыкли к тишине.

– Что? Что это? – снова спросил Дилан, увидев, как черная оса прокладывает себе путь к Карнарвону сквозь пустое голубое небо.

– Это вертолет, – пролепетала я, и мы уставились друг на друга.

Я боюсь.

Старого мира, серых дней за экранами гаджетов. Того, как люди проходят мимо друг друга, не здороваясь. Обычной жизни. Вертолетов.

Дилан

Мама стала снова приходить ко мне по вечерам, когда я сижу на крыше. Мы не говорим о том, что так долго молчали, или о том, что почти не пишем в «Синей книге Нэбо». Мы не можем подобрать нужных слов.

Мы не говорили о той ночи, когда она сказала, будто слышала Мону. Я читал, что то же самое произошло с Т. Г. Парри-Уильямсом. Он писал о голосах в ночи, о голосах, которые можно услышать, хотя они уже никому не принадлежат, и я рад, очень рад, что это случалось и до наступления Конца. И не только с нами. Я не рассказывал маме о том, что писал Т. Г. Парри-Уильямс. С нее хватит Библий и старых книг.

– Я бы сейчас с удовольствием покурила, – сказала мама, когда мы сидели на крыше. Изо рта у нее шел пар, как будто она и правда закурила.

– А я бы с удовольствием съел марципан, – ответил я, вспомнив тот день в Нэбо с Моной, вкус сахара и миндаля во рту. А потом былые времена, «Серебряные ножницы», Гейнор и шампунь с запахом марципана у раковины.

– Я бы хотела иметь возможность заехать в Пенигройс и съесть кебаб, – сказала мама. – С чесночным соусом. И горой сырого лука.

– Правда?

– Нет, – честно призналась она.

Дни перед Концом угрожали нам обоим.

Вертолет, несущийся по небу в своем огромном уродливом металлическом блеске, дерзкий грохот, разбивающий молчание пустоты. Потом несколько дней ничего не происходило, и бесконечный круг вопросов, мечущихся между мной и мамой, начал успокаиваться.

Но что это значит?

Это значит, что есть люди, и они пытаются…

Пытаются что? Пытаются вернуть все на круги своя?

Я не знаю, Дил. Не знаю.

А вчера раздался новый звук, намного хуже, чем один вертолет. Это был крик, словно целая толпа детей заплакала вместе, будто ветер взвыл во время бури.

Мы в тот момент шли через дальнее поле.

– О нет, – сказала мама, переведя взгляд на дорогу, поросшую мхом и травой.

– Что? Тебе больно?

Это были полицейские машины.

И они промчались мимо, вдалеке, как будто их присутствие в этом мире имело какой-то смысл.

– Черт, – выругалась мама; ее твердое, словно сланец, лицо побледнело и осунулось.

– Что?

– Все возвращается, так ведь? Мир, ка- ким он был. Он возвращается…

Я не хотел спрашивать, плохо ли это. Ведь было очевидно, что да. Но я не ожидал от нее такой реакции. Она выглядела потерянной, ее жизнь превратилась в вертящуюся стрелку компаса, вышедшую из-под контроля. А мама не такая женщина. Она жесткая, сильная и все контролирует.

– Я чувствую, что он надвигается, как Облако, – сказала она и поспешила прочь в направлении озера.

Ровенна

Самое лучшее – это…

Зеленые ростки, пробивающие себе путь сквозь теплую землю.

Закаты над Англси, румяные, как застенчивые любовники.

Пение Дилана, когда он думает, что я не слушаю.

Увидеть кого-то на старом велосипеде на шоссе A487, когда считаешь, что все люди сгинули.

Полная луна.

Тряпичная куколка Моны на полке и прекрасное, болезненное воспоминание о том, как эту куколку крепко сжимает крошечная ручка дочки.

Онемевший телевизор, переброшенный через забор вместе с остальным мусором.

Суп, все ингредиенты которого мы с Дилом вырастили сами.

Отсутствие людей, суеты. Отсутствие всего.

Просто жизнь.

Дилан

– Как ты думаешь, нас спасут? – спросила мама сегодня вечером, когда мы сидели на крыше. Она стала очень тихой с тех пор, как мы услышали полицейские машины.

– Ради Бога, нас не нужно спасать, – буркнул я, все еще погруженный в свои размышления. Мама протянула руку и положила ее мне на плечо.

– Я чертовски тобой горжусь, Дил.

Я улыбнулся в темноте. Из-за маминых слов мне показалось, что грядет еще один Конец.

Некоторое время мы молчали, а потом она сказала:

– Знаешь, раньше я была не совсем собой.

– Что ты имеешь в виду?

– До наступления Конца. Я всего боялась. Мне вечно казалось, будто я обязательно все испорчу. Но у нас все получилось, так ведь? Ты и я. А еще у меня была Мона, и я стараюсь изо всех сил…

– Да, – согласился я. – Вот кто ты на самом деле, мам. Ты стараешься изо всех сил, и у нас все хорошо. Ты сильная. Как воин.

Мы сидели в тишине. Не знаю, о чем думала мама, но я вспоминал все самое прекрасное: наши парники, и первые растения, и Пуйлла, и Мону, плескавшую в озере, и все истории из книг. И нашу «Синюю книгу Нэбо», живущую среди них на полке.

И тут Англси засветился огнями.

Волна света накатывала, словно одна за другой зажигались яркие звезды, оранжевые и белые. Окна домов и фонари мигали и пробуждались, как будто просто уснули десять лет назад. Цивилизация и цивилизованность решительно возвращались после бесконечно долгого отсутствия…

Огни Англси осклабились, как демон.

– Ты в порядке? – спросил я, и мама сжала мою руку, а ее влажные глаза сверкнули в этом новом свете.

Благодарности

Моей семье, особенно моим любящим и добрым сыновьям, Эфану и Геру, которым я буду вечно благодарна за терпение.

Всем сотрудникам издательства «И Лолфа», Уэльского книжного совета, Уэльской литературной биржи и организаторам фестиваля валлийской культуры. Diolch. Благодарю.

Моему агенту Кристоферу Комбимейлу из «Стерлинг Лорд» за всю ту тяжелую работу, которую он проделал.

И моим родителям – am yr holl gariad. За всю их любовь.

Об авторе

Манон Стеффан Рос – валлийская писательница, драматург и сценарист, а также участница фолк-дуэта «Дикие цветы» (Blodau Gwyll-tion). Она написала более сорока книг на родном валлийском языке. Роман «Синяя книга Нэбо» («Llyfr Glas Nebo») в 2019 году победил в номинации «Лучшая валлийская книга года», взял «Приз зрительских симпатий», а в 2018 году был отмечен медалью за прозу на Национальном Эйстедводе. В 2023 году за «Синюю книгу Нэбо» Рос получила премию «Медаль Карнеги». Ее произведения для детей и подростков пять раз удостаивались премий Книжного совета Уэльса, а романы «Синяя книга Нэбо» и «Вкусить» («Blasu»), а также пьеса «Два лица» («Dau Wyneb») включены в школьную программу Уэльса.

Манон Стеффан Рос родом из деревни Риулас в горах Северного Уэльса, сейчас она живет в прибрежном городке Тиуин с двумя сыновьями. Манон обожает футбольный клуб «Ливерпуль», пешие прогулки и пирожные.

Слово переводчика

Сначала я даже не планировала переводить эту книгу. Времени не было, сил тоже, но, когда я прочла текст, он откликнулся где-то в глубинах души и никак не отпускал. Я вспомнила, как в 2020 году на пике пандемии мы с мужем сбежали из Питера в Псковскую область и как тут внезапно жизнь открылась совсем с другой стороны: с пением птиц, с полыхающими рассветами, с бескрайними полями, каждый раз разными. Конечно, наши тогдашние переживания и даже потери не идут ни в какое сравнение с испытанием, выпавшим на долю героев книги, но лейтмотив один и тот же: главные вещи в жизни – это не вещи, а сама жизнь – такая тоненькая ниточка, что может порваться при любом неловком движении. Нужно помнить об этом каждую секунду, помнить и ценить, успевать жить, успевать обнимать своих родных и друзей, говорить им нужные слова, потому что есть только «сегодня», только «сейчас».

Примечания

1

Дилан Томас (1914–1953) – валлийский поэт и писатель. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Вот что я сделала (валл.).

3

«Цвет пурпурный» – роман Элис Уокер, в котором поднимается проблема сексуального насилия; в 1983 году удостоен Пулицеровской премии.

4

«Мабиногион» – cборник средневековых валлийских легенд.

5

Женский институт – общественная организация, существующая с 1897 года, в рядах которой состоят исключительно женщины.

6

Ровенна имеет в виду святого Даниила.

7

Давид Иван (р. 1943) – валлийский фолк-исполнитель и политик.

Content

Манон Стеффан Рос
Синяя книга Нэбо

Дилан

Ровенна

Дилан

Дилан

Дилан

Ровенна

Дилан

Ровенна

Дилан

Ровенна

Дилан

Ровенна

Дилан

Ровенна

Ровенна

Дилан

Ровенна

Ровенна

Дилан

Ровенна

Дилан

Ровенна

Ровенна

Дилан

Ровенна

Ровенна

Дилан

Ровенна

Дилан

Благодарности

Об авторе

Слово переводчика

Примечания