Понизовский Владимир Миронович

Не погаси огонь...

Владимир Миронович

ПОНИЗОВСКИЙ.

НЕ ПОГАСИ ОГОНЬ…

Роман

ПРОЛОГ.

18 АВГУСТА 1910 ГОДА

1

Поезд замедлил ход. Вдоль насыпи, отодвинув черно-зеленый лес, потянулись приземистые, красного кирпича, склады. Надвинулось вокзальное здание – одноэтажное, рубленое, с большими окнами в частых переплетах. На суриковых крышах часовыми маячили беленые трубы. По фасаду вязь букв: «Тайга». И помельче: «Буфет III класса».

К вагонам побежали торговки с рыбой, малосольными огурцами, с ведрами молодой, вареной с диким луком и чесноком, картошки. Женщины оглядывались на зарешеченные окна последнего, арестантского вагона, из-за мутных стекол которого проступали серые, как у покойников, лица, и торопились к другим вагонам, откуда уже спрыгивали на низкий дощатый перрон шумные пассажиры. Одна, в повязанном по брови платке, остановилась, глянула растревоженно, жалостливо, будто пытаясь высмотреть кого-то. Солнце било в лицо, глаза ее были пронзительно синие.

– Краля! Мазиха! – Носы приплюснулись к стеклам, лица вдавились в мелкую сетку. – Сюды!.. Распять!.. У-у!..

Девушка услышала. Глаза ее в ужасе округлились, выцвели. Она метнулась в сторону.

«Скоты…» – с отчаянием отвернулся Антон.

Прошли смазчики. Громыхнули заслонками колесных осей, постучали молотками по рессорам. Ударил станционный колокол. Под полом загудело, но гул не перешел в привычное ощущение движения.

– Отцепили нашу качуху, в бога душу!.. – проворчал сосед Антона по полке, неловко поворачиваясь и скрежеща кандалами.

Заголосила «кукушка», тыркнула вагон сзади.

– В тупик гонют, – бритоголовый сосед глянул в окно и длинно равнодушно выругался.

Паровоз протащил их вагон через стрелки на дальний путь. Спрыгнули конвойные, встали с винтовками на насыпи. Пришел офицер, что-то приказал. Солдаты закинули винтовки за спину, вынули из ножен шашки. Лезвия засверкали на солнце.

Для арестантов это было внове:

– Чой-то, а?.. Гля, брюхи выпучили!

– Заелозили, пауки! Знаем, начальство какое дожидают!..

Сосед свесил ноги с полки, потянул цепью:

– Шевелись. По нужде хочу.

Цепь сковывала пассажиров зарешеченного вагона попарно. Круглые сутки ворочался и гремел железом клубок человеческих тел, стиснутый узкими коричневыми стенами и низко нависающими полками-нарами в три яруса. Решетки на окнах. Решетки, отгораживающие проход. Арестанты – как звери в клетках. И нравы в этих клетках были звериные.

В первый же день Антон понял, что все его попутчики – жестокая свора грабителей, насильников и убийц. Случайно или умышленно обрекли его на такое испытание?.. Решил: будет помалкивать, чтобы не выделяться. Но в вагоне, как только тронулись в путь, к нему подступили двое. Оба большеротые, с раздавленными плоскими носами. Наверное, близнецы, и цепью соединенные друг с другом.

– Сарынчу машь?

Он не понял.

Один ловко выхватил из-под мышки узкое лезвие, приставил к боку. Прикованный к Антону стоял рядом отвернувшись.

– Что вам надо? Объясните, пожалуйста, в чем дело!

– Политик, – сказал один из близнецов.

– Студент, – добавил другой. – Выкладай монету. Живо!

– Нет у меня ни копейки.

Близнецы обшарили его карманы и ничего не нашли. Но ночью они или кто другой ловко, он даже не проснулся, выпотрошили мешок под головой, не оставили и носового платка.

Как и всех, Антона мучили в пути голод, жажда, смрадная духота, истязали клопы, вши. В первые же часы от неумелого обращения с кандалами и оттого, что плохо были затянуты кожаные манжеты – подкандальники, он в кровь растер запястья и щиколотки. Раны за ночь покрывались корками, утром железо сдирало их. Но оказалось, что и такое можно вытерпеть и даже забываться сном, уткнувшись лицом в потный колючий затылок соседа.

Однако сон не приносил облегчения. Каждый раз наплывал кошмар. Просыпаясь, Антон не мог уловить ускользающее сновидение. Лежал, стиснутый меж двух вонючих тел, и снова вспоминал события последних дней: как бросился там, на Поварской, на помощь женщине. Крик отчаяния. Растрепанные черные волосы. Пьяный мужик. Городовой… Участок… И невесть откуда взявшийся штаб-ротмистр Петров. Такое нелепое совпадение… На чистых розовых щеках Петрова, когда он говорил и особенно когда улыбался, проступали ямочки, маленький рот складывался сердечком. Во время допроса он сосал, поцокивая, леденцы. А потом…

Антон, вспоминая, скрежетал зубами.

В ночном забытьи многие арестанты скрежетали зубами, стонали, разражались бессвязными проклятьями, рвали на себе неразрывные путы. Что виделось им на жестких трясущихся нарах?..

Ему – во сне и наяву – штаб-ротмистр Петров с ямочками на щеках. Допросы. Суд… После суда – «Кресты». Несколько суток он провел в одиночке. И: «На выход – с вещами!» Просторный выметенный двор. «Ссыльнопоселенцы – налево!», «В штрафные роты – направо!», «В каторжные работы – шаг вперед!..» Так Антон Путко оказался в зеленом зарешеченном вагоне на Великом Сибирском пути…

Накануне, на станции Обь, выдали по ржавой селедке. Бачки с водой арестанты опорожнили еще до отбоя. А теперь начала накаляться под солнцем крыша.

– Воды! – громыхнули кружками в первом отделении вагона.

– Воды! Воды! – подхватили, затарабанили во втором.

– Фараоны, пауки, гады! Давай воды-ы-ы!..

Напарник Антона схватил свою кружку и тоже с

остервенением начал плющить ее о коричневую, в бурых клопиных пятнах перегородку:

– Воды, Христа, бога, душу, закон!

– Воды! У-у-у! Воды!.. – яростно клокотало в окованных стенах.

В это самое время на первый путь диковинный паровоз с горящей на солнце латунной трубой легко подкатил четыре вагона. Эдакий франт с бело-красными ободами огромных колес, паровоз картинно выпустил молочные клубы пара. Вагоны были ему под стать – крытые синим лаком, с зеркальными стеклами и латунными поручнями.

Поезд еще не остановился, а из вокзальных дверей на пустынный перрон высыпали встречающие. Издали можно было различить лишь мундиры, эполеты, легкие дамские зонтики.

– Воды! Воды! Воды!.. – грохотали кружками и ревели арестанты.

2

Как только проводник в парадной униформе открыл дверь и обмахнул замшевым лоскутом поручни, Гондатти поспешил в вагон: стоянка была недолгой, а губернатор знал, что Столыпин не любит тратить время на представления и пустопорожние разговоры.

Свита осталась у вагона. С готовыми улыбками господа и дамы заглядывали в окна, надеясь увидеть за ними великого министра.

Между тем губернатор уже делал доклад, нервничая и косясь на окно, выходящее в противоположную от перрона сторону, на железнодорожные пути. Столыпин внимательно слушал, но ему тоже что-то досаждало. Пожалуй, этот резкий неритмичный стук. Петр Аркадьевич подосадовал: не могли распорядиться, чтобы на время его остановки на станции прекратили работы!.. Он посмотрел в окно и за рядами рельсов, на дальних путях увидел одинокий зеленый вагон с зарешеченными окнами и солдат с саблями наголо.

– Что это? – Он удивленно поднял брови.

– Виноват, ваше высокопревосходительство, арестанты…

Гондатти в душе проклинал себя: сам распорядился, чтобы арестантский вагон отцепили от пассажирского поезда, следовавшего впереди министерского, дабы у населения не возникало нежелательных противопоставлений. Приказал начальнику станции загородить вагон товарняком, да тот, сукин сын, не исполнил!..

– Разрешите, ваше высокопревосходительство, принять меры?

Столыпин снова бросил взгляд за окно. У вагона полковник Додаков уже что-то втолковывал офицеру конвоя. «Догадлив», – оценил Петр Аркадьевич и повернулся к губернатору:

– Нет необходимости. Продолжайте.

И снова сосредоточил внимание на докладе, чрезвычайно его интересовавшем. К поездке в Сибирь председатель совета министров готовился давно. Решил, что побывает в Акмолинском и Томском переселенческих районах, посетит местности заселения Киргизской степи, алтайских земель и таежных участков в Енисейской губернии, совершит поездку по Степному краю. Выслушает представителей местной власти, сам убедится в том, какое обновление несет империи его, Столыпина, реформа.

Теперь, стоя навытяжку перед министром, томский губернатор докладывал, что крестьяне повсеместно встречают новый аграрный закон с воодушевлением, ибо исконная мечта земледельца – иметь собственную землю, свой хутор. Что ж до тех, кто ропщет, жалуясь на недостаток сил и средств, так это – просто нерачительные мужики, голь перекатная, горькие пьяницы.

– Надеюсь, ваш доклад составлен не «в видах правительства»? – поощрительно улыбнулся министр.

Гондатти опешил. «В видах правительства» стало летучей фразой. Она означала: доклад не о том, что есть на деле, а какой хотелось бы услышать «наверху».

– Ваше высокопревосходительство, как перед господом!..

– Верю, – кивнул Столыпин. – Благодарю и надеюсь на старания в дальнейшем.

Он проводил губернатора к двери салона. Вернулся к столу.

Шум за окном утих. Солдаты тащили от водокачки к арестантскому вагону ведра. Полковник Додаков, подтянутый, высокий, возвращался, припадая на правую ногу, но легко перепрыгивая через рельсы. Столыпин с удовольствием оглядел его моложавую фигуру: «Исполнителен и усерден. Жаль, что пришлось отдать его в свиту. Надо было оставить при себе».

Полковник Додаков оказался комендантом поезда неожиданно. Назначенный до него штаб-офицер жандармского корпуса вдруг заболел, и директор департамента полиции предложил министру несколько офицеров на замену. «Додаков, – остановил внимание Столыпин, – докладчик о Лисьем Носе? И потом парижское дело?.. Весьма энергичен…» Год назад министр сам откомандировал его в дворцовую охрану. Теперь Николай II отбыл со всей августейшей семьей в Германию, в Дармштадт, к родственникам супруги, и дворцовая охрана оказалась на месяц не у дел. Как раз месяц продлится и путешествие Столыпина по Сибири.

Первейшей обязанностью коменданта было обеспечение безопасности. По всему маршруту следования начальники губернских жандармских управлений принимали особые меры охраны. На каждой станции поезд окружали местные агенты и сотрудники летучих филерских отрядов, откомандированные из Петербурга и Москвы. Губернаторы приняли на себя охрану войсковыми казачьими частями железных, грунтовых и водных путей в пределах своих губерний. Все эти «превосходительства» – военные и статские – беспрекословно подчинялись полковнику. В самом же поезде в распоряжении Додакова был особый отряд агентов, переодетых в форму вагонных проводников, курьеров, чиновников, поваров. «Вот человек, на коего я могу положиться», – подумал Столыпин, наблюдая за приближающимся к вагону офицером.

– Что там случилось, полковник? – спросил он, когда Додаков поднялся в салон.

– Никаких нарушений режима со стороны конвоя нет, – четко ответил комендант. – Однако арестантам не нравятся условия содержания.

Столыпин взял верхнюю из стопы бумаг, лежавших на столе. Очередной отчет о поступлениях в фамильную казну доходов с принадлежащих царскому дому фарфоровых и стекольных заводов в Шлиссельбурге, екатеринбургской гранильной алмазной фабрики, а также серебро-свинцовых производств и золотых промыслов Горного Зерентуя и Унды. Фабрики и заводы дали за минувшие полгода хороший доход. А вот с рудников и приисков прибытка оказалось меньше, чем желательно было государю. Управляющий Нерчинским горным округом, в который входили царские рудники и прииски, объяснял снижение добычи золота, свинца и серебра нехваткой рук. Николай II собственноручно – Петр Аркадьевич куда как хорошо знал и почерк его с буквами-завитушками, и стиль – наложил резолюцию: «Вот так-так!» Отчет был переслан Столыпину министром императорского двора и уделов бароном Фредериксом без всякого сопроводительного письма.

«Запамятовал, что ли, престарелый барон?» Столыпин с раздражением отложил было в сторону доклад, но придержал: нет, неспроста хитрый царедворец подсунул ему бумагу с афоризмом государя, столь явно выражавшим неудовольствие. Мол, попечение об уделах и императорской казне – моя забота, а вот о работничках для рудников и приисков – твоя…

Взгляд Столыпина уперся в окно, туда, где за рядами путей стоял зеленый вагон.

– Полковник!

Додаков словно бы вырос из-под земли.

– Куда следуют эти арестанты?

– В Александровский централ Иркутской губернии, ваше высокопревосходительство, – отрапортовал комендант. И добавил: – Все – каторжные первого и второго разрядов.

«Молодец», – снова подивился его проницательности министр.

– Распорядитесь от моего имени, чтобы вагон направили на Нерчинскую каторгу для использования на рудниках кабинета.

И, покончив с этим делом, переключил внимание на другие бумаги.

ПРЕДПИСАНИЕ ДИРЕКТОРА ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

СЕКРЕТНО. ЦИРКУЛЯРНО.

По Особому Отделу

18 августа 1910 г.

№ 104912

Начальникам Жандармских Управлений, Охранных Отделений и жандармским офицерам на пограничных пунктах

В Департаменте Полиции получены сведения о том, что в Париже в настоящее время организуется школа «пропагандистов» на широких партийных началах; инициатором этой школы является Большевистский центр Российской Социал-Демократической Рабочей партии в лице своего центрального органа – газеты «Социал-Демократ». Организация созыва слушателей в упомянутую школу будет происходить в России через Русское бюро Центрального Комитета и за границей – через Заграничное Бюро.

Сообщая об изложенном, Департамент Полиции просит Вас, Милостивый Государь, принять меры, заключающиеся в выяснении представителей, могущих быть избранными местными социал-демократическими организациями в означенную школу и аресте таковых с привлечением их затем к переписке в порядке Положения о государственной охране как лиц, явно принадлежащих к Российской Социал-Демократической Рабочей партии.

Директор Н. Зуев[1]

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

18 августа. Среда

Выспался отлично на здешней мягкой кровати и встал в 8¼. Погода была очень теплая. Пили кофе семейно наверху в 9 час. ровно. Затем прогуливались по саду. От 11½ читал до завтрака, который как и обед бывает со двором. После обеда происходила очень забавная игра в молчаливые прятки в столовой и приемной в полнейшей темноте. Разошлись в 11 час.[2]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ПОБЕГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

15 ИЮНЯ 1911 ГОДА

Рассветный туман низко и плотно стлался по елани. Он едва доставал до плеч, и казалось, что по молочной глади катятся одни головы в серых картузах-бескозырках – фантастическое медленное движение голов по четыре в ряд под глухой ритмичный лязг. Но вот из расползшегося тумана выступили полосатые блузы, и обнажилась угрюмая колонна людей, медленно поднимающаяся к вершине сопки.

Люди шли, неестественно переставляя ноги, словно бы пританцовывая, как полотеры. Цепи, соединяющие кандалы, пристегнуты к поясным ремням. В движении ухало железо, шуршала под броднями щебенка, и этот неторопливый лязг, звон и шелест сливались в единый унылый звук, в нескончаемую тоскливую песню. За колонной двигались серые фигуры, толкавшие впереди себя тачки. То были каторжники, не только окольцованные железом по рукам и ногам, а еще и прикованные длинной цепью к тачкам – так они и спали, и ели, и справляли нужду.

Во главе колонны, по обеим ее сторонам и позади шагали с винтовками наперевес стражники.

– Э-эй, шевелись, каторжные души! Шире шаг! – прерывалась время от времени кандальная песня привычным, будто припев, окриком конвойного унтера.

Арестанты остановились на площадке, с краю которой пирамидой с усеченным конусом громоздилась желтая гора шлака, а посредине стояло бревенчатое сооружение, напоминавшее деревенский колодец с воротом, только гораздо больший. Тут же дремали, опустив головы, низкорослые лошади и кучей валялись кирки, кайлы, кувалды, лопаты, ломы.

Конвоиры заняли посты. Начался развод на работы. Запрягли понурых лошадей, и они неторопливо-привычно поплелись по кругу. Ворот заскрипел, опуская в черный зев бадью с людьми и инструментами.

Рудник, к которому оказался приписанным каторжный третьего разряда Антон Путко, относился к печально знаменитой Нерчинской каторге, охватывавшей огромную территорию Забайкальской области. В ведении Нерчинской каторги находились тридцать пять тюрем – от юго-восточной границы империи до центра ледяной Якутии. Главный централ был в Горном Зерентуе. Большая часть земель, отведенных под каторгу, принадлежала лично самодержцу всероссийскому, и все, что добывалось на поверхности и в недрах Нерчинского округа, составляло собственность кабинета его императорского величества: серебро-свинцовые и золото-платиновые рудники, серебро- и золотоплавильные заводы, пушнина в лесах и сами леса, рыба в реках и сами реки.

За тяжкие месяцы арестантской жизни, перегоняемый из одной тюрьмы в другую, Антон по крупицам собирал сведения о Нерчинской каторге. Многое узнал из разговоров с «сидельцами» – старожилами, из записок заключенных, бережно хранимых в артельных библиотеках. «Открыли» Нерчинскую каторгу пугачевцы и крестьяне, которых ссылали сюда за «предерзости» и «челобитья». Павел I именным указом повелел гнать в Забайкалье, на заводы, всех отбывших каторжные работы в России и назначаемых к высылке в Сибирь. Потом привезли сюда декабристов…

Однажды вели Антона с партией из Горного Зерентуя к месту приписки, и стражники сделали короткий привал на окраине Благодатей, у самого тракта. Черный, вросший в истоптанную землю поселок двумя улочками протянулся к руднику. Сосед, прикуривая, показал Антону на кособокую, в два подслеповатых окна, крытую дранкой избу: «Здеся, бают, жили Марья Волконская с Катериной Трубецкой. К мужьям своим – князьям! – из самого Питера в лютую зиму приехали!..» Антон посмотрел на окна вровень с землей, на голый двор за редким плетнем. Всплыли строки пылко влюбленного в Марию Пушкина: «Я помню море пред грозою: как я завидовал волнам, бегущим бурной чередою с любовью лечь к ее ногам!..» И с неодолимой болью зримо надвинулось: за морем садится солнце – красный шар, вода покрывается огненно-блестящей пленкой, он и Лена сидят на песке. «Ты смогла бы от всей этой красоты – в Сибирь, за кандальным?» И ее неожиданное и резкое: «Будь благоразумен. Оставь кандалы для других». И потом, несколько месяцев спустя, в Питере, в Летнем саду, на дорожки уже падали желтые листья: «Я не Волконская. Жизнь у меня одна, и я хочу от нее не больше, но и не меньше, чем женщины моего круга, – хочу счастья, благополучия и спокойствия». И снова память перенесла его на куоккальский пляж, на песок под пахучими соснами. Он как бы увидел со стороны самого себя, весело поющего: «Динь-бом, динь-бом, слышен звук кандальный, динь-бом, динь-бом, путь сибирский дальний… Динь-бом, динь-бом, слышно там и тут – это Антошку на каторгу ведут!..» Будто в воду глядел. Да, не все – Марии Волконские и Екатерины Трубецкие… А вот Ольга – она бы пошла за ним и сюда, в Горный Зерентуй. И он пошел бы за нею хоть в тартарары. Да вон как получилось: он – в Забайкалье, она в мюнхенской тюрьме…

Ольгу Антон вспоминал постоянно. Резкой, полной презрения: «Послали такого болвана!» – это в ночь ее побега из Ярославского тюремного замка; вспоминал беспомощной, маленькой и беззащитной, когда доверчиво спала на его коленях – на волжском берегу; беспечно смеющейся, с распущенными по плечам волосами – там, в Женеве, рядом с ее сутулым мужем-архивариусом… Какие невероятно зеленые у нее глаза, когда они совсем близко… Да, все было. Кроме одного, главного – надежды, что и она тоже с тоской и любовью думает сейчас о нем.

Тот привал на окраине Благодатки был коротким, на перекур. Но воспоминания, пробужденные видом кособокой избы, потрясли Антона.

Из тюрьмы – в тюрьму… В одном остроге давними предшественниками Антона оказались петрашевцы, в другом – сподвижник Гарибальди граф Луиджи Кароли, казначей его «тысячи», волонтер второго польского восстания… Кого только не отправляла в эти края российская Фемида, ревностно прислуживающая трону: Николая Гавриловича Чернышевского, народовольцев, матросов с «Потемкина» и «Очакова»… Что ж, для студента Техноложки – великая честь… Но даже по жестоким-имперским законам политические заключенные должны были содержаться отдельно от уголовников. И вообще тюремные власти не имели права посылать на добычу руд, под землю каторжных третьего разряда, осужденных на срок от четырех до восьми лет, ибо, как говорилось в «Уставе о ссыльных», «таковые работы признаются наиболее тяжкими и применяются лишь к каторжным первого разряда». Чьей волей Антон, «награжденный» пятью годами, попал на рудник, да еще вместе с уголовниками, ему было неизвестно.

В первое острожное утро, когда раздали похлебку, он, не дотронувшись до еды, вернул миску надзирателю:

– Есть не буду.

Один из арестантов вытаращил глаза:

– Ты чо? Я схлебаю!

– Нет. Я объявляю голодовку.

Кто-то из заключенных обложил «политика», кто-то подбодрил. Сами они не видывали такого – чтобы каторжная душа отказывалась от харча.

Через несколько минут в камере появился офицер: белые погоны, белые перчатки.

– Энтот, – многозначительно кивнул на Путко надзиратель.

Офицер неторопливо оглядел камеру, задержался на лице каждого из сидельцев, потом полуобернулся к Антону:

– Ты кто такой?

– А ты?

Офицер замер от неожиданности. Арестанты замолкли.

– Как смеешь?

– Не тыкайте!

– Ах, вот оно что…

Он потер перчаткой о перчатку. Вышел из камеры и вернулся уже в сопровождении нескольких надзирателей. Антон сидел на нарах.

– Ты, каторжная рвань, встать!

– Прошу обращаться ко мне на «вы», согласно уставу, – продолжая сидеть, сказал Антон. – Я политический заключенный и в знак протеста против использования меня в каторжных работах официально объявляю голодовку.

– Ах, официально? Ах, политический? – с издевкой повторил офицер. – А где это сказано: политический? В каком своде законов, в каком уложении о наказаниях? – Он сделал короткое движение перчаткой в сторону арестантов: – Слыхали? Вы, значит, пыль подкаблучная, а он – интеллигент, голубая кровь и тонкая кость! Ему особые привилегии!

Заключенные загомонили. Путко думал – в его поддержку. Но офицер правильней оценил обстановку:

– Вам, братцы, в тяжких трудах искупать грехи свои, а ему жиреть на казенных хлебах? Согласны? – И назидательно закончил, обращаясь уже к Антону: – На каторге все равны. Так же, как и они, ты лишен всех прав. Но ты хуже их. Они – лиходеи, соловьи-разбойники, а ты – враг царя и отечества, ты – интеллигент-студент!

– Я протестую!

– Взять его! – бросил офицер и вышел из камеры.

Под гогот арестантов надзиратели навалились на Антона и выволокли. В конце коридора с него сорвали одежду, бросили на широкую скамью, прикрутили ремнями, лицом к доске. Жгуче полоснуло по спине. Физическая боль и ярость ослепили его. Били, пока он не потерял сознание. Очнулся Антон в склепе карцера.

Через две недели его привели назад в камеру… Повторить попытку, заведомо обреченную на новое унижение? Он был здесь совсем один. Лучше уж туда – на работы… Так он попал на рудник. Подъем по свистку на рассвете. Угрюмая дорога в туман, бадья, падающая в преисподнюю…

В этот день Путко оказался в артели, занятой на проходке нового штрека, в паре с изможденным арестантом, страдающим глазоедкой – тяжкой болезнью от рудничных газов. Тюремное начальство перед выводом каторжников на работы каждый раз перетасовывало их, «чтобы меньше возможности было стакнуться». Сегодня – в забой, завтра – на отвал, послезавтра – на шахтный двор, к колодам промывальных машин. В каждой артели непременно были фискалы, или, как называли их здесь, «язычники». Такие же уголовники, за наушничество пользовавшиеся благами: лишним куском «чистяка» – хлеба или лишней миской «марцовки» – похлебки. Измученные доносами, понуканиями и истязаниями, арестанты держались замкнуто.

Под взглядом надсмотрщика Антон выбрал кайлу, приноровил к руке. Надел на шею светильник на веревке, натянул рукавицы, брезентовый колпак с козырьком на спину, чтобы не текло со свода за шиворот, и забрался в бадью. Прежде в стволе-колодце шахты были укреплены деревянные лестницы со стертыми перекладинами. Пока руда добывалась саженей на тридцать – сорок от поверхности, в шахту спускались по этим лестницам. По ним же вытаскивали руду в кожаных мешках. Когда шахта углубилась, адски тяжелое ползание вниз-вверх по скользким лестницам заменило круговерченье бадьи. Зато в штреках работать стало тяжелей: больше воды сочилось со сводов, воздух был спертый и сырой, как в бане.

Порожняя бадья уплыла вверх. Антон зажег светильник и, согнувшись, поплелся вслед за рудокопами по штреку. Крепления кое-где прогибались дугой. От сырости они обросли белой плесенью. Дерево трещало. Раньше Антон пугался этого треска. Казалось, вот-вот потолок «сядет» и тебя раздавит эта тысячепудовая толща. Потом привык, не обращал внимания, даже когда отстреливало от свода пластины породы. А слухи об обвалах приходили то с одного рудника, то с другого. Но кого заботила тут жизнь «каторжных душ»? Лишь бы больше давали они руды на-гора, лишь бы тяжелела забайкальским золотом казна…

Вправо и влево от штрека расходились узкие выработки – орты, упиравшиеся в забои. В каждом работали по трое. Один откалывал руду, второй отгребал, третий арестант отвозил ее на тачке к стволу. Красные копотные огоньки, как волчьи глаза, обозначали путь. Вот и их забой – рваная выемка в земной тверди… Путко поглядел на своего напарника. Его сморщенное лицо было искажено от глазоедки постоянной гримасой боли. Бедолага. Кайла или кувалда ему не под силу. Пусть берется за лопату. Да и Антон не будет рвать жилы, хотя «урок» у них – полсотни тачек. Не выполнишь – не получишь довольствия, а назавтра такой же «урок» на голодный желудок. А, пропади все пропадом!..

– Закуришь?

Напарник похлопал ладонью по впалой груди:

– Душит…

Антон дососал козью ножку, пока не обожгло губы, и взялся за кирку.

– И-и-эх!..

Заостренный боек впился в породу.

«Своей судьбой гордимся мы, и за затворами тюрьмы в душе смеемся над царями…» Неужели здесь, под такими же сводами, родились эти строки?.. «Наш скорбный труд не пропадет, из искры возгорится пламя…» Должно возгореться. Иначе все было бы бессмысленным. Не могут столько людей из сменяющих друг друга поколений жертвовать свободой и жизнью без надежды на торжество своей идеи!..

Он с остервенением ударил киркой. Надо работать. Иначе раздавит отчаяние. Осужденный – всегда один на один со своим отчаянием. Оно особенно остро здесь, в каменном аду. Ослабнешь волей – отчаяние придавит всей толщей. Но именно здесь, в этой кромешной темени, кажется: нет и не может быть выхода к иной жизни, к жизни без кандалов. Почему же люди не умирают в ту же минуту, когда захлопывается за ними кованая дверь, а продолжают цепляться за жизнь, хотя ничего не осталось от нее – выпотрошенной, попранной, – кроме изнурительной работы, баланды, мучительных часов сна?.. Неужели нужна, дорога жизнь даже такая, когда ты не властен ни в едином желании? Он смотрел на других: может быть, они и не думают об этом? «Иваны», «жлобы», «марь» – так именуются на тюремном жаргоне все эти уголовники, – они, пожалуй, и не думают. Они приспосабливаются и к этой жизни, есть у них свои радости: бесконечная игра в «очко», «штосс», «юльку», на худой конец – в «бегунцы», гонки вшей. Уголовники могут раздобыть и вино, чтобы распить его вместе с конвойными, могут, за припрятанное золотишко, уйти на ночь из камеры к «мазихам» – женщинам-каторжанкам, вышедшим на поселение или приехавшим сюда на заработки… Но он-то, почему он мирится с такой жизнью! Ни у кого не находит он поддержки, в минуты отчаяния готов разбить голову об эти каменные выступы. Чего же он ждет, на что надеется?.. «Во глубине сибирских руд…» Сюда, через половину заснеженного мира, послал свой призыв поэт. Но вот уже канул без малого век, а пророчество все не сбывается – и те, кого он хотел ободрить, остались навечно в этой земле. Только память… Может быть, ради памяти? Ведь если подумать – без желания оставить о себе добрую память, зачем и жить?.. Но не чересчур ли дорогая цена – память? А и вспомнят ли?.. Чем заслужил?.. Уже двадцать пять, а еще ничего не сделано такого, что оставило бы о тебе благодарную память у людей…

– И-и-эх!

С каждым взмахом его движения учащались. Мышцы втягивались в ритм. Все тело, согретое напряжением, подчиненное воле, превращалось в безостановочно движущийся механизм.

– И-и-эх! И-и-эх!..

Рабский труд? Ненавистный «урок» каторжника? Да. Как ненавидит он тюремщиков, стражников, этот рудник! Но тело его в работе испытывает как бы освобождение от пут, чувствует свою несломленную силу.

Ручные кандалы сняли с Антона прошлой осенью, когда завершился его этапный путь у стен Горно-Зерентуйского централа. От железных обручей остались на запястьях бурые мозоли. Ножные кандалы таскать еще не один год. Но сейчас он не чувствовал кандалов на ногах. Широко расставив ступни, упирался в землю и наотмашь рубил, рубил, пока не залепило глаза перемешанным с пылью потом.

Напарник не успевал отгребать породу. В изнеможении сел на глыбу.

– Прилеш, да? Кишки с тобой намотаешь! – с сердцем сплюнул он.

«Прилеш» на тюремном жаргоне означало презрительное «работник».

– Не буду, старик, – виновато проговорил Антон, отирая рукавицей лицо.

– Старик! – со злостью передразнил напарник. – А ты…

Он не договорил. В этот момент со стороны штрека, куда только что увез тачку с рудой третий арестант, донесся шелест. Поначалу едва слышный. Потом показалось, будто за спиной рвут холстину. И вдруг раздался треск, грохот. Наполненная истошным животным криком, тугая волна воздуха ударила Антона в спину и бросила наземь.

Уши, нос, рот забило пылью. Глаза ничего не видели.

– Что? Что? – Ему казалось, что он кричит, а на самом деле он едва шептал, не в силах продохнуть. Пошарил рукой, нащупал мягкое. – Это ты? Ты?

Они начали копошиться, помогая друг другу. Их окружала темень и густая пыль. Там, позади, продолжало рушиться.

– Обвал, – хрипло проговорил и закашлялся напарник. – Хана.

– Пошли!

– Да погоди ты!.. Слышь, еще сыплется.

Антон похлопал по карманам:

– У меня есть спички.

Пошарил в темноте, нашел на стойке свой светильник, который снял, прежде чем взяться за кайлу. Зажег. Огонек едва мерцал в облаке пыли, окруженный, как нимбом, тусклым сиянием.

Все стихло. Их обступала ватная тишина.

– Пошли.

В нескольких десятках шагов от забоя путь преградил завал.

Торчали сломанные прогнившие доски кровли. Антон начал отгребать рыхлую землю, отшвыривать, снова отгребать. До его сознания дошло: погребены!

– Помогите! Помогите!

Ни звука. Будто на тысячи верст не было ни единого живого существа.

– Похоронили, – вяло сказал напарник. – Пропали мы с тобой ни за понюшку.

Антону вспомнились рассказы об обвалах в рудниках. Здесь никогда не откапывают, не спасают. Накладно. Да и зачем? Каторжнику заведомо уготована сыра земля.

Пыль начала оседать. Стены блестели. Он дотронулся рукой. Под пальцами струилась вода. Ее было куда больше, чем до обвала. Вода есть… И немного еды – получили пайку на весь день. Надо не ждать, придут или не придут на помощь, а пробиваться к стволу шахты самим. Он поплевал на ладони:

– Не сиди, бедолага! Берись за лопату.

Теперь оба работали в полную силу. Понимали: тут собственный «урок», плата за него – жизнь. Антон подтащил доски и крепил ими свод, чтобы не осыпалось сверху.

Они не знали, сколько часов работали. Прошли уже сажени две – узкий лаз, лишь бы выползти. Но над головой снова затрещало, едва успели отпрянуть – все завалило, и опять поднялась пыль. Обессиленные, они опустились на глыбы.

– Пустое дело, – с сипом перевел дыхание напарник. – Крышка.

– Все равно будем копать! – упрямо отозвался Антон. – Отдохнем – и снова будем!

Он привалился к мокрой стене.

ДОНЕСЕНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Получены сведения, что продолжающаяся межфракционная борьба в РСДР партии ознаменовалась в настоящее время решительным шагом Ленина.

12 июня состоялось собрание членов Центрального Комитета означенной партии. На этом собрании произошло столкновение между Лениным и представителем «Бунда» Либером из-за разногласий во взглядах на направление деятельности меньшевиков-ликвидаторов, результатом какового конфликта явился уход с собрания Либера… Оставшиеся продолжали заседание и приняли решение о созыве конференции… Изложенные наступательные действия большевиков комментируются различно.

Чиновник особых поручений А. Красильников

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

15-го июня. Среда

Встал поздно. Утро было серое и прохладное, дул SW. Остался на яхте и долго читал Аликc[3]. После завтрака на юте была большая возня с подушками. В 2½ отправились в бухточку Падио. Сделал с сестрой Ольгой знакомую прогулку. Вернулся также на двойке совсем мокрый от брызг. От 6 час. начал читать дела. Вечер провел спокойно, читал вслух. Вечером игра в домино.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Нил Петрович и Михаил Фридрихович сидели друг против друга и переговаривались. Слова их шелестели подобно осеннему дождю, хотя за окном редкостно ярко светило июньское солнце, и лучи его, отраженные в чешуе Фонтанки, щедрыми цветными бликами играли на потолке.

Небольшой кабинет Нила Петровича – шагов пять в ширину и десять в длину – был достаточно импозантен: лепной потолок, белая, с золоченой резьбой и массивными бронзовыми ручками дверь. Ножки тяжелого письменного стола изображали когтистые львиные лапы. Эти мерцающие темным лаком лапы выглядывали из-под синего сукна, которое ниспадало почти до пола, и казалось, что под столом действительно залег в засаде грозный зверь. Или что лапы эти принадлежат самому Нилу Петровичу – кентавру в новом, отличном от греческой мифологии, варианте. Однако та часть тела, которая громоздилась над столом, не давала никаких поводов для сравнения с мстительными и сладострастными существами древности, ибо она разительно контрастировала с напряженностью выпустивших когти, готовых к удару лап.

Нил Петрович мягко заполнял весь простор широченного кресла, глубоко осев в него и удобно примостив мягкие руки на подлокотниках. Все в его облике было округленно: большая голова, соединенная с короткой шеей двойным подбородком-зобом, покатые плечи, объемистая грудь, сливающаяся под сюртуком с животом, преграждающим быстрый путь к бумагам, кон белыми лодками плыли по глубокой сини. И голос у Нила Петровича был под стать фигуре – густой, просторный, медлительный. Если не вникать в смысл слов, выкатывавшихся из большого рта с толстыми влажными губами, можно было бы предположить, что хозяин кабинета делится с приятелем безынтересными соображениями о видах на погоду и урожай или обсуждает предписанную врачами диету против застоя крови и лимфы.

Ошибочное предположение. Его превосходительство, статский генерал Нил Петрович Зуев, директор департамента полиции министерства внутренних дел Российской империи, принимал в своем кабинете с регулярным докладом начальника отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице полковника отдельного корпуса жандармов Михаила Фридриховича фон Коттена.

Полковник только что завершил доклад, в коем перечислял происшедшие за отчетную неделю убийства и самоубийства, приведя сравнительную статистику за минувший год и сделав вывод, что количество и тех и других возрастает; отметил наиболее выдающиеся пожары с уничтожением недвижимого имущества; обобщил сводки филерского наблюдения и агентурного освещения поднадзорных лиц и сообществ; уведомил о намечаемой на субботу ликвидации группы анархистов-чернознаменцев, сторонников «безмотивного террора», и о филерской проследке «на поводке» анархиста из ликвидированной ранее банды «Черный ворон».

Доклад как доклад, обычный, без замечательных происшествий, однако же свидетельствующий о деятельной работе подчиненных подполковнику служб.

Тем неожиданней был выговор директора:

– Я не услышал ни слова об оживлении деятельности социал-демократических групп в столице, а также о том, какие практические меры предприняты вами против возрождающихся ячеек РСДРП. Что известно вам об агенте Заграничного бюро означенной партии, прибывшем в столицу?

– Члены местной организации РСДРП, которые есть примыкающие по убеждениям к фракции меньшевиков, решительно ничем не проявляли себя до последнего времени, – осторожно возразил фон Коттен. – О большевиках можно сказать то же самое.

Зуев взял с сукна один из листков, по виду – явную нелегальщину. Так оно и оказалось: пресловутая «Рабочая газета».

– Вот хроника из Санкт-Петербурга. – Директор поднес к листку большую лупу. – «Последний год – напряженный процесс восстановления и новых провалов…»

– Справедливо отмечено: провалов, – акцентировал Михаил Фридрихович.

– Однако далее: «Почти во всех районах есть

очень маленькие группы, которые ведут работу».

– Это есть измышления партийных литераторов.

– Нет, партийные литераторы, в отличие от столичных борзописцев, весьма требовательны к фактам, и, к слову, благодаря этому мы регулярно получаем из их изданий важные розыскные сведения. Эти сведения подтверждаются в донесениях вашего московского коллеги – в части, относящейся к Петербургу. Подчеркиваю: именно к Петербургу. Полковник Заварзин уведомляет, что большевистский агент, носящий партийный псевдоним «Семен», прибыл из-за границы в столицу для подбора слушателей в общепартийную школу, открытие коей предполагается в Париже, и что от Петербурга намечено послать троих представителей. Кто эти трое? – Нил Петрович снова приблизил лупу к тонкому, папиросной бумаги, газетному листку. – Вот далее: «Была бы уместна в данный момент приписываемая Галилею фраза: „А все-таки она вертится!“ В самом деле, как ни тяжела реакция, до каких геркулесовых столбов она ни дошла, дух протеста в сердцах обездоленных русских пролетариев она вытравить не могла…» Впрочем, это уже словесность.

Директор отложил листок:

– Так что прикажете делать: пригласить полковника Заварзина, чтобы он занялся здесь, в столице, розыском агента Заграничного центра и трех представителей от Питера, направляемых в их партийную школу?

Фон Коттен счел за благо промолчать. Михаил Фридрихович был переведен в столицу год назад. До нового назначения он преуспевал как раз в Москве, ведая в первопрестольной политическим розыском и время от времени бросая камешки в «огород» своего петербургского коллеги генерал-майора Герасимова. Впрочем, и Герасимов не упускал случая бросить камешек в «огород» фон Коттена: обычные деловые взаимоотношения. И вот, когда Герасимов был, казалось, на высоте положения, разразился неслыханный скандал, связанный с провалом в Париже заведующего заграничной агентурой Гартинга. Жертвами оказались причастные к скандалу бывший директор департамента полиции Трусевич и генерал Герасимов. В кресло Трусевича пересел вице-директор Зуев, в столичном охранном отделении на Мойке обосновался спустя некоторое время Михаил Фридрихович. А его кабинет в белокаменной получил Заварзин – молодой жандармский полковник, блестяще проявивший себя на ликвидациях в Варшаве. Фигуры на доске переменили места, однако правила игры остались неизменными: состязание между Питером и Москвой продолжалось, и пока что на старте очки набирал молодой полковник.

– Кроме донесения Заварзина я располагаю и сведениями о резолюции, принятой на днях одним из районных комитетов столичной организации РСДРП, – продолжал Зуев. – Полюбопытствуйте.

Это был бланк перлюстрации. В расшифрованном чиновниками «черного кабинета» письме, адресованном из Питера в Париж, говорилось, что районный комитет признает за будущей партийной школой громадное воспитательное значение и твердо верит, что посылаемые туда товарищи возвратятся в рабочую массу полезными работниками партии. В письме подтверждалось: из шестнадцати вакансий столичная организация претендует на три.

– Ваше превосходительство, я не думаю, что означенная школа может иметь такое важное значение, – подал голос Михаил Фридрихович. – Шестнадцать лиц не могут представлять опасность для целой империи.

– Смотря кто эти шестнадцать. В истории достаточно примеров, когда хватало и одного смутьяна, чтобы поднять на дыбы целый мир. Но дело даже не в этом: они устраивают школу – значит, они верят в свои силы. Шестнадцать вернутся, разъедутся по России, и это обернется шестнадцатью новыми ячейками, а то и комитетами. – Нил Петрович сидел неподвижно, только в такт словам вздымался на животе сюртук. – В сем их предприятии меня особенно беспокоит мысль о том, что социал-демократы продолжают верить в свои силы. Верить после стольких опустошительных ликвидаций, проведенных нами. Вот что самое опасное.

– Я согласен с вами совершенно, – дождавшись паузы, с готовностью поддакнул фон Коттен.

Михаил Фридрихович был обрусевшим немцем. Точнее сказать, еще его дед променял солнечные долины Рейна на сырые туманы Невы, подсчитав, что Романовы в лице Николая I платят за услуги щедрей, чем Гогенцоллерны. Однако Михаил Фридрихович и в третьем колене не утратил связей с прародиной, любил черное баварское пиво, посещал собрания немецкого певческого общества, исполняя в ферейне партии тенора, и, говоря по-русски без акцента, фразы строил как истинный немец.

– Школой дело не исчерпывается, – Нил Петрович оттопырил нижнюю губу, что свидетельствовало о крайнем его неудовольствии. – Социал-демократы решили затеять также общепартийную конференцию.

Еще один листок как бы сам подплыл по сукну к руке директора.

– «Собрание считает желательным созыв конференции по возможности в непродолжительном времени. Принято единогласно». Разрешите полюбопытствовать: вам известно, что это было за собрание? Где и когда оно состоялось?

Фон Коттен промолчал и на сей раз.

– Разрешите поинтересоваться, милостивый государь, кто у вас в отделении ведет разработку по социал-демократам ?

Михаил Фридрихович не отличался излишней щепетильностью. Если по соображениям службы или в личных его интересах надо было кого-то из подчиненных выдать на заклание, он приносил жертву без промедления. Но на сей раз он тянул с ответом. Странно подумать – этот педант со сжатыми в бледную полоску тонкими губами, давно овдовевший и не стремившийся изменить свой холостяцкий образ жизни, испытывал сердечную, почти отцовскую привязанность к человеку, головы которого сейчас требовал директор, – сотруднику охранного отделения штаб-ротмистру Петрову. Как нередко случается с любимыми сыновьями, молодой сотрудник был беспечен, самоуверен, распутен. И именно он отвечал за разработку деятельности партии социал-демократов в Санкт-Петербурге. Назови фон Коттен его имя директору, неизвестно чем это обернется: отстранением от должности, переводом в тьмутаракань, засечкой в памяти… Сложив руки и потерев одну о другую, Михаил Фридрихович упрямо промолчал.

Впервые за все время беседы Зуев с удивлением взглянул на полковника. Однако неволить не стал. Отодвинул бумаги к краю стола и завершил разговор:

– Предлагаю принять самые энергичные меры для выяснения личности и задержания заграничного агента, а также для ликвидации столичных организаций социал-демократов.

Нельзя сказать, что Нил Петрович был решительно недоволен Михаилом Фридриховичем: на счету вверенного полковнику охранного отделения были уже три ликвидации столичного комитета РСДРП в полном составе и восемь массовых арестов руководящих социал-демократических работников. Правда, комитет и местные ячейки означенной партии обладали странной живучестью. Однако и сам директор считал, что с общепартийной школой и тем более с конференцией у социал-демократов ничего не получится: местные комитеты и ячейки почти сплошь ликвидированы, в оставшихся, главным образом – эмигрантских, полнейший разброд и шатания. Поэтому и выговор фон Коттену он делал лишь для острастки.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Антон очнулся от непривычного звука. Колеблющийся язычок коптилки освещал скрюченную фигуру напарника. Бедолага всхрапывал, и даже храп этот был болезненно-прерывистым и жалким. Но не он насторожил Антона: из темноты, со стороны забоя, доносился звон.

Путко взял лопату и осторожно, боясь спугнуть, пошел навстречу этому звуку. Воды в штреке прибавилось. Под ногами уже была не грязная жижа, в проторенном ложе струился поток. Бродни промокли. Вода доставала до кандалов на щиколотках.

Сделав несколько шагов, Антон увидел, что вода тугой завивающейся струей уходит куда-то под землю. Эта струя и звенит живым ручейком. Он наклонился, опустился на колени прямо в воду, приблизил к отверстию светильник. Язычок огня затрепетал, потянулся к воде.

– Старик! – крикнул Антон, вскочил, бросился, путаясь в кандальной цепи, назад, к напарнику, начал тормошить его. – Скорей! – И стал бить в землю, расширяя отверстие.

Ручей зашумел сильнее. Комья обваливались в темноту, всплескивали. Отверстие было уже достаточным, чтобы пролезть в него. Черный колодец. Куда?..

– Давай посветим, – предложил напарник.

Они привязали коптилку к веревке, но в зыбком свете ничего не смогли разглядеть.

– Надо бы промерить доской, может, там и дна нет, – снова с опаской посоветовал старик.

Доска вся ушла вниз.

– Я обвяжусь веревкой и спущусь, а ты держи, – решил Путко. – Держи через стойку, как на блоке, так тебе легче будет.

– А если не выберешься?

– Была не была! Огонь туда тянет – значит, свежий воздух. Авось к стволу проберемся, а там покричим, услышат! – Он трижды обмотал вокруг пояса веревку, отдал конец напарнику. – Держи крепче. В твоих руках моя душа!

Упираясь коленями и локтями, начал спускаться. Что там? Подземная река? Или озеро, отгороженное непробиваемой толщей?.. Ноги повисли над пустотой.

– Держ-жи! – крикнул он, свел локти к груди и плюхнулся в воду, ушел с головой, тут же вынырнул и почувствовал под ногами дно. Вода доходила до плеч. Пробитое Антоном отверстие в их штрек смутно мерцало в сажени над головой.

– Э-эй, спусти лампаду! – Он с ужасом вспомнил, что спички остались в кармане. – Эту оставь у себя, зажги другую!

Светильник повис на веревке над черной водой. Путко подхватил его, другой рукой достал из кармана коробок. Сера превратилась в кашицу. Но коробок сослужил последнюю службу – качнулся на воде и поплыл. В ту сторону, куда согнуло и потянуло язычок огня. «Шахта с бадьей вроде бы должна быть в противоположной стороне, – попытался сориентироваться Антон. – Пойти вслед за коробком? Отвяжешь веревку, потом не выберешься назад… А, пойду!»

– Эй, старик, жди меня!

Держа светильник над головой, осторожно ступая по неровному вязкому дну, он пошел по течению подземной реки и скоро убедился, что это не естественное русло, а затопленная штольня. Кое-где сохранились стойки и крепления, старые-престарые, сплошь обросшие плесенью. От стенки до стенки расстояние было в размах рук. Шел долго. Цеплялась за что-то на дне кандальная цепь. Ледяная вода сковывала тело. Местами она поднималась до подбородка, и он тянул вверх руку с дрожащим огоньком. Если под ногами окажется выемка, не всплыть ему с железными путами на ногах, в набухшей одежде… Но штольня расширилась, уровень воды стал ниже. Послышался неровный усиливающийся шум. И он догадался, что это шумит его река, стекающая куда-то вниз.

Потянуло свежим ветром. Еще несколько шагов – и он, споткнувшись о валун, упал. Запрокинул голову и увидел над собою черные ветви, а выше – усыпанное звездами небо. Спасен!

И только потом до его сознания дошло: свободен!

Мокрый, продрогший до костей, он выбрался из бурлящего потока на берег, повалился на траву. О, как пахла трава, как кололи лицо стебли! Каким было небо в торжествующих звездах! Свобода!..

Его била дрожь. Тело сводили судороги. Впившись ногтями в землю, он припал к ней и зарыдал.

Ему казалось, что дорога назад, вспять течению, заняла меньше времени, хотя была трудней: погасшая коптилка осталась там, у выхода, и теперь он пробирался вслепую. Наконец на поверхности воды блекло засветился круг.

– Старик, прыгай сюда! – крикнул он, задрав голову. И, понизив голос, добавил: – Я нашел выход.

Теперь они выбирались вдвоем. Антону приходилось поддерживать старика, когда тот, обессиленный, оступался и мог захлебнуться.

На склоне сопки, на устланной травой лужайке напарник Антона, как и он сам час назад, рухнул наземь, забился в горьких рыданиях.

– Успокойся, успокойся! Как пахнет!..

Вот что было главным – запах!

С момента заключения, с камеры полицейского участка Антона душил не сравнимый ни с чем иным тюремный смрад – настой гниющих отбросов, испражнений, пота, клопов и слизи каменных холодных стен. Даже в пути, в вагоне и на пеших этапах арестанты были отгорожены от полевого ветра и аромата лесов густым заслоном пыли, взбитой их ногами. Весной они видели, как склоны сопок цвели лиловым багульником, потом – марьиными кореньями, желтыми саранками, ландышами, но никогда не слышали запаха. Омерзительный смрад пропитал, казалось, все поры тела. Теперь легкие пили и не могли утолиться воздухом.

Июньская звездная ночь была холодна. Их холщовые рубахи, порты и сыромятные бродни набухли. Антон помог напарнику раздеться, поочередно протащить брючины сквозь кольца кандалов и разделся сам. Сорвал с шеи знак каторжника, медную бляху с номером. Как голубые призраки, они, нагие, плясали на склоне.

Выжали одежду, натянули. Что делать дальше?.. Полузатопленный штрек – это или заброшенная выработка их же рудника, или проходка древних рудознатцев, раскапывавших тот же подземный клад, только с другой стороны сопки. Значит, ствол с бадьей должен быть неподалеку. И если даже не хватились беглецов, горная стража на обходе обнаружит их. Надо уходить. Но в какую сторону?..

Звезды, большие и малые, голубые, желтые, хрустальные, усыпали небо. Но Антон знал разве что Большую да Малую Медведицы, – как выбрать направление?

– Пойдем к железной дороге. На север. Это куда?

– Не знаю… – Старик натужно, простудно закашлялся.

Они спустились в распадок, поросший высоким, в пояс, шелковистым пыреем. В свете молодой луны, по траве темнел оставляемый ими след. Перевалили через сопку, поднялись на следующую. На той стороне ее оказался лес: березняк, осинник по опушке, а в глубине – сосны и пихты. Буйно разросся кустарник – боярышник, ерник, отцветшие лозы багульника. Закованные в железо ноги привыкли к щебенке трактов. Кандальная цепь путалась в ветвях кустов, волокла сучья ветровала. Обручи, охватывавшие ноги поверх сырой холстины портов, снова в кровь растерли Антону щиколотки. Кожаные манжеты-подкандальники они в спешке забыли около ручья. А надо идти и идти. Как можно дальше от рудника…

Истратив последние силы, они упали на мягкую подстилку мха. Прижались друг к другу, как обычно лежали арестанты на нарах, чтобы сохранить тепло.

Антон во сне почувствовал, что замерз. Открыл глаза, увидел старика, стоящего над ним с поднятыми руками, в которых сверкал нож, пружиной вскочил и бросился, свалил с ног, припластал к земле, и, зверея, начал бить наотмашь куда попало:

– Жиган! Сволочь!

Старик кряхтел, пытался вырваться.

– Убить? Меня убить? Да я мог оставить тебя подыхать в шахте!

– За что? Что ты, что ты? – лепетал арестант и вдруг перестал сопротивляться, сник, заплакал в голос, как ребенок.

Антон приподнялся. Все еще упирая колено в его грудь, приказал:

– Где нож? Отдай!

– Какой нож? – простонал напарник. – Откуда?

«Действительно, откуда у него мог взяться нож?» –

с недоумением подумал Путко.

– Зачем хотел меня убить?

– Спятил…

Антон посмотрел на небо. Лезвием изогнулся и сверкал рожок молодой луны.

Он встал на ноги. Уже чувствуя свою вину, спросил:

– А зачем же ты вот так, надо мной? – он поднял руки.

– Озяб я, согревался, махал…

– Прости, наваждение какое-то… И сколько слышал от ваших, от воров, что убивают напарников после побега. Прости, старик.

Тот сидел понуро опустив голову. Уже светало. Студент видел его тонкую, дряблую, иссеченную морщинами шею, видел изъеденные сединой редкие волосы. Напарник повернул к нему лицо со скорбной щелью рта. Он еще больше съежился, и глаза его, слезящиеся под вспухшими веками без ресниц, злобно сверкнули:

– Старик?.. А тебе сколько от роду?

– Двадцать пять.

– А мне – двадцать девять.

– Не может быть! – ужаснулся Антон.

– Это ты – шпана, мразь, паскуда! А я, я по процессу двенадцати социалистов-революционеров за террор – к смертной казни, высочайше замененной вечной каторгой!.. – возраставший голос его сорвался, и он захлебнулся, затрясся, сгибаясь к земле.

– Не может быть… – прошептал Антон. – Как вас зовут?

– Федор Карасев.

– Я слышал! Читал! Даже в Париже в газетах печатали! – Студент оглядел скрюченную фигуру своего спутника, все еще не в силах поверить его словам. – Как же вас так уходили?

– Пять лет каторги – это тебе не курс в Сорбонне…

– Откуда вы знаете? Да, я учился в Сорбонне, я тоже не уголовник, я – политический. – И, как высший знак доверия, протянув руку, добавил: – Социал-демократ. Фракции большевиков. Антон Путко. Был студентом Петербургского технологического. Потом, в эмиграции, – в Сорбонне.

Федор качнул опущенной головой:

– Невыносимо вспоминать… Латинский квартал… Сен-Жермен… Невыносимо… – Он лег на траву. – Ври, что хочешь, мне все равно.

– Я правду говорю. Жаль, что раньше не знал. Думал, в артели одни уголовники… – начал оправдываться студент. И снова с жалостью и участием спросил: – Неужели каторга вот так может съесть за пять лет? Или раньше больны были?

– Раньше… Раньше я мог подковы разгибать… Не так каторга меня съела, есть такое, что в сто раз хуже каторги… – Федор повернулся к нему, присел, опираясь на локоть. – Слыхал об Азефе?

– Еще бы! Во всех газетах! И даже в Думе были запросы Столыпину!

– «Запросы»!.. – передразнил Карасев. – А из меня Азеф душу вынул. Все внутри разворотил, все святые нити оборвал. – Федор замолк, погрузившись в свои мысли. Потом будто очнулся: – Не каторга, он меня искалечил… Не одного меня. И тех, кто остался на воле, тоже…

После паузы опять заговорил:

– Азефа я знал годы. Он привел меня в организацию, воспламенил мою душу… Ты слышал о Северном боевом летучем отряде?.. Мы верили в Азефа больше, чем в бога. Гимназисты, девчонки-курсистки с бантами в косах… Он пестовал нас, как детей. Сам, из рук в руки, давал бомбу, обнимал и целовал на прощание: «Иди! Иди без страха – это твой высший долг перед народом!..» Иудин поцелуй! Семеро из нашего отряда повешены. А другие?.. Если утратил человек веру, он как лопнувший шар… И все это – Азеф!..

Федор снова захлебнулся. Гневный запал, словно бы наполнивший его, иссяк, и он, будто вправду пробитый шар, поник.

Антон дал ему время успокоиться, потом спросил:

– Что будем делать дальше?

После обвала они впервые подумали о еде. Ну да ведь не зима – июнь, не пропадут они в зеленом, уже обогретом первыми солнечными лучами лесу!..

Путко огляделся. Капли росы сверкали в паутине, осыпая травинки и иглы еловых лап. Разноголосили птицы, в кустах тренькало. Антон счастливо рассмеялся:

– Пошли!

Сделав шаг, споткнулся, поморщился от боли:

– Давайте собьем кандалы.

Кандалы были сработаны и заклепаны на совесть. Он вспомнил, как в прошлом августе, когда дотащились этапом до Горно-Зерентуйского централа, в три этажа громоздившегося на елани у подножия сопки, с них сняли легкие «дорожные» кандалы и начали заковывать в десятифунтовые. У полыхающего горна арестанты поочередно ставили ноги на деревянный брус; подручный кузнеца выбирал из кучи сизых от окалины кандалов подходящую по размеру «пару», охватывал щиколотку скобами, примащивал ушки на наковальне. Кузнец подносил красно-огненную заклепку, вставлял в ушки, ловким ударом молота плющил. Буднично, как лошадей в сельской кузне. Путко оступился, чуть не упал. Раскаленная головка клепки впилась в тело. «Но-но, не балуй!» – удержал его кузнец и в сердцах расплющил клепку с удвоенной силой. Ожог долго гноился, рана потом зажила, метка осталась, наверное, на всю жизнь. Теперь усердие кузнеца оказывалось роковым: скобы были намертво прижаты одна к другой.

Беглецы разыскали в лесу два валуна. Но камень лишь крошился о металл, и от ударов на ногах кровенились новые ссадины. Удалось сбить только цепь с кандалов Карасева.

Далеко ли уйдешь в кандалах? Первая же встреча с кем-нибудь из местных… Антон представлял, какой она может быть. Год назад их выгрузили из арестантского вагона на станции Сретенск, переправили паром через Шилку и погнали по тракту. На сопках лес обступал дорогу с обеих сторон. На таких участках стража теснила колонну, а начальник конвоя предупреждал: «Шаг в сторону – побег!» И давал команду: «Слушай, конвой, кто шагнет в лес – стреляй! Будет сопротивляться – коли штыком и бей прикладом! Штык в бок, пуля в лоб!» Гнали почти бегом: «Прибавь шагу! Не оглядываться!..» Привалы были только у сел, в огороженных тынами «этапах» – земляных дворах-загонах, устроенных по всему пути сразу за поскотинами, бревенчатыми загонами для скота. Ограды «этапов» – глубоко врытые в землю столбы-«пали», тесно прижатые друг к другу и похожие на оструганные гигантские карандаши. Антону невольно виделись на этих остриях срубленные головы.

Переходы были мучительно длинными, по двадцать – тридцать верст, а на одном из участков, от Кавыкучей Ундинских до Кавыкучей Газимурских, – даже все сорок, и бывалые каторжники понуро шутили: «От Кавыкучи до Кавыкучи глаза выпучи». Кончался лес, и открывались широкие пади, сочные луга. Посреди разнотравья горбились еще прошлогодние стога, лежали щедрые пашни. Наливались зерном колосья пшеницы, пушил метелки овес… Обильная, добрая земля. Но в селениях, запомнил Антон, жители смотрели на арестантов без сострадания и дети играли по обочинам в охотников, которые ловили «чалдонов», как называли в этом краю беглых, – то были станицы Забайкальского казачьего войска, верой и правдой служившего царю. Даже малолетки щеголяли в шароварах с желтыми лампасами и в фуражках с околышами. Не дай бог попасться беглому на глаза казакам!.. Да и встреча с крестьянином не сулила добра. Награда за поимку беглого – три целковых, и многие местные жители не гнушались такого промысла. Единственная надежда – набрести на деревню переселенцев. Там, как слышал студент от бывалых сидельцев, выставляют в домах, на полках, специально прибитых к глухим стенам, и буханку хлеба, и кринку молока. По пути на каторгу Антон видел такие поселения – черные избы и черные наделы. Строения были крепкие и суровые, без резьбы и иных украшений, приспособленные к условиям края, но поставленные без сердца на неприветливой земле. В таких поселениях и кузнеца можно найти, чтобы сбить кандалы. Только в какой стороне она, та деревня, где не спросят, кто ты и откуда и не продадут за три рубля?..

– Пошли, друг. Будем держать путь на север, к железной дороге…

ЦИРКУЛЯРНОЕ ПРЕДПИСАНИЕ ДИРЕКТОРА ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ НАЧАЛЬНИКАМ ГУБЕРНСКИХ ЖАНДАРМСКИХ УПРАВЛЕНИЙ И ОХРАННЫХ ОТДЕЛЕНИЙ

В Департаменте Полиции получены сведения о том, что на состоявшемся за границею совещании заграничных членов Центрального Комитета РСДРП была между прочим выработана резолюция, на основании коей постановлено в ближайшие 3 – 4 месяца созвать за границею всероссийскую конференцию, которая окончательно должна решить все формы Центрального Комитета, Центрального Органа, Заграничного Бюро, а также и другие партийные вопросы.

Сообщая об изложенном, Департамент Полиции… просит Вас обратить особое внимание на усиление работы социал-демократической организации и в случае устройства в местности, вверенной Вашему наблюдению, собрания членов местных социал-демократических организаций для выборов делегатов на означенную конференцию арестовывать участников таковых и о результатах доносить Департаменту.

Директор Н. Зуев

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

16-го июня. Четверг

Погода стала действительно поправляться. Утром покатался с Татьяной на двойке вокруг детского острова, на кот. высадились и погуляли. Начали завтракать командиры и офицеры нашил: конвоиров. С нами следуют миноносцы: «Украйна», «Донской казак», «Стерегущий», «Страшный» и «Забайкалец». После завтрака остался на яхте и читал Аликс вслух на палубе, а все дети съехали на берег.

В 6 час. отправился на байдарке вокруг нашего отряда. Занимался до обеда. Вечером хорошо порезвились в кости.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Следователь по особо важным делам Тифлисского окружного суда Русанов считал себя, и не без оснований, человеком исключительно проницательным, обладающим верностью взгляда и умением распознавать сущность людей под их внешней, зачастую обманчивой оболочкой. Проникать в недра души, обнажать сокровенное – так хирург проводит скальпелем по коже оперируемого.

И вдруг – камень, о который тупятся и ломаются самые закаленные скальпели даже прославленной немецкой стали. Абсурд. Нарушение всех законов логики, психологии, физиологии, самого человеческого естества. Русанов призвал на помощь свое благоразумие. Дело его профессиональной чести – получить однозначный ответ, то есть доказать, что этот подследственный Семен Аршаков Тер-Петросян по кличке Камо здоров и водит всех за нос.

Сегодня он допрашивал Тер-Петросяна в очередной раз. Изможденное одутловатое лицо, густо обросшее темной, в ранней проседи, бородой. На мягких полуприкрытых губах пузырится слюна. Тусклые, почти недвижимые глаза. На правом зрачок залеплен бельмом.

Держит за пазухой щегла, скатывает хлеб в шарики и кормит ими птицу. Два пальца левой руки неестественно выпрямлены.

– Тер-Петросян, вы знаете, где вы находитесь?

С полнейшим безразличием Камо продолжает что-то бормотать под нос, будто и не слышит вопроса.

– Вы знаете, зачем вас вызвали к следователю?

– А? – Он оживляется. – Конечно, знаю, бичо. Служитель оторвал у Петьки лапку, вот, погляди. Хорошо, ты пришел – накажи негодяя.

– Накажу, накажу. Где вы родились?

– Откуда я знаю? Разъезжаю за границей, теперь хочу кандалы убить, построить памятник, наложить все кандалы – и сверху их кирпичом! Где я ни был, таких кандалов нигде не видал.

«Стоп! Разве не логично?»

– Вы знаете, за что сидите в тюрьме?

– О чем говоришь, конечно, знаю. За мое величие! – Тер-Петросян одернул халат, поднял голову.

– А кто около вас стоит?

– Солдат стоит, он меня охраняет, чтобы ничего не украли из кармана.

– Хотите вы выйти из тюрьмы?

– Зачем? У меня теперь хорошая комната. Но меня скоро выпустят, – В голосе арестанта грусть. – Мне сказал брат старого черта, я дал ему десять патронов, он свистнул и улетел. – Тер-Петросян гладит щегла. Всхлипывает. – Ястреб хотел унести мою птичку!

– Сколько будет сорок восемь минус тридцать семь?

Он морщит лоб:

– Семьдесят. Мне сказали, что в России миллион кандалов. Я хотел сосчитать, но бумаги не дали.

Камо подтягивает прикрепленную к поясному ремню цепь, отпускает ее, прислушивается к звону. Нить мысли ускользает, как тропинка на заросшем бурьяном откосе. Или замаскирована тропинка?..

– Снимите халат и рубаху.

Тер-Петросян медленно, неловко, перекладывая одноногого общипанного щегла из руки в руку, стаскивает рубище.

Следователь кивает врачу, стоящему позади арестанта. Договорено заранее: опыт во имя уяснения истины. Психиатр берет с эмалированного подноса иглу и в спину колет ею больного.

– Смотреть! Не опускать глаза!

Глаза Тер-Петросяна открыты. Не дрогнули веки, не расширился здоровый зрачок. Выражение равнодушия. Влажный туман.

– Что скажете, доктор?

Врач разводит руками.

Русанов затягивается папиросой и прикладывает тлеющий ее конец к спине Камо, ниже лопатки. Под землисто-желтой кожей не сокращается ни единый мускул.

– Болевой рефлекс отсутствует, – констатирует врач. – Пульс прежний. Этот совершенно бесспорный симптом отсутствия болевой чувствительности свидетельствует о глубоком нарушении деятельности нервной системы.

– Ваш вывод?

– Не остается ничего иного, как подтвердить заключения всех предшествующих врачей.

Подтвердить?..

Неделю назад арестованному устроили встречу с родной сестрой. До этого – в Метехском замке, а затем и в отделении для умалишенных Михайловской тюремной больницы – никаких свиданий с родными администрация не допускала. Теперь согласились. Тоже для эксперимента: встреча с любимой сестрой – первая за все годы одиночного заключения – должна вызвать неконтролируемые эмоции. Камера, которая была предоставлена для свидания, просматривалась в умело замаскированные «глазки» и превосходно прослушивалась через специальные отверстия – «тюремные уши».

Дрожащая, как в ознобе, с узелком заранее проверенных гостинцев, молодая женщина вошла под каменные своды. Устремилась к арестанту, стоявшему посреди комнаты.

– Брат, брат! – Она обняла его, начала гладить по плечам, с болью вглядываясь в его лицо. – Что с тобой стало!

Дверь за ними гулко затворилась. Полная иллюзия отъединенности от всего мира. Русанов, припав к «глазку» и «уху», весь обратился в напряженное внимание.

– Брат, ты узнаешь меня?

Арестант отодвинулся от женщины. Лицо его было равнодушным. В ладонях – взъерошенная жалкая птица.

– Ты моя сестра? Мне говорили… Сколько у меня сестер? Забыл… Одна? Три или четыре?.. Трех я сегодня видел. Ты четвертая?

– Брат!

– Здравствуй, здравствуй. Ты принесла мне папиросы? Тебя как зовут? Я забыл.

– Арусяк! Я Арусяк! Посмотри на меня! Ты узнаешь меня?

– Узнаю, да, конечно, узнаю. Ты старшая моя сестра.

– Нет, нет! Старшая – Джавоир. Я – Арусяк!

– Да, да, Джавоир. Она живет на горе Давида, на самом верху. Мы поднимемся скоро на гору, оттуда весь мир видно.

– Ты путаешь, брат. Джавоир живет в Сололаках.

– А кто живет на горе Давида?.. Посмотри, это мой Петька. Он любит папиросы «Фру-фру». Мы разговариваем с ним. А тебя как зовут?

Женщина, рыдая, выбежала из камеры. Тер-Петросян медленно оглядел серые стены, начал кормить одноногую птицу, скатывая из мякиша шарики.

…Продолжать испытания? Колоть, жечь, рубить его на куски? Сколько можно? Но тогда что же: признать, что ошибся он, Русанов, никогда не ошибавшийся прежде?..

– Одевайтесь, – приказал он арестанту и обернулся к врачу: – Как и ранее, содержать в строгой изоляции.

Надзиратель вывел арестованного.

– В нашем отделении только один этот больной закован в кандалы, – сказал врач. – Лязг кандалов нервирует других больных. Я ходатайствую…

– Ни в коем случае! – оборвал Русанов. – Содержать в отдельной камере, в кандалах – и глаз не спускать ни на минуту!..

Дверь больничной камеры затворилась. Ключ сделал двойной оборот.

Отсрочка. Еще на несколько недель или месяцев. Может быть, всего лишь на несколько дней и даже часов, пока не допустит он малейшего промаха – ночью, днем, в любой неожиданный момент. И тогда неотвратима смерть, к которой он приговорен уже трижды.

Четыре года назад, сразу же после ареста в Берлине и неожиданного свидания в тюрьме с Леонидом Борисовичем Красиным, Камо по его совету начал симулировать психическое помешательство. Он вел себя так, как должны были вести, по его представлению, ненормальные. Нескольких он видел во время своих предыдущих скитаний по тюрьмам. Теперь он рвал на себе одежду, ломал мебель, буянил, нес околесицу на допросах перед следователями-немцами.

– Назовите свою национальность.

– По рождению я армянин, но одновременно я – русский, немец, англичанин, негр, француз, поляк, болгарин. Во мне, господин, есть все нации мира.

Эта речь казалась безумной: как может один и тот же человек быть и армянином и русским, немцем и французом? «Умалишенный».

И все же это была игра. До тех пор, пока педантично последовательные чины берлинской полиции не прибегли к консультации авторитетных специалистов-психиатров. Тут уже против Камо выступила наука во всеоружии многочисленных приемов проверки, наблюдения, анализа. Как ведет себя больной под воздействием многосуточной бессоницы? Как реагирует его организм на охлаждение (девять дней – в подвале с температурой ниже нуля), на перегрев (неделя – в камере-парилке), как ориентируется во времени и пространстве?.. Измученный бессоницей, он с бессмысленным упорством радовался тому, что ему ни на минуту не давали смежить веки; после девяти суток в промерзшем подвале просил, чтобы оставили там еще; был очень доволен устроенной ему многодневной баней. И по-прежнему бессвязно отвечал на самые неожиданные вопросы.

Профессора анализировали его поведение, собирались на консилиумы, обращались к аналогиям – и единодушно приходили к выводу: история медицины не знает примера, когда человек, будучи в полном здравии и уме, мог вынести подобные испытания. Следовательно, этот пациент – действительно невменяем. Заключение: «Характерные черты его поведения не могут быть симулированы в течение продолжительного времени. Так ведет себя настоящий больной, находящийся в состоянии умопомрачения».

Директор клиники, в которой проводили обследование, официально уведомил управление имперской полиции: «После продолжительного, почти двухлетнего наблюдения врачебным персоналом тюремной больницы Моабит, больницы в Герценберге, а также клиники в Бухе установлено, что: 1. Умственные способности Тер-Петросяна недостаточны; комплекция истерико-неврастеническая, что помогло перейти в умопомрачение. 2. О притворном умопомрачении или преувеличении болезненных явлений не может быть и речи. 3. Тер-Петросян в настоящее время неспособен и не будет способным участвовать в судебном следствии. 4. Тер-Петросян в настоящее время неспособен и в будущем не будет способен отбыть наказание».

Полицей-президент решил избавиться от русского революционера, оказавшегося психическим больным. К тому же и коллеги из Петербурга настаивали на выдаче злоумышленника. Но перед отправкой его в Россию полицей-президент не устоял перед требованием депутата парламента социалиста Карла Либкнехта дать ему свидание с арестованным. Согласился даже, чтобы эта встреча прошла с глазу на глаз – немецкие власти утратили к Тер-Петросяну всякий интерес.

Либкнехт шел в Моабит с тяжелым сердцем. Он уже знал заключения медицинских экспертов. Да, тюрьма сломила товарища, нервы его не выдержали перегрузки…

Дверь закрылась. Карл приблизился к арестованному. Положил ему руку на плечо, с болью посмотрел в землисто-бледное лицо:

– Я знаю, вы плохо чувствуете себя, товарищ…

И вздрогнул от неожиданности. Мгновение – и мутный взор больного обрел осмысленность и ясность, как изображение в линзах бинокля, наведенного на резкость. И расслабленные мышцы лица преобразились в заостренно-жесткие волевые складки.

– Я здоров, товарищ, – тихо и четко проговорил Камо.

– Не может быть! Это выше человеческих сил! – не сдержал восклицания Либкнехт.

– Я совершенно здоров, – повторил Тер-Петросян.

– Меня направил к вам Ленин, – все еще пораженный, быстро начал говорить Карл. – Я передам ему, он будет очень рад! Мы все рады, что вы выдержали. Но вас ждут новые испытания. В России.

– Все будет хорошо, товарищ. Передайте Владимиру Ильичу, скажите, что никакие трудности меня не сломят.

Уходя, Карл пожал ему руку. И уловил в ней угасающую дрожь. Лицо товарища, еще секунду назад лицо сильного, мужественного человека начало обмякать, расплываться – и где-то в неведомой глубине гас в затуманивающемся взгляде свет сознания…

4 октября 1909 года Тер-Петросян был тайно доставлен на границу Германии с Россией и передан чинам департамента полиции, а 19 октября, уже из Метехского замка, препровожден под конвоем к прокурору Тифлисской судебной палаты на первый допрос по делу об экспроприации на Эриванской площади. И все стало повторяться: наблюдения, судебно-медицинские экспертизы, мучительные «эксперименты». Российские полицейские и судейские чины не взяли на веру заключения немецких специалистов. Для того были основания: они располагали документами обо всех злокозненных операциях, совершенных Тер-Петросяном в течение минувших лет, – и каждая из этих операций свидетельствовала об остром уме, железной воле, невероятном хладнокровии и дерзости их организатора. А теперь, видите ли, – невменяемый и, значит, неподсудный!.. Однако, как ни бились, вынуждены были согласиться с диагнозом ученых немцев. Всему есть мера. В случае с Тер-Петросяном эта мера превзойдена трижды.

Да, она была превзойдена. Благодаря самообладанию Камо мог держать себя в таком состоянии день, неделю, пусть даже месяц. Но дальше – это было уже за пределами человеческих сил. И Камо совершил то, что еще никогда не было зафиксировано наукой. Существует много талантливых артистов. Но сколько из них играют в любой роли на сцене самих себя, и лишь избранным дан талант перевоплощения. Камо обладал этим редкостным талантом: усилием воли он как бы переводил себя в состояние душевной болезни.

На сегодня опасность миновала. Лишь на сегодня. Это просто отсрочка. И нужно искать, готовить выход… Камо скатал хлебный шарик и поднес его к клюву прожорливого щегла.

ДОНЕСЕНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

По полученным указания первая общепартийная школа Российской с. д. открылась 20 июня сего года. Она помещена в восемнадцати километрах от Парижа в Лонжюмо, департамент Сены и Уазы. В данное время в ней имеется десять учеников, приехавших из России. Ожидается приезд еще пяти-шести человек. Кроме приезжих, в школу из парижских членов партии поступили некие: Серго, рабочий Семен… и женщина Инесса, настоящие фамилии и имена коих пока не выяснены.

Чиновник особых поручений А. Красильников

ГЛАВА ПЯТАЯ

Уже двое суток шли Антон и Федор. Надежды на щедрость леса не оправдались. Земляника еще цвела. Какие-то ягоды, налившиеся чернильным соком, были горькими. Беглецы вырыли коренья, похожие на морковь, но от них спазмой свело желудок. За двое суток им перепало лишь несколько мелких яиц с крапленой скорлупой.

Сквозь поредевшие березы на опушке они увидели в долине село. На площади гарцевали всадники с пиками. Станица. Идти туда нельзя.

Они снова углубились в лес. Ледяная купель в шахте и холодные ночи сказались на Карасеве. На подстилке из пихтовых ветвей он впадал в забытье, метался, бессвязно бормотал. Днем лоб его покрывался испариной, глаза лихорадочно блестели. Антон и сам плелся из последних сил. Бродни порвались, ступни распухли. Ободранные кандалами щиколотки превратились в почерневшие кровоточащие раны.

В зарослях вереска попадались ручьи. Беглецы жадно пили ключевую воду, обмывали раны. Холодная вода унимала боль. Федор прикладывал мокрые тряпицы к гноящимся глазам.

– Куда идти? Зачем? – стонал он. – Я боюсь людей…

На следующем привале – о том же:

– Жить нечем… Жутко… Я устал… Ты понимаешь, что значит – потерять веру?.. Лопается голова. Если бы сказали: «Ложь! Клевета!» – я бы поверил. Но сам Столыпин: «Азеф – такой же сотрудник полиции, как и многие другие». Ты можешь это понять?..

Антон помнил, как парижские газеты, состязавшиеся в добыче сенсаций, оглушали их, русских эмигрантов, все новыми и новыми фактами жизни Азефа, этого «черного гения российской охранки», «великого провокатора». Его имя обросло легендами. Еще бы! Во главе боевой организации партии социалистов-революционеров десять лет стоял агент департамента полиции, платный сотрудник охранки, который организовывал покушения на крупнейших сановников империи – и тут же выдавал на заклание исполнителей своих замыслов.

Факты противоречили, взаимно исключали друг друга. Как может полицейский осведомитель участвовать в убийстве своего же министра? Ведь доказано, что это Азеф снарядил бомбу для Егора Сазонова и проводил его чуть ли не до кареты фон Плеве. Он же вместе со своим помощником Борисом Савинковым подготовил убийство великого князя Сергея Александровича: схваченный на месте взрыва Иван Каляев в бреду назвал имя инициатора – «Валентин». Это была одна из кличек Азефа. Руководитель террористов устраивал динамитные мастерские, до мелочей разрабатывал планы операций, готовил для исполнителей метательные снаряды. И он же – агент охранки – сообщал в департамент полиции адреса мастерских, имена боевиков. Организатор и провокатор – один и тот же человек!

Сейчас Федор, задыхаясь, говорил:

– Страшное лицо: брови торчат, как щетки, глаза бурые, налитые кровью… Страшный взгляд: угрюмый и пристальный-пристальный, будто вонзается в самую душу… А губы, вывернутые, потрескавшиеся… От него шел какой-то адский запах, как от козлиной шкуры… Как я раньше не подумал: дьявол?..

Антон понимал: мысли бередили душу Федора все эти годы, и теперь, впервые получив возможность излить их вслух, он не мог остановиться. Действительно ли отвратительным был облик Азефа, или таким создала его ненависть? «Куда как легко было бы различать друзей от врагов, если бы все было написано на их лицах», – подумал студент. Но что порождает азефов, какие соки питают их? Какой особой каиновой печатью помечены они?.. Вот узнать бы это их клеймо… Давно, после освобождения Леонида Борисовича Красина из Выборгской тюрьмы, Антон спросил его: «Разве случайно – и с Ольгой, и с Феликсом, и с Камо?» И Леонид Борисович ответил: «Да, чувствую – есть

предатель в наших рядах. Но кто?..»

Почему Антон припомнил тот разговор трехлетней давности на палубе парохода в заливе Салакалахти?.. Сейчас ему начинало казаться: то неясное, темное в кошмарах, продолжавших терзать во сне, тоже тянулось нитью к рассказам об Азефе. Почему? Он не в силах был понять.

– Сколько погибло! Сколько наших гниет по централам!.. А он сейчас там, в Париже, с тросточкой по Елисейским полям!.. – В груди Федора сипело, он задыхался, но не мог остановиться. – Понимаешь, я горел! Горел месяцы, годы!.. А теперь я потух… Жить нечем. Жутко… Я устал…

Антон подхватывал товарища, поднимал:

– Вы должны идти. Хотя бы для того, чтобы найти Азефа и отомстить!

Эти слова действовали. Тяжело переставляя полусогнутые в коленях ноги, безжизненно опустив руки, Федор шел.

Но на третий день он совсем сдал. Привалился к стволу:

– Больше нет сил. Оставь меня здесь.

– Не дурите, – опустился рядом с ним Путко. – Уже недалеко.

Перед его глазами на тонком стебле покачивался красивый цветок. Зудела пчела, припадая к лепесткам матовым пушистым брюшком. Вспорхнул птенец. Перья на его бескрылом тельце торчали во все стороны. Птенец склонил голову, посмотрел на Антона удивленным глазом, подскакал ближе.

«Жирный!» Антон изловчился и накрыл его ладонями. Пальцы нащупали острый хребет, косточки-прутики. Птенец затрепыхался теплым комком. Антон разжал пальцы. Обернулся к Федору:

– Хватит. Передохнули.

Товарищ был в беспамятстве. По страдальчески искаженному лицу стекал пот. Антон нагнулся, взвалил Карасева на плечо и, раскачиваясь, с трудом передвигая ноги, волоча за собой стальные звенья, побрел через лес.

Федор очнулся:

– Пусти… Я сам…

Радость встречи с безлюдным свободным простором сменилась тупым отчаянием. Мучили боль, голод. Еще недавно такой великолепный и гостеприимный, лес стал враждебным, ощетинившимся каждой ветвью, каждой колючкой, когтистыми сучьями бурелома. Он ничем не желал поддержать беглецов, наоборот, лишь увеличивал их страдания. Травянистые склоны остались позади. Сопки теперь сплошь были в лесах и они становились все гуще. В ельниках широкие лапы сплетались стеной. Все чаще преграждали путь трещи – дремучие дебри, а пади лежали не шелковистыми лугами, а зыбунами-болотами. Все выше поднимались перевалы, и с этих вершин открывались новые и новые гряды. По горизонту громоздились голые скалы, похожие на древние крепости. Беглецы потеряли направление, старались угадать его по движению солнечного диска, медленно катившегося по небу с востока на запад. Где-то должна быть дорога. Антон слышал о варнацкой дороге, издавна пробитой в лесах беглыми каторжниками через всю Сибирь, до Урала. Варнаки обозначили ее затесами на деревьях. Где эти затесы?..

Одолели еще один перевал. Им открылась устрашающая картина: съеденный пожаром лес. Черный частокол сосен, черная, покрытая толстым слоем праха земля. Умерший лес простерся на версты и версты, обнажив овраг в распадке, соседнюю сопку. Идти напрямик? Обогнуть? Повернуть обратно?.. Решили – напрямик. Ноги по колени проваливались в давно остывший пепел, приходилось разгребать его, как если бы зимой они шли по заснеженному полю без лыж. Пыль окутывала их, забивалась в рот, слепила глаза, разъедала раны. Федор каждую минуту готов был упасть, и Антон, обхватив его рукой, волок за собой. Пожар был, наверное, давно. Но толстый слой золы не дал пробиться новой поросли. Лишь кое-где кучками поднялись темно-розовые султаны иван-чая, в цветках зудели пчелы. Живые островки среди мертвых озер.

Беглецы падали наземь около зарослей иван-чая, жадно втягивали в себя живой запах. Антон завидовал пчелам, утолявшим свой голод. Хоть бы чего-нибудь съедобного, лишь бы унять резь в желудке! Кислый запах гари буравил мозг, обволакивал вялостью. Нет, больше не подняться! Так и остаться здесь? Пусть схватят? Снова в тюрьму?.. Антон видел: когда пригоняли неудачников беглецов, их, как и его тогда, распинали на скамье, секли розгами.

Он переваливался на бок, вставал на ноги. Поднимал Федора.

Сухостой одолели. И зеленую сопку за ним. Со склона открылась долина, прорезанная неширокой спокойной рекой.

На берегу они отдышались. В узкой заводи, укрытой ветвями, вода была чудесно прозрачной, со стайками мальков, шнырявших меж нитями водорослей, с пауками-водомерами, скользящими по зеркалу. Они разбили зеркало, погружаясь в целительную прохладу. Унялась боль. Сладкий озноб пронизал тело.

Тут же, у края заводи, под кустом черемухи, они распластались на траве. Запах земли одурманивал. Позванивала река, стрекотала, жила трава. Антон увидел, как раздвигаются ветви. Ослепительно бьет солнце. Оно обрисовывает женскую фигуру. Женщина приближается. Он еще не может узнать ее, но уже догадывается, знает – это она. Ольга наклоняется над ним, волосы падают с ее плеч. Ее лицо очерчено очень резко; длинные черные брови и зеленые глаза. Она опускается к его ногам, проводит холодными пальцами по щиколоткам, снимая ноющую боль. И вдруг прижимается губами к кандалам. «Что ты, Оля!» Он хочет вскочить. Ему стыдно и нестерпимо хорошо. «Невольно пред ним я склонила колени, – и, прежде чем мужа обнять, оковы к губам приложила!..» – «Что ты, Оля!»

Он собрал силы, чтобы вскочить. И проснулся.

Рядом навзничь лежал Федор. Он бредил с открытыми глазами. Антон начал тормошить его. Карасев был совсем плох: горел, дыхание сиплое, прерывистое. Путко зачерпнул ладонями воды, плеснул ему в лицо, помог сесть. Федор очнулся.

– Я поищу брод. А вы держитесь, уже недалеко.

Спуск был песчано-упруг и полог, вода так же прозрачна, как и в заводи. На глади всплескивала рыба. Но в нескольких саженях от противоположного берега дно уходило в омутную черноту. То там, то здесь крутились воронки.

– Пошли, – вернулся он за Карасевым. – Вплавь там немного, одолеем!

Он потянул безвольного спутника за собой. Вода поднялась по колени, по пояс, снова опустилась до колен. И вдруг дно ушло, провалилось, течение понесло. Антон успел ухватить Федора за рукав. Но тут его-самого крутануло, развернуло и начало стремительно засасывать. Он ожесточенно забил по воде руками. Кандалы на ногах тянули вниз. Он рвался, бился. Вырвался из водоворота. Берег был совсем рядом, в нескольких взмахах. Но тут до сознания дошло: нет Федора. Он отпрянул, нырнул, начал шарить руками в воде, не ухватывая ничего. Течение понесло его и бросило в новый водоворот, закружило в бешеной карусели. Он захлебывался, пытаясь сбросить непосильную тяжесть со сцепленных железом ног.

Наконец его вышвырнуло на берег. Он уцепился за корягу, выполз, волоча за собой кандальную цепь, и, уже ничего не видя, не понимая, закричал утробным, рвущим горло голосом:

– Люди-и! Люди-и!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Адьютант приоткрыл дверь:

– Ваше высокопревосходительство, к вам – господин директор.

Столыпин, не отрывая взгляда от бумаг, кивнул.

Фигура Зуева заняла весь проем.

– Прошу, Нил Петрович, – любезно сказал министр.

Директор неторопливо одолел расстояние от двери до П-образного стола, возвышающегося в центре огромного кабинета, как крепость посреди равнины. Пружины кресла тяжко охнули. «Похож на Трусевича, – подумал Столыпин. – К сожалению, только внешне».

– Вот выборка из справок делопроизводств и особого отдела о важнейших событиях за истекшую неделю, – директор выложил на стол два скрепленных машинописных листка. – Кроме сего, ваше высокопревосходительство, представляется необходимым узнать ваше мнение в связи со следующим донесением полковника Заварзина.

К двум листкам он присоединил третий. Столыпин просмотрел сводку, сделал пометки цветными карандашами.

– Любпытно, – взглянув на донесение Заварзина, сказал он. И, дочитав, подтвердил: – Весьма.

Начальник московского охранного отделения, ссылаясь на секретного сотрудника «Блондинку», сообщал, что великий артист, чье имя украшало театральные афиши обеих столиц, решил оставить службу в императорских театрах и навсегда покинуть отечество. Поводом послужила травля артиста за то, что недавно в Мариинском театре он в присутствии государя спел гимн, стоя на коленях.

– Департамент располагает сведениями, что при первом же выступлении означенного артиста неблагонамеренные лица собираются устроить обидные демонстрации – хотят встретить его свистом, криками «холоп» и «лакей», – добавил Зуев. – И все это – за душевный верноподданнический порыв! Прошу указаний: побудить ли нам артиста к отставке и отъезду или воздержать от оных шагов. А также прошу указаний о мерах по предотвращению возможных антимонархических выступлений общественности.

Нил Петрович раскрыл папку и вынул еще один лист:

– К сему можно присовокупить и следующее.

Это было письмо, адресованное артисту: «Чувствительная сцена твоего коленопреклонения перед Николаем II была бесподобна. Поздравляю с монаршей милостью. В фазисе столь глубокого верноподданничества тебе не могут быть приятны старые дружбы, в том числе и со мной. Спешу избавить тебя от этой неприятности. Крепко больно мне это, потому что любил тебя и могучий талант твой. На прощанье позволь дать тебе добрый совет: когда тебя интервьюируют, не называй себя, как ты имеешь обыкновение, „сыном народа“, не выражай сочувствие освободительной борьбе, не хвались близостью с ее деятелями. В устах, раболепно целующих руку убийцы 9-го января, руку подлеца, который с ног до головы в крови народной, все эти свойственные тебе слова будут звучать кощунством».

Под письмом стояла подпись весьма известного литератора.

Столыпин усмехнулся. В свое время литератор своими пасквилями в прессе достаточно досадил и ему. Теперь попался, голубчик!

– Привлечь по статье 246-й Уложения о наказаниях, – он ткнул пальцем в подпись на листке. – За составление сочинений, оскорбляющих государя.

Наказание по этой статье влекло лишение всех прав состояния и ссылку в каторжные работы на срок до восьми лет.

– Есть одно обстоятельство… – без нажима возразил Зуев. – Письмо получено агентурным путем. Использование его в качестве улики приведет к провалу агента «Блондинки». – Он сделал короткую паузу. – Кстати, этим же агентом добыто специально для вас, ваше высокопревосходительство… – Нил Петрович запустил пальцы в створки своей папки и, как из раковины, добыл следующую жемчужину.

Рукописный листок был весь в помарках и вставках: «Пишу Вам об очень жалком человеке, самом жалком из всех, кого я знаю теперь в России. Человека этого Вы знаете и, странно сказать, любите его, как того заслуживает его положение. Человек этот – Вы сами. Давно я уже хотел писать Вам не только как к брату по человечеству, но как исключительно близкому мне человеку, как к сыну любимого мною друга…»

Столыпин свел к переносью брови: вот от кого сие послание!..

– Добыто в яснополянском архиве, – подтвердил директор, из-под полуприкрытых век внимательно наблюдавший за министром.

Петр Аркадьевич бросил на него острый взгляд. Только Зуев, да еще вот «Блондинка» оказались причастными к щепетильному делу, стали как бы секундантами в затянувшемся поединке.

Хорошо, в благодарность за очередную услугу он не поставит под удар осведомительницу, хотя как удачен повод воздать литератору!..

«Пишу Вам об очень жалком человеке…» Петр Аркадьевич почувствовал, как приливает к голове кровь. Упрямый старец!..

В какой уже раз он вспомнил ту первую их встречу. Столыпины жили тогда в Москве, на Арбате, в большом гулком доме, принадлежавшем деду и знаменитом тем, что в 1812 году в нем останавливался наполеоновский маршал Ней. В приемной зале висел портрет матери. С полотна беспечно смотрела молодая круглолицая женщина. Урожденная княжна Горчакова, дочь наместника Польши, она была знакома с Гоголем, дружна с Тургеневым. Как раз в этом их доме Иван Сергеевич читал свои «Записки охотника». На полотне по бальному платью Натальи Михайловны от плеча к талии ниспадала голубая андреевская лента, ниже бриллиантового вензеля фрейлины к ленте была пришпилена бронзовая солдатская медаль. Такой юной и простодушной Петр свою мать не знал – шестой ребенок в семье, он помнил ее уже гранд-дамой, властно командующей челядью, хлопочущей в имениях и в домах обеих столиц, выезжающей на дворцовые рауты с маской высокомерия на лице. Но романтическую историю солдатской медали хранил: мать в молодости последовала за Аркадием Дмитриевичем, его отцом, на войну и заслужила награду, спасая раненых под неприятельским огнем. Было это на прославленном четвертом бастионе Севастополя.

Медаль оказалась прямо связанной с именем старца (в ту пору, впрочем, совсем еще молодого человека) – отец познакомился с Львом Николаевичем Толстым как раз на батареях во время Крымской кампании. Они вместе, несли службу. Позже пути их разошлись. Александр II пожаловал отцу флигель-адъютанта, еще через годы Аркадий Дмитриевич стал старшим генералом свиты, в русско-турецкую войну командовал корпусом, удостоился поста генерал-губернатора Восточной Румелии и на склоне лет был назначен комендантом Московского Кремля. Однако с другом молодости связи не порвал. Лев Николаевич помышлял даже сделать его компаньоном в каком-то литературном предприятии. Отец нередко навещал его в Ясной Поляне. В одну из поездок он взял младшего сына. Петру тогда едва исполнилось восемь лет. Позже – гимназистом, универсантом, последний раз – уже когда начал службу в Петербурге, Петр Аркадьевич встречался с великим стариком. Но отложилась в памяти до мелочей, да и повлияла на все последующее, наверное, именно та первая встреча.

Запомнилось: выехали они из Москвы в солнце, а потом нагнало тучи, хлынул дождь, дорогу развезло, и до Тулы добирались трудно. Петра измочалило на ухабах, да еще приходилось спрыгивать в грязь и помогать – толкать карету, засевшую в очередную яму. Лошади хрипели, из-под колес выплескивало грязь. Отец посмеивался: «Путь к Великому тернист!..»

Только на второй день, перед Ясной Поляной, снова пробилось солнце. Под зеленым сводом красивой березовой аллеи – «прешпекта» они подкатили к усадьбе. Дом, хоть и двухэтажный, оказался невзрачным: совсем не таким представлял Петр обиталище прославленного писателя.

Сам писатель сразу выделился из всех, с кем довелось мальчику встретиться прежде. Не только потому, что был большой, широкий, с нестриженой кудрявящейся бородой, очень черной (потом, когда он поседел, эти космы приобрели рыжеватый отлив): он держался совсем не как граф. Все, все в его облике воспринималось непривычно, сковывало, вызывало робость – размашистые движения, сильно звучащий голос, большие руки в ссадинах и мозолях. Особенно же – его застиранная поддевка с узким ремешком. Петр и раньше слышал, но не верил, что граф, как мужик, сам запрягает себе лошадей, вместе с крестьянами пашет землю, сеет хлеб, косит траву. Теперь, хоть и было чудно, поверил.

А граф с пытливостью посмотрел на мальчика пронзительно-внимательными, очень светлыми глазами – такими приметными на загорелом, прорезанном глубокими мужицкими морщинами лице, – и, скребнув Петра пальцем по щеке, вдруг громко и весело произнес:

– Ах ты, таракашка! – И потряс корявым пальцем с большим черным ногтем – будто пригрозил: – Беги к детям – вниз, на Большой пруд.

По правую руку от сторожки-«каменки» при въезде в усадьбу, у пруда, играли мальчики и девочки. Все – младше Петра. Он познакомился: Сережа, Миша, Маша… Девчонка в панталонах с оборванным кружевом сделала книксен:

– Таня.

Два года назад Татьяна Львовна приезжала к нему на прием, в министерство на Фонтанку, просить о заступничестве.. .

Всегда, возвращаясь мыслями к графу, Петр Аркадьевич видел его в своем воображении старцем. Хотя тогда, в первую их встречу, писателю было на десять лет меньше, чем Столыпину сейчас. Странное свойство памяти. И из всего, о чем когда-нибудь говорили, особенно резко запомнилось это: «Ах ты, таракашка!», приобретшее со временем презрительный оттенок. И корявый палец у носа – как угрожающе-указующий перст.

Может быть, именно это неприятное воспоминание предохранило его от того воздействия, какое оказал великий писатель на молодежь России?.. Когда бы ни вспомнил о нем, где бы ни услышал его имя – всегда испытывал недоброжелательство, внутреннее сопротивление ему. Нет, дело, конечно, не в детском впечатлении: неприятие лежало в ином. Петра Аркадьевича никогда не прельщало учение яснополянца о смирении; он, Столыпин, был движим иными замыслами и чувствовал в себе силу осуществить их. Но уже в молодые годы он понял: одной лишь силы – мало. Свои поступки он должен держать в согласии не с сердцем, а с головой. История человечества свидетельствовала: великие помыслы осуществляются людьми лишь с суровыми сердцами. Сухой блеск глаз он гасил под прищуром век, складывал в улыбку твердые губы. Убеждал себя: наступит время, когда он оставит позади тех, с кем должен осторожничать сегодня, и тогда сможет стать самим собой. Оказалось, что и по сей день, даже будучи премьер-министром, он вынужден носить на лице маску. Она-то и ввела в заблуждение проницательного старца? Или, напротив, яснополянский мудрец проник в самую его душу и вывернул ее наизнанку – и его слова о «любви» и «благородстве» не что иное, как давнее презрительное «таракашка»?..

Спор их начался в самый разгар всероссийской смуты, когда он, Столыпин, премьер-министр и министр внутренних дел империи, провозгласил свое знаменитое: успокоение и реформы, а затем и еще одно изречение, ставшее летучим: «Когда тушат пожар, не считают разбитых стекол». Пожар он тушил огнем и мечом – в Питере, в Ревеле и Свеаборге, на Полтавщине и Орловщине. Стекла?..

– Нил Петрович, по памяти: сколько прошло по приговорам военно-полевых судов?

Зуев приоткрыл глаза:

– За последний месяц? С начала года?

– С момента введения закона военного времени.

– Полагаю, ваше высокопревосходительство, казнено немногим более пяти тысяч, осуждено в каторжные работы – тысяч двадцать.

Ссыльнопоселенцев директор в счет не взял.

На всю Россию – пять тысяч, а шуму!.. Столыпин не допускал мягкосердечия, требовал неукоснительного исполнения приговоров. Собственной властью он утвердил статьи закона, по которым в местностях, объявленных на военном положении, командующие войсками получили право учреждать суды из строевых офицеров, приступать к рассмотрению дел без предварительного следствия – и решать дела не дольше как в два дня, с тем чтобы приговоры приводились в исполнение в течение следующих суток. Конечно, батальонные и полковые командиры, не искушенные в юриспруденции, наломали немало дров, ретиво рубили налево и направо. Тогда-то и произнес он сакраментальную фразу о «разбитых стеклах». В обществе пошумели – и угомонились. Лучшее доказательство в споре – argumentum baculinum, палочный аргумент.

Еще чадили по Руси последние пожары, а Столыпин уже приступил к претворению в жизнь идей, осуществление коих должно было на веки веков укрепить в России самодержавие. Главная из них: в крестьянской стране именно крестьянство должно стать монолитной основой существующего правопорядка. Надо повсеместно создать слой зажиточных, крепко вросших в землю владельцев – таких в просторечье называют «мироедами» и «кулаками», – превратить крестьянские дворы в маленькие крепости, за прочными бревенчатыми стенами которых хозяин-собственник будет надежно защищен от влияния революционных «пропагаторов» и первым спустит на них цепных псов. Для этого нужно разрушить общину, провести выселение на хутора и отруба, колонизировать окраины. Другая столыпинская идея, призванная объединить и сплотить все сословия, – национализм. Откровенный, без стыдливых вуалей, пусть инородцы и клеймят его «ярым», «грубым», «шовинистическим». Четко, как формула: «Россия – для русских». Для торжества этой идеи нужно было с новой силой, под хоругвями, воспламенить огонь православия и народности.

Вот так: успокоение и реформы. Твердой рукой. У Петра Аркадьевича был перед глазами пример: Германия, направляемая Бисмарком. «Железному канцлеру» удалось объединить страну под главенством Пруссии. Почему же не удастся объединить Россию ему, Столыпину? Чем он уступает пруссаку? Умом? Энергией? Волей? «Великие вопросы времени решаются не речами и парламентскими резолюциями, а железом и кровью». Столыпин был согласен с кредо Бисмарка. Подавив революцию в седьмом году, он завершил период смуты знаменитой акцией 3 июня, «государственным переворотом сверху»: разогнал ненавистную II Думу, заменил прежний избирательный закон другим, провел выборы новых, угодных ему депутатов. В результате расстановка сил в Думе стала такой: самый крайний, правый фланг возглавили депутаты от «Совета объединенного дворянства». Этот «совет» представлял сословие родовой знати, крупнейших землевладельцев, высших чиновников и духовенства. Он выступал за «полное проявление силы царского самодержавия», за сохранение в неприкосновенности помещичьих хозяйств и вековых привилегий. К депутатам «совета» примыкали так называемые «националисты». Исконный лозунг «Православие, самодержавие, народность» они понимали как господство русской народности не только во внутренних губерниях, но и на окраинах; как Думу, составленную исключительно из русских людей. У «националистов» самой колоритной фигурой был киевлянин Шульгин.

Но не «Совет объединенного дворянства» и не «националисты», а октябристы и кадеты развязывали премьер-министру руки. Обе партии прикрывались обманчиво-прекраснодушными названиями. Кадеты «конституционные демократы» или того звучней: «Партия народной свободы» – представляли городскую буржуазию и видели идеал российского правопорядка в конституционной монархии и парламентаризме. Октябристы – «Союз 17 октября», киты торговли и промышленности, владельцы основных капиталов, «золотые мешки», – в отличие от правого крыла, родовой знати, добивались от самодержавия привилегий для своего сословия фабрикантов, торговцев и банкиров. Но и они как огня боялись революции, просили, чтобы Столыпин продолжал политику «успокоения» и правил державой «нормальным порядком». Именно эти партии имели в Думе большинство голосов. Хитро маневрируя, опираясь то на одних, то на других, Петр Аркадьевич мог и в «собрании народных представителей» проводить свою линию.

Несмотря на все рогатки, несколько мест и в III Думе заполучили левые – трудовики и социал-демократы. Эсдеки без конца будоражили общественность острыми речами, запросами и протестами. Заткнуть глотку, в серые халаты – и на каторгу? В свой час.

Петру Аркадьевичу представлялось уже, что он добился победы. Разве повальными арестами и «скорострельными» судами не выгнездил он повсеместно ячейки революционных партий? Разве не загнал он партийных вождей в эмиграцию? Какое может быть сравнение его силы с действиями горстки смутьянов, еще не выловленных полицией или даже допущенных на думскую трибуну? Разрозненные донесения о поджогах в имениях, распаханных помещичьих лугах, забастовках на фабриках, о студенческих сходках?.. Извечное, глухое, как шум далекого моря, брожение недовольных масс. Добиться, чтобы на море всегда был штиль, невозможно. Но при всех штормах и бурях оно неизменно в своих пределах и не угрожает твердыням.

Уже не мешала ему и Дума, хотя по-прежнему, даже преобразованная, она вызывала у него раздражение – он предпочел бы все дела решать единолично. Премьер нашел способ, как заставить ее работать на холостых оборотах: министерства и департаменты подбрасывали «народным избранникам» предложения о третьестепенных законопроектах – «вермишель», как иронично называл их сам Петр Аркадьевич. Лишь бы расходовали щедро оплачиваемое думское время на споры. Какая опасность от сей говорильни, если российскому парламенту не подчинен и не подотчетен кабинет министров, запрещено совать нос в дела армии и в дипломатию, да и любое законодательное предложение, одобренное Думой, царь может без объяснений отвергнуть?.. Россия, слава богу, не Германия. Тут можно «народных представителей» и пинком сапога, ежели понадобится.

Столыпину пришло на ум язвительное стихотворение о Думе, напечатанное в сатирическом журнальчике:

Депутаты! Встаньте с места!

И без всякого протеста

Становитесь дружно в пары

На прогулку в кулуары.

По ря-дам!

Мной назначенный дежурный

На просмотр мне цензурный

Ваши речи все представит.

Что перо мое поправит –

то до-лой!

После вежливеньких прений,

Но без крайних точек зрений,

Пропоете гимн все хором

И с пристойным разговором –

на по-кой!..

Точно схватил, шельмец!.. Впрочем, этот журнальчик Петр Аркадьевич тут же и закрыл. Да, с прессой, развратившейся буквально за считанные дни бесцензурной «свободы», пришлось выдержать ожесточенную борьбу: горохом посыпались тогда, с осени пятого года, бесчисленные «Вилы», «Фугасы», «Набаты» и прочие политико-сатирические журнальчики, начавшие резать правду-матку в глаза ошалевшим обывателям. Пришлось потратить и много сил, и много денег, чтобы на смену «Пулеметам» и «Баррикадам» пришли альковные «Любовные омуты» и «Шантаны». Да, стоило это немало особому министерскому фонду… Но зато те же самые обыватели получили еще более желанную духовную пищу. Затем Петр Аркадьевич вообще запретил выдавать разрешения на какие-либо новые издания, кроме официальных и думских. Пресса снова стала добропорядочной. Со столбцов газет литаврами зазвучало: «великий министр», «могучий русский колосс», «гордость России»…

Уже не в стенах Таврического дворца – в Думе, а в гуще российского люда, по городам и весям империи помогал Петру Аркадьевичу претворять в жизнь намеченное «Союз русского народа».

Идея образования такого общества, сплотившего городские и сельские православные низы – лавочников и дворников, содержателей ночлежных домов и трактирных вышибал, отставников-унтеров корпуса жандармов и отставников-тюремных надзирателей, ломовых извозчиков и завсегдатаев воровских притонов, – идея сия принадлежала еще покойному Вячеславу Константиновичу фон Плеве. В российскую реальность воплотил ее предшественник Петра Аркадьевича и постоянный его соперник Сергей Юльевич Витте: рождение «союза» было датировано октябрем 1905 года. И все же именно он, Столыпин, направил «собратьев» на достижение определенных целей, воодушевив их живительной идеей монархизма и шовинизма и вооружив методом, соответствующим нравам ослепленной толпы, – терроризмом. Вокруг «союза» сплотились все те, кто жаждал скорой и безнаказанной расправы с неугодными отечеству элементами, прежде всего с интеллигенцией, студенчеством, «сицилистами», бастующими рабочими, с евреями и иными инородцами и иноверцами. Разношерстное сообщество являло лик темный. Однако Николай II определил свое отношение к нему как к «любезному моему сердцу», сочленов его – как «настоящих, исконных, не подточенных грамотейством и сомнениями русских людей» и даже во всеуслышание провозгласил: «Да будет мне „Союз русского народа“ надежной опорой!» Вскоре почти во всех крупных городах и даже по селам образовались филиалы «союза» – он превратился в многоголовое огнедышащее чудище. Обзавелся «союз» и своими печатными изданиями – «Русским знаменем», «Объединением», «Грозой». Была создана при штаб-квартире его боевая дружина «Камора народной расправы», молодцы из «Каморы» постарались в столице, в Москве и других городах империи во время минувших погромов и расправ. Правда, вскоре в недрах самого «союза» произошел раскол – от сообщества, возглавляемого доктором Дубровиным, отделилась компания бессарабского помещика Пуришкевича, создавшего свой «Союз Михаила Архангела». Существовал еще и «Союз хоругвеносцев», были другие монархические организации. Даже самому Петру Аркадьевичу трудновато усмотреть разницу между ними. Для общества они определяются собирательным названием: «черные сотни». По совести говоря, – дуроломы, бандиты, хулиганы и воры. Но нужны.

И Столыпин, по примеру царя, когда требовалось, прикалывал к лацкану сюртука серебряный кружок – значок «союза».

Да, казалось бы, все шло так, как тому положено идти. Однако там, в Ясной Поляне, продолжал выступать со своими проповедями неугомонный старик, считавший, что печься о благе России – это следовать именно его предначертаниям. «Пишу Вам под влиянием самого доброго, любовного чувства к стоящему на ложной дороге сыну моего друга», – и живописал картину: он, Петр Аркадьевич, стоит, видите ли, на распутье. Одна дорога – дорога злых дел, дурной славы и греха; другая – благородного усилия, напряженного осмысленного труда, великих добрых дел, доброй славы и любви. И вопрошал: неужели возможно колебание? И убеждал: сын друга должен избрать второй путь. Путь добра? Всепрощения? Любви?..

Нет! Уже с той поры, как Петр Аркадьевич стал гродненским губернатором, он пришел к твердому убеждению, что знает народ и его истинные чаяния. Во время бунтов он приказал пороть крестьян розгами. Порка пошла им на благо. События пятого года укрепили его в мысли: чем суровей, тем лучше. Для самого же народа. Став в шестом году сначала министром внутренних дел, а через три месяца – и премьер-министром, самым молодым за всю историю российского государства, он получил право и власть утверждать этот принцип повсеместно. Это было его понимание принципов любви и добра.

Но в самый разгар смуты граф-землепашец, полагавший, что истина в высшей инстанции дарована лишь ему, прислал новое письмо: «Зачем Вы губите себя, продолжая начатую Вами ошибочную деятельность, не могущую привести ни к чему, кроме как к ухудшению положения общего и Вашего? Вы сделали две ошибки: первая, – начали насилием бороться с насилием и продолжаете это делать, все ухудшая и ухудшая положение; вторая, – думали в России успокоить взволновавшееся население, и ждущее и желающее одного: уничтожения права земельной собственности…» И снова: «Я пишу Вам потому, что нет дня, чтобы я не думал о Вас и не удивлялся до полного недоумения тому, что Вы делаете, делая нечто подобное тому, что бы делал жаждущий человек, который, видя источник воды, к которому идут такие ж жаждущие, шел бы прочь от него, уверяя всех, что это так надо».

Его бы сюда – в сенат, в Государственный совет, в министерское кресло! Что понимает писатель, пусть и великий, в делах повседневного управления государством? У каждого – свой источник, и каждый черпает свое. А он, Столыпин, хоть и верховный министр, но не господь бог, чтобы семью хлебами накормить всех.

Зато именно его помыслы совпадают с интересами Российской империи, божьим провидением нашедшей именно в нем выразителя высшей своей идеи и поэтому наделившей его почти безграничной властью. Граф-писатель намеревался спасти Россию и человечество проповедью ненасилия, непротивления злу, наставлениями о созерцательном смирении и нравственном самоусовершенствовании. Он, Столыпин, – не пророк, а диктатор – намерен спасти державу силой. И в этом споре победит он, а не старец, – судьей тому будет сама История!..

Все же обращения Толстого уязвляли его. По какому праву яснополянский отшельник смеет поучать? Ладно бы еще в личных письмах. Но своими проповедями, обращенными уже не к Петру Аркадьевичу, а к общественности, старец возбуждал ее против усилий властей по наведению порядка, тем самым – против Столыпина. Министр приказал Зуеву приставить к графу осведомителя и вскоре стал получать подробные донесения о времяпрепровождении Льва Николаевича. Донесения были подписаны агентом «Блондинкой». Престарелый граф – и блондинка. Сопоставление вызывало у него усмешку.

Казалось, он победил. Опальный, больной, исторгнутый даже своей семьей и понявший крах своих иллюзий, пророк простился с земным существованием на безвестном полустанке, а Петр Аркадьевич был на вершине могущества. Едва получив донесение о смерти старца, с мстительным чувством, которого даже несколько устыдился, он не продиктовал, а написал своею рукой докладную записку Николаю II: «Сего числа, в 6 часов 5 минут утра, на станции Астапово, Рязано-Уральской дороги, скончался на 83 году жизни граф Лев Николаевич Толстой. О чем приемлю долг всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству». Их величество удостоили послание высочайшей резолюции: «Господь Бог да будет ему милостивым судьею. Николай». В этих словах тоже чувствовалось облегчение.

И вдруг, на следующий день после смерти писателя, универсанты и рабочие выступили продолжателями спора на его, Толстого, стороне – за отмену казней и жесткого курса!.. Вот как?..

Петр Аркадьевич предложил министру народного просвещения Кассо принять строгие меры. Участники незаконных сходок были исключены из учебных заведений, а подстрекатели – сосланы. Профессора-либералы попытались выступить в защиту своих питомцев, пригрозили отставкой. Петр Аркадьевич приказал уволить профессоров от должностей. Утвердил новое положение о лишении университетов автономии, запрещении собраний в аудиториях и других мерах, которые либералы окрестили «драконовскими». Со студенческими волнениями, продолжавшимися до самой нынешней весны, справиться удалось. Но по прежнему опыту Столыпин знал: одними высылками да волчьими билетами с бунтующей молодежью не разделаешься: нужно влиять на умы, посеять недоверие к идеям, разобщить. Воспитывать так же, как парламентариев. В университете профессор Самоквасов сделал доклад о происхождении и патриотическом значении «черных сотен», научно доказал, что возникли-де они еще в X веке, в эпоху объединения славяно-русских племенных княжеств под властью первых киевских Рюриковичей, и были чуть ли не ядром народных ополчений. Профессор смело вывел «преемственность» между теми черными сотнями и нынешними, из чего напрашивался вывод: подвиги дружинников «Союза русского народа» и «Союза Михаила Архангела» – суть исторические. Правда, даже не исчерпав всех своих аргументов, Самоквасов вынужден был покинуть аудиторию под улюлюканье студентов-универсантов. Но так ли, сяк ли – молодежь одолели.

Столыпин принял меры и в армии, учредил советы по нравственному развитию нижних чинов – в духе преданности и любви к царю и ненависти к зловредным революционным пропагандам. Из губерний все еще поступали сведения о брожении в деревнях. Министр предвидел и это. Его реформа предусматривала противодействие нищих и слабых, тех, чьи земли должны были перейти в руки сильных. Он сделал ставку на сильных.

В целом как будто бы все шло так, как ему хотелось. Но продолжались стачки по фабрикам и заводам. Судя по департаментским сводкам, с каждым месяцем их становилось больше, требования забастовщиков звучали все более дерзко. Что им надо? На смену застою минувших лет промышленность пошла на подъем. Заработали с полной нагрузкой предприятия, открываются новые, на бирже повышаются в цене акции, поднялся средний заработок, меньше стало безработных – в чем же причина новых стачек? Что изменилось? Не может же сам факт смерти писателя – пусть и великого, пусть гения – взорвать общество. Что-то накапливалось, вызревало… Почему подвластные Столыпину службы не уловили тайных токов?..

Надо разобраться.

А спор с Толстым продолжался. Письма Льва Николаевича Столыпин хранил не дома, а в служебном сейфе. Сюда же положит он и последнее письмо. Не отправленное адресату. Так и оставшееся в черновике и теперь, спустя месяцы, добытое «Блондинкой».

Петр Аркадьевич поправил на переносице очки:

«Пишу Вам об очень жалком человеке, самом жалком из всех, кого я знаю теперь в России… Деятельность Ваша, все более и более дурная, преступная, все более и более мешала мне окончить с непритворной любовью начатое к Вам письмо. Не могу понять того ослепления, при котором Вы можете продолжать Вашу ужасную деятельность – деятельность, угрожающую Вашему материальному благу (потому что Вас каждую минуту хотят и могут убить), губящую Ваше доброе имя, потому что уже по теперешней вашей деятельности Вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя Ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи. Губит же, главное, Ваша деятельность, что важнее всего, Вашу душу. Ведь еще можно было бы употреблять насилие, как это и делается всегда во имя какой-нибудь цели, дающей благо большому количеству людей, умиротворяя их или изменяя к лучшему устройство их жизни. Вы же не делаете ни того, ни другого, а прямо обратное. Вместо умиротворения Вы до последней степени напряжения доводите раздражение и озлобление людей всеми ужасами произвола, казней, тюрем, ссылок и всякого рода запрещений, и не только не вводите какое-либо такое новое устройство, которое могло бы улучшить общее состояние людей, но вводите в одном, в самом важном вопросе жизни людей – в отношении их к земле – самое грубое, нелепое утверждение того, зло чего уже чувствуется всем миром и которое неизбежно должно быть разрушено – земельная собственность. Ведь то, что делается теперь с этим нелепым законом 9-го ноября, имеющим целью оправдание земельной собственности и не имеющим за себя никакого разумного довода, как только то, что это самое существует в Европе (пора бы нам уж думать своим умом) – ведь то, что делается теперь с законом 9-го ноября, подобно мерам, которые принимались правительством в 50-х годах не для уничтожения крепостного права, а для утверждения его.

Мне, стоящему одной ногой в гробу и видящему все те ужасы, которые совершаются теперь в России, так ясно, что достижение той цели умиротворения, к которой Вы, вместе с Вашими соучастниками, как будто бы стремитесь, возможно только совершенно противоположным путем, чем тот, по которому Вы идете: во-первых, прекращением насилий и жестокостей, в особенности казавшейся невозможной в России за десятки лет тому назад смертной казни, и, во-вторых, удовлетворением требований с одной стороны всех истинно мыслящих, просвещенных людей, и с другой – огромной массы народа, никогда не признававшей и не признающей прав личной земельной собственности.

Да, подумайте, подумайте о своей деятельности, о своей судьбе, главное, о своей душе, и или измените все направление Вашей деятельности, или, если Вы не можете этого сделать, уйдите от нее, признав ее ложной и несправедливой.

Письмо это пишу я только Вам, и оно останется никому не известным в продолжении, скажем, хоть месяц. С первого же октября, если в Вашей деятельности не будет никакого изменения, письмо это будет напечатано за границей…»

Петр Аркадьевич перевернул страницу. Все. Ни подписи, ни даты. Он почувствовал, как горит лицо.

Почему письмо осталось в черновике? Почему старец не послал его? Понял: бесполезно? Или понял, что окончательно проиграл в их затянувшемся споре?.. Стараниями усердной «Блондинки» оно все же дошло до адресата. Лучше бы не доходило. Достаточно Столыпин наслушался обвинений и угроз. Но написанное давно, а прочитанное сейчас, оно звучало как филиппика в продолжающемся турнире и в то же время лишало Петра Аркадьевича возможности ответить. Не посланием – делом.

Министр посмотрел на Зуева. Директор, казалось, дремал, мягко осев в кресле.

Столыпин отодвинул письмо, взял сводку событий за неделю. Пальцы его продолжали дрожать.

– Разобрались, кто снова мутит по заводам?

– Рост забастовочного движения и выставление работным людом политических требований возбуждаются социал-демократами, – приоткрыв веки, ровно проговорил Зуев. – Большевиками, – уточнил он.

Столыпин сжал губы. Полоски их резко обозначились под навесом расчесанных, закрученных в кольца черных усов.

Снова социал-демократы, большевики! С ними тоже было связано еще не смытое оскорбление. Два года назад он, Петр Аркадьевич, вынужден был в поединке с ними признать поражение, хотя план захвата и уничтожения большевистской эмигрантской колонии был разработан блестяще… Из-за провала того плана министру пришлось поплатиться и заведующим заграничной агентурой Гартингом, и начальником петербургского охранного отделения Герасимовым, и директором департамента полиции Максимилианом Ивановичем Трусевичем, место которого ныне занимает этот боров… Неужели всей его власти, всей сконцентрированной в его руках силы недостаточно, чтобы окончательно растереть в порошок их ячейки – пусть не за границами, а хотя бы в России?.. Нет, не с усопшим графом-писателем, а с ними – с большевиками! – главный и решающий его спор!

– Примите наконец решительные меры, – жестко сказал он. – Передайте циркулярно по жандармским управлениям и охранным отделениям: жду сообщений о повсеместной ликвидации ячеек означенной партии.

– Будет исполнено, ваше высокопревосходительство, – качнул головой Зуев. Грузно поднялся, начал складывать бумаги в папку. И напомнил, возвращаясь к началу разговора: – Какие указания в отношении артиста?

Столыпин ценил талант выдающегося певца. Но опуститься на колени… и перед кем!.. Он вспомнил еще, как во дворце, после выступления перед членами царской фамилии, артист подошел к Николаю II и фамильярно, полушепотом сказал: «Мы костромские, не подкачаем!» – как бы намекнув тем самым, что он и император – земляки. И государь не послал его на конюшню, что следовало бы сделать за подобную дерзость, а лишь досадливо шаркнул ножкой. Оба хороши…

– Предоставьте естественному ходу событий: артисты изменчивы в настроениях. В дальнейшем держите в курсе дела генерала Курлова. Однако необходимые меры против возможных демонстраций в театрах примите неотлагательно.

И вспомнил: об артисте донесла все та же «Блондинка». Шустра! Отирается подле великих – не по постелям ли?.. Нарушая им же самим установленное правило – не интересоваться личностями осведомителей, – Столыпин полюбопытствовал:

– Кстати, кто сия «Блондинка»?

Зуев взглянул на министра с удивлением, но ответил:

– По сведениям, полученным от полковника Заварзина: некий журналист преклонного возраста, сотрудник «Русского слова». Пользуется известностью в московских литературных кругах. В свое время был привлечен за вольнодумство, подлежал высылке, дал чистосердечные показания и изъявил желание сотрудничать с охраной. Прикажете узнать действительную фамилию?

– Нет, – сухо сказал Петр Аркадьевич.

Он был разочарован.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

17-го июня. Пятница

Всю ночь и полдня простоял туман, было тепло, а сверху светило чудное солнце. Дети ездили на свой остров. Читал и кончал бумаги. После завтрака ретиво играли в буль. К 5 час. туман рассеялся. Вечером домино.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В конце мая Юзеф выехал из Кракова в Париж на совещание членов ЦК РСДРП. Совещание – инициатива Ленина. Необходимо было выработать меры для скорейшего созыва всероссийской общепартийной конференции.

Владимир Ильич сразу обратил внимание на нервозное состояние Юзефа. Спросил – когда остались одни, – что случилось. «Снова провалы», – коротко ответил тот. Не сказал, кто провалился.

Завершив дела в Париже, Юзеф нелегально пробрался на польские земли, провел межрайонную конференцию в Ченстохове. Как ни хотелось хоть на несколько часов заскочить в Варшаву, миновал ее: чересчур велик риск, не оправданный партийной необходимостью. В Кракове, на улице Коллонтая, его ждала почта: письма, газеты. В этой стопе увидел тонкий конверт с варшавским штемпелем. На ощупь в конверте – плотный лист. Он аккуратно разрезал. Вынул. На белом картоне – тонко прорисованный профиль ребенка. Боясь поверить, развернул приложенное к рисунку письмо:

«Дорогой зять! Неделю назад, в тюремном лазарете, появился на свет ваш сын. Роды преждевременные, на месяц раньше. У малыша еще нет ноготков на пальчиках рук и ног, мальчик худенький, слабый, но сосет хорошо. Назвали, как вы хотели, Ясиком. Мне разрешили навестить Зоею в тюрьме. Чувствует она себя неплохо. Посылаю рисунок Яська…»

Сын!.. Юзеф впился глазами в рисунок. Выпуклый лобик, маленький нос… Тонкая карандашная нить. Манера художницы – или тонкая, как паутина, нить жизни?.. Сын родился в лазарете тюрьмы. Сырые стены, решетки на грязных окнах. Сын!..

Он стиснул кулаки. Что же делать? Бросить все – и назад, в Варшаву, разбить лоб о стены «Сербии»?.. Сын! А он, отец, ничем не может помочь ему. Не может помочь Зосе. И должен оставаться здесь. Должен.

Он механически мерил шагами узкую комнату – бесконечный путь арестанта из угла в угол камеры, маятник часов, заведенных на годы. Как одолеть боль? Как жить с сознанием, то ты сам обрек на тюрьму и жену и своего сына – с первой минуты его рождения?..

Юзеф вспомнил, как год назад они стояли на перевале Заврат, на самом гребне. По склону сбегали в долину карликовые сосны, стрельчатые ели. Над их головами сиял купол неба, а внизу опрокинутым небесным сводом простиралась долина Пяти озер. Но ему хотелось смотреть только на Зоею, освещенную утренним солнцем. И думать только о ней.

Они познакомились шесть лет назад в Варшаве. В доме на улице Проста, на конспиративной квартире у Ванды. Он тогда пришел, чтобы взять корреспонденцию, и застал у Ванды смуглую черноглазую девушку в гимназическом платье с белым отложным воротником. «Знакомьтесь, Юзеф, – это наша Чарна!» Он удивился: «Чарна?» Он уже давно был знаком с нею заочно – посылал на ее имя партийные письма. Но считал, что она намного старше.

В ту первую встречу они и не поговорили – девушка смутилась, поспешила уйти. А вскоре он был в очередной раз арестован – во время заседания варшавской конференции в Дембы Вельки. Охранка схватила тогда больше сорока человек. Ему удалось взять на себя вину за все нелегальные материалы, обнаруженные в помещении, где заседали делегаты, и этим хоть немного облегчить участь остальных. Его посадили в Десятый павильон Варшавской цитадели, мрачный застенок, откуда обычно было два пути – на каторгу или на виселицу. Спасла амнистия, объявленная после царского манифеста в октябре пятого года.

Во второй раз он случайно встретил Чарну на улице. По правилам конспирации строго запрещалось даже взглядом показать, что они знакомы друг с другом. Он не удержался, поклонился девушке. Потом видел ее на партийной конференции, на собраниях. От встречи к встрече отмечал: меняется, взрослеет, утрачивает восторженность гимназистки, обретает сдержанность, строгость. Но все так же смущается и теряется в разговоре с ним.

Потом снова арест, освобождение под залог. И снова тюремная камера. В тот раз он проходил сразу по двум делам, приговорили к ссылке на вечное поселение – в Канском уезде Енисейской губернии. В Сибири не задержался: через неделю бежал. Выбрался из России, приехал в Берлин. Товарищи потребовали, чтобы он подлечился, направили в Италию, на Капри, договорившись предварительно с Максимом Горьким. Но Юзеф не смог долго вытерпеть безделья. Отправился обратно. Правда, на день остановился в Монте-Карло и даже сыграл в казино, выиграл целых десять франков.

В Варшаву Главное правление партии не пустило: он должен обосноваться в Австро-Венгрии, из Кракова руководить революционной работой, издавать центральный орган польских социал-демократов газету «Червоны штандар». Однажды он пришел в дом в пригороде Кракова, на берегу Вислы – и встретил Чарну. Теперь она была Богданой. Разговорились как старые друзья. Оказалось, что за эти годы Чарна-Богдана тоже дважды побывала в тюрьме. С нескрываемой завистью сказала: «Мелочь, разве сравнить с вашими отсидками?» – и он подумал: нет, не все гимназическое выветрилось из ее головы. В последний раз ее арестовали просто как неблагонадежную, в связи с ожидавшимся приездом в Варшаву Николая II. Богдана пробыла в заключении три месяца, а потом ее выдворили за границу. «Чем же вы здесь занимаетесь?» – «Ищу настоящую работу». – «Не хотели бы помочь мне разобрать партийный архив?» Она согласилась. Стала каждый день приходить к нему на квартиру.

Вместе с товарищем он снимал большую комнату и кухню. В этой проходной кухне он и жил. Архив размещался тут же, на полках для посуды, за занавесками. В комнате-кухне были еще письменный стол, этажерка, стул, диван без подушки и на табуретке примус с чайником. Богдана помогала разбирать архив, составлять корреспонденции, в которые он потом между строк вписывал лимонной кислотой конспиративные тексты. Себе он не позволял отдыха, но ее на воскресенья отпускал. Девушка уходила с друзьями. Возвращаясь с дальних прогулок, приносила с собой запахи ветра, лугов и лесов. Приносила охапки полевых цветов, развешивала цветы пучками по стенам холостяцкого жилища. Он чувствовал, что начинает ревновать ее к этим прогулкам и к ее спутникам – отличным, впрочем, парням. Уж не влюбился ли? Хоть и перевалило ему за тридцать, но это было для него внове. Ни времени, ни сил, ни ума и сердца не хватало для личного. Правда, давным-давно, в гимназии, он был влюблен, но все это осталось в детстве…

В прошлом году весной – неужели всего лишь минувшей весной? – Богдана попросила отпустить ее на несколько дней: друзья зовут в горы – в Татры, к водопадам Мицкевича и озеру Морское Око, через перевал Заврат. Названия звучали сказочно-нереально, хотя те горы и озера находились всего в нескольких десятках верст от Кракова. Он отпустил. Но когда она вернулась и начала рассказывать, не выдержал: «Может быть, попутешествуем с вами?» – «Замечательно! Я знаю теперь все тропинки!»

Он попросил у Главного правления отпуск на неделю. Но дел было столько, что они выбрались только в августе. Богдана оказалась хорошим проводником.

Тогда, в пути по горным тропкам, он узнал, что она революционерка и по крови: ее отец еще тринадцатилетним мальчишкой участвовал в польском восстании шестьдесят третьего года, носил на баррикады патроны. После гимназии она училась в консерватории, но пришлось бросить: в семье не было денег. Учительствовала в частной начальной школе, давала уроки музыки. Все это в прошлом, о котором Богдана нисколько не жалеет.

Он согласился: их теперешняя работа требует жизни без остатка. Революционер – профессия, и куда более трудная, чем педагог. Ни минуты покоя, ни минуты без риска. Спросил, как она думает: можно ли опубликовать его «Дневник с этапа»? Не так давно он дал ей прочесть свои записи и попросил отредактировать их. Без эмоций, скупо он делился с товарищами своим опытом жизни и борьбы. Раньше, в журнале «Пшеглонд социаль-демократычны», уже печатался его предыдущий «Дневник заключенного». Юзеф писал его в тюремной камере и через надзирателя, оказавшегося честным человеком, переправлял по листку на волю. Теперь Богдана вдруг на память начала: «В пятый раз я встречаю Новый год в тюрьме. В тюрьме я созрел в муках одиночества, в муках тоски по миру и по жизни. И, несмотря на это, в душе никогда не зарождалось сомнение в правоте нашего дела… Здесь, в тюрьме, часто бывает тяжело, по временам даже страшно… И тем не менее, если бы мне предстояло начать жизнь сызнова, я начал бы так, как начал. И не по долгу, не по обязанности. Это для меня – органическая необходимость. Тюрьма сделала только то, что наше дело стало для меня чем-то ощутимым, реальным, как для матери ребенок, вскормленный ее плотью и кровью…»

Ребенок… Плоть и кровь… Его сын, его плоть и кровь – там, в тюремном лазарете… Тонкая паутина на белом листе… Тогда он удивился и обрадовался: запомнила дословно.

Они начали спускаться в долину, к озерам. Он сказал: «Я должен вернуться в Варшаву». – «Но это же опять арест, каторга!» воскликнула она. «Я уже восемь месяцев за границей. Нужны люди, связи». – «Но с вашим здоровьем – на каторгу…» – повторила Богдана. В ее голосе он уловил не только тревогу. Он был благодарен ей. Но сказал: «Для меня самоубийство – оставаться здесь. Слишком мало приношу пользы».

Они не торопились добраться до Морского Ока, до жилья. Ранние горные сумерки застали их у заброшенного шалаша. Они собрали меж камней мох и ветви на подстилку, развели костер. Он вдруг вспомнил побег из сибирской ссылки, как плыли ночью с товарищем в лодке по Лене: «Это было фантастично! Одни – мимо черных гор и лесов, а по берегам горели костры, и огонь отражался в воде». Тогда они были молоды и сильны. И сейчас, у этого костра, он почувствовал себя молодым и сильным.

– Давай познакомимся еще раз. Мое настоящее имя Феликс. Хотя я сам уже почти забыл его. Феликс Дзержинский.

– А я знаю и помню, – ответила она. – Писали в газетах, когда был суд. Ну, а я – Зося, Зося Мушкат.

– Я хочу тебе сказать…

– Скажи. А я отвечу: «Да». Потому что полюбила тебя с первой минуты…

Вернувшись из путешествия, Юзеф оставил прежнее холостяцкое жилище, переселился в маленькую квартиру на улице Коллонтая, недалеко от железнодорожного вокзала. Зося переехала к нему.

К осени стало ясно: хотя бы один из здешних товарищей должен срочно выехать в Варшаву. Дзержинскому Главное правление решительно отказало: варшавский комитет удалось воссоздать, нужен работник для выполнения технических поручений, для налаживания связи с комитетом, для ведения корректуры статей: «Червоны штандар» теперь печатался в легальной типографии на улице Новы Свят. Надежные товарищи выпускали газету ночами, с ведома хозяина типографии. Кого же направить?.. Спросил Зоею: «У тебя когда кончается срок высылки из России?» «Первого ноября». «В конце ноября вернешься в Варшаву». Объяснил, что она должна будет делать там. «Смогу?» только и спросила жена. «Сможешь. Через два-три месяца заменим».

Он обучил Зоею, как писать между строк лимонной кислотой и как проявлять невидимый текст над керосиновой лампой. Обучил приемам шифровки. «Ключ к шифру выбери сама, чтобы не спутала». Она открыла сборник стихов: «Пусть эта строчка и будет ключом». Он прочел: «Души человечьи вечно одиноки». Подумал: «Чересчур пессимистично». Но возражать не стал. «Писать мне будешь на адрес Краковского университета. Физический факультет, студенту Брониславу Карловичу». Ей же он станет посылать корреспонденцию по тому адресу, который Зося сообщит по приезде. Это всегда будут маленькие листки, вложенные в какую-нибудь литографию на картонном паспарту. По приезде в Варшаву Зося в третий раз сменит свое партийное имя: не Чарна, не Богдана – Ванда. «Соблюдай строжайшую конспирацию. Ты должна быть посвящена лишь в то, что касается тебя непосредственно. И другие товарищи, пусть самые надежные, должны знать о тебе и твоих делах самое минимальное, нужное для выполнения задания. Будь осмотрительна. Каждую минуту. Сначала хорошенько обдумай, потом действуй. Тысячу раз прошу тебя: будь осторожна. Малейшее нарушение конспирации может привести к провалу. Обещай!» – «Обещаю».

Он проводил Зоею на вокзал. Так и не догадался, что она ждет ребенка. А если бы и знал?..

В Варшаве Зося поселилась у родителей. Наладила связи. Нашла надежный адрес для писем от Юзефа, предназначенных в «Червоны штандар», – дом Франки, с которой подружилась в тюрьме. Договорились: получив бандероль с картонкой, Франка тут же сжигает конверт, картонку относит к Зосе на квартиру, оставляет – и немедленно уходит. Юзеф переправил уже несколько своих статей. За неделю до Нового года послал очередную бандероль – литографию рафаэлевской «Мадонны». А двадцать девятого декабря в квартиру на улицу Коллонтая вбежал товарищ, выбравшийся из Варшавы: «Зося арестована!» Юзеф оцепенел. «Она и еще несколько наших схвачены на конспиративной квартире комитета».

Позже он узнал подробности. Повинна была не Зося, а Франка. Сынишка хозяина конспиративной квартиры смог предупредить подпольщиков, что дом оцепила полиция. Они успели до обыска уничтожить все компрометирующие документы. У Зоей остались только ключ от дома и паспорт. В паспорте значился ее адрес. Охранники отправились по этому адресу, ее ключом тихо отворили дверь. В квартире оказалась Франка. Она сидела и писала Зосе записку. Увидев полицейских, девушка испугалась, отшвырнула пакет. Нераспечатанный, с вложенной в него литографией рафаэлевской «Мадонны»… Остальное для жандармов было уже делом нетрудным.

Новый год Зося встретила в одиночной камере Десятого павильона Варшавской цитадели. Он помнил эти одиночки: цементный пол, выкрашенные до половины в черный цвет стены, окна с рифлеными стеклами. Решетка. На форточке такая густая сетка, что не просунешь и спички. Железная кровать, желтая дверь, «глазок». Снаружи, в коридоре – ковровая дорожка, чтобы не слышно было шагов подкрадывающегося и подглядывающего надзирателя. И тишина. Пронизывающая, оглушающая, невероятная тишина.

Спустя месяц Зосе дали свидание с отцом. Только тогда и узнали в семье, что она беременна. Отец написал Юзефу после того свидания: «Намучился я, наработался, настрадался… Стремления мои часто бывали мелочные, идиотские. Если бы я сейчас начал жизнь заново, она была бы, конечно, иной. Зося меня подняла, облагородила… С тех пор я стал настоящим человеком». Юзеф понял: жена держится молодцом. Вскоре и она прислала ему короткую, проштемпелеванную тюремным досмотром записку: здорова, бодра. Прислала на имя Бронислава Карловича, студента. Он ответил. Два слова привета на открытке, изображающей место, недалеко от которого нашли они шалаш пастуха во время путешествия к Морскому Оку.

Весной Зоею перевели из цитадели в женскую тюрьму «Сербия». Там режим был менее строг, но камеры совсем темные – окна закрыты железными козырьками, очень сыро и так много крыс, что ночью они бегали по телам спящих. Юзефу удалось передать в «Сербию» записку. Написал, что все время думает о Зосе, о ребенке и, несмотря на все и вопреки всему, испытывает радость. Убежден, что солнце их еще не зашло. Зосе тоже удалось ответить, минуя цензоров. Все будет хорошо, писала она. Только беспокоится об их будущем ребенке. И еще: первопричина провала – безусловно, провокация. Ей предъявлены такие факты, о которых мог знать лишь кто-то из самых осведомленных партийцев.

Кто?.. В начале апреля, никого не предупреждая, Юзеф нелегально приехал в Варшаву. Встретился с некоторыми партийцами. Кто же?.. Пришел к родителям Зоей. Прежде он их никогда не видел. Представился «братом Юзефа». Едва успел уйти, нагрянула полиция. Значит, предупредили? Кто?.. Нет, партия не может быть полностью боеспособной, если не будет вести беспощадную борьбу с затесавшимися в нее провокаторами!

Он вернулся в Краков с твердой решимостью организовать комиссию по разоблачению агентов охранки. Но дела навалились, отвлекли. Потом – поездка в Париж, на совещание членов ЦК. Потом – конференция в Ченстохове…

И вдруг в накопившейся почте – это письмо.

Юзеф поднес к глазам листок с детским профилем. А на пальчиках нет ноготков… И вокруг – сырой, холодный камень… Рисунок расплывался.

Он знает, что должен делать!

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

9-го июля. Суббота

Настоящий летний день. Утром покатался в байдарке с Кирой и Воронцовым вокруг трех островов и Тухольма. Перед завтраком около получаса шел дождь. Потом стало ясно и жарко. В 2¼ съехали на берег у палатки, где собралось 65 офицеров отряда. Повели их на избранную вчера лужайку, где сейчас же начались игры. Солнце пекло, а мы возились вовсю. Аликс подъехала к берегу и смотрела из мотора. В 5 час. был чай па трех столах между соснами. Затем игры продолжались до 6½. Вернулся с дочерьми в 7 ч. и опоздал к началу всенощной. После обеда прошелся с Мишей на новом моторе до выхода в море и обратно. Стоял штиль, и вечер был чудесный. Начал читать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Скрипело. Скрежетало. Острые мелкие зубья пил вгрызались в ноги, крошили кости. От ног боль поднималась, кромсала грудь, жгла голову желтым огнем. Огонь освещал нагло улыбающееся лицо штаб-ротмистра Петрова, и в ушах отдавалось: «Заждались вас, заждались, товарищ Владимиров!» Почему «заждались»? Почему ждали?.. «Ха-ха! Заждались!..» Как вырваться из этого нестерпимого огненно-желтого круга? «Есть выход. Есть. Для вашего блага и для блага таких же заблудших. Подпишите листок. Подпись – и все». Нет! Нет! «Интеллигент? Высокие морали? А мы – дерьмо, мы – разгребать навоз?» Петров лениво заносил руку и наотмашь бил по щекам. Балуясь, не вкладывая силу. «Что же вы, а? Мы – дерьмо. А вы – с принципами. Только подпишите. Под-пи-ши-те!..» Антон хочет ударить ненавистную ухмыляющуюся физиономию. Но руки скручены и на ногах обручи кандалов. Свет то вспыхивает, то гаснет. И Петров то высвечивается до пор на розовом лице, то лишь проступает пятном. «Другие куда сговорчивей. Подпишите – нам и так все известно!..» Антон напрягает последние силы, чтобы сбросить путы. Но свет, мрак, боль наваливаются на него, и он падает в черную тишину. Потом зудение пил возникает снова, и снова из мрака начинает накатываться клубок боли. Только теперь огонь не желтый, а белый, ослепительно яркий, сжигающий глаза. «Заждались… Заждались…»

Уже в полном сознании он ухватывает это последнее слово – ключ к мучающему его кошмару. Открывает глаза – и тотчас зажмуривается. Осторожно разлепляет веки. Сквозь выступившие слезы свет дробится и расплывается. Сил нет. Но нет и боли.

Слезы скатываются по щекам. Антон начинает смутно различать маленькое оконце, над головой острым углом свод, коричнево-черные бревенчатые стрехи. Тишина. Ароматно-пряный запах… Где он? Пытается вспомнить. Что было? Петров. Пилы, рвущие тело. Он бежит. Не один, с ним старик. Нет, не старик – Федор. Кандалы на ногах. Сожженный черный лес. Потом река. Его начинает крутить. Все быстрей, быстрей! Огненный шар. И голос Петрова: «Заждались!» Антон взмахивает руками и хочет привстать.

– Очнулся, слава богу! Нельзя!

На его плечи ложатся руки, давят. Вжимают с головой под воду, в круговорот реки. Он напрягается, сбрасывает их и снова открывает глаза.

Впереди неярко светит оконце. Над головой к стрехам подвешены пучки травы. Расплывающееся в сумерках девчоночье лицо.

– Ты кто? Где я?

– Ожили! – тихо засмеялась девчонка. – Какой день с вами маемся!

Он пошевелил рукой, согнул в колене ногу.

– Где я?

– У Прокопьича. У лесника на заимке.

– Как я здесь очутился?

– Прокопьич в лесу подобрал… – Девчонка снова тихо засмеялась. Замолкла.

Антон повернулся на бок. В глазах поплыло, но все же он разглядел чердак избы или амбара, в углу до самой крыши забитый сеном, уложенные под накатом крыши жерди, хомуты, сбрую.

Попытался встать.

– Что вы, лежите! – девчонка снова уперлась маленькими ладонями в его плечо, пригнула к соломенной подстилке. Он попытался воспротивиться, но обессилел. И вдруг почувствовал: как легко ногам! Посмотрел, увидел щиколотки, обернутые тряпьем. Кандалов не было.

– Где?.. – он запнулся.

– Прокопьич спилил. – Она отошла в угол, пошуршала в сене. Вернулась, держа в руках обрезки кандалов, соединенные ржавой цепью. – Ну и крепки были!

– Давно я здесь?

– Недели две. Совсем плохи были. Я думала, не выживете. Кровь из носу и ушей шла, и трясло вас, и жар… Прокопьич травами лечил, – она показала на пучки по стрехам. – Натирал и пить давал. И за живой водой ходил к ключам. – Спохватилась. – Как раз время вам, попейте.

Она поднесла к его губам глиняную кружку. Вода была теплой и горько-кислой.

– Фу… – отстранил он посудину.

– Надо. Прокопьич полные сутки ходил, надо выпить.

Девчонка поддержала его за голову. Струйки потекли по подбородку на грудь.

– Тебя-то как зовут?

– Евгения Константиновна.

– Женька, значит, – гмыкнул он.

Она отвернулась.

– Мне надо встать.

– Нельзя.

– Ну как тебе объяснить? Надо, понимаешь?

– Прокопьич сказал, что вам надо лежать.

Антон попытался подняться. Ослабевшие руки подломились, и он снова упал на спину. Полежал, отер испарину.

– Да вы не стесняйтесь, я как сестра милосердия… Все эти дни за вами ходила.

Она направилась в угол, вернулась с железной банкой. «Вот те на!..»

– Позови этого, как его…

Девчонка неслышно выскользнула, только прошелестела, будто мышь пробежала. А потом снизу заскрипело, захрустело и в проеме показалось нечто косматое, огромное. Просипело:

– Ну?

Мужик распрямился, словно поднялся медведище. Доски со стоном прогнулись под ним.

– Здравствуйте, – поежился Антон. – Вы меня… Спасибо.

– Ну! – недобро остановил его Прокопьич.

– А сейчас мне, видите ли…

Мужик поставил перед ним посудины:

– По малой нужде. По большой. Ну-ко!

Огромные ладони облапили и легко приподняли

Антона. Маленькие глазки остро поблескивали в косматых бровях, спутанных с гривой волос на лбу. Усы опускались до нестриженной бороды. Потом ла пищи бережно уложили Антона на сено. Прихлопнули:

– Оннако ишшо лежи.

Мужик потоптался, ничего больше не выдавил из себя и начал спускаться с чердака.

Откуда-то выскользнула «Мышка» – так про себя назвал девчонку Антон. В руках она держала миску, от которой шел аппетитный куриный дух. Мышка стала кормить Антона как маленького, наклоняясь низко, будто разглядывая, и неловко тыча деревянную ложку ему в рот. Лицо девчонки плыло рыжевато-золотистым пятном. Растекались глаза, бесформенный рот, а позади девчоночьей головы таяло светлое пятно окна… Он закрыл глаза и, сытый, умиротворенный, легко ушел в сон. Впервые за долгие месяцы сон был глубоким, спокойным, без кошмаров.

А когда проснулся, было уже новое утро. Солнце, пробившись через окошко, разжигало голубой костер в охапке сена на полу. Антон покорно лежал на спине, но уже чувствовал в руках силу, жадно ощущал голод. И это ощущение было совсем иным, чем на каторге: не нудно сосущим, а живым, в предвкушении скорой вкусной еды. Он стал с нетерпением ждать появления Мышки.

К его удивлению, вместо растрепанной девчонки на чердак поднялась девица в длинной юбке, в шнурованных сапожках, с уложенной на голове косой.

Уже вчера что-то неуловимо странное почудилось ему в ответе Мышки: «Евгения Константиновна». Вместо характерного круглого забайкальского «о» она выговаривала «а». Но сейчас он удивился превращению девчонки в курсистку не меньше, чем своей промашке с Федором.

– Это вы?

– Не узнали? – улыбнулась она. Подобрала юбку, присела рядом. – Дела, как вижу, на славу? Сейчас будем завтракать.

Теперь он мог разглядеть ее: маленькое скуластое лицо, глаза в близоруком прищуре, отчего щеки и кожа на висках собрались в мелкие морщины; цыплячья шея, беспомощно торчащая из ворота блузы. Рыжеватые волосы, бесцветно-рыжие короткие ресницы, рыжий пушок над губой и по щекам. Даже глаза с рыжинкой, будто не хватило места веснушкам на щеках и лбу. Облик худосочной курсистки так не вязался со вчерашним расплывчатым – с Мышкой, этим сеновалом, что Антон насторожился. В памяти громоздко и больно встало все – до того мгновения, когда закрутила его пучина: побег, голгофа пути, Федор…

– А где… где он?

– Прокопьич ушел в лес. Еще затемно.

– Нет… Больше никого… никого он не спас?

– Был кто-то еще?

Антон не ответил. Значит, Федор погиб… Засосало в водовороте. Почему он так покорно ушел на дно, даже не попытался выплыть?.. Не хватило сил?.. Антон чувствовал и свою вину за смерть товарища. Федор, Федор…

Он послушно съел все, что принесла Евгения. Девушка хлопотала, меняла компрессы на ногах, заставила выпить остро пахнущее варево и целую кружку живой воды, без брезгливости вынесла посудины. Она что-то удовлетворенно бурчала под нос, будто мурлыкала. И он снова начал проникаться к ней благодарностью и интересом:

– Как вы оказались здесь?

– А вы? – Она запнулась. – Глупо. Половину я знаю сама: бежали и заблудились. – Она опустилась на колени рядом с ним. – Кто вы: бродяга, разбойник?

– С большой дороги. Похож?

– Пожалуй. – Девица, склонив голову набок, разглядывала его. – У нас говорят: ни плут, ни картежник, а ночной придорожник.

– Где это «у вас»?

– В Киеве.

– Ого, занесло!

Он провел ладонью по лицу, ощутил под пальцами густую жесткую бороду. «На придорожника стал похож… Хорош, видно…»

– Прокопьич всех подбирает, – сказала девушка. – У него тут лесной лазарет.

Она поднялась, пошла вдоль стрехи, начала показывать на пучки трав.

– А это его аптека: кровохлебка, останавливает кровь… Вот эта, – она показала на широкие, как у ландыша, листья, – купена, для желудка. Чистотел – от желчи, толокнянку я сама с Прокопьичем собирала, почки лечит. А богородская трава помогает от кашля и простуды. – Она приложила руку к слабой груди. – На все про все у него есть, даже чтобы от тяжелых мыслей отвлекать и настроение поднимать. – Девушка сняла пучок с белыми мелкими цветами. – Донник… Дед все знает о травах и ягодах, о живой и мертвой воде – как волшебник…

Антон не дослушал ее рассказа, снова заснул.

Видимо, живая вода не утратила еще своей сказочной силы и травы действительно были целебными. А может быть, молодой организм сам переборол недуги. Дело быстро пошло на поправку. Он уже начал вставать. А еще через несколько дней осторожно, на неверных ногах, спустился с чердака вниз.

Как хорошо было оказаться на воздухе, под солнцем! Двор зимовья был просторный, обнесенный бревенчатой стеной. Бревна неструганые, смолистые; к самому двору, навешивая ветви пихт, подступал лес. Внутри ограды стоял крепкий, рубленный из лиственницы дом; под одной крышей с ним – хлев, сараи и сбоку – этот амбар с «лазаретом» на чердаке.

«Нагрянет стража – не выскочишь!» – с тревогой оглядел замкнутый двор Антон.

Евгения будто угадала его мысли:

– С той стороны амбара тоже есть ход. Прямо в тайгу.

Она позвала его в дом. Половицы были выскоблены. Столы, скамьи, полки – все крепкое, добротное, толщиной в пол-ладони, янтарно-желтое. Свежебеленая русская печь с лежанкой выпирала на середину горницы.

– Поглядите!

В закутке, навострив пушистые уши, вытаращив черные бусины-глаза, замер зверек. Метнулся, пронесся коричнево-золотистой молнией – и снова замер, привстав на задних лапках, обнажив светлое брюшко, напружинив пушистый переливающийся хвост.

– Наш соболюшко. Молоденький совсем. Цок-цок-цок! – позвала Евгения.

Зверек послушно потянулся на звук, подбежал к девушке, ткнулся мордочкой в ее ладони.

– Прокопьич взял его из разоренной норы вот таким, – она оттопырила палец.

Покормила соболя с руки. Он скалил маленькую пасть с острыми снежными зубами. Завершив трапезу, отошел в свой закуток и разлегся, как ребенок, подложив лапу под голову, вытянув задние ноги.

– А вас он тоже подобрал? – спросил Антон.

– Тоже, – коротко ответила она и вышла из комнаты.

«Боится меня? Да и зачем ей душу травить? У каждого – свое…»

Он вышел вслед за ней из избы.

Жаркое полдневное солнце заливало двор. Квохтали куры. Повизгивали в загоне поросята. «Живет же посреди леса, один-одинешенек…» Облик лесника, дремучего, медведеобразного, не вязался с его ролью избавителя всего живого и обездоленного.

Вечером Прокопьич вернулся: двустволка за спиной, на поясе дичь.

– Ну, – одобрительно пророкотал он, увидев посреди двора Антона.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

10-го июля. Воскресенье

Утро было жаркое, с неясным солнцем. В 11 час. началась обедня на юте. После завтрака простились с Мишей и Ольгой. В 2½ «Полярная Звезда» снялась с якоря; провожал я недолго на моторе и затем съехал в старую бухту на Падио. Оттуда прошел по знакомой тропинке до северной оконечности острова. Вернулся на яхту в 4¾. После чая покатался в байдарке и почитал до обеда. Пошел небольшой дождик. Поиграл в домино.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На это утро Столыпин назначил встречу с Распутиным.

У Петра Аркадьевича было несколько присутственных мест: в Елагином дворце, где находилась личная резиденция председателя совета министров; в Мариинском – там заседал Государственный совет; на Сенатской площади, в здании правительствующего сената; в министерстве внутренних дел – на Фонтанке, 57, у Чернышева моста. Но для этой встречи Столыпин выбрал кабинет на той же Фонтанке, в невзрачном доме, вызывавшем трепет одним своим видом с той поры, как здесь обосновалось III отделение собственной его императорского величества канцелярии, предшественник нынешнего департамента полиции.

При всем обилии дел, находившихся на попечении премьера, душу и сердце Петр Аркадьевич отдавал заботам наиглавнейшего в России министерства, коему еще сто лет назад Александр I предписал «пещись о повсеместном благосостоянии народа, спокойствии, тишине и благоустройстве всей империи». И уже в самом министерстве под особой опекой Столыпина было подразделение, ведавшее охраной и представавшее как бы в обличье двуглавого цербера: департамент полиции – и отдельный корпус жандармов. Шефом корпуса министр внутренних дел становился автоматически, одновременно со вступлением в должность министра.

Любимому детищу своему Столыпин посвящал два дня на неделе, вторник и пятницу, уже этим выделяя особое его значение. Но нынче для беседы с Распутиным Петр Аркадьевич освободил утро и третьего дня, среды. Этой встречи он ждал с интересом, более того – с нетерпением, какого не испытывал давно. Мужик, чье имя стало притчей во языцех, заинтриговал Петра Аркадьевича. И для этого были причины.

Поначалу, получив донесение, что в салоне графини Игнатьевой появился очередной «прорицатель», Столыпин не придал этому значения: еще один повод для двусмысленных насмешек и упражнений светских рифмоплетов. Потом поступило сообщение, что «божий человек» принят при дворе. Это тоже не выходило за привычное – сколько уже перебывало в Зимнем, Петергофе и Царском Селе подобных «святых»! Конечно, за каждым из них департамент учреждал пристальное наблюдение – якобы для охраны, а на самом деле для изучения их поведения, дабы не оказаться врасплох при сменах настроений государыни и государя, происходивших под влиянием этих чудотворцев. В департаменте собралось на них объемистое досье. Открывал его медиум из Лиона Низьер-Вашоль Филипп, объявившийся при русском дворе еще в канун века. Лионская газета писала: «Этот индивидуум, происхождение которого так же темно, как и его профессия, был представлен царю великим князем Николаем Николаевичем, завладел доверием царя и влиял на его разум. Кто же этот человек, посмевший поднять глаза так высоко и действовать так дерзко?» Департамент занялся получением ответа на сей вопрос. Оказалось, что оккультист был в прошлом мясником и биржевым спекулянтом. Однако по велению Николая императорская военно-медицинская академия выдала Филиппу диплом доктора медицины, а сам царь присвоил ему статского генерала. Надо отдать должное давнему предшественнику Столыпина Сипягину – министр вместе с высшим духовенством приложил немало сил, чтобы развенчать оккультиста-мясника. Его беспокоило влияние иноземного прорицателя на царскую семью. Борьба была жестокой. Удалось раздобыть сведения, что медиум привлекался к суду французским правительством за шарлатанство. Однако расположение царицы к Филиппу было столь велико, что заведующий заграничной агентурой Рачковский, представивший эти сведения, впал в немилость. Медиум опростоволосился сам: предсказал, что Александра Федоровна родит сына, но ошибся… Француз получил отставку, а Сипягин повез августейшую чету приложиться к московским святыням, чтобы вымолить у них престолонаследника. Но тоже потерпел фиаско. Хитрей действовал Плеве. При дворе изустно передавалось предсказание отшельника Серафима из Сарова, жившего век назад. Относилось это предсказание к одному из грядущих самодержцев: «В начале царствования сего монарха будут несчастья и беды народныя, будет война неудачная, настанет смута великая внутри государства, отец подымется на сына и брат на брата. Но вторая половина правления будет светлая, и жизнь государя долговременная». Надо же такому везению – именно министр Плеве обнаружил предсказание старца в архиве департамента полиции и установил, что адресовал его отшельник именно Николаю II. Рука об руку с синодом министр организовал пышные торжества, поездку августейшей семьи в Саровскую пустынь, к мощам преподобного Серафима. Эта поездка завершилась купанием царя и царицы в святом источнике, а затем и единением с верноподданными, тщательно отобранными полицией. Вера государя и государыни в могущество министерства внутренних дел и Саровского прорицателя была подтверждена рождением сына ровно через год после купания в чудотворном источнике. Плеве преуспел бы еще больше, если бы не разрывной снаряд, брошенный в его карету близ Варшавского вокзала террористом Егором Сазоновым.

Воспоминания о «духовной красоте Саровских дней» витали в дворцовых залах. Но рождение наследника принесло лишь новые огорчения – царевич Алексей оказался безнадежно болен. И царь, а особенно царица стали искать новых чудодейственных исцелителей. Поставщиками их всегда были приближенные государя. Флигель-адъютант граф Орлов разыскал в своем имении Дарью-кликушу, алкоголичку и неврастеничку. Когда ее, буйную во хмелю, вязали, она ругалась последними словами. В этих-то ее словах и проскальзывали прорицания. Дарью доставили во дворец, но баба оробела и, как ни бились с нею, проявить своих вещих способностей не смогла. Дарью сменили босоножка Матрена, доктор оккультных наук Папюс из Парижа, профессор Жак из Вены… Пензенский губернатор граф Игнатьев разыскал юродивого Митьку, страдавшего падучей. Говорить он не мог, только мычал. Вместе с толкователем мычания псаломщиком Елпидифором он предстал пред царские очи, отпаренный в бане и наряженный в зипун.

Митька был уже на памяти Столыпина. Петру Аркадьевичу глубоко претили все эти «божьи люди». Но он старался не обращать внимания на сопутствующие им скандальные истории. Что поделаешь, вера в сверхъестественные силы, противные законам природы, стремление перешагнуть за пороги сознания и времени, была свойственна непросвещенным умам всегда, уходила во тьму веков, в древнюю Индию и Египет, в Ассиро-Вавилонию и Иудею. Все эти жрецы, маги, чревовещатели и ясновидцы… Правда, в древние, века подобное хотя бы выглядело красиво: в Дельфийском прорицалище восседала над расселиной жрица Пифия, и вещающий голос ее сливался с шелестом священных лавров и дыханием сернистых паров, в которые вошел дух Аполлона… Теперь же – кликуши Дарьи и мычащие Митьки. Сами-то они не опасны, не пытаются и не могут вмешиваться в государственную политику: не по их уму сие. Совсем другое дело Распутин.

Как было известно Столыпину, царь встретил появление этого мужика во дворце без особого восторга, понудила его к тому августейшая супруга. «Уж лучше один Распутин, чем десять истерик в день!» – посетовал он одному из приближенных. Но прошло совсем немного времени, и пьяный мужик в поддевке и мазанных дегтем сапогах стал идолом и кумиром царствующей семьи. Каждому его слову внимали Александра Федоровна, дети и теперь уже сам государь. Когда две фрейлины, воспитательницы великих княжен, попытались протестовать против допуска Распутина в спальни своих воспитанниц, их тотчас же удалили из дворца. Было бы еще полбеды в том, что этот сквернословящий мужик стал чувствовать себя в царских покоях как в своей избе, – беда в ином: он не только, подобно своим предшественникам, ублажал и прорицал, а и суждения свои высказывал о высших сановниках и делах государственных. Царь и царица все чаще считались с его мнением, особенно при назначении лиц на государственные посты. Столыпин приказал установить за Распутиным тщательную слежку. Было налажено и наружное и внутреннее «освещение». К сожалению, оно прекращалось, когда «старец» переступал порог алькова Александры Федоровны. Но и без того знакомства и сфера интересов Распутина были расшифрованы достаточно полно.

Читая выписки из журналов наблюдения за «Темным» – под такой кличкой Григорий значился у агентов охраны, – Петр Аркадьевич поражался кругу общения мужика: князь Андроников, князь Шаховской, градоначальник Петербурга барон Клейгельс, сенаторы, митрополиты, архимандриты… Но больше всего – молодые дамы самых различных сословий, от массажисток, модисток, купеческих жен и куртизанок – до потомственных дворянок, аристократок, представительниц высшего света, чью галерею венчала фрейлина и интимный друг царицы Анна Вырубова, дочь сенатора Танеева, главноуправляющего императорской канцелярией, известного композитора.

В перехваченных и скопированных записках Распутина, адресованных Вырубовой, «старец» коряво выводил: «Хотя телом не был, радую духом, чувство мое, чувство божье», «Радуюсь за откровение, обижен за ожидание, целую свою дорогую» – или того откровенней: «Ублажаемое сокровище, крепко духом с тобою целую».

Такие же записки Григорий Распутин рассылал и другим великосветским дамам. В донесениях агентов что ни день мелькало: «Темный с княгиней Долгорукой, женой камер-юнкера высочайшего двора, приехал к ней на моторе в гостиницу „Астория“ в три с половиной часа ночи и остался у нее до утра», «Темный приехал домой с княгиней Шаховской очень пьяный», «Темный вечером на моторе уехал в Царское Село и вернулся на следующий день в десять часов утра вместе с фрейлиной Вырубовой», «В восемь вечера на квартиру Темного на собственном моторе приехала графиня Крейц и с нею вместе дочь действительного статского советника Головина», «Княгиня Долгорукая прислала мотор за Темным, который и привез его в гостиницу „Астория“, где заняли отдельный кабинет. Туда же вскоре явился генерал Клейгельс, вместе пробыли около двух часов…»

И тут же: «Темный во время обеда брал руками из тарелки капусту и клал себе в ложку», «Темный заявил громогласно: „Что мне губернатор!“ – и через несколько дней Николай II сместил этого губернатора; „Такого-то скоро назначат высоко“ – и действительно, спустя неделю высочайший указ о назначении…

На приемах Распутин сморкался в салфетки, плевал на пол, совал дамам для поцелуя грязную лапу с черными ногтями, обращался к светлейшим: „Ну, ты, шалая, хвостом-то не верти, сиди смирно, когда с тобой говорят, вожжа, что ль, под хвост попала?“, а в письме к приятелю, самозванному епископу Варнаве, жаловался: „Милой! Дорогой! Приехать не могу, плачут мои дуры, не пущают!“

Бог с ними, с альковными забавами мужика, но, когда они смыкаются с делами гусударственными, тут уж прямая забота служб, стоящих на страже безопасности и правопорядка. Столыпин брезгливо разглядывал перехваченные письма Распутина. Серые дешевые конверты, измазанные листы. Сверху листа непременно крестик. Вместо „у“ и „д“ просто крючок. „Дорогой дай иму работу“, „Надо убедитца вовсех ево кознях“, „Устройте ево он луче тово“, „Ето ваш помогите ему милой дорогой извиняюсь Григорий“… Адреса же на конвертах: „Енералу гродоначальнику“, „Минестеру“, „Батмаеву доктеру“… Грязь, кляксы, каракули во весь лист, без всяких знаков препинания, со слившимися или вдруг посредине разорванными словами.

После памятной поездки в Сибирь летом 1910 года Столыпин решил приблизить к себе показавшего преданность Додакова. По возвращении полковник снова приступил к исполнению своих обязанностей во дворце: августейшая семья завершила пребывание под кровом родителей Александры Федоровны и опять включилась в заведенный круговорот: Петербург – Петергоф – Царское Село, приемы, смотры, охоты, бильярды… Это кольцо ограждено было непроницаемой стеной охраны.

Однажды, пригласив к себе полковника, Петр Аркадьевич без обиняков предложил:

– Не сочтете ли вы возможным уведомлять меня обо всех событиях во дворце, могущих иметь для министерства внутренних дел и корпуса какое-либо значение?

Столь расплывчатая фраза означала лишь одно: не согласитесь ли вы, полковник, конфиденциально информировать министра и шефа жандармов о слухах и сплетнях, циркулирующих в окружении Николая II и царицы? Примерно так же побуждал к сотрудничеству своих будущих осведомителей сам Додаков. Не поведя бровью, Виталий Павлович ответил Столыпину:

– Это не только мое желание, но и долг – как офицера корпуса, ваше высокопревосходительство.

С тех пор Додаков, помимо представления письменных докладов, касавшихся организации охраны, время от времени являлся к министру и с докладами устными. У Столыпина были конечно же и другие информаторы при дворе во всех слоях – от челяди до духовенства и свитских чинов. Но Додаков сразу выделился среди них умом и проницательностью.

Все чаще полковник сообщал о встречах императора и императрицы с Григорием. А во время очередного доклада заметил:

– После вашего отъезда из Царского Села Распутин сказал в присутствии дворцового коменданта Дедюлина: „Не ндравится нам евойная рожа“. Слова эти определенно относились к вам, ваше высокопревосходительство.

На лице Додакова не дрогнул ни один мускул, а Петр Аркадьевич от неожиданности расхохотался. Воззрился на полковника: „Смел, однако!“ И переспросил:

– Так и сказал? Забавно!

Доносить о Распутине становилось в последнее время опасно: несколько сотрудников, им уличенных, поплатились карьерой. Однажды царица прямо сказала Николаю: „Те, кто преследуют нашего Друга или позволяют клеветать на него, действуют прямо против нас“, – сам Додаков и передал эту фразу. Тем ценнее его услуга.

Человек решительных действий, Столыпин приказал директору департамента полиции подготовить исчерпывающее досье на этого наглеца Распутина. Листая объемистое „дело“, Петр Аркадьевич подивился: оказывается, Распутина породили и исторгли на поверхность из своего чрева те самые силы, укреплению коих посвятил государственную деятельность он сам. Случилось сие так.

Когда после первых шквалов революционной грозы даже и при царском дворе смирились с мыслью о создании Государственной думы – как некоего клапана для выпуска из котла перегретого пара, по российским губерниям началась подготовка к выборам „народных представителей“. Собранные под сенью Думы, под сводами Таврического дворца, они должны были продемонстрировать своим единодушием, что самодержавие и старозаветность – единственно приемлемые для России основы ее всемогущества. Какие сословия из века в век были опорою трона? Землевладельцы и земледельцы. Посему и Дума должна стать помещичье-крестьянской: землевладельцы будут вершить в ней дела, земледельцы – безропотно поддерживать их. Посему, обратив взоры на провинцию, „Союз монархистов“ направил в дальние веси своих посланцев, среди них – протоиерея Восторгова. Протоиерей добрался до медвежьей Тобольской губернии, на которую был особый расчет: она должна дать не только противореволюционно настроенных, но и молчаливых депутатов-крестьян. Все шло у священнослужителя как по маслу. Но вот в селе Покровском, когда Восторгов выступал в день храмового праздника перед пейзанами, собравшимися в народном училище, на самом пафосе его проповеди чей-то громкий голос прозвучал из глубины зала: „Ладно-то, батюшка, ладно-то! Ты нам все про царствие небесное благовестишь, а про землю-т помалкивашь! А ты нам лучше про землицу расскажи, когда нам ее дадут, а о царствии небесном мы ужо сами помолимся!“ Протоиерей не растерялся: „О земле спрашиваете? Земли в России много, да надо знать, как получить ее. Вот пошлете в Думу русских людей – и земли сколько угодно вам будет“. Но громкоголосый мужик за словом в карман не лез: „Да нешто мы татар посылам!“

Крестьяне засмеялись. Благостный настрой в собрании был нарушен. Местные власти хотели выпороть мужика и засадить в острог. Но протоиерей не разрешил: „Он нам еще нужен будет!“ А когда вернулся в столицу, рассказал об этом неожиданном оппоненте в „Союзе монархистов“. И предложил: для агитации среди крестьян нужны прежде всего сами крестьяне-агитаторы, „народные златоусты“, подобные этому тобольскому мужику. В „союзе“ согласились. Но Восторгов не знал ни имени мужика, ни фамилии, помнил лишь название села. Обратились в министерство внутренних дел. Пошла депеша с Фонтанки в Тобольск, из губернского центра в уездный, оттуда – в село Покровское. „Златоуста“ разыскали. Оказался им некий Григорий Новых, прозванный Распутиным за свой бедовый нрав. Происходил он из семьи безземельца Саратовской губернии, отец его „жил в кнуте“ – был ямщиком трактовой почты, пропойцей, редкостным даже по придорожным кабакам – однажды спустил земскую почтовую лошадь. За растрату казенного имущества посадили его в тюрьму, а когда выпустили, продал он избу и вместе с чахоточной женой и кучей детей, среди которых был Григорий, подался в Сибирь, обосновался в Покровском. На новом месте ямщика избрали церковным старостой, а затем и волостным старшиной – пока он снова все не пропил, даже иконы снес в кабак. Жена умерла, за ней – старший сын, утонула дочь. Григорий отправился искать счастья в город, устроился номерным в тобольскую гостиницу, женился на горничной Евдокии, отличавшейся непристойным поведением. А когда вернулся в село вместе с разбитной молодухой, получил и новое свое прозвание „Распутин“… В „деле“ имелись сведения, что занимался он конокрадством – „за что бит был нещадно“; что бродил он по монастырям, по скитам, общался с сектантами, со старообрядцами.

Староста Покровского, получив из уезда депешу о препровождении Распутина к становому приставу, понял ее в привычном смысле: арестовал мужика и снарядил с конвоем пешим ходом, по этапу. Каково же было изумление конвойных, когда сам господин исправник накричал на них, прогнал взашей, а Григория отправил дальше с почетным жандармским эскортом.

Пока разыскивали и доставляли „народного златоуста“ в столицу, протоиерей успел рассказать о необыкновенном мужике в салоне графини Игнатьевой, где собирался высший свет и вперемежку с „веселыми вечерами“ устраивались спиритические сеансы. Восторгов так живописал, что дамы загорелись желанием повидать „мужичка“ и уже сами обратились к участнику сеансов товарищу министра внутренних дел за содействием.

И вот Распутин прибыл в столицу. Протоиерей принял его, посоветовал, как держать себя, что надеть. Но хитрый мужик не помылся, не переоделся, а так и заявился в салон графини в деготных сапожищах. И вместо того, чтобы помалкивать, стал нахально изрекать неожиданные истины, а во второй свой визит сотворил чудо. Явился он в дом Игнатьевой раньше положенного времени и в галерее разглядывал картины, не мог глаз оторвать от полотна, изображающего нагую женщину. Когда подошла графиня и спросила, нравится ли ему картина, Распутин ответил: „Нехорошо голых баб напоказ выставлять. Баба – оно создание божеское, мать человеческая, Ева, значит, из мужского ребра сотворенная!“ – и, повернувшись к картине, осенил ее крестным знамением. Гости перешли в салон, а потом кто-то вдруг увидел, что на том месте картины, которое перекрестил мужик, – крестообразный разрез. Один из присутствующих, барон Пистолькорс, сразу же догадался, что в образе темного крестьянина объявился перед ними божий человек, святой „старец“.

Когда слух о новом „святом“ дошел до царицы и Распутин переступил порог дворцовых палат, а о первооткрывателе его Восторгове все забыли, протоиерей начал разоблачать своего питомца и даже утверждал, что накануне знаменательного визита сам дал Григорию перочинный нож. Однако никто не поверил священнослужителю, и самого его перевели в дальнюю уфимскую епархию. За раскрытие тайны попытались было взяться вездесущие репортеры. Но обер-прокурор святейшего синода созвал редакторов газет и сурово предупредил, что „сего вопроса не должно касаться в печати, ибо он является вопросом характера государственной тайны“.

Распутин же повел себя при дворе, как и в салоне графини: сообразил, что, если уподобится предшествующим юродивым и кликушам, быстро пропадет к нему интерес. Заявлялся в царские палаты в поддевке; цесаревичу рассказывал сказки, великим княжнам живописал картинки народной жизни, а государя и государыню поучал: „Людей вам надоть, чтоб преданы были. Знаю я такова одново человечка – по ндраву придется!“ Из Покровского он выписал семью, жену и двух дочерей, поселился в роскошном, с цветными витражами, доме на Гороховой, и теперь его собственная квартира стала самым модным салоном, попасть куда почитали за честь. Стал он принимать и просителей. С утра они занимали парадную лестницу его дома, он же, сонно позевывая, выходил в туфлях на босу ногу и спрашивал, обращаясь поочередно: „Чаво тебе? Писание есть?“ – и принимал челобитные. И как о высочайшей милости передавалось от одного к другому: „Распутин сказал…“, „Распутин пообещал…“

Для Петра Аркадьевича оставалось много неразгаданного в облике этого „златоуста“. Может быть, Распутин – истинно народная душа?.. Столыпин решил сам получить ответ на загадку. Поэтому он и приказал вызвать крестьянина для беседы на Фонтанку.

„Не ндравится нам евойная рожа“! Ну-ну, поглядим… А беседа с глазу на глаз может оказаться даже интересной».

Распутин опаздывал: свидание назначено на десять утра, а часы показывали уже половину двенадцатого. Вопиюще!..

Режим дня у председателя совета министров был строг и рассчитан до минуты. В семь утра, уже одетый, Петр Аркадьевич пил кофе. Потом ехал в присутствие, принимал доклады, обсуждал государственные дела. Перед обедом ложился в комнате при кабинете на диван и немедленно засыпал на пятнадцать минут. Поднимался свежим, будто отдыхал часа два. Работал он обычно до трех ночи. Однако в последнее время режим нарушился. По часам выходило все так же. Но не мог заснуть днем, к вечеру уставал, и даже ночной сон не приносил бодрости. Семейный врач выслушивал, выстукивал, неопределенно тряс бородой: «Нервы…

Переутруждать себя изволите…» Нет, усталость была не оттого, что переусердствовал сегодня или вчера; она возникла несколько месяцев назад – тупящая ум, рождающая апатию. Может быть, возраст? Как-никак, на пороге полувека. Но разве это предел для мужчины? Нет, пора расцвета. Для окружающих он должен являть пример энергии и работоспособности… И должен, как прежде, беречь каждую минуту.

Часы пробили полдень, когда адъютант наконец доложил, что Распутин явился. И добавил:

– Прибыл с докладом полковник Додаков.

– Пусть подождет в приемной. А этого… пригласите.

Мужик вошел, неловко потоптался у порога. Петр Аркадьевич жестом показал ему на кресло перед своим столом. Не пожелал скрыть неудовольствия:

– Опаздывать изволите.

Распутин мелкими неровными шажками засеменил по ковру. Он был несоответственно легенде низкоросл, коренаст. Поддевка, шаровары, сапоги с высокими голенищами. Кисти рук свисали чуть ли не до голенищ. Подойдя, он исторгнул:

– Не пущали.

Голос его был резкий, с неприятным удлиненным шипением.

Столыпин вспомнил: «Не пущают, дуры». Невольно улыбнулся.

– Оне, – уперев незастенчивый взгляд в его лицо, кивнул мужик.

Петр Аркадьевич с подозрением посмотрел на него. Большая голова со спутанными волосами, густая темно-русая нечесаная борода, лицо нездорового оливкового цвета, грубый длинный нос, очень близко расположенные косящие глаза. Глаза! Вот что было главным и притягивающим на этом лице, оставляющем представление о некоей несоразмерности черт. Маленькие, очень светлые, упрятанные в черные впадины, они остро и беспокойно мерцали из глубины, показывая ум причудливый и капризный. Взгляд их был текуч и переменчив: злой и непоследовательный, не согласующийся со слащавой улыбкой на нервных, подрагивающих губах. Петр Аркадьевич считал себя опытным физиономистом. Да, этот взгляд и этот рот, большой и неправильный, обнажали характер, полный беспорядочных страстей, дерзкий, склонный к порокам.

– Садитесь, – властно сказал он и приступил к намеченному. – Распутин Григорий, мещанин села Покровского Тобольской губернии, женат, двое детей, ныне проживаете на Гороховой, шестьдесят два, правильно, если не ошибаюсь?

Распутин кивнул.

– Хочу обратить ваше внимание на имеющиеся у нас сведения о вашем недостойном поведении как на дому, так и в общественных местах, в гостиницах «Астория», «Бель-вю» и других…

– Земное это, – прервал Распутин. – Пускают обо мне всяко худое, смущают. Да ты чо? Не беги, не беги глазами, не елозь.

Петр Аркадьевич с изумлением уставился на мужика. Почувствовал что-то таинственное, ускользающее и затягивающее – черный омут, мерцающий в неведомой глубине.

– Не будете безобразничать, не будет у нас и повода.

– Грех, батюшко мой, грех. Дак бог всемогущий любит, когда согрешимши каются… А не согрешишь – в чем и каяться-то?

«Чушь!.. Сектант, хлыстовец, что ли? – подумал Столыпин, не в силах оторвать взгляда от лица Григория и чувствуя все возрастающую усталость и сонливость. – Хитер, себе на уме…»

А Григорий продолжал скороговоркой, шепелявя:

– Создатель – он все видит, ему все знамо. Сколько восхваляют иных, а ничтожны их поступки в глазах бога и недостойны они награды… Бог излил на человека свои дары, а он, тварь земная, все к животному стремится, к дурному, и душа евойная денно и нощно страдает в борьбе…

Столыпин понимал всю нелепицу этой сермяжной проповеди, но против силы слушал ее – и не столько сами слова, сколько голос, обволакивающий, странного тембра. Его звучание само по себе вызывало беспокойство и в то же время погружало в странное состояние. «Засыпаю я, что ли?..» Веки его тяжелели. Он перевел взгляд на часы: «Время предобеденного сна?..»

– Да ты смотри, смотри, не боисся! – вкрадчиво проговорил Григорий, поднял руку и двумя пальцами повел в воздухе сверху вниз, слева направо, будто осеняя. Сам он неотрывно смотрел куда-то в переносицу Столыпину, и Петр Аркадьевич уже не мог уловить его взгляда.

Он почувствовал тяжесть в руках и ногах, глаза его неодолимо слипались. Но почему-то не было страха перед этим неизвестным состоянием, наоборот, он испытывал приятную теплоту и покой.

Противясь, он пробормотал:

– Довольно. Извольте слушать меня…

– Дык брось ты! Не торописся. Неразборчива жадность бередит твою душу… Ох, развращенна человечья душа! У-у, развращенна как у дикого вепря!.. Вы, сильные, живете в роскошестве и упоении страстями да удовольствиями… Не бессмысленны енти страсти, коль пожираем человек честолюбием и подчинил свой разум служению смерти…

– Да как ты смеешь!..

Слова Петра Аркадьевича звучали отголоском какой-то мысли, которую он не в состоянии был сам осознать до конца.

– Не ершись, не ерепенься! Думать, силен ты и велик?.. Все мы слабы и ничтожны перед богом… Хулим его, что оставил бродить нас в потемках, а сами глухи и слепы, как котята, – не слышим, не видим, не прозревам ужа-асного конца своего… Да не елозь ты, сюды гляди, на мене, кады я говорю!..

Волевым усилием разорвав наваждение, Столыпин распрямился.

– Замолчать! – Он гневно ударил кулаком по столу. – Молчать, это я говорю! Вон отсюда! И впредь извольте вести себя пристойно, иначе нами будут приняты необходимые меры!

Мужик словно бы и не слышал. Он поднял руку, растопырил пальцы, начал считать, бормоча под нос:

– Июнь, июль… – Его бормотание стало почти не

различимым, сливаясь в угрожающий свистящий шелест. – Мироны-ветрогоны, Стратилат-тепляк… – Он

загнул четыре пальца, повысил голос. – Симеонов день!.. Уже секира при корне дерев лежит!

– Вон отсюда! – закричал Столыпин, готовый нажать электрический звонок, соединенный с комнатой, где дежурили телохранители.

Распутин поднялся, оправил поддевку и, скрипя сапогами, засеменил к двери. Обернулся. На искаженном лице его было выражение мстительной злобы.

– Осень будет ранняя, – с угрозой просвистел он и вышел, осторожно, холопски притворив дверь.

У Петра Аркадьевича разламывалась от боли голова. «Неужели гипноз? – подумал он. – Каббала… Мистическая чепуха… Что он плел о Мироне и Симеоне?..» Распутин – весь его облик, темные слова, сам голос растревожили. Испугал?.. Столыпин не считал себя трусом, да и не был им. Хотя и не чувствовал себя так покойно, как до взрыва его дома на Аптекарском острове в шестом году. Бомбу взорвали эсеры-террористы. Они явились на прием в мундирах жандармских офицеров, но в касках старого образца – за две недели до того каски были заменены новым головным убором. Этим визитеры и привлекли внимание охраны. Когда попытались их задержать, террористы взорвали бомбу. Погибли и они, и много было других жертв. Тяжело ранило дочь и сына, но сам Петр Аркадьевич не пострадал, хотя взрыв был такой силы, что снес половину здания. Столыпин оставил резиденцию на Аптекарском острове, переехал в Елагин дворец, распорядился выставить снаружи и внутри часовых и запретил доступ в дворцовый парк. В город он выезжал в малоприметных каретах с зашторенными окнами, сам не знал, по каким улицам его везут – этим ведал начальник личной охраны. Даже когда выезжал на прогулки, не мог позволить себе остановить экипаж в любом месте. Но все это диктовалось не страхом, а благоразумием.

Однажды, правда, он пренебрег и благоразумием. В сентябре минувшего, десятого года проводился первый авиационный российский праздник: русские летчики, обучавшиеся во Франции, показывали на «Блерио» и «Фарманах» свое мастерство. Столыпин приехал на смотр. И когда в сопровождении свиты обходил строй монопланов и бипланов, один из летчиков, штабс-капитан Мациевич, предложил: «Не согласитесь ли, господин министр, совершить со мной полет?» – «С удовольствием!» – ответил он и тут же забрался в кабину. Накануне, из доклада директора департамента полиции, он узнал, что именно этот офицер, будучи в Париже, весьма тесно сошелся с революционерами-эмигрантами и вступил в некую боевую террористическую организацию. Чем руководствовался Петр Аркадьевич, соглашаясь на полет: проверял свою храбрость или взыграло самолюбие? Нет, он был фаталистом: чему случиться, того не миновать. Он приучил себя к мысли, что умрет не своей смертью. Так почему бы и не испытать судьбу?.. К тому же – незнакомое и дивное ощущение полета. Ревел мотор, бил в лицо упругий воздух. Внизу лежала расплющенная земля, и все на ней было так мелко… Они сделали большой круг над полем. Мациевич обернулся с переднего сиденья и прокричал: «Не желаете ли продолжить?» Хватит, решил он и отрицательно махнул рукой – от вибрации, качки и ветра к горлу уже подкатывала тошнота. Когда он снова оказался в окружении свиты, бледный Зуев прошептал: «Штабс-капитан Мациевич – тот самый!..» «Знаю», – спокойно ответил Столыпин, как бы наградив себя. А через день прочел донесение: при очередном полете Мациевич упал с большой высоты и разбился насмерть. Случай? Или сообщники офицера исполнили приговор – за то, что их сотоварищ не воспользовался моментом?..

Но хотя Столыпин и привык к мысли, что не доживет до старости, погибнуть хотел геройски. И легко, без физической боли – к стыду своему, он переносил ее трудно. Погибнуть не так, как большинство его предшественников, Сипягин, Плеве – от руки террориста, от рвущего тело метательного снаряда. «Что там плел мужик? „Не слышим, не видим, не подозреваем ужасного конца…“ Да еще из евангелия от Матфея: „Уже секира при корне дерев…“ Каких еще дерев? Да он пьян был, видно, а я безмерно переутомился и не поспал перед обедом… Вот оно, быдло. Как же: „Не противься злому; кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую…“»

Эта саркастическая мысль обращалась уже не к Распутину, а к писателю-графу, неусыпному его оппоненту. «И с таким вот хамом петь в унисон о непротивлении злу и о любви к ближнему, ваше сиятельство? Увольте! За порядок и спокойствие в империи отвечаю я. И буду спрашивать с нарушителей оных по всей строгости, невзирая ни на каких заступников!..» Он вспомнил: в последнем письме Толстого – том, раздобытом «Блондинкой», тоже было что-то угрожающее, тоже о неминуемой смерти. Чушь!.. А этот – опасен. Государственно опасен. И сам по себе, и особенно теми, кто стоит за ним. Отныне в Распутине Столыпин приобрел еще одного непримиримого врага. «Ничего, одолею: не таких в порошок стирал!..» Он спрятал папку с досье в сейф и вызвал адъютанта:

– Пригласите полковника Додакова.

Головная боль не оставляла, и Петр Аркадьевич слушал доклад рассеянно. В конце сказал:

– Государь с семьей в августе намерен посетить Белгород, где предстоит открытие мощей святителя Иоасафа, а затем предполагает присутствовать в Киеве на открытии памятника Александру Второму и на маневрах войск в Чернигове и Овруче. – Он оценивающе оглядел сухощавую фигуру полковника, задержался на его замкнуто-внимательном лице. – Дворцовый комендант просил назвать офицера, который возглавит в поездке личную охрану государя. Думаю, вряд ли найдется кандидатура достойнее вашей.

Додаков вытянулся:

– Ваше высокопревосходительство!.. – Голос его дрогнул. Полковник не мог скрыть чувства признательности.

Каждая подобная поездка венчалась для офицеров охраны царскими подарками, орденами, продвижением по службе, повышением в чинах. Столыпин считал Додакова достойным наград. Но он умолчал, что высшее наблюдение за охраной во время предстоящего путешествия Николая II возложено на товарища министра внутренних дел Курлова. А Петру Аркадьевичу нужен неусыпный глаз именно за своим ближайшим помощником – и недругом. В заключение Столыпин приказал Додакову обратить особое внимание на Распутина во время его визитов в Петергоф и Царское Село.

Оставшись один и чувствуя безмерную усталость – о сне нечего было и думать, – он, прежде чем отбыть на обед, снова достал досье. Вот, отдельным листком, подшито изречение Вырубовой: «Ему дарованы высшая мудрость, знание людей и предвидение событий». Дура и истеричка!.. Но что, если мужик действительно обладает гипнотической силой и воздействует ею на царя, Александру Федоровну и иже с ними?..

Листая досье дальше, он снова натолкнулся на фразу, схваченную Додаковым: «Не ндравится нам евойная рожа…» Сейчас эта фраза не вызвала смеха. Кому это «нам»? Только ли Распутину? А не следует ли из этих слов, что в царских покоях плетется заговор против самого Петра Аркадьевича?..

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

13-го июля. Среда

День простоял дивный с легким бризом. Хорошо покатался с Татьяной в двойке во время общешлюпочного учения. В 12 час. Аня ушла в Выборг. После завтрака съехал на телеграфную станцию и в 2 1/4 отправился пешком к каменоломням с десятью сопровождающими. Пришел туда в 4¾, так же скоро, как прошлый раз. На большом моторе вернулся на яхту в 5½. После чая читал Аликс. На Падио был лесной пожар, кот. потушили команды с отряда. Поиграл вечером в кости.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Два вагона с паровичком, дребезжа и раскачиваясь, катили по узким рельсам. Свой ежедневный путь паровичок начал от города Арпажон в департаменте Сены и Уазы и завершал в самом центре Парижа, у Одеона.

Серго жадно смотрел в окно. Здесь, среди распаханных пологих холмов, покрытых пестрыми лоскутьями полей и виноградников, он провел несколько недель. Вряд ли ему доведется побывать в этих краях снова. Но в памяти он сохранит их навсегда. Как и все пять месяцев своей жизни во Франции – день за днем, с того часа, как на окраинной парижской улочке Мари-Роз разыскал он малоприметный дом под номером четыре. Он вспомнил, как втолковывал консьержке, кто именно ему нужен. Он мог объясниться на грузинском и русском, на армянском и персидском, на арабском и на турецком, на худой конец. Но консьержка лишь разводила руками и что-то сердито бормотала по-французски, пока не догадалась, что этот восточной наружности, большеносый, черноглазый молодой человек спрашивает тех русских, которые живут на втором этаже.

Позвала квартирантку. По лестнице спустилась женщина. Выпуклый лоб, гладкие волосы собраны на затылке в пучок. На лице выражение легкого удивления:

– Да, мсье?

– Я – Серго. Серго Орджоникидзе, – проговорил он, еще не уверенный, что перед ним тот человек, к которому добирался столько времени.

– Ах, Серго! Очень рада! – Лицо женщины оживилось. Она протянула руку. – Надежда Константиновна. Мы давно, хотя и заочно, знакомы, не так ли? Так что же мы стоим? Прошу!

Они поднялись по лестнице. Надежда Константиновна отворила дверь в квартиру по левую руку от площадки. Серго увидел в прихожей старушку с добрым лицом.

– Моя мама – Елизавета Васильевна. А это, мама, наш товарищ из России. – Повернулась к нему. – Сейчас вы откуда?

– Из Баку, – ответил он.

– А где остановились?

– Прямо с вокзала – к вам…

– А ваши вещи?

– Все свое ношу с собой. – Он рассмеялся.

– Понятно. Как обычно. – Она тоже улыбнулась. – Снимайте плащ.

Из прихожей дверь вела в небольшую комнату с двумя окнами. Книги на этажерке, книги на подоконниках и прямо на полу. У стены меж окнами стоял некрашеный стол, покрытый черной клеенкой и тоже загруженный книгами и журналами. И на тахте, устланной серым покрывалом, лежали книги и газеты, а с краю примостилась шахматная доска и раскрытая коробка с фигурами. Застекленная приоткрытая дверь вела в нишу, где стояли две узкие железные кровати.

– Располагайтесь. Здесь – рабочий кабинет Владимира Ильича. Сейчас он в библиотеке, не знаю, когда и вернется. Ну, да не беда! Отдохните пока.

Надежда Константиновна быстро накрыла стол на кухоньке, служившей, видимо, и столовой и гостиной. Поставила вазочку с вареньем, принесла коробку печенья.

Владимир Ильич пришел скоро. Тоже обрадовался: слышал-то о Серго давно и письма его получал, а вот увидел впервые.

– В школу приехали? Очень хорошо! Читал, читал ваше послание!

Еще прошлым летом, в Реште, получив очередной номер «Социал-Демократа» и узнав из газеты о решении партийного Центра организовать школу по подготовке пропагандистов и организаторов для революционной работы в России, Серго написал в Париж: «Товарищи, имейте в виду, если здесь мне удастся собрать предполагаемую мной сумму, то, несмотря на то что я в настоящее время в Персии, все же по открытии школы приеду, и вы должны будете допустить в школу меня в числе других». В ту пору он занимался пересылкой через Персию в Баку нелегальной литературы, поступавшей из Парижа. Тючки и пакеты отправлялись из порта Энзели через Каспийское море в Баку в трюмах пароходов – в судовых командах у Серго было много надежных матросов. Но выбраться в Париж ему удалось лишь спустя семь месяцев.

– Не опоздали, – успокоил Владимир Ильич. – Школу сможем открыть еще не скоро – много проблем…

Они проговорили допоздна. О той первой встрече с Лениным Серго написал в Баку: «Ленин с внешней стороны похож на типичного русского рабочего. Низенький, с лысой головой и киргизским разрезом глаз. В разговоре ничуть не дает чувствовать, что дело имеешь с человеком, стоящим в миллион раз выше тебя, напротив, с первой же встречи как будто обнимает тебя всей душой. Я оставался у него часа 3 – 4. Беседовали обо всем, о Персии, о Баку, о Кавказе и др. Потом мне нашли комнату и поместили…»

«Поместили» неподалеку, в пригороде Фонтеней-о-Роз, где секретарь школьного комитета товарищ Александров снял помещение для приезжающих. Серго записался в домовой книге как Саркис Назарьянц. Когда в следующий раз он наведался к «Ильичам», Надежда Константиновна повела его в прихожую, открыла дверцу стенного шкафа:

– Выбирайте, что нужно для хозяйства.

Полки были заставлены разномастными тарелками, чайниками, чашками и кастрюлями.

– А спиртовка у вас там есть? А вилки-ложки? Не стесняйтесь. Тут все – с бору по сосенке. Уезжающие товарищи оставляют, приезжающие – разбирают. – И нагрузила ему целую сумку.

Пока, до открытия школы, Серго включился в работу парижской партийной группы, стал помогать большевикам в редакции и экспедиции «Социал-Демократа».

Занятия начались в конце мая. Но Владимиру Ильичу было не по душе, что школа находится в самом Париже – большой город, много глаз, суета. Он хотел найти место поспокойней и укромней.

В свободные часы он обычно отправлялся в велосипедные прогулки по окрестностям. Серго уже знал, что такие путешествия доставляют Владимиру Ильичу огромное удовольствие. Две новых машины подарила его мать, заказала в Берлине и переслала в Швейцарию, где они жили до переезда в Париж. «Когда получил велосипеды, радовался как ребенок», – снисходительно и ласково сказала Надежда Константиновна. Серго и сам видел, как ухаживал за ними Владимир Ильич: смазывал, чистил, латал камеры. Велосипед был надежным его помощником. Национальная библиотека, в которой он обычно работал, находилась далеко от Мари-Роз, и добирался он туда, лавируя меж трамваями, машинами и каретами. Оставлял велосипед на лестничной площадке соседнего с библиотекой дома, за что платил консьержке. Однажды вернулся за велосипедом, а его нет. Консьержка заявила, что она не бралась стеречь, а лишь разрешала ставить на лестнице. Владимир Ильич был очень огорчен: подарок матери. Пришлось обзаводиться новым велосипедом… И вот теперь, во время одной из дальних поездок, он обратил внимание на небольшое селение, вытянувшееся вдоль Орлеанской дороги.

В селении была лишь одна улица, гордо именовавшаяся «Гран-рю» – «Главная». Приземистые дома, за ними – огороды и сады. Пыльная деревушка считалась, правда, местом историческим: однажды враждующие армии католиков и гугенотов заключили здесь «маленький мир» – «маленький» потому, что он вскоре был нарушен. В те стародавние времена селение было станцией дилижансов, где форейторы меняли лошадей. В центре улица расширялась, и на крохотной площади перед домиком мэра красовалась бронзовая статуя композитора Адана, сочинившего комическую оперу «Почтальон из Лонжюмо». Тут же на постаменте располагался форейтор в шляпе с пером, в камзоле и ботфортах. Хотя до столицы меньше двадцати верст, крестьяне жили здесь патриархально, стучали по мостовым деревянными сабо. Деревушка была избавлена от внимания туристов, не было в ней ни одного полицейского, а обязанности мэра исполнял крестьянин-виноградарь.

Владимир Ильич решил, что это место как нельзя лучше подходит для размещения партийной школы. Слушателей можно представить мэру как сельских учителей из России, собравшихся на семинар. Впрочем, симпатичного виноградаря подробности интересовали мало. Главное – приезжие будут платить его односельчанам за наем помещений и покупать у крестьян провизию, а это какой-никакой доход.

Под класс для занятий нашли большой застекленный сарай на Гран-рю. Некогда сарай предназначался для карет, потом в нем была столярная мастерская, а в последнее время – склад всякого хлама. Стены-окна сарая выходили и во внутренний двор, и на соседнюю улицу. Каждая стена имела дверь – немаловажное преимущество, хотя ничто здесь не предвещало тревог… Ученики школы устроили аврал: вооружились ведрами, щетками, скребли и чистили, устанавливали столы и скамьи. Командовала товарищ Инесса. Такая необычайно красивая, что Серго с трудом мог оторвать от нее взгляд. Золотоволосая, большеглазая, по-девичьи гибкая, она, мило грассируя, отдавала приказания, сама показывая пример – засучила рукава и орудовала мокрой тряпкой. Серго решил: одна из слушательниц. Оказалось, преподавательница! Год назад она в Брюсселе сдала экзамены на лиценциата экономических наук, а весной окончила еще и гуманитарный факультет Сорбонны. Здесь, в Лонжюмо, Ленин поручил ей читать лекции и вести занятия. Товарищ Инесса арендовала на свои деньги и этот застекленный сарай, и сняла несколько комнатушек для учеников, помещение для общешкольной столовой. Сама она поселилась на втором этаже того дома, где под крышей, в узкой мансарде, обосновался Серго и еще двое слушателей – Захар и Семен.

Увидев Инессу с рослым мальчуганом, Серго удивился:

– Как похож! Неужели у вас такой большой сын?

Она рассмеялась:

– Андрюша – младший. У меня еще четверо. Два сына и две дочурки. – В ее голосе были и гордость и грусть.

Позже Серго узнал: четверо там, в России, куда ей, беглой из Архангельской ссылки, дорога заказана. И еще узнал: жена богатого московского текстильного фабриканта, товарищ Инесса уже много лет – куда больше, чем Серго! – безраздельно занята революционной работой. Серго смотрел на нее завороженными глазами. Так же смотрели на нее и все другие.

Начались занятия. Владимир Ильич, Надежда Константиновна и Инесса Федоровна остались жить здесь, а другие лекторы приезжали из Парижа. Лето выдалось жарким. Вечерами, после занятий, гурьбой шли купаться на реку с красивым названием Иветта, иногда отправлялись и в дальние прогулки в долину, к башне старинного замка. Россияне ходили босиком, чем приводили в изумление местных жителей.

Серго видел, как в свободные часы Владимир Ильич оставлял дом и из пыльной деревушки уходил с книгами в поле или уезжал на велосипеде к аэродрому Бретеньи-сюр-Орж, неподалеку от Лонжюмо, – он с неослабным интересом следил за развитием воздухоплавания, не пропускал ни одного «митинга» аэропланов на аэродромах под Парижем.

После окончания школы каждый слушатель должен был вернуться на революционную работу в Россию. Поэтому курсанты не знали подлинных имен друг друга. Просто: «Петр из Сормова», «Савва из Екатеринослава», «Вано из Тифлиса»… Можно было лишь догадываться об их профессиях: Петр – кровельщик, Иван – металлист, Олег – электромонтер… Ближе, чем с другими, Серго познакомился с петербуржцем Захаром, рабочим-кожевенником, судя по оброненным словам – участником революции пятого года, и литейщиком Семеном, начавшим работу в партии еще в конце прошлого века. Но даже и с ними, выполняя требование Владимира Ильича о строгой конспирации, он о личном говорил мало.

Захар, правда, однажды рассказал, как сам стал революционером:

– Считай, совсем еще пацаном был, подмастерьем у сапожника, когда все переменилось в моей жизни… И раньше доводилось слыхивать о каких-то «сицилистах», но смысла этого слова не понимал. Знал лишь: «сицилисты» идут против царя, жандармы ловят их и засылают, куда Макар телят не гонял. А как идут? Зачем? За что?.. В то лето в наше местечко вернулся молодой рабочий. Хлопца выслали за участие в забастовке на заводе. Теперь, как только он вернулся, жандармы снова хап его – и в участок. Прибежали с улицы к нам в мастерскую соседи: «Братцы, вы только послушайте!» А из окон участка такие душераздирающие крики, что волосы дыбом. А как подойдешь, когда на ступенях – ражий жандарм с револьвером и шашкой?.. Наутро власти объявили, что рабочий тот покончил с собой в участке – повесился на лохмотьях. Отдали тело его родным. Как увидали страшные кровоподтеки, рану в паху – поняли: наглое и открытое убийство беззащитного! И тут забыли мы о страхе. Не было ни одного рабочего и ремесленника в местечке, кто бы не возжаждал мести. Сотни агитаторов не сумели бы так пробудить наше пролетарское сознание, так сплотить нас, как это преступление царских охранников. На демонстрацию вышли все! Я услышал такие слова над могилой ни кому прежде, как мне казалось, не знакомого хлопца, почти моего ровесника, что в голову вдруг вонзилась мысль: есть, оказывается, великое братство, есть умные друзья, которые способны указать цель жизни! Эта мысль и перевернула мою душу, толкнула к тому братству!..

В голосе Захара звучала горячность, не остуженная временем.

Он помолчал, потом с усмешкой, хмыкнув в усы, завершил свой рассказ:

– Ну а через год на той же самой улице арестовали и меня уже как члена революционной организации. Бросили в тот же самый участок. А потом известно что: Сибирь-матушка…

Сюда, в Париж, Захар добрался после очередного побега – из Тобольской губернии, перед тем два года отсидел в Николаевских ротах в Перми.

Семен не был разговорчив. Откуда, как оказался здесь – ни слова. Серго думал: вот так через месяц-другой разъедутся они в разные стороны, и если доведется еще встретиться – то разве что в «Крестах», «Бутырках» или на сибирском этапе…

Занятия шли по расписанию. Каждый день – три или четыре полуторачасовых лекции: политическая экономия, теория и практика социализма в России, история социалистического движения в Европе, рабочее законодательство, курс исторического материализма, да еще лекции по литературе и искусству, семинары, диспуты… Университет! Давненько не приходилось так напряженно шевелить мозгами – это тебе не фельдшерская школа в Тифлисе. Только бы не ударить лицом в грязь перед Владимиром Ильичем, товарищем Инессой или товарищем Александровым!..

С полуночи по Гран-рю начинали скрипеть тяжело груженные фуры. Крестьяне со всей округи везли в Париж к утренним базарам цыплят и поросят, спаржу и молодую картошку, первые фрукты и прошлогоднее вино. Казалось, то скрипят зубы ненасытного города, ворчит его чрево. Дорога затихала лишь к рассвету. С первыми петухами падал на койку и Серго. Чтобы через два часа бодрым, с выбритыми до синевы щеками и блестящими от волнения глазами сидеть за широким, грубо обтесанного дерева, столом и во все уши слушать певучий, с милым французским «р» голос лиценциата экономических наук и бояться пропустить хоть одно слово.

В последние дни Владимир Ильич, проведя занятие или прочитав лекцию в школе, уезжал из Лонжюмо в Париж. Вконец усталый, возвращался уже к полуночи. Однако утром непременно приходил в их сарай-класс.

Однажды после лекции он попросил Серго:

– Загляните ко мне вечерком вместе с Захаром и Семеном.

А когда они разместились в тесной его комнатке за столом с неизменным самоваром, сказал:

– Вы, товарищи, уже давно в Париже и имели возможность разобраться, что к чему… Надеюсь, вы понимаете, что наша партия подошла к одному из критических моментов. И мы, большевики, должны напрячь все силы, чтобы до конца выяснить свою принципиальную линию, сплотиться – и опять, как прежде, вывести партию на верную дорогу. Не так ли, товарищи?

Они слушали очень внимательно.

– В России – все приметы нового революционного подъема. Поэтому нам тем более необходимо дружно взяться за восстановление действительно революционной РСДРП. А для этого первое и главное – решительно и окончательно порвать с ликвидаторами, которые стали, по существу, прислужниками Столыпина. Вы согласны со мной?

– Конечно, Владимир Ильич, разве надо нам подтверждать? – даже обиделся Семен. – Мы и рвались сюда, в Лонжюмо, чтобы вооружить себя для такой борьбы.

Ленин добро и устало улыбнулся:

– Да, я был убежден, друзья, что мы – единомышленники. Но кроме ликвидаторов в партии есть и другие враги. Скрытые, тем более опасные – это прежде всего Троцкий и подобные ему. Их компания вреднее всяких ликвидаторов. Я думаю, что ликвидаторы ясны рабочим, тем более что они прямо излагают свои взгляды. А Троцкий обманывает рабочих фразами о «примирении всех враждующих» и прикрывает этим ликвидаторское зло. Троцкий явно повернул к ликвидаторам. И наш с вами долг предупредить всех большевиков об этой опасности и призвать их к сплочению сил, вы согласны со мной?

– Какие могут быть разговоры! – Серго было непонятно, зачем Ленин говорит сейчас все это: неужели еще не верит, что и сам Серго, и Семен, и Захар – неколебимые его сторонники?

– Так вот, друзья: вчера закончилось совещание членов ЦК. Принято наконец решение о всероссийской общепартийной конференции. Провести ее надо во что бы то ни стало и как можно быстрей. Нашу партию может вывести на дорогу только большевизм, чуждый шатаний и влево и вправо.

– Я уверен: на конференции победим мы! – взмахнул рукой Серго.

– Я тоже глубоко убежден в этом. Прежде всего потому, что на конференции будут делегаты от российских комитетов. А рабочий класс, рабочие-партийцы не дадут ликвидировать партию. Они работают под нашими лозунгами. – Владимир Ильич отпил чаю, похрустел сухарем. – Так вот, друзья мои, – он оглядел сидящих за столом. – для подготовки конференции ныне создан Организационный комитет. Теперь предстоит архиважная, дьявольской трудности работа уже непосредственно в России.

Серго переглянулся с товарищами. Почему Владимир Ильич рассказывает им, слушателям школы, о совещании цекистов и их решениях?.. Он не успел додумать эту мысль, как Ленин сам сказал:

– Намечено послать в Россию наиболее опытных и надежных товарищей – уполномоченных этой комиссии. Я думаю, что с таким заданием лучше всего справитесь вы трое.

Серго не сдержал восторженного восклицания. Заторопился:

– Когда ехать?

– Чем скорей, тем лучше. Работа будет гигантская. Надо не просто объехать все крупные промышленные центры. По существу, во многих городах партийные организации разгромлены или бездействуют. Надо их восстановить, вернуть к жизни. Надо, чтобы эти организации и комитеты выбрали своих представителей в будущую Российскую организационную комиссию, а затем чтобы эта комиссия уже провела на местах выборы делегатов на конференцию.

Ленин снова внимательно оглядел каждого, будто бы окончательно выверяя для себя: справятся ли?

– Не беспокойтесь, Владимир Ильич.

– Вы должны знать: задание черезвычайно опасное. Судя по письму, которое одному из арестованных товарищей-цекистов удалось переслать из тюрьмы, жандармы следили за каждым их шагом в течение нескольких месяцев. Видимо, у полиции имеются хорошо осведомленные агенты. Будьте крайне осторожны!

– Конечно! – Серго уже испытывал нетерпение. Как в детстве, за мгновение перед дракой. И страшновато и так жаждешь схватки!.. – Куда ехать?

Они начали обдумывать маршруты. Захар выбрал Питер, Москву и Центральную промышленную область – у него там были старые связи.

– Я хорошо знаю Урал, – сказал Семен.

– Ну а мне, если можно, поручите Закавказье и прочий юг.

Владимир Ильич согласился с таким распределением районов.

– В Париже, с товарищами из ЗОК – так будем отныне именовать Заграничную организационную комиссию – обсудите все: адреса явок, пароли, контрольные сроки. ЗОК снабдит вас документами и деньгами. Договоритесь о связи, получите шифры для переписки, – наставлял их Ленин. – Еще раз предупреждаю: осторожность и осторожность! Дело поручено вам архиважное, первостепенное для партии в данный момент. Выезжать будете по одному, в разное время, под благовидными предлогами. Ни один из учеников школы не должен знать об истинной причине вашего отъезда.

Следующим утром Серго, как обычно, сидел на занятиях в сарае, старался внимательно слушать, но не мог уловить мысли лектора. Наблюдая за товарищем Инессой, позволив себе открыто любоваться ею, думал: «А она знает?.. Нет, не знает… Да и что ей до меня?..» В этой мысли были и грусть и облегчение.

Арпажонский паровичок останавливался в Лонжюмо в полдень. Еще с вечера Серго стал жаловаться товарищам, что у него разболелись уши – сил нет. Надо съездить в Париж к врачу.

И вот уже пыхтит паровичок, поднимаясь на лесистый гребень Роше-де-со, возвышающийся над Иветтой. Сколько воспоминаний связано отныне и с этой долиной, и с этим песчаным берегом реки. Вон вдали башня замка, где побывали они несколько дней назад. А впереди синь неба над горизонтом подернута желтизной. То уже марево Парижа..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Уже который день Антон жил в избе лесника.

Безделье начинало томить его. Попробовал наколоть дров, да не совладал с тяжелым топором, вогнал в полено – не вытащил. Сил еще не было.

Предложил Жене:

– Пойдем в лес?

Узкая тропинка вела от калитки в чащу. Через десяток шагов девушка уверенно свернула с нее. Когда-то не одна буря прошла над тайгой. Огромные стволы ветровала, полусгнившие, обросшие лишайниками, преграждали путь. Евгения находила лазы – арки под ветвями, Антон едва поспевал за ней. Вскоре они вышли к просеке, по которой тянулась другая тропинка с заметно вбитой в землю травой.

– Куда это? – насторожился он. – В станицу?

– До ближнего жилья отсюда верст сто! – беспечно махнула рукой девушка. – Вон в той стороне, – она показала вдоль просеки, – старатели моют золото. А по этой тропинке к ним спиртоносы ходят. Это торговцы, на своем горбу старателям водку таскают и всякую снедь, меняют на золото. Их еще «горбачами» зовут. Дорога эта, Прокопьич говорил, так и называется «тропой спиртоносов». Здесь, случается, подстерегают горбачей бандиты. Тут нравы такие! Да что мне вам-то рассказывать…

«Она и вправду думает, что я тоже „придорожник“…»

Наверное, старик был с Женей разговорчивей или она и раньше знала лес: называла каждую пичугу – это рыжая овсянка, а вон та – голубая сорока, там – славка-завирушка, над головой в кроне – неугомонная кедровка… Он же мог отличить лишь тружеников-дятлов, примостившихся на стволах сосен. Лес уже не так звенел разноголосьем, как в те дни, когда брели по нему Антон и Федор: птицы были заняты вскармливанием детенышей. Девушка показала на ягодник, где кормятся тетерева и глухари, отыскала среди зарослей стланика и вереска гнездо куропатки. Птенцы были еще маленькие, в пуху. Куропатка-мать закричала и, взъерошенная, отважно бросилась навстречу опасности…

Теперь Антон и Евгения отправлялись в лес почти каждое утро. Однажды они забрели в малинник. Кусты были усыпаны спелыми ягодами. В гуще зарослей что-то тяжело заворочалось.

– Медведь небось, – спокойно сказала девушка. – Прокопьич говорит: летом он не страшный, потому что сытый. Сюда даже тигры и барсы заходят. С Амура.

Антон чувствовал, что лес возбуждает, увлекает Женю своим щедрым и разнообразным великолепием, а она сама предстает как бы в роли хозяйки, принимающей гостя. В лесу она уже не казалась ему такой тщедушной. Ходьба горячила ее, румянила впалые щеки. Только ли ходьба?.. Поджидая ковыляющего на неверных ногах Антона, она поднимала глаза, и в них была радостная настороженность. Что-то заглушая в себе, она тараторила, тараторила без умолку. Но однажды осеклась, привалилась к мшистой поверженной осине, затряслась в кашле.

– Что с вами? Что с тобой? – Антон взял ее за худые плечи.

Девушка отстранилась, зажала рот платком. Потом отвернулась, вытерла лицо.

– Не обращайте внимания… – в глазах ее были слезы.

Глухой, глубокий, будто рвущий легкие кашель испугал Антона – так заходился Федор.

– Пошли из этой сырости!

На солнце она отдышалась. Но мертвенная бледность долго не сходила с ее лица. Кто же она, как сюда попала? Антон не решался спросить. В этих краях не принято спрашивать.

Но однажды она сказала сама:

– Я тоже беглая. Ссыльнопоселенка… Мы втроем ушли, по реке. Лодку перевернуло на перекате. На дне остались все вещи и деньги. Сами-то хоть выбрались… Когда Прокопьич нашел меня, тоже едва жива была. – Она горько улыбнулась. – Вот такая история… Так и не знаю, где те двое моих товарищей.

– Давно это случилось?

– Еще весной.

– Что же, отсюда дальше ходу нет?

Она задумалась.

– Куда?.. Болею я. Обожгло легкие в морозы… Да и Прокопьича оставлять одного жалко, как дочь я у него…

«Ссыльнопоселенка… И ее сюда, совсем девчонку… И теперь тоже беглая…» Антон чувствовал к ней уважение, теплое, братское. Девушка уже не казалась ему такой дурнушкой. И она сама нуждалась в сострадании и помощи.

Когда они возвращались в зимовье, соболенок встречал их у порога избы. Поднимал мордочку с быстрыми глазками, скалился, пушил хвост. Брал еду уже и с руки Антона. Насытится, потом метнется вдоль стены, тыча нос в щели половиц.

– Гроза мышей, – Евгения сыпала зверьку в кормушку орехи и сушеную бруснику, рябину.

В избе жил и пушистый, полосатый, как тигр, кот. Поначалу Антон пугался, не расправится ли он с соболенком. Но зверек сам подбегал к коту, и они затевали возню, не больно кусая друг друга, опрокидывая на спину. Девушка бросала им клубок ниток, и они разыгрывались еще больше. Верх брал кот.

– Хозяин, – Евгения наблюдала за их забавной возней. – Катавася.

– Кот Вася?

– Нет, это его полное имя: Катавася. Не знаю почему.

Однажды, когда они снова были в лесу, Антон спросил:

– Вам хорошо здесь?

– Да… – с неожиданной тоской отозвалась Евгения.

– Хорошо! Прелестно! – Он почувствовал, как в душе его закипает злость. – Останетесь здесь на всю жизнь? Зачем же тогда занялись делом, за которое получили ссылку?

– Я боюсь… – Она понурила голову.

– Боитесь… Он боится, ты боишься, все боятся! Кто же тогда будет проламывать стену, если все кругом боятся?

– Не вам говорить! – отпрянула пораженная его вспышкой девушка. – Что вы знаете? Какое право вы имеете так говорить?

Она разрыдалась. Рыдания перешли в раздирающий грудь кашель.

«Зачем я так? Действительно, какое я имею право? Сам-то хорош…» – Он мягко погладил ее по плечу.

Окрепнув и решив, что уже не будет обузой, он попросил Прокопьича взять его с собой в обход.

– Ну, – согласился старик.

Они вышли туманным росным рассветом. Антон озяб, кутался в армяк. На ногах его были разношенные яловые сапоги лесника, на голове – картуз. От быстрой ходьбы он скоро разогрелся и устал. Заныли ноги. Но потом приноровился. Прокопьич шагал в развалку, а в то же время так сноровисто, что шагов не было слышно. Останавливался, глядел то вверх, то в заросли травы, и Антон, прослеживая его взгляд, различал и гнезда на деревьях, и лазы нор. Лес принимал своего хозяина спокойно и открыто. Прокопьич показывал гнезда, где еще недавно было полно, как в лукошке, яиц; коротко нарекал именами все в этом своем хозяйстве и, косясь на студента, не перестающего удивляться, сам многозначительно тянул:

– Ну-у…

Был июль, самый теплый месяц, «макушка лета». Солнце стояло «в обогрев». На полянах роняли лепестки огромные дикие пионы – марьины коренья и орхидеи, на болотцах цвели желтые лилии – волчьи сараны и грушанки. На смену уходящим цветам распускали бутоны альпийские астры, байкальские шлемники, лесные герани. Алели земляничные поляны, свешивала пунцовые гроздья смородина, сквозь густые листочки проглядывала припорошенная пыльцой, будто в инее, голубика… Прямо из-под ног вспархивали стайки птиц. За матерью летели, отчаянно трепеща крылышками, выкормыши. Суетились сороки, чуть ли не в руки давались жуланы. Паслись в траве, вылавливая насекомых, трясогузки. У синиц нельзя уже было отличить детенышей от родителей. Звонко перестукивались дятлы. Антон испытывал неизъяснимое гордое чувство: теперь он знает все это!..

В песню леса ворвался грозный рев. В полусотне шагов появился меж стволами солист – самец-гуран. Его голова была увенчана ветвистыми рогами, а мускулистое, напружиненное тело на легких тонких ногах покрывала лоснящаяся рыжая шерсть с большим белым пятном – «зеркалом» у хвоста. Гуран остановился, картинно повел головой, прянул в чащу. Антону стало даже обидно, что именем такого красивого доброго зверя здесь, в Забайкалье, называли казаков с желтыми лампасами и готовыми к расправе шашками.

Они ушли далеко от заимки. Путко проголодался. Но, к огорчению своему, он знал, что Прокопьич взял из дому только пустой котелок.

На вырубке лесник подошел к зарослям иван-чая и выдернул несколько растений прямо с корнями, стряхнул с них комки земли, оборвал со стеблей молодые побеги. Набрал целый пук. Потом, ступая след в след, Антон вышел за стариком к болотцу. На краю зыбуна рос камыш с коричнево-бархатными свечками. Прокопьич надергал и камыша, и стеблей тростника с сизо-зелеными жесткими листьями. Наконец на обратном пути к месту привала, на желтой поляне, он накопал корней одуванчика. У ключа обмыл корни, наполнил котелок. Выбрал открытое, несырое место, скинул ружье, расстегнул пояс. Потом собрал сухих веток, расчистил от высокой травы круг, уложил сушняк; надрал с березы лоскутья бересты; достал из кармана два камня, веревку, распушил конец ее, положил на один камень, а другим быстро и сильно ударил. Сыпанули искры. Прокопьич начал дуть на распушенный конец жгута, пока тот не задымился. Сунул его под бересту, и скоро закурился белый дымок, бесцветный огонь лизнул хворостину.

Одни стебли старик очистил и сложил кучкой на широких листьях, другие мелко нарубил и бросил в закипевшую воду, третьи нанизал на заостренные прутья и укрепил на рогульках над огнем. Антон с интересом наблюдал за ним. Прокопьич снял с огня котелок, достал из кармана кисет, посолил варево. Из того же бездонного кармана появились и две деревянные ложки.

– Ну-ко! – протянул он одну ложку Антону, приглашая его к трапезе.

Каким вкусным оказалось варево! Да и сырые корни камыша были сладкими, а хрусткие побеги иван-чая напоминали капусту. Сквозь заросли иван-чая Антон с Федором и пробирались в последний день их блужданий по горелому лесу. Если бы Антон знал тогда…

Он вспомнил, каким чуждо враждебным был тогда лес, ощетинившийся каждой своей иглой, словно бы прогонявший беглецов сквозь бесконечный строй шпицрутенов. Теперь же, умиротворенный и прекрасный, лес щедро открывал свои богатства. Чернели налившиеся соком ягоды. Антон помнил хинную горечь точно таких же. Но старик протягивал ему горсть – и ягоды оказывались душистыми и сладкими. Поднимал от ноги крепкий, с желтовато-серой мухоморьей шляпкой грибок, отдирал присохший лист, кусал, передавал своему спутнику – гриб на зубах похрустывал малосольным огурцом. Прокопьич выдергивал с корнем неприметную траву, какую Антон мог посчитать только бурьяном, и корни у нее были розовые, как у молодой морковки, и необычного вкуса. «Медвежий лук», черемша, десятки других съедобных растений, которые можно варить, жарить, печь, есть сырыми… Антон понимал – старик учит его. И молчаливо укоряет: как же можно было довести себя до такого истощения в этом зеленом царстве изобилия, где есть все, чтобы утолить голод и жажду, облегчить боль и залечить раны? И сам Антон думал: зачем же тогда все его знания, полная гимназия, семестры в Техноложке и Сорбонне, стеллажи прочитанных книг, если он так оторван от природы, беспомощен и беззащитен перед ней?..

Вечерами, когда они возвращались из лесу, их ждали то густой украинский борщ,, то настоящие сибирские шаньги и непременно чай, по местному обычаю забеленный молоком или сливками, а то еще и с солью, мукой или бараньим салом. Женя была отменной поварихой, она с удовольствием хлопотала по дому, прибирала, стирала. Только вот ей не шли на пользу ни чудодейственный лесной воздух, ни стариковы травы и живая вода – сырыми вечерами она заходилась кашлем. Некрасивая, робко-стеснительная, вялая. Чем больше набирался сил Антон, тем болезненней выглядела Женя, словно была в том какая-то тайная взаимосвязь.

Почувствовав, что окреп, Антон решил: пора. И, выбрав минуту, поделился с девушкой:

– Скоро уйду. Если хотите, будем выбираться вместе.

– Куда? – радостно и испуганно метнулся ее взгляд.

– Еще и сам не знаю. Но все равно надо уходить. Меня ждет дело. Можем как муж и жена, меньше будет подозрений в дороге.

Он вспомнил, как целую вечность назад плыл с Ольгой по Волге. Ольга – за «молодайку», Пелагею «по пачпорту», а он – за ее мужа, и как ловко обвели они тогда всех – и полицейских на берегу, и попутчиков на баржах. Да, всех, кроме самих себя… Он с тоской вспомнил Ольгу: глаза, насмешливые губы. Себя он обманул тогда больше всех… Неужели она еще там, в мюнхенской тюрьме? Может быть, уже на свободе, в Женеве – со своим мужем?.. Где?.. Здесь перед ним была другая женщина. Лицо ее шло красными пятнами, к глазам подступили слезы. Она прошептала:

– Уходить? Уже?..

– Лучше – высиживать в лесу и ждать, когда на зимовье набредут стражники?

– Жалко Прокопьича оставлять. И боюсь…

– Ну, знаете! Бежать из ссылки через тайгу не боялись, а тут!.. – Он осекся, вспомнив ее приступ кашля в лесу, и миролюбиво закончил: – Покатим до самого Питера! – Но тут же подумал: «А как покатим? Ни документов, ни копейки…»

– Жалко его оставлять, – повторила Женя, цепляясь за эту мысль как за соломинку. – И к вам он тоже как к сыну…

– Не могу больше отсиживаться здесь. Там меня ждут.

Прокопьич вызывал у Антона уважение и даже зависть. И все же ему казалось: уйдет – тот и не заметит. Что он для старика? Привык жить в лесу один, как колдун. И Евгении надо скорей в большой город, к докторам. Этот кашель… Антон видел темное, зловещее пятно на платке. Как же выбраться?..

Дни шли. Он уже совершенно выздоровел. Ноги все еще побаливали, но никогда прежде он не чувствовал такой силы в теле, никогда не были так налиты и туги его мышцы. Играючи помахивал колуном, и разлетались на поленья кряжистые чурки. Как-то выкатил из поленницы бревно. Увидел за ним цепь. Потянул. Выволок целый клубок кандалов, несколько пар. Побуревшие, со стертыми звеньями. Сразу узнал свои: еще блестит свежий разрез. Взвесил на руке: «Вроде не так и тяжелы. А те чьи?..» Бросил кандалы назад, за поленницу, привалил бревном. «Надо уходить…»

Спал он теперь не в амбаре, а на чердаке избы. В тот вечер поднялся к себе поздно.

Евгения жила внизу – Прокопьич уступил ей лежанку на печи, сам расстелил на широкой скамье овчину.

Антону было хорошо на чердаке, со светящимся в лунной ночи оконцем, он привык к шуршащим в сене полевкам.

Как выбраться? Взять в долг у старика? Да откуда у него деньги, зачем они ему? Если б были – дал, наверное, поверил бы… Где-то на здешних реках – вольные артели старателей-золотишников. Народ там такой, что паспортов не спрашивают. Наняться подручным на промывку? Но сколько ж это надо горб гнуть, чтобы заработать на дорогу? До осени, не меньше. А что, если?… Идея!.. Но осуществление ее зависит от Евгении.

Ему не терпелось поделиться своим замыслом. Свесил голову с чердака, позвал:

– Женя! Женя!

Девушка приоткрыла дверь в сени:

– Что случилось?

– Еще не спите? У меня есть план! Сейчас я к вам спущусь. Или лучше поднимайтесь сюда.

– К вам?.. Сейчас?.. – Решилась: – Хорошо.

Начала подниматься по лестнице. Она была в широкой ночной рубахе, ею самой, наверное, и скроенной из холстины. Ноги путались в тяжелых складках. Оступилась. Антон легко подхватил ее, поднял и притянул к себе. Сердце его учащенно заколотилось.

– Понимаете, Женя, я придумал!.. Вы запомнили, где опрокинулась ваша лодка?

– Какая лодка? – девушка не противилась, сама прильнула к нему. Он почувствовал – дрожит.

– Тебе холодно?

– Нет…

Худенькая, беспомощная, как тот птенец, бившийся в его ладони.

– Женечка!

Рубаха спала с ее плеч.

Не стыдясь, не щадя себя, она отдалась чувству, благодарная и достойная благодарности. В сумраке благоухающего травами чердака растворилась ее некрасивость и тщедушность, она показалась Антону прекрасной. Она и была такой в своем безоглядном порыве.

– Тебе хорошо?

– Да!..

В минуты счастливой опустошенности, лаская ее, с нежностью принимая прикосновения ее рук, дрожь губ, укутывая ее, как ребенка, он возвращался к неотвязчивой мысли:

– Нам пора уходить. Ты помнишь, где был тот перекат?

– Какой перекат?

– Ваши вещи – на дне, там, где опрокинулась лодка. Ты сама рассказывала, что там одежда и деньги. Я достану – и мы поедем!

– Не надо сейчас об этом! Прошу тебя, не надо!

Не беспечное, а нервно-исступленное чувство снова бросало ее в вихрь, и звенело-звенело, готовое брызнуть осколками, счастье. И отчаяние.

И снова:

– Мы завтра же пойдем к тому перекату.

– Не надо!

– Почему?

– Я боюсь!

– Мы же пойдем вместе. Я возьму у старика ружье.

Она долго не отвечала. Потом будто выдохнула из себя:

– Я боюсь возвращаться к той жизни… Тебе этого не понять… Раньше я считала: жить в России и не быть революционеркой – низко. А теперь я боюсь… – в ее голосе была бесконечная горечь.

– Почему?

– Потому что меня предали.

– Опять Азеф? – даже вскочил он.

– При чем тут Азеф? О нем я только читала…

Женя замолкла. Наконец, что-то пересилив в себе, начала рассказывать:

– Меня предал человек, которого я любила и думала, что он любит меня… Но он воровал письма из моей сумки, когда я еще спала, и днем относил их в охранку. На допросах мне читали эти письма, жандармы сняли с них копии…

– У, гадина! – Ревность и ненависть прорвались в восклицании Антона.

– Не надо… Может быть, я ошибаюсь… Не знаю…

В призрачном свете он увидел: Женя плачет.

– Не могу понять… Он же любил меня, я знаю! Я познакомилась с Димой, когда мы были еще детьми. Его гимназия была рядом с моей. Он живет недалеко от моей Бессарабки, на Бибиковском бульваре. Это около Крещатика, знаешь?.. У его отца большой собственный дом. Так и говорят у нас: «Дом Богрова». Отец Димы – известный в Киеве присяжный поверенный. Я слышала, он сделал себе состояние игрой в карты в дворянском клубе. Среди его друзей даже начальник губернского жандармского управления.

– Хороша компания!

– Нет, Дима совсем не похож на отца… Он тонкий… У него такой .красивый голос! Редчайший: альтино. Он так пел!..

Спазма сжала ее горло. Женя заплакала навзрыд. Чтобы отвлечь ее, Антон спросил:

– Но тебя-то за что отправили в ссылку?

– После гимназии я поступила на высшие женские курсы и вошла в подпольный студенческий совет.

– Так это же!.. – Он сдержал себя. – Рассказывай дальше!

– Мы связались с Питером и Москвой, стали готовиться к общестуденческой забастовке. В совете мне поручили встречать и устраивать на нелегальных квартирах товарищей из других городов. Об их приезде мне и писали. Я показывала письма только Диме. Расшифрую и покажу. Советовалась, как лучше встретить, чтобы обвести шпиков. Больше никто не знал… Меня арестовали на вокзале, когда я встречала товарища из Москвы… – Она судорожно заглотнула воздух. – А на допросе, в папке, я увидела копии тех писем с расшифровкой. Но я сама, как только расшифрую, сжигала эти письма. Иногда не сразу – чтобы показать Диме. Но ни разу не выносила из дому. Значит, никто, кроме него, взять их не мог?.. Уже на поселении я узнала, что арестованы были все, кого я назвала ему… Из-за меня арестованы! – Женя закрыла лицо ладонями.

– Знаешь, я рад!

– Чему? – даже отстранилась она.

– Ты – наша! Ты думала, я уголовник, «придорожник»? Нет! Я тоже революционер. Социал-демократ. Большевик. Не веришь? – Эта ночь требовала полного доверия. – Я боевик.

Он вспомнил своих товарищей по боевой организации – Камо, Максима Максимовича, Ольгу… Их имен он не мог назвать и сейчас и даже Жене не имел права рассказывать об их прошлых делах. Сказал только:

– Вот вернемся, я познакомлю тебя с нашими!

Она успокоилась, прижалась к нему.

– В последний раз, год назад, послали меня из Парижа в Тифлис, чтобы помочь товарищу бежать из тюрьмы… – Он не назвал ей имя этого товарища, своего побратима. – Да вот вместо Тифлиса угодил за Байкал. Не знаю, удалось ли ему бежать… Мне-то хоть каторга, а ему угрожал «столыпинский галстук»… Надо скорей выбираться отсюда. К нашим! Мы теперь будем вместе, согласна?

– Я боюсь… Нет, боюсь, не того, что меня схватят и отправят этапом на поселение или даже на каторгу. Боюсь увидеть Диму…

Он отер пальцами слезы с ее щек:

– Успокойся. А он что, тоже в вашем совете?

– Нет, он в группе анархистов, в «Буревестнике»…

– Приедем в Киев и найдем его. Он у меня попляшет!

– А может быть, это совсем и не он?

Она затихла в его объятиях. И снова росло, вздымалось сжигающее чувство и поглощало их мысли, этот сеновал, весь мир.

Луна озаряла окно. Уже засыпая, Антон с нежностью провел рукой по ее лицу, все еще мокрому от слез.

– О-ой!

Он притянул ее к себе:

– Что с тобой?

Она отпрянула. Нагая, отбежала к высвеченному луной окну, рухнула на колени:

– О-о-ой!

И захлебнулась.

Он подумал, в рыданиях. Бросился к ней. Поднял ее лицо. Увидел расширенные ужасом глаза. На его пальцы хлынул черный горячий поток.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

14-го июля. Четверг

Отличный теплый день. Утром с Кирой объехал в байдарке Тухольм и другой маленький остров рядом. Занимался бумагами. В 2¼ съехали у телеграфа, оттуда пошли многолюдной компанией по нашей дороге до луга. Офицеры отряда устроили для нас пикник, который чрезвычайно удался. Все на нем очень веселились и много резвились. Вернулись в таратайках в 7½. После обеда усиленно читал; окончив все, поиграл часок в домино.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Прокурор тифлисской судебной палаты вызвал следователя Русанова.

– Как обстоят дела с этим Тер-Петросяном?

– Продолжает находиться под медицинским наблюдением в Михайловской психиатрической больнице.

– Действительно болен?

– Врачи единодушны в этом мнении. И немецкие и наши.

– А вы?

– Продолжаю сомневаться. – И заключил: – Не верю.

– Будем полагаться не на мнение этих сердобольных гиппократов, а на ваше профессиональное чутье, – согласился прокурор. – Разбирательство недопустимо затянулось – четвертый год, хотя все улики налицо. И Петербург и наместник настаивают на окончательном решении дела. Готовьте документы к судебному заседанию.

Рассматриваться дело Тер-Петросяна будет в военно-окружном суде. Председательствующий – генерал, временные члены – штаб-офицеры из частей округа. Никаких тебе разношерстных присяжных заседателей с их: «Виновен – не виновен». В военном суде юриспруденческие шероховатости и тонкости не принимаются в расчет. Если нужно признать виновность – значит, виновен. А тут и сомнений быть не может: революционер, да еще социал-демократ, большевик, захватил транспорт казначейства с 250 тысячами и переправил деньги в свой партийный Центр. Нападение произведено с применением бомб и огнестрельного оружия, сопровождалось убийством и ранениями должностных лиц. А сколько на счету этого обвиняемого других преступлений, совершенных до дерзкого нападения на Эриванской площади?.. Трижды виновен, и давным-давно плачет по нему веревка. Единственное, что мешало правосудию, – это его болезнь.

Болезнь?.. Русанов в какой уже раз листал многочисленные тома дела Тер-Петросяна. Больше двух десятков томов! Какой из злоумышленников может похвастаться подобным вниманием к своей персоне? Исследован буквально каждый его шаг, каждая черта характера. По показаниям свидетелей подсудимый – человек неукротимой воли и немалой физической силы, действовавший во всех самых рискованных ситуациях изобретательно, находчиво и, что особенно важно, остроумно. Хотя бы тот эпизод, когда Тер-Петросян, переодетый в мундир офицера, уже захватив мешки с деньгами, несся в фаэтоне с площади и встретился носом к носу с тифлисским полицмейстером. «Деньги спасены, полковник, спешите на площадь!» – крикнул он. Полковник и поспешил. На следующий день, не снеся позора, застрелился. Бог ему судия… Но каков в этой ситуации злоумышленник!..

Не приобщенные к «делу», не подлежащие оглашению даже в военном суде донесения филеров и осведомителей дополняли представление о Тер-Петросяне: энергичен, изворотлив, с развитой чувствительностью, трудно подчиняющийся дисциплине – этакий кавказский орел!

Следователь разглядывал фотографии. Целый альбом: любительские карточки, агентурные, на картоне с золотым обрезом из дорогих ателье… Вот он в лихо заломленной серой мерлушковой папахе, в черкеске с газырями. Тонкая талия перехвачена ремешком с серебряным набором, мягкие шевровые сапоги. Рука на кинжале. Беспечный грузинский князь – да и только. И тут же, на другой фотографии, – торчащие вихры, куртка нараспашку: студент-белоподкладочник. А вот – котелок надвинут на самые брови, бритый подбородок, прорезанный волевой складкой. Целлулоидовый высокий воротник на запонках, аккуратный галстук – коммерсант?.. Расстегнутая до пупа рубаха, необъемные шаровары, корзина с фруктами на голове, нагловато-веселая ухмылка – кинто, мелкий торговец-балагур с тифлисского рынка… Незаурядный дар перевоплощения. Большой запас душевных сил.

На арестантских же снимках – фас и в профиль – совершенно другой человек. Нет, идентификация была полной: абрис круглого, с правильными крупными чертами лица, с высоким прямым лбом и глубоко сидящими под дугами густых бровей глазами. Большой нос, немного оттопыренные уши, бельмо на правом глазу… Все так. Однако взгляд безжизнен, губы безвольны, щеки одутловаты, плечи опущены… На допросах – ни одного проблеска мысли… Действительно произошел срыв?..

Русанов в который раз читал записи, сделанные врачами в его истории болезни: «…Испытуемый весь день бродит по камере, напевает, насвистывает, занят набивкой гильз для папирос, ничем решительно не интересуется; между прочим, обратился с просьбой к ординатору дать ему какую-либо книгу, где трактуется о войне: несмотря на то что книга дана, он ее не читает». «С вечера долго не засыпает, бормочет, беспокойно ворочается с боку на бок, заявляет неудовольствие, что у него отобрали щегла Петьку, просит вернуть его, чтобы переговорить с ним по очень важному делу…» «Испытуемый в приподнятом настроении, подвижен, поет, свистит, заявляет, что он громко поет и этим пением зовет своих птиц, которых он очень любит и которые его хорошо понимают. Книг и газет вовсе не читает и вообще ничем не интересуется…» «Настроение угнетенное, вид подавленный, но временами впадает в слезливое состояние, охает, вздыхает. Часто заводит речь о смерти. Отказался от пищи». «Мне нужно умереть голодной смертью». «Мои дружины истреблены теми негодяями, которые меня здесь держат. Не стоит больше жить, я должен был прожить более ста лет, но теперь готов умереть…» Врачи-психиатры подтверждают: все это в мельчайших деталях соответствует поведению душевнобольного. Глубокий истерический психоз, в котором человек не может руководить своими поступками.

– Предлагаю провести еще несколько опытов, – настоял Русанов.

Опыты перешли грань медицинских обследований и больше походили на пытки средневековья, однако с использованием новейших достижений науки. Тер-Петросяну вводили под кожу электродную иглу, по которой пропускали ток, вызывавший электрический удар. Арестант бессмысленным взглядом смотрел в лицо следователя и улыбался. Психиатры отмечали: мышечная возбудимость к току у пациента ослаблена. Испытуемый не ощущает никакой боли и относится совершенно безразлично к производимым над ним действиям.

Согласиться?.. А его, следователя, опыт? И требование прокурора?..

Из Осведомительного бюро переслали, по принадлежности, вырезки из заграничных газет. Во французской «Юманите» и немецкой «Берлинер тагеблат» были опубликованы протоколы последних обследований Тер-Петросяна с применением ожогов и электроигл. «Кажется немыслимым, что военный суд продолжит процесс против человека, которого судебные врачи лучшей германской лечебницы признали душевнобольным», – писала «Берлинер тагеблат». Как протоколы попали за границу? Почему снова шум в прессе, сочувствующей российским революционерам? Тут дело не просто. Надо спешить с развязкой.

И день судебного заседания был назначен.

Тер-Петросяна ввели в зал. На помосте – стол под синим сукном. В центре – председательское кресло с высокой деревянной спинкой, увенчанной двуглавым орлом. На стене за креслом – портрет Николая II в полный рост.

День был жаркий. Солнце не проникало под саженной толщины оконные своды, но до краев наполнило помещение влажной духотой. Генерал, страдая от одышки, развернутым сырым платком отирал пот. Офицеры – временные члены суда – держались молодцом, прямили плечи, поблескивающие золотом.

С подсудимого перед отправкой из больницы сняли засаленный халат, переодели в шерстяной костюм, серый в полоску, в нем он был арестован без малого четыре года назад в Берлине: тогда модный, с накладными карманами. В тюремных цейхгаузах он измялся и провонял. Теперь он обвис на плечах арестанта нелепым балахоном. Кандалы не сняли. Цепь между ног свисала с пояса к стальным обручам на щиколотках. Лицо Тер-Петросяна обросло клочковатой бородой. Он стоял, поджимая пальцы в рукава, будто ему было холодно.

Председательствующий приступил к формальному опросу:

– Сесен-Семен Аршаков Тер-Петросян… Потомственный почетный гражданин города Гори, Тифлисской губернии, рождения тысяча восемьсот восемьдесят второго года в городе Гори, вероисповедания армяно-григорианского. Так?

Подсудимый блуждающим взором скользил по стенам. На скамьях – ни единого человека. За столами – весь судейский синклит. Пусто лишь кресло адвоката.

Генерал, не дождавшись ответа, бросил секретарю:

– Пишите. – И продолжил: – Отец Аршак Нерсесов, мать Марья Айвазова, сестры Джавоир, Сандухт, Арусяк, Люсия… Так?

Арестант зябко поежился.

– Так, я спрашиваю? – вскипел председатель, припластывая платок к затылку.

– Красивый твой голос, батоно, – кивнул Тер-Петросян. – Ты дьячок, я слышал тебя в Сиони, да?

– Что-о? – взревел председательствующий.

– Я знаю тебя, батоно, тебя в прошлую субботу били на рынке в Надзаладеви, я тебя защитил, помнишь?

Генерал открыл от изумления рот. Штаб-офицеры затаив дыхание смотрели на него.

Тер-Петросян, как фокусник из цирка-шапито, извлек из рукава однолапую птицу:

– Лети, Петька, а то на тебя тоже наденут кандалы!

Отпустил щегла и весело рассмеялся, провожая его

взглядом. Птица сделала круг под потолком, над судейским столом – и снова доверчиво подлетела к арестанту, села ему на плечо.

– Убр-рать мер-рзавца! – Генерал пришел в себя, лицо его было багровым, воротник душил. – Сумасшедших я еще никогда не судил!

Штаб-офицеры пригнули головы под раскатами его гнева, будто над ними пролетали снаряды.

– Убр-рать идиота и отобрать птицу!..

В черной карете, зажатый меж двумя унтерами и уперев колени в третьего, сидевшего напротив, эскортируемый нарядом конных жандармов, Камо возвращался в больницу. Полдневное солнце раскалило черную крышу кареты. Один из охранников не выдержал, чуть отодвинул шторку. Мерно дыша, будто бы погрузившись в дремоту, покачиваясь на жесткой скамье, Камо повернул лицо к окну и наблюдал сквозь полуприкрытые веки: «Верийский спуск… Сейчас свернем на мост…» Ободья колес загрохотали по деревянному настилу. За перилами была видна мутно-желтая вода с несущимися по ней щепками. Песчаные берега обнажились, отступили от поросших кустарником откосов. «Сейчас свернем направо…»

В трех сотнях шагов от Верийского моста вдоль Куры тянулись строения Михайловской больницы, слившиеся одно с другим и образующие как бы крепостную стену красного замшелого кирпича, прорезанную глубокими окнами в решетках. Уродливое разноэтажное здание будто вросло в скалу на самом берегу реки.

Карета свернула с набережной. Слева вплотную – грубо слепленная кирпичная стена высотой сажени в полторы, огораживающая больничный двор.

Часовой вышел из будки, заглянул в окно кареты. Железные ворота отворились. Позади лязгнули затворы. Жандармский эскорт остался за оградой больницы.

У дверей психиатрического отделения унтеры вывели арестанта и сопроводили на второй этаж. Дежурный надзиратель выдал конвоирам расписку о приемке.

Дверь камеры-одиночки закрылась.

«Снова отсрочка…» Обессиленный, Камо опустился на койку.

Русанов слышал и видел все, что происходило в зале суда – он стоял у приоткрытой двери пустовавшей комнаты присяжных.

Сцена с щеглом показалась ему мистификацией, фраза о кандалах для птицы – вполне здравомыслящей, а слова о дьячке и рынке вполне могли быть рассчитаны на то, чтобы вывести генерала из себя. Председательствующий оказался не на высоте.

Прокурор палаты согласился со следователем:

– Ему бы на плацу командовать. Что скажут в Питере, как объяснить наместнику?.. Буду ходатайствовать о замене председательствующего. Дело это нужно завершить в ближайшее время.

– Я не исключаю возможностей каких-либо происшествий, – сказал Русанов. – Посему прошу вас, ваше высокоблагородие, потребовать у полицмейстера усиленного окарауливания Тер-Петросяна.

– Непременно, – согласился прокурор.

В тот же день у здания психиатрического отделения появились дополнительные посты городовых. Один – у входных дверей, ведущих во двор больницы, другой – в переулке за стеной, огораживающей двор, третий – под окном камеры Тер-Петросяна. Полицмейстер хотел поставить пост и в коридоре отделения, у самой камеры арестанта, но старший ординатор отделения статский советник Орбели решительно воспротивился, заявив, что присутствие полицейских будет пагубно влиять на психику остальных душевнобольных. К тому же в отделении помимо городового и без того имеются полицейские надзиратели и иные служители.

Был назначен также ночной пост со стороны набережной Куры, куда выходили окна больничного коридора, комнаты надзирателей, умывальни и клозета. На день этот пост снимался – наружная стена больницы была как на ладони перед всем городом.

Надо было мотивированно оформить задержку с судебным разбирательством, чтобы оправдать себя в глазах наместника. Русанов приехал в больницу, попросил дать новое заключение о состоянии арестованного.

– Оно неизменно, – перелистал «скорбные листы» ординатор и написал:

«Семен Аршаков Тер-Петросян страдает умственным расстройством в форме истерического психоза, переходящего в слабоумие в степени, исключающей возможности понимать свойства и значение совершенного им деяния и руководить своими поступками».

– Перед словом «страдает» вставьте «в настоящее время». Благодарю вас.

«Отсрочка…» Сколько же таких отсрочек даст ему судьба? Наступает предел. Стоит сорваться на секунду – и все… Русанов не верит. Жандармы только и ждут момента, чтобы расправиться… Остается единственное и сколько раз испытанное: побег. Двойные запоры? Двойные решетки? Охрана внутри и снаружи?.. Все равно – бежать!..

Камо приглядывался к надзирателям. Один – ретивый служака, медаль «За усердие». Другой – сволочь. Маленькая обезьянья голова со срезанным затылком вдавлена в могучие плечи. Сиплый голос. Больных норовит кулаком. Третьего надзирателя не поймешь… А вот четвертый, Иван Брагин, вроде бы совестливый. Бывает, что и доброе слово кинет. Не уворовывает от скудной тюремной пайки. Рискнуть? Ничего иного не остается: без помощников ему не обойтись…

Уборку в камерах проводили те же надзиратели. Камо выбрал момент, когда в коридоре никого не было, спросил Брагина:

– Как дела, служивый?

Иван удивился: сумасшедший говорит как нормальный человек.

– Не бойся. Я псих не для всех.

– Тоска, – признался Брагин. – А чего поделаешь? В деревне куда хужей – голодуха…

– Отнесешь в город записку? – Камо понизил голос до шепота. – Тебе хорошо заплатят. Только дай бумагу и карандаш.

На том единственном свидании с младшей сестрой Арусяк, задавая, казалось бы, бессмысленные вопросы, ввергшие ее в такое отчаяние, он выведал самое главное: старшая сестра Джавоир, связанная с подпольным партийным комитетом, – на свободе и по-прежнему живет в тифлисском районе Сололаки. С ней и надо установить связь. А если Брагин донесет?.. Такое на себя напущу, решат: выдумал, негодяй, чтобы выслужиться.

Надзиратель колебался.

– Просто сестрам приветы. Они думают, что я совсем того… – Камо покрутил пальцем у виска. – За радость и накормят и одарят!

Брагин вымел камеру, вышел. Вернулся, сунул листок и карандаш.

Нужно, чтобы товарищи на воле поняли: он здоров. Об остальном они догадаются сами. Камо вывел несколько слов по-грузински. Если и перехватят записку по дороге – слабая улика.

– Вот. Отнесешь в Сололаки, Экзархская улица, угловой дом, пятый номер. Спросишь Джавоир Тер-Петросян, запомнишь? Повтори, дорогой, очень прошу.

Надзиратель повторил.

– Молодец, спасибо от всей души! – И громко, на все отделение: – Ай, молодец, Петька! Глядите, прилетел мой Петька! Генерала-судью съел, косточки выплюнул – и прилетел!

И правда, сквозь решетки раскрытого окна в камеру влетел однолапый щегол.

В следующее дежурство Брагин протянул Камо ответную записку. Джавоир посылала брату тысячи поцелуев.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Впервые за все эти изнурительные месяцы Александр Александрович Красильников пребывал в отличном настроении: наконец-то план осуществляется и директор будет доволен!

Он шел по набережной Фонтанки, насвистывая легкомысленный мотивчик и пронзая взглядом вуали встречных дам – как в былые свои гусарские времена. Это было позволительно после стольких передряг.

А ведь поначалу все складывалось, как и мечтать не мог: великолепный Париж, собственный кабинет с окнами во двор посольства на рю Гренель, трепещущие от одного его слова сотрудники!.. Пост заведующего ЗАГ, заграничной агентурой, достался ему нежданно-негаданно. Предшественник Красильникова, действительный статский советник Гартинг – звезда первой величины на небосклоне политического розыска, – был низвергнут неслыханным скандалом. Революционерам удалось раскрыть, что он – бывший провокатор, к тому же осужденный именно в Париже на каторгу, но сменивший фамилию и занявший в той же французской столице дипломатический пост вице-консула Российской империи. Пост сей служил прикрытием его полицейской деятельности. Разоблачение было публичное, в прессе и обществе шум поднялся такой, что даже Николай II отступился от своего фаворита, русское правительство заявило, что «самоличность Гартинга была ему неизвестна», а премьер-министр Клемансо, отвечая на запрос в парламенте лидера социалистов, депутата Жана Жореса, вынужден был пообещать, что отныне и на будущее он не допустит деятельности иностранных резидентов на территории Франции.

Скандалы скандалами, заверения заверениями, но не мог же департамент полиции отказаться от заграничной агентуры, оставить без надзора деятельность многочисленных революционных эмигрантских организаций, кои не уставали плести козни против империи и государя! И едва утих скандал с Гартингом, уступив место другим сенсациям, в Париж прибыл чиновник особых поручений министерства внутренних дел Александр Александрович Красильников, в недавнем гвардейский офицер, решивший проявить свою гусарскую хватку на новом поприще.

Новый заведующий предварительно ознакомился на Фонтанке с премудростями охранной службы, изучил систему организации как наружного, филерского наблюдения, так и внутреннего «освещения» с помощью секретных сотрудников, внедренных департаментом в разные сообщества. Ко всему прочему, он был честолюбив и по молодости лет не утратил самонадеянности: его обуревали идеи перестройки заграничной службы розыска, осуществление коих поставит дело на широкую ногу, и слава его затмит славу предшественника. Конечно, Александр Александрович будет действовать осторожно: Франция – не Россия, здесь любой опрометчивый шаг становится достоянием шумной прессы.

Первый удар подстерег с совершенно неожиданной стороны.

Посол Нелидов, при котором произошел казус с Гартингом, скоропостижно скончался. В Париж прибыл с верительными грамотами Извольский, в недавнем министр иностранных дел, попавший в опалу. Вскоре новый посол устроил прием. Торжество происходило в большой зале. Для первого знакомства чиновники явились в парадных мундирах, при орденах, лентах и знаках отличия. Нарушив протокол, между вторым секретарем посольства и консулом в Бордо, посланник представил Извольскому коллежского советника Красильникова. Тот переспросил:

– Какую должность изволит занимать господин… э-э?

– Коллежский советник Красильников прикомандирован министерством внутренних дел для сношений с местными властями, а также российскими посольствами и консульствами как в Европе, так и в новом Свете, – начал разъяснять посланник Демидов. – По росписи предоставлена должность вице-консула, однако по возложенным обязанностям… – Демидов сам был удивлен непонятливостью нового посла. – Вакансия освободилась после ухода действительного статского советника Гартинга, – многозначительно добавил он.

– Ах, Гартинга… – наклонил голову Извольский. И, обращаясь уже к самому Александру Александровичу, с неприязнью оглядывая его узкий в плечах фрак, сказал: – Прошу найти завтра несколько минут для беседы со мною.

А назавтра, при встрече с глазу на глаз, холодно заявил:

– Позорная и подрывающая дружественные взаимоотношения России с Францией история с Гартингом не должна повториться. Я не интересуюсь теми поручениями, кои возложены на вас министерством внутренних дел. Однако я не потерплю, чтобы во вверенном мне высоком учреждении продолжалась столь сомнительная деятельность. Кабинет останется за вами. Но вашим шпионам, – он прищелкнул пальцами, – я запрещаю не только переступать порог посольства, но и направлять на сей адрес свои, – он снова прищелкнул, – доносы. Честь имею!

Красильникова как по носу отщелкали. Но неужели на Фонтанке потерпят подобное обращение с полномочным представителем того министерства, которое находится под отеческой опекой самого Столыпина?.. С рвением куда более горячим, чем к предмету первейших своих забот – политическим эмигрантам, Александр Александрович начал подбирать досье на самого посла. Ага, поляк! Правда, основатель его рода прибыл в Россию еще при Иване III во главе вооруженного отряда и предложил свои услуги царю, за что был пожалован вотчинами и поместьями. С той поры, с XV века, предки нынешнего посла служили российскому государству верой и правдой. Зато родич по женской линии князь Яшвиль, занимавший высокий пост в армии Павла I, собственными руками и задушил императора… Ясное дело: польская кровь…

Но отец – губернатор в Туле. Да и собственная карьера какова: в тридцать лет – посол в Японии, в тридцать пять – в Копенгагене, в неполные сорок – министр. Чем же объяснить отстранение и перевод в Париж?.. Вот она, нить! Красильников незамедлительно уведомит директора департамента о странном поведении посла, свидетельствующем о несоответствии Извольского возложенным на него обязанностям!..

Чиновник отправил в Петербург донесение.

Но последовали новые удары – один за другим наносили их сотрудники самой заграничной агентуры. Парижские газеты все еще соревновались в добывании материалов, порочащих охранную службу Российской империи, и некоторые сотрудники ЗАГ, то ли боясь разоблачений, то ли покусившись на гонорары или возмечтав о популярности, пусть и скандальной, разглашали весьма конфиденциальные и щекотливые сведения о своих услугах политической полиции. Хотя эти сведения относились к гартингскому прошлому, но как начинать работу в этих условиях ему, новому заведующему? Нашлись и такие осведомители, которые начали шантажировать: плати баснословные суммы, иначе выступим с разоблачениями. Пришлось платить. Дела – еще ни на грош, а расходы… И вдруг, казалось, привалила удача: агент, единственный, на кого Красильников еще мог положиться, уведомил, что из совершенно достоверных источников ему стало известно о подготовке покушения на министра внутренних дел: кто, когда и где. Вот случай, который покроет все неудачи и промахи! Заведующий послал срочную шифровку директору. Директор доложил министру. Что началось!.. Оказалось же, что вся история вымышлена самим агентом, желавшим упрочить свое положение в глазах нового начальства. Столыпин через Зуева выказал свое крайнее неудовольствие.

Впору было подавать прошение об освобождении от должности. Но Александр Александрович не сдался. В голове его уже возникла идея, осуществление коей должно было решительно изменить ситуацию. Тогда, в первый раз оставив на несколько дней кабинет на рю Гренель, он приехал в Петербург.

Директор департамента принял идею с интересом: заведующий ЗАГ объявит всем агентам наружного наблюдения, что заграничная агентура отныне и окончательно прекращает свое существование. Каждому филеру будет выдано причитающееся вознаграждение, а взамен получена расписка «о полном удовлетворении». Тем временем Красильников организует частное розыскное бюро, агенты коего смогут заниматься своей деятельностью вполне легально. Подобные бюро существуют в Париже во множестве. Владельцем одного из них, к примеру, состоит недавно вышедший в отставку начальник французской сыскной полиции. Новое бюро будет содержаться на средства департамента, но для прикрытия займется выполнением заказов и некоторых частных лиц – политиков, коммерсантов, ревнивцев. Дело будет поставлено на солидную ногу, а главное – с соблюдением всех требований французских законов. И посол не сможет тыкать его носом, как нашкодившего щенка.

Зуев предостерег: под Извольского копать можно, но с чрезвычайной осторожностью – хоть он и в опале, однако из круга неприкасаемых. План же одобрил. В качестве хозяина частного бюро Красильников предложил Генриха Бена. Сыщик недавно вышел в отставку с поста инспектора парижской префектуры, в российской же заграничной агентуре служил с момента организации ее, более трех десятков лет. Розыскного опыта ему не занимать: выполнял задания Петербурга не только во Франции, но и во всех сопредельных с нею странах. Бен – преклонного возраста. Учитывая это, заведующий ЗАГ решил дать ему в компаньоны и помощники молодого сотрудника Альберта Сабмена. Только они двое посвящены в замысел и только они будут поддерживать связь с Красильниковым. У Гартинга было тридцать восемь филеров. Александр Александрович для начала наймет всего двенадцать, чтоб не привлечь внимание к новому бюро: откуда, мол, такие средства у начинающего предпринимателя? К тому же и найти надежных филеров стало трудно: законченные прохвосты и шантажисты. Со временем заведующий увеличит отряд агентов наружного наблюдения. В случае же срочной надобности будет приглашать для выполнения отдельных поручений агентов парижской префектуры.

Директор дал свое добро. Красильников вернулся в Париж, и вскоре на оживленной рю Августин, в традиционном пассаже, где под высоким потолком с цветными витражами гнездились десятки контор различных компаний и фирм, среди других вывесок появилась новая эмалевая табличка: «Бен и Сабмен. Дознание, розыск, частные наблюдения». Теперь, если социалистам даже и удастся разведать, что бюро следит за русскими эмигрантами, они не смогут учинить абструкцию: «Бен и Сабмен» зарегистрировано официально, и никому не дано права вмешиваться в деятельность частного предприятия и доискиваться, кто его клиенты. А пусть и докопаются: бюро может выполнять поручения и российского департамента полиции. Старый сыщик объяснит, что ему даже лестно, если такое учреждение обращается за содействием к нему, а не к конкуренту. Конечно, прежняя филерская организация под новой вывеской сможет ввести в заблуждение лишь публику и прессу. Сами же розыскные службы обоих государств готовы по-прежнему работать дружно и согласованно. Об этом уже уведомил Красильникова директор парижской «Сюрте женераль».

Теперь Александр Александрович покинул Париж во второй раз и вот сейчас, бодро шагая по плитам набережной Фонтанки, вновь держал путь к дому № 16, готовя в голове энергичные фразы, коими обрисует директору восстановленную деятельность заграничной агентуры: политические эмигранты вновь взяты под бдительный надзор, особенно неусыпно ведется слежка в гнездилище российских революционеров, обосновавшихся в Париже после ликвидации смуты пятого – седьмого годов.

– Какие последние парижские новости? – осведомился Зуев.

Нил Петрович был медлителен в движениях, грузен. От всего его облика веяло таким покоем и добродушием, что настроенный на сжатый, напружиненный доклад, Красильников с трудом подавил вспышку энергии.

– Париж не может жить без сенсаций, ваше превосходительство. Наверное, уже слышали: из Лувра похитили «Джоконду» Леонардо да Винчи.

– Да, – колыхнулся директор. – Замечательное произведение.

– Мне в Лувре побывать еще не довелось, все недосуг, дела службы, – заметил Александр Александрович. – Говорят, картина вот такая: полсажени на полсажени, даже того меньше.

Зуев мягко улыбнулся, как бы поощряя.

– Приняты самые энергичные меры к розыску, – продолжил чиновник. – Предложено в награду миллион. – И не удержался: – Подумать только: больше, чем роспись всех расходов ЗАГ на целый год!

– Что еще любопытного? – побудил директор.

– Я слышал, вы, ваше превосходительство, собираете карикатуры, посвященные российской полиции. В Париже все не угомонятся, я тут подобрал. – Красильников расстегнул портфель. – Остры не в меру.

Карикатура из сатирического журнала «Асьетт о бер» и впрямь была остра: русский студент, стоя навытяжку перед полицейским, спрашивал: «Я участвовал в революции, а теперь хотел бы стать полицейским – что нужно для этого сделать?» – «Пройти четыре испытания, – отвечал тот, – совершить: подлог, кражу с применением оружия, обращение еврея в православие, подстрекательство к политическому убийству».

– Французы, что с них взять? Спасибо, – принял карикатуру директор. И наконец повернул к делу: – Ну-с, а как там бюро «Бен и Сабмен»?

Красильников обстоятельно доложил. Заключил кратким обзором положения в эмигрантских группах различных партий, особенно выделив последнее собрание членов Центрального Комитета РСДРП, о котором уже сообщил в недавней шифротелеграмме.

– Думаете, получится у них с общепартийной конференцией ?

– Сомневаюсь, ваше превосходительство. Социал-демократическую партию раздирают противоречивые силы. Как известно, отзовисты требуют ухода в глубокое подполье; ликвидаторы, напротив, – полного отказа от нелегальной деятельности; примиренцы – группа влиятельных лиц, стремится примирить тех и других. Только большевики во главе с их лидером Ульяновым-Лениным упорно требуют от партии следования старым революционным лозунгам. На мой взгляд, именно Ульянов-Ленин наиболее опасен. Он решил всеми средствами добиваться созыва конференции.

– Отчего же это ему не удастся?

– Без участия представителей от крупнейших промышленных и партийных центров России такая конференция будет несостоятельна, ваше превосходительство, а я уверен, что вы вряд ли допустите делегирование таких представителей и их беспрепятственный выезд из империи. – Красильников сделал паузу и с огорчением добавил: – Хотя, к сожалению, оказался возможным приезд в Париж участников ленинской школы пропагандистов, ныне обосновавшейся в Лонжюмо.

– Да, наши коллеги в Петербурге и на местах подкачали, – согласился директор. – Вторично допустить такой просчет непозволительно. Продолжайте столь же энергично, как начали, освещать политическую эмиграцию. На первом месте – приверженцев Ленина. – Нил Петрович освободился из объятий кожаного кресла, привалился к столу, подложив, чтобы не давило грудь, подушки кулаков. – Наружное освещение умело дополняйте использованием секретных сотрудников. С второстепенными осведомителями пусть занимаются ваши помощники. Вам же рекомендую поддерживать личный контакт с одним наиболее ценным агентом. Он внедрен как раз в среду социал-демократов.

– Кого вы имеете в виду, ваше превосходительство?

– Ростовцева.

Красильникову стоило труда не выдать своего удивления: в бумагах, оставшихся после Гартинга, он не нашел никаких следов этого агента.

– Ростовцев состоит при верхушке РСДРП едва ли не с первых дней партии, – заметил Зуев. – За многолетнюю службу он оказывал нам весьма ценные услуги. По своему положению и связям в революционной среде сей сотрудник может оказывать их и впредь. Он инициативен, настойчив, хитер, не стесняется в средствах для достижения цели. И предан.

– Но не откажется ли он от сотрудничества с нами из-за волны последних разоблачений? – высказал сомнение заведующий ЗАГ.

– В крайнем случае сами пригрозите ему оглаской компрометирующих материалов.

– У меня нет наводки на этого агента, – вынужден был признаться Красильников.

Это признание директор встретил со снисходительной улыбкой:

– Видите, как оберегал Гартинг свой источник. Учитесь. – Он открыл сейф, вынул узкую продолговатую коробку, перебрал плотные карточки. – Запомните. Парижский адрес Ростовцева: бульвар Распай, двести пятьдесят. Там же находится издательство медицинской литературы, им образованное, однако же субсидируемое нами.

«Со своим планом частного сыскного бюро я не так уж и оригинален, – с досадой подумал Александр Александрович. – Сколько же должен я платить этому агенту?..»

– Ростовцев получает две тысячи франков вознаграждения помесячно. Соответствующая сумма включена в новую роспись секретных расходов заграничной агентуры, утвержденную господином министром, – директор пододвинул чиновнику особых поручений листок, густо испещренный цифрами. – Агентурные расходы не подлежат отчетности.

Красильников не смел глазам своим поверить – это был поистине царский подарок.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Серго, уезжая из Лонжюмо, думал задержаться в Париже лишь на несколько часов. Он считал, что Заграничная организационная комиссия, созданная после совещания членов Центрального Комитета РСДРП, – это боевой штаб, с энергией и страстью уже занявшийся подготовкой всероссийской конференции. Серго ошибся. В штабе – как уж там получилось? – большинство мест заполучили примиренцы. Ушли не часы, а дни, пока члены комиссии решали: посылать уполномоченных или не посылать? Наконец согласились.

Каждый уточнил маршрут. Серго выбрал Киев – Ростов – Баку – Тифлис. Дальше – по обстановке. Адреса явочных квартир нужны ему были только для первых двух городов. Закавказье он знал превосходно.

– Пока можем дать вам всего четыреста франков. Сами знаете, денег в партийной кассе мало, – сказал секретарь комиссии.

«Четыреста франков – немногим больше ста рублей, – прикинул Серго. – Едва хватит, чтобы добраться до Баку…»

– Потом подошлем еще, – успокоил секретарь. – По первому запросу.

Обсудили «технику»: линии связи, сроки, шифр для переписки с ЗОК. Секретарь посоветовал Серго пробираться в Россию через Лейпциг: там главный транспортер партии Пятница. Его помощник Матвей хорошо наладил переправку нелегалов через границу в районе Сувалок.

Но Орджоникидзе не было нужды пробираться тайно. Его паспорт на имя Аслана Навруз-оглы Гусейнова был выправлен по всем правилам и мог выдержать любую проверку. К тому же он решил ехать не через Германию, а через Австро-Венгрию: надо непременно навестить Юзефа.

В такую жару Серго ухитрился простудиться. Наверное, перекупался на прощание в студеной Иветте. А чуть простудится – сразу и ангина и воспаление уха – память о сибирском этапе.

– Сходите к эскулапу нашей колонии, – посоветовал секретарь. – Яков Отцов – старый партиец. Врачует всех – приезжающих и отъезжающих. К тому же не может быть и речи ни о каком гонораре.

Серго направился по указанному адресу. Представил себе бедняка доктора в поломанном, обмотанном ниткой пенсне на изможденном лице. Во Франции российские дипломы не признавались. Своих-то пациентов эскулапы врачевали, а на пропитание зарабатывали мытьем посуды в ресторанах или разноской молока по утрам.

У подъезда респектабельного, с атлантами по фасаду, дома на бульваре Распай красовалась зеркальная табличка: «Медицинское консультационное бюро доктора медицины Берлинского университета Я.А. Житомирского». «Перепутал адрес? – подумал Серго. „Я“ – Яков, имя совпадает. Значит, Отцов – партийная кличка? Зачем же открыл настоящую фамилию? Не думает возвращаться в Россию?..» Он все же поднялся на второй этаж, позвонил, потянув на себя начищенную бронзовую ручку.

Сопровождающая его до кабинета сестра милосердия, юная француженка, была в шуршащем крахмальном халате. Сам доктор выглядел представительно – спокойное лицо, залысины, внимательные глаза за толстыми стеклами очков.

– Чем могу быть полезен?

– Извините… Мне к доктору Отцову.

– Слушаю вас, товарищ, – улыбнулся хозяин кабинета. – Оттуда? – Он многозначительно кивнул в сторону окна. – Прежде я вас не видел.

– Оттуда – и туда, – сразу же располагаясь к нему, ответно улыбнулся Серго. – Да вот… – Он коснулся горла.

Врач подошел к умывальнику:

– Садитесь в кресло.

Осматривал, тщательно выслушивал, приговаривая: «Да, да… Да, да…» Выписал ворох рецептов. Добродушно усмехнулся своей оплошности, сбросил листки в корзину:

– Сам подберу необходимые лекарства. Вы когда уезжаете?

– Завтра.

– Эти принимайте внутрь. – Он рассортировал пакетики и флаконы. – Это для уха. По две капли три раза в день.

Проводил до прихожей, протянул на прощанье РУку:

– Желаю успеха! Да, а мы и не познакомились.

– Серго, – благодарно ответил на рукопожатие Орджоникидзе. – Большое спасибо, товарищ.

Вот, кажется, и все. Только послать телеграмму в Краков, Юзефу: «Заеду. Ждите». Визу он получит в Вене. Все равно там пересадка.

Однако, оставляя Париж, он испытывал какое-то беспокойство. Он не мог объяснить себе, откуда возникло это чувство. Вроде бы программа действий намечена четко. Цель ясна. Может быть, хотелось уловить созвучный его собственному настроению запал? Секретарь же комиссии говорил медленно, растягивая фразы. Не понравился тон? Может быть, Серго судит предвзято, зная, что секретарь – один из «добреньких»?.. Не каждый человек – с кавказским темпераментом, успокаивал он себя. Главное – впереди снова горячая работа. Ильич сказал: «Дьявольской трудности задача». Они – как агенты «Искры», строившие партию на заре века. Вот чего жаждет душа!.. Еще из Персии, посылая свою просьбу в комитет школы, Серго написал: «Обязательное условие – возвращение в

Россию по окончании школы – мною безусловно принимается». Он рад выполнить обязательство!..

В Вене, в российском консульстве, чиновник перелистал паспорт.

– Пошлина за визу будет стоить семь крон. – Положил паспорт в стол. – Прошу вас зайти завтра.

Этого Серго не предусмотрел: задержку на сутки, расходы на пошлину и на отель. Да еще, возможно, проверят паспорт… Скрепя сердце обменял франки на кроны. «Голодного спросили, что тяжелей всего, он ответил: „Пустой желудок“…» Серго затянул пояс потуже.

Наконец все формальности были выполнены, и он смог выехать в Краков, к Юзефу.

В прошлом году, накануне отъезда из Персии, Серго получил адрес польского товарища от Ежи, такого же волонтера персидской революции: как в шестьдесят третьем году добровольцы из разных стран спешили на помощь восставшим полякам, так и свободолюбивые сыны Вислы принимали участие в революционных вспышках по всему миру. «Юзеф – надежный человек, – заверил польский волонтер. – Убежденный эсдек. В тюрьмах побывал, из Сибири бежал. У него есть связь с Парижем».

Именно это и нужно было Серго. В Кракове по адресу, который указал Ежи, Юзефа не оказалось – он переехал на новую квартиру. Орджоникидзе разыскал улицу Коллонтая.

Дверь открыл молодой мужчина. Серго вздрогнул от неожиданности: Домбровский! У Ежи он видел портрет главнокомандующего вооруженными силами Парижской коммуны. Поразительное сходство: очень высокий лоб, четко очерченное худощавое лицо, тонкий, с легкой горбинкой нос, твердые губы под полоской усов, выступающий угловатый подбородок, клинышек негустой темно-русой бороды. Строгий облик, свидетельствующий о неукротимой храбрости, сочетающейся с дисциплинированностью, волей и высокой чувствительностью: Серго знал биографию славного генерала Коммуны. Правда, мужчина, встретивший теперь Серго, выглядел гораздо моложе Домбровского. На том запомнившемся рисунке генерал был изображен, наверное, незадолго до того, когда, смертельно раненный, произнес свое последнее: «Моя жизнь ничего не значит. Думайте только о спасении Республики!» Сколько ему тогда было? Кажется, тридцать пять…

«От Ежего? День добрый. Входьте, сядайте, рассказывайте! Зоею, може пшиготуешь цось до едзеня?» Манеры молодого хозяина дома были сдержанны и изысканны. Радостные нотки звучали в голосе, обращенном к молодой женщине. «Счастливы», – не скрывая зависти, подумал Серго.

Недолгого разговора оказалось достаточно, чтобы убедиться: Ежи порекомендовал как раз того человека, который был нужен. И Юзеф, в свою очередь, без нажима, но настойчиво выверив самое важное для себя, тоже расположился к гостю. Да, оба они – убежденные социал-демократы. Не поддались качке, разболтавшей партийный корабль в тяжелых бурях последнего времени…

Теперь, уже на обратном пути из Парижа, Серго решил непременно навестить гостеприимный дом в Кракове и встретиться с друзьями, которых успел полюбить.

Он вышел с вокзала, свернул налево, зашагал по выложенному плитками тротуару вдоль высокой железнодорожной насыпи. «Коллонтая, 6». Вот она, знакомая улица. Третий дом от угла. Голуби на карнизе, дверь с витым узором, запах брикетного угля в цодъезде. На лестничной площадке, в верхней фрамуге окошка, обращенного во внутренний двор, запомнившиеся красные, синие и желтые стекла… Поскрипывает деревянная узкая лестница.

Серго поднялся. Постучал в знакомую дверь.

– Ждал вас. День добрый.

Юзеф коротко пожал руку. Еще не разглядев его как следует в полумраке прихожей, Серго понял: что-то резко переменилось. А когда вышли на свет, не смог сдержать восклицания:

– Что случилось, бичо?

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: бобылье жилье.

– Что с Зосей?

– Зося в Варшаве. В тюрьме.

В комнате повисла тяжелая пауза. Так измениться всего за восемь месяцев, прошедших с их первой встречи!.. Юзеф тяжелыми шагами мерил комнату из угла в угол. Лицо осунулось, зеленое. В глазах усталость, боль и сухой жесткий блеск. Сейчас он особенно похож на Ярослава Домбровского, только выглядит намного старше коммунара.

– Сколько вам лет, Юзеф?

– Тридцать четыре. Ей – двадцать восемь… А сыну нет еще и месяца… Двадцать три дня. Он родился в тюремном лазарете. – Остановился у окна: – Мне передали: в камеру лазарета, где лежала жена, поместили уголовницу, которая убила своего ребенка. То ужасно! Так не делают звери!.. Тераз Зоею с хлопцем перевели из лазарета в тюрьму, опять в общую камеру к уголовникам.

Серго мог представить, что это такое.

– Ясь от дня рождения хворуе, его жизнь на волоске… Така мука!

Орджоникидзе подошел, положил руку на его ссутулившееся плечо.

– А если потребовать, чтобы отдали ребенка?

– Кто возьмет? Мачеха Зоей не может и не хочет. У подруги жены свой грудной, еле справляется… Другие родственники и друзья могли бы, но боятся: сын таки слабы, таки хворы… Мне взять? – Он сделал резкое движение рукой в сторону опустошенной квартиры. – Не смогу. Ему нужно грудное молоко. А моя праца!

– Может быть, ее скоро выпустят?

– Само мало, что ждет Зоею – Сибирь, вечное поселение.

Юзеф замолчал. Ушел куда-то далеко-далеко. Серго не смел сопровождать его в этом пути.

Наконец Юзеф оторвался от окна, сказал:

– Поговорим о наших справах. Наших делах.

– Я еду в Россию. По делу, о котором вам должны были сообщить из Парижа.

– Знаю. Был в Париже на совещании членов Центрального Комитета.

– Можно рассчитывать на вас, если потребуется переправлять товарищей через границу России с Австро-Венгрией?

– Все, цо тщеба, подготовлю, – коротко кивнул он. – Адрес для связи: Краковский университет, физический факультет, студенту Брониславу Карловичу. Шифр вам должен быть известен. – Помедлил. – Если сможете подобрать мне отповеднего, надежного товарища до помощи – буду благодарен. – Спохватился: – Пшепрашем, я забыл предложить вам цось перекусить с дороги…

ИЗ ПИСЬМА Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

Дорогой товарищ!

Вчера я Вам отправил телеграмму, что переправа обеспечена, паспорт же – нет. Переправиться можно из Катовиц или с пограничным паспортом, или через контрабандиста. Через границу ехать не стоит, так как там усиленный надзор. Легко провалиться.

Конечно, можно будет часть делегатов переправить через нашу границу – это устроить нетрудно, – но пока ведь это устройство – преждевременно. Адрес, куда они должны прибыть в пограничную местность, они должны получить незадолго до самой конференции, чтобы не было провала.

Что касается всей этой переправы и местности, где состоится конференция, – мне кажется, необходимо поручить это трем лицам, из которых один должен будет поселиться где-нибудь в пограничной местности, например, здесь, в Кракове, и отсюда вести переписку с организаторами и делегатами на конференцию в России самой и непосредственно организовать переправу etc. Вести практическую работу из Парижа по очень многим соображениям – очень неудобно.

…Если бы здесь кто-нибудь занялся этими делами, – легко было бы сорганизовать переправу для делегатов с юга через Львов, что сократило бы и время, и деньги, и увеличило бы безопасность…

14.VI.11 г.

С товарищеским приветом Юзеф.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Антон и Прокопьич похоронили Женю в лесу, недалеко от зимовья, на поляне возле родника, куда приходили на водопой звери. Вырыли глубокую просторную могилу, а потом аккуратно обложили холмик дерном с дикой геранью. Старик вырубил из лиственницы крест. Написать ничего не смогли – знали только ее имя.

Внезапная смерть Жени согнула лесника, он действительно привязался к ней как к дочери. И Антона будто оглушило. Он не винил себя, понимал: Женя сгорела, как свеча.

Ночью, после похорон, к нему вернулся сон, тот, прежний, мучивший кошмарами. Снова ненавистное лицо штаб-ротмистра Петрова с маленьким женским ртом и ямочками на щеках, снова тот же его насмешливый голос: «С прибытием, товарищ Владимиров! Заждались!..»

Антон открыл глаза и вдруг ясно, до мельчайших подробностей, но в каком-то новом освещении вспомнил свой арест. Полдень… Он идет по узкой Поварской. На углу торгуют квасом, далеко вышагивает городовой в белом полотняном кителе, дворник метет мусор. Из подъезда обшарпанного дома выбегает простоволосая женщина. Она зовет на помощь. За ней бежит пьяный мужик с чем-то блестящим в руке. Антон бросается наперерез, хватает мужика за грудки. Шум, топот, мгновение – и городовой и дворник тут как тут. Ничего не поделаешь, надо идти в ближайший участок, будут составлять протокол. И не успевает он опомниться, как перед ним – офицер в жандармском мундире, улыбающийся, посасывающий леденцы…

Значит, фарс? Не случайность?.. Но о том, что Антон должен был прийти на Поварскую, знали лишь несколько человек, близкие товарищи… Может, подцепил «хвост»? Но почему же: «Заждались»?.. Он действительно задержался в пути на двое суток. И почему сразу же: «Владимиров»? На лбу не написана его партийная фамилия. Значит?..

Федор шептал ему: «Азеф». Женю обрек на гибель какой-то Дмитрий. Кто продал охранке его самого? А до него – Камо, Ольгу, других товарищей?.. Тяжкое бремя. Тяжелее кандалов. Звенья цепи, которую не распилить стальной пилой. Но теперь Антон знает, что ему делать. Это его долг. Перед теми, кто навсегда остался здесь, и перед товарищами, продолжающими борьбу. От кого услышал он запавшие в душу слова коммунара Ферре? «Будущему поручаем заботу о нашей памяти и нашу месть…» A-а, Максим Максимович сказал это в Куоккале, когда Антон привез на дачу к Леониду Борисовичу Красину бежавшую из Ярославского централа Ольгу. Как давно все было! Целая вечность…

По-прежнему он и старик отправлялись в обходы, брали с собой косы. У Прокопьича было запасено на заимке сена вдоволь, они срезали на лужайках травостой, складывали невысокие копнушки для зверья – лосей, косуль и прочей живности – на зиму; нагребали высокие стога-зароды – должно хватить до следующей весны. Казалось бы, для кого старается лесник? Ему и своего хозяйства хватит. Редким охотникам всегда тут добычи достанет, и не за тяжелыми тушами пробираются они в глубь тайги – за соболем, белкой, горностаем. Выходит, для сохранения самого этого лесного мира и не жалеет сил Прокопьич. Мудрый старик. Хорош его удел. Антон с радостью разделил бы его. Но не может. Должен уходить. Да вот как?..

Теперь, после смерти Жени, стала неосуществимой и его идея. Где опрокинуло их лодку – у какого переката, на какой реке искать потонувшие вещи и деньги? Не идти же вот так, как есть, за тысячи верст? Хоть бы узнать, где пролегает варнацкая дорога…

Прокопьич дал своему помощнику старое ружьишко-кремневку. Ружье это чуть было не сослужило Антону плохую службу. Как-то зашли они в мелколесье у подножия голой каменистой сопки. Путко услышал: ссыпается галька. Старик приложил ладонь ко рту, издал трубный звук:

– Ох-гоо!

И на его призыв прямо на них выскочил на камни красавец изюбр. Что случилось с Антоном: врожденный инстинкт или азарт охотника? Он сорвал с плеча кремневку, вскинул.

– Ну! – лесник рывком пригнул ствол к земле.

Олень замер. В тот же миг метнулся в сторону и скрылся.

– Ты чо? – сердито спросил Прокопьич, отпуская ствол кремневки.

И правда, сколько ни попадалось им разной живности, старик ни разу не выстрелил просто так. Если пускал пулю, то чтобы прекратить страдания истекающего кровью зверя или добыть нужное для еды мясо.

Ружье снимал он редко. Вынет из-за пазухи берестяную дудочку, подаст звук – и из норы, Антон ее и не приметил бы, выглядывает, выбирается зверек. Черные и белые полосы вдоль тельца. Бурундук. Прокопьич топнет ногой, зверек шмыг в кусты.

– Копай, оннако.

В норе – запас орехов, полный мешок. Лесник возьмет половину, остальное прикопает:

– Проворный зверок, ишшо напасет.

Путко попросил:

– Дай-ка я!

Сам разыскал норку, подудел. Получилось. И в травах стал разбираться, и съедобные корни определять… Оказывается, не так уж хитра эта наука. Или, может быть, жило в человеке исконное, от первобытных пещер и костров, знание, наглухо придавленное пластами иного существования. Почему же не проснулась эта память раньше? Или каждому суждено единственно и неповторимо прожить в своей жизни всю историю человечества?.. В какой раз вернулся он к мысли: беда, если отторгается человек от природы.

Прокопьич стал разговорчивей. Возвращаясь на заимку, подолгу играл с соболишкой, наблюдал за его возней с котом.

Как-то сказал:

– Предивный зверок и радостный. – Надолго замолчал. Добавил: – Рослой ужо… Соболишку ему надоть… Матерь зверка сова утошшил. Вот такой был, – он оттопырил палец. Антон вспомнил: точно так же показала и Женя. – Под снега отпушшу на волю.

Однажды в лесу, поднимаясь по склону, Антон услышал треск, предупреждающий крик и вдруг увидел бурого медведя. Испугался, попятился, но вспомнил слова Жени: «Летом они не страшны». В тот же миг хлестнул выстрел, и медведь, оглушив ревом лес, повалился в траву, заскреб огромными лапами в предсмертной судороге. Подбежал старик.

– Зачем вы его?

– Хватит в беремя – заломат, – тяжело перевел дыхание Прокопьич. – Вона ее малец!

На дереве, меж ветвей, прятался медвежонок.

Пришлось сдирать шкуру, свежевать тушу. Антону было жалко такой красавицы с густой шелковистой шерстью. Уши – пушистые варежки. Но когти, черные, изогнутые, – как крючья вил. Заломала бы…

– На зиму нам ужо достанет, – сказал Прокопьич.

Антон решился:

– Мне надо уходить.

Старик молчал.

– Я должен выбраться в Питер.

Прокопьич разогнулся, вразвалку прошел по поляне.

– Тожа? – Присел, понурил голову. – Оставайся, а?.. Не знашь ты лес, а понимашь. Живое любишь… Оставайся!

Столько тоски было в его голосе, что у Антона стеснило горло.

– Желал… сыном. Все тобе… Женька-то… Морошно…

Он махнул рукой. Тяжело поднялся, побрел к дому.

До вечера Антон пробыл в лесу. Сам досвежевал тушу, вырыл яму, обложил ее ветвями и листьями, упрятал мясо, чтобы не растащило зверье, а шкуру взял с собой. Тащил, сгибаясь под ее тяжестью. И думал, думал; мысли его были заняты одним – как выбраться отсюда. Может, и вправду податься к старателям?..

Огонек в избе светился. Значит, Прокопьич еще не лег.

Дверь из сеней в горницу была открыта. Старик сидел, привалившись к столу. Перед ним стояла наполовину опорожненная бутылка самогона. Мотая головой, с закрытыми глазами, он что-то протяжно бормотал. Поет?.. Антон разобрал слова:

Скры-а-итца солнце за степом,

Вда-али золотитца ко-овыль…

Ко-олодников звонкие цепы

Взбива-ают дорожную пыль…

Песня каторжан. Ее не раз слышал Антон на этапах, на Сретенском и Баргузинском кандальных трактах.

Старик размежил веки, мутно поглядел на него:

– Сядай… – Плеснул в стакан. – Прими… манень-ко. – Он был уже изрядно пьян. – Уежжашь? – Повесил голову. – Один-одинешенек…

– Пойми, Прокопьич!..

– Никто тобе не доржит… Всю жисть так…

Из его глаз просочились слезы, потекли по щекам, по усам на бороду. Он опустил голову.

«Заснул?..» В закутке шуршал соболишко. Антон подождал. Прокопьич сидел, облокотись о стену, без движения. Дыхание его стало мерным. Студент задул лампу, вышел в сени.

Утром, когда уже кончали молчаливый завтрак, старик угрюмо посмотрел на Антона:

– Оннако, парень, спровожу, ты чо думашь. Повел в соседнюю с горницей комнату, к сундуку, окованному железом. Откинул тяжелую крышку. Вынул из-под тряпья серебристо-бурые шкурки. Взбил в руке, будто стряхивая с них искры:

– На Баргузине брал… На Витиме, на Ингоде тоже, оннако.

Антон залюбовался переливающимся, теплым даже на вид мехом. Прокопьич отложил те, что побольше, темней и пушистей:

– Тобе.

– Да что вы! – изумился Путко. – Зачем они мне?

– Возьмешь, парень, – строго сказал старик. – Дивны.

Потом долго ворошил в сарае и вышел во двор с корытцем в руках. Такие корытца-лотки, похожие на глубокие большие тарелки с конусообразно выструганным дном, Антон видел на руднике – штейгеры, горные мастера, промывали в них на пробу добытую из забоев руду.

Они углубились в лес. Прокопьич вел не по знакомым тропинкам, а в другую сторону. Шли они долго, пробираясь через ветровал, сквозь колючие кусты жимолости, пока не оказались у реки. Желтые залысины берегового песка. Тальник у воды, отсеявшая цветы черемуха… Антон узнал: та самая река! Предательски недвижимая гладь с неприметными воронками. Где-то на дне ее – Федор, крепко, навечно удерживаемый кандалами… Как же трудно было тогда Прокопьичу тащить Антона сквозь такую чащу!..

Старик снял кожаные сапоги, натянул резиновые, пристегнул их ботфорты к поясу, засучил рукава. Взял лоток и подошел к воде. Нагреб лоток сырого песку, зачерпнул воды и начал быстро, ловко встряхивать корытце, перебрасывать от края к краю его содержимое. Деревянную посудину старик держал наклонно. С каждым взмахом и ударом пальцев о днище вода вымывала песок. Прокопьич снова и снова зачерпывал его из реки и продолжал привычно-ритмичные движения, будто играл на каком-то глухозвучном инструменте. Смыл остатки песка, с трудом разогнулся, подошел к мешку. Путко глянул и обомлел: на коричневом дне лотка матово поблескивали золотые зерна и со спичечную головку, и с вишневую косточку, и как желтый песок.

Какие-нибудь десять минут и целая горсть!

– Да вы можете тут пуды намыть! – воскликнул студент.

– Места здешни богаты, – согласился старик. – Да нет сердца к нему…

И снова зашагал к реке. Антон начал помогать. Подгребал в лоток песок, сам попробовал промывать, да ничего не получилось.

К полудню Прокопьич набрал уже целый мешочек.

Дома, без малейшего интереса, как просо или гречиху, он перебрал желтые зерна. Те самородки, которые были в скорлупе черного шлиха, он ссыпал в баночку с жидкостью, остальные сгреб ладонью в тот же мешочек и убрал его.

Антон помнил, как в их камере, в тусклом свете, уголовники с жадностью пересчитывали добычу – зернышки золота, когда их удавалось вынести из забоя. На уворованное, пронесенное через проверки золото, можно было купить в тюрьме почти все: лишнюю пайку, послабление режима, освобождение от работ, от карцера и истязаний. Перед золотом не могли устоять ни надзиратели, ни конвойные. Единственное, чего нельзя было купить на него, – это свободы…

Утром Прокопьич опять повел Антона в лес, забирая далеко влево от зимовья. Наконец они вышли к неприметной тропе, вившейся среди сумрачных вековых елей. Хотя солнце было уже в зените, сюда не проскальзывали его лучи. В вышине гудел ветер, но здесь не колебалась ни одна ветка.

Лесник придержал Антона в кустах, за толстым стволом, обросшим бледно-зеленой плесенью. «Что это мы как в засаде?» – подумал Путко.

Ждали долго. Наконец послышались осторожные шаги и меж деревьями замелькала фигура. Человек шел быстро, но останавливался, прислушиваясь. В руках у него был короткий казачий карабин. Палец он держал на спусковом крючке. За спиной ходока выше головы громоздился мешок. Антон уже мог разглядеть лицо – широкое, четырехугольное, с выпуклыми скулами, приплюснутым носом и раскосыми глазами.

Лесник шагнул мужчине навстречу и тут же, одновременно с выстрелом, упал в траву. Антон бросился к нему.

– Ну! – пробурчал Прокопьич, приподнимаясь. – Штоб те язвило!

– А, это ты, чёрта! – с облегчением отозвался мужчина, отводя в сторону карабин.

– Чо пуляшь, хабарда?

– На нашей путе – кто первый! – раскрыл тот в улыбке щербатый рот.

«Горбач», – догадался Антон.

– Вот, Хасан, – старик показал горбачу на студента. – Как лонись… Все и прочее: пачпорт, часы с боем.

Он достал и протянул мужчине мешочек. Хасан взвесил в руке, удовлетворенно хмыкнул. Снял свой «горб», вынул эмалированную кружку. Высыпал в нее крупинки. В мешочке еще оставалось немало. Старик аккуратно завязал, спрятал:

– Твое будет, парень, кады принесешь.

– И деньги тоже?

– Само собой.

– Сколько?

– Поболе.

– Как в тот раз? Якши, уважу. – Горбач достал из кармана веревку, подошел к Антону, начал измерять его, привставая на носки: от плеча до пояса, от пояса до пяток, как портной. Даже голову измерил, завязав узелки. Потом снял мерку с ноги. – К тебе принести?

Прокопьич кивнул.

– Когда?

– Дак кады обернешь собе, – пробурчал тот в бороду.

Проводил Хасана взглядом. Не поворачиваясь к Антону, сказал:

– Хабарда, буйный парень. Оннако лжи и омманов не знат…

Через несколько дней под вечер – они уже вернулись из лесу и Антон раздувал во дворе самовар – в калитку забухали. Он подошел, глянул в щель. Хасан стоял с мешком за спиной, с неразлучным карабином в руке.

В избе горбач выстроил на столе стопку золотых монет – полуимпериалов, выложил пачку банковских билетов и серую книжицу паспорта.

Старик взял паспорт, раскрыл, начал недоверчиво разглядывать страницы, рассматривать на свет плотные листы с проступающим водяным знаком – двуглавым орлом.

– Не сумлевайся, Прокопьич. Все подписи и печатки железные, клянусь аллахом. Запишем все честь по чести.

– А часы? – видимо часы казались леснику самым важным.

– Как уговорились, – Хасан вынул новенький, сверкающий хронометр. Это был «Эриксон» – с двумя крышками, с выгравированными на них медалями и титулами поставщика императорского двора и даже с внушительной, хотя и дутой, цепочкой для жилета.

– А одежа?

– Все будет в ажуре, ты же меня знаешь!

– Знаю, – угрюмо согласился старик.

– Смотаюсь к артельщикам, – Хасан кивнул на тяжелый мешок, парусина его обтягивала объемистую бутыль. – Послезавтра к обеду вернусь. И хайда-айда!..

Горбач ушел по своей тропе. А наутро Антон и Прокопьич приступили к последним приготовлениям. Старик затопил по черному баньку. Студент старался по хозяйству, помогал, чем только мог. Как отблагодарить старика? Как заглушить чувство вины перед ним – хотя в чем эта его вина?..

Прокопьич навязал два свежих березовых веника, распарил.

В низко рубленной баньке пахло смолой, березовым духом, горчило горло и щипало глаза дымом. Старик плескал из ковша на раскаленные камни. Они шипели. К потолку поднимался пар.

Поочередно хлестали друг друга вениками, растирали жесткой мочалкой, охали, кряхтели. Антон тер волосатую мускулистую спину Прокопьича и вдруг увидел на лопатке проступившие под седыми волосами вытатуированные, размером с вершок, синие буквы: «КАТ». Он вздрогнул: «Палач?»

– Давай ишшо! – выгибал спину старик.

«Прокопьич – палач?» Это было непостижимо! «Всех подбирает…» Те ржавые кандалы за поленницей. И любовь к лесу. И несдерживаемая скорбь о Жене. О завтрашнем его уходе. «Как сын…» И соболишко в закутке за печью. Неужели могут совмещаться в человеке любовь ко всему сущему и эта ужасная профессия? Любовь – во искупление?.. Антон отбросил мочалку.

– Ты чо? – повернул к нему косматое мокрое лицо старик.

– Кем ты был, Прокопьич?

Старик не понял. Антон ткнул его пальцем в буквы на лопатке:

– Тут написано!

– А-а… – Лесник опустился на лежанку, провел ладонью по мокрой груди. – Она! – Поднял глаза. В сыром тумане баньки они засветились, как угли. – За нее…

– О чем ты? Я тебя о буквах спрашиваю.

– За нее, сынок… – Он поник. – Почитай, моложше тобе был… Любились мы с ей. А помешшик наш, я-т курской, Прохоровского уезду, он ее собе. Она: «Не, не замай!» А он ее изнасильничал, адали зверь. Она-т руки и наложила. Ну, я его подстерег… – Старик стиснул пальцы. – Меня в кандалы – и сюда, вечником. Ишшо, оннако, при батюшке Лександре Втором, до освобождения.

– Но почему же «кат»?

– И тут, – лесник поднял спутанные пряди, Антон увидел такие же буквы, впечатанные в кожу лба. – И тут, – Прокопьич выставил плечо. На нем тоже проступило: «КАТ». – Лонись как оно – клеймили, ровно лошадей аль быков. Раскалят докрасна и на лоб. Ежели бродяга, «Б» выжгут, ссыльный поселенец – «С» и «П», ну а «КАТ» – каторжный, значит.

Антону стало нестерпимо стыдно.

– Извини меня, Прокопьич… Какая она была? Красивая?

– Она! – Голос старика словно бы поднимал ее на недосягаемую высоту. – Она… Махонька. Как козочка.

– Прости меня, отец…

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

19-го июля. Вторник

Идеальный жаркий день. В 10 час. отправился в байдарке с Кирой в сопровождении гички с Родионовым. Обошли Падио с некоторыми приключениями. Сунулись в проливчик, отделяющий его от Пай-сар, но он оказался непроходимым даже для байдарок. Их пришлось перенести па руках, попали в болото с жидкой грязью; все перепачкались здорово. Кира и я вышли в знакомое место и без 10 мин. час достигли яхты. А гичка должна была сделать большой круг и прибыла, только что мы окончили завтрак. Около 3 час. съехали на материк, сделали небольшую прогулку к месту второго пикника. Оттуда переехал напротив на Тухольм, где с превеликим наслаждением выкупался. Вернулся к чаю аккуратно. До обеда читал Аликс. Вечером игра в кости.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В первой половине июля начальник московского охранного отделения полковник Заварзин направил своего офицера, ротмистра Иванова за границу для сбора очередного «урожая».

С давних пор, еще со времени Зубатова, московское отделение находилось в привилегированном положении – оно имело, параллельно с департаментом полиции, своих собственных секретных сотрудников, освещавших революционные эмигрантские организации и сообщества, которые после поражения революции 1905 года обосновались в различных городах Европы. На этот раз ротмистр выехал на встречи с агентами в пограничном пункте Сувалки, а также в Лейпциге и Париже.

Неделю назад Заварзин получил от Иванова телеграмму, отправленную уже на обратном пути – из Варшавы. Ротмистр извещал, что в ближайшие дни в Москву должен прибыть некий «Алексей», немалая сошка в подготовке предполагающейся конференции Российской социал-демократической рабочей партии. Офицер указал подробный путь следования «Алексея», адреса его явок, сообщил, что фотография наблюдаемого в «конторе» имеется, однако же следует учесть, что он может сбрить бороду и усы.

Едва посланец из Парижа оказался в пределах империи, его задержали. Дорогим презентом оказался обнаруженный при обыске листок с адресами более сорока явочных квартир заграничного партийного Центра в различных местах России. Полковник поначалу не поверил в удачу. Но первые же проверки подтвердили: адреса подлинные.

– Благодарю, – крепко пожал руку Заварзин своему подчиненному, когда тот, возвратившись из командировки, явился к нему с докладом. – Разыграно как по нотам.

Блестящие глаза и довольная улыбка ротмистра свидетельствовали, что провалом «Алексея» результаты его поездки не исчерпываются.

– Что еще раздобыли интересного?

– Имею честь представить, господин полковник, агентурные сведения, добытые секретным сотрудником Вяткиным. – Голос Иванова звучал деловито, но с долей пафоса. – Материалы касаются выступлений Ульянова-Ленина и настойчивых намерений заграничных верхов РСДРП осуществить общепартийную конференцию.

Ротмистр вынул из портфеля и положил на стол перед Заварзиным объемистую тетрадь с мелко исписанными страницами.

– Должен сказать, что секретный сотрудник Вяткин и на сей раз сработал превосходно.

Каждый офицер охранного отделения имел своих собственных агентов, с которыми встречался с глазу на глаз. Начальство знало этих осведомителей лишь по кличкам и почерку их донесений. Однако Вяткин (подлинная его фамилия – Брендинский Матвей Иванович) был завербован лично Заварзиным. Полковник и сам бы с удовольствием поддерживал связь с агентом, если бы не обилие иных служебных дел. Брендинский происходил из потомственных почетных граждан города Казани, был учителем. Четыре года назад за участие в противоправительственной деятельности его арестовали и выслали под гласный надзор полиции в Нарымский край. Он бежал, снова был арестован. Вот тогда-то Заварзин и провел с ним душеспасительную беседу, закончившуюся полюбовным соглашением: Матвей Иванович получает новый срок, отправляется на север, по дороге ему организуют побег – вплоть до границы. Оказавшись за кордоном, он проявляет активность, внедряется в РСДРП, поближе к верхам партии, однако вопросами идейной борьбы не занимается, а обслуживает «технику»: транспортировку нелегальной литературы и переправку революционеров в пределы империи. Жалование – 150 рублей в месяц.

От той единственной встречи с Брендинским у полковника сохранилось в памяти круглое лицо, хитроватые мигающие глазки, губы, приподнятые по углам в форме запятых, и тихий, елейный голос. После беседы с новым агентом Заварзин не очень обнадеживал себя успехом: такой тип может и струсить, и обмануть. Однако риск был невелик: Матвей Иванович ничем выдающимся в своей прежней преступной деятельности не отличался.

Тем приятней было убедиться полковнику, что намеченный план осуществился полностью – подопечный проявил редкостное рвение. За минувшие годы ему удалось войти в доверие политэмигрантов. Вяткин начал работать с главным транспортером эсдеков неким Пятницей и получил в свои руки адреса, по которым направлял в глубь России большевиков, возвращавшихся из-за границы на нелегальную работу, и пакеты с революционными изданиями. Однажды ему доверили даже объезд нескольких местных организаций для извещения о предстоящем совещании. Вяткин провалил Московский городской и окружной комитеты партии – все члены их были отправлены на каторгу. По его же наводкам были взяты подпольная типография и нелегальное паспортное бюро. Ныне местом пребывания Вяткина была пограничная станция Сувалки. Но полковник Заварзин полагал, что пора Матвею Ивановичу перебираться поближе к «верхам», в самую гущу партийной эмиграции.

Ротмистру Иванову во время его поездки поручалось обсудить при встрече с осведомителем все возможные варианты.

Теперь полковник взвесил на ладони объемистые записи:

– Как удалась вам акция с «Алексеем» и его адресами?

Первый допрос «Алексея» Заварзин вел сам. Предъявил расшифрованные списки явок: «Что означают данные записи?» – и по тому, как изменился в лице арестованный, понял, что удар попал в самую болезненную точку.

Теперь ротмистр объяснил:

– Акцию осуществил Вяткин. Он снабдил нелегала паспортом и билетом, проводил на вокзал. Он же зашифровывал список с адресами, а при встрече передал мне шифр.

– Великолепно. Но не повлечет ли это за собой провала нашего агента?

– Нет. «Алексей» не может знать, что сие – дело его рук: список он получил не от Вяткина. К тому же положение нашего агента в организации безупречное.

– А что в тетради?

– Это агентурная записка Вяткина о современной текущей работе как заграничных верхов, так и местных организаций РСДРП в империи.

– Резюмируйте.

– В Париже созданы Организационный комитет и Техническая комиссия по подготовке общепартийной конференции. Предполагается провести в крупнейших промышленных центрах империи выборы делегатов на нее. Время созыва конференции – конец сентября или начало октября текущего года. Соберется она, по имеющимся предположениям, в Кракове, для каковой цели намечено снять в одной из пригородных местностей дачу. Организаторы дела ожидают, что на эту конференцию явятся до тридцати делегатов из России. Часть из них отправятся за границу легально, остальные – при посредстве контрабандистов.

Ротмистр перелистал тетрадь Вяткина.

– Всю подготовку проводят большевики. Против них в заграничных организациях выступают так называемые ликвидаторы и сторонники Троцкого. В противовес этой конференции они хотят собрать свою в Вене, исключительно из представителей заграничных ячеек. Надо полагать, что эта идея не получит поддержки в местных социал-демократических организациях в империи. Вяткин докладывает также об имперских подпольных партийных организациях.

– Весьма любопытно. Как оценивают лидеры партии работу их организации в Москве?

– Сведений о Москве у Вяткина не имеется.

– А по Петербургу?

– В столице большевистские группы функционируют за Нарвской заставой и по Шлиссельбургскому тракту. Насколько известно агенту из рассказов проезжающих и из переписки, партийные ячейки имеются также в Василеостровском и Городском районах Петербурга.

– А что по другим городам?

– Одной из самых обширных признается киевская организация. Имеются сведения о существовании партийных групп в Ростове-на-Дону, Екатеринославе, Сормове. Недавно возникли подобные группы в Одессе и Николаеве. Существует довольно благоустроенная организация РСДРП в Тифлисе. Что касается Баку, то там нелегальная литература поступает в местную организацию из Парижа транзитом через Персию.

– Вы упомянули, что подготовка к конференции ведется уже и в самой России. «Алексей» – первая ласточка?

– Нет. Еще ранее через Вяткина проследовали два агента Ленина – некие Захар и Семен. – Ротмистр снова полистал тетрадь. – Вяткин указывает приметы Захара. Захар выехал специально в Петербург и Москву. Здесь он будет носить псевдоним «Хазаров». – Иванов поднял глаза от тетради. – В случае, если это донесение пойдет выше, агент настойчиво просил отметить, что сведения совершенно конфиденциальны и ни в коем случае не подлежат предъявлению. Иначе мы можем провалить своего сотрудника.

– Разумеется, – согласился Заварзин.

– Что касается Семена, то Вяткину известно следующее: прежде он носил прозвища «Игнатий» и «Афанасий», долго работал на Урале и в Одессе. Направлен Лениным в районы Приуралья. В случае ареста Семена эти сведения также предъявлению не подлежат.

– Безусловно, – снова кивнул полковник и резюмировал: – Вяткин потрудился наславу. В рапорте ходатайствуйте о единовременном вознаграждении. А что по Парижу?

У московского отделения были два секретных сотрудника, внедренных в общепартийную школу большевиков в Лонжюмо. Оба агента приехали в школу как ученики: «Андрей» – якобы от партийной группы из Нижнего Новгорода, а «Василий» – от социал-демократической организации Иваново-Вознесенска. На агентов была возложена обязанность освещать ход занятий в школе, но главное – расшифровать подлинные имена слушателей и установить, какими комитетами они направлены. До поры до времени Заварзин не ставил департамент полиции в известность об этой акции: получится – пожнет лавры, постигнет неудача – никто не возведет на него хулы.

– Мне было чрезвычайно трудно организовать встречу с агентами, так как они постоянно проживают в Лонжюмо, а приезжих, тем более русских, в селении не бывает, – доложил ротмистр. – Мое появление там сразу бы привлекло внимание. Пришлось ждать, когда слушатели вместе с одним из преподавателей школы, известным департаменту Воиновым-Луначарским, выедут в Париж на экскурсию в музеи. В зале Лувра я встретился с «Василием». Он передал, что некий Серго, грузин или армянин, ярый ленинец по убеждениям, вольнослушатель школы, недавно заявил о болезни горла или уха и уехал из Лонжюмо в Париж – якобы делать операцию. Назад Серго до сей поры не вернулся. Есть основания предполагать, что он также командирован Лениным в Россию. Однако через Вяткина он не проходил.

«Два-три агента на всю Россию, да еще при нынешнем положении на местах… – подумал Заварзин. – Ничего у них не получится. Хотя народ они упорный. Как бы там ни было, надо доложить директору. И особо выделить оживление деятельности эсдеков в столице».

– Ваше усердие достойно всяческих похвал, – поднялся он и протянул руку ротмистру. – Еще раз благодарю.

А когда ротмистр вышел из кабинета, приступил к составлению донесения.

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

При сем имею честь представить Вашему Превосходительству настоящие агентурные сведения, добытые Отдельного Корпуса Жандармов ротмистром Ивановым в последнюю командировку от секретного сотрудника «Вяткина». Доношу, что материалы эти, касающиеся выступлений Ленина и настойчивых намерений заграничных «верхов» партии осуществить общепартийную конференцию, находят себе подтверждение и в сообщениях остальной агентуры отделения, почему и заслуживают, благодаря своей полноте и детальной справедливости, исключительного внимания и доверия.

Часть означенных сведений, касающихся делегирования в пределы империи особо уполномоченного «Алексея», уже использована и в результате своей разработки дала возможность задержать последнего со всеми поступившими в его распоряжение адресами и явками Заграничного партийного центра в подпольные имперские организации и группы.

Агентурное наблюдение за остальными упомянутыми в сведениях лицами, в виду возможности их появления, и в районе, вверенном моему наблюдению, продолжается.

Прошу Ваше Превосходительство принять уверения в совершенном моем почтении и преданности.

Ваш покорнейший слуга П. Заварзин

Примерно в это же самое время коллега Заварзина, начальник санкт-петербургского охранного отделения полковник фон Коттен узнал от своего агента, внедренного в профессиональное общество рабочих по обработке металлов, что туда, в правление на Ямской, дом 16, явился незнакомец, представившийся председателю Кузьме Гвоздеву уполномоченным по созыву общепартийной конференции РСДРП. Приезжий попросил содействия в проведении собрания столичных социал-демократов. На сем собрании намечено восстановить Петербургский комитет, который и должен выбрать своего делегата. Гвоздев доложил о визите уполномоченного на заседании правления. На заседании присутствовал секретный сотрудник охранного отделения.

Фон Коттен также поспешил сообщить об этом директору.

Тотчас из департамента последовало распоряжение: принять все меры к выяснению личности прибывшего и в возможно непродолжительное время арестовать как его, так и всех членов правления профессионального общества рабочих вкупе с членами городского комитета, ежели он будет воссоздан. Директор не преминул указать, что полковник Заварзин оказался более расторопным, чем фон Коттен: он располагает детальными сведениями о действиях социал-демократов, в том числе ц в Петербурге, хотя этот район ему неподведомствен.

Фон Коттен приказал учредить неотступный филерский надзор за членами правления. А вот заграничный представитель как сквозь землю провалился. Бог с ним! Заварзин лезет из кожи вон – Заварзин пусть и старается! И, вызвав шифровальщика, начальник петербургского охранного отделения продиктовал ему:

НАЧАЛЬНИКУ МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ (КОПИЯ В ДП)

Москву выехал прибывший за границы организатор выборов делегатов общепартийную с.-д. конференцию. Рост средний, лет тридцать пять – тридцать семь, блондин, лицо круглое, розовое, глаза серые, нос длинный, усы рыжие, черная пиджачная пара, крахмальная сорочка стоячим воротником, черная пушкинская шляпа. Случае обнаружения подлежит аресту.

В тот же день получив телеграмму, Заварзин снова обратился к тетради Вяткина. Приметы уполномоченного, побывавшего в столице, совпадали с теми, какими осведомитель обрисовал «Захара».

Начальник московского охранного отделения начал готовить встречу посланцу большевиков.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Горбач Хасан пришел на заимку, как и обещал, через день:

– Ну дак чо, робяты, готовы?

Прокопьич уже собрал Антону все, что посчитал нужным: печеной медвежатины, лепешек из кедровой муки, насыпал в мешочки разных кореньев и трав – какие от живота, какие от простуды или дурной крови. Но когда начал завертывать в тряпицы драгоценные шкурки баргузинских и илимских соболей, Антон запротестовал.

– Возьми, а? – попросил старик. Его голос был горек.

– Хорошо. Одну. – Радостное предчувствие охватило Антона. Он выбрал темно-бурую, переливчатую. Представил, как это будет.

В избе Прокопьич начал вынимать из печи чугунки. В горнице было уютно. Шмыгал «зверок», важно вышагивал по выскобленным еще Женей половицам Катавася, тараща зеленые, круглые, с черными стрелками глазищи. Как трудно, оказывается, оторвать себя от этой таежной заимки!..

Старик откупорил бутыль:

– Ну… Посошок.

Хасан собрал крошки в ладонь, бросил в щербатый рот. Поднялся:

– Пора, однако. Путя долгая, сам знашь – не по каменушке.

Антон и Прокопьич обнялись.

– Спасибо, отец.

Старик скупо перекрестил его:

– Прощевай. – Поглядел на Хасана. – Ты того…

– Уговор дороже денег, – осклабился горбач. – Все отделаю, клянусь аллахом!

Прокопьич не провожал. Сказал напоследок:

– Ну! – И затворил за ними калитку, задвинул засов. Как отрезал.

«Прощай. Спасибо тебе, добрый человек!..» Сердце Антона стеснило.

Дорога их лежала мимо поляны с родником-водопоем. Студент остановился около холмика, уже заросшего диким клевером, поднимавшим синие гребешки. Герань еще цвела. В густой траве горели жарки. У ключа трава была выбита, в воронках от копытц голубела, отражая небо, вода. «Прощай и ты, Женя…» Какую тяжкую ношу – не сбросить теперь всю жизнь – взвалили на его плечи она и Федор…

Тропа, по которой они шли, была известна, наверное, одному лишь Хасану. Она пролегала сквозь такие урманы, чащобы, болота, через какие, казалось, не продерется и зверь. В укромных местах у горбача были приготовлены шалаши. Путь оказался действительно долгим. У Антона разболелись ноги. У лесного ручья он разулся, опустил ступни в студеную воду. Хасан поглядел на багровые рубцы, поцокал языком. «Напрасно я при нем…» – с опаской подумал студент. Достал мешочек с целебным стариковым зельем, обвязал щиколотки.

– Пошли.

Чувство тревоги нарастало. Приглядывался к проводнику, старался не пропустить ни единого его движения. Хасан шел по тропе первым. Все в его облике приобрело цепкость и кошачью вкрадчивость. Маленький, шаги он делал большие, но ползучие, неслышные, все время озирался, держал наготове карабин. Однако ни разу не вскинул, хотя меж деревьев то мелькнула лиса-огневка, то прыснул по стволу буро-рыжий горностай.

Проводил взглядом, с сожалением бросил:

– Ране я кажной год зверовал.

«Почему же променял „зверованье“ на опасный промысел горбача?» – хотел было спросить Путко, но удержался: в тайге не спрашивают. Да и ясно: «рыжая пшеничка» в эмалированной кружке, быстрая нажива. Моментами лицо проводника казалось ему страшным, особенно рот с черными сточенными зубами. Вот уж действительно – придорожник!.. Но его выбрал Прокопьич.

На перевалах Хасан ловко разводил бездымные костры, обжаривал медвежатину, готовил чай по-тунгусски – с салом и солью, мукой и ягодами. Доставал флягу со спиртом. Антону наливал, но сам – ни глотка. Как и Прокопьич, был он неразговорчив. Да и о чем говорить?.. Две ночи постелями им служили пихтовые лапы. К ночи третьего дня они вышли к широкой и полноводной реке.

– Шилка, – назвал горбач.

В укрытой от глаз заводи их ждала лодка. На противоположном берегу сбегали к самой кромке огороды. Темнели баньки. За огородами тянулись избы и амбары.

– Тама и Нерчинск. Погодим до ночи – стражники ходют.

Они переправились через Шилку в полночь. Хасан греб неслышно.

Спустя сутки, утром, из крепко рубленного дома на Петрово-Заводской улице вышел мужчина в черном сюртуке, в шляпе, с макинтошем на одной руке и с солидным кожаным чемоданом в другой.

В доме, куда Хасан привел своего спутника в ту ночь, Антона уже ждала одежда: костюм, рубахи, галстук, штиблеты – все до последней мелочи, до ремня, подтяжек и запонок. Какие-то обновки были впору, что-то великовато или теснило. Но в общем годилось. Все добротное, фирменное. Оставалось разве что продеть в петлю жилетки кольцо золотой цепочки, завести и опустить в кармашек солидный «Эриксон».

На следующий после их прибытия день сюда же на Петрово-Заводскую заявился юркий человечек с коробкой. И к вечеру бывший студент, каторжный третьего разряда Антон Владимиров Путко имел в руках настоящий, со всеми действительными подписями и печатями паспорт, выданный канцелярией читинского полицмейстера Анатолию Захарову Чащину, купеческому сыну, ратнику второго разряда. Была еще и бумага, украшенная виньетками и фирменными знаками. Ею удостоверялось, что г-н Чащин есть не кто иной, как служащий торгового дома «Кунст и Альберте», основанного в 1864 году во Владивостоке и имеющего свои отделения во всех больших и малых сибирских городах – от Муравьева-Амурского и Посьета до Омска, Томска и Барнаула, а также в Хунгане, Поднебесной империи и Нагасаки – в Империи восходящего солнца. В удостоверение торгового дома был вложен билет от Нерчинска до Читы. Горбач выполнил уговор.

Приехав в Читу, Антон тут же на вокзале купил билет на курьерский до Петербурга. Чтобы обезопасить себя – в первый класс, хотя пришлось выложить сто двадцать рублей, половину всех своих капиталов.

На привокзальной площади он увидел вывеску цирюльни. Вошел. Разглядывая себя в зеркале внимательно и настороженно, как незнакомца, Антон удивился: совсем чужое лицо. Смуглые, прорезанные морщинами щеки; морщины и у глаз; потемневшие, загустевшие брови… Да, не «Тошка» – худой студент в форменной куртке с синими бархатными петлицами, хоть тот же курносый нос, так же торчат в стороны большие уши. А уж бородища и усы – как у настоящего купчины. Нет, недаром ему накинули в паспорте пять лет…

Цирюльник опеленал простыней, туго стянул ее на горле:

– Чего-с изволите?

– Под скобку, – высвободив руку из-под простыни, обвел вокруг головы Антон. Отмерил бороду на пол-аршина. – Подровнять.

– С живейшим удовольствием-с!

Напомаженный, шустрый, он запорхал вокруг кресла, расчесывая шевелюру клиента.

– Давненько-с не освежались. Откуда прибыть изволите-с?

– Из лесу, – буркнул Путко.

– Понимаю, понимаю-с! – закивал брадобрей. – Ноне все деловые люди – в лес, в лес! Освежить «Двойным», «Тройным» или «Брокаром»?

– «Брокаром».

– Премного благодарен-с!..

До питерского поезда еще оставалось время. В Чите Антон был впервые – не считать же короткой остановки их арестантского вагона на дальних путях. Теперь, направляясь с привокзальной площади к центру, он ожидал увидеть широкие и красивые проспекты губернского города. Но улицы выглядели невзрачно. Чита лежала в котловане меж высоких сопок, полого спускаясь к реке. Вдоль улиц тянулись прогнившие тротуары, за оградами торчали журавли колодцев. Среди приземистых рубленых домов выделялись лишь несколько церквей, мусульманская мечеть и, судя по часовому у подъезда, губернаторский дом. Да еще трехэтажная гостиница «Даурское подворье» на центральной, Амурской улице. Своры бездомных голодных псов всех мастей рыскали по городу. Всюду песок. На пустырях, на мостовых и тротуарах. Ветер, продувавший улицы, взметал желто-серые смерчи. Песок хрустел на зубах, въелся в сукно сюртука. Откуда в центре таежной Сибири взялось столько песка?..

Путко прошел по Амурской, свернул на Селенгинскую, потом на Баргузин скую и очутился у Михайло-Архангельской церкви, о которой читал в книге Николая Бестужева, обнаруженной в тюремной библиотеке. Церковь была темно-бордовой окраски. Служба только закончилась, и за отворенными дверьми мерцали огоньки свечей. У входа в церковь, по правую руку, лежала на земле чугунная плита: «Младенец Софья Волконская родилась и преставилась 10 июля 1830 года». Немой, влитый в железо отзвук давней трагедии. Восемь десятилетий назад неподалеку находился острог, где содержали декабристов. А в этой церкви венчались Анненков, Ивашев. Полина Гебль была наречена здесь Прасковьей, Камилла Ле-Дантю добровольно стала ссыльнопоселенкой, заточила себя в Петровском заводе… Юные, красивые. Антон видел их портреты на литографиях: завитки кудрей, кисея шарфов, озера глаз… Мария Волконская приехала сюда вслед за мужем. Через год после свадьбы. Ей тогда едва исполнилось двадцать, и в Петербурге она оставила маленького сына. А через четыре года после приезда чугунным отчаянием легла в землю эта плита. «Твоя печальная пустыня, последний звук твоих речей…» Где они, такие самоотверженные и преданные?.. «Родилась и преставилась…» Как могли они вынести такое?..

Антон отломил ветку цветущего жасмина, опустил на чугун плиты.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

24-го июля. Воскресенье

В 9 час. отправился на «Марево», «Украину» и «Азию». Вернулся на яхту в 10 час. Обедня была отслужена на юте и там под тентом было душно.

В последний раз завтракали все командиры нашего отряда. В 2 часа снялись с якоря и ушли в Петергоф: «Царевна», «Александрия», «Марево», «Дозорный» и «Разведчик». Съехал на Падио и сделал прогулку через деревню к Питкопасу. Выкупался с другими на Тухольме. Читал до обеда. Вечером покатался с Аликс в барже на буксире парового катера, в котором сидели балалаечники. Была жара и штиль.

Недолго поиграл в домино. Кончал фельд-егеря.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Товарищ министра внутренних дел Павел Григорьевич Курлов завершал разбор текущих бумаг, накопившихся по департаменту полиции, прежде чем переключиться на поручение, коему он должен без остатка посвятить ближайшие полтора месяца. Дни выдались хлопотные, но Курлов пребывал в приподнятом настроении: на днях состоялась с глазу на глаз его беседа с генерал-адъютантом Дедюлиным, дворцовым комендантом.

Дедюлина можно было обвинить чуть ли не во всех грехах, кроме одного – он не бросал слов на ветер. И на сей раз доказательством столь редкого для сановника качества стало высочайшее повеление, последовавшее на другой день после разговора: Курлов назначался ответственным за обеспечение безопасности и порядка во время предстоящих в Киеве торжеств. Беспрецедентный случай: не генерал-губернатор Киевский, Полтавский и Подольский, один из высших сановников империи, а свежеиспеченный товарищ министра возглавит охрану государя! Нарушение традиции. Что сие значит, что сулит?.. Павел Григорьевич ликовал. Ибо час его близился. «Где обещанное Столыпиным успокоение? Кому на руку его реформы? Мы разочарованы, – сказал при той встрече Дедюлин. – От вас, генерал, мы ждем многого. Прежде всего – доказательств вашей преданности». Товарищ министра готов был представить любые доказательства, какие потребует от него дворцовый комендант.

Сейчас раскассировать дела, накопившиеся по департаменту полиции, ему помогал директор Зуев. Тьма-тьмущая листов – агентурные справки, сводки, донесения начальников жандармских управлений и охранных отделений – циркулировала по производствам департамента, а выжимки из этих бумаг и особо важные документы удостаивались места в темно-коричневой папке, которая лежала на столе перед Зуевым. Окончательное суждение по ним предстояло теперь вынести Курлову.

Доложенная директором сводка свидетельствовала о стачках, участившихся на фабриках и заводах. Заведующий заграничной агентурой сообщал, что снова зашевелилась политическая эмиграция, и особо выделял попытки, предпринимаемые социал-демократами большевиками провести общепартийную конференцию. Все это даже порадовало товарища министра – факты были против Столыпина. Будь у руля правления он, Павел Григорьевич, он бы действовал иначе!..

– Продолжить разработку. Запомните: неукоснительным остается к исполнению самоличное указание государя, дословно высказанное его величеством в сей фразе: «Надлежало бы взять всех революционеров да и утопить в Финском заливе».

– Не пощажу живота своего, дабы претворить в жизнь волю императора, ваше превосходительство.

– Особое внимание обратите на районы столичного и московского охранных отделений, – распорядился Курлов. И полюбопытствовал: – Как полагаете, реальна попытка большевиков осуществить означенное предприятие?

– Убежден, что не реальна: местные комитеты и ячейки партии почти сплошь ликвидированы, а в оставшихся, главным образом эмигрантских, как докладывал мне на днях заведующий заграничной агентурой, полнейший разброд, – заверил Зуев. – Но все равно мы продолжаем внимательно следить за эсдеками и принимаем необходимые меры для пресечения их деятельности.

– Да, внимание и внимание! – указал генерал.

Среди других бумаг было письмо начальника Иркутского губернского жандармского управления, уведомлявшего департамент о побеге трех ссыльнопоселенцев, определенных на жительство в деревню Новотроицкую, – двух мужчин и девицы. Мужчины были своевременно задержаны на вокзале в Чите, а девица, некая Евгения Константиновна Грожанская, курсистка, до сих пор не арестована.

– Принять все меры к розыску и по задержании выслать в отдаленные места Якутской области, – распорядился Курлов. Он особенно не любил беглых.

Следом Зуев выложил лист со штемпелем Осведомительного бюро. К листу была аккуратно приклеена вырезка из газеты «Русское слово» с заголовком «Неукоснительные побеги».

Павел Григорьевич углубился в чтение: «Побеги с каторги бывали всегда. Совершенно прекратить их невозможно, ибо при подготовке побега как никогда изощряется человеческий ум, воля и хитрость, стремящиеся к заветной мечте о свободе. Нет тех оков и стен, которые могли бы считаться надежной преградой побегам, нет таких стражей, которых нельзя было бы провести, обмануть, иногда подкупить…» Курлов качнул головой, соглашаясь с вескими аргументами автора. Но уже в следующей фразе он почувствовал, что газета ведет коварный подкоп: «Однако в последнее время побеги особенно участились. Это объясняется главным образом упразднением сахалинской каторги, затем – переполнением тюрем и сравнительной недостаточностью стражи, а может быть, и некоторой дозой излишней гуманности тюремного режима, с большим рвением проповедуемой левой печатью и левыми ораторами с трибуны Государственной думы…» Вот под кого копает борзописец! Вот против кого настраивает общество!.. Курлов продолжал читать и наконец обнаружил самую мину: «Невольно обращает на себя внимание то обстоятельство, что среди удачных побегов преобладают побеги „политических“. Мало-мальски выдающиеся лица из революционной среды, попав на каторгу, неукоснительно убегают. В этом есть что-то планомерное. Создаются целые легенды около побегов таких лиц и окружают героев побега ореолом тонкости ума и могущества, отводя иную незавидную роль тюремной страже… Целый ряд политических преступников счастливо избежали законной кары и посмеиваются в Парижах и Женевах над каторжными оковами и крепкими стенами тюремных замков. Побеги „политических“ каторжан перестали быть случайными явлениями, эксцессами внутренней жизни тюрьмы, но должны рассматриваться как организованная извне борьба с карающей рукой закона… Общество едва успело свободно передохнуть после того, как руководители и активные деятели недавней смуты были частью рассеяны, частью раскассированы по тюрьмам, как снова нарождается опасность возврата к прежнему. Преступные элементы собираются и сорганизовываются, угрожая новой смутой. И каждый сбежавший каторжанин пополняет поредевшие ряды революции на страх всем дорожащим мирной и спокойной жизнью государства». Что ж, прав, сукин сын! Курлов не имел ничего против этой газеты – «Русское слово» тесно связано и с черной сотней, и с «Союзом монархистов», чутко улавливает веяния при дворе. Но делать намеки в адрес охранной службы!.. Впрочем, статья направлена была не столько против работы полиции и жандармского корпуса, сколько тюремного ведомства, находившегося под эгидой министерства юстиции, соперничающего с министерством внутренних дел. К тому же камешек падал в вотчину нынешнего начальника тюремного управления. Если учесть, что еще недавно это управление возглавлял Павел Григорьевич, то, пожалуй, статья как бы отмечала: при Курлове все было в полном порядке, а вот ныне дела пошли вразнобой. Так что гневаться ему не стоит.

Хотя и с тюремным управлением у него были связаны приятные воспоминания. Да и вообще Павлу Григорьевичу грех сетовать на судьбу. Дед, крепостной крестьянин, выслужился из рядовых рекрутов в офицеры. Отец начинал со следующей ступеньки – с кадетского корпуса и поднялся до полковника. Отец как-то рассказал сыну о случае, свидетелем которого был сам. У одного из офицеров свиты, Келлера, смолоду одна половина бороды была седая, другая – рыжая. Как-то на балу тогдашний император Александр II приметил офицера и сказал: «Когда же ты, Келлер, обреешь свою сивую бороденку?» Офицер бросился в комнату первого попавшегося придворного лакея, схватил бритву – и через пять минут предстал перед государем уже без бороды. Александр II глянул: «Ты – Келлер?» – «Так точно, ваше императорское величество!» – «Поздравляю тебя графом и флигель-адъютантом». «Вот так, сын: лови случай, а коль поймал – крепко держи за хвост», – наставлял отец.

Карьера самого Павла Григорьевича тоже складывалась по воле прихотливых случайностей. Правда, ход ей был дан, когда будущий генерал еще сосал грудь кормилицы. Уже тогда отец приписал его к гвардейскому полку, ибо с установления Петром I табели о рангах никто в государстве Российском не вправе был подниматься в чинах, перескакивая через низшие. В этой табели путь от корнета до генерала занимал четыре десятка лет. Но откуда же брались бы тогда молодые генералы и адмиралы? Не нарушая священную петровскую табель, отцы придумали, как пользоваться ею разумно. Курлов-младший достаточно быстро одолевал ступеньки. И все же нет-нет, а чувствовал: не прощают ему холопского происхождения. Это чувство еще больше укрепило его в жизненном принципе: служи ревнительно, ублажай предержащих власть, компенсируя свое самолюбие за счет нижестоящих. И уповай на случай.

Случай выпал. После службы в полку, уже в бытность прокурором Вологодского окружного суда, Павел Григорьевич решил украсить свой кабинет портретом тогдашнего министра внутренних дел фон Плеве. Повод к тому был основательный: много лет назад министр начинал карьеру именно в этом кабинете. Курлов приехал в столицу, записался на прием и во время аудиенции изложил свою скромную просьбу. Желание молодого прокурора пришлось фон Плеве по душе. Он надписал портрет, а потом вдруг и предложил: «Не хотите ли перейти на службу по моему ведомству? Предлагаю вам пост вице-губернатора в Курске. Выкажете усердие – не задержу с повышением». Павлу Григорьевичу оставалось лишь нижайше поблагодарить покровителя.

На посту вице-губернатора он выказал усердие. Но фон Плеве выполнить обещание не успел: бомба террориста Егора Сазонова разнесла министра в клочья. Однако его преемник Булыгин приметил старательного администратора и в разгар смутного, пятого года назначил губернатором в Минск. Вот там Курлов развернулся! Это его агенты заманили толпу демонстрантов к вокзалу, под перекрестные залпы и казачьи шашки. Бойня получилась такая, что поднялся шум на всю Россию. Государь же на донесении губернатора начертал: «Это щекотно!» – и дела Курлова быстро пошли в гору. Он был вызван в столицу, назначен вице-директором департамента полиции. А тут подоспел скандал с Трусевичем – и вот уже он директор! Ненадолго: случилась история с Максимовским. Получив сообщение, что начальник главного тюремного управления смертельно ранен в своем кабинете, Курлов тотчас же прибыл на место происшествия и застал такую картину: кабинет полон народу, городовые держат за руки растрепанную молодую женщину, Максимовского же, потерявшего сознание, увозят на операцию. Павлу Григорьевичу доложили: сия девица пришла к генералу на прием, оставшись же наедине с ним, несколько раз выстрелила, затем бросилась к окну. Задержал злоумышленницу ожидавший представления шефу начальник одной из губернских тюрем, вбежавший в кабинет на выстрелы.

«Обыскать террористку!» – приказал Курлов. Вызвали женщин-надзирательниц. Но когда они подступили к девице, та сказала: «Осторожней, дуры! Взлетите на воздух!» Павел Григорьевич вспомнил не столь давний взрыв в особняке Столыпина на Аптекарском острове и почувствовал холод под ложечкой. Приказал держать преступницу крепче и вызвать из артиллерийского управления специалиста по обезвреживанию метательных снарядов. Офицер прибыл. «Разложить на полу!» Городовые опасливо повалили женщину навзничь. Офицер начал расстегивать платье, удовлетворенно показал на две проволочки и маленькую батарейку у предплечья: «Адская машинка». Щипцами перекусил проволочки, расшнуровал лиф. В ложбинке – две связанные плитки, желтые, как бруски мыла, на розовой упругой коже. «Экстрадинамит», – пояснил специалист. Нагая девица лежала, не делая ни малейшей попытки пошевелиться, не моргая, будто ничего и не чувствуя, только лоб ее и лицо усеяли капли пота.

Динамит на девичьей груди!.. Сколько потом ни возвращала память эту картину, Курлова окатывали жар, озноб и – страх. А тогда, в кабинете Максимовского, ему сделалось страшно до дурноты. Павел Григорьевич не стыдил себя за трусость. Человек по природе слаб. Даже если порой способен на сумасбродные поступки. Вот эта девица, Евлалия Рогозникова, выстрелить в Максимовского смогла, а дернуть за шнурок струсила. Хотя все равно через несколько недель пошла под «столыпинский галстук». И сколько иных случаев. Умом, в фантазиях – герои!.. А как надвинется последняя черта – стоп! Жизнь-то одна…

После похорон Максимовского Курлов принял его должность. Воистину мог сказать вслед за Скалозубом: «Довольно счастлив я в товарищах моих». Служба в тюремном ведомстве доставляла ему высокое удовлетворение. Управление было одним из важнейших среди ведомств Российского государства, и власть его простиралась на всю империю. Централы, остроги, пересыльные тюрьмы – от столицы до дальних далей; недреманная опека ссыльных и выпущенных на поселение, неблагонадежных обоего пола, рассеиваемых по бесчисленным северным деревням; использование каторжников на работах, укрепляющих могущество империи, умножающих богатства государства и личной казны государя. Служба по тюремному ведомству была более хлопотной, чем по департаменту полиции. Там – слежка, ликвидации, допросы. Все до конечного момента, до приговора суда, укрыто от глаз, чем быстрей результат, тем щедрей почести. У них же с первого дня и на долгие годы – противоборство с каждым осужденным, предотвращение побегов, мечтами о коих только и живут арестанты. За любую промашку – гнев сверху, шумная кампания в газетах, вот такие статейки, как в этом «Русском слове». Но – сказать кому, не поверят, – Павлу Григорьевичу был по душе и строгий вид тюремных зданий, и перезвон ключей в сумрачных коридорах. Не претила даже острожная вонь, когда совершал он инспекционные объезды своих владений.

Однако время шло, и он начал опасаться: не забыли ли о нем там? Но снова подоспел случай напомнить о себе – куда более счастливый, чем с портретом фон Плеве и Максимовским. Хотя Павел Григорьевич давно снял мундир гвардии, он не порывал связи с конногренадерским полком, в котором начинал службу, исправно приезжал на полковые праздники и собрания офицеров. В тот раз их полк осчастливил посещением государь. Он допоздна задержался в казарме, слушая трубачей, песенников и балалаечников, а потом отдохнул душой от дворцовых тягот в «шатре». Кур лов старался быть поближе к захмелевшему царю. Николай II приметил его. Спросил, не родственник ли он полковнику, верно служившему незабвенному батюшке. У его величества была превосходная память. Вскоре по высочайшему повелению Курлов был произведен в генерал-майоры и назначен товарищем министра внутренних дел.

Вернувшись на Фонтанку в новом мундире, он начал трудиться не покладая рук. Пока Столыпин пребывал на лечении в Крыму, добился перевода командира отдельного корпуса жандармов барона фон Таубе в армию наказным атаманом войска Донского, а сам по именному указу занял его пост. Жандармский корпус, ведший свою историю от восстания декабристов (он был создан вслед за тем невероятным событием на Сенатской площади, в начале 1826 года), являл собой реальную силу: на жандармских офицеров была возложена обязанность не только политического розыска, но и производства расследования – без всякого контроля, даже сенатского. Деятельность корпуса не ограничивали никакие законы. В состав его входили губернские и областные управления, управления на железных дорогах, дивизионы и команды в городах. Корни, пущенные им и департаментом полиции, ветвились и простирались вглубь и вширь. Всю эту силу и прибирал теперь к рукам Павел Григорьевич, смещавший старых служак и назначавший на их должности молодых, преданных ему. Да и на Фонтанке, в департаменте полиции, все больше постов вместо гражданских «шпаков» занимали офицеры корпуса.

Курлов же настоял и на назначении директором департамента Нила Петровича Зуева. Зуев понимал, в какую игру вовлечен. Однако, высказывая преданность и Столыпину и Курлову, делал вид, что находится в неведении. Службист, он знал: «Цари беснуются, а платят ахеяне». Посему трудился усердно, но решение острых вопросов оставлял на усмотрение высшего начальства.

Вот и сегодня, ознакомив товарища министра с высказываниями «Русского слова», он изложил проект создания центрально-филерского отряда в дополнение к местным, существующим при охранных отделениях, и «летучим», которые департамент комплектовал по мере особой надобности. Зуев предлагал собрать в центральный отряд наиболее опытных агентов из всех отделений, чтобы усилить наблюдение за революционерами как в столицах, так и в провинции, и даже в зоне заграничной агентуры. Директор представил на усмотрение Курлова и положение о регистрационном бюро. Задача бюро – наблюдение за лицами, приезжающими в Петербург и временно проживающими в гостиницах и меблированных комнатах.

– Вполне своевременно, – одобрил оба проекта товарищ министра. – Что у вас еще?

В папке директора было ходатайство известного департаменту политэмигранта, инженера-технолога Красина Леонида Борисова о разрешении вернуться в пределы России.

– Означенное лицо в период событий пятого года ведало финансами и техникой РСДРП, – заглядывая в бумаги, доложил Нил Петрович. – Имелись косвенные указания на причастность Красина к тифлисской экспроприации, осуществленной боевиком Тер-Петросяном. Инженер укрывался в Финляндии. В свое время департамент добивался от тамошних властей выдачи его, однако он был освобожден финнами и эмигрировал.

– А теперь сам ходатайствует о возвращении? – озадаченно переспросил Курлов. – Чтобы мы его арестовали? Непонятно.

– В настоящее время Красин является одним из директоров берлинской фирмы «Сименс и Шуккерт», почитается крупнейшим в Европе специалистом. Фирма намеревается назначить его директором своего филиала в России с местом пребывания в Москве.

– Что вы сами полагаете по сему поводу, Нил Петрович?

– Как нам известно, фирма тесно связана… – Зуев запнулся. – Точнее сказать, фирме покровительствует государыня императрица Александра Федоровна. Я опасаюсь…

– Пусть инженер возвращается, – Курлов не позволил директору высказать своих опасений. – Тем более, что таких деятелей лучше держать под наблюдением у себя дома. Сообщите по инстанции: министерство возражений не имеет.

Последним в сегодняшнем докладе Зуева шло донесение военного губернатора Забайкальской области об очередном обвале на шахтах Нерчинской каторги. В числе погребенных были названы и некие Антон Путко и Федор Карасев. Это донесение не задержало внимания товарища министра. Обвалы были и будут, погребены десять или двадцать – что поделаешь, от судьбы не уйти, так уж у каторжников на роду написано. Надо лишь не допустить, чтобы сообщение проникло на страницы газет. Борзописцы раздуют! Заодно Курлов приказал директору вычеркнуть всех погибших из циркулярных списков и карточек департамента. Достаточно в этих списках и живых душ – разыскиваемых и уже водворенных по месту назначения.

– Кстати, как разрешилось дело с артистом? – вспомнил Павел Григорьевич. – Неужели он действительно столь в^рноподдан? Не верится.

– Вы совершенно правы, ваше превосходительство. Мы прояснили обстоятельства. Имел место казус: когда в театре в присутствии государя императора начали со сцены исполнять гимн, весь хор пал на колени – и остался стоять лишь сей певец. Да, видимо, убоялся столь явной демонстрации и посему соизволил присоединиться к остальным, – с ноткой сарказма ответил Зуев.

– Ох уж эти артисты! – Курлов был весьма недоволен поведением знаменитости. – С чего же тогда эти либералы взъелись на него?

– Тоже, видно, не сразу разобрались. Нынче же страсти в обществе утихли, все образовалось само собою: артист остается в отечестве.

– Уж эти мне артисты! – повторил товарищ министра и даже покачал головой. И снова вернулся к Красину. – По прибытии директора «Сименса и Шуккерта» в Россию прикрепите к нему опытных филеров и ни на минуту не спускайте с него глаз!

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

26-го июля. Вторник

В 9 час. посетил миноносцы №№ 214, 215, 218 и 219 и затем Скатудден. После этого покатался в байдарке и отлично выкупался. Жара была поразительная. В 1½ снялись с якоря и покинули малый рейд. На большом рейде стоял действующий отряд Балтийского флота с четырьмя дивизионами миноносцев. В 7 час. стали на свою бочку в Кронштадте с нашими пятью эскадренными миноносцами. Принял морских начальствующих лиц. После обеда на юте была красиво устроена кают-компания. Играли в кости и ели раков.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В купе Антон оказался один. Чемодан, без его забот доставленный из камеры хранения, уже лежал на багажной полке.

Ударил колокол. Пробежали вслед за носильщиком опаздывающие пассажиры, трубно рявкнуло, и поезд Чита – Петербург тронулся.

Проплыли грязно-кирпичные станционные постройки. Бараки, избы, огороды… Открылась долина, а за нею – гряды сопок. Небо было хмурым, и сопки отливали свинцом. На сером озере ветер качал метелки тростника. По мутно просвечивающему солнцу Антон определил, что едут они на юго-запад.

Дорога эта начала действовать не так давно, в пятом году. «Обновили» ее генерал-адъютанты Ренненкампф и Меллер-Закомельский, командиры карательных экспедиций: на каждой станции вершили они свои скорострельные суды…

Поезд увеличивал ход. Полотно ушло в створ откосов, и на щебенчатых склонах Путко увидел врывшиеся в землю полузасыпанные кайлы и кувалды, остовы поломанных тачек. Как у них там, в штольнях… Да ведь не так давно и здесь были участки той самой «колесухи», по которой мечтали бежать каторжники. Все, все в этом краю – на поте, крови и костях… Вдоль дороги по крестовинам столбов провисли телеграфные провода. Не передается ли по ним на ближайшую и последующие станции циркулярное оповещение: «Задержать! Арестовать!»?.. «Только кого?.. Нет ведь более Антона Владимирова Путко – в купе первого класса совершает путешествие коммивояжер Анатолий Захаров Чащин!..»

Дверь купе отодвинулась. В проеме показался грузный мужчина.

– Мое? – обратился он к кому-то. И к Антону: – Честь имею!

– Ваше-с, ваше-с! – отозвался голос из-за его спины.

Мужчина вошел, сбросил на диван шляпу. Следом за ним проводник втащил чемодан и накрытую крахмальной салфеткой корзину.

– Чуток не запоздал! – Мужчина перевел дух и представился: – Переломов-младший. Матвей Саввич. С кем имею честь?

– Чащин Анатолий Захаров. Торговый дом «Кунст и Альберте», компаньон отделения в Никольске-Уссурийском.

Выдав весь свой титул в первый раз, Антон подумал: чересчур длинно и заученно.

– А, всевозможный мануфактурный и галантерейный товар! – Переломов не скрыл насмешки. Отшвырнул салфетку. В корзине оказалось полдюжины бутылок, закуска. У Антона засосало под ложечкой: с самого утра ничего не ел.

– Выпьем, – не предложил, а как бы приказал мужчина, достал из корзины фужеры, откупорил бутылку, налил до краев. – Будем знакомы. До дна, до дна! – С удовольствием крякнул. – Ишшо по единой!

Путко разглядывал его. Добротный сюртук. Цепь на жилете, обручальное кольцо, печатка – все массивное, дорогое. Привычное. Окладистая, с легкой проседью, борода. А лицо мужицкое, вылеплено грубо. Тяжелые надбровные дуги, мясистые щеки, толстые яркие губы, большой, багровый, в сизых прожилках нос. Выражение лица властное и самодовольное.

По вагону прошел урядник. Заглянул в купе. Вскинул руку к козырьку:

– Здравь желаю, ваше высокородие!

На Антона даже не взглянул. Осторожно притворил дверь.

– Здоровкается, шельма! – Переломов снова налил. – Ишшо по маненькой.

Говор у него был просторный, сибирский. «Как у Прокопьича», – с тоской подумал Антон. От шампанского на голодный желудок у него уже шумело в голове. А сосед только тяжелей приваливался к спинке дивана. Глаза его из-под густых сросшихся бровей глядели трезво.

– «Кунст и Альберте», говоришь? Мне-т разъяснять свое фамилие не надоть?

– Конечно, – согласился Антон.

– В Иркутск путь держишь?

– Нет. В Питер.

– Хорошо. Не люблю менять попутчиков. Я тоже в столицу-матушку.

Он сунул руку под бороду, извлек из нагрудного кармана ворох бумаг, похожих на банковские билеты:

– Во. За кровными еду. – Достал из корзины свертки, развернул. – Закусывай. – Сунул в рот расстегай. – В Питере я, почитай, чаще, чем дома. А на приисках чаще, чем в Питере. Такая жисть… В Парижах, Женевах и Венециях бывал – ан нет, скушно…

Он сопнул и в ту же минуту захрапел, вмяв бороду в грудь.

«Купчина, наверно, первой гильдии. Или промышленник. Скорей промышленник-золотишник, – думал, продолжая разглядывать спящего, Антон. – С этим боровом – десять суток…»

Переломов храпел густо.

Антон отвернулся. Посмотрел в окно. И увидел преображенное небо. Малиновым пожаром разлился над синей тайгой закат, и на фоне солнечного пламени проступили пряди фиолетовых облаков. «Быть ветру, – подумал он. – Наломает деревьев…» Что-то тревожное, как предчувствие, шевельнулось в его душе. «Прощай, Сибирь. Прощай…»

Стучали, стучали колеса. Ночью, во сне, ему чудилось, что это звенят по бесконечному этапу кандалы. Нет, то тюремные надзиратели ударяли молотками по оконным решеткам, проверяя на заходе солнца, не подпилены ли, не готовят ли арестанты побег…

Прошли сутки. Утром, открыв глаза, Антон был ослеплен сверкающей синью. Сначала не понял. Потом припал к окну:

– Байкал!

Поезд шел по самой кромке берега. Легкая волна лизала песок и белые камни. Куда доставал взгляд, простиралась голубизна, растворялась в жемчужном тумане. Лишь слева и справа из этого светящегося тумана проступали горы. Простором, величием веяло от сибирского моря. Резали воздух чайки, вдали плыл парус. Внизу, по берегу, артель рыбаков растягивала на песке сети.

– Байкал-батюшка… За здравие его и стаканчик принять не грех! – подставив бороду ветру, значительно сказал Матвей Саввич. Опустошил очередную бутылку. Сильно швырнул ее в окно. Бутылка плеснула, закачалась на волне.

– Вона! – показал Переломов.

Над Байкалом, застилая небесную синь, пологом опускалось серо-желтое облако.

– Вишь, баргузин идет, воровской ветер. С северо-востока дует, попутный для нерчинских и акатуйских варнаков. – И красивым густым баритоном затянул: – «Славное море, священный Байкал, славный корабль – омулевая бочка!..»

И они, бывало, пели. На этапном привале или в камере острога. Песня объединяла их души, и уже не было «Иванов» и «жлобов», серой подлой «кобылки», не было ни «блатных», ни «политиков» – были голоса, у кого севшие, сиплые, а у кого на удивление красивые и проникновенные:

Долго я тяжкие цепи носил,

Долго бродил я в горах Акатуя!

Старый товарищ бежать пособил:

Ожил я, волю почуя…

Всех кандальных объединяла острая тоска по свободе, и даже в каждом уголовнике песня открывала то человеческое, что было затоптано и извращено превратностями судьбы… Пели ее по всему краю.

Удивительно, но и в голосе Переломова звучала та же страсть:

Шилка и Нерчинск не страшны теперь,

Горная стража меня не поймала,

В дебрях не тронул прожорливый зверь,

Пуля стрелка минова-а-ла…

Деревья вдоль насыпи закрыли Байкал. Матвей Саввич налил, выпил. Отер усы.

– Красно! Сумлеваюсь, что каторжная рванина могла так сочинить. Барин какой снизошел подарком, написал на манер столичного способа.

– Думаю, вы не правы, – возразил студент. – Если и барин, так побывавший в этих краях. Не путешественником, а в кандалах. Слышал я даже, что кто-то из декабристов.

– Так они же не бежали, здеся и остались. Кой-кто и их последующие роды – навек, – качнул головой промышленник.

– Но мечтали о побеге, – упрямо сказал Антон.

Переломов к удивлению Антона оказался интересным попутчиком.

– Дело – это мне перво-наперво, безделья не

люблю, – разглагольствовал он. – Не думай: оттого,

мол, што мое. Хошь, продам столбы? Без омману. Такие столбы продам! На Ингоде. Не меньше трех золотников со ста пудов брать будешь, а то и по фунту, вот те крест!

– Зачем же вам тогда продавать?

– Энти продам – другие куплю. Ишшо лучше. Вот приеду в Питер, «ассигновки» сдам, «рыжики» получу – ив дело!

Он даже жмурился от предвкушения удовольствия. Антон знал, что на жаргоне золотишников «рыжиками» именуются империалы, десятирублевые золотые монеты.

– Не понимаю: какой смысл? Золото будет делать золото?

– Эн нет, не угадал! – радовался Матвей Саввич. – У меня подряды и на амурской колесухе, и на серебро-свинцовых, на Благодатке и Надеждинском.

«Значит, из тех золотопромышленников…» – подумал Антон.

– Чего усмехаешься? Да-да, «Во глубине сибирских руд…». К слову сказать, головастые люди были. Ежели хошь знать, в моем роду осьмушка крови одного из них текет. Сказать чья, ахнул бы!.. Да мне титулы ни к чему, в карман их не положишь. Да я какой хошь титул сам купить могу, а зачем? Вон, слыхал, один из Демидовых даже с французским Наполеоном Бонапартом породнился, его племянницу сосватал. Ну дак чо? Где Наполеон? А демидовские зоводы по всему Алтаю и Уралу стоят!.. Потому што – дело.

И снова:

– Ну дак чо, купишь у меня столбы на Ингоде? Не хошь на Ингоде, продам на Унде. Аль кишка тонка, галантерейщик?

– У нас не только галантерейный товар – в большом выборе все: от свечей до электрических аппаратов и ювелирных изделий, – входил в роль коммерсанта Путко.

– Да знаю я! – досадливо отвечал Переломов. – Торговать – не, не люблю. Там кто кого омманет. А вот землю шарошить – эт по мне. Вон она, ждет! – Он повел широкой, как лопата, рукой в окно, за которым развертывались просторы тайги. И неожиданно вздохнул: – Не, не осилю… Всю Сибирь за Байкалом ни один, ни сто Переломовых не осилют. А все ж кой-што сделаю, имя свое оставлю и богатство во славу отечества преумножу! – Он снова потянулся к корзине с бутылками.

Хоть значился поезд курьерским, но шел не быстро. На станциях, млевших от зноя и зудения мух, шумная и рваная голь перекатная из хвостовых зеленых вагонов приступом брала привокзальные базарчики. У их головного желтого вагона дежурили на остановках приставы и чины железнодорожной жандармерии. По перрону прохаживались, разминаясь, или поспешали в станционные рестораны их превосходительства и дамы, страдающие от духоты мигренью. У вагонов второго класса, синих, суетились торговки, по глаза повязанные выгоревшими платками, сбывали свой товар: пиво, квас, яйца, вареных кур, огурчики, помидорчики, вяленую и копченую рыбу. Порой Антону казалось, что вокруг него грохочет и катит неизвестно куда сама Россия.

В соседнем купе ехал протоиерей со своим семейством – благолепный, в контраст с желчной супругой, с румяной дочерью и непоседой сыном. Целый день из-за полузакрытой двери доносился резкий скрипучий женский голос, умиротворяющий бас протоиерея и взрывы смеха.

– Поповна-то, а? – облизывал губы Переломов. – Мне б годков двадцать аль хучь десяток сбросить… – И поощрял Антона: – На тебя, галантерейщик, на тебя зыркат!

В остреньких глазах поповны и впрямь играло что-то «скоромное».

Соседство золотопромышленника оказалось как нельзя кстати. Хотя Антон и надеялся на свой «железный» паспорт, однако полицейских осмотров все же опасался. А Переломова знали по всей дороге, полицейские чины ломали перед ним фуражки, не подступались и к соседу. К тому же любопытно было вести разговоры с таким собеседником. Из рассказов предпринимателя сибирский промысел открывался с иной, неизвестной каторжникам стороны.

– Матушка-т наша, земля родимая – начали ее трогать всего ничего, ежели с Европами да Китаями равняться, первое серебро полтора века как выплавили, а золоту-т и века нет, а уж на третьем месте по мировой добыче, каково? – вел свою мысль Матвей Саввич. – В прошлом годе боле трех тыппи пудов выдали, эт тебе чо? Пущай Урал там, Лена да Енисей на первых ролях, но и мы, забайкальские, не лыком шиты. Знать, как у нас говорят: «В Сибири соболей бьют ухватами, а золото гребут лопатами».

– Я по-другому слыхал, – не удержался Антон. – «Золото мыть – голосом выть».

– И то правда. Кому как подфартит. Иной пятитки под ноги стелет: вишь, иттить ему грязно! А другой без штанов остается. И разоряем землицу-т безрассудно. Тут уж кто ловчей, кто хитрей. А без хитростев как?..

– Как у нас делается? – затевал он разговор в другой раз. – Вот, скажем, намыл я шлиховое золотишко – должон записать его в шнуровую книгу, для окружного горного ревизора, пущай матери его земля будет пухом. А само золотишко отправляю в плавильную лабораторию, в Иркутск, Барнаул аль Екатеринбург. Там тоже сколько его осядет. Зато дале не моя уже забота: оттуда повезут его в слитках в Питер, на монетный двор, на чеканку. А мне пока вот энти «ассигновки», – он мял в пятерне хрусткие бумажки. – За их я теперь и получу свои империальчики. С каждой сотни пятнадцать – цареву кабинету. Считаю, это по-божески. Плохо только, что приходится полтора годочка ждать с того часа, как взял я шлих из забоя или с россыпи…

Мои россыпи как мне достались? Полвека назад государь-батюшка пораздарил участки своим графьям, генерал-адъютантам да камер-фрейлинам, даже какому-то Бернардаки подарил. Ну, эти графья да камер-фрейлины наше Забайкалье в глаза не видывали – подрядили местных, тех, што покрепче. Среди них и деда моего, Пантелеймона Переломова. А отец мой у того Бернардака уже полностью весь участок выкупил, мне во владение оставил, царствие ему небесное… Ну а уж я приумножил и сколько еще новых застолбил – от Шилки до Аргуни.

Как застолбил? Может, думаешь, искал, копал в тайге?.. Можно и так, коль ноги дуры. Не-ет, тут своя хитрость нужна. Перво-наперво надо разведать, где хищники-золотишники моют. Такой ушлой народ, упаси бог! Зазря работать не будут. У них особый нюх на золото. Коль моют и не бросают – стоит брать, верное дело. Зову исправника и казаков, да как нагрянем! Они – шасть в тайгу, а я – столб. Мое!

Переломов раскуривал пахучую сигару, посасывал ее, окутывал купе дымом.

– Можно и по-другому. Присмотрел участок, в газетке через бутербродника статейку тиснул с описанием: там-то, мол, и там-то. Среди старателей тоже грамотеи имеются. Прочтут – и туда! Помоют-помоют, коль слабы пески – бросят, а ежели богатые, вдругорядь призываю исправника и казаков – и хлоп: мое!

– Вроде бы не по совести?

– Тебе щенка, да чтоб не сукин сын? – посмеивался Переломов. Серьезнел. – По совести. Хищники старатели только разоряют землю. Верхушки сгребли – и айда дальше. А ей забота нужна. Уж коли я взял, так до последнего золотника выберу. Мои столбы с буквами «М.П.» по всей Сибири известны, что твой государев вензель.

И снова предлагал:

– Имеешь, галантерейщик, пять тышш в дело? Продам! Такой столб продам, озолотишься! Или куплю, вот те крест! Есть у тебя застолбленные участки, признавайся? Да ты не жмись, не жмись, дело нужно, оборот! Хошь – куплю, хошь – продам, мне все одно!

Сам же соглашался:

– Не, ежели не знаешь – не суйся: так продам, так куплю, век помнить будешь. Вот ты, скажем, эксперта наймешь, штоб он опробовал мои пески, а я твои деньги перекрою, и он честным для меня станет, твой эксперт. А коль уж такой стервец, что и не перекупишь, так я через своих людей, пусть на мешке пломбы со всех боков, так золотишко подсыплю – все эксперты на свете не догадаются. Знашь как? Выстрелю золотой дробью – и все. Или шприцем раствор вспрысну, или папироску невзначай стряхну, а в пепле опять же процент. Обкручу, как ты ту поповну, я вижу, глаз у меня – о! Не по закону, скажешь? А закон – он что в лесу паутина: муха увязнет, а шмель проскочит. Опасно тому, у кого тут не звенит.

Матвей Саввич похлопывал по карману сюртука, и действительно звенело.

– А не худо ли, что золото это – все рабами да кандальными, от протопопа Аввакума до нынешних дней?

– Нет, не худо, – твердо ответил Переломов. – Ежели во славу отечества – так, значит, оно и надо. Кабы за место кандальных стремились сюда своей доброй волей, как Поярковы и Хабаровы, да не одиночками, а тышшами – не надо было бы и кандальных. А пока без них Россия-матушка оборотиться не может.

Эта мысль поразила Антона.

– Да разве ж… да разве декабристов или народовольцев заковывали и гнали сюда только потому, что нужны были работники в рудники?

– А что, и такое соображение непременно было. Знашь, сколько досюда добирались из России, пока колесухи не было? Четыре года! Зачем же именно сюда было гнать, посуди сам, коль можно и поближе – на Соловки аль еще куда?

Переломов расправил бороду.

– Политики меня не касаются. По сердцу говоря, не шибко верю, что столичные стихоплеты и писаки такие же опасные злодеи, как Ваньки Каины и прочие лихоимцы. Народ темен, голоден, рван. Ему до виршей – как мне до господа бога. Да и читать не учен. Вот те, декабристы, аль энти в Чите, которые коммуну в пятом устраивали и на колесухе бунтовали, – их сечь и ковать нужно непременно, чтобы неповадно было мутить против царя-батюшки. А за стишки и статейки – разве для острастки другим.

– Думаете, стишками да статейками не расшевелить народ?

– Не. Народу они не нужны, – уверенно ответил промышленник.

– Вот вы говорите: слава и величие. Для кого же тогда они? – не отступал Путко. – Отечество – это и есть дом народа.

– Дом этой голи перекатной? – удивился Матвей Саввич. – Она же – чернь, быдло.

– Да вы же сами говорили, что и в вас только осьмушка голубой крови.

– Правду говорил. А вся остальная, коль хошь знать, каторжная. Мой род откуда? С Урала, от яицких казаков, которые с Пугачевым гуляли. Прапрадеду моему рвали ноздри – и в оковах сюда, на вечну каторгу. Да тут иных коренных и нет. С острогов тут все зачалось. – Он засмеялся. – Думаешь, отчего Горно-Зерентуйский централ такой крепкий? На яйцах кирпичи клали. Со всей округи повинность была – яйца на постройку возить. Дак один хрестьянин цельный воз вареных привез, дурень. А губернская Чита с чего началась? Тоже с острога. «Чи – та, чи – не та?» – это хохлов пригнали сюда. А деревни?.. Станицы – те не в счет, они для охраны. А все остальные деревни поставлены каторжниками, которые на поселение вышли. Это ноне Столыпин гонит сюда поселенцев за счастьем. Дак и у нас оно не валяется на земле. Счастье – не для голи перекатной.

– Сами же себе противоречите, – ухватился Антон. – Все эти люди и есть русский народ!

– Не противоречу. Боярами да дворянами на Руси не рождались, а княжеской и царской милостью назначались. Ежели покопать у всех этих Захарьиных или Голицыных, такие соловьи-разбойники у начала рода окажутся! Да, забайкальская земля – каторжная да ссыльная. Но не дураков сюда посылали. И я Переломовым на всю Сибирь не за здорово живешь стал – умом и усердием заслужил. Государь отдал земли графьям да князьям, а кто на энтих землях дело делат? Мы, практические люди. Переломовы, Бутины, братья Сабашниковы, Шумовы. Наши имена не то что по Сибири – на всю Россию звучат! Хоть вышли мы из той самой голи перекатной, да нас – один-два на сто тышш аль на мильён. Больше и не надоть. Талант, как самородок фунта в два, раз в жизни быват. Слыхал небось про Гришку Распутина?

– Не довелось.

– Как так? – воззрился на него Матвей Саввич. – Чудно, что не слыхал: по всей Руси молва об ем идет. Вор, конокрад, истинный варнак, а в Питере генералами да губернаторами вертит. Неужто не слыхал? Наш, сибирский, тобольский, Тюменского уезду, шельма. Истинной распутин!

В голосе его звучало восхищение. «Не насторожила ли его моя неосведомленность? Надо поосторожней…» Переломов не обратил внимания на перемену настроения «галантерейщика».

– Был в наших краях ссыльнопоселенцем Завалишин Дмитрий Иринархов, головастый человек, вокруг света плавал, – неожиданно сказал он. – У меня дома его часы настенные. Всё идут. Человека нет, а часы идут… У каждого должна быть своя потребность. У одного – в карты играть, у другого – водку пить, у третьего – деньгу копить. – Он расхохотался неожиданной рифме. – А моя потребность: землю шарошить. Жрать, пить люблю и от золотишка не откажусь, а все ж не в этом моя потребность, а в том, штоб имя мое в здешнем краю осталось! – Он стукнул тяжелым кулаком по вагонному столику.

Миновали уже Иркутск, Балаганск, Зиминск, Нижнеудинск… Разливы тайги сменились лесостепями, с травами в рост человека. Поезд то грохотал в расщелинах скал, то уходил в туннели или звонко перебирал колесами пролеты мостов. Великая бескрайняя страна открывалась взору изменчивыми, но неизменно прекрасными картинами. Те же самые картины Антон видел год назад из зарешеченного окна. Но как иначе смотрит на все свободный человек – и человек, лишенный свободы!..

– Станция Тайга! – прошел по вагону кондуктор.

Путко вскочил, раздвинул дверь купе.

– Чем знаменито сие место? – Переломов тоже вышел, осанисто пригладил ладонью бороду. – Разве што кофеем а ль пивом?

Курьерский стоял у перрона на том самом главном пути, где тогда остановился четырехвагонный, с зеркальными стеклами, поезд. Их же зеленый вагон загнали в тупик. Сейчас то место мешал увидеть товарный состав.

– Господа, в буфете борщ, повар тут знаменитый! – снова прошел по коридору проводник.

– Борща можно, – вкусно пожевал губами Матвей Саввич. – Без горячего в брюхе щемит. Не составишь компанию?

Они прошли в станционный ресторан. Им принесли полные тарелки с мозговыми косточками.

– Повар, видать, из малороссов-переселенцев! – опробовал блюдо Переломов. – К такому борщу и по штофу не грех.

Графин был запотевший, со слезой. «Как тогда раздирало горло от жажды… Как тарабанили мы тогда!..»

Они вернулись в вагон. С соседнего пути товарный состав уже ушел. А в тупике, за шпалерами накатанных рельсов Антон увидел зеленый вагон. Решетки на узких окнах, бледные пятна лиц…

Уральский Челябинск – граница между Азией и Европой – был своеобразным рубежом и для беглых. Антон наслышался от сидельцев об особом правиле: если беглеца настигают в пределах Сибири, его после нескольких месяцев тюремного карцера водворяют в прежнее место заключения, не прибавляя срока. Но если арестуют в Челябинске – привешивают добавочно три года каторги. Говорили, что жандармы даже шли на хитрость, когда хотели кому-нибудь из осужденных ужесточить наказание: выслеживали раньше, но хватали только в Челябинске. Что, если и с ним хотят сыграть злую шутку?..

Все два часа стоянки Антон просидел в купе, не в силах перебороть страх.

По перрону прохаживались полицейские чины. Тяжелые сапоги прогрохотали в коридоре. В купе никто не заглянул.

Переломов – сытый, с крошками в бороде, побагровевший от изрядной дозы спиртного, – ввалился в купе под колокол отправления.

– Ты чо сидишь, как нагорелая свеча? – Сам он уже предвкушал столичные радости. – Четыре дни – и Санкт-Питер! Успевам, успевам на гандикап для трехлеток! – Развалился на диване, расстегнул, чтобы не теснило, и сюртук и жилет. – Ставить буду на Сан-Суси. Моя любимица с прошлых призов. Как она всех сделала! Даже Брунгильду на четыре корпуса обошла! И на барьерах я считаю ее в шансах, ты-то как думашь, галантерейщик?

– Не играю я на скачках, да и не понимаю, – устало отозвался Антон.

– Я понимаю. А уж люблю! А коней-то как люблю! – мечтательно протянул Переломов. – У меня в Чите такие рысаки! Ей-богу, поставлю ипподром. Возьму и поставлю, чтобы на всю Сибирь! Не поскуплюсь на такое дело, жокеев куплю, кровных коней куплю! – Воодушевленный идеей, он радостно потер ладонь о ладонь. И снова с удовольствием вернулся к предстоящему. – Как приедем, сразу в Удельную! Сан-Суси определенно будет в шансах, на три корпуса выиграет на финише, хошь пари?..

Антон не ответил. Он вдруг подумал: а его-то что ждет за Уралом? Приедут они на Николаевский вокзал, сойдет он с поезда, а дальше? Что будет он делать в Питере?.. До этой минуты он думал только об одном: только бы выбраться из Сибири, миновать последний рубеж. А там – что делать ему там?.. Что? Да ведь он же свободен! Свободен! Прежде всего он найдет связи с товарищами. Где сейчас Камо? Где Ольга, Леонид Борисович, Максим Максимович?.. Он установит связи с подпольем и включится в общее дело. Работы – вот чего жаждет его душа!..

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

2-го августа. Вторник

Барометр сильно падает и погода уже портится; весь день с перерывами шел дождь. Но воздух еще совсем теплый. Недолго погуляли. Утро было занятое. После прогулки выкупался. Кончил все до обеда. Вечером читал Аликc вслух.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ЗАГАДКА 1 СЕНТЯБРЯ 1911 ГОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Курьерский поезд Чита – Петербург прибыл в столицу ранним утром.

– Чой-т по душе ты мне пришел, Анатолий, – сказал Матвей Переломов, сочно целуя Антона на прощанье. – Пошли-ка ты к чертовой матери галантерею, иди ко мне, добрую должность дам!

– Надо подумать, – ответил компаньон торгового дома «Кунст и Альберте».

– Может, в родные края вместе возвертаться будем? Ты свой товар сбудешь, я свои империальчики взыщу – и шабаш, а? И в Питере не забывай меня. Я завсегда в «Астории» номер люкс имею.

На том они и расстались.

Оставив чемодан в багажном отделении, Путко вышел в город. Куда направить свои стопы? На Выборгскую?.. Там когда-то была их конспиративная квартира. Была… Нет, надо осмотреться.

Направо от вокзальной Знаменской площади лежал Невский проспект. «К матери?..» Еще два года назад, в Париже, листая однажды петербургские газеты, приходившие в русскую студенческую Тургеневскую библиотеку, Антон увидел в рубрике светской хроники: «Бракосочетание барона Томберга с вдовой профессора Императорского Технологического института Ириной Путко, урожденной Сазоновой…» Прочел – и что-то оборвалось внутри. До этой заметки он немного раз писал матери из Парижа. Скупо, в несколько строк. Да и что мог он рассказать? Как мыкается по мансардам, живет впроголодь, завтракая горячими каштанами у жаровен на улицах? Получилось бы мрачно и жалостливо. А о главном, интересном не мог обмолвиться ни словом. Она отвечала. Но все явственней сквозило между строк отчуждение. А потом – эта заметка в светской хронике…

Разве он вправе судить ее? Он мог только не простить. Как бы там ни было, это – отступничество. От отца, пусть и мертвого, от всего, что было детством и юностью Антона. Еще тогда он с горькой усмешкой подумал: вернусь в Питер, позвоню в дверь особняка где-нибудь на Миллионной, истощавший на «третьем эмигрантском разряде», с продранными локтями, и привратник, брезгливо оглядев, прошамкает: «Вам чего-с? Нищим не подаем!»

И все же он знал: пойдет к матери.

Где живет этот барон? Тут же, на Невском, Антон увидел вывеску книжного магазина Сытина. Снял с полки увесистый том справочника «Весь Петербург». Барон Карл фон Томберг, Щербаков переулок, собственный дом. Телефон… Нет, звонить он не будет.

Широкий и прямой Лиговский проспект лежал влево от вокзала. По рельсам катили новенькие трамваи. Тогда их еще не было – только развороченный булыжник мостовой и первые бруски рельс. Антон свернул в переулок и оказался в сквере. Посреди сквера, положив руку на руку, стоял Пушкин. «Воздвигнут С.-Петербургским общественным управлением». Великий поэт смотрел поверх голов бабушек и нянюшек, вышагивавших, как городовые, среди гомонящей ребятни. «И долго буду тем любезен я народу, что звуки новые для песен я обрел…» Даже на памятнике, на позеленевшей бронзе «общественное управление» удосужилось исказить, устрашась, подлинные слова Поэта.

За сквером пошли Кузнечный, Свечной, Разъезжий переулки, нарушившие петербургский линейный порядок, расползавшиеся вкривь и вкось, застроенные красными казарменными домами с частыми узкими окнами, за которыми угадывались пеналы холодных комнат. Арки – с улицы во двор, из одного в другой… Может быть, Антон ошибся адресом? Неужели барон и мать в этих трущобах?..

Владимирский проспект отсек хаос слободских построек. Как бы преграждая им путь, встали массивные, с гранитными цоколями дома. Впереди был просвет реки. И, за два дома до Фонтанки, Антон увидел каменный парапет, чугунную затейливую решетку, огораживающую сад с аккуратно подстриженными деревьями и ухоженными газонами. На воротах был баронский герб.

Выложенная цветным гравием дорожка вела к подъезду. Гравий пронзительно скрипел, будто резали ножом по стеклу.

Антон потянул бронзовое кольцо звонка. На пороге вырос привратник. В ливрее, седой. Шелковая холеная борода словно приклеена к розовому лицу.

– Вам кого-с?

Антон растерялся: «Нищим не подаем!..» За спиной швейцара был вестибюль, торжественный как в театре – устланный коврами, с маршем мраморной лестницы и скульптурами в глубине залы.

– Вам кого-с, сударь? – строго повторил слуга.

– Баронессу. Ирину… Николаевну, – Антон с трудом вспомнил отчество матери. И имя ее, соединенное с отчеством, прозвучало чуждо.

– Как прикажете доложить?

– Скажите… – С его губ чуть было не сорвалось «сын». – Скажите: Антон Владимиров… Она знает.

Привратник с сомнением оглядел пришельца:

– Не приемное время-с… Их сиятельство в детской.

Антон опешил – этого он не ожидал.

– У нее… У Ирины Николаевны ребенок?

– Сын.

– Извините, как его зовут? – Он надеялся, верил: Владимиром.

Слуга снова с удивлением и даже с подозрительностью посмотрел на нежданного посетителя. Но, видимо, почувствовал его волнение и поэтому соизволил ответить:

– Наследника зовут Леопольдом.

«Что мне делать в этом доме?..» – с болью подумал Антон и уже собрался уходить. Но в это время на лестнице послышались шаги, зашелестело платье, и женский голос звонко спросил:

– Это ты, Карл? Так рано?

Антон узнал голос матери.

– Какой-то господин желал бы видеть ваше сиятельство, – сказал привратник.

– Кто? – Она спускалась по лестнице, близоруко вглядываясь в гостя. И только подойдя, узнала. – Ты?

Сделала движение, чтобы рвануться к нему, но тут же и остановилась, метнув взгляд на слугу.

– Каким ты стал! Прекрасно выглядишь. Ты откуда?

– Да вот… Из Парижа.

– Давно?

– Только… – он запнулся. – Вчера приехал.

Он смотрел на нее. Она-то выглядела прекрасно! Совсем молодая женщина. Русые ее волосы были еще не прибраны и свободно падали на плечи. Но уже умело наложена косметика, хотя и без нее кожа была великолепной и свежей. Пудры и кремы только подправляли, подчеркивали или скрывали: красавица с тонкими чертами лица, с блестящими глазами, четко обрисованными губами. Надо лбом – седая прядь. Да и та не настоящая, наверное, а по моде. Мать уже начинала полнеть, но и полнота эта лишь шла ей.

– Как ты живешь? Что делаешь? – начала расспрашивать она, напряженно улыбаясь и в то же время давая разглядывать себя, будто перед нею был не сын, а чужой мужчина.

Он что-то пробормотал. Она даже не дослушала.

– А я, как видишь… – Она жестом пригласила его войти. – Тебе нравится?

Антону никогда прежде не доводилось бывать в подобных домах. Зеркала по стенам, их было много, как бы свидетельствовали: все здесь благополучно, обитатели дворца привыкли любоваться собой. Мать действительно то и дело косилась на свое отражение, кокетливо наклоняя голову. Наверное, она все такая же – переменчивая в настроениях, порой вспыльчивая, плохая хозяйка с отличным вкусом. Впервые за последние годы Антон видел себя в полный рост. Мешковатый костюм, борода. Мужик. Галантерейщик из провинции. Он обратил внимание, что и мать внимательно разглядывает его. И раньше-то, когда они были вместе – он учился в Техноложке, а жили на Моховой, – она выглядела как его старшая сестра. А теперь он на вид даже старше ее. В его ушах отдавалось: «Это ты, Карл?» А как же отец? Чудаковатый, с покатыми плечами и копной волос, с крахмальными манжетами, которые к вечеру, после лекций, всегда были изломаны, а левая исчеркана цифрами и формулами… За дурную привычку писать на манжетах отцу всегда попадало от матери. Хоть память осталась? Или и ее не пустил в дом седобородый привратник, как не хотел пускать сына?.. Может быть, Антон был несправедлив, но ему показалось, что мать смущена и даже испугана его приходом.

– Ты женился?

– Да нет, мама…

Ему почудилось, что она вздрогнула от этого его «мама». Наверное, если сейчас, раньше времени, приедет барон, «Карл», – просто заглянет по дороге из одного присутствия в другое, чтобы взглянуть на красавицу жену, – он будет весьма озадачен, застав ее, еще простоволосую, за беседой с каким-то мужчиной. И вряд ли сможет поверить, что этот бородатый чалдон – ее сын, если и вообще-то знает о его существовании.

– Ты останешься на завтрак?

– Нет, ма… Я тороплюсь.

А он помнил ее – бледную, с торчащими из волос шпильками, с черными провалами под глазами, с морщинками, собравшимися на лбу и у губ. Две разные женщины. Эта прекрасна. Та была его мать…

Наверху отворилась дверь, послышался визгливый плач. Взволнованный голос позвал:

– Госпожа баронесса! Госпожа Ирен!

– Малышу нездоровится. Ушки. – В ее глазах мелькнула тревога. – Ты знаешь, у меня сын… Твой младший брат.

– Знаю, конечно, знаю, – кивнул Антон. – Иди, тебя ждут.

Она протянула руку. И опять ему показалось – торопливо, быстрей, чем должна была, словно бы с облегчением.

– Приходи. Когда будет у тебя время, приходи.

Он ткнулся в ее ладони губами, прилип лицом. Спазма сдавила горло. И, не в силах сдержать себя, выбежал из дома, в который он больше никогда не придет.

Он долго не мог успокоиться. Бродил по улицам. Останавливался у витрин. У тумб с объявлениями. Какая-то дама обещала шесть рублей награды тому, кто вернет ей потерявшуюся маленькую собачку на коротких лапах, с обрубленным хвостом, с черными ушами и гладкой шерстью – помесь фокстерьера и крысоловки. Бедная крысоловка, затерявшаяся в огромном городе, найдись, тебя любят… К предстоящему петрову посту торговое товарищество Соловьева особо рекомендовало собственного засола донской малосол, осетрину, белугу, севрюжку, а также нового засола копченую невскую лососину. Тягуче засосало под ложечкой. С рекламного щита Ллойд предлагал увеселительные поездки в Триест, билеты в Индию, Египет, Грецию и Далмацию… Как просто: купил билеты – и хоть на край света!.. Но что же делать ему? Бородатый мужик, а словно бы потерявшаяся черноухая крысоловка. Как выйти на связь с товарищами? Как узнать, где хоть кто-нибудь из них? Поехать на Выборгскую, к Металлическому заводу? И что же: караулить у ворот, бок о бок со шпиками – те всегда торчат у проходных… Но он – беглый каторжник, возможно, его уже ищут, и филеры наклеили его фотографии в свои карманные полотняные альбомы. Правда, узнать его не так-то просто, если даже мать не сразу узнала…

Он все еще не мог успокоиться.

Шагая по Невскому, увидел: катят два разукрашенных гирляндами омнибуса, блестят никелем, латунью, лаками. Дамы в декольтированных платьях и мужчины в смокингах восседают на империалах, за моторами, визжа от восторга, гурьбой несутся мальчишки. Оказывается, для Петербурга омнибусы – новинка. В Париже к ним уже давно привыкли.

Кто-то резко толкнул его в плечо.

– Ба, Путко! Сколько лет!

Перед Антоном стоял парень в студенческой куртке с синими бархатными петлицами. Знакомое лицо: из их Техноложки, но с какого семестра?..

– Давно тебя не видел, где пропадал? – разглядывал его парень. – Солидный-то какой, даже с золотой цепью на брюхе!

– Я в Париже кончал.

– Вернулся к родным пенатам или там где пристроился?

– Там.

– В фирме? В какой?

Путко назвал первую пришедшую на ум при виде омнибусов:

– На «Делоне-Беллвиле».

– О-го-го! Автомобили делаете! Тоже небось мотором обзавелся?

– Да нет еще.

– Огромные деньги надобны! Копишь небось?.. А мы тут все бунтуем. Слышал у себя в Парижах? Как прошлой осенью с похорон графа Толстого начали, так только недавно и кончили.

Антон не мог уловить, с радостью он говорил или с огорчением.

– Тьму-тьмущую вышибли с волчьими билетами, кое-кого и тю-тю, к Макарке с его телятами и подальше! – Студент вздохнул. – Опять занятия и в Техноложке, и в университете, и в Лесной академии закрыли и семестр не засчитали. – И тут же, без перехода, беспечно предложил: – Может, зайдем, пропустим по рюмочке?

«Голоден как студент», – вспомнил Антон французскую поговорку. Он и сам с поезда еще ничего не ел. Они свернули в первый попавшийся ресторанчик. Путко заказал еду поплотней, да еще и бутылку вина. Студент с уважением поглядывал на щедрого инженера французской фирмы и был совершенно сражен, когда тот вынул из жилетного кармана золотой полуимпериал. «Фирмач так фирмач!» – усмехнулся про себя Антон. Словоохотливый собеседник сыпал последними новостями: о скандале, учиненном Гришкой Распутиным в «Яре»; о начале перелета Петербург – Москва – авиатор Уточкин упал, переломал руки и ноги; и снова об однокашниках, исключенных из института и отправленных «тю-тю».

Антон слушал краем уха. Почувствовал: боль

наконец-то утихла, ушла, осела в глубину. «Нюня… Так распуститься!.. Знал же, что не следовало идти…» В уме он уже начал вырабатывать план: понадобятся сутки, чтобы осмотреться, а потом осторожно – очень осторожно! – начнет нащупывать связи. По старым адресам. Рассказ студента навел на мысль, с чего начать поиски. В их Технологическом был социал-демократический кружок, там Путко и делал первые шаги. Давным-давно, еще до смерти отца, до того, как с благословения Леонида Борисовича Красина стал боевиком. Может, кто из старых друзей-кружковцев уцелел?

– Ты не знаешь, случаем, о Никите Рубцове с нашего семестра? У него нос вот такой! – показал Антон.

– И Рубцова вашего – тю-тю! – выразительно махнул студент.

– А об Игоре Блинове ничего не слыхал? Когда была заварушка у института, он с красным флагом на крышу вылез.

– Как же, знаменитая история! Теперь Блинов – большой человек, в управлении Путиловских заводов служит, женился на генеральской дочке.

«Вот оно как…»

– А где он живет, тоже знаешь?

– На Предтеченской, у Обводного канала, – ответил всесведущий студент. – Дом отделан красным кафелем, с амурами по карнизу – сразу отличишь.

«Надо пойти к Блинову. Управление заводов и генеральская дочка – это еще ничего не значит. Когда Игорь вылез на крышу с флагом, снизу любой жандарм или казак мог снять его пулей… Не каждый отважился бы вот так, на смерть…»

Однако прежде чем отправиться на розыски старого приятеля, Антон решил хоть как-то определиться в Питере. Где он будет сегодня ночевать?.. На Невском гостиница и меблирашки – через дом: «Лондон», «Лувр», «Варяг»… Или, может, снять номер в «Купеческой» или на Апраксином? Нет. Вдруг окажется там кто-нибудь из «его» же фирмы?.. Увидел рекламу меблированного дома «Пале-Рояль». Хозяин убеждал, что во вновь отделанных роскошных комнатах стоимостью от одного рубля до десяти в сутки гостей ждет тонкое постельное белье и электрическое освещение, к услугам клиентов лифт, телефоны, ванны, домашние обеды, и убедительно просил не верить извозчикам, что свободных номеров нет или дом ремонтируют.

Антон заказал комнату за рубль. Портье взял паспорт, стал делать выписку в толстую книгу.

«Пожалуй, идти к Блинову еще рано…»

– Господин Чащин! Господин Чащин! Господин, просим вас!..

Тут только до Антона дошло, что это обращаются к нему. Так и влипнуть недолго! Надо быть внимательней и осторожней…

Коридорный понес за ним чемодан. Разрекламированная комната оказалась узким чуланом. К тому же одна стена была горячей. Наверное, там проходил дымоход из кухни. За окном громыхали металлическими лотками, катали бочки и ругались.

Да не все ли равно?.. Вечером он пойдет к Блинову. Вряд ли тот знает о его забайкальской эпопее. Антон будет осторожен. Как говорил Камо: «Длинный язык укорачивает жизнь». Для приятелей, бывших однокурсников, он – парижанин, инженер фирмы «Делоне-Беллвиль» (автомобили, аэропланы и прочие достижения двадцатого века). И только для самых надежных друзей он – революционер, возвращающийся в строй…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Звон колокольчика возвестил о перерыве. Сенаторы, шурша расшитыми золотом мундирами, начали подыматься.

Столыпин встал со своего кресла и, словно бы прорезая взглядом дорогу, зашагал через зал. Остановился у кресла Трусевича:

– Не хотите ли подышать свежим воздухом, Максимилиан Иванович?

– Благодарю, ваше высокопревосходительство. С удовольствием.

Петр Аркадьевич отметил в его голосе прежнюю готовность. Резко отворил стеклянную дверь балкона. Пропустил Трусевича вперед. Кто-то торопливо шагнул в сторону. Кто-то нагнулся к сдутым на пол бумагам. «Не застудились бы, ваши сиятельства!» – подумал он и, повернув бронзовую ручку, закрыл дверь. Всей грудью вдохнул ветреный воздух Невы. Сквозь стекло чувствуя на себе взгляды оставшихся в зале, с удовлетворением подумал: «Вышколил сановных!..»

Великолепный зал заседаний занимал весь второй этаж здания Сената. С балкона открывался вид на широко простершуюся площадь, на Медного Всадника и строгий ансамбль Адмиралтейства за ним. На дальнем, противоположном берегу Невы тянулись казавшиеся приземистыми строения университета, а если снова обратить взор в сторону Фальконе, видна была Ростральная колонна и блистал шпиль над Петропавловской крепостью. А дальше вырисовывались трубы. Их дымы мутили синеву неба.

Балкон был зажат между двумя коринфскими колоннами, в нишах стены стояли скульптуры. Слева – Фемида. В поднятой руке богиня правосудия держала весы. Ветер раскачал чугунные чаши, они скрипели.

– Хочу поговорить с вами. Здесь нам никто не помешает.

Трусевич понимающе кивнул. Бывший директор департамента полиции знал, что и министр не оставлен без наблюдения. А здесь ветер унесет слова.

– Что вы думаете о Распутине, Максимилиан Иванович?

После той – единственной – встречи со «старцем» у Петра Аркадьевича остался на душе мутный осадок. Прошло уже немало дней, но министр не мог избавиться от ощущения, что стал жертвой некоей мистификации. И что совершенно не поддавалось объяснению – стоило вернуться мыслями к той встрече, как сразу же начинала болеть голова. Вот и сейчас тяжелые пластины с двух сторон начали сдавливать лоб.

Трусевич медлил. Поежился. «Боится застудить горло или просто боится?» Столыпин вспомнил: «боисся…»

– Опасная личность, – поднял глаза сенатор.

– Неужели этот мужик обладает какой-то таинственной силой?

– Я слышал, ваше высокопревосходительство, он брал уроки гипноза.

«Я не ошибся… Почему не отмечено в досье?»

– Гипнотизер утверждал, что Распутин подает большие надежды, ибо обладает чрезвычайно сильной волей и умением концентрировать ее.

– А что вы думаете, как бы это назвать… о вероучении этого «старца»?

– Грешить, чтобы потом иметь возможность каяться; омывать Душу своими грехами; блудить – и искупать? – Трусевич усмехнулся. – Весьма привлекательно для…

Он остановился, не позволив себе перейти недозволенную черту. Столыпин оценил и это: всяк сверчок знай свой шесток.

Но оттуда, из дворца, сразу же после встречи министра с мужиком, последовало распоряжение снять полицейское наблюдение за «старцем». Столыпин не только не снял, но и усилил филерскую проследку. Теперь уже и шофер автомобиля, приставленный к Распутину, и швейцар, и дворник дома на Гороховой, прислуга в квартире, где он жил, – все были наняты охраной. Петр Аркадьевич, не полагаясь на кого-либо другого, поручил «освещение» мужика Додакову.

От полковника поступали сведения, что «божий человек» обретает в царских палатах все большую силу. По утвержденному церемониалу доступом во дворец могли пользоваться лишь лица придворного звания. Исключение делалось только для тех, кто нес службу и состоял воспитателями при членах августейшей фамилии. В этот же разряд попадало и духовенство. Александра Федоровна решила было назначить Распутина «придворным собеседником». Но когда заглянули в правила церемониала, то оказалось, что на эту должность могут претендовать только лица духовного звания. Григорий имел отношение к этому сословию разве что через своего отца, бывшего церковного старосту, уличенного в растрате жалких сумм церковного прихода. Тогда возникла мысль назначить мужика «придворным лампадником». Но это звание пришлось ему не по вкусу. Шли кощунственные слухи, что «старец» по царскому повелению будет рукоположен в сан священника.

Неужели Распутин и есть собирательный образ тех мужиков, о благе коих печется Петр Аркадьевич?.. Уже не из дворца, а из разных иных источников поступали в министерство донесения о том, что в различных слоях общества и в народе потешаются над таким влиянием Гришки при дворе, о его странных связях с царицей и дамами света. В этом был симптом, тревоживший Столыпина: от насмешек над Распутиным и фрейлинами недалеко и до осмеяния устоев! Да, придется еще повозиться с «другом», «старцем» и как там его еще величают, черт его побери, но обуздать необходимо и как можно скорее!..

– Так вы полагаете, Максимилиан Иванович, – опасен?

Сенатор снова поежился, покосил глазами на затворенную дверь балкона, но ответил твердо:

– Чрезвычайно опасен.

«Ну, ну… – усмехнулся Петр Аркадьевич. Уже одна эта чрезмерная осторожность экс-директора говорила о многом. – Боится. Но не виляет. Верен мне и предан». И уже в какой раз он пожалел, что вынужден был расстаться с Трусевичем.

И все же не для беседы о мужике пригласил Столыпин на балкон своего бывшего коллегу. Он снова поглядел на Неву – туда, где по всему окоему, от Голодая на Васильевском острове и до Александро-Невской части и Нарвской заставы, – поднимались, громоздились трубы. «Русский народ просыпается к новой борьбе, идет навстречу новой революции». Вот что тревожило министра во сто крат больше, чем разнузданность ушлого мужика. Неужели есть правда в словах, напечатанных в «Рабочей газете»? Одной фразой нелегальный листок социал-демократов замахнулся на все, что делал Петр Аркадьевич, чем жил все последние годы.

Была ли то аберрация зрения или токи воздуха на разной высоте гнали дымы слева и справа сюда, к этому берегу Невы, к Зимнему, Сенату и Адмиралтейству, но сейчас дымы казались Столыпину флагами наступающего войска, поднятыми высоко в небо на черных древках. После стольких лет успокоения неужели все может повториться?..

Подавив революцию в седьмом году, Столыпин завершил период всероссийской смуты знаменитой акцией 3 июня, «государственным переворотом»: разогнал ненавистную II Думу. Заговор против Думы и ее социал-демократических депутатов – это была его идея. Блестяще осуществить ее помог Трусевич. Подложные документы? Они утонули в департаментских омутах. Зато полсотни депутатов арестованы, вся социал-демократическая фракция отправилась на каторгу. Провокация?.. В борьбе с врагами престола все средства хороши.

Молодец Трусевич. Враги называли его «богом провокации». Директор департамента полиции может гордиться таким прозвищем. Жаль, из-за скандала с Гартингом пришлось отстранить его. Но заботами Петра Аркадьевича экс-директор стал сенатором, получил синекуру до конца жизни.

Столыпин еще раз взглянул на собеседника. Мундир топорщится на животе. Туловище тяжелое, неподвижное, руки сложены как в бане, а голова покачивается из стороны в сторону, словно у китайского болванчика. Да, есть общее с Зуевым. Однако Нил Петрович не Максимилиан Иванович. Исполнителен. Умен. Но звезд с неба не хватает. Да и предан ли?.. Уж очень горячо ратовал за него Курлов, одно это настораживает.

Теперь, когда не было под рукой прежнего директора, приходилось полагаться только на себя. Но и без Трусевича в целом все шло как будто так, как хотелось Петру Аркадьевичу. В твердых руках главы правительства концентрировалась вся сила державы. Правда, в последнее время смелее начали выступать против Столыпина те, во имя кого он и осуществлял все свои начинания, с кем был родным по духу и крови, единоутробным, – самые правые из «Совета объединенного дворянства», из «Союза монархистов». Не только бессарабский Пуришкевич, куда выше – князья, бонзы из ближайшего окружения самого царя: Столыпин, мол, своими реформами, особенно пресловутой аграрной, замахнулся на вековые устои самодержавия! Дай волю кулаку, он и дворянина потеснит в поместьях, поселится в усадьбах с колоннами! И эти грязные буржуа, «медная аристрократия», ладно бы строили свои мерзкие фабрики да открывали магазины на Невском и лабазы на Тверской, так нет же, усаживаются за один стол со столбовыми дворянами, начинают произносить речи, требовать прав! Это уж слишком!..

Он, Петр Аркадьевич, замахнулся на устои самодержавия, на привилегии родового дворянства! Боже, какая несусветная чушь!.. Если надобно, он согласился бы, чтобы его по грудь заколотили сваей в землю – подпереть эти устои. Устои монархии, царскую власть – да! Но не эту мерзопакостную камарилью, мнящую, что именно она и олицетворяет государство! Тупоумцы и неучи, не видящие дальше своего носа и озабоченные лишь чинами, наградами, приумножением доходов с унаследованных имений!.. «Нет, ваши сиятельства! Я и сам за престол государя живот готов положить. Но нынче самодержавие не может существовать в прежнем облике – пятый год все же был. Поэтому придется хотя бы для виду мириться с Думой и пустить за стол „медную аристократию“, распрощаться с сентиментальной легендой о патриархальной деревне и искать защиту у мироеда и кулака. В Германии высшее сословие вняло Бисмарку, поняло: когда котел перегрет, надо своевременно выпустить пар, иначе всю машину разнесет вдребезги. А вот в России великие и малые князья не хотят понять, что мои реформы – клапаны для выпуска пара!..»

Между придворной знатью и Петром Аркадьевичем шла невидимая, но упорная борьба. Противников Столыпина набралось много и в Государственном совете, и в Сенате. Дважды они уже пытались дать ему бой – провалить предложенные им законопроекты. Последний, недавний, был не столь уж и важным, но верхняя палата выбрала его орудием, чтобы низвергнуть председателя совета министров. Особенно ретиво против законопроекта выступили члены Государственного совета Трепов и Дурново, оба – любимцы царя, не раз пользовавшиеся его особыми милостями. Большинством голосов законопроект в Госсовете был провален. Петр Аркадьевич тут же подал в отставку. В прессе поднялся шум. Начали писать, что уход Столыпина «суть свершившийся факт». Называли и преемников: на пост премьера – нынешнего министра финансов и заместителя Петра Аркадьевича по кабинету Коковцова, на пост министра внутренних дел – Макарова. Но угроза отставки была для Столыпина лишь ходом в игре. И он выиграл – Николай II пошел на попятную. Кого мог найти царь в замену ему, российскому «железному канцлеру»? И вот тогда Петр Аркадьевич поставил условия: императорским указом Государственный совет должен быть распущен на три дня. Царь мог, при чрезвычайных обстоятельствах, распустить на три дня и Государственную думу, и Государственный совет и тем самым предоставить правительству право издавать во время этих «каникул» законы собственной властью.

Первый подобный опыт был у Петра Аркадьевича три года назад. Тогда ему нужно было утвердить новые статьи военно-судебных уставов, ужесточавших наказания за политические преступления. Высочайшим указом «парламент» послушно ушел на трехдневный отдых, и Столыпин утвердил эти статьи. В обществе расшумелись невероятно. Но горькое лекарство – к исцелению. Покричали и угомонились. Зато на пять тысяч смутьянских голов стало на Руси меньше.

Теперь он воспользовался той же уловкой. Одновременно с требованием распустить Думу и Госсовет он поставил Николаю II и другое условие: Дурново и Трепов, главные его противники и в Госсовете, и в неофициальном дворцовом «кабинете министров», должны быть уволены в бессрочный отпуск. Царь согласился и на это. «Покорнейше прошу ваше величество записать мои условия», – проверяя меру своей власти, попросил-потребовал Петр Аркадьевич. Николай II вырвал из блокнота лист и синим карандашом послушно написал все, что потребовал от него премьер-министр. Петр Аркадьевич хранит этот автограф, достойный архива Бисмарка.

Ну-с, господа, так кто одержал верх?..

Столыпин посмотрел через стекло балконной двери в зал под золотым куполом. Вот они, дряхлые государственные мужи, министры без портфелей. Толстое стекло балкона отсекало звук – фигуры в расшитых мундирах шевелились, жестикулировали, трясли бородами, открывали рты, но были немы, как марионетки в кукольном балагане. Подагрики… Ничего! С сиятельной сворой он справится и впредь. Не пресса, не студенты и не эти старцы, а ход аграрной реформы – вот что заботит его.

Распродажа земель, возможность покупать и перепродавать их породили невиданную спекуляцию, цены поднялись. Слой крестьян, которые могли бы обзавестись хуторами и отрубами, сократился. Петр Аркадьевич так и замыслил: крепкие и состоятельные станут еще сильней и богаче. Но катилась лавина афер и махинаций, и за бортом в результате его реформы оказывалось чересчур много сельского населения. Ходатаи от крестьян скулили: «Ставка на сильных вовсе не должна означать, что надо беднейших доконать и оставить погибать в нищенстве!» Да и кулаки-мироеды, коим привалило по новому аграрному закону, тоже желали уже большего, теснили дворян-помещиков. Circulus vitiosus, порочный круг?..

– Максимилиан Иванович, как вы полагаете: почему тормозится аграрная реформа?

– Я недостаточно осведомлен. Возможно, ваше высокопревосходительство, из-за неурожая?

Нынче, в разгар лета, уже явственно обрисовались контуры надвигающегося бедствия: в некоторых губерниях поздние наводнения размыли поля; в других, плодороднейших, жесточайшая засуха выжгла хлеба на корню.

– Трудный год как раз и поможет размежевать: кто действительно силен, а кто слаб, – отвел довод Трусевича министр.

– Утверждают, ваше высокопревосходительство, что нужно заставить работать и лодырей. Некоторые мужики привыкли триста дней в году отлеживаться на печи.

– Ну, эти пусть пеняют на себя, казна содержать их не будет. И все же как вы думаете: утвердится новое землепользование или надо вернуться к общине и умиротворить этих? – Столыпин кивнул в сторону зала.

– Нет, ваше высокопревосходительство, возврат к прошлому невозможен, старой милой деревни больше не существует. Не удастся с реформой – мужик снова возьмется за вилы!

Голос Максимилиана Ивановича звучал убежденно.

– Спасибо. А неурожай, ну и что? На Руси извечно так: один год – собироха, другой – поедоха.

Но даже больше, чем любимое детище – аграрная реформа, занимало мысли министра то, что предстало сейчас взору в образе знамен угрюмого бесчисленного войска, охватывающего Петербург, всю Россию осадным кольцом: будто не чадили механические и металлические заводы, а шла баталия и вот-вот ветер из-за Невы донесет эхо разрывов. Однажды Столыпин посетил эллинги Адмиралтейского завода. Не новейшие из Германии клепальные аппараты, не английское судовое оборудование, его поразили обнаженные, блестевшие на солнце черные тела рабочих. Их руки. Таких огромных рук, бугрящихся стальными мускулами, он никогда прежде не видел. Страшные руки…

– Максимилиан Иванович, как вам конечно же известно, снова зашевелились фабричные. Странно… В промышленности дела пошли в гору – вон как заводы чадят! Всюду нужны работники, не до увольнений теперь. А – бастуют, устраивают стачки! На днях доставили мне из департаментской библиотеки нелегальное издание социал-демократов, «Рабочую газету». Пишут: пролетариат, все эти годы отступавший, теперь собирается с силами и начинает переходить в наступление. И такая фраза: «Русский народ просыпается к новой борьбе, идет навстречу новой революции». Что им надо?

– Надо то же самое, что и в пятом году, – отозвался Трусевич. – Дело не только в хлебе насущном. Им не угодно все государственное устройство российское: государь и мы с вами в первую очередь. И коноводы всех антиправительственных действий, как и в пятом году, – социал-демократы, большевики.

– Да ведь разгромили же, раздавили их комитеты и ячейки!

– Ой ли… – с сомнением покачал головой сенатор. – Хоть я и устранился от дел департамента, а слежу. Эти забастовки в Питере и Москве, в Одессе, Харькове и Варшаве… И эту самую «Рабочую газету» видел. А тут, читал в ней, даже замыслена всероссийская социал-демократическая конференция. А чем лучше нее «Звезда», кою вы сами, ваше высокопревосходительство, разрешили издавать легально? Те же большевистские идеи, только слегка закамуфлированные.

– «Звезда» – официально – орган думской фракции. Но я и ее выпуск ныне приостановил.

– А сколько зловредных марксистских идей она уже успела посеять! По тону статей, по стилю, хоть не подписаны, а угадываю – перу Ульянова-Ленина принадлежат и его сподвижников. Куда же опасней, ваше высокопревосходительство?

Столыпин с интересом оглядел Трусевича.

– Чувствую: душа ваша осталась в департаменте полиции, дорогой Максимилиан Иванович. Глубоко сожалею, что вынужден был отпустить вас… Да, о подготовке к их конференции мне докладывали. Даже каких-то своих уполномоченных Ленин из Парижа сюда направил. Но ваш преемник Зуев и генерал Курлов полагают, что с конференцией у них ничего не получится.

– Ой ли… – снова качнул головой Трусевич. – Их-то самих, социал-демократов, особенно большевиков-ленинцев, после всех наших ликвидаций осталась действительно горстка. Но опираются они на работный люд, на фабричное сословие. А этих-то, – он повел рукой в сторону чадящих труб, – тысячи и сотни тысяч.

– Что же предпринять, уважаемый Максимилиан Иванович? Чем отвратить их от злоумышлений? Увеличить продажу водки?

Казенная винная торговля значилась в российской росписи доходов под рубрикой «правительственные регалии» в одном ряду с почтой, телеграфом и телефоном и давала казне самый крупный косвенный доход, превышающий все остальные, вместе взятые. Но сейчас премьер думал не о доходах: может быть, наоборот, снизить цену, чтобы больше пили?

– Весьма полезно, – согласился Трусевич. – Пьяный гулять пойдет, или спать, или опять в шинок – к революционерам в ячейку не пойдет. Но первым делом, позволю посоветовать, ваше высокопревосходительство, – усильте личный состав жандармского корпуса и полиции.

Да, в корпусе и полиции – его, Столыпина, сила и власть!

– Благодарю за совет. Чиновников – сотни, откровенно же – ни с кем. Все докладывают «в видах правительства», а не о том, что на самом деле… И ни одной своей идеи, – он тяжело вздохнул.

За балконной дверью председательствующий, помахивая колокольчиком, приглашал сенаторов и министров занять свои места.

Столыпин обвел взглядом площадь. Они выстроились вон там, у Медного Всадника боевой колонной, обращенной лицом к Адмиралтейству, тылом – к Сенату… На что они рассчитывали?.. Вон оттуда, со стороны Дворцовой площади, прискакал граф Милорадович, генерал-губернатор. А вон там, у Фальконе, армейский поручик Петр Каховский выстрелил в него. Неистов был. Выбран Тайным обществом для цареубийства. Возмечтал войти в историю. Кончил с петлей на шее на Кронверкском валу. Та петля – предтеча его, Столыпина, «галстуков», и тот бунт породил корпус жандармов, а впоследствии и департамент полиции. Вот как получается в истории… «С Петра начинается революция в России, которая продолжается и до сего дня…» Будто ныне изречено… Да, надо бы снизить цену на водку. Коковцов, конечно, воспротивится: упадут доходы казны. Но с министром финансов Петр Аркадьевич договорится – Владимир Николаевич не перечит премьеру. Значит: водка – и пополнение в корпус и полицию. Частично за счет, особого министерского фонда, а остальное из казны. Раскошелятся.

Ветер усилился. Весы в руке Фемиды скрипели. Сколько доставало взору, над противоположным берегом Невы клубились дымы. Поле битвы, куда надо бросать все новые и новые силы. Жандармский корпус, полиция и вино – вот его преторианская гвардия.

– Благодарю еще раз, Максимилиан Иванович, – сказал Столыпин, поворачивая дверную ручку.

– Позвольте, ваше высокопревосходительство, дать вам совет, – понизив голос, проговорил Трусевич. – Опасайтесь своего заместителя – генерала Курлова.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА ЗАВЕДУЮЩЕМУ ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ

Осветить наиболее вероятную цель поездки, предполагаемый маршрут, подлинную фамилию Серго.

Директор Зуев

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

3-го августа. Среда

Погода начала поправляться и днем совсем прояснилось. До завтрака принял Столыпина, а в 2½ в Большом дворце – китайцев, приехавших для переговоров о торговом договоре 1881 г.

Принял еще несколько лиц дома и около 4 час. наконец урвался на «Гатчинке» в море.

После чая занимался и успел покататься на байдарке. Вечером читал Аликс вслух.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Темерницкая улица, дом 76, портняжная мастерская Богарсукова, – Серго Орджоникидзе направлялся на конспиративную квартиру для встречи с товарищами.

Проходя мимо знаменитого ростовского базара, он решил потолкаться на торжище – нет лучшего способа избавиться от полицейского «хвоста», если, чего недоброго, он прицепился. Да и вообще Серго любил базары. А базар в Ростове-на-Дону славился особо.

Он распластался на огромной площади перед собором, щупальцами захватил окрестные улочки и переулки, вобрал в себя щедроты земель и вод Запада и Востока, Севера и Юга. Если здесь торговали рыбой, так уж это была рыба – истекающие жиром, с прозрачной янтарной хребтиной донские рыбцы, азовский залом, астраханские осетры, черноморская форель и волжская – царская! – стерлядка. Ракам счет шел только на сотни: они шевелились, устрашающе скрежеща зелеными клешнями, в ивовых корзинах и ползли, пятясь, прямо под ноги покупателям. Рои пчел облепливали бочонки с медом и выложенные на подносы золотистые соты. Один за другим протянулись ряды, где громоздились связки общипанных гусей, уток и кур, тушки зайцев с пушистыми, неободранными лапками. А ряды солений – огурчики, помидорчики, «синенькие», моченые арбузы!.. Обожжешь рот – и тут же в соседний ряд, к глечикам с варенцом под запеченной коричневой корочкой. Здесь бабы, демонстрируя товар, переворачивают глечик вверх дном – не выливается, проткнут плоской палочкой – пей на здоровье. Варенец прохладный, густой, вкусней и сытней сметаны.

Семечки – черные подсолнуховые, белые тыквенные – мешками. Каштаны не в маленьких кулечках на парижский манер, а полными пригоршнями. Овощи же и фрукты высились горками, пирамидами не только на прилавках, ими торговали и прямо с возов.

Серго приценивался, пробовал и, не обойдя еще и половины базара, был уже отменно сыт. А со всех сторон окликали, приглашали:

– Попробуй!.. Откушай!..

В толпе сновали красавицы цыганки. Из-за спины чуть ли не каждой выглядывал прикрученный платком цыганенок. Звенели монистами и браслетами:

– Посеребри ручку, дорогой! Всю правду скажу! Судьбу свою знать будешь!..

Шумные, прилипчиво-развязные, поймав клиента, они садились на корточки в тени телеги или у ларька и становились вдруг сосредоточенно пытливыми, вглядывались вечными очами, будто и действительно обретая дар увидеть твое будущее. Серго с шутливой решимостью вытряхнул из кошелька гривенник:

– Погадай, красавица!

Девчонка обхватила тонкими грязными пальцами его ладонь. Что-то гортанно зашептала, словно бы заклиная. Подняла скорбные прекрасные глаза:

– Ждут тебя дальние дороги… Казенные дома…

«И без тебя знаю!» – убрал он руку.

Над площадью возвышался собор. Задерешь голову, покажется, что не облака плывут, а заваливаются купола. Серго слышал, что здешние жулики – не знаменитые ростовские воры, а мелкота – любили разыгрывать на базаре спектакль. В разных концах площади они поднимали крик: «Церковь падает! Храм падает!» Торговки ахали – и впрямь падает! Начинался переполох. Бабы все бросали, разбегались, а пройдохи живились на славу. И хотя такую забаву устраивали здесь чуть не каждый год, результат был неизменным: толпа легковерна.

Потолкавшись на базаре и окончательно убедившись, что слежки за ним нет, Серго вышел наконец на Темерницкую. Вот и портняжная мастерская: «Шью, крою, перелицовываю». Полуподвал с железными козырьками над окошками, каменные ступеньки. Мокрая тряпка.

Тряпка – главный сигнал. Молодцы, хорошо придумали! Окажись тряпка сухой, Серго прошел бы мимо мастерской. В Ростове у него были еще две запасные явки – в гараже Брусиловского на Большой Садовой и в типографии «Наука и жизнь».

Он старательно вытер ноги о тряпку и открыл дверь.

Хозяин мастерской и выглядел как типичный портняжка: очки на кончике шмыгающего носа, карандаш за ухом, наперсток на пальце и подушечка с булавками, пришпиленная к жилетке.

– Хочу перелицевать пиджак и пришить два потайных кармана – Ростов, знаете ли… – сказал Серго и, сделав паузу, добавил: – Мне посоветовал ваш киевский родственник Самвел.

Мастер глянул, пригнув голову, поверх очков:

– Очень рад. Пройдемте на примерку.

Из мастерской они черным ходом вышли во двор, поднялись по железной наружной лестнице на второй этаж. Богарсуков отворил дверь:

– Отдохните, дорогой гость. Здесь вам будет спокойно. А товарищи давно ждут.

Комната на ростовский манер была с внутренними ставнями. Ставни задвинуты – полумрак и прохлада. Пахло жареной картошкой. В Ростове, Серго знал, это праздничная еда.

Вечером пришли двое парней. В чистых косоворотках, с въевшейся в ссадины на руках окалиной.

– Николай… Исай… Члены Донкома.

Рассказали: в конце прошлого, десятого года удалось оборудовать нелегальную типографию – деньги на шрифты и машины собрали среди рабочих. Восстановили Исполнительный комитет Донской группы РСДРП – Донком. Наладили связи с ЦК и начали получать литературу из-за границы. В феврале нынешнего года пришло письмо от Надежды Константиновны. Она сообщила, что ростовской организации предоставлено одно место для учебы в общепартийной школе. Донком решил послать рабочего из Главных железнодорожных мастерских. На вокзале его арестовали. Направили двух других. Охранка и их схватила. А в ночь на 19 марта, во время заседания Донкома в квартире на Межевой улице, был арестован и весь комитет во главе с секретарем Алешей – Прокофием Джапаридзе… В ту же ночь жандармы захватили и типографию. Вот так. Но оставшиеся на свободе не сидят, конечно же, сложа руки. К Первому мая выпустили на гектографе листовку – пятьсот экземпляров. В праздник провели маевку в Балабановской роще. Месяц назад организовали забастовки на фабриках Емельянова и Загорулько. Создаются новые ячейки, оживают старые. Настрой боевой.

– Дело! – оценил рассказ ростовчан Серго. – Я еще в Киеве слышал о здешних провалах и, по совести говоря, опасался: не затоптали бы вас. А вы молодцы, выстояли! Давайте договоримся так: я побываю в нескольких ячейках. Хотел бы и у большевиков, и у меньшевиков, и у колеблющихся. Потолкуем по душам. А потом с представителями всех эсдековских кружков – и ростовских, и нахичеванских – соберемся и обсудим главный вопрос: о конференции.

– Встречи в ячейках устроим, – кивнул Николай. – А вот где собраться всем вместе?

– В балке за Нахичеванским питомником? На Темирнике? Или опять в Балабановской роще? – начал перечислять Исай.

– А нельзя на Дону? Прямо на воде, на лодках, или на каком-нибудь островке? – спросил Серго. – Очень люблю я на лодках!

– И то! – согласился Николай. – В воскресенье. Будто на гулянку.

Так и договорились.

До Ростова побывав уже и в Киеве, а перед тем всякого наслышавшись в Париже от политэмигрантов, Серго настроил себя на то, что застанет полный развал. Ничего подобного! В Киеве воссоздан городской комитет, действуют районные, есть пропагандистская коллегия, кружки почти на всех крупных предприятиях и в легальных обществах и клубах. Социал-демократические студенческие группы образованы в политехническом институте и на Высших женских курсах. Большевики призвали к работе всех, «кто не устал бороться, кто остался верен старым заветам». В Пуще-Водице, лесистом пригороде Киева, состоялось конспиративное заседание представителей всех местных организаций. Товарищи полностью встали на позицию ленинцев, поддержали идею созыва Российской организационной комиссии, тут же выбрали в нее своего представителя. Одного из членов киевского комитета дали в помощь уполномоченному ЗОК. Серго решил направить помощника в Екатеринослав и в соседние города и тут же написал в Париж: «Посылаю резолюцию Киевск. к. Здесь настроение самое бодрое. О ликвидаторах и слышать не хотят… Это Киев, который считали оплотом Троцкого. Забыли его, как прошлогодний снег. Одного тов. направим в Ек. и в др. города, а сам дальше. По получении этого письма переведи 150 – 200 руб. Думаю, работа пойдет вовсю. Тороплюсь, а поэтому прости, что пишу так мало…»

По двое, по трое они спустились к пристани на набережной Дона. Празднично одетые люди: в ситцевых и плисовых рубахах, в двубортных пиджаках, в брюках с напуском и начищенных сапогах. В картузах с лакированными козырьками и котелках. Лишь Серго – в своей неизменной соломенной шляпе. У кого – корзинка с провизией, у кого – сумка. Наняли прогулочные лодки. Не все скопом, а компаниями, и выгребли не разом. Но, лавируя меж пароходов, буксиров и барж, каждая лодка взяла курс против течения, к Зеленому острову.

Серго уже не в первый раз шутливо подумал: коль пришлось бы ему составлять свой фамильный герб, он вместо обычных геральдических знаков изобразил бы на щите кандалы и лодку. А что? Ему, отпрыску старинного дворянского рода, самое время подумать о таком символе. Отец его, правда, был уже из тех, о ком говорят: сверху шелк, а внутри щелк. Да и сверху шелк посекся. Не кичась происхождением, отец в последние годы жизни содержал семью, работая в поте лица, – возил на быках марганцевую руду с карьеров на железную дорогу. Мачеха Серго была простой, на все руки, крестьянкой. А все же герб не помешал бы. Только непременно с кандалами и лодкой.

Много воспоминаний связано у Серго с лодками. Первый серьезный, «с последствиями», арест под Гудаутой, когда казаки захватили их при разгрузке лодок с оружием. Сосланный бессрочно в Енисейскую губернию, в приангарскую таежную заимку Потоскуй, он по воскресеньям – на лодках – устраивал собрания «срочных» и «бессрочных» со всей округи, благо на Ангаре много протоков. Однажды охранники выследили их, поплыли вдогонку. Лавируя по протокам, ссыльные заманили их тяжелый баркас на перекат. И пока солдаты, облепленные гнусом, по пояс в воде, кляня весь свет, стаскивали свой челн с камней, товарищи провели собрание и отбыли восвояси. И бежал Серго на лодке – вниз по той же самой Ангаре, а потом пробирался через тайгу до Тайшета…

Вот и теперь скользит лодка, вспарывая носом воду. Принимай гостей, великая река, батюшка-Дон!..

Носятся, кричат чайки. Рыбаки сидят с удочками. Ветер пахнет речными водорослями. Ростов – по левому борту, на высоком холме. Справа, огороженный бакенами, приближается Зеленый остров. Действительно зеленый. Местами двухсаженные камыши подступают к самой воде. Или вдруг открываются пологие песчаные косы с вынесенными разливом корягами, обглоданными стволами, черными ребрами брошенных посудин. Зеленый остров взгорбился посреди Дона, разделив реку на два широких, по полверсты, рукава.

Лодки причаливают в разных местах. Люди углубляются в непролазные заросли. Собираются на лужайке, расстилают скатерти.

– Все? – Николай обвел глазами сидящих на траве. – Собрание Донской партийной организации можно начинать. Для тех, кто еще не познакомился раньше, к нам приехал товарищ из Парижа. От Ленина. – Он показал на Серго. – Товарищу даны полномочия от Заграничной организационной комиссии по подготовке Всероссийской социал-демократической конференции. Ему и слово!

– Прежде чем начать разговор, я хотел бы знать, какие ячейки вы представляете, – сказал Серго.

– Главные железнодорожные мастерские.

– Табачную фабрику Асмолова.

– Завод «Аксай».

– Парамоновские мельницы.

– Фабрику Загорулько.

– Завод Нитнера…

Серго обстоятельно рассказал об июньском совещании членов ЦК, на котором была принята резолюция о созыве общепартийной конференции, о положении дел в партии – о подлых действиях меньшевиков-ликвидаторов, об их пособниках – Троцком и его компании, о «впередовцах».

– Вопрос поставлен Лениным так: либо они разрушат нашу партию, либо мы их одолеем, – заключил он. – Ленин прямо говорит: ликвидаторы работают на Столыпина. Отзовисты же, с другой стороны, толкают партию на авантюристические действия!..

Не все товарищи, собравшиеся на Зеленом острове, могли разобраться в тонкостях этой борьбы. Разговор затянулся до сумерек. Серго почувствовал: убедил ростовчан, сделал своими единомышленниками. В заключение он изложил содержание резолюции о созыве конференции.

– Нужно привлечь к подготовке этой конференции тех влиятельных товарищей, которые работают в местных организациях. Эти товарищи должны составить русскую коллегию, Российскую организационную комиссию. Она и выполнит всю практическую работу. Киевляне такого человека уже выбрали. Теперь очередь за Донским комитетом.

ИЗ ПИСЬМА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

…В Ростове дела недурно обстоят: по всей вероятности, они уже сообщили официально свое мнение… Старые друзья относятся с доверием. Все, что проектировалось насчет ОК и так дальше, безусловно удастся… О ликвидаторах и слышать никто не желает, вообще я убедился, что, поскольку это касается этих городов, страшно преувеличено, ничего подобного здесь не наблюдается. Все пойдет как следует…

Я ровным счетом ничего не знаю, что делается в других местах. Постарайся сообщить. Денег у меня осталось очень мало, так как с остановками вышло дорого, а также пришлось поделиться с тов., которого отправим. Сегодня посылаю телеграммы с просьбой выслать 200 р. …

ИЗ ОТЧЕТА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

…От Подволочиска до Киева 5 р. 10 коп.

Поездка двух товарищей за город 1 р.

Хранение вещей 40 коп.

Тов. Давиду в Екатер. 9 руб.

От Киева до Ростова 10 руб. 50 коп.

Дорога 1½ суток 1 руб.

2 дня в Ростове 1 руб. 50 коп.

Хранение багажа 15 коп.

Билет до Баку 8.50…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На Невском зажигались огни, освещены были окна гостиниц и ресторанов. Катили лакированные экипажи. Их обгоняли моторы – «бразье», «клеман-байяры»… По тротуарам тянулся говорливый вечерний поток. Антон подумал: парадоксально – люди улыбаются, целуются, рожают детей, чувствуют себя благополучными и счастливыми. И все это – на фоне ужасов кандальной жизни, этапов, рудников, каторжных острогов… Но может быть, не ужасы – фон этой жизни, а сама она – пестрая маскировка, декорации на сцене, где развертывается чудовищное и мрачное представление?.. Не так-то легко разобраться во всем, понять людей, пока вдруг не обнажатся их души. Федор, Женя… Игорь Блинов, к которому он сейчас идет… Тогда он поднял над крышей красный флаг. А сейчас кто он: друг, враг или сторонний наблюдатель происходящего, один из этой беспечной толпы?.. Многое могло измениться за эти годы…

Путко миновал Казанский собор и остановился у книжного магазина «Общественная польза». Рядом с Антоном разглядывал выставленные за стеклом новинки человек, на которого он сначала не обратил внимания. Но тот повернулся, и Путко ахнул. Невозможно! Галлюцинация! Мираж!..

Высокий, элегантный, с волнистыми темными волосами, прядью спадающими на лоб, с худыми впалыми щеками и энергичным, твердо сжатым ртом, он был именно тем человеком, встречи с которым Антон ожидал здесь меньше всего на свете. Оглядевшись, он встал вплотную и шепотом проговорил:

– Леонид Борисович?

– Да? – повернул голову мужчина. – Чем могу служить?

– Это я, Антон! Антон Путко! – воскликнул студент.

– А, ты? – Красин внимательно вгляделся в его лицо. – Ни за что бы не узнал. Рад. – Он протянул руку.

– Вы – и вдруг здесь! На Невском! – Антон все еще не мог поверить. Повертел головой из стороны в сторону, прошептал: – Не боитесь?

– А ты? – Инженер помедлил. – Ты как, чист? Я слышал…

– Паспорт у меня чистый. Разрешите представиться: Анатолий Чащин, купецкий сын и галантерейщик.

Леонид Борисович чуть улыбнулся:

– Ну ладно, расскажешь по порядку. Пошли. Знаю я тут один кабачок с отдельными кабинетами.

Они спустились в полуподвал. Вдоль длинного коридора – плотно притворенные двери комнат. Официант быстро сервировал стол, и они остались вдвоем

– Мне передавали, что ты сразу по возвращении в Питер был арестован, осужден в каторжные работы и отправлен в Сибирь. Как же ты оказался здесь? – Голос Красина был сух и взгляд насторожен. – Рассказывай по порядку. И подробно.

Антон начал исповедь. И по мере того, как он говорил, взгляд Леонида Борисовича теплел, и Путко, как когда-то давным-давно, снова почувствовал в нем что-то отцовское.

– Вот! – Он вытянул обе руки так, что открылись запястья. На коже темнели браслеты-рубцы.

– Ах, как они тебя! – воскликнул Красин.

– Память о Сибири.

– Обидно, что так довелось тебе познакомиться с моим отчим краем.

– Вы сибиряк? – удивился Антон.

– Не знал, оннако? Видал своим глазам, слыхал своим ушам, ан-т не знал? Ты чо, паря? – Он тихо, счастливо рассмеялся, воспроизводя родной говор. – Сибирский я, тобольский, коренной.

– Вот бы не подумал! – Путко снова оглядел его – неширокого в плечах, тонколицего, с мягкими глазами под густыми бровями. Вспомнил Прокопьича и Переломова. – Не похожи.

– Зачах в сырости. А отец мой был как полагается – косая сажень в плечах. Да и мать широкой кости, настоящая крестьянка. В кого я такой? Сам не знаю.

Он прикрыл глаза.

– Помню: по сибирским трактам, на тройках с колокольчиками, ах, красота!.. Отец мой был чужд политики, но вполне признавал права личности, понимал смысл общественности и свободы и был чрезвычайно благорасположен к людям. Он все время проводил в разъездах по деревням, охотно брал меня и брата с собой – то на пожары, то на кулачные бои или другие происшествия… А голуби! Какие у нас были голуби! Здесь о таких и не слыхивали! Самое страстное увлечение отрочества. Даже когда мы с братом были отосланы на учебу в Тюмень и жили «нахлебниками», отец положил нам специальные деньги на голубей – поддерживал в нас эту привязанность…

– Я думал, все коренные сибиряки – или старообрядцы или потомки беглых и ссыльнокаторжных, – сказал Антон.

– В общем-то правильно, – согласился Красин. – Потому сибиряки такие свободолюбивые. У нас даже губернаторами бывшие каторжники бывали. Слыхал о Соймонове Федоре Ивановиче? Любимец Петра I, а при Бироне драли его кнутом, рвали ноздри и на каторгу угнали. Но после помилования губернатором поставили. «Сибирь – золотое дно» и «Переписки о сибирском изобилии» – это его, Соймонова, сочинения. Читал?

– Да, находил их в острожных библиотеках.

– По праву коренного сибиряка могу поддержать Николая Гавриловича: каторга и ссылка действительно непрерывно давали и дают нашему краю постоянный прилив самого энергичного и часто самого развитого населения – не дураков посылали и посылают в Сибирь цари. – Инженер посмотрел на Антона. – А ты, значит, не пожелал остаться в моих родных краях?

– Извините, так уж получилось, – в тон ему ответил Антон. Но, сразу посерьезнев, рассказал о том, что мучило последние недели – о своем провале, который теперь не казался ему случайным.

– Может быть, ты и прав: какой-то гад забрался в наши ряды… Не по одному тебе мы это чувствуем… Я сообщу товарищам в Париж, – мрачно проговорил Красин. – А ты-то что собираешься теперь делать?

– Еще не знаю. Хотел искать связи. И вдруг нашел! – Он широко улыбнулся.

– Пойдешь ко мне на фирму? Что-нибудь подыскал бы в своей конторе для земляка, как там тебя, Гущин-Дебрин.

– Чащин, – поправил Антон. – Но какая фирма? И как вы вообще оказались здесь?

Три года назад Антон принял участие в освобождении Красина из Выборгской тюрьмы. Если бы тогда финские власти выдали Леонида Борисовича царским охранникам, его ожидала бы казнь или, по крайней мере, бессрочная каторга. Потом, в эмиграции, Путко один-единственный раз встретился с Леонидом Борисовичем: Антон жил в Париже, а Красин обосновался в Берлине. А теперь Леонид Борисович свободно разгуливает по Питеру!

– Как вы можете так рисковать?

– Нет, мальчик, я не нелегал. Я вернулся в Россию законно, с благосклонного разрешения министерства внутренних дел.

– Не может быть!

– За эти годы я преуспел – стал крупной шишкой во всемирно известной фирме. Ты, конечно, слышал о ней – «Сименс и Шуккерт». Теперь фирма пожелала сделать меня своим представителем – директором ее филиалов в России.

– Но почему же жандармы не сцапали вас?

– Видимо, руки коротки: у фирмы тесные деловые контакты-с самой императрицей Александрой Федоровной, а «Сименс и Шуккерт» настоятельно желают, чтобы именно я представлял их интересы в Российской империи. Они добились официального согласия на мое возвращение. Так что я здесь сейчас под собственными именем и фамилией.

– Опасно.

– По совести говоря, и я побаиваюсь. Пока что приехал один, как говорится, на рекогносцировку. Если и вправду не сцапают, тогда привезу и семью. Всего-то на несколько дней приехал.

– Понятно… Но вы-то сами с какой целью вернулись?

Красин помедлил:

– Все очень сложно, Антон.

– Что вы этим хотите сказать? – воскликнул Путко, страшась услышать невозможное.

– Не кричи на весь Питер. Попытаюсь тебе объяснить. – Леонид Борисович достал портсигар, размял папиросу. – Понимаешь, сейчас на фронте открытой революционной борьбы затишье. В партии на первом плане – идейная, политическая борьба. Ликвидаторы, примиренцы, отзовисты, «голосовцы», «впередовцы»… – Он несколько раз глубоко затянулся. – Возможно, я во многом не могу разобраться. Может быть, я в чем-то глубоко ошибаюсь… Ты же знаешь: я боевик, практик. Один мой товарищ-рабочий так объяснил разницу между теоретической и практической работой: «Теоретически – это как сшить сапоги; практически – сшить сапоги». Я думаю, что смогу сшить сапоги. Но не умею объяснить, как они шьются. Мне говорили: «Не боги горшки обжигают».

И Ильич советовал переключиться на публицистическую деятельность. Но я знаю, что мало пригоден к ней. Моя стихия – создание боевых дружин, устройство подпольных типографий, конструирование бомб, добывание средств в партийную кассу… А теперь… – От одной папиросы Красин прикурил другую. – Вот когда снова наступит время баррикад…

– Все равно не понимаю.

– Я и тогда говорил тебе: практики и техники еще понадобятся для революции. Ты только представь: за десять лет нашего века осуществлено инженерных идей больше, чем за два минувших столетия. Еще недавно карета без лошади на питерских проспектах казалась порождением дьявола, а ныне? Восемь лет назад братья Райт на своем авионе одолели первые две сотни метров неба, в позапрошлом году Блерио пересек на моноплане Ла-Манш, а нынче Гарро пролетел уже от Лондона до Парижа! Вот как убыстряется движение науки и техники!

– Но при чем тут вы?

– Все еще не хочешь понять? Я – электрик. Овладение электрической энергией – великое торжество людей в познании природы. Не так давно в Цоссене я сам присутствовал при опытах применения электричества для железных дорог большой скорости – до двухсот верст в час. Революционной России непременно нужны будут инженеры. Я не только хочу увидеть ту преображенную нашу страну, залитую электрической энергией, я сам хочу участвовать в ее преображении. Познание идет рука об руку с революцией. Я буду полезен ей как инженер. Я убежден: каждый должен заниматься своим главным делом.

– А как же наше, партийное дело?

– Я не отказываюсь… И всегда готов помогать товарищам. Хотя ты сам понимаешь, что, коль я останусь в России – легально, на виду, я должен буду вести себя в десять раз осторожнее. – Он замолчал. Сказал после паузы: – Ты тоже будущий инженер.

Антон тяжело вздохнул. Он не в силах был разобраться: то ли его старший товарищ прав, то ли это форма отступничества… Леонид Борисович, его учитель, бесстрашный боевик!.. Но и согласиться с ним… Да и согласен ли Красин сам с собой?.. Когда так длинно и путано объясняют там, где надо сказать лишь «да – нет», – это или пытаются уйти от ответа, или просто не знают его… Но он, Антон, знает ответ!

– Нет, Леонид Борисович, не могу я с каторжного рудника в синие нарукавники. Мне надо во всем разобраться самому. За этот год много всякого произошло. Я хочу в гущу, в организацию. Но еще в тюрьме я слышал: по Питеру прошли аресты. Кто остался? Как мне связаться с ними?

– Ты очень рискуешь. Может, лучше тебе выбраться за границу?

Антон подумал: хорошо бы!

– Вы не знаете, что с Ольгой? Она все еще в мюнхенской тюрьме?

– Уже на свободе! – мягко улыбнулся Красин. – Незадолго до отъезда видел Олю. Ей досталось. Ничего, поправляется. И все остальные товарищи, арестованные по делу Камо, тоже освобождены. Ильич и другие наши добились. Вот только сам Камо…

– Что с ним?

– По-прежнему в тюрьме. Каждый день может ждать расправы.

– Значит, тогда, прошлым летом, его освобождение сорвалось из-за меня? Вот куда нужно мне ехать! Немедленно!

– Это опасно. – Красин с тревогой глянул на Антона. – Для тебя опасно вдвойне и втройне.

– Вы бы поехали?

Леонид Борисович провел пальцем по переносице – памятный Антону, характерный его жест.

– У тебя есть уже опыт… Но хотелось бы, чтобы ты подольше пробыл на свободе. Знаешь, какой максимальный срок партийца-нелегала от ареста до ареста? Полгода. А ты только вырвался…

– Дайте адрес!

Инженер положил руку на его плечо.

– Район Сололаки, Кахетинская улица. Это у Коджорской горы. Дом десять. Спросишь Васо Гогишвили. Скажешь, что от меня. Повтори. – Выслушал. Кивнул. – Коль так, выезжай немедленно. Если снова появишься в Питере, я временно живу на старой квартире. – И больно сжал пальцами его плечо. – Доброго тебе ветра, мальчик!

Это было давнее, так хорошо знакомое Антону напутствие.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Начальник главного управления по делам печати переслал Столыпину в числе наиболее опасных подпольных изданий, обнаруженных за последние дни в пределах империи, брошюру в мягкой желтой обложке, на которой были оттиснуты имя и фамилия автора: Леонид Меньщиков.

Этот весьма преуспевающий чиновник департамента полиции вскоре после вступления нового министра в должность подал прошение об отставке с поста начальника варшавского охранного отделения. Столыпин исходатайствовал для него две тысячи годовой пенсии. И вдруг – «письмо», и не конфиденциальное, а на тебе – «открытое», напечатанное в парижской типографии и нелегально распространяемое в России. Весьма странная форма обращения сотрудника охранной службы к своему высшему начальнику!.. Петр Аркадьевич надел очки, вооружился деревянным ножом. Брошюра оказалась уже разрезанной. Отвернул обложку:

«Милостивый государь!

Ровно 25 лет тому назад я был арестован… За что меня бросили в тюрьму? Мне было 16 лет. К тайным организациям я не принадлежал, в революционных предприятиях не участвовал. Мой юношеский ум стремился к знаниям, и я читал, не исключая и того, что миновало цензуру. Молодое сердце мое жаждало правды – и я шел к тем, кому она была так же дорога, как и мне. Этого оказалось достаточно для того, чтобы грубая рука жандарма выхватила меня из общества, оторвала от родных, отняла школу, лишила труда!..»

Чтоб неповадно было!.. Столыпин читал дальше: «С самого начала моего сидения в тюрьме в мою душу закралось подозрение, что сделался жертвою доноса…» Вполне возможно. Хотя слово «донос» в устах чиновника департамента… Итак: «…Очень скоро выяснилось, что я и многие другие были арестованы вследствие предательства одного молодого человека. Имя этого господина вам должно быть известно: министерство, во главе которого вы числитесь, платит ему ныне 5000 рублей ежегодной ренты. Это был С.В. Зубатов…» Вот оно что: обделили! Господину Меньщикову – две тысячи, а Зубатову – пять. Но – по справедливости. Разве может сей сочинитель равнять себя с Сергеем Васильевичем? Все последние годы Столыпин, вынашивая планы реформ, не раз задумывался над неудавшимся опытом бывшего начальника московского охранного отделения и пытался разобраться в причинах его поражения.

В начале века, когда в массах работного люда начали бурно произрастать революционные идеи, Зубатов решил противопоставить им организованное экономическое движение неимущих. Он рассуждал так: разве не борьба за удовлетворение насущных нужд толкает пролетариат на выступления против властей? Организация фабричного люда под эгидой правительственных учреждений не была мыслью оригинальной – в просвещенной Европе уже существовали монархические пролетарские союзы. Но Зубатов многое перенял и у своих противников – революционеров, прежде всего у социал-демократов. Рабочие тянутся к образованию? Превосходно! Он создаст при охранном отделении библиотеку с соответствующим подбором книг: для общего чтения – жития святых, «Царь Иудейский» великого князя Константина Константиновича, барона Бромбеуса, сочинения Мережковского; для экономического образования – Вэбб, Прокопович. Рабочие хотят объединяться в кружки? Того лучше! С благословения московского генерал-губернатора и обер-полицмейстера была учреждена первая зубатовская организация под названием «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве», а следом сотрудники охранного отделения открыли клубы, где фабричные могли не только слушать доброжелательных наставников, толковать о своих делах и развлекаться – офицеры помогали им писать челобитные к хозяевам, фабрикантам и заводчикам, а в самом охранном отделении был открыт по воскресным дням прием жалобщиков и заявителей. Зубатов добивался даже, чтобы некоторые ходатайства находили удовлетворение. На беседах в клубах эти примеры использовались как очевидные доказательства: зачем слушать смутьянов-социалистов, если и без них власти сами готовы прийти на помощь страждущим?

Вскоре Зубатов отпраздновал свой триумф: члены «Общества вспомоществования» устроили грандиозную манифестацию в Кремле. Колонной пришли они к памятнику Александру II, отслужили у постамента панихиду и возложили венок. На панихиде присутствовал великий князь Сергей Александрович, генерал-губернатор первопрестольной. Шествие произвело на него огромное впечатление. Правда, позже он признался, что испытал трепет, увидев черные молчаливые толпы, вливающиеся под свод Спасской башни. Московские зубатовцы отправили депутацию и в столицу для возложения серебряного венка на гробницу убиенного революционерами царя-освободителя. Гробница находилась в усыпальнице Петропавловской крепости. В нескольких сотнях шагов от нее в казематах были заточены политические каторжники… Вдохновитель движения, получившего название «полицейский социализм», торжествовал: зубатовские организации

возникали во многих городах. Сам Зубатов был повышен в должности – переведен из Москвы в Петербург, назначен начальником особого отдела департамента полиции. И вдруг все рухнуло: те самые рабочие, коих объединил он под сенью «полицейского социализма», выступили неожиданно не с экономическими, а с политическими требованиями, а в грозный пятый год стали строить баррикады, подняли вооруженное восстание на Пресне. После такого фиаско Зубатова самого объявили чуть ли не революционером. Николай II приказал отрешить его от всех должностей… Да, Сергей Васильевич ошибся. Но он пытался доискаться до коренных причин, порождающих смуту. И Петр Аркадьевич почерпнул из его неудачного опыта крупицу истины: ни в коем случае нельзя допускать сплачивания и объединения темных масс, ибо одно это уже пробуждает у пролетариев сознание классовых инстинктов. Зубатов вознамерился легализировать революционное движение, чтобы обезвредить его, а надо было давить и уничтожать в самом зародыше! В деревне реформа Столыпина преследует именно эту цель: разрушить крестьянскую общину. Но что делать с работным людом? С теми запавшими в голову черными дымами, обволакивающими Петербург, всю Россию?.. Дымы надвигающихся пожаров… За опыт, даже ошибочный, нужно платить. Пять тысяч пенсии – не такая уж высокая цена. Но что же противопоставить усилиям социал-демократов, которые добиваются революционного сплочения пролетариата?..

Еще находясь во власти своих мыслей, Столыпин продолжал рассеянно листать брошюру. Он собрался уже отбросить ее, как глаз вырвал строки: «20 лет я пробыл во вражьем стане. Я служил простым филером и мелким канцеляристом, стоял во главе московской охраны и был в самом штабе, руководившем борьбой с „врагами общественной безопасности“. Я практически ознакомился со всеми ухищрениями наружного наблюдения, изучил постановку внутренней агентуры, ход и формы секретного делопроизводства. Я видел десятки охранных отделений и жандармских управлений, перед моими глазами протекала их губительная работа… Мне есть о чем рассказать, и то, о чем я поведаю, может оказаться поучительным…» Это еще что такое?

Министр нажал кнопку звонка. Приказал адъютанту:

– Немедленно пригласите господина директора! – А сам углубился в чтение.

«…И я скажу свое правдивое слово, несмотря ни на что. Я выведу на белый свет истину, таящуюся под спудом правительственных тайн… Я покажу теперь в настоящем свете темных рыцарей царскосельских „звездных палат“, шустрых ищеек, блестящих жандармских рынд и департаментских юпитеров. Я расскажу о гнусных деяниях этой клики. Для вас, милостивый государь, не будет, разумеется, совершенной новостью то, на что я собираюсь указать. Я не питаю обманчивых надежд, что, вняв моему голосу, вы измените сколько-нибудь к лучшему образ своих действий… Это обращение мое преследует совсем другую цель. Я хочу, чтобы вам нельзя было перед лицом общественного мнения утверждать, что вы поступали так, как поступаете, лишь потому, что не знали всей правды… Теперь, когда ваш „обожаемый монарх“ решается выглядывать из дворцовых фортификаций, а вы можете без всяких блиндажей совершать показные вояжи по стране, украшенной в честь вашу тысячами виселиц, вам незачем стесняться публичных объятий Азефа, которым был убит ваш предшественник, и Гартинга, фабриковавшего бомбы для отца вашего августейшего патрона… Вам необходимы Рачковские и Зубатовы, Герасимовы и фон Коттены, чтобы при помощи этих слуг „престола и отечества“, воздвигающих карьеру на трупах своих жертв, губить людей, имеющих совесть, волю, честь…»

Дверь отворилась, и в кабинет вошел Зуев.

– Вам знакомо сие сочинение? – Министр двумя пальцами ухватил желтую книжицу и потряс ею в воздухе.

– «Открытое письмо» господина Меньщикова? – отозвался Нил Петрович, приближаясь к столу. – Так точно, ваше высокопревосходительство.

– Ваш собственный сотрудник выступает с Филиппинами, раскрывает служебные тайны – а вы!.. – Столыпин даже задохнулся от гнева. – Как могло сие случиться? Извольте объяснить! – Лицо Петра Аркадьевича пошло пятнами.

– Осмелюсь доложить, ваше высокопревосходительство… – Директор остановился посреди кабинета. – Господин Меньщиков оставил службу в департаменте задолго до моего назначения в оный. И, позволю заметить, в канун вашего вступления в должность министра.

«Действительно…» – опешил Столыпин. Бросил книжицу на стол. Показал директору на кресло:

– Прошу.

Нил Петрович погрузился в кожаные подушки, ерзнул, располагаясь поудобнее, смежил веки. Министр уже свыкся с этой странной его манерой.

– Срок давности не снимает вашей ответственности, – остывая, проговорил он. Подумал: к департаменту должно быть применимо правило жрецов древности – каждый непосвященный, добравшийся до тайных хранилищ и похитивший «великие святые формулы», обрекает себя на сожжение. Но резюмировал кратко: – Необходимо принять меры.

– Расследование уже ведется, ваше высокопревосходительство, – отозвался директор. – Установлено, что Меньщиков, уйдя в отставку, выехал в Финляндию, захватив с собой копии наиболее секретных документов. Последние годы он усиленно работал над каким-то сочинением. В настоящее время переселился во Францию. Соответствующие указания заведующему заграничной агентурой даны.

– Обратите внимание Красильникова: нельзя допустить ни в коем случае… – в нем снова начал закипать гнев, – ни в коем случае, чтобы добытые сим господином сведения стали достоянием гласности! Вы понимаете? Да еще в Европе, где только и жаждут сенсаций из России! – Подумал: эх, нет Гартинга! Того не было нужды тыкать носом – сам первым бежал по следу. А этот Красильников, гусарский фат… Но шеф заграничного розыска был далеко, и свой гнев Столыпин вновь обратил на директора. – Как вообще могло случиться, что бывший революционер оказался на службе в департаменте? Не убежден, что он – единственный в вашей вотчине!

– Смею отметить, ваше высокопревосходительство: многие выдающиеся секретные сотрудники департамента произросли именно из революционной среды, – не принимая вину на себя, возразил Зуев. – Стоит вспомнить полковника Зубатова, действительного статского советника Гартинга или пресловутого Азефа. Мог бы назвать и других.

«Да, – припомнил Столыпин, – „Блондинка“ тоже из этой компании…»

– Позволю себе заметить, ваше высокопревосходительство, что организация внутреннего освещения и предполагает наличие таких секретных сотрудников, кои могут выступать в обследуемой среде в облике революционных сотоварищей, – мягко, но назидательно продолжил директор. – Иначе их исторгли бы из этой среды.

Петр Аркадьевич вынужден был согласиться и с этим. Более того: что-то в объяснениях Зуева ему понравилось. Да, романтические истории о благородных рыцарях-разведчиках в стане врага – достояние легенд. Кажется, об английском короле Альфреде бытует легенда, что он под видом бедняка проник в лагерь датчан, услаждал их слух игрой на арфе, а тем временем выведал замыслы, разгромил в бою и принял побежденных, сидя на троне с арфой в руках?.. Ах, как красиво! Но разве не предатель Эфиальт провел персов по тайной тропе в обход Фермопил? А Ганнибал, Юлий Цезарь, Карл Великий – не пользовались ли они услугами осведомителей и лазутчиков?.. В той самой Франции, где угнездился ныне Меньщиков, императора Наполеона III величали «главным шпионом над своими возлюбленными подданными», а начальник охранной службы времен второй империи советовал: чтобы держать в руках ключи всех заговоров, нужно своего агента окружать десятком-другим дураков, болтунов и несколькими недовольными, одержимыми честолюбием и враждою к правительству. И действительно, в ту пору не было ни одного заговора, в котором не участвовал бы агент наполеоновской полиции. Прохвосты, негодяи, готовые и отца родного продать за копейку… Сыск ведется не в белых перчатках, трудно не замарать рук. Столыпин некоторое время назад приказал Зуеву, чтобы тот разработал специальную инструкцию «Об агентах, склонных ко лжи и шантажированию». Неизбежные издержки. Однако куда более сурово вынужден он бороться с проявлениями чистоплюйства, которое в обществе принято почитать за благородство. Дальний родственник и друг детства, товарищ Петра Аркадьевича по гимназии Александр Александрович Лопухин, был своим в доме Столыпиных. Лопухины – род древнейший. Одна из Лопухиных, Евдокия, была даже русской царицей, первой женой Петра Великого. Хотя Александр Александрович слыл либералом, в канун пятого года предшественник Столыпина фон Плеве по неведомым причинам назначил его директором департамента полиции. Вскоре Лопухин оставил службу – она, видите ли, не согласовывалась с его взглядами, и даже обратился к Петру Аркадьевичу – уже министру – с предостережением: мол, любой полицейский чиновник, любой жандармский офицер со своими секретными агентами становится полным господином всякого жителя и в конечном счете – всей России. Мало того, уже как частное лицо Лопухин – именно он! – раскрыл перед общественностью Азефа и нанес этим серьезнейший вред делу политического розыска. Вот так: с одной стороны – благородство души, взгляды, придерживаясь каковых зазорно пользоваться услугами провокаторов, а с другой – обязанности государственной службы. С одной стороны – родственник и друг детства, но с другой – противник системы, пестуемой Петром Аркадьевичем. Только от министра зависело, какой ход дать делу. Он решил: «Заслуживает суровой кары» – и подвел Лопухина под такую статью Уголовного уложения, которая не соответствовала совершенному – применение ее предусматривало, что сам подсудимый принадлежит к тайному преступному сообществу. Бывший директор департамента полиции – анархист или эсер? Это уже сверх всякой меры. Однако сам Столыпин подписал ордер на арест, и товарищ детских игр был осужден на пять лет каторжных работ, замененных административной высылкой в Сибирь. Спустя некоторое время Петр Аркадьевич получил донесение: одиночной камерой, а затем и суровой жизнью в тайге Лопухин сломлен, благородные порывы улетучились… Да, всё – на алтарь власти. А как иначе? Подобно Клеону Афинскому, который, став правителем, призвал бывших своих друзей и объявил им, что отказывается от их дружбы, ибо она может помешать ему в выполнении государственного долга. Жестокость?.. И Ганнибал был жесток, но не этим оставлен он в памяти потомков!

В потоке мыслей, как затопленный комель на стремнине реки, всплыло имя: Азеф. «Такой же сотрудник полиции, как и многие другие». Это Петр Аркадьевич произнес с думской трибуны. Но нет же – Азеф совсем не как многие!..

– Нил Петрович, почему в сводках по департаменту давно не вижу обзора деятельности партии социалистов-революционеров?

Зуев разомкнул веки и без промедления, лишь успев облизать нижнюю губу, ответил – будто ждал именно этого вопроса:

– Кампания по разоблачению Азефа деморализовала партию эсеров. Она распалась и по существу прекратила существование.

Прав был Трусевич в том разговоре на балконе сената. «Нечто» всплыло – вот он, третий кит, на котором будет покоиться империя Российская! Этот кит – огромный, с толстой скользкой кожей, с разверстой пастью, заглатывающей неимоверные массы воды через свои «усы»-пластины, в коих задерживается все съедобное, – предстал как собирательный образ секретного сотрудника.

– Нил Петрович, прошу вас разработать инструкцию о широком привлечении охранными отделениями и жандармскими управлениями по всей империи новых секретных сотрудников, – чеканя каждое слово, приказал министр. – Привлекать из всех слоев общества, особое внимание обратив на низшие сословия.

Зуев сделал неловкое движение, отозвавшееся в недрах кресла томительным звоном.

– Должен заметить, ваше высокопревосходительство, что секретные сотрудники стоят немало. Роспись расходов департамента находится уже на пределе.

– Пусть сие вас не беспокоит, – Столыпин открыл ящик с сигарами, взял одну, а остальные пододвинул директору. Обрезал кончик сигары. Зуев, привстав, поднес огонь. – Деньги найдем.

В личном распоряжении Столыпина был особый секретный фонд, три миллиона рублей, не подлежащих отчетности. Не хватит этих трех миллионов – потрясет мошной министр финансов Коковцов.

– Инструкция должна быть предназначена для высших чинов департамента и корпуса? – спросил, уточняя, Зуев. – В ином случае, ваше высокопревосходительство, утечка сведений будет неизбежна, и в обществе поднимется шум. – Нас не должно это пугать. Напротив, – загадочно успокоил его Столыпин. А сам подумал: да, шум поднимается! Даже октябристы и кадеты – и они ныне вносят в Думу запросы о провокаторах и провокации, считая, что подобная практика опасна не столько для революционеров, сколько для империи: язва осведомительства-де разъедает устои самодержавия. Ошибаетесь, господа! Наоборот, надо еще крепче оплести Россию паутиной провокаторства! И тогда, как показал опыт с эсерами, антиправительственные сообщества будут взорваны изнутри, что приведет к самоликвидации революционных партий. Что же до шума в обществе, то и он на пользу. Пусть каждый озирается, трепещет, поспешает с доносом!..

Петр Аркадьевич снова обратил взгляд на желтую брошюру. Перебрал страницы. «Открытое письмо» завершали следующие строки: «О позоре провокации

забудут, когда у кормила власти политически свободного народа станут люди чести и нравственных правил, когда новые формы направят государственную деятельность не на борьбу с тем, что никогда не умрет, а на действительную пользу великой, но несчастной России. Вы, г. Столыпин, не будете тогда премьер-министром: правительство в то время будет отвечать перед народом за свои преступления. Этот грозный момент, быть может, не так далек, как вы думаете. Он приближается, и вам не впору утешаться девизом ваших предшественников: „После нас хоть потоп“.

Как знать! Быть может, не после вас, а при вас».

Утопист. Тоже, как и Лопухин, оказался в плену страстей, вместо того чтобы руководствоваться в своих действиях холодным анализом ума и целесообразностью.

– Пожалуй, Нил Петрович, не стоит пресекать намерений сего господина, – Петр Аркадьевич закрыл брошюру и постучал согнутым указательным пальцем по фамилии, оттиснутой на обложке. – Не во вред, а на пользу нашему делу послужат его откровения. – Подумал: если бы не наглость отставного департаментского чиновника, и пяти тысяч пожизненной пенсии не пожалел бы ему за идею. И завершил: – Инструкцию представьте на утверждение сразу же после моего возвращения с киевских торжеств.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

12-го августа. Пятница

Выспался отлично. Докладов не было. Погулял после 11 час. В полдень поехал во дворец и принял итальянских офицеров с судна «Этна». Завтракал. В 4½ поехал в Красное Село. Передал приз за лучшую стрельбу Семеновскому полку. Осмотрел бивак екатеринославцев и пил чай в офицерском собрании. Приехал в свой дом, переоделся и поехал с Николашей на юбилейный обед у московцев вместе с литовцами. Все устройство было красиво и просто. Обедали в столовой 1-го батальона, затем сидели в собрании, где были всякие удачные номера, кончая цыганами.

Уехал после 12 часов, очень довольный проведенным вечером.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сразу же после того, как надзиратель Иван Брагин принес из Сололак ответное письмо от сестры, Камо начал подготовку к побегу из Михайловской тюремной больницы.

В палате-одиночке были заключены как бы два разных человека. Для всех – сумасшедший угрюмый арестант; для Брагина – веселый, общительный и остроумный собеседник. Оставаясь один на один, они вели долгие разговоры. Только нужда заставила молодого крестьянина пойти в тюремные надзиратели. Иван тяготился своей службой, сочувствовал политическим. Была не была! Камо открыл ему свой замысел.

Но как осуществить его? Выбраться из камеры в больничный двор? У дверей корпуса умалишенных, под самым окном камеры и у больничных ворот – полицейские посты. Бежать через двор? Но днем там снует обслуга, а ночью часовой обязательно обратит внимание на раскрытое окно, услышит скрип пилки. Нет, этот путь тоже не годится. А если со стороны реки? Брагин сказал, что с вечера и до рассвета на берегу Куры тоже выставляют охрану. Но утром пост снимают – внешние стены открыты всему городу: беглеца могут увидеть и с Верийского моста, и с набережной на противоположной стороне Куры.

Он совершит побег днем. Чем неожиданней и смелей план, тем верней успех.

В следующей записке к Джавоир он сообщил об этом плане. Товарищи в Тифлисской организации засомневались: удастся ли? Но ничего другого придумать не смогли. Не пятый нынче год, когда штурмом взяли бы кирпичные стены… С ответом от Джавоир надзиратель передал арестанту тяжелый сверток. В нем оказались пачки английских пилок-волосинок и тонкая крепкая веревка. Камо стиснул в объятиях своего помощника.

Камера Тер-Петросяна была в центре коридора, между восемью другими одиночками, против умывальни и уборной. Два маленьких окна умывальни выходили на реку. До одного окна, если взобраться на железную раковину, дотянуться можно. К тому же летом окно всегда распахнуто, хотя и в кованой решетке.

В отделении дежурили по два надзирателя и по четыре служителя. Служители и жили в одной из палат, все время проводили в коридоре, а надзиратели менялись посуточно. Стоило арестанту по надобности выйти из камеры, как он оказывался в перекрестье многих глаз.

За весь день Камо удавалось улучить две-три минуты – повиснет над умывальником на одной руке, с пилкой в другой, ежесекундно рискуя, что дверь распахнется, хотя в коридоре и был Иван Брагин. Охранников Камо приучил: умываясь, пускал воду полной струей, фыркал, охал, кряхтел – не суйся, обрызгаю!..

Булькает вода. Пилки грызут стальные прутья, ранят ладонь…

Снова пошло письмо на волю. Договорено: 15 августа, два часа пополудни.

День 15 августа начался как обычно. Утром надзиратель Григорьев проверил камеру, простучал молотком прутья решетки на окне. Принес завтрак. Потом, время от времени заглядывая в «глазок», видел арестанта за привычным занятием: Тер-Петросян кормил щегла, бродил по камере, что-то напевая, лепил из хлебного мякиша фигурки.

В обед разносить миски помогал Григорьеву надзиратель Жданков. Арестант из четвертой камеры попросил проводить его в уборную. Надзиратель отворил дверь, впустил Тер-Петросяна и тут же, как полагалось по правилам, запер ее. В этот момент в крайней, восьмой палате начал громко кричать и барабанить буйный арестант.

Камо остался один. Вскарабкался на умывальник, подтянулся. Из окна виден Верийский мост. Уговорено, что на краю его, справа у перил, будет стоять товарищ. Ровно в два он подаст первый условный сигнал, означающий, что все подготовлено, – вытрет лицо большим белым платком.

Человек стоит. Но почему нет сигнала? Может быть, это кто-то другой?.. Ага, достает платок!..

Камо спрыгнул на кафельный пол. Несколько движений пилкой – и падают заранее надрезанные кандалы. Прыжок – и он в соседней каморке-ванной. В углу узелок. Молодец Брагин! Камо сбрасывает больничный халат, натягивает брюки и рубаху, хватает скрученную кольцами веревку. Снова взбирается к окну.

Товарищ должен подать второй сигнал – расправить платок и уронить его в реку. Сигнала нет. Человек на мосту нетерпеливо прохаживается вдоль перил. Что случилось?..

Тер-Петросян переводит взгляд на противоположный берег. Черт возьми, какие-то люди спустились к Куре! А время идет. Вдруг кто-нибудь из больных попросится в уборную? Или надзиратель спохватится, что долго не возвращается арестант из четвертой камеры?.. «Уходите! Уходите!..»

Берег опустел. Камо ждет сигнала. Что там еще? Плетется старик с собакой. Отстегивает поводок. Собака бросается в воду. Нашли время!.. Камо чувствует, как тяжелеют ноги.

Платок! Выпорхнул из рук товарища и белой чайкой начал парить над рекой.

Усталости как не бывало. Рывком он выдергивает перепиленную крестовину решетки. Затягивает морской узел. Выбрасывает наружу веревку. Собирает все силы, подтягивается на руках к окну – и втискивает себя в прорезь, разрывая одежду и раня тело.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

15-го августа. Понедельник

Читал и немного погулял. Принял Григоровича и Гернгроса, бывшего начальника Генер. Штаба. На ферме депутацию крестьян здешних деревень. Завтракал с детьми без Аликс, т.к. у нее болела голова и была легкая инфлюенца. В 2½ вдова Оренбург, каз. офицера Кудашева, приехавшая верхом из Харбина, поднесла свою лошадь Алексею. Потом прибыла еще депутация от Екатеринославского полка с жетоном для него. Погулял и покатался в байдарке в канале, т.к. было очень свежо и порядочное волнение. Но погода совсем теплая. В 6 час. принял Макарова Госуд. Секр. Читал до 8 ч. Обедали Сандро и Артур.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Антон, приехав в Тифлис, сразу же отправился на розыски Васо.

Район Сололаки в противоположной стороне от вокзала, за Курой, и чтобы добраться до него, надо было пересечь весь город. Верийский мост седлал реку. Вода в ней была серо-зеленая, мусорная. За мостом, поднявшись по крутому склону, Путко вскоре вышел на Головинский проспект. По правую руку тянулась невысокая колрннада дворца наместника. Через две сотни шагов изгиб проспекта уперся в Эриванекую площадь.

Антон узнал бы ее и через сто лет. И день, тот июньский день, когда выполнял задание Леонида Борисовича – первое свое партийное поручение, он запомнил на всю жизнь… Он фланировал по площади в толпе бездельников, когда со стороны Лорис-Меликовской улицы появились два фаэтона, сопровождаемые верховыми казаками, раздались взрывы, выстрелы, и из клубов дыма вырвалась пролетка, а в ней – молодой офицер с бледным лицом и горящими глазами. Кони промчались в сторону дворца наместника. Месяц спустя Антон познакомился с этим человеком, а потом и подружился так, что тот стал его названым братом. Человек тот был Камо. А захват транспорта с деньгами царской казны послужил началом всех последующих невероятных событий в жизни Антона…

Теперь, как и тогда, четыре года назад, площадь была заполнена народом. Катили ландо, тяжеловозы-битюги везли телеги с бочками, ящиками и штуками тканей к торговым Солдатским рядам и Темному рынку; красовалась вывеска над зданием газеты «Кавказ»; у штаба военного округа вышагивали часовые… Путко свернул за угол, пошел вверх, к Коджорской горе по извилистым крутым улочкам Сололак. На Кахетинской он без труда нашел одноэтажный, выложенный как сакля из дикого камня дом с настежь распахнутыми дверьми. На стук высыпали замызганные детишки – мал мала меньше, женщины загомонили по-грузински.

– Мне нужен Васо, – попытался объяснить он. – Васо Гогишвили.

Женщины показывали вниз, в сторону центра города. Единственное, что он понял, – Васо нет дома. Решил, что придет вечером.

Спустился к набережной Куры. Напротив, у изворота реки, громоздился Метехский замок. Серо-желтый камень. У основания – плотный, такого же цвета, кирпич. Серые острые крыши. Высокая ограда опоясала тюремные строения, слилась с отвесно обрывающейся в реку скалой. Скала была голой, лишь кое-где вцепились в известняк пучки кустарника и чудом росла на камне пушистая ель. Из-под стены крепости сочилась вода, и по этой темной полосе живо зеленела трава. На половине расстояния от гребня скалы до воды была выбита пещера. То ли естественный облом, то ли память о труде человеческом. В стороне от замка лепились над обрывом дома: арки балкончиков, баллюстрады, открытые и застекленные террасы. Ветер колыхал развешанное пестрое белье. Жизнь! В нескольких шагах от стены каземата. А там, за неприступным камнем, – его друг… Как спасти его?..

Вечером Антон снова пришел на Кахетинскую. Дверь дома была все так же открыта настежь. На сей раз на его стук никто не обратил внимания. Он вошел. В доме не было коридора, Антон сразу попал в большую комнату. За столом сидели мужчины. На пришельца уставились несколько пар глаз.

– Я хотел бы видеть Васо Гогишвили.

Из-за стола поднялся огромный мужчина. Его голова едва не упиралась в потолок.

– Васо – я. Заходи, гостем будешь! Садись, дорогой гость! – Он показал волосатой ручищей на свободное место у стола, на котором возвышалась оплетенная бутыль емкостью ведра в два. Наполнил кружку. – Пей!

– Я по делу, – опасливо глянул на сосуд Путко.

– Дела потом, дорогой. Твое здоровье! За здоровье дорогого гостя!

Мужчины заулыбались, потянули свои полные кружки. По кругу пошли тосты. Говорили по очереди, на грузинском. Антон не понимал, но, видя обращенные к себе лица, догадывался, что речь идет о нем и славословят его. Что они знают о нем – и что он знает о них?..

– Пей, дорогой друг! Хор-рошее вино! Куришь? – Васо подал ему надорванную пачку папирос. – Кури. Хор-рошие папиросы!

Антон улучил момент и, понизив голос, сказал:

– Я от Леонида Борисовича.

– Понятно, – тряхнул черной, в густых кудрях головой хозяин. Отставил кружку и, что-то негромко бросив приятелям, вышел из-за стола. – Погуляем?

На улице Путко рассказал ему о цели своего приезда.

– Да ты что, неграмотный? Газет не читаешь? – изумился Васо. – Вай, не хорошо, кацо! Читать надо!

– Что случилось с Камо? – испугался Антон. – Был суд?

– Подожди до завтра.

Путно ничего не понимал.

– Приходи завтра в три часа. Захвати чистое белье, – сказал Васо и повторил. – А газеты читать надо. Интересно пишут! Нахвамдис! До встречи, дорогой!

Антон недоумевал. При чем тут чистое белье? Может быть, Красин не назвал ему пароля? И что произошло с Камо? Только бы не самое худшее…

В центре города, на освещенном Головинском проспекте он подошел к тумбе с газетными листами. «Кавказ» – официоз наместника – сообщал о царских рескриптах, смотрах полков, награждениях орденами. В разделе происшествий живописалось, как в номерах гостиницы «Прогресс» купец второй гильдии кутил с шансонеткой, однако должного сочувствия со стороны своей дамы не встретил, а потому, будучи в нетрезвом состоянии, произвел в нее два выстрела, но промахнулся, пули засели в стену выше головы певички. Шли сообщения об ограблениях, о дуэли гардемаринов, утоплениях и пожарах. Ничего интересного для Антона не было.

Как скоротать время до завтра? Над входом в кинематограф «Аполло» были вывешены щиты рекламы: «Жертва алкоголизма», «Дурашкин ревнивец» – смех без конца. «Испуг» – сцены из индо-американской жизни. Сверх роскошной программы, по настойчивой просьбе публики, демонстрировалась «Честь невесты» с пением. Антон купил билет.

На следующий день, точно в три пополудни, он был на Кахетинской. Васо уже ждал его у дома со свертком под мышкой.

– Гамарджоба! – встретил он гостя традиционным приветствием. – А где белье, кацо? – Загоготал, увидев его растерянное лицо. – Пошли! На Шайтан-базар!

Они спустились вниз и по кривым улочкам вышли к берегу Куры – как раз недалеко от того места, где вчера побывал Антон, против Метехского замка. Здесь, у подножия волнистых холмов, поросших редкими деревьями, среди прилепившихся домиков, то тут, то там бугрились над землей каменные глыбы с отверстиями в центре. Неподалеку от них каменные ступени вели в подземелье.

– Сюда, дорогой, сюда! – Васо подтолкнул Антона к ступеням.

Несколько шагов вниз – и они оказались в безоконном зале с могучими каменными сводами. Вдоль стен по кругу были расположены кабинки, посредине на столе пыхал паром и светился красными раскаленными углями в поддоне бочкообразный самовар, а вокруг стола и на скамеечках у кабинок сидели разморенные, краснолицые мужчины с накинутыми на плечи, подобно древнегреческим туникам, простынями. Тут только Антон догадался, что попал в баню. Он ожидал всего, чего угодно, только не этого.

– Тифлисскую баню знаешь? Мыться-париться любишь? – широко улыбался Васо, но улыбка его была напряженной. – Раздевайся, дорогой, с дальней дороги полезно.

У Антона не было никакого желания париться. Да и не мог он вот так, при всех, раздеться.

– Я не буду.

– Хочешь в отдельном кабинете? Пожалуйста! Проводи, Датико!

Грузин – такой же громадный, как и Гогишвили, в трусах и широком клеенчатом поясе, – кивнул, оскалил золотые зубы. Повел. Они оказались в сумрачном помещении. Воздух был влажным, спертым, и сильно пахло серой.

– Давай, давай! – хлопнул Антона по спине Васо. – Раздевайся. Наша баня – и от ревматизма, и от геморроя помогает!

Аптону ничего не оставалось, как сбросить с себя одежду. Васо кивнул, золотозубый сгреб ее и унес. Даже и в полумраке на щиколотках и запястьях Путко видны были темные полосы.

– Ясно-понятно, бичо! – присвистнул Гогишвили. – Теперь ясно.

Они вышли в коридор со множеством дверей.

– Сюда, пожалуйста.

В комнате, куда Васо втолкнул Антона, слева и справа от входа возвышались каменные, похожие на саркофаги, лежанки. На одной банщик уже растирал лежавшего на животе клиента. Со стены по трубе струей безостановочно текла зеленая вода.

– Сухим нельзя, помокни хорошо! – подвел Антона к трубе Васо. – Потом туда окунись, будешь подготовленный.

Он показал на маленький бассейн вровень с полом, до краев наполненный все такой же зеленой водой. Путко послушно встал под струю – и чуть не отскочил: вода была очень горячей.

– Нахвамдис! Когда кончит, приду. – Гогишвили скрылся в коридоре.

Банщик, мускулистый, поросший шерстью, с красными глазами, перестал тереть соседа, отошел в угол, загреб из корыта серую, остро пахнущую грязь и начал обмазывать клиента с головы до ног. Завершив процедуру, направился к Антону. Жестом показал, что надо окунуться в бассейн и потом улечься на каменном ложе, лицом вниз. Путко покорно лег. Он ничего не мог понять…

Банщик повел твердыми, будто стальными пальцами, вдавливая и пересчитывая позвонки. И вдруг вскочил ему на спину, уперся руками и ногами, и съехал по телу, вдоль позвоночника, всей своей тяжестью расплющивая Антона. Снова вскочил – и начал съезжать вбок, по ребрам. Потом одной рукой уперся в его плечо, а другой дернул Антона за руку так, что хрустнуло в суставе. Повторил то же с другой рукой. Подложил свою ладонь под его колено – и резко согнул голень, как бы замыслив вырвать коленную чашечку. Путко заподозрил, что его пытают. Однако железным пальцам банщика сопротивляться было бесполезно.

Кончив ломать и выкручивать его конечности, красноглазый начал цепко переминать каждую мышцу, тискать, щипать, бить ребрами ладоней, все так же молча, увесистыми шлепками то по левому, то по правому боку, подавая команды переворачиваться.

И это было еще не все: он заставил Антона подняться, окатил из ведра горячей водой, снова подвел к трубе, а сам тем временем расправил матерчатый мешок, плеснул в него, подул и как фокусник выжал на каменное ложе облако пушистой мыльной пены. Сделал так несколько раз, затем снова схватил свою жертву, уложил на нежнейшую мыльную перину – и принялся истязать с прежним усердием. Наконец, в последний раз окатив кипятком, облепил пахучей грязью и оставил в покое. Вышел, затворил дверь. «Вот это баня! Живым не выползешь!..»

Вымазанный грязью мужчина, лежавший на соседней плите, повернул голову:

– Гамарджоба, дзмао! Здравствуй, брат!

Голос его был сиплый, с трещинкой – как у заядлого курильщика. Голос, который Антон различил бы из тысячи.

– Камо! – вскочил он.

– Вот и снова встретились, – тоже опустил ноги с лежанки Тер-Петросян.

– Дружище! – Антон обнял его. Отстранил, разглядывая.

Но признать в Камо того парня, с которым Путко виделся в последний раз четыре года назад в Берлине, на Эльзассерштрассе, было невозможно: даже в полумраке лицо его было иссиня-бледным, отечным, с набрякшими веками.

– Откуда ты тут взялся?

– Где говоришь «здравствуй», умей сказать и «до свидания». Бежал, конечно.

– Когда?

– Три дня назад.

Антон изумился: три дня – а уже как ни в чем не бывало моется в бане в центре Тифлиса, напротив тюрьмы!

– Ну, рассказывай, рассказывай! – Он оглянулся на дверь.

– Не торопись, зачем торопишься? Время у нас есть, лучшего места для беседы во всей Грузии не найти.

И тут только Антон понял, как старательно была подготовлена их встреча. Вот это конспираторы! Если бы Камо не признал столичного гостя, приезжий бы и не догадался, кто лежит на соседней плите. А если в обличье «товарища от Леонида Борисовича» пожаловал шпик, несдобровать ему под каменными сводами: Путко представил могучую фигуру Гогишвили, зловещую улыбку Датико и молчаливого банщика с железными руками. Сунут головой в бездонный колодец с серой – поминай как звали!

– Свободен! – радостно улыбался Антон, продолжая разглядывать друга. – Жалею только, что не я помог тебе. Год назад выехал сюда из Парижа, да вот только сейчас добрался.

– А что с тобой было? Что делается на белом свете? Я все эти годы в каменном гробу пролежал.

– Нет уж, первое слово тебе! – продолжая улыбаться, сказал Антон.

– О чем рассказывать? – пробурчал Камо. – Обычное дело. – Но все же согласился. – Поделюсь опытом, может, пригодится: перепилил решетку и спустился по веревке. – Не удержался, рассмеялся. – Представляешь, дзмао, среди бела дня, на виду у всего Тифлиса! Ну, друзья встретили. Хотели сразу переправить в Гори. Но я решил, что самое надежное место – в доме полицмейстера.

– Где-где? – в изумлении переспросил Путко.

– Какому шпику в голову придет, а? Нет, в гости к полицмейстеру я, конечно, не пошел – пробрался в подвал его дома. Посидел там немножко, пока шум поутих и шпики разбежались в разные стороны. А теперь можно и баньку принять на Шайтан-базаре…

В этом рассказе был весь Камо – друг и названый брат Антона.

ЦИРКУЛЯР ОСОБОГО ОТДЕЛА КАНЦЕЛЯРИИ НАМЕСТНИКА НА КАВКАЗЕ

Гг. Губернаторам, Бакинскому градоначальнику, начальникам областей и отдельных округов Кавказского Края, начальникам Губернских, Областных и Железнодорожных Жандармских Управлений, Начальникам Тифлисского и Бакинского Охранных Отделений и Заведующим розыскными пунктами в гг. Батуме, Екатеринодаре и Владикавказе.

15 августа с.г. из психиатрического отделения тифлисской Михайловской больницы бежал подследственный арестант Семен Аршакович Тер-Петросян. Приметы бежавшего: 30 лет, роста

среднего, темный шатен, скулы сильно выдаются, на одном глазу (кажется, на левом) на радужной оболочке от осколка бомбы бельмо белого цвета, борода окладистая, усы большие.

Сообщая об изложенном, Канцелярия, по поручению наместника Его Императорского Величества на Кавказе, просит сделать распоряжение о розыске названного арестанта и, в случае его обнаружения, арестовать его, уведомив о сем Тифлисского Губернатора и Канцелярию Наместника по Особому отделу…

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

17-го августа. Среда

Отличным утром в 10½ отправился с Артуром в моторе в Красное Село на егерский праздник. Полк представился блестяще. Зашел в обе столовые и выпил здоровье полка. Закусывал у себя с немногочисленными представителями семьи. После завтрака вернулся в Петергоф. В 2½ ч. Дул SW и вода сильно прибыла. В 3 часа ко мне заехал Николай Мих. проститься перед отъездом в Боржом. Погулял, пришел домой как раз перед ливнем и сильным градом. Читал до 8 час. Обедали: Артур и Костя (деж.). Вечером читал Аликс.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Министерство внутренних дел заканчивало последние приготовления к киевским торжествам. Столыпин распределял оставшиеся роли.

Дирижерская палочка была в его руке. Но при всем том назначение первой скрипкой генерала Курлова – да еще именным царским рескриптом – состоялось без ведома председателя совета министров. Никаких обид для себя Петр Аркадьевич в этом не усматривал: для него такая роль была низка. Наверное, Николай II, остановив выбор на товарище министра как начальнике охраны на период торжеств, захотел лишний раз одарить Курлова. Что сие значило: проявление особого благорасположения императора или происки все того же дворцового коменданта Дедюлина? Крысиную возню можно оставить без внимания, но царем нарушена давняя традиция, согласно коей руководство охраной во время путешествий их величеств всегда возлагалось на представителя местной власти. Узнав о рескрипте, генерал-губернатор Киевский, Волынский и Подольский Трепов (брат «ушедшего» в отпуск сенатора) тут же телеграфировал Столыпину, что считает оскорбительным для себя отстранение от охраны, усматривает в этом акте признание несоответствия должности и посему ходатайствует об отставке. Премьер и сам понимал, что Николай II должен отменить рескрипт, хотя детали, связанные с организацией поездки и обеспечением охраны, пока продолжал обсуждать с Курловым.

Столыпин посоветовал Павлу Григорьевичу обратиться к опыту давних Саровских торжеств, проходивших под эгидой тогдашнего министра внутренних дел фон Плеве, который предусмотрел все – от сооружения овитых цветами арок и строительства специальных станций по пути следования к монастырю и святым мощам до возведения нарядных, под железом, домов в деревнях, и встреч с улыбающимися пейзанами у ломящихся снедью столов на коротких царских привалах. В ту трудную пору уже начинало глухо шуметь море смуты. Однако взору императора предстала матушка-Русь в исконном своем самодержавном настрое, довольная, обильная, процветающая под сенью крыл двуглавого орла. Может быть, тем нежданней и оказался пятый год. Ну да ладно, он минул, и в новые времена надобно рисовать самодержцам старую идиллическую картину, хотя и с некоторыми коррективами. Если при поездке в Саровскую Пустынь для охраны августейших особ были брошены несколько батальонов и командированы три сотни чинов петербургской и московской столичных полиций, то теперь следует выстроить по всей железнодорожной линии тысячи солдат, чтобы не подпускали они никого на ружейный выстрел. Нужно поднять на ноги весь жандармский корпус, лучших представителей дружин черной сотни, союзов «Русского народа» и «Михаила Архангела».

Сейчас, явившись к министру с последним докладом, Курлов уведомил, что в местах, кои осчастливит своим посещением государь, уже проверены все монашествующие, сомнительные личности высланы на дальние хутора под бдительный надзор сельских старост и волостных старшин. Там, где царь проследует по грунтовым дорогам, все строения, как жилые, так и холодные, за двое суток до проезда будут тщательно осмотрены и в каждый дом будет помещено по два стражника, за домами же расположатся солдаты. За день до проезда последует запрещение топить печи, а все винные лавки на десять верст в обе стороны от дороги будут закрыты. Отвлекшись от прямой темы, Курлов кстати доложил, что по указанию министра им тщательно изучен вопрос о продаже водки в целом по России и возможности уменьшения ее стоимости.

– Подобная мера вряд ли окажется целесообразной, – сказал генерал. – Промышленные центры, особенно Петербургская и Московская губернии, отмечены максимальным душевым потреблением вина. Оно достигло тридцати бутылок за минувший год на каждого, включая старого и малого. В целом же по империи, как видно из отчета главного управления казенной продажи питий, общее потребление возросло на двадцать семь тысяч ведер, не считая повсеместного самогоноварения.

– И не надо снижать цены, – согласился Столыпин, легко отказываясь от своего недавнего решения. – Пить все равно будут. А деньги понадобятся нам для реформы охраны…

Он не спешил делиться с Курловым своими соображениями о третьем «ките». Перевел разговор в прежнее русло:

– Как в Белгороде, так и в Киеве и в последующих пунктах предлагаю ограничить доступ лиц в ближайшее окружение государя, – подчеркнул он. – Пропускать исключительно по именным билетам за вашей подписью или подписью начальников губернских жандармских управлений.

– Соответствующие меры мною предусмотрены, ваше высокопревосходительство, – кивнул генерал. – Билеты различного цвета и формы уже отпечатаны. Они будут выдаваться строго по разбору.

День ото дня к министру поступало все больше сведений об активности революционных организаций. Шли тревожные донесения из промышленных центров. Не в пример недавним годам, больше стачек и иных выступлений работного люда.

– Что это за забастовка судовых команд в Одессе? После Киева государь намерен проследовать в Ливадию, а это рядом.

– Одиннадцать агитаторов арестовано, следствие начато, – успокоил Курлов. – Взамен забастовщиков на пароходы направлены команды добровольцев из состава полиции и корпуса жандармов.

– Снова горят дворянские усадьбы, – не оставил темы Столыпин. – Жгут и дома зажиточных крестьян, выселившихся на хутора. Это внове.

– Соответственные решительные меры, ваше высокопревосходительство, уже принимаются, – заверил генерал.

Продолжая беседовать, Петр Аркадьевич наблюдал за своим помощником. Как противно ему это лицо с прижатыми к черепу ушами, с гладко зализанными на пробор, как у приказчика, волосами. Брови Курлова сходились к переносью углом. Углом же обвисли усы. Рот вдавлен. Тонкие, змеиные губы поджаты. Постная, ханжеская физиономия человека, снедаемого завистью, лицемерного и настойчивого в своих коварных замыслах. Какие соки питают это дерево? Темные страсти и желания отражаются на лице, как бы ни пытался человек изменить его выражение на людях. Кажется, Юлий Цезарь сказал: «Я не боюсь цветущих и блестящих фигур Антониев, но я опасаюсь этих худых, бледных и мрачных лиц Брутов и Кассиев»?.. Впрочем, какой из Павла Григорьевича Брут, – мелкий интриган, распускающий слушки, копающийся в грязном белье, обуреваемый желанием во что бы то ни стало вскарабкаться повыше. И такая бездарность – его «товарищ»?.. Впору бы умерить его пыл. Правда, в последнее время царские милости сыплются на Курлова как из рога изобилия: уже и генерал-лейтенант, и шталмейстер двора. А дед был крепостным, свиней пас. У кого хочешь вскружится голова. Ну да ладно – есть глаз, который и во дворце, и в предстоящей поездке присмотрит за ним. Этот глаз – полковник Додаков.

Нет, Курлов мало заботил Столыпина, Петр Аркадьевич полагал, что видит его насквозь. Строит козни за его спиной? С богом! В присутствии министра «товарищ» всегда выказывает почтительность, граничащую с холопским подобострастием, чего Столыпин особенно не любил.

Однако сегодня Курлов был скуп в проявлении эмоций, отвечал без торопливости и даже с ноткой небрежения в голосе. С чего это?.. Надо приказать Додакову, чтобы тот взял его «на короткий поводок», то есть усилил наблюдение за ним.

Уловив нечто новое в поведении «товарища», Столыпин недооценил своего соперника – он не знал о разговоре во дворце накануне их встречи.

Курлов же, приоткрыв карты, проявил неосторожность лишь потому, что все еще находился во власти этого недавнего разговора с дворцовым комендантом, флигель-адъютантом Дедюлиным. Выслушав его доклад о подготовке к путешествию царя, комендант неожиданно сказал:

– Почему, несмотря на мой приказ, не снято филерское наблюдение за Распутиным?

– Это не я, – оторопел Павел Григорьевич. – Это министр. По его распоряжению департамент…

– «По его распоряжению»! – мрачно передразнил флигель-адъютант. – Кто он такой, чтобы мне перечить! – На висках Дедюлина начали вспухать сизые вены. – Столыпин! Столыпин! Ишь, возомнил! Нет, не тот человек, который нам нужен!

Курлов был поражен откровенностью коменданта.

– Кто, кроме Столыпина, может столь твердо держать в руках бразды правления? – осторожно возразил он.

– Твердо? Мы с терпением ждали, когда проявит себя сей успокоитель. Дождались! Новых волнений! Студенты. Чернь. А на днях мужики спалили одно из моих имений! Хватит! Мы разочаровались. Чем скорей избавимся от него, тем лучше! Чересчур вознесся!

Дедюлин был известен как человек непреклонный. Его широкое, четырехугольное лицо с холеной скобелевской бородой, крупным носом и мрачными глазами под кустистыми бровями выявляло характер грубый и решительный. Уж если что-нибудь втемяшится в голову, не отступит. Чем досадил ему Столыпин? Крестьяне спалили имение? У флигель-адъютанта их с десяток по всей России, да и не сам же министр поджигал. Может быть, уязвило, что премьер выставил из Государственного совета его приятелей Дурново и Трепова?.. Или от Распутина ниточка?.. Или… Дворцовый комендант был ближе к государю, чем премьер-министр. Может быть, мысль исходит от самого Николая II? Почему же император не предложит Столыпину отставку? Странно, очень странно… И так сложно!..

– Где обещанное Столыпиным успокоение? – продолжал грохотать Дедюлин. – Кому на руку его реформы? Дай им палец – они руку откусят! «Выпустить пар»? – передразнил он. – Столыпин сам стал одиозной фигурой. Пусть сам и улетучивается – для успокоения России!

– Я не представляю, кто бы иной мог… – пробормотал Курлов, опасаясь высказаться откровенно и в то же время не смея молчать.

– Не скромничайте, генерал, – уставился в его лицо комендант. – Есть достойные люди. Такого же мнения и Григорий.

– Боюсь я этого чертоглазого! – Курлов даже перекрестился.

– Божий человек свое дело сделает. Но и вам следует подумать. От вас, генерал, мы ждем многого.

Павел Григорьевич не мог отвести взгляда от цепких глаз флигель-адъютанта. В голове его зашумело. Как хорошо было бы, если б Столыпин ушел! Он – как стена, которую не прошибешь. А если уйдет?.. Премьер – уж очень высоко. А министром – почему бы и нет? От товарища министра – одна ступенька. Стена… Однако теперь?.. «Есть достойные люди…» Уж он ли недостоин! Родословной не вышел?.. Отец отказался от деда-холопа, и Павел Григорьевич никогда о нем не упоминал. При дворе, конечно, знают. Тот же Дедюлин. А милости – невзирая… Значит, гож. Так оно и есть: за право быть во дворце, за царские милости он готов и отхожие места чистить!..

Курлов почувствовал зуд нетерпения. Скорей бы! Жаждать министерского кресла заставляло его не только честолюбие: смирявший себя во всех иных страстях, он был подвержен одной – картам. И на днях проиграл огромную сумму. Долг повис над ним векселями как дамоклов меч. А тут – три миллиона неподотчетного секретного фонда! Можно представить, сколько Столыпин перекладывает в свой карман!.. Курлов отнюдь не считал это зазорным. Сам царь однажды изрек: «Если полицейский возьмет слишком много, то это преступление, а если „по чину“, то это как дополнение к жалованию». Сколько «по чину» министру?.. Не дай бог спугнуть момент!..

– Мне известно, что у Столыпина есть во дворце человек, который держит его в курсе всех событий, – проговорил он.

– Кто такой? – рявкнул Дедюлин.

– Полковник Додаков.

– Обломаем, – пыхнул в усы флигель-адъютант. – А вы, генерал, подумайте. – Он помассировал тыльной стороной ладони поясницу. – И не вздумайте отсутствовать на приеме, который устраивается во дворце по случаю окончания успенского поста. Государь должен чаще видеть достойных своих слуг. – И заключил: – Мы ждем от вас доказательств вашей преданности.

После того разговора Курлов терялся в догадках: чего хочет от него комендант? Однако решительность слов Дедюлина, подчеркиваемое флигель-адъютантом «мы» убеждали, что говорит он не только от своего имени. Малиновым звоном звучало в ушах Павла Григорьевича дважды повторенное царедворцем: «достойный».

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

18-го августа. Четверг

В 8½ утра поехал с Фредериксом в моторе через Ропшу и Кипень на маневры в незнакомые мне места к югу от Нарвского шоссе. 22-я пех. дивизия действовала против всей кавалерии с конной артиллерией. Отбой был дан около дер. Горки в первом часу. Мочило порядочно и дуло сильно. После разбора проехал верст 10 верхом до моторов у дер. Переярово и Нисковицы. Вернулся тою же дорогою в Петергоф в 4¼. После 6 час. принял Бенкендорфа и читал. Обедали: Сандро и Артур.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Аслан Новруз-оглы Гусейнов, он же уполномоченный ЗОК Серго Орджоникидзе, был встречен в Баку свирепейшей моряной, подтверждающей название, которое было дано этому месту первыми поселенцами: Бакубпе – удар ветра. Ветер взметал на площади тучи песка, закручивал их в пыльные спирали и бросал в лицо, забивал глаза и уши, обжигал тело.

У Серго перехватило дыхание. Надо было объехать полмира, чтобы вот так, обычным августовским днем, выбраться с перрона вместе с толпой на привокзальную площадь и услышать в раскаленном воздухе гомон дома, с которым связан всеми узами. Ветер был горячий, пахнущий солнцем, морем и мазутом. Серго, обхватив соломенную шляпу двумя руками, постоял, обвыкая. Сквозь завесу пыли как в тумане проступали молоканские фуры, фаэтоны, двигались силуэты низкорослых лошадей и ишаков. Люди были в огромных, в пол-лица, очках – такие он видел в Париже у франтов автомобилистов и совсем забыл, что их напяливают в ветер и бакинцы.

Порыв иссяк. Серго приметил городового в полотняном кителе и белых перчатках. Тот прохаживался, одной рукой придерживая скребущую по булыжникам шашку. Тут же похожий на мумию дервиш в наброшенном на плечи одеяле выставлял для подаяний свой кешкюль – выскобленную скорлупу сейшельского кокосового ореха – и взывал:

– О, истина!..

В чем она, истина?.. Серго вспомнил: «Мужчина и в собственном доме – гость». При расставании познаешь цену тому, что оставляешь, а по возвращении – радость встречи. Гость и в собственном доме, потому что так много забот и дел вне его стен…

Лениво озираясь, Серго внимательно проверил, не следит ли за ним из-за табачного ларька или газетной тумбы филер. Куда сначала?.. Бакинских явок он не брал, знал адреса друзей и в самом городе, и в рабочих слободках. Может, в Романы?.. Там, на промыслах Асадуллаева, он служил фельдшером. Потом, уже после побега из Сибири, перед отъездом в Персию, наведывался на промыслы: ячейка действует!.. Но все же лучше отправиться в Балаханы, к Авелю Енукидзе. Авель устроился секретарем в «Совет нефтепромышленников». Надежная «крыша». И в курсе всех новостей.

От вокзала на промыслы ходила по узкоколейке «кукушка» с несколькими обшарпанными открытыми вагончиками, отдаленно похожими на арпажонский трамвай. Чтобы убить время до следующей «кукушки», он пошел к морю по узким улочкам.

Серго любил этот город. Ужасный. Прекрасный. Не сравнимый ни с одним другим в целом мире. Огнедышащий ад. Тартарары, дьявольские подземелья, вырвавшиеся на озаренное солнцем лоно. Баку построили тамбовские плотники и «амшара» – беднота со всего Прикаспия и Персии. Сам дьявол не разобрался бы в пестроликом его населении. Могучий амбал-азербайджанец – переносчик тяжестей, играючи вкатывающий на плечи бочку с колесной мазью; чумазый перс-тартальщик; мистер в цилиндре – чиновник английского акционерного общества «Аноним» и мсье в цветной косынке на шее – представитель «Французского анонимного общества»… Дома с плоскими крышами. Балконы над узкими улочками – навстречу друг другу. Шумная, скандальная, откровенная жизнь. Двери магазинчиков, лавчонок, мастерских, духанов, тиров – все растворены. Во многих домах дверь с улицы отворяется прямо в комнату, все видно насквозь. Так и говорят: «Я живу в растворе». Зато окна – в решетках. Чем состоятельней хозяин, тем причудливей узор, крепче прутья. Зачем же решетки, коль «раствор»? «Чтоб к жене не полез, ах-ха-ха!..»

В таком же «растворе» на I Параллельной улице была раньше их «Нина», подпольная типография, которую так и не выследили охранники. Войдешь – москательная лавка. А в соседней комнате, в спальне Кати и Георгия Твалиашвили, в стенном шкафу под постельным бельем – лесенка в подвал. Подвал большой. Он уходил под конюшню соседа, старика азербайджанца. Старик был глухой, а все же услышал стук печатного станка. Пришел с боязливым поклоном: «Вы деньги печатаете? Я бедный человек…» – «Молчи – будешь вознагражден за молчание!»… Что в том доме сейчас?..

Море открылось сразу и широко, по всей подкове бакинской бухты. Два мыса, слева и справа, уходили к горизонту, как две желтые руки, обнимающие синь. И если сам город по первому впечатлению жил праздно, то порт и залив ворочали неустанно напряженными черными, лоснящимися мускулами. Сновали по сходням грузчики. Громыхало железо. Подавали голоса пароходы. На набережной теснили друг друга доки, эллинги, ремонтные, чугунно-медно-сталелитейные, механические, котельные, заклепочные, бондарные, мыловаренные и прочие заводы и мастерские, стискивая закопченными зданиями площадки пристаней. Каждая фирма, каждое акционерное общество и каждый состоятельный, уважающий себя коммерсант имели собственные причалы. Столпотворение на берегу дополнял полнейший хаос в заливе; можно было только удивляться, как ловко увертываются посудины от столкновений. И все же в этом кажущемся всеобщем беспорядке находилось место каждой бочке, каждому тюку, любому большому и малому «корыту».

Серго любил море, знал моряков, легко различал и узнавал пароходы. Одноликие для непосвященного, эти ковчеги имели свое имя и свое лицо. Компания «Кавказ и Меркурий» называла принадлежащие ей суда именами императоров, великих князей, на худой конец – генералов и адмиралов. Товарищество братьев Нобель, не только промышлявшее нефтью, но и имевшее на Каспии целый флот, величало баржи «Магомет», «Дарвин», «Сократ», «Спиноза», «Будда», «Зороастр». Акционерное же общество «Сормово» обращалось к былинным именам – Святогору, Микуле, Добрыне, Илье Муромцу. А тихоходы-буксиры были «Эдечками», «Манечками», «Гришками» и «Ванечками»… Сколько нелегальной литературы переправил Серго на этих пароходах!..

Протиснувшись меж двух кирпичных стен, он все же выбрался к самой воде. Она была под перламутровой, в разводах, пленкой нефти. Отсюда, казалось, рукой подать до другого берега, скрытого горизонтом, – до Персии, с которой было связано так много в его жизни… Для персов он был «фидай» и «мупггехид». Фидай – значит бессмертный. Так называли и на Кавказе и в Персии тех, кто добровольно шел на защиту народа. Но как смертны они были, сколько полегло их в камнях и долинах… А все равно – фидаи, ибо бессмертна память о них. Муштехид же – всесведущий. Когда Серго впервые сказал Сардару-Мохи, что собирается ехать учиться в Париж, командир повстанцев удивился: «Зачем тебе нужна школа, гурджи? Ты и без нее все знаешь!» Серго прибыл в Персию с отрядом добровольцев на помощь восставшим. Он получил это задание от Закавказского большевистского Центра сразу после побега из сибирской ссылки: надо было помочь народной революции в Персии, которая началась вслед за революцией в России. Шах, перепуганный ее размахом, даровал стране манифест о свободах, подобный манифесту Николая II, и тут же призвал на выручку русского царя и английского короля. Персия была поделена на сферы влияния. Великобритания ввела войска в южные провинции, Россия же направила карательную казачью бригаду в приграничные провинции на севере. Персидские феодалы разогнали в Тегеране только что избранный населением парламент – меджлис, отменили конституцию, начали восстанавливать прежние порядки. Центром революционной борьбы стали северные провинции. Народное движение возглавил Сардар-Мохи, один из богатейших ханов, раздавший все свои земли беднякам. В Баку й Тифлисе были созданы во главе с Азизбековым и Наримановым комитеты помощи персидским революционерам. Собранная ими дружина закавказских большевиков под командой Серго влилась в повстанческую армию Сардара-Мохи, приняла участие в походе на Тегеран. Столица была освобождена и меджлис восстановлен в правах. Отряды сражались и против англичан, и против казаков. Но пока шли бои под Тегераном, ханы совершили переворот на севере. Поход из Тегерана на Решт был особенно труден – по горам над бездонными пропастями, по каменистым руслам высохших рек. Больше всего фидаев погибло на пути через Черный перевал. Но снова были освобождены и Решт, и Энзели, и Астара… В недолгие недели затишья между схватками Серго был занят выполнением и других заданий Закавказского большевистского Центра: посылки с нелегальной литературой переплывали в трюмах пароходов «Кавказа и Меркурия» через Каспий, а из Баку листки рассеивались по всему Кавказу и дальше, по Поволжью, доходили до самой Москвы и Питера. Тогда же Серго перевел на персидский язык «Манифест Коммунистической партии», начал обучать повстанцев военному делу.

В канун отъезда Серго в Париж Сардар-Мохи, «главнокомандующий, даровавший жизнь», пригласил его – советника и друга – в свой дом в Реште. У хоуза, фигурного бассейна из голубых изразцов, окруженного кустами роз, были разостланы пушистые ширазские ковры, на деревьях в клетках пели соловьи, а в траве стояла клетка с полосатой гадюкой. Змея открывала пасть, дрожал тонкий раздвоенный язык, и видны были два изогнутых зуба, прикосновение их грозило неминуемой смертью. На голове этого диковинного пресмыкающегося как рога торчали шипы, покрытые мелкими чешуйками. Гадюка была надежно упрятана за металлическими прутьями, но ее жестокие глаза, само ее присутствие в полушаге от ковра не располагало к сонливости.

Вместе с Сардаром-Мохи провожали Серго его младшие братья и сподвижники – Али Султан и Мирза Керим Хан. Проводы были устроены по всем правилам. Пиликал скрипач. Телохранители подливали в чаши ледяной шербет. В вазах драгоценными камнями светились засахаренные фрукты. Сказка, да и только! Прощаясь, Сардар процитировал великого Фирдоуси: «В мире все покроется пылью и будет забыто, только двое не знают ни смерти, ни тления: лишь дело героя да речь мудрого человека проходят столетия, не зная конца. И солнце и бури – все смело выдержат высокое слово и доброе дело». И, обняв, добавил свое: «Да продлит аллах до бесконечности твои дни, муштехид и брат!»…

Еще в дороге, подъезжая к Баку, Серго прочел в «Кавказе»: отряд Сардара-Мохи выступил в поход к Черному перевалу. К двум тысячам его всадников присоединились в пути три тысячи бахтиаров. Официальная газета наместника мрачно и скупо комментировала события в Персии. Но Орджоникидзе не нужно было читать между строк – все вновь живо предстало перед глазами.

Сейчас он посмотрел на далекий, резко обозначившийся морской горизонт. Да, Персия, хоть и совсем рядом, недосягаемо далека… А Сардар-Мохи, значит, снова оставил свой дом с хоузом и ширазскими коврами и снова ведет бессмертных к Черному перевалу. Мужчина и в собственном доме гость… Но чужие дома и чужие края становятся частью его собственной жизни, если в тех домах и краях вершатся дела, дорогие его уму и его сердцу.

Воротничок был безукоризненным, на галстуке булавка с жемчужиной размером с фасолину. Авель провел щеточкой по усам и распечатал коробку папирос «Интеллигенция».

– Все ясно, – выгреб из коробки папиросы про запас Серго. – Ты у капиталистов на хорошем счету.

– Во всяком случае, в курсе всех их дебетов, кредитов и афер! – Енукидзе широко повел ладонью, показывая на шкафы с папками.

– Я приехал не для того, чтобы ревизовать твоих подопечных, – Орджоникидзе с неприязнью посмотрел на тисненные золотом корешки.

– Сделаем поправку: пока, – чиркнул фосфорной спичкой секретарь «совета». – Верю, наступит время, когда и мои познания в двойной американской бухгалтерии пригодятся.

– Вот-вот, – проворчал Серго. – Для этого я и приехал. Поторопить время. Так что кончай свои сальдо-бульдо – и рассказывай, как дела.

– Совсем европейцем стал, не даешь развести восточные церемонии! Забыл, как полагается? Надо расспросить о здоровье, хороший ли был ночью сон и светлым ли пробуждение, не забыть о погоде и аппетите, оян-буян, о том о сем. А ты сразу быка за рога! Красиво, да? – с шутливой укоризной поддразнил Авель. Но тут же приступил к делу: – Настроение у народа боевое. Рабочие верят, что вновь настанет наш день. И ждут его. Как ни стараются столыпинские гробокопатели, им не удалось и не удастся вырвать из бакинской почвы эсдековские корни – чересчур глубоко они проросли!

Серго не сдержал улыбки: хотя его друг и сам посмеивался над восточной цветистостью, не мог обойтись без красивых слов. Но в картине, которую продолжал живописать Енукидзе, Серго увидал самое существенное: бакинская организация не только выстояла, она продолжает принимать участие во всех повседневных делах рабочего населения, остается массовой в полном смысле этого слова. Хотя кое-кто из старых работников отошел от партии, костяком остаются ветераны движения – и пролетарии и интеллигенты. И что тоже отрадно, недавно местные меньшевики выступили за объединение с большевиками, высказались против ликвидаторов – за сохранение нелегальной РСДРП.

– Это облегчает мою задачу, – сказал Серго. – Давай подумаем, где и когда нам лучше всего провести заседание Бакинского комитета, на котором я доложу о созыве всероссийской общепартийной конференции.

Спустя несколько дней там же, в Балаханах, в Народном доме, заседание состоялось…

ИЗ ПИСЬМА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ ИЗ БАКУ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

…Как увидишь из местной резолюции, а также из Киевской, Екатеринославской и Ростовской, дела идут недурно. Уверен, что и дальше пойдет как следует. Приходится сильно торопиться с Русской коллегией. Пока что выбраны с трех городов. Я хотел собрать их, но мои земляки (бакинцы) без столицы считают неудобным. Надо двинуться в путь, если только не будет задержки в деньгах. У меня есть еще, но поехать на них очень уж рискованно. После Русской коллегии выборы на самую конференцию пойдут быстро… О настроении здешних товарищей сообщу то, что они строго антиликвидаторски настроены. Просят написать… следующее: «В примиренчестве не расплываться, во всяком случае ликвидаторов изолировать и вытеснить». Это буквально их слова. Слово «вытеснить» заставляют прибавить. Они сейчас сидят рядом со мной…

ИЗ ОТЧЕТА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

…Билет до Баку 8.50

Дорога 1½ суток 75 коп.

Тел. из Баку 1.30

12 дней в Баку 10 руб.

…Остается у меня около 40 руб. еще.

ИЗ ОТЧЕТА О ПРИХОДЕ И РАСХОДЕ СОБСТВЕННЫХ ДЕНЕЖНЫХ СУММ НИКОЛАЯ II ЗА ИЮЛЬ 1911 г.

…Вашего Императорского Величества ведомость о суммах Вашего Императорского Величества.

Всех сумм с 1 января по 1 августа 1911 года:

по приходу – 1142593 руб. 61 коп.

по расходу – 64741 руб. 15 коп.

в остатке – 1077852 руб. 46 коп.

Временно И.Д. Начальника Главного управления уделов граф Нирод

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

19-г о августа. Пятница

Проснулся чудным днем. После прогулки у меня происходило совещание с четырьмя министрами и нач. ген. штаба. Завтракали: Сандро и Артур. В 2½ принял Нератова, а затем двух французских генералов и трех офицеров, прибывших на наши маневры. Гулял, потел и искал грибы. После чая у меня был Штаксельберг. Сделал хорошую прогулку в «Гатчинке». Обедали наверху с Артуром. Наклеивал фотографии в свой альбом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

По случаю окончания успенского поста и начала мясоеда в Царском Селе давался большой бал. Праздник открывал сезон в этой резиденции Николая II, соперничавшей с петергофской Александрией, где царь и вся августейшая семья проводили весну и начало лета.

Приглашенные были заблаговременно предупреждены, что предусмотрен и грандиозный маскарад, на котором император предполагает быть в наряде Алексея Михайловича, второго царя из династии Романовых, а императрица – в одеянии боярыни XVII века. Посему желательно, чтобы и гости явились в соответствующих костюмах.

Двор готовился к приему. Каждый, удостоенный билета, отыскивал для своего платья какую-нибудь примету того столь любезного царю давнего века.

В день бала погода стояла, как говорили, «лейб-гвардии царскосельская»: сияло солнце, но уже без жары. В парке около Большого дворца и вокруг озера была устроена выставка в ознаменование двухсотлетия Царского Села. Неподалеку возвели целый городок Федоровский, в точности воспроизводивший архитектурный стиль каменного зодчества XVII века. Городок примыкал к Александровскому парку.

Гости начали съезжаться к вечеру. По аллеям к Большому дворцу покатили старинные золоченые кареты. На запятках стояли арапы в ливреях. Под оркестр вышагивала «золотая рота» стариков гренадеров. В кроне деревьев светились разноцветные фонарики, в небо взлетали ракеты, огни отражались в зеркалах прудов. Вдоль аллей равняли строй казаки императорского конвоя в папахах, красных и синих кафтанах.

Алмазно сверкали окна Большого дворца. Он освещался в редких случаях – только в дни балов, приемов и парадов. Резиденция Николая была в Александровском дворце, к Большому же – излюбленному месту пребывания Екатерины II – царица Александра Федоровна относилась с суеверным страхом: она считала, что он слишком уж населен тенями предков.

Гости были избранные, ни одного ниже четвертого класса табели о рангах: действительные статские советники, генералы, адмиралы, камергеры, шталмейстеры, егермейстеры и прочие гражданские, военные, морские и придворные чины – «превосходительства» и «сиятельства». На старинных камзолах сияли и переливались кресты, звезды и ленты Андрея Первозванного, великомученицы Екатерины, Александра Невского, Белого Орла, святого Георгия, равнопрестольного князя Владимира, святой Анны, святого Станислава, ордена зарубежных императорских и королевских дворов – и все высших, первых степеней.

Столыпин посчитал, что председателю совета министров негоже облачаться в маскарадный костюм, да и претила ему вся эта суета. Он прибыл в парадном придворном мундире гофмейстера и заметно выделялся своим достаточно скромным одеянием среди прочих гостей. Сдерживая скептическую улыбку, Петр Аркадьевич наблюдал за участниками предстоящего торжества.

Сколько сложных интриг, алчных надежд привело сюда этих людей! Великие князья и княгини с выводками таких же высокомерных и хитрых княжен. Несть числа всем этим обер-камергерам и обер-гофмейстерам, обер-церемониймейстерам и обер-егермейстерам, камер-фурьерам и камергерам, статс-дамам, камер-фрейлинам и гоф-лектрисам – чинам, состоящим при высочайшем дворе, при императоре и императрицах, жаждущих новых должностей и орденов и готовых сожрать друг друга. И каждый старается быть одарен вниманием, услышать от стоящего выше многозначительные слова. Вот напасть-то!.. Бал еще только начинается, а от пудры, духов и помад благоухание шло такое, что хоть беги. И все же Петру Аркадьевичу приятно сознавать, что власть в России, а значит – и над всеми ими, принадлежит ему. «Несть власть аще не от бога». Что ж, пусть и от бога, лишь бы в его руках. Без лишней скромности может он сказать, что фактически он – диктатор. Да, диктатор! И прав, тысячу раз прав он в споре с великим старцем!..

Даже здесь Петр Аркадьевич продолжал немой диалог с Толстым, хотя уже и сошедшим в могилу. Граф-писатель пытался спасти человечество нравственным самоусовершенствованием его, уповал на патриархальную старину, проповедовал созерцательное смирение. Да полно! Этих-то призывать к самоусовершенствованию и непротивлению, к созерцательному смирению? Ошибся Лев Николаевич и в нем, сыне своего друга. В одном из полученных от опального графа писем Столыпин прочел: «Насколько я Вас понимаю, Вы не побоялись бы этого, – старик говорил о том, что Петр Аркадьевич должен удалиться от власти, – потому что и теперь делаете то, что делаете, не для того, чтобы быть у власти, а потому что считаете справедливым, должным. Пускай 20 раз удалили бы Вас, всячески оклеветали бы Вас, все было бы лучше Вашего теперешнего положения…» Какое заблуждение! Именно власть, эта сладкая отрава всемогущества, и побуждает Столыпина к действию. Ни за что не откажется он от нее, ибо без нее он бы умер. Коль дано избранному вкусить сладость власти, все остальные лакомства мира – преснятина, как те рисовые котлетки, коими насыщал свое чрево яснополянский вегетарианец. Петр Аркадьевич может сказать самому себе: «Я – великий честолюбец!» Но прав

Толстой: «Чтобы сделать что-нибудь великое, нужно все силы души устремить в одну точку». Конечно, власть не ради нее самой, не для услаждения своего самолюбия, но чтобы претворить в жизнь свои огромные честолюбивые, да, честолюбивые цели и тем навечно оставить свое имя в истории России!..

Столыпин медленно шел по залам, пожимал руки, обменивался поклонами. И ему слышалось, что по-прежнему шелестит за спиной: «Вождь России!»,

«Великий государственный деятель!..»

Среди гостей он увидел Курлова. Тот беседовал с дворцовым комендантом Дедюлиным. В последнее время министр получал от полковника Додакова все больше свидетельств того, что дружба этих двух столь разных по положению людей крепнет.

Дедюлин сменил на посту дворцового коменданта небезызвестного Дмитрия Трепова, родственника уволенного недавно из Государственного совета противника премьер-министра. Федор Трепов, петербургский генерал-губернатор в период революции пятого года, диктатор в дни октябрьской Всероссийской политической стачки, провозгласивший: «Патронов не жалеть и арестованных не иметь!» – и после того приглашенный во дворец, был, по меткому выражению острослова, «вахмистр и городовой – по воспитанию, погромщик – по убеждению». Его преемник ни в чем не уступал предшественнику. Старик Дедюлин – один из тех, кто противится всем начинаниям Петра Аркадьевича, особенно его аграрной реформе. Им лишь бы успокоение. Безусловно, прежде всего – успокоение. Но со штыками можно делать все, что угодно, однако нельзя на них сидеть. Столыпин понимал, что даже он не может открыто выступить против всей этой своры великих и малых князей, предводительствуемых самой Александрой Федоровной. И ему приходится осторожничать, лавировать, поддерживать то дворянство, то буржуазию, искать опору и тут и там, лгать всем. Да, в конечном счете – даже самому себе. Если смотреть правде в глаза, то все, что видел он в прошлогодней поездке по Сибири, – не «потемкинские» ли деревни? И даже у истинно русских людей идея национализма не встречает единодушной поддержки. В чем просчет? Разве существует на свете более объединительная и очистительная идея?.. Порой он думал и об ином: если и премьер-министр вынужден лгать, то кто же тогда не лжет во всем государстве? Ложь во спасение? Дай-то бог!.. Все чаще, ночами, когда мучила бессонница, его охватывало ощущение: энергия растрачивается втуне. Усилием воли он подавлял чувство беспомощности, переключал мысль на текущие дела. Ничего не поделаешь, придется и впредь заигрывать с этими, подлаживаться под тех, чтобы сохранить в руках реальную власть.

Сейчас, проходя мимо Курлова и Дедюлина, он милостиво кивнул им. Подумал: любопытно, о чем они так живо беседуют! Впрочем, Павел Григорьевич – личность мелкая. Только что Столыпин узнал: его «товарищ» проиграл в карты немалую сумму и в долгах. Не пытается ли он выудить деньги у скупердяя флигель-адъютанта?.. Он улыбнулся. А вот еще один из достойных представителей камарильи, барон фон Клейгельс. Вор и мошенник, тоже из тех, кто не пропустит любого случая поживиться. Барон заслужил благорасположение царя еще в конце прошлого века, когда, сидя верхом на коне и размахивая саблей, повел в атаку казаков и жандармов против студентов у Казанского собора. Помнится, в департаменте полиции заведено очередное «дело» о махинациях Клейгельса. Как и все другие «дела» петербургского градоначальника, оно никакого хода не получит и осядет в архиве. Петр Аркадьевич вспомнил о последней филерской «проследке»: барон был отмечен в отдельном кабинете гостиницы «Астория» в компании с Распутиным и некими дамами… Достойное общество. Слава богу, хоть самого Распутина здесь, на балу, нет… Столыпин даже поглядел по сторонам.

Гости, приглашенных было около тысячи, если не более, уже съехались. Приближалось время, и они подтягивались к царским дверям с внешним достоинством, однако же тесня друг друга плечами и бюстами, чтобы оказаться в торжественную минуту в первом ряду.

И вот заветная дверь распахнулась. Обер-церемониймейстер князь Татищев в тяжелом облачении боярина гулко ударил о пол непомерным жезлом. В тот же миг все склонились в поклоне, а в дверях появились рука об руку царь и царица. Николай был бледен, с вялой улыбкой на губах. Холодна и невозмутима, гордо выступала Александра Федоровна. Сколько помнил Столыпин, все ее выходы были похожи на пантомиму. Царица каждый раз как бы напоминала: я ничего не забыла и ничего не простила. Ни супругу-государю, ни его матери, ни царедворцам. Ей было что хранить в памяти. Четвертый ребенок великого герцога Людвига Гессенского и младшей дочери английской королевы Виктории, она, семнадцатилетняя принцесса Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатрисса, приезжала в Санкт-Петербург для помолвки с Николаем, в ту пору еще цесаревичем, да не приглянулась его матери, императрице Марии Федоровне. Да и сам наследник российского престола не выказал особой симпатии к гостье – он был в сладком плену балерины Матильды Кшесинской. Однако через три года пришла пора жениться и ему, другой невесты при царствующих европейских домах не нашлось, и Алиса-Виктория-Елена и пр. вернулась в Петербург, чтобы стать августейшей супругой Николая, сменившей католическую веру на православную и нареченной в Московском Кремле взамен пяти имен – Александрой, по отчеству – Федоровной. Царская невеста прибыла в российскую столицу чуть ли не в день смерти Александра III, и в народе пустили молву: «Вошла за гробом». Столыпину известно, что в ее спальне и поныне висит среди икон портрет улыбчивого красавца, командира лейб-гвардии улан Александра Орлова – генерал-майора свиты ее императорского величества. Орлов превосходно провел карательную экспедицию в Прибалтийском крае. Но не этим удостоился он чести государыни – Александра Федоровна питала к бравому офицеру особую привязанность: когда в первый свой приезд в Петербург она была отвергнута матерью Николая и русский двор, уже припадший было к ее ногам, как по команде отвернулся от претендентки на престол, хлестко окрестив ее «гессенской мухой», единственным, кто продолжал выказывать принцессе преданность и внимание, остался этот гвардейский офицер. И когда принцесса Гессенская стала наконец государыней императрицей всея Руси, на Орлова посыпались монаршьи милости. По настоянию царицы он был назначен командиром лейб-гвардии уланского, ее имени, полка. Она же порекомендовала супругу послать Орлова в шестом году в Прибалтийский край, сама присутствовала на напутственном молебне, благословляя фаворита на подвиги. Карательный полк совершил их, пройдя с огнем и мечом по Лифляндии, Курляндии и Эстляндии, не спалив разве что одну Ригу. Все же на Николая II подействовали слухи о сходстве наследника Алексея с уланом, и он воспользовался поводом отправить флигель-адъютанта за границу. Как на грех, генерал неожиданно скончался в вагоне, едва отъехав от Петербурга. По распоряжению царя похороны Орлова были проведены по высшему разряду. Правда ли или вымыслы, тешащие сердца и жалкие души светских шаркунов и столичных обывателей?.. Департамент полиции достоверными сведениями не располагал. Да и Столыпин предпочитал не копаться в прошлом.

Бог с ним, с красавцем флигель-адъютантом… Но вот буквально вчера премьер-министру доставили копию послания, обращающегося в народе и принадлежащего якобы собственноручно императрице. У Петра Аркадьевича была превосходная зрительная память. Стоило ему прочесть страницу, и он мог, прикрыв глаза, воспроизвести ее в уме дословно. Вот и сейчас, наблюдая за шествием Николая II и Александры, он восстанавливал вчерашнее письмо: «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, и я целую твои руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко мне тогда бывает. Тогда я желаю всего одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятьях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня. Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, какая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорее приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Вовек любящая тебя. М.» «Аня» – это конечно же фрейлина Вырубова. «М» – «мама». Уже ни для кого не было секретом, что Распутин называет царицу «мамой» или «мамашкой», а царя – «папой» или «папашкой». От своих агентов Столыпин знал, что при встречах царя и царицы с Григорием те целуются с ним крест-накрест. Но как далеко зашли отношения Александры с грязным мужиком? Это было не праздное, тем более – не замочное любопытство: для министра внутренних дел

отношение царя и царицы к Распутину имело важное значение. Оно касалось и лично Петра Аркадьевича. Он снова вспомнил: «Евойная рожа…» И одновременно с мыслью о мужике почувствовал головную боль: тяжелые пластины сдавили мозг. Наваждение!..

Прием продолжался. Царь шел вдоль шпалеры гостей, останавливался, равнодушно-любезно говорил и шествовал дальше. Царица не роняла ни слова. Высокомерная, замороженная, всем своим видом демонстрирующая презрение к окружающим – венценосная супруга, которую «душа возлюбленного родителя благословила разделять с нами верующею и любящею душою непрестанные заботы о благе и преуспеянии нашего отечества», как говорилось в манифесте о бракосочетании Николая с гессенской принцессой. В свите Александры Федоровны, почти рядом с ней, шла фрейлина Анна Вырубова. Уже давно в обществе обращались разные слухи об их дружбе. Разлуки с фрейлиной вызывали такое возбуждение у Александры Федоровны, что однажды она из дальнего путешествия послала за Вырубовой миноносец. Петра Аркадьевича заботила и фрейлина. Мистична, фанатичка, беспросветная дура. Но это она ввела Распутина в царские покои. Да и сама – интимный друг Александры и Николая – обрела такую силу, что ее особняк в Царском Селе, расположенный рядом с резиденцией императора, стал местом паломничества алчущих и получил название «паперти власти». Сколько их – претендентов на обладание этим абстрактным, эфемерным, видоизменяющимся, текучим и в то же время таким реальным понятием: власть! Однако всей историей российской установлено – власть должна быть неделима. Раздробленная, она – как раздробленный череп – превращается в ничто, в безвластие. В интересах и Петра Аркадьевича, и государства она будет находиться в одних руках. В его руках. Посему все иные претенденты и претендентки на нее – его конкуренты и враги.

Все шло своим чередом. Наступил час котильона. Пожилые сановники расположились в креслах. Паркет был освобожден для молодых. После котильона царь и царица удалились. И тут началось то, чего Столыпин каждый раз на больших приемах ожидал с отвращением. Все, кто просочились сюда, в дворцовые залы, бросились к буфетам с тортами, конфетами и фруктами. Почему-то считалось, что эти карамельки отличаются особым вкусом, что сладости царского стола – невиданные и непробованные. Стадо неслось к буфетам, и позорно было видеть, как сановники в звездах и дамы в бальных платьях хватали и рвали, боясь упустить, набивали грошовыми гостинцами карманы и сумочки. Челядь уже ждала атаки, после разгрома буфетов быстро наводила порядок, и к тому моменту, когда снова открывались царские двери, о недавнем сражении свидетельствовали лишь опустевшие столы. Однако этим баталия не кончалась. Следующий ее этап наступал, когда ожидалось приглашение к столу. Все знали, что на царской кухне наготовить блюд на тысячу душ сразу невозможно. Повара трудились у плит неделю. Столы были сервированы в нескольких залах. В «золотом» царском – блюда были наисвежайшими, а в других – приготовленными и два и три дня назад. Поэтому все домогались «золотого зала». Обер-церемониймейстер, в испарине, преграждал широкой спиной вход в заветную дверь, пропуская лишь избранных.

Петр Аркадьевич занял свое место. Напротив него оказался дворцовый комендант. Бок о бок с ним занял кресло Курлов.

– Дурно выглядите, Петр Аркадьевич, – громко проговорил Дедюлин.

Столыпин даже вздрогнул от такой бесцеремонности. Сидевшие рядом повернули удивленные лица.

– Вот мы тут с шталмейстером Курловым обсуждаем: что это с вами? – продолжал комендант, расправляя над камзолом пуки скобелевской бороды. – Нездоровится или приутомились от дел?

Министр посмотрел на Курлова. У Павла Григорьевича забегали глаза:

– Нет, я бы не сказал… Хотя, впрочем… Вид утомленный.

Дедюлин был известный грубиян. Но поведение «товарища»… Губы Курлова побелели от напряжения. Еще укусит, право. Взгляд же трусливо ускользал. «Вьюн. Что это значит?..»

– Плохо выглядите, весьма плохо, – безапелляционно заключил флигель-адъютант и поднял руку, прищелкнул пальцами, подзывая лакея. – Коньяку? Шампанского?

– Не пью, – отказался Столыпин. – Действительно, печень пошаливает.

Не столько слова дворцового коменданта, сколько поведение Курлова озадачило его. Заполучить этакого угря в «товарищи»! Козни Николая. Царь любил, посмеиваясь, «сажать двух пауков в одну банку». Ну да Павел Григорьевич – еще полбеды, с трусливым интриганом он совладает. Куда опасней Распутин, Вырубова и Дедюлин, который, судя по всему, решил выступить против Петра Аркадьевича открыто.

ИЗ ЗАПИСКИ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ В ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ

17 августа текущего 1911 года в 19 километрах к югу от г. Парижа, в м. Лонжюмо закончилось чтение лекций в школе партийных пропагандистов и агитаторов Российской социал-демократической рабочей партии…

Вольнослушатели школы:

…4) «Серго», грузин или армянин по народности, ярый ленинец по убеждениям; его приметы: около 26 – 28 лет от роду, среднего роста и телосложения, продолговатое худощавое лицо, брюнет, усы и борода бриты, волосы зачесаны назад; носит черный костюм, белую соломенную шляпу, штиблеты; по-видимому, интеллигент; приличная внешность. Заявив о болезни горла или уха, уехал из Лонжюмо в Париж, якобы делать себе операцию. Имеются полные основания утверждать, что и он также командирован Лениным с особыми инструкциями в Россию.

Полковник Заварзин

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Дежурный офицер дворцовой охраны разыскал полковника Додакова:

– Флигель-адъютант Дедюлин незамедлительно приглашает вас к себе.

Виталий Павлович поспешил в кабинет коменданта.

Не дослушав его рапорта, генерал оборвал:

– Вы осведомляете Столыпина обо всем, что происходит во дворце, не так ли? – И, не дав опешившему полковнику возразить, стукнул по столу. – Ма-алчать! Наушников я во дворце не потерплю!

Вены на висках Дедюлина начали надуваться. За недолгие месяцы службы во дворце Додаков успел изучить характер этого жестокого старика.

– Решайте: остаетесь здесь и отныне выполняете только мои распоряжения или сию же минуту – вон из дворца! Возвращайтесь в свой вонючий департамент!

Виталий Павлович вытянулся, прижав ладони к бедрам. Что ответить? Дедюлин, подобно министру двора барону Фредериксу, был мишенью издевательских шуток в свете за свою беспредельную глупость, сравнимую разве что с его грубостью. Однако царь жаловал и того и другого. Дворцовый комендант обладал огромной властью. Он имел в своем распоряжении целую армию воинских и полицейских частей, подразделения жандармского корпуса, широкую сеть тайной агентуры. Он ведал организацией личной охраны царской семьи. Додаков подчинялся и коменданту, и, как офицер жандармского корпуса, – своему шефу Столыпину. Что же отвечать?..

– Можете возвращаться в департамент, – понял по-своему его молчание флигель-адъютант. – Любопытно знать, что вы будете там делать без Столыпина?

Это «без» прозвучало предостерегающе. Виталий Павлович и сам уже не раз улавливал в разговорах высших сановников нотку небрежения при упоминании имени премьера. Об этом он исправно докладывал шефу. Не успел он передать лишь слова царицы Александры Федоровны, произнесенные ею вчера, после отъезда Столыпина из дворца. «Он вертит тобой, как куклой! – раздраженно сказала она Николаю. – Сколько можно колебаться, Ники!» «Тебе легко говорить! Но столько дел! Кто управится с ними!..» ответил император. Этот разговор происходил в присутствии Додакова. Ни царь, ни царица не обратили на него никакого внимания, как на стул или на слугу.

Он и есть – и стул и слуга. Только у двух господ… Вчера в словах царицы он уловил лишь личное: государыня болезненно относилась ко всему, что ущемляло ее престиж; а тут жена премьера Ольга Борисовна открыла у себя салон, куда на приемы сановники должны были являться при лентах, орденах и шпагах – как в царский дворец. Александре Федоровне, конечно же, донесли. Она заметила: «Ну что ж, было две императрицы в России – теперь будет три…» Она ревновала и к Марии Федоровне, вдовствующей императрице, матери Ники. Но терпеть некоронованную претендентку!..

Однако теперь, после разговора с комендантом, Додаков по-другому воспринял язвительные слова царицы. Тут дело сложней. Судьба шефа, видно по всему, предрешена… Своей карьерой Виталий Павлович обязан Столыпину: за какой-то год министр поднял его из ротмистров в полковники, из охранного отделения – во дворец. Да ведь не за красивые глаза: разве не он подготовил блестящий доклад о Лисьем Носе, не он ли успешно выполнил задание в Париже? Продвигал бы его Столыпин, если бы Виталий Павлович не был ему нужен? И если завтра всесильный министр утратит свою силу, что ждет Додакова? Прозябание в департаменте на третьих должностях, потому что новый шеф всегда приводит своих фаворитов. И для Столыпина, и для Дедюлина Виталий Павлович – стул, на котором удобно сидеть, слуга для мелких поручений, а того точней – пешка, которую передвигают в игре, когда же она оказывается не на том квадрате, сбрасывают с доски… Столыпин умен, Дедюлин болван. Однако министры уходят и приходят, а царский двор остается. Все блага исходят, отсюда, из дворца. Признательность? Человеческая благодарность?.. Виталий Павлович не сентиментален. Главное: точный расчет. Четкий ум Додакова высчитал с математической безукоризненностью: будущее его – с флигель-адъютантом.

– Жду приказаний, ваше высокопревосходительство!

– Ответ, достойный офицера, – мрачно усмехнулся комендант. – Отныне будете сообщать Столыпину лишь то, что велю я. – Он сделал паузу и добавил: – Или генерал Курлов.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

22-го августа. Понедельник

В 9 час. поехал с Ольгой и Татьяной в моторе в Царское Село. Там в парке вокруг большого озера в разных павильонах была устроена юбилейная выставка. Подробно осмотрел ее и получил много подношений. В 1.20 поехал в Александр, дворец почиститься и затем к завтраку у т. Михенъ. В 2¾ заехал на скаковое поле в отдел коннозаводства, где мне сделали выводку премированных лошадей. Оттуда полетел домой, переоделся в Кавалергардскую парадную форму и со всеми четырьмя дочерьми поехал в Павловск на свадьбу Татьяны К. и кн. Багратиона.

В 5½ уехали в Александр, дворец, переоделся и с детьми вернулся в Петергоф в 6½. Немедленно покатался в «Гатчинке» ¼ час. и засел за бумаги. День стоял тихий и ясный. После обеда писал.

Видели Григория.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Они сидели в глинобитном сарайчике. Здесь было сумрачно, душно, но не так изнурительно жарко, как снаружи. За распахнутой дощатой дверью, в полуверсте, за нагромождением бочек, цистерн и труб, сверкало море. Слева, у самого берега, поднималось угрюмое здание тюрьмы.

– Мечтал окунуться в Каспии, – с сожалением проговорил Антон.

– Здесь залезешь в воду беленький – вылезешь черненький, – отозвался Камо.

– Все равно… Да только с моими отметинами первый городовой сцапает. – Путко вздохнул. – Ты-то скоро выкупаешься да назагораешься на дальних берегах!

На рейде стояли суда разных стран. На одной из этих посудин и поплывет Камо.

– Читал? В Португалии революция! – Тер-Петросян потряс «Кавказской копейкой», которую только что принес из поселка сын Мамеда-али. – Провозглашена республика! Король Мануэл бежал!

Антон выхватил у него газету. Вся первая страница была заполнена сообщениями из Лиссабона: «Отменены исключительные законы», «Провозглашена свобода печати», «Папа римский отозвал своего нунция, а все прелаты примкнули к республике…»

– Революция и республика! Вот бы куда махнуть! Знал бы раньше, что там будет такая заварушка… – огорченно сказал Камо.

– Раньше бы удрал из больницы?

– А что? Ради такого дела!.. Знаешь, я с самого детства мечтал о приключениях. Какие путешествия совершал! Индия, Гавайи, Барбадос!

– Врешь!

– По карте путешествовал. Любил читать об Александре Македонском, о Наполеоне и Гарибальди.

– Ты сам – как настоящий гарибальдиец, – рассмеялся Путко. – У нас на каторге, – он запнулся, сказав «у нас», – в Горном Зерентуе отбывали срок бывшие гарибальдийцы, участники польского восстания.

– Да, – согласился Камо, – где бы ни драться за свободу – лишь бы драться! – Его глаза горели. Он снова уткнулся в газету. – Республика!.. Все плохое у них уже позади и теперь начинается самое хорошее! – И мечтательно проговорил: – А знаешь: Лиссабон лежит на одной широте с Баку.

Море сверкало так, что больно было смотреть. Далеко-далеко, на горизонте, оно сливалось с небом, и казалось, что Португалия совсем близко – там, за голубой гладью. На лодке доберешься…

– Мамед-али задерживается… Не случилось ли чего с ним?

– Разве с таким может что-то случиться? – отозвался Антон, представив могучую фигуру хозяина дома и вспомнив, как они познакомились. Теперь-то можно вспоминать со смехом. А тогда…

Там, в Тифлисе, в серной бане на Шайтан-базаре, истерзанные, отпаренные, блаженно-усталые, они сидели в маленькой комнате рядом с купальней и пировали. На мангале шипела, румянилась баранина, Васо и Датико принесли тарелки с зеленью, кувшин вина, хачапури. «Жизнь, а? – жмурился Камо. – Снова жизнь!» Он тянул руки за мясом и хлебом, простыня соскальзывала, и Антон видел его покрытое шрамами тело. «Э, брат, это ерунда! Глупому огонь – ожог, а умному – тепло! У нас знаешь как говорят? „Волк за овцой три года гонялся, все ждал, когда курдюк отвалится. Еще долго ждать будет!..“ Да и у тебя, вижу, браслеты, на память. Интеллигент, не умеешь по-человечески кандалы носить!..» В этом каскаде шуток Антон узнавал своего прежнего бесстрашного и бесшабашного друга. «Что ты теперь собираешься делать г» – спросил он. «Еще день-другой отсижусь, пока утихомирятся, и подамся из Тифлиса». – «Знаю тебя! Возьми в свою боевую группу!» – «Хорошо, – согласился Камо. – Провернем одно дело, я еще в больнице его обмозговал. Вот только выскочу ненадолго в Париж». – «Зачем?» – «Думаешь, случайно сцапали меня пруссаки? А Феликса, Ольгу и других? – Лицо Тер-Петросяна сделалось угрюмым. – Засел среди нас провокатор, вот что…» – «Я тоже все время думаю об этом! – воскликнул Путко. – Ты кого-нибудь подозреваешь?» – «Да. Но пока даже тебе не скажу. Надо проверить. Вдруг я ошибся? Тогда язык себе отрезать надо». – «Ты прав, – согласился Антон. – Такое оскорбление ничем не смоешь… Но как же ты махнешь в Париж?» – «Не привыкать! Один раз я ехал как князь, предводитель дворянства: отдельное купе, погоны с флигель-адъютантскими вензелями. С такими фрейлинами познакомился!.. – Он цокнул. – Теперь, пожалуй, махну в Баку, а оттуда морем…» – «И я с тобой». – «Договорились, – кивнул друг. – Только до Баку будем добираться по отдельности, если сцапают вместе – чересчур жирный улов. Буду ждать тебя на Баилове. Это рабочая слобода, окраина Баку, сразу за Биби-Эйбатом, между опреснителем и Волчьими воротами. Увидишь: слева от дороги электростанция „Электрическая сила“ – ее наш Леонид Борисович строил! – а рядом, на берегу, старая пересыльная тюрьма. Хорошее соседство… На улице Резалке, на самом краю, у моря – глинобитный домик, железная калитка. Зеленая, запомнил? Скажешь: „Привет Мамеду-али от Васо“.

Ну да найдешь!..»

На том они расстались.

В Баку на привокзальной площади Антон нанял молоканскую фуру, забрался под тент. Здесь солнце не разило в упор, но вместе с пассажиром укрылись под брезентом зеленые жирные мухи. Беспрестанно отмахиваясь от них, Антон все же с любопытством глазел по сторонам. Он знал из книг: именно здесь находилось некогда капище гебров-огнепоклонников, последователей Зороастра, создателя культа Света и Огня. От вокзала шли обычные улицы, только не было вдоль них ни единого деревца, лишь кое-где по стенам домов вились вверх морщинистые толстые виноградные лозы, похожие на клубки змей. Из-под белесых от пыли листьев свисали тяжелые гроздья. Но вот потянулись низкие плоскокрышие строения. На окнах – решетки. В подвалах – духаны. Узкое пространство меж каменных стен заполняла грязная шумная толпа. Тут готовили на жаровнях, стирали, стригли, брили. Сквозь толпу пробирались обвешанные мешками и корзинами ишаки. Фура едва тащилась, как парусная лодка в штиль. Едко пахло мазутом, керосином, гнилью.

Наконец, миновав стены старинной крепости, телега выбралась из сумятицы старого города. Дорога начала забирать вверх, вдоль выветренного среза известнякового холма. Слева открылось недвижное море, ближе подступили вышки – деревянные пирамиды с низкими дощатыми пристройками. Земля была желтая. То тут, то там на ней проступали исчерна-фиолетовые озерца и еще удушливей запахло нефтью. У строений копошились черные фигуры. Копры нефтяных вышек напомнили Антону башенки над стволами рудников Нерчинской каторги. Только здесь все выглядело страшней: зной, смрад, испепеленная земля без единой травинки. Да, более подходящего места для своих жертвоприношений Зороастр вряд ли мог найти!..

Фура одолела подъем. Дорога начала спускаться с холма. Внизу распростерся поселок. Антон увидел закопченный корпус электростанции, а в стороне, на скале у самого моря, и тюрьму. Дом Мамеда-али должен был быть где-то неподалеку… «Резалка, – повторял он про себя странное название. – Зарезали там кого-то?.. Зеленая калитка…» Путь от вокзала занял почти два часа. Полыхающий, с расплавленным ободом, край солнца уже коснулся вершины холма.

На площади перед «Электрической силой» Путко отпустил возчика, подождал, пока фура уедет. Пыльный пустырь. Узкие улочки, зажатые меж сложенных из нетесаного известняка оград, расползаются в разные стороны. Табличек с названиями нет и помину. Эта Резалка или та?..

Он выбрал улочку, ведущую напрямик к морю. Через сотню шагов уперся в тупик. Свернул. Начал кружить, обливаясь потом, проклиная дурацкий, чистой шерсти, костюм, проклиная Камо за то, что плохо объяснил, проклиная себя и весь свет. На удивление, все калитки были железными и все улочки упирались в солончаковую площадку, за которой лежало море.

Может быть, здесь?.. Открыл. Только ступил за калитку, как сзади и с боков на него навалились, схватили. Он напряг все силы, сбросил, в тот же момент получил сокрушающий удар по ребрам, взвыл от боли. Ему заломили руки, вдавили в рот кляп и поволокли. На краю двора был сарай. Втащили, бросили наземь. Их было трое. Двое прижимали к глиняному полу, а третий, старший, выворачивал карманы. Грабители? Шпики? Старший зажег керосиновую лампу, начал просматривать под ней каждую бумажку. Антон задыхался. Он был не в состоянии пошевелиться. Старший что-то приказал на гортанном языке. Антона отпустили, выдернули изо рта грязную горько-соленую тряпку.

– Давай вставай! Кто будешь?

– А ты?

– Я спрашиваю – ты отвечай, хорошо, да?.. – В свете керосиновой лампы черное лицо старшего было страшным. – Зачем-почему пришел, а?

Антон подумал: он ничем не рискует, если назовет пароль.

– Я искал Мамеда-али. Чтобы передать ему привет от Васо.

– Почему раньше не говорил! – распростер руки для объятий старший. – Это я самый Мамед!

– Странный способ встречать гостей, – пробурчал Путко, отряхиваясь и разминая затекшие руки. Пощупал ребра: кажется, целы.

– Ха-ха-ха! – сверкнул белыми зубами хозяин дома. – Мне сказали: ходит чужой туда-сюда. Ему что надо? Фараон? Забирай свою хурду-бурду. – Он протянул все, что извлек из карманов пришельца. – Провожу!

Провожать было недалеко – выйти из сарая и войти в дом Мамеда.

– Ну, знаешь! – с сердцем сказал Антон, увидев улыбающегося до ушей Камо. – Что ни встреча с тобой, то фокусы: на Шайтан-базаре чуть не утопили, здесь поколотили.

– Спасибо скажи Иисусу или аллаху, что на кол не посадили! – расхохотался друг. – Ты же на Востоке, а тут свои законы. – Оглядел еще злого Антона. – И поделом! Ишь каким франтом пожаловал! С золотой цепью и чуть не во фраке! Как не притащил за собой всю бакинскую охранку?

– Потому и не притащил.

– И то правда, – согласился Тер-Петросян. – Теперь давай пошевелим мозгами, как нам выбираться отсюда. У Мамеда-али есть один план…

Антон чувствовал себя рядом с Камо совершенно спокойно: все получится так, как придумает его друг, даже если это будет самый фантастический план. Хоть по земле, хоть по воде – скоро выберутся они отсюда, а еще спустя несколько дней увидит он своих товарищей. Может быть, Ольгу… И снова – работа. Вероятно, вернется назад вместе с Камо. Если не дадут другого задания…

Но Камо, на следующий день пошептавшись с Мамедом-али с глазу на глаз, сказал Антону:

– Меняются наши планы. Мне-то приказано убираться немедленно. А ты должен остаться. Нужен здесь. – В голосе его прозвучала нескрываемая зависть. – Приехал один товарищ… Не буду тебе называть кто. Этому товарищу нужен помощник для очень важного дела. Согласен?

– Еще бы!

– Он такой же мой брат, как и ты… Знаешь, когда мы с ним начинали? Кажется, я рассказывал тебе, как еще в третьем году, в тифлисском театре, на Шекспире, мы листовки бросали с галерки и одна пачка хлоп прямо на лысину командующему войсками? Это он, товарищ, мне помогал! А в пятом, на демонстрации, вместе с ним несли мы красное знамя по Головинскому проспекту, мимо дворца наместника… – Он тяжело вздохнул. – А теперь приехал и даже встретиться со мной не может: конспирация. Такое важное у него дело. Но какое, я и сам не знаю.

Антон уже не мог усидеть на месте:

– Когда я увижусь с ним?

– Не торопись. Когда теленок бежит впереди коровы, знаешь, что с ним волк делает?

– Косточки выплевывает, – согласился Путко. – Да ведь мы с тобой такие, что не проглотишь нас и не выплюнешь. А все же…

– Вот когда выпроводишь меня из Баку, чтобы не навел я на его и твой след полицию… Эх, мне бы тоже остаться!

Потом втроем они обсудили, каким путем выбираться за границу Камо. Мамед-али предложил пароходом. У него были надежные друзья на некоторых судах, курсировавших через Каспий в Персию.

Этот разговор был вчера. И вот теперь Камо и Антон сидели в глинобитном сарайчике и ждали Мамеда-али, который с утра отправился в порт.

Уже начало темнеть, когда наконец звякнула железная калитка. Улыбающийся Мамед-али шел через двор.

– Собирай свою хурду-бурду! – Он сдернул с головы шапку, провел ладонью по мокрому, черному от загара и грязи лицу.

Рассказал: в порту заканчивает погрузку «Аббасия», уходит завтра в полночь. Капитан в дружбе с полицией и пограничной стражей. К тому же в порту перед самым отходом каждую пассажирскую и грузовую «коробку» тщательно осматривают таможенники. Но Мамед-али договорился с кочегарами и «дедом»-механиком: они ребята что надо, тоже большевики.

Решили так: когда «Аббасия» после таможенного досмотра выйдет из гавани, они сбросят пар и остановят посудину в открытом море. Мол, поломка. Это произойдет около полуночи. К тому времени Камо должен подойти в лодке к борту судна. Все остальное берут на себя матросы.

– Придется суток двое посидеть в бочке или в мешке, – подмигнул Камо. – Да мне не привыкать! Ну а с персами я общий язык найду, есть у меня кой-какие адреса в Энзели и Реште. – Достал бумажник, вытряхнул все его содержимое на стол – несколько купюр. Выскреб горстку мелочи. – Хм, все, что осталось…

Мамед-али молча развел руками.

– А давайте продадим мой костюм! – предложил Антон. – Замучился я в нем в такую жару – что там тифлисская баня!

– Нельзя, – отверг Камо. – У тебя паспорт чистый? То-то. Ты коммерсант? Такой солидный человек должен быть одет прилично.

– Тогда хоть мой «Эриксон». Отличные часы, золотые, много дадут! – он отстегнул цепочку, протянул хронометр Камо.

Тот щелкнул крышкой, взвесил с цепочкой на ладони:

– Вот это бакшиш. Берем, а, Мамед?..

Следующим вечером, в сумерках, они оставили сарай и по солончаковому пустырю пробрались меж нагромождений железных бочек к берегу. Слева, рукой подать, проступала на фоне неба тюрьма.

В бухточке, огороженной камнями, лежали вытащенные на песок лодки. Мамед-али подошел к одной, уложил под скамью мешок с провизией и одеждой Камо, поставил в уключины весла. С Мамедом-али был молчаливый дюжий парень – один из «встречавших» Антона в день его прихода на Резалку. Мужчины, поднатужившись, стащили в воду лодку-«туркменку», на такой не страшно выходить и в открытое море. На «туркменке» было три пары весел. И Антон попросил:

– Можно мне с вами?

– Гребешь хорошо? – с сомнением оглядел его Мамед-али.

– Конечно!

Весла оказались очень тяжелыми. Антон сбился с ритма. То лопасти погружались слишком глубоко в воду, то промахивались над волной.

– Сойди на корму!

– Нет! – Он взмок, хотя вечер был на редкость прохладный. «Не суетиться… Р-раз!.. Р-раз!..» Чем дальше уходил берег, тем уверенней становились движения Антона.

Море было спокойное. Безлунная ночь накрыла их, только светились тусклые огни на берегу.

– Глядите! – тревожно прошептал молчавший все время парень. – Сзади!

От берега отделились два огонька. Они быстро приближались.

– Пограничная стража!

– Ловят живые деньги, – буркнул Мамед-али. – Табань весла!

– Почему? – удивился Путко.

– От них на «туркменке» все равно не уйдем. Откупаться нечем. Будем отбиваться. Оружие есть у всех?

– У меня нет, – отозвался Антон.

– Какой же ты революционер, если нечем стрелять? – Камо сунул ему в руку револьвер. – Тихо!..

Патрульное судно прошло стороной.

– Теперь поднажмем! – приказал Мамед-али. – Долго на «Аббасии» ждать не смогут.

Судовые огни приближались. Наконец черный борт поднялся прямо над лодкой. Мамед-али молча похлопал Антона по плечу. Тот понял, выбрал из воды весла. Азербайджанец трижды негромко свистнул. Сверху с кормы мигнул в ответ красный огонек. Зашуршала и плеснулась в воду различимая даже в темноте белая веревочная лестница.

– Вот так всю жизнь: на веревке вниз, на веревке вверх, – пробурчал Камо. – Как акробат!..

Шутка сняла напряжение. Все по очереди обнялись с Тер-Петросяном. Антон протянул револьвер.

– Дарю, – отвел его руку друг. – У меня еще два есть.

Путко перегнулся через борт, вытащил из воды конец лестницы. Камо закинул за плечо мешок со снедью, ухватился за веревку, поставил ногу на перекладину… Еще минута, и лестница уползла наверх. С палубы снова прощально вспыхнула красная звездочка.

Они опустили весла и начали разворачиваться.

Спустя два часа, уже когда над горизонтом заалела рассветная заря, лодка ткнулась носом в песчаный берег. Уставшие гребцы вытащили ее на песок, вернулись в дом. «С детства мечтал о путешествиях… Что это за человек, который не объехал весь свет?» – засыпая, вспомнил Антон слова друга. Вот он и снова в путешествии…

Вечером того же дня Мамед-али отвел Антона в другой дом, в том же поселке Баилово.

Встретивший их там мужчина молча, внимательно посмотрел на Путко. Антон тоже разглядывал его: молодой, если и старше, то самое большее – на год-два. Крупный нос, оливковый цвет лица, большие жгучие глаза. Типичный красивый кавказец. «Какое же это дело, из-за которого он не смог повидаться даже с давним другом?» – подумал Путко, едва сдерживая нетерпение.

– Мне передали, как относится к вам Камо, – первым проговорил мужчина. – Знаю и о вашей предшествующей работе… Рад познакомиться. Будем действовать вместе, товарищ Владимиров. Меня зовут Серго. – Пригласил к столу. – Значит, Никитич снова в России? А я думал, что он еще в Берлине… Выдающийся человек. Но сейчас… – Он остановился.

– Что сейчас? – с тревогой спросил Антон. – Что с ним случилось? Мне показалось странным и непонятным, почему он возвращается в Россию не на партийную работу, а инженером. Еще до каторги, в Париже, я что-то слышал о его разногласиях с Лениным. Но не хотел поверить… Неужели…

– Все очень сложно, – буквально теми же самыми словами, что и Красин, ответил Серго. – Вы же знаете сами: после поражения революции среди большевиков нашлись люди, которые ударились в опасную крайность – стали добиваться, чтобы партия отозвала своих депутатов из Думы, отказалась от всякой работы в легальных организациях, ушла в глубокое подполье и оттуда развернула «революционные действия».

– Слышал – это отзовисты, ультиматисты.

– Да. Ленин видит огромную опасность в их призывах: отказываясь от всех форм легальной работы, от широких связей с массами, лишая нас легального прикрытия, они превращают партию в узкую секту. Так вот: Никитич примкнул к этим группам. А теперь сам почувствовал, наверное, свою неправоту и отошел от партийной работы.

– Не может быть! – все еще не хотел поверить Антон.

– К сожалению, это так… Но у каждого в выборе позиции есть много своего личного. Перед отъездом из Парижа у меня был один разговор о Никитиче. Конечно, Леонид Борисович глубоко не прав, но понять это ему особенно трудно: он боевик, всегда занимался техникой, был на самых опасных участках борьбы, а теперь надо сесть в Думе рядом с теми, против кого он еще недавно дрался на баррикадах. Может, он еще не готов к этому и тяжело переживает. Но наши кавказцы уверены: Никитич – наш!

– Я тоже убежден в этом! – воскликнул Антон. – А какая сейчас вообще обстановка в партии? За этот мой каторжный год…

– Ленин и все мы, ленинцы, продолжаем вести ожесточенную борьбу с ликвидаторами.

Путно хорошо представлял себе, кто они такие, эти «ликвидаторы», меньшевики, сторонники Мартова, Дана, Аксельрода. Это они после разгрома революции заявили, что-де время подполья прошло и что теперь социал-демократическая партия должна существовать легально, стать «дозволенной оппозиционной партией» с благосклонного разрешения царя и под наблюдением Столыпина. Они приводили в пример английских лейбористов и немецких социал-демократов: уживаются же одни с королем, а другие с императором. Меньшевики кляли «роковое безнадежное предприятие» – пятый год, ругали большевиков и весь российский пролетариат за их «чрезмерную» революционность, отпугнувшую либеральную буржуазию, утверждали, что «царизм победил надолго и вопрос о новой революции должен быть снят с повестки дня», а самих себя прочили в респектабельные парламентарии. Вот уж точно выразило самую их суть приклеившееся к ним название: «ликвидаторы».

– Но в последнее время, – продолжал Серго, – усилилось новое течение, которое не только мешает нашей борьбе с ликвидаторами, но даже вредней и опасней их самих, – это Троцкий и его сторонники. Это трусливые и подлые защитники ликвидаторов, опасные особенно тем, что они кричат: мы-де не большевики, не меньшевики, а революционные социал-демократы! На деле же они поддерживают своим соглашательством именно ликвидаторов и тем обманывают рабочих. Соглашатели всегда вреднее явных врагов – они прикрывают зло, и тем трудней его разоблачить!.. Ну да ладно, – оборвал свою гневную фразу и неожиданно улыбнулся Серго. – Для борьбы против ликвидаторов и троцкистов я и приехал сюда, и именно в этой борьбе вы будете мне помощником. Пока о конкретном нашем деле говорить не буду. Скажу лишь одно: я приехал по заданию Ленина. Ну, до завтра!

На том их первый разговор закончился.

Антон вернулся в дом Мамеда-али. А когда на следующий день снова встретился с Серго, тот был явно не в духе.

– Все нет и нет!.. Эти негодяи примиренцы из ЗОК… Те же троцкисты… Почему молчат? Нужно ездить, встречаться с товарищами в комитетах. Нужно созывать коллегию, а на какие деньги? Здешние рабочие сами с хлеба на квас перебиваются… Почему же они там, в Париже, молчат?

Антон понял: то очень важное задание, для выполнения которого прибыл сюда Серго, тормозится из-за нехватки денег.

– Когда я был в Питере, Никитич сам спрашивал, как у меня с финансами, предлагал помочь.

– Хорошая мысль! – воодушевился Серго. – Мне все равно надо послать вас с поручением в Киев. Оттуда заедете в Питер, возьмете у Никитича все, что он сможет дать, и сразу же вернетесь назад. Предстоят очень важные дела.

ИЗ ПИСЬМА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

…Может ли допустить Организационная комиссия, желающая иметь живую связь с местными организациями, оставить без ответа три телеграммы, посланные ей, а также ряд писем? Я думаю, что всякий согласится, что нет, не может допустить.

Может ли тормозить и должна ли тормозить создание Российской организационной комиссии Организационная комиссия, которая сама призывает в своих воззваниях к этому?

Опять-таки, я думаю, всякий согласится со мной, что если она на самом деле искренне в своих воззваниях высказывается, она не может и не должна тормозить великое дело создания российского центра.

Пора всем понять, что русское рабочее движение и вместе с ним русская социал-демократия вышли из того состояния, когда их опекали разные «друзья».

Не желая давать хихикать врагам партии, я остановлюсь пока на этом и повторю, что мной в продолжение одного месяца были посланы три телеграммы и 8 – 10 писем, имеющие очень важное значение, причем Организационная комиссия ни на одно, ни на другое не ответила.

Представитель Организационной комиссии Серго

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Генерал Курлов прибыл в Киев за несколько дней до торжеств. Предстояло самым тщательным образом проверить, все ли меры приняты по обеспечению безопасности Николая II. Особая роль отводилась местному охранному отделению. Павел Григорьевич вполне мог полагаться на начальника отделения Николая Николаевича Кулябко – подполковник был его ставленником, да к тому еще, как выяснилось совсем недавно, родственником Додакова. Курлов же заручился полным расположением этого офицера, еще неделю назад ревностно служившего Столыпину. Что ж, полковник сделал правильный выбор. Курлова не волновал моральный аспект столь быстрой смены попечителей. Он и сам незыблемо руководствовался принципом отца, из сына холопа поднявшегося в офицеры: «Добродетель хвалят, но она мерзнет».

Сразу же по приезде в Киев он вызвал начальника охранного отделения:

– Доложите о состоянии готовности.

Кулябко развернул на столе карту города. Вся она была испещрена разноцветными линиями, значками и напоминала план боевых действий. Водя пальцем, подполковник начал показывать, где будут расставлены шпалеры солдат, а где – усиленные наряды полиции, агенты охраны и «гулялыцики» в гражданской одежде.

– Кроме войск, вдоль пути следования кортежа – вот здесь, здесь и здесь, – подполковник опускал указательный палец на вычерченные циркулем кружки, – будут размещены казачьи сотни, жандармские эскадроны, а также дружина «Союза русского народа», «Михаила Архангела» и общества хоругвеносцев. Войска, части корпуса и дружины уже прибывают в Киев. Желательно усилить наше отделение агентами для обеспечения секретной охраны.

– Хорошо, – сделал пометку Курлов. – Петербург, Москва и другие города выделят дополнительное число офицеров, филеров и сыскных агентов в ваше распоряжение. Известно ли вам о каких-либо планах подполья, направленных против государя во время его пребывания в Киеве? Не ожидается ли противоправительственных выступлений?

– Вроде бы все тихо, – оставляя лазейку, уклончиво ответил Кулябко.

– Еще и еще раз тщательно проверьте через агентуру, да и саму агентуру проверьте в соответствии с «Инструкцией по ведению внутреннего наблюдения», – с назиданием проговорил товарищ министра.

По этой «Инструкции» строжайше запрещалось использовать для охраны высочайших особ тех секретных сотрудников и агентов, кто ранее был причастен к революционным сообществам или был иудейского вероисповедания.

– Будет неукоснительно выполнено! – отчеканил подполковник.

– Как вам известно, под председательством киевского генерал-губернатора учреждена комиссия для распределения пригласительных билетов в места, кои государь удостоит своим посещением. Особо строго будут выдаваться билеты в Сад купеческого собрания и на парадный спектакль в Городском театре. Список будет составлен и утвержден после согласования с губернским жандармским управлением. Каждый билет я подпишу самолично.

– Но некоторое количество билетов понадобится для моих людей, – позволил себе сказать Кулябко.

– Безусловно, – согласился генерал. – В комиссию по распределению билетов я включил офицера личной охраны государя полковника Додакова и вице-директора департамента полиции Веригина. Они озаботятся, чтобы вы получили столько билетов на своих агентов, сколько потребуется. Но, повторяю, проверить их и перепроверить!..

Следующим вечером Кулябко принимал у себя столичных гостей – дальнего родственника по жене полковника Додакова и статского советника Веригина, молодого чиновника, стремительно поднятого на департаментский Олимп рукой товарища министра.

Хозяин и гости пребывали в том умиротворенном состоянии, какое приходит после напряженного дня, завершенного сытным обедом с водками, когда зазвонил телефон и горничная позвала к аппарату хозяина.

Кулябко вернулся в столовую несколько озадаченный:

– Господа… Позвонил мой давний сотрудник. Почему-то настаивает на немедленной встрече.

– Потерпит до утра, – отозвался Веригин.

– Кто такой? – полюбопытствовал Додаков.

– Некто Аленский. Работал по анархистам, по эсерам и иным. Был весьма активен. Год, как я передал его петербургскому отделению. Говорит: дело чрезвычайной важности и срочности.

– Надо принять, – сказал полковник. – В такие дни каждая малость может оказаться важной.

Кулябко вернулся к телефону.

Не прошло и получаса, как Аленский вбежал в переднюю. Он был в незастегнутом сюртуке, со сбитым галстуком, с криво сидящим на тонком носу пенсне. Бледное лицо его покрывали лихорадочные пятна. Правую руку он держал глубоко в кармане.

Увидев в распахнутую дверь столовой Кулябко и двух его гостей, он замер, испуганно огляделся и с облегчением перевел дух:

– Здра-авствуйте… Извините…

Вынул из кармана руку, провел ею по волосам. Додаков заметил, что волосы стали влажными. Лицо молодого человека было в испарине. «Лю-бо-пыт-но…»

– Проходите, прошу! – радушно улыбаясь, сказал Кулябко. Налил из графина полную рюмку, поднес.

Юноша взял. Рука его дрожала. Залпом выпил.

– Молодцом, по-гвардейски! Закусывайте. Рад вас видеть! – приговаривал хозяин дома. – Давненько мы не виделись! Что привело вас в столь поздний час? Не стесняйтесь, здесь все свои. Коллеги.

Гость успокоился. Лихорадочные пятна ушли с лица. Выражение стало сосредоточенным. Додаков даже подивился такой быстрой перемене: «Нервический тип».

– Так вот… Недавно ко мне заявился прибывший из Парижа анархист Николай Яковлевич. Раньше он уведомил меня о своем приезде письмом. При встрече же сказал, что замышлен террористический акт во время киевских торжеств, и я, как местный житель и член ячейки, должен оказать ему содействие… Против кого направлен акт и в чем должно быть мое содействие, он обещал сообщить мне позднее… Теперь, два дня назад, он явился ко мне на дачу в Потоки под Кременчугом. Сообщил, что в Киеве будет действовать с некоей девицей… Ниной Александровной. Моя же первая им услуга – дать возможность некоторое время жить на моей квартире, в доме отца на Бибиковском бульваре.

– Приметы Николая Яковлевича?

– Лет двадцати восьми – тридцати. Брюнет. Длинные волосы. Подстриженная бородка… – начал описывать Аленский. – Плотный. Роста выше среднего…

– А девица? Вы ее видели?

– Да. Тщедушная. Рыжие волосы, коса, широкие скулы… Веснушки… Некрасива. В очках. Лет двадцати трех. Курсистка… по виду.

– Где они находятся в настоящее время? – задал вопрос и Веригин.

– Не знаю. Возможно, в какой-нибудь гостинице в Кременчуге.

– Как вы должны дать им ответ?

– Николай Яковлевич сам установит со мной связь… Вот все, что я хотел вам сообщить.

– Вы можете отказать им в квартире, – заметил вице-директор.

– Но тогда они устроятся в Киеве иным путем, и мы потеряем их из виду, – возразил Кулябко. – Я порекомендовал бы пойти навстречу просьбе террориста, дабы держать его в поле наблюдения.

– Пожалуй, – отступил от своего предложения Веригин. – А вы, Николай Николаевич, направьте филеров в Кременчуг, на железную дорогу и на пристани, чтобы без промедления взять их на поводок.

– Будет исполнено незамедлительно, – ответил начальник отделения. Протянул руку к графину. – Еще рюмочку, дорогой друг?

Молодой человек снова выпил. Откинулся на спинку кресла, словно свалил с плеч тяжелое бремя.

Додаков продолжал молча разглядывать его. Маленький, как бы срезанный подбородок характеризует слабую, отступающую перед препятствиями натуру. В то же время складка губ выдает человека, подверженного капризам и бессмысленному упорству. Жаль, что скрыты за стеклами глаза. Но ясно: нервический, психопатический тип… Если в правом кармане сюртука пистолет, то к чему вся история с террористами? Карман отяжелен каким-то предметом… Может быть, боялся преследования, маниакальное состояние?.. Но история чересчур гладко изложена, жесты театральны.

– Кажется, затевается, – с воодушевлением проговорил Кулябко. – Ответьте вашему сотоварищу соответствующим образом, а меня держите в курсе событий. Когда Аленский вышел, полковник Додаков сказал:

– Надо немедленно доложить генералу Курлову. Через час у меня встреча с товарищем министра в гостинице «Европейская». А ты, Николай, явишься к нему с предложениями по сему делу утром.

Генерал Курлов выслушал Додакова со вниманием.

– Подобное предупреждение в данной обстановке весьма серьезно и нуждается в тщательной проверке. Необходимо разработать сведения с приметами злоумышленников и снабдить ими всех филеров и секретных агентов. Каково ваше впечатление, полковник: что представляет собой сам осведомитель?

– В том-то и дело… – задумчиво проговорил Виталий Павлович. – Странный субъект. Я, господин генерал, начинал службу в Московском охранном отделении еще при Зубатове. Сергей Васильевич был выдающимся психологом. Вам известна его теория об изменении нравственного состояния завербованных в революционной среде агентов?

– Знал, да запамятовал, – недовольно, сухо ответил Курлов.

– Зубатов утверждал: у каждого секретного сотрудника такого рода наступает в жизни момент, когда он уже не в силах играть две роли. Приближается развязка: или осведомитель разоблачает себя перед сотоварищами и принимает их приговор, или сам направляет оружие против работавшего с ним офицера охраны. Мой учитель предупреждал: «Не пропустите момента, будьте готовы к такому перелому и, заранее предчувствуя его, откажитесь от услуг осведомителя».

– При чем тут теории Зубатова? – насторожился генерал.

– Я не знаю побудительных причин, но мне думается, что этот Аленский пребывает в критическом состоянии. Образно говоря, в его руке заряженный пистолет. Возможно, это и не образ, а реальность.

– Вот как? – медленно проговорил Курлов. – Это меняет картину… – В его голове появилась некая, еще не осознанная до конца мысль. – Заряженный пистолет… Против кого?

– Мой учитель говорил, что в момент психологического перелома осведомитель поднимает оружие на своего офицера. Учение Сергея Васильевича, к сожалению, не раз подтверждалось практикой… В данном случае могу предположить – против Кулябко. Николай Николаевич долгое время непосредственно работал с этим агентом.

– Кулябко? Такая малость? – Генерал уперся в лицо Додакова долгим немигающим взглядом. – Прошу ваши предположения оставить глубоко при себе, уважаемый Виталий Павлович.

Эти слова прозвучали как приказ.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

24-го августа. Среда

В 9.25 отличным утром покатил в Красное Село на общий парад. В начале церемониального марша полил дождь минут на 10, затем погода снова поправилась. Войска проходили бодро и умело, парад кончился в 12 ч. Принял офицеров кавалерийской школы и завтракал на валике. Вернулся в Красное к 2 ч. Посетил госпиталь. В 5 ч. поехал с Артуром на скачки. Было четыре падения легких. В 7 ч. семейный обед у меня. Поехал в театр; шла веселая пьеса «Превосходительный тесть» и балет. Вернулся в Петергоф в 12½.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«И быша три братья: единому имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, и сестра их Лыбедь… И створиша град во имя брата своего старейшего, и нарекоша имя ему Киев…»

Антон увидел Киев впервые. Исколесил почти всю Россию, побывал в дальних далях, а отдать поклон прародителю городов русских все было недосуг…

Теперь он шел по Киеву. Неторопливо, останавливаясь у достопримечательных его дворцов и храмов, наслаждаясь и красотой сменяющих друг друга картин и покоем на душе. Буйная зелень каштанов, сверкающие шпили и купола, заднепровские просторы, открывающиеся с вершин холмов, – город был действительно великолепен. Главное же, благодаря чудесному сплетению случайностей, в чем была и своя закономерность, приезд в Киев совпал для Антона с радостным чувством приобщения к делу. Благодаря этой цепи случайностей он встретился и с Леонидом Борисовичем, и с Камо, познакомился с Серго, снова включился в работу подполья. Правда, поручение, которое дал ему Серго в Киеве, было простым: отнести по условленному адресу ничем не приметный конверт. Вот и все. Но Путко уже давно понял: в их деле нет ни первостепенных, ни третьестепенных заданий. Каждое – будь то переправа транспорта с оружием и типографским оборудованием или подготовка трехстрочной заметки в нелегальную газету – звенья одной общей цепи.

Вчера, приехав в Киев и еще днем разыскав нужную ему улицу, он с нетерпением дождался, пока стемнеет, и пошел на явку. Кружил, соблюдал все правила предосторожности. Пароль, отзыв – все было выполнено в точности. Дело сделано. Через сутки – встреча с Красиным в Питере, а пока целый день, до ночного поезда, он мог чувствовать себя свободным.

Безымянной улочкой он спустился с холма и очутился у бульвара. Средняя пешеходная его аллея была окаймлена колоннадой поднебесных тополей. «Бибиковский», – прочел он на табличке. Откуда ему знакомо название бульвара?.. Из книг?.. «Чуден Днепр..»? Нет… Он ощутил тревогу. «Бибиковский… На Бибиковском…» – отдавалось в мозгу.

Мучаясь оттого, что разгадка ускользает, он шел по аллее. Бульвар казался бесконечным. Наконец строй гвардейцев-тополей оборвался. Внизу лежала базарная площадь. Старик дворник с усердием полировал булыжники метлой из березовых прутьев.

– Это какой базар? – спросил Антон.

– Хиба ж не знаете? Це ж Бессарабка.

И сразу будто ударило наотмашь: Женя! Это она той ночью шептала на сеновале Прокопьича!.. «Дима… Живет на Бибиковском бульваре, недалеко от моей Бессарабки…» И еще что-то об отце этого Димы: собственный дом, богач, знаменитый на весь Киев присяжный поверенный, в друзьях с жандармским генералом… И фамилию, кажется, назвала. Бодров? Бобров?.. Тогда пролетело мимо уха.

– А где тут дом знаменитого адвоката Боброва? – Он невнятно выговорил фамилию.

– Григория Александровича? Оцей будинок Богрова! – повел метлой старик. – Тильки зараз його немае. Их степенство за кордон поихалы, дома один сын зостався. Сьодни бачив його.

Дворник знал все.

Антон вернулся на бульвар. Сел на скамейку против дома. Так вот где он живет… Почему-то заныли в щиколотках ноги. Он закурил. Дом проглядывал сквозь ветви тополей – большой, в пять этажей, в двадцать окон по фасаду. Светлого дерева подъезд с застекленной дверью. Чугунные витые балконы. Не дом – дворец. По всему карнизу повторяется узор, напоминающий подкову. На счастье?.. За каким из этих окон человек, предавший Женю?.. Ну что, встать и пойти? Так и сказать: «Ты провокатор»? А если ошибка, если Дмитрий ни при чем? Письма, которые Евгения увидела в охранке? Они шли по почте, их могли прочесть и переснять раньше. И все другие улики могут оказаться чудовищным стечением обстоятельств. Разве так не бывает?.. Он вспомнил рассказ товарища, как заподозрили в провокации женщину. Слух дошел до нее. Она оставила записку: «В следующий раз будьте осторожней», – и покончила с собой. Потом установили: невиновна. Так что же, встать и уйти?.. И все?.. А как же Женя? И Федор? И Ольга?.. Но какое отношение имеет этот Дима к Ольге? Если он провокатор – имеет. Пусть не сам по себе…

Топкое болото, жаждущее поглотить их. Насмерть закручивающий водоворот. Выжженный лес…

Антон ощутил кислый запах давней гари.

Он понимал, что не должен идти на эту встречу: он не принадлежит себе, теперь он помощник Серго в очень важном деле. Но и уйти он тоже не мог…

Застекленная дверь подъезда отворилась. На площадку вышел молодой человек в светлом летнем пальто и светлой шляпе, с тростью в руке. Он небрежно покрутил тростью, сбежал со ступеней. Под шляпой блеснула дужка пенсне. Несколько шагов – и он оказался на аллее бульвара.

– Простите, – поднялся ему навстречу Путко.

– А в чем дело, сударь? – оглянулся через плечо молодой человек и вдруг в ужасе отпрянул, выставив вперед руку, словно бы защищаясь.

«Предал, – тяжело шевельнулось в груди Антона. – Он предал…» Но собрал всю свою волю и, изобразив вежливую улыбку на лице, проговорил:

– Я хотел спросить, когда принимает господин Богров.

– Отец? Отец в отъезде! – В голосе Дмитрия было отчаяние. – В отъезде!..

Он отступил на шаг, повернулся и опрометью бросился вниз, по аллее, к Бессарабке.

«Один из них!.. Западня!.. Со всех сторон!.. – Богров все еще бежал по аллее, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. – Боже мой, за какие грехи?..»

За какие – это он, на беду свою, знал.

Грехопадение Дмитрия началось с того памятного дня, точнее – вечера, когда он встретил у дворянского клуба на Крещатике давнего знакомого отца, начальника Киевского губернского жандармского управления.

– А, Богров-младший! – добродушно пророкотал генерал. – Давно хотел познакомиться с вами поближе. Загляните ко мне в присутствие, когда выберете свободную минутку. И сам же уточнил: – Скажем, завтра, до обеда. Этак часиков в одиннадцать. Ровно.

Визит в жандармское управление не очень-то прельщал Дмитрия, но какая причина избежать приглашения генерала?

– Дорогой мой, я удивлен, – покачал головой генерал, когда, они остались с глазу на глаз в просторном кабинете. – Не столько удивлен, сколько огорчен.

Дмитрий не понял, куда он клонит, но генерал тут же разъяснил:

– Сынок почтеннейшего Григория Александровича – и бомбу против меня? Нехорошо. Прямо скажу, неэтично. Как вы сами-то думаете?

– К-какая бомба? – растерялся юноша.

– Вы или кто другой из вашей кумпании – какая разница? – Генерал с состраданием посмотрел на него. – Сообщничество – то же, что и прямое соучастие. Неблагородно-с, молодой человек! – Он по-стариковски мелко рассмеялся. Выдвинул ящик стола. – Извольте. Вот они все, ваши приятели: Степан, Федор, Ираклий… – Как карты на ломберный столик, он выкладывал на синее сукно фотографии и по каждой пристукивал полированным ногтем. – У этого кличка Евстафий, у сей красавицы – Ксения. Да вот и вы, не так ли, не ошибаюсь? Весьма приятной наружности молодой человек, жаль, очень жаль…

Генерал ссыпал фотографии в ящик и замолчал.

Дмитрий растерялся. Откуда у него эти снимки? Откуда он…

– Знаем. Все знаем. И что тючок с нелегальной литературой сию минуту в вашей комнате в комоде находится. Или заблуждаемся?

«Все знают!» – Дмитрий почувствовал, как леденит в груди.

– Знаем и терпим. Но только до поры. А потом хлоп – и в каталажку. А уж из каталажки известно куда дорога – в Сибирь-матушку. Хорошо бы еще на поселение, а то ведь и в кандалы, в каторжные работы, да-с. Тогда уж ни отец ваш, почтеннейший человек, ни я, его давний друг, вызволить не сможем. Закон. Фемида.

Юноша молчал.

– Предположим, благородный пример: Софья

Перовская, Вера Засулич, Кибальчич и прочие. Но идея, идея какая? Что ниспровергать собираетесь? Во имя чего? – Генерал снова достал фотографии и стал небрежно бросать их на сукно. – У этого отец – портной, у этого – сапожник, пекарь… Босяки! А вы? Что вам-то делать в обществе анархии? И дом ваш, значит, в развалины или в публичное общежитие? Сами – хлебопашцем или на фабрику? Впрочем, анархисты против хлебопашества, они святым духом собираются питаться после торжества своей идеи.

Богров-младший все ниже опускал голову.

– И вы согласны? Не настаиваю, но советую: образумьтесь. Ступайте, не задерживаю. Отцу не говорите, чтобы не тревожился. Подумайте.

«И правда, зачем мне все это?..» – думал Дмитрий по дороге к дому.

Но не мог же он сразу, вот так неожиданно, все оборвать. Приятели приходили, звонили, брали деньги, обсуждали в его присутствии планы. Он слушал, поддакивал им, смотрел на них, но их лица замещали фотографии, рассыпанные по синему сукну: «Вы думаете, что мы здесь ушами хлопаем?..» В любой момент, вот в эту минуту затарабанят в дверь – и неотвратимо закрутится колесо. Студент юридического факультета, он уже знал, как бывает, если составлен первый протокол. Затянет, будто палец под шкив машины, не вырвешь руку. Что же делать? Отказаться? Но Дмитрий уже числится в организации – даже если отойдет от дела, все равно останется подсуден. Срок давности по политическим делам истечет через двадцать лет…

Ему не пришлось принимать решения: вскоре всю группу анархистов арестовали. Дознание производил начальник Киевского охранного отделения подполковник Кулябко. На первом же допросе он придвинул к Дмитрию стопку чистых листов.

– Дело серьезное: противогосударственное преступление. Только чистосердечные показания отвратят кару. Дадите – обещаю освобождение.

Дмитрий колебался. Рука так и тянулась к перу, но в душе поднимался протест: «Да как же?.. Это же подло, подло!..»

– Напишите – освобожу и всех ваших сотоварищей. Слово офицера.

Теперь отречение представало совсем в ином свете. Как благородный акт во имя спасения других. И он написал. Все, о чем знал. Даже о том, что слышал краем уха. Увлекся. Уже хотелось, чтобы и его роль в организации не казалась третьестепенной.

Начальник охранного отделения выполнил обещание. Через несколько дней всех освободили из-под стражи.

Товарищи были поражены: свобода! Значит, «замели» случайно, никаких доказательств у жандармов нет, на допросах ничего обвинительного предъявить им не смогли!.. Как весело кутили в «Бристоле» на Крещатике в тот вечер! Платил Дмитрий. Он был веселей и остроумней всех. Он пел лучше всех. Голос его, великолепное альтино, выделялся в слаженном хоре. Девушки смотрели на него блестящими глазами.

Дома мать плакала, сидя у его кровати и гладя по голове, как ребенка. А он с облегчением думал: «Все! Прошлое – черный сон! С завтрашнего дня – новая жизнь!..»

Отец сказал, что на время ему следует уехать из Киева. Лучше – за границу. Пусть переведется хотя бы на год в Мюнхенский университет. Превосходно, с глаз долой!.. Да еще за границу! К тому же в самом Киеве в их университете святого Владимира из-за студенческих волнений занятия снова были прекращены до конца семестра.

Собраны чемоданы. Куплен билет. И тут кто-то позвонил. Мужской голос. Незнакомец просил о встрече по делу неотложной важности. Назначил адрес и время: «В ваших особенных интересах».

Квартира на Подоле оказалась респектабельной. Горничная проводила в гостиную. И каково же было удивление студента, когда навстречу ему вышел Кулябко! Он был в стеганом атласном халате, с мягким галстуком и больше походил на артиста, чем на жандармского офицера.

– Рад, рад видеть вас, Дмитрий Григорьевич! – пожал он руку юноше. – Как самочувствие, настроение?

Дмитрий растерялся.

– Подоспело время обменяться мыслями. Что новенького в вашей кумпании? Кто прибавился? О чем помышляете-злоумышляете? – Речь его текла непринужденно, в голосе слышалась доброжелательная усмешка.

– Да как вы смеете! – возмутился Богров.

– Не надо горячиться, дорогой мой. Держите ваши секреты при себе. Единственная просьба, когда будете совершать вояжи за границами… кое-что общеизвестное, для нашего общего образования… – Подполковник как бы играл словами. – Естественно, ежели надумаете попутешествовать из Мюнхена в Швейцарию или на Лазурный берег – расходы возьмем на себя. Жизнь за границей ох как дорога, зато прельстительна!

Студент уже собирался решительно возразить, однако Кулябко не дал ему сказать ни слова:

– Коль согласитесь, кроме подорожных на разъезды, положу вам еще сто рублей в месяц. Понимаю, вы человек состоятельный, но своих капиталов еще не имеете, а отец прижимист?

Отец действительно был довольно скуп, давал Дмитрию на карманные расходы всего по полсотни. Частенько, когда нужно было сверх того, Дмитрий брал деньги у матери. Теперь отец сказал, что будет переводить в Мюнхен по семьдесят рублей в месяц, ни копейки больше – для его же блага, чтобы не поддался соблазнам. А тут еще сто!.. Но…

– Нет, мне вполне достаточно будет своих денег.

– Не поймите превратно. Это я по движению души, вы мне симпатичны. Никаких разоблачений мне не нужно. Лишь общие сведения, циркулирующие в прессе и обществе. Можете считать, что я делаю вам просто деловое предложение как, скажем, обработчику прессы.

Париж, Женева!

– Разве что общие сведения…

– Вот и славно. Возьмите в виде аванса, тут жалованье за два месяца вперед. – Кулябко достал из кармана халата бумажник.

Дмитрий быстро спрятал деньги в портмоне.

– Только извольте расписочку. Не мои ведь, от казны.

«Превосходно. Ограбим царскую казну», – Дмитрий черкнул расписку. Дал адрес для последующих переводов. На том они и расстались.

Он полагал, что будет изредка присылать подполковнику вырезки из газет да сообщать о тех новостях, которые всем известны; В Мюнхене его разыскал россиянин, представился посланцем от Кулябки. Выслушал, попросил собственноручно изложить рассказанное. Въедливо уточнил: кто говорил, когда. Дмитрий дополнил свой рассказ именами, описал приметы. Подумаешь: какие-то случайные люди, не его ведь друзья…

Срок заграничного путешествия подошел к концу. Богров вернулся в Киев. Не прошло и нескольких дней, как он снова переступил порог университета, – в телефонной трубке прожурчал вкрадчивый голос:

– С благополучным возвращением, мой дорогой друг. Жду вас. Адрес не запамятовали?

– .. .Теперь мы в некотором роде коллеги, – офицер встретил Дмитрия радушной улыбкой. – Сколько пробыли в вояжах? Десять месяцев?

– Одиннадцать, – подчеркнул Богров.

– Да-да, значит, вам положено еще сто рублей. И напишите отчет о подорожных тратах… – Посмотрел записи, отодвинул их в сторону. – А теперь подумаем о дальнейшем.

– Нет, свои обязательства я выполнил. И вы больше не должны… – решительно начал студент.

– Извините, не понял: что не должен? – Кулябко даже обиделся. – Нехорошо, молодой человек, платить черной неблагодарностью за добро. Или вы полагаете, что эти газетные сплетни действительно стоили тысячи рублей и оплаты ваших средиземноморских вояжей?

И коротко, но логично обрисовал ситуацию: еще при встрече с генералом студент узнал по фотографиям всех членов организации. На первом же допросе дал чистосердечные показания. Регулярно получал жалованье, о чем свидетельствуют его расписки. Прислал целый ворох собственноручно составленных донесений. И наконец, как он полагает: почему при том давнем аресте, хотя преступление было налицо, освободили и его и всех остальных соучастников?

– Да только по тем соображениям, дорогой вы

мой, чтобы не пало подозрение на вас! Оберегаем мы вас, юноша. От ваших же сотоварищей оберегаем. А вы: «Долг выполнен!» Нехорошо. Ежели хотите знать, за всю свою жизнь не оплатите вы этого долга. Так-то! – И заключил: – Ежели вздумаете предпринять неверные, не согласованные с нами шаги, все старое вспомним, давность-то не истекла. Да и сотоварищи ваши смогут ознакомиться с бумагами, вами сочиненными. Вот так-то-с.

Дмитрий сидел оглушенный. Будто столкнули его в болото и грязная жижа засасывает в бездонную глубину.

Кулябко помолчал. А потом без обиняков предложил:

– Продолжайте вращаться в прежней среде. Можете высказывать в ячейке самые крайние взгляды – это мы вам в вину ставить не будем. Ежели сотоварищи надумают какое-либо злоумышление, примите участие. Только заблаговременно поставьте меня в известность. Вот вам телефон, а вот и адрес. Другой. Сюда больше не приходите. Положу с нынешнего дня сто пятьдесят в месяц, а за особо интересные сведения буду платить сверх того еще по полсотни. Да… Надо вам другое имя, чтобы не просочилось наружу истинное. Скажем, Аленский. Не возражаете? Ну, с богом! Старайтесь!..

Первым движением Дмитрия было: ну хорошо же, заманили меня в капкан, а уж я бомбой взорву вас! Разоблачу все ваши черные дела, как Клеточников!..

В их среде Клеточников, член «Народной воли», был кумиром: решив разорвать сети охранки, он пошел на службу в департамент полиции, поднялся там «до степеней известных» и сделал много полезного для своего сообщества.

Но вскоре Дмитрий понял, что Клеточников из него не получится. Кулябко только расспрашивал, сам же никаких охранных секретов не раскрывал.

На душе было мерзко. Но жить надо. И оказалось, важно не то, что ты представляешь собой на самом деле, а что думают о тебе окружающие.

На собраниях он начал высказывать самые решительные мысли:

– Мы играем в революцию, а главного не делаем! Я не хочу быть чернорабочим эпохи, я готов отдать жизнь за великое дело! Но бойтесь провокаторов! Охранка хочет опутать нас своими щупальцами! Нужны не громоздкие организации, а небольшие группы, где все знают подноготную друг друга!

Он увлекался, говорил горячо. Сам верил каждому своему слову. Тем более верили ему. Ночью Женя шептала: «Я горжусь тобой!..»

Деньги тоже были кстати. Он тратил их в компании. Не скупился, когда просили в долг или на дела организации. Вот и получилось: отряд анархистов содержится охранным отделением. Да, все казалось забавной игрой, пока летом, когда он был с родителями на даче, полиция не провела аресты и почти все его товарищи оказались в тюрьме. «Я-то при чем? – успокаивал он себя. – Они и сами все знают…»

У оставшихся на свободе подозрения на Богрова не пало: Кулябко не предъявлял арестованным его показаний. И Женю не тронули…

С Евгенией Грожанской он дружил еще с гимназической поры. Женя была некрасивой, рыжей, голенастой. Но чем-то нравилась Дмитрию. Сама же девушка влюбилась в него безоглядно. Неожиданно смелая, после какой-то студенческой вечеринки осталась с ним.

Наслышанный, как это делается, он снял комнатку на кривой улочке у Бессарабки, и один-два раза в неделю приходил туда с Женей. Она говорила дома, что ночует у подруги, вместе готовятся к экзаменам. Ему было проще – мать понимающе молчала.

В их комнатке Женя и призналась, что тоже вступила в нелегальную организацию, в студенческий совет, который готовит всероссийскую конференцию учащихся. Дмитрий сказал, что готов помогать ей – как-никак у него есть опыт. Евгения показала ему письма…

– Не беспокойтесь, вашу пассию мы не тронем, – заверил Кулябко, возвращая Дмитрию перлюстрированные[4] листки. Достал бумажник. – Сведения весьма ценные. Не жаль и трех красненьких. Черкните расписку.

Подполковник не выполнил обещания: не прошло и месяца после ареста анархистов, как была схвачена и Женя. Когда Дмитрий узнал об этом, его охватил ужас. Впервые в жизни он напился до потери сознания. Мать провела у его постели всю ночь. Выносила тазы, прикладывала компрессы. Свое отчаяние он переборол спасительной мыслью: сколько можно – все с Женей и Женей? Даже приятели удивлялись, что это он привязался к такой дурнушке. Да и ему уже наскучила ее экзальтация. Хорошо, что так, сразу, все развязалось!..

Он загулял. Начал играть на скачках. Загорался азартом за карточным столиком. Узнал дорогу в дома с сомнительной репутацией. Только иногда посреди ночи, во сне, чувствовал: Женя рядом. Открывал глаза. Проводил рукой по простыне. Чтобы не заорать от ужаса, зубами стискивал подушку.

При очередной встрече, терпеливо выслушав его протесты, Кулябко объяснил:

– Ваша кохана – ключ ко всей ликвидации. Оставь мы ее на воле, все подозрения сошлись бы на ней. Вы уверены, что она не рассказала бы сотоварищам, кому показывала письма? Убирая ее, мы оберегали вас.

После того как были разгромлены группы анархистов, Богров стал «освещать» эсеров, вошел в актив студенческого движения. К социал-демократам не совался: они чересчур осторожны, да и не принимают в свою организацию недавних анархистов. Но кое-что разузнавал и о них. Все шло, как прежде. Хотя внутри что-то надломилось. Моментами им овладевало полнейшее безразличие.

Но однажды один из бывших товарищей бросил:

– Ты провокатор!

– Да как ты смеешь! – Дмитрий распалил в себе гнев. – За такое оскорбление!.. Требую немедленного партийного разбирательства!

Никаких улик предъявить ему не смогли. Действительно, ради чего становиться Богрову провокатором? Он был оправдан, обвинитель наказан за клевету. Снова приятели спрашивали у Дмитрия адреса для явок. Однажды он помог достать паспорт нелегалу, которому надо было выбраться из России. Ссужал деньгами. Временно хранил у себя казну организации и рассылал средства по местным ячейкам.

Год назад он окончил университет. Приятель отца, известный в Киеве присяжный поверенный, пригласил его в помощники. С Кулябкой Дмитрий продолжал встречаться два раза в месяц.

Общество еще помнило разоблачение Азефа. А он, Дмитрий? Нет, он не Азеф! Тот – дьявол во плоти. А он оказался в безвыходном положении. Азеф убивал. Он же… Что он? По его доносам арестовывали, судили, заковывали… Но ведь у него совершенно другие побудительные причины… Он просто… Что «просто»? Просто вынужден спасать себя? Да! Или спастись, или вместе с другими… Да, да, на каторгу! А живет он один раз!..

– Ты заболел, сынок? – с тревогой смотрела на него мать. – Столько занимался, да еще выпускные экзамены!.. Ты устал, мой мальчик.

Приехали в Киев двое. «Василий» и «Лука». Настоящих их имен он не знал. Лука сразу же приступил к делу:

– Мы присланы из Парижа от группы «Буревестник» как члены ревизионной комиссии. У тебя были деньги группы.

– Я выслал отчет.

– Мы проверили. Недостача в пятьсот рублей.

У Дмитрия отлегло от сердца.

– Это ошибка. Или, может быть, я что-нибудь не записал.

– Брось морочить голову! – с угрозой прикрикнул Василий.

– Ну хорошо, я соберу, отдам, хотя все в отчете было правильно.

Дмитрий вытряс все свои деньги, занял у кого только можно. Двести рублей дала мать. Остальные после разговоров добавил отец.

Василий сунул сверток в карман, не поблагодарив. Буркнул:

– До встречи.

– Нет! – взорвался Дмитрий. – Раз вы так ко мне относитесь, все мои партийные счеты с вами закончены!

– Ты так думаешь? – многозначительно посмотрел на него анархист.

– Что еще вам от меня нужно? – сбавил тон Богров.

– Поживем – увидим. А ты пошевели мозгами.

Намек был угрожающим. Дмитрий пришел к отцу:

– Я хочу уехать из Киева. Хоть куда… Может быть, в Питер?

– Зачем, сынок? – забеспокоилась мать. – Здесь у тебя дом.

– Он хочет начать самостоятельную жизнь, – поддержал отец. – Правильно. Под родительским крылом сил не наберешься. Поезжай. В Питере у меня есть связи. Обомнись. Со столичной закваской здесь быстро пойдешь в гору. Вернешься, возьму в компаньоны. Сначала «Богров и сын», а потом, глядишь, и «Богров-сын».

Дмитрий собрался быстро. Кулябко узнал. Пригласил на встречу:

– По прибытии в Питер позвоните начальнику столичного отделения фон Коттену. Он, кстати, поможет обосноваться на новом месте.

В Питере к Дмитрию вернулось спокойствие. Компания столичной молодежи приняла легко – весельчак, остроумец. Но стороной дошло: кто-то приехал из Киева, расспрашивает… Копают? И здесь копают!..

Сказал всем: заболел, должен подлечиться. Уехал за границу. За карточными столиками деньги улетучились быстро. Пришлось возвращаться. В Питер не заглянул. Отец и мать – все были на даче в Потоках. И надо же было ему наведаться в Киев! Носом к носу столкнулся на Владимирском проспекте со Степой. Дмитрий знал его давно, в последний раз встречался три года назад – Степа бежал с каторги, куда был сослан за убийство офицера. Пробирался за границу, и Богров снабдил его деньгами и явкой в Черкассах. Адрес был «засвечен» охранкой. Как же Степа мог объявиться в Киеве теперь?..

– А я как раз по твою душу! – громогласно приветствовал Богрова беглый каторжник. – Где побалакаем? Давай в твоей хате?

«Тоже завербован?» – подумал Дмитрий, удивленный его неконспиративным поведением: кричать во все горло на проспекте! Обрадовался. Они поднялись в квартиру. Дмитрий притворил дверь комнаты.

– Карты твои биты! – выпалил Степа. – Ты предатель!

– Как смеешь!.. – начал было Богров.

– Заткнись, – оборвал гость. – Доказано. Слишком долго нянчились с тобой потому, что многое приписывали другому провокатору, Бегемоту. Его наши в Женеве уже пришили, слыхал?

– Какой Бегемот? Что приписывали? – пытался оттянуть Дмитрий, чувствуя, как начинает тягуче сосать под ложечкой.

– Не крути. Помнишь, ты раздобыл паспорт Афанасию? Афанасий сгорел. Его сцапали при первой же проверке. А адресок, который ты удружил мне в Черкассах? Забыл? Подмоченный адресок, да я-то воробей стреляный. А лаборатория в Борисоглебске? Кто, кроме тебя, знал?

– Я докажу, что не виноват! Дайте мне время, я докажу!

Как оправдаться? Паспорт он получил из рук Кулябки. Адрес в Черкассах дал ему Кулябко. О лабораториях бомб он сообщал Кулябке…

– О том, что ты провокатор, узнают всюду, где ты бываешь: в комитете присяжных поверенных, в клубе, в партийных ячейках, – продолжил Степа. – Объявление с твоей фотографией будет опубликовано в «Бунтаре». В ближайшее время будет приведен в исполнение приговор комитета. Вот что поручили мне довести до твоего сведения.

– К… какой приговор?

– Как всегда. Такой же, какой был вынесен Бегемоту.

– Вы не имеете права!

– Имеем. Имеем право и умирать и мстить за смерть товарищей. У тебя есть только одна возможность. Не оправдаться, а очиститься.

– Какая? – с надеждой воскликнул Дмитрий.

– Совершить террористический акт.

– Против кого?

– Лучше всего – против начальника киевской охранки Кулябки. Но выбирай сам. Во время царских торжеств у тебя будет богатый выбор.

– Хорошо! – согласился Дмитрий. Спохватился, что этим выдал себя. – Хоть я ни в чем не виноват, но я докажу!

– Даем тебе срок до пятого сентября, – миролюбиво сказал Степа. Подошел к книжному шкафу. – Интересный журнальчик! Дашь почитать?

Прихватив журнал и еще какую-то книгу, он ушел.

Дмитрий начал метаться по квартире. Душно! Будто набросили на шею петлю.

– Кто это был? – почувствовала недоброе мать.

– Старый знакомый. Оставь! Оставьте меня! Это мои заботы!

Убить?.. Чушь! Он, своей рукой, должен!.. Нет-нет!.. Надо скрыться, исчезнуть! Уехать на край света, за океан – ищи-свищи! Где взять денег? Отец – старый скупердяй, ни за что не даст. И одолжить негде: прежние долги не вернул. Он откроется отцу. Неужели отец отступится? Да и разоблачение сына как провокатора – крах и его карьеры присяжного поверенного. А пятьсот, тысяча рублей – это для него такая малость. В конторе Ллойда за двести пятьдесят можно купить билет в Северную Америку…

В Кременчуг, на дачу! Он выколотит у отца!.. В дороге он разминулся с родителями. Когда вернулся в Киев, отец и мать уже уехали на отдых за границу.

Он укрылся в квартире, приказал горничной никому не открывать, сам никуда не выходил. Ночами его мучили кошмары. Всплывало лицо Афанасия. Парень пожимал ему руку, благодарил за паспорт. Женя обнимала, душила в объятьях, шептала: «Я горжусь тобой, Дима!» Он просыпался мокрый. Сердце судорожно билось. За что такая мука? Ведь все в прошлом! Неужели он должен сегодня отвечать за давние Ьоступки?.. Посреди ночи проснулся, еще чувствуя на шее горячие руки Жени. Подумал: «Что она мне далась?» Вспомнил: у нее были острые колени, острые локти, острые, совсем маленькие груди. И тогда это его раздражало. И широкие скулы. Да, да, широкие скулы!.. Она сама виновата! Если бы она была не такой! Если бы она была красавицей, все случилось бы совсем по-другому… Чушь! Куда бы он делся от Кулябки? «Всю жизнь не расплатитесь, молодой человек…» Ненавистный Кулябко! Все из-за него! Все! Они в Париже решили: он может очиститься…

Дмитрий вскочил с кровати. Выдвинул ящик стола. У него было два пистолета: шестизарядный «бульдог» и браунинг. Оружие он брал с собой нередко, но ни разу не стрелял. «Бульдог» – в пятнах ржавчины, купленный за гроши в лавке старьевщика. А браунинг изящный, с удобно умещающейся в ладони костяной рукоятью. Три года назад Дмитрий получил его оттого же Кулябки в награду за одну из первых своих «ликвидаций». К пистолету был дан и мешочек с патронами. Маленькие, аккуратные, с никелированными головками-пульками, они были похожи на майских жуков-бронзовиков. Притворились, будто умерли. А выпустишь – полетят… Да, он очистится!..

Приняв решение, он разом успокоился. Будто не было этих последних, наполненных ужасом и отчаянием дней и ночей.

Вчера утром перед визитом к Кулябке он побрился, надушился, забежал к приятелю – одному из «бунтарей», попросил помощи в предстоящем побеге. Ничего не объяснил, да тот и не требовал объяснений. Настрочил письма. Родителям в Мюнхен и в газеты. «Отправишь, когда услышишь!» А что «услышишь» – не сказал. Дома сжег все лишние бумаги. «Майские жуки» послушно вползли в обойму, один ткнулся в ствол никелированной головкой, готовый вылететь…

И какое же невезение: за столом у Кулябки оказались жандармский полковник и еще один, в департаментском вицмундире… Хорошо еще, что быстро пришел в себя. Придумал историю с Николаем Яковлевичем и Ниной Александровной. Получилось вполне правдоподобно…

По совести говоря, он почувствовал облегчение, что не пришлось стрелять. Может быть, все как-то утрясется.

Он перебрал в гардеробе костюмы и галстуки. Созвонился с Баретой, певичкой из кафе-шантана «Чары любви».

Сейчас он вышел из дома, чтобы побыть с Баретой до ее выступления. И вдруг – незнакомец на бульваре. Западня! Но он не осмелится прямо здесь, днем! И в руке его ничего нет!..

Дмитрий побежал. Но ужас ледяными пальцами стискивал горло, душил.

В конце бульвара он оглянулся. Нет, незнакомец не преследовал его. Может быть, действительно клиент отца?.. Почему же тогда повернул голову и все еще смотрит?.. А глаза!.. Но все равно, кто бы ни был этот, те не оставят, – впервые понял он с полной безысходностью.

«Ничтожество… – думал Антон, возвращаясь в гостиницу. – Как могла Женя полюбить такого?.. Обо всем, что мне известно, узнают и его единомышленники. Пусть они и решают…»

Он чувствовал себя уставшим, будто перетаскал сотни пудов. Ныли щиколотки и запястья, как если бы только сейчас сорвал с них кандалы.

Портье, Тарас Бульба в ливрее с золотыми позументами, придержав ключ от номера, показал на комнатку рядом со стойкой:

– Ласково просимо вас сюды, господин!

Путко насторожился: что за новости?

Открыл дверь и замер: в комнате за столом сидел жандармский поручик.

– Прошу, – коротким жестом молодой офицер показал на стул. – Жилец из какого нумера?

Антон назвал.

– Чащин, Анатолий Захаров? – нашел в списке поручик. Сделал пометку. Протянул бланк, прочерченный графами. – Прошу заполнить.

Путко пробежал глазами: «Имя, отчество, фамилия, звание и сословие… лета… вероисповедание… Куда прибыл… С какой целью прибыл… Последнее место жительства до переезда в настоящий пункт… Где служит… Чем занимается… На какие средства живет… Семейное положение… Имена членов семьи и где живут… Кто может удостоверить самоличность из лиц, проживающих в данном пункте или окрестностях… Приметы…»

– С какой стати я должен?.. – собираясь с мыслями под пристальным взглядом офицера, воскликнул Антон.

– Все должны, – урезонивающе отозвался поручик. – Ввиду предстоящего посещения их императорскими величествами Киева в городе производится полная регистрация населения и всех вновь прибывающих.

– Но я сегодня же, сейчас уезжаю из Киева.

– В таком разе регистрационный лист заполнять нет нужды, – согласился жандармский офицер. – Желаю счастливого пути.

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА С.-ПЕТЕРБУРГСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

По имеющимся в Отделении сведениям Организационная комиссия по созыву предстоящей конференции РСДРП командировала из-за границы в г.г. С.-Петербург, Москву, Одессу, Киев и на Урал агентов для ознакомления с отношением членов местных организаций к конференции и для руководства выборами делегатов.

Прибывший в г. С.-Петербург с явкою на Союз металлистов представитель Организационного комитета (пока не выяснен) явился в профессиональное общество рабочих по обработке металлов (Ямская ул. д. № 16) и обратился за содействием к председателю этого общества крестьянину Пензенской губ., Саранского уезда Кузьме Антонову Гвоздеву. Названный Гвоздев собрал по этому поводу некоторых членов правления общества, которым и доложил о приезде из-за границы члена Организационного комитета и цели такового приезда.

Для окончательного решения вопроса о выборе делегатов на конференцию было предположено организовать несколько собраний, на которые пригласить партийных работников от просветительных обществ и профессиональных союзов С.-Петербурга.

Об изложенном докладываю Вашему Превосходительству, присовокупляя, что дальнейшие сведения по подготовке к созыву общепартийной конференции будут докладываться дополнительно.

Полковник фон Коттен

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На двадцать пятое августа был назначен доклад Столыпина царю – последний перед отъездом председателя совета министров, а затем и Николая II в Киев. Этой аудиенции Петр Аркадьевич ждал с нетерпением и готовился к ней тщательно.

Снова Царское Село. С деревьев еще не сняты яркие фонарики. Пусто в аллеях, на выставке, в закоулках древнеликого Федоровского городка. Погружен в безмолвие Большой дворец, отданный во власть «теней предков». Неподалеку, в парке с маленькими искусственными озерами, – Александровский дворец, резиденция Николая. Император живет в правом флигеле. В левом – помещения для свиты, а посредине – залы для приемов.

Столыпин оставил карету у Большого дворца. И теперь шел и вспоминал, как впервые, в шестом году, он, саратовский губернатор, направлялся сюда же в предвкушении нового назначения. Какие радости сулили ему председательский и министерский посты! И как внове было все: и золоченый придворный экипаж, и лакеи в расшитых золотом ливреях, арапы в восточных одеяниях у дверей залы… И ожидание, душевный трепет перед встречей с помазанником божьим…

Может быть, у тех, кто далек от трона, Николай II еще и поныне возбуждает подобные чувства. Но Петр Аркадьевич уже через самое малое время испытал разочарование: пустая, ничтожная личность, лишь благодаря превратностям судьбы оказавшаяся исполнительницей роли государя; убогий венценосец – Русь не знала таких за всю свою историю. И ему править великой державой в столь трудные времена!..

Перед Александровским дворцом пышно разрослась сирень. Она великолепно оттеняла белизну колонн. В холле навытяжку стояли телохранители. Рост, размах плеч, мускулы – убьют одним ударом. В просторной комнате, называвшейся «ожидальней министров», дежурил адъютант, одетый в костюм скорохода XVII века. Телохранители не спускали глаз со Столыпина. Это его позабавило. Впрочем, здесь не доверяли никому и никогда – особенно после того, как именно в Царском было раскрыто готовившееся на Николая очередное покушение. В седьмом году боевая организация эсеров привлекла сына начальника дворцового телеграфа Наумова. Наумов-младший побудил к соучастию казака личного императорского конвоя, некоего Ратимова. Как выяснилось потом на следствии, боевики продумали несколько вариантов цареубийства. По одному курсистка, якобы молочница с бидоном, в котором запрятана бомба, должна была встретить государя на прогулке. По другому сам Наумов, поступивший в певческую капеллу, предполагал использовать для нападения одно из придворных богослужений. И, наконец, третий боевик под видом конвойца намеревался проникнуть с корреспонденцией в комнату царского камердинера и бросить взрывчатый снаряд, «чтобы сам полетел», – как выразился он на допросе. Казак-конвоец, выведав все у заговорщиков, тут же и донес на них. Получил за это подарок в три тысячи рублей и долгосрочный отпуск на родину. Однако Столыпин следил за подготовкой покушения и за всеми соучастниками оного за много месяцев ранее – он узнал о замышленном от своего агента Азефа, «организовавшего» сие предприятие…

По сей день Царское, как и Петергоф и даже яхта «Штандарт», жили в страхе перед новыми напастями. Не так давно прошел слух, что адская машина заложена под один из дворцов, причем в злодейском деле участвует некий служащий, имеющий приставку «фон». При проверке оказалось, что в обслуге Царского «фон» есть только у полицейского пристава Мюллера… Не шутки ради дворцовый комендант Дедюлин настойчиво советовал Николаю II носить на нательном белье панцирь, а на голове – стальную каску.

Какие уж тут шутки! Впору и ему, Петру Аркадьевичу, подумать о панцире… Да, хорош бы он был с каской на голове…

Мысли Столыпина прервал скороход, пригласивший министра следовать за ним. Ожидальню отделяли от кабинета царя коридоры и несколько залов. Их стены были увешаны старыми подковами «на счастье», найденными во время прогулок, фотографиями, посвященными царской охоте, и трофейными рогами. Столыпин охоты не любил. Николай же, подобно Людовику XVI, который отмечал дни без охоты словами «Ничего не было», получал полное удовлетворение только в загонах – в Белой Веже, Спале или угодьях вокруг Гатчины, где за какие-нибудь два часа убивал по двести-триста диких зверей. Кто-то из сановников вспоминал, как в начале японской войны, в день гибели «Петропавловска», тотчас после панихиды по адмиралу Макарову, государь беззаботно обратился к министру двора Фредериксу, показав на окно: «Какая погода! Хорошо бы поохотиться, давно мы с вами не были на охоте», – и спустя несколько минут уже стрелял ворон в парке.

В сопровождении скорохода Столыпин прошел через зал, где семилетний наследник престола принимал по праздничным дням депутации сорока шести подшефных ему гвардейских полков и экипажей. И вот наконец кабинет – зала с громадным, как плац, бильярдом, горками с фарфором, будуарными вакханками и парфюмерными акварелями на стенах. Обилие кожи и полированного дерева создавало специфический запах, не выветривающийся даже при распахнутых окнах.

В кабинете Царского, как и во всех других рабочих кабинетах Николая II, не было телефона: со своими приближенными император предпочитал сноситься записками. Но одна особенность именно этого кабинета вызывала особую досаду у министра: позади рабочего стола лесенка вела на антресоли, непосредственно соединявшиеся с антресолями Александры Федоровны. Государыня могла при желании слушать сверху беседы, кои вел ее супруг. А Столыпин лучше, чем кто-либо иной, знал, какое влияние на решение всех дел имела императрица. Он недолюбливал ее – и не ошибался, предполагая, что она платит ему тем же: просто терпит, потому что в данный момент он лучше других вершит делами империи.

Царь благосклонным кивком принял приветствие министра и предложил ему сесть. Сам Николай II в кресле с высокой, как у трона, спинкой, под портретами Петра Великого, Александра III и супруги казался меньше и тщедушней, чем был на самом деле.

Отпечаток индивидуальности хозяина кабинета хранили лежащие на столиках строевые рапорты и строевые записи воинских частей, приказы по округам, отчеты о смотрах, парадах и маневрах. На отдельном столике собирались приказы и ведомости по полкам, носившим его имя, а также рапорты и ведомости начальника императорской охоты князя Голицына с указанием убитой дичи в заказниках, записи счета игр в карты и домино с придворными и целая стопа адресов от дворянства, земских собраний, патриотических монархических союзов: каждый адрес в цветном кожаном или бархатном переплете с золотым тиснением или чистого золота накладкой и с муаровой подкладкой, которую государь предпочитал иным. Особо, каждая в своей обложке, стопой, лежали оды, баллады, поэмы, песни и гимны, посвященные государю. Книг в рабочем кабинете Николая II не было.

Столыпин приступил к докладу. Начал с сообщения о намерении революционных организаций совершить выступления во время предстоящих празднеств в Киеве и о мерах, предпринятых министерством.

– Некоторые антиправительственные организации пытались даже учинить всеобщую забастовку на железной дороге по пути следования поезда вашего величества, а также поднять в отдельных местностях бунты, – монотонно говорил он. – Все преступные мероприятия пресечены в корне.

Это было мелко. Никто никакой забастовки, а тем более бунтов устраивать не намеревался. Но Столыпин считал, что с маленькими людьми и говорить надо о таком, что только и может их взволновать, – о безопасности собственной персоны. Царь всегда охотно слушал о всяких заговорах и их разоблачениях, испытывая при этом мстительное торжество, подобное тому, какое ощутил пять лет назад, когда вырвался наконец из своего заточения в Петергофе, где ни жив ни мертв отсиживался во время революционных баталий, захвативших столицу и чуть не всю Россию. Чувство унижения и страха, доходившее до ужаса отчаяния, сменилось у него после разгрома революции жестокой мстительностью. Доклады министра внутренних дел, касающиеся всевозможных преступлений и их раскрытия, Николай II любил особенно, подобно всем его предшественникам на престоле. Пожалуй, оно и нужно – сгущать краски. Пусть чувствует, в чьих руках сила и собственная его безопасность. Петр Аркадьевич вспомнил о карикатуре, которую недавно подарил ему Зуев. Министр обладал слабостью – он собирал все карикатуры, которые рисовались на него и публиковались в различных изданиях. Эту прислал из Парижа заведующий заграничной агентурой. На рисунке был изображен Николай II и стоящий перед ним Столыпин. Министр докладывал: «Теперь ваше величество в безопасности», а царь отвечал: «Да, я был бы в безопасности, если бы речь шла только о революционерах, но ведь остается еще и полиция!» Тонко уловил, шельмец!..

Покончив с злоумышлениями, Столыпин приступил к изложению соображений о мерах, кои решено предпринять для обеспечения охраны царя во время предстоящей поездки:

– На обеспечение охраны ассигновано четыреста тысяч рублей. В городах проведена общая регистрация населения по проверке благонадежности оного, особо будет регулироваться доступ лиц в места церемоний. Для обеспечения благополучного проследования вашего величества по Днепру и Десне я признал необходимым принять меры к охране рек: в первой линии будут размещены агенты и стражники в ста лодках; вторую линию, по обоим берегам, обеспечат стражники, особенно в местностях, покрытых зарослями, и наконец, в третьей линии будут размещены солдаты из расчета пять единиц на версту. Все командированные и местные чины будут удовлетворены суточными в усиленном размере.

Царь слушал внимательно, не перебивая. Лишь в конце поинтересовался:

– Что значит: в усиленном?

– Генералам – по пять рублей, штаб-офицерам – по четыре, обер-офицерам – по три, нижним чинам – по рублю. Соответственно – чинам полиции и отдельного корпуса жандармов.

– Не мало? Нижним чинам нужно хотя бы по тридцать – пятьдесят копеек набавить, не следует скупиться.

– Будет исполнено, ваше величество, – ответил министр, подумав, что теперь не уложишься и в полмиллиона.

Эту часть доклада он заключил просьбой – в связи С предполагавшимися антигосударственными выступлениями и обеспечением безопасности путешествия дать указание совету министров продлить положение об усиленной охране в империи еще хотя бы на год. Царь быстро согласился, тут же вывел на листе с проектом, который извлек из своей папки премьер, букву «С», что означало: «Согласен».

Следующей по намеченному Петром Аркадьевичем плану шла программа предстоящего путешествия. Первым пунктом был Белгород – открытие мощей святого Иоасафа. Столыпин уповал, что останки нового святого старца отвлекут внимание царя от Распутина, как некогда фон Плеве удалось с помощью мощей Серафима Саровского отдалить французского оккультиста Филиппа. Министром приняты все необходимые меры, чтобы не получилось такой оплошности, какая произошла с мощами тамбовского отшельника. Известно, что останки святого должны быть нетленны. В некоторых случаях так и бывало: монастырские кладбища располагались обычно в песчаных местах, где нет гниения, поэтому через какие-то годы труп погребенного лишь усыхал, сохраняя облик человека. Каково же было смятение, когда, подняв гроб Саровского старца, под сгнившими досками обнаружили скелет да клочки савана. Местный архиерей даже отказался подписать бумагу о нетленности святого. Пришлось фон Плеве с помощью синода быстро заменить упорствовавшего священника на более уступчивого. Теперь Столыпин предусмотрел все заблаговременно: останки Иоасафа дожидались своего обнародования в полнейшем порядке.

– К открытию мощей святителя Иоасафа составлено его житие. Отпечатано в достаточном количестве в типографиях синода и министерства внутренних дел для бесплатной раздачи в церквах. Рака для мощей также готова. Работы по устройству торжеств заканчиваются, движение паломников организовано, в Белгород начали прибывать представители местных обществ хоругвеносцев.

Николай II слушал, не проявляя никакого интереса. Это обстоятельство озадачило Петра Аркадьевича, хотя по выражению лица царя не всегда можно было догадаться о его мыслях.

– Накануне открытия мощей во всех церквах империи будут совершены всенощные бдения, утренние богослужения, а затем и божественные литургии…

Казалось бы, такое нагромождение обрядов, да и сами торжества – все должно было понравиться государю. Но он лишь повел плечом:

– Мы решили в Белгород не заезжать. Проследуем прямо в Киев.

«Вот оно что! „Мы решили!..“ Кто? Александра Федоровна? Или пройдоха Распутин?.. Наверное, оба… Разгадал негодный мужик мой план, боится потерять влияние… Надеюсь все же, что хоть в Киев не осмелится он заявиться со своей богомерзкой рожей…»

Настроение Столыпина начало портиться. А ему очень нужно присутствие духа и твердость для предстоящего трудного разговора. Оттягивая, он приступил к изложению программы пребывания в Киеве, Овруче и Чернигове. Все дни после прибытия в «мать городов русских» были рассчитаны по минутам и заполнены посещением соборов, монастырей, осмотром церквей и маневрами войск. Царь опять слушал с интересом – и вывел «С» на бумаге.

Еще не переходя к главному, министр доложил: дабы достойно ознаменовать трехсотлетний юбилей царствования дома Романовых, Государственная дума по предложению Родзянки обсудила вопрос об устройстве в Петербурге памятника династии в виде великолепного сада со скульптурами, фонтанами и павильонами. Под памятник будет отведено сорок тысяч квадратных саженей, главная скульптура в виде древнерусской ладьи и фонтана встанет на центральной площади, вокруг ладьи будут изображены русские реки – маленькими фонтанами, соединяющими свои струи в один могучий бассейн царственной Невы. В аллеях, прилегающих к фонтану, запроектировано разместить бюсты и статуи представителей династии и выдающихся сподвижников.

Идеей празднования трехсотлетия «Дома Романовых» Столыпин решил занять царя и двор, чтобы отвлечь Николая и камарилью от реальных забот государства. Пышное празднование должно также способствовать консолидации нации и укреплению устоев трона. Хотя юбилей предстояло отмечать лишь через два года, но на возведение памятников и иных монументальных сооружений, на чеканку медалей и юбилейных монет оставалось не так уж много времени. Главное же – одический настрой в общественном хоре, медь литавр и звуки фанфар, которые объединяют, окрыляют души и сплачивают даже разномыслящих, как хорошая победоносная война могла бы объединить в патриотическом порыве всех несогласных. Такое объединение надобно Руси более чем когда-либо прежде. И если на победоносную войну после постыдного поражения на Дальнем Востоке рассчитывать пока не стоит, пусть этой идеей явится юбилей царствующего дома.

Николай заразился мыслью – хотя наверное знал, что в его жилах нет, да и не может быть ни капли крови подлинных Романовых, взявших начало от царя московского Михаила Федоровича, сменившего в 1613 году на троне Василия Шуйского. Не посчастливилось бы тому жрецу науки, который осмелился без оглядки исследовать корни государева древа. Тем смехотворнее были славословия по поводу того, что нынешний государь – избранник божий. При деде нынешнего императора, Александре II, все дворцовые мудрецы делили ставки на наследование престола между старшим сыном царя, тоже Николаем, и побочным, прижитым от венценосца княгиней Долгорукой-Юрьевской. У сластолюбивого Александра II было немало внебрачных детей, принесенных фрейлинами и гоф-мейстеринами. Но лишь красавице Долгорукой-Юрьевской удалось пленить его настолько, что царь при живой супруге поселил фаворитку в Зимнем и в ее опочивальне принимал доклады сановников. Мудрецы гадали: Николай или Георг; сын-цесаревич или плод любви? Кто воссядет на российский престол? Шансы Георга неизмеримо возросли, когда царица умерла, и Александр II обвенчался с Долгорукой-Юрьевской, ставшей великой княгиней. Развязка наступила неожиданно. И такая, какую не мог бы предугадать сам Соломон. Царевич Николай умер на средиземноморском курорте от скоротечной чахотки. Княгиня Долгорукая-Юрьевская подписала полное отречение для себя и своих детей от всех прав на трон. Первого марта 1881 года, в час сорок пять минут пополудни разорвались бомбы Желябова, Кибальчича и Перовской, разнесшие в щепы царский экипаж и сподобившие Александра II «почить в бозе». И тогда, из дальнего имения, из круга помещичье-хозяйственных и семейных забот был призван к венценосным обязанностям даже и не помышлявший о престоле второй сын почившего монарха – тридцатишестилетний Александр Александрович, ставший с того часа государем всея земли русской Александром III. А его двенадцатилетний отпрыск тщедушный Ники был объявлен наследником.

Ники не легко было готовиться к будущему служению отечеству. Громоподобный, геркулесового сложения отец, живший уединенно и замкнуто, нещадно порол сына, держал в трепете и готовил к полковой службе. Атмосфера страха, безусловного повиновения и унижения, господствовавшая в семье, уже в детстве подавила в будущем монархе те качества характера, которые определяют личность. Даже и после того, как батюшка стал самодержцем всероссийским, мало что изменилось в воспитании наследника. Напуганный бомбами, растерзавшими отца, Александр III жил в страхе перед покушениями. Местом добровольного заточения он избрал Гатчину, забаррикадировавшись там и окружив дворец заслонами охраны. Он боялся бомб настолько, что специальные отряды круглосуточно несли дежурства даже на крышах и в подземельях дворца, чтобы пресечь попытки поджогов и подкопов. Несмотря на все меры, государь находил то на своем рабочем столе, то в спальне, то в кармане мундира письма, угрожавшие карой. Как удавалось анархистам проникать к самому ложу империи? Столыпин, изучая архивы своего ведомства, не мог найти убедительного ответа на этот вопрос. Однако, ознакомившись с практикой предшественников, вправе был предположить, что все это были проделки самой охранной службы, дабы не забывал государь о верных стражах трона. Подобная обстановка отнюдь не способствовала духовному совершенствованию наследника.

После тринадцати лет царствования (несчастливое число!) батюшка, не знавший меры в спиртном, скончался от болезни почек, и двадцатишестилетний наследник стал императором всероссийским. Единственное, что он в полной мере принял от своего отца, – это веру в незыблемость абсолютной монархии, в великую силу бюрократической централизации государственной власти. Пока позволял инерционный ход, Николай II являл собой как бы тень Александра III. Став верховным главнокомандующим российской армии, он сохранил себе чин полковника Преображенского полка, пожалованный ему батюшкой, не догадываясь, что этот чин среди полных генералов, адмиралов и действительных тайных советников звучит как насмешка.

На еженедельных докладах, наблюдая за царем, Столыпин думал: нет, не легок крест государя, ох не легок! Ведь чувствует же, что и умишка не хватает, и знаний недостает, а надобно по каждому поводу и случаю свое суждение высказать. А суждение это – уже и указ и закон. Хорошо ль оно? Справедливо? Мудро? Главное же – выгодно ли оно империи? Как знать?.. Если бы не было у трона таких, как Петр Аркадьевич, вконец запутался бы государь…

Сейчас, завершив рассказ о проекте памятника династии и даже разложив перед Николаем II цветные картинки, Столыпин заключил:

– Если ваше величество соблаговолит утвердить проект, нам останется лишь выяснить, во сколько обойдется казне его осуществление.

Царь с интересом разглядывал картинки. Судя по всему – доволен. Теперь можно приступать к существенной части доклада.

– Ваше величество, киевский генерал-губернатор в связи с назначением Курлова начальником охраны во время торжеств просит отставки, так как усматривает в этом признание его негодным для поста, им занимаемого.

Вопрос о Курлове и генерал-губернаторе был лишь пробным шаром.

– Уведомите Трепова, что в настоящий момент отставка принята быть не может из-за торжественности момента, – ответил Николай II. – К этому вопросу мы еще вернемся.

Шар в лузу не попал. Но Столыпин решил довести дело до конца. Весной, когда ему потребовалось распустить на каникулы Государственный совет и уволить строптивых сенаторов, он добился своего. Значит, царь послушен ему. Правда, никогда нельзя точно определить, как далеко простирается государево благоволение. Нередко сановник, вчера еще осыпаемый милостями, сегодня становился неугодным Николаю. Царь – тоже из-за слабости и неустойчивости характера – не любил решительных, неприятных разговоров. При любой возможности перепоручал их кому-нибудь другому или оттягивал до самой последней минуты, а тогда, будто очертя голову, выпаливал решение, никак не объясняя его и отводя в сторону глаза. Подобным образом император поступил с опасным соперником Столыпина графом Витте. Тот, сделав доклад и удостоившись высоких похвал, уже направился к двери, когда Николай II неожиданно сказал: «Ах, да, Сергей Юльевич, час назад я назначил на ваше место барона Плеске». Был и другой случай. Одного из приближенных царь пригласил к завтраку, оказывал ему знаки внимания, даже подвел к постели тяжело заболевшего в ту пору цесаревича. Сановник уехал в приподнятом настроении. А дома его уже ждало уведомление об отставке. Столыпин не опасался такого оборота – царь не посмеет! Но Петру Аркадьевичу нужен был полный успех. Он должен раз и навсегда решить с Распутиным!..

Этот мужик – как изжога. Все, что связано с его именем, министр до поры относил к третьестепенным заботам. Тем более что полковник Додаков в последнее время весьма скупо докладывал о действиях «друга»: приезжает, правда, в Царское, государь и государыня беседуют с ним, но о чем – неизвестно. В донесениях иных осведомителей Столыпина мелькало: «Видели», «Вчера приезжал из города», «Государыня императрица проследовала в дом фрейлины Вырубовой, где в это время находился Распутин…» Прежнее. Но вдруг и новое: шифровка от начальника нижегородского губернского жандармского управления. Генерал, выдвинутый на этот пост Столыпиным, конфиденциально уведомлял, что на днях в Нижнем Новгороде объявился Распутин, был принят губернатором Хвостовым, по выражению гостя, «на славу, чего лучше невозможно» и открыто заявил: «Приехал посмотреть на тебя, каков ты есть. У нас там часто идут разные разговоры с папой и мамой, так вот: хочешь быть министром внутренних дел?» На замечание губернатора, что министром состоит Столыпин, мужик ответил: «Сегодня есть Столыпин, а завтра его нет», однако беседой остался не вполне доволен, потребовал телеграфный бланк и тут же написал на имя государыни: «Хотя бог на нем почиет, но чего-то недостает», а в разговоре с сопровождавшими его лицами оценил Хвостова так: «Хорош, шустер, но очень молод. Пускай еще погодит». Петр Аркадьевич не хотел признаться себе, но донесение это раздосадовало его безмерно. Какой-то хам, конокрад, хлыстовец распоряжается министерскими постами! Снова вспомнилось: «Евойная рожа нам не ндравится!» Нет, он не будет делить власть с мужиком! Гордиев узел должен быть разрублен!..

И, закипая в душе гневом, глядя в лицо Николая II, он начал предельно велеречивым тоном:

– Мой долг повиновения вашему величеству, если вы оказываете мне ваше доверие и считаете меня достойным его, побуждает в трудных условиях управления Россиею сказать все же, что есть некие обстоятельства, которые не могут быть далее терпимы… – Он все еще оттягивал. – Верьте моей чести, ваше величество, мне больно говорить вам, но я по совести не могу исполнить моего долга перед вами, когда мне мешают в этом. Не прогневайтесь на меня, но выслушайте. По чести докладываю вам, ваше величество, что председатель совета министров не может помешать тем неосмотрительным действиям, на кои, пользуясь вашим расположением, идут люди, подобные некоему Григорию Распутину, крестьянину Тобольского уезда…

Глаза Николая забегали и правая рука начала теребить ус. Столыпин понял, что слушать о Распутине ему не хочется. Однако продолжал с еще большей настойчивостью:

– Поймите, ваше величество, дело совсем не в этом мужике. Циркуляция слухов о Распутине в обществе, а тем более в простонародье расшатывает престиж власти. Эти слухи о близости мужика ко двору дают повод к самым возмутительным суждениям и используются всеми, кто враждебно настроен к самодержавию. Действия Распутина подрывают монархическую легенду.

Николай даже шаркнул ногой от нетерпения. Столыпину послышался и шорох, донесшийся с антресолей. Глаза царя обеспокоенно метнулись кверху, к точеным деревянным перилам. Это было подобно сигналу об опасности. И все равно Петр Аркадьевич, раскрыв папку, достал несколько скрепленных листков, положил их на стол:

– Вот доклад об истинном происхождении, облике и времяпрепровождении Григория Распутина – с приложением копий писем, обнаруженных у общественности и принадлежащих якобы ее величеству государыне императрице и великим княжнам Татьяне и Ольге.

Царь не промолвил ни слова, даже не посмотрел на листы.

– Мера терпения исчерпана. Необходимо разоблачить Распутина как злостного проходимца и чернокнижника. Однако из различных органов печати поступили сведения, что газетам запрещено выступать даже с упоминанием имени Распутина без разрешения дворцовой цензуры. Мне, как председателю совета министров и министру внутренних дел, ничего неизвестно о таком запрещении, и я не могу даже предположить, ваше величество, что оно действительно от кого-либо исходило.

Он перевел дух и замолчал.

– Все? – спросил после долгой паузы Николай. – Весь доклад?

– Не считаю возможным долее занимать благосклонное внимание вашего величества, – со смирением опустил голову министр.

– Вот как! – в голосе царя послышались язвительные ноты. Николай выдвинул ящик и достал свою папку, открыл ее. Столыпин узнал страницы особой царской газеты. Она издавалась в двух-трех экземплярах на превосходной глянцевой бумаге. Материалы для нее подбирали цензурный комитет и управление по делам печати. Как правило, это были статейки из «Земщины», из «Нового времени», «Московских ведомостей» и «Русского знамени» – органа черной сотни. Помещались в ней также отдельные донесения охранной службы и выдержки из перлюстрированной почты, касающиеся особы императора и наиболее приближенных к нему лиц.

– Почему вы не считаете нужным поставить меня в известность о волнениях, охвативших суда и порты на Черном море?

Действительно, две недели назад началась забастовка судовых команд в Одесском порту. Сначала оставили работу машинисты двух пароходов, затем к ним присоединились команды всех других пассажирских и грузовых судов. Тревожными были не только требования забастовщиков, но и их превосходная организованность. Команды оставили на каждом из пароходов по дневальному при машинном отделении и на палубе для наблюдения за судовым имуществом, начали устраивать митинги, подбивать к забастовке рабочих порта. Столыпин распорядился принять самые энергичные меры: окружить территорию порта усиленными нарядами полиции, начать вербовку временных команд; по договоренности с морским министром перебросил на стоящие суда экипажи с военных кораблей, а также полицейских чинов. Он знал, что Николай II особенно ревниво относится к событиям на флоте – его все еще преследуют образы восставших «Князя Потемкина-Таврического» и «Очакова». Но какое дело царю до этого частного инцидента на коммерческих судах? И откуда он узнал? Меры по подавлению забастовки в Одессе Столыпин обсуждал с Курловым. Вот откуда дошло!.. Он вспомнил гнусные физиономии беседовавших на приеме Дедюлина и своего «товарища».

– Выступления в Одессе уже решительно подавлены, порядок восстановлен, – ответил он. – Я не хотел этим малозначительным эпизодом занимать время вашего величества.

– Надо полагать, что уже пойман и водворен назад в тюрьму и некий Тер-Петросян? – заглянул на страницы своей газеты император. – Не тот ли это преступник, который был главным участником известного ограбления тифлисского банка? Помнится, я уже как-то имел беседу с вами по этому поводу?

Какой прохвост подсунул царю и это сообщение? Не иначе все тот же Курлов. Только накануне директор департамента доложил Столыпину о побеге Тер-Петросяна. Министр пришел в ярость: снова на свободе тот самый боевик, из-за которого в конечном счете полетели со своих постов и Трусевич, и Герасимов, и Гартинг! Каких трудов стоило добиться выдачи злоумышленника властям империи, а где он теперь?

– К аресту беглеца принимаются энергичные меры, – проговорил он, а сам подумал: «Это наушничество вам с рук не сойдет, любезный Павел Григорьевич!..»

– Поторопитесь, – многозначительно произнес Николай.

Столыпин не смог совладать с раздражением:

– Ваше величество, нижайше прошу разрешить мне отпуск. С первого октября, после завершения киевских торжеств.

– Не возражаю, – ледяным голосом изрек царь.

И Петр Аркадьевич вдруг понял: Николай ничего не простил ему. Ни той расписки из блокнота «Для памяти», куда царь вынужден был синим карандашом записать условия премьер-министра на трехдневные каникулы Государственному совету, и увольнение «в отпуск» своих клевретов Трепова и Дурново, и выступление против Распутина, и вновь поднимающуюся волну забастовок и демонстраций.

«Отпуск… Вернусь ли я после него в Петербург председателем совета министров и министром?..» – подумал Столыпин, молча направляясь к дверям и чувствуя на своей спине взгляд Николая.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

25-го августа. Четверг

Хороший тихий осенний день. Утро было занятое. Принял двух архиреев, Столыпина и Будберга. Завтракала т. Ольга. В 2½ принял французского посла Луи. Погулял и покатался недолго в байдарке. В 5 час. у меня был Юрий Трубецкой, а после чая Лангоф. Читал. К обеду из Красного Села приехал Миша. Начал укладываться для Крыма.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Антон, приехав в Питер, позвонил Красину.

– Уже обернулся? – прозвучал в трубке голос Леонида Борисовича. – Если можешь, сейчас же и заходи: я сегодня уезжаю.

Путко, поспешил на Невский. Инженер обнял, провел в комнату. Начал расспрашивать о Камо.

– Очень хорошо! Теперь ищи ветра!.. Да ведь он, бедовая головушка, только вздохнет на свободе полной грудью, как уже снова что-нибудь рискованное задумает. А времена-то не те… – Привычно по-холостяцки начал накрывать на стол. – А ты чего же не поехал вместе с ним? За кордоном во всем бы и разобрался.

– Хотел, – признался Антон. – Но теперь должен помочь одному товарищу…

Он рассказал о встрече с Серго.

– Серго в Баку? – удивился Красин. – Не предполагал. Мне передавали, что он в Париже. Отличный товарищ! Знал его еще на нефтепромыслах. Я там, в Баилове, первую свою электростанцию поставил.

– Как же, видел ее: «Электрическая сила»!

– Пыхтит? – в голосе инженера прозвучало удовлетворение.

Антон с удовольствием выпил чаю, расправился с бутербродами. И, переборов смущение, приступил:

– У вас есть деньги?

– Наконец-то перестаешь быть белоподкладочником, – одобрительно улыбнулся Леонид Борисович. – Тебе много нужно?

– Не мне. Серго нужны. Для дела.

– Понятно… – Красин провел пальцем по переносице. – Конечно, дам все, что у меня есть. Только есть-то мало: семья еще в Берлине, ей оставил и здесь на устройство поистратился… – Он говорил с виноватым видом. Встал, прошел по комнате. – Ну да что-нибудь придумаем… Эх, нет Саввы Морозова…

– Вы о том купце, который несколько лет назад застрелился где-то на Лазурном берегу?

– Не купцом он был, а одним из крупнейших российских фабрикантов. И моим хорошим другом. – Инженер вздохнул. – Я у него в Иваново-Вознесенске тоже электростанцию ставил. Савва нам крепко помогал… – Леонид Борисович прошелся по комнате. – С пустыми руками я тебя не отпущу.

Но у Антона внезапно возникла идея.

– Когда ваш поезд?

– В семь вечера.

– Я вас еще застану!..

Извозчика он брать не стал: хоть и гривенник, а жалко. Исаакиевская площадь была не так далеко. Против собора громоздилось здание гостиницы «Астория».

– Проживает у вас господин Переломов?

– Как же-с, – не заглядывая в регистрационную книгу, почтительно ответил портье. – Нумер тридцать третий.

– Он у себя?

– Изволили с утра отбыть на Царскосельский ипподром – нынче-с знаменитые бега!

Ждать возвращения золотопромышленника? Тем временем уедет Красин… Нет, надо разыскать на ипподроме.

Состязания были в самом разгаре. Трибуны переполнены. Бинокли, лорнеты. Где среди этого скопища отыскать Переломова? Наверное, в самой дорогой ложе. Определить ее было нетрудно – она располагалась в центре трибун, рядом с финишными флажками, под сенью драпированного солнцезащитного навеса. Здесь зрители не теснили друг друга: просторные соломенные кресла, шезлонги, столики с напитками. Ну конечно, вон и Переломов – собственной персоной! В долгой дороге он чем-то расположил к себе Антона. Живоглот, ясное дело. Но одержим не только жаждой набить мошну. Наверное, похож на того Морозова. Кстати, и сам – Матвей Саввич…

Путко придвинулся к барьеру. Ухо улавливало какую-то тарабарщину: «Захватил на финише!»,

«…Побивает на полголовы!», «А мой-то – выигрывает кентером!..», «Слышали: Брунгильда, дочь Князя

Боргезе, принесла рыжего жеребца от Санди-Мотора!..»

Антон выбрал вороную тонконогую лошадь с маленьким напружиненным ездоком в пунцовой куртке. Куртка полыхала на солнце и была видна издалека. Вот всадники ближе, ближе… На трибунах зарождается и шквалом нарастает рев. Взметаются вверх руки с зажатыми в кулаках программками, шляпами, зонтиками. Вороная лошадь с наездником в огненном камзоле вырывается вперед и первой пересекает финиш.

– Ур-ра! – присоединяет свой голос Антон к реву толпы. Он выиграл! Еще одна отличная примета!..

В заездах наступил перерыв. Болельщики покидали трибуны. Начали подниматься и в ложах.

– Матвей Саввич! Вот так встреча!

– Ага, и ты здеся, галантерейщик! – тоже радостно пророкотал Переломов. – Ну, дак чо скажешь?

– По-моему, интересно, – протянул Антон.

– Да, привод лошадей куда богаче прошлогоднего, – согласился сибиряк. – Оннако покеда игрушки, конюшенные мальчики. – Он хитровато улыбнулся, погрозил пальцем, перехваченным массивным перстнем с бриллиантом. – Отнекивался: «Я не я!» А сам – любитель? Зараз поглядишь на мою любимицу Сан-Суси. Заберет приз – хошь, пари будем держать? Тышшу ставлю!

Антон отрицательно покачал головой. Знал бы промышленник, что у него в кармане едва на обратную дорогу с ипподрома до Питера.

Колокол призывал наездников к старту.

– Ты в которой ложе? Пошли ко мне.

Служитель предупредительно распахнул перед ним дверцу.

– Што желашь выпить? Эй, человек!

Участники заезда уже собирались у линии. Переливались на солнце атласные камзолы жокеев и начищенные конские крупы. Точеные, в нетерпении переступающие ноги в белых «чулках», нервно скалящиеся, всхрапывающие породистые головы, косящие горячие глаза… Антон залюбовался.

– Вона моя! – показал Переломов. – Сто тышш отдам, а возьму!

– А как ваши дела в Питере? Скоро будете возвращаться в Читу? – поинтересовался Путко.

– Надумал вступать в пай, оннако? Аль тоже возвертаешься?

– Да нет…

Публика заполняла трибуны и ложи. Матвей Саввич представил своего гостя:

– Нашенский. По торговому делу.

Снова ударил колокол. Теперь лошади выстроились у линии старта. Зрители со знанием и вкусом обсуждали их стати:

– Обратите внимание на Дагомею! Как суха и легка! Корпусом и конечностями она напоминает свою мать!

– Не скажите: можно поставить в упрек передние ноги. Говорят, и верхние ребра легки…

– Помнишь, – обратился Переломов к Антону, – в запрошлом годе Айриш на призы сорвал сто тышш? Эт был конь! Я помню его ипппо на бегах в Варшаве. За два дня до дерби он уступал самым слабым, а выиграл в лучшем стиле! Такая быстрая смена формы! Слава богу, не знали тогда допинга, а то б уподозрили.

– Что это такое: допинг? – поинтересовался кто-то.

– Неужели не знашь? – грузно повернулся к любопытствующему Матвей Саввич. – Слово-т ново, а хитрость стара. Што для меня штоф водки аль чашка крепкого чаю. Лошади дают пилюлю, делают укол иль понуждают надышаться паром с особым зельем. И полудохлую – не удержишь! На один заезд. – Он кивнул в сторону беговой дорожки. – Не одобряю. И без ихних хитростев тут мошенства вот так хватат! – Откинулся на спинку кресла, пригладил ладонью-лопатой усы и бороду. – Уважаю, когда спор честный: сила на силу, резвость на резвость. Вон-на, моей Сан-Суси не надоть никакого ихнего допинга – зараз поглядите, как обойдет всех на прямой!

Он снова обратил влюбленный взор на гнедую кобылу.

Забег начался. Сан-Суси сразу же вырвалась вперед.

– Глядите, Зурна старается ее захватить!

– Варнак! – Переломов вскочил, навалился грудью на барьер. – Энтот варнак держит в хлысте!

Вороная лошадь поравнялась с гнедой, ушла вперед. Было видно, как наездник что есть силы бил ее по бокам. Но соперница возглавляла гонку недолго. Через несколько саженей она начала отставать. А Сан-Суси летела, будто вовсе не касаясь копытами земли и не чувствуя в седле всадника. Матвей Саввич ликовал.

Круг, второй – и вот уже финиш. Гнедая кобыла пересекла его первой. На трибунах стоял рев. Переломов яростно хлопал в ладони:

– Сто мало – двести отдам! Ах, красавица! Ах, любимица!

Антон нервничал. Время шло, приближался час отъезда Леонида Борисовича, а замысел оставался только замыслом.

В перерыве между заездами соседи золотопромышленника покинули ложу, чтобы размяться. Переломов остался. Он еще не пришел в себя от пережитых радостных минут.

– Выпьем! – достал из ведерка со льдом бутылку, откупорил. – За Сан-Суси!

– У меня к вам дело.

– Решил-таки столбы покупать?

– Нет. Но мне нужны деньги.

– Под какой процент? Сколько? На какой срок?

– Деньги нужны по вашему счету совершенно мизерные. Мне лично… Но без всякого процента. Может быть когда-нибудь мы и вернем.

Матвей Саввич с удивлением воззрился на него. Потом открыто захохотал:

– Шутник, оннако! Ах, усмешил!

– Я не шучу. У меня нет времени, – Антон бросил взгляд по сторонам. – Деньги пойдут на благородную… благотворительную цель. Коль дадите двести – триста рублей – и на том спасибо. Тысячу – еще лучше. Нам помогали прогрессивно мыслящие люди…

Он посмотрел на Переломова и осекся. Лицо промышленника из благодушно-приветливого стало вдруг каменным.

– У-у! – выпятил он трубой мясистые губы. – Ишь, галантерейщик! Уж не проигрался ли ты? – Он с подозрением посмотрел на Антона.

– Я же сказал: на благородную цель.

Переломов усмехнулся:

– А энтого не хошь? – Он вытянул руку в его сторону и сложил пальцы в кукиш. – Не знаю, хто ты есть, да только не нашенского роду. И в свое дело наперед отказываюсь взять. Хотя чужому не мешаю – всяка сосна своему бору шумит. Честь имею!..

«Галантерейщик» перестал для него существовать. Путко вышел из ложи. Зашагал прочь от ипподрома. Он успел прибежать на квартиру Красина, когда Леонид Борисович в прихожей уже надевал шляпу. Рассказал о своей поездке в Царское Село, на ипподром.

– Ты поступил неосторожно! – рассердился инженер.

– Я сказал лишь: «на личные цели». Может, на пропой… Или дом для инвалидов хочу открыть.

– Эх ты, конспиратор! – устало проговорил Красин. – Скажи Серго, чтобы научил он тебя уму-разуму. И без совета с товарищами никогда больше подобных экспериментов не устраивай.

– Вы же сами говорили о Савве Морозове.

– Да. Но я знал его многие годы. И сколько времени прошло, прежде чем я решил обратиться к нему с подобной просьбой. Как ты думаешь, почему Савва пустил себе пулю в лоб? Потому что не мог он жить двойной жизнью: один Морозов – лихоимец-капиталист, другой – наш товарищ. А сделать окончательный выбор у него не хватило сил. Вот и решил спор с самим собой пулей… А твой Костоломов? Ты можешь представить его без золотых россыпей и каторжных рудников? То-то… – И уже мягче, доставая портмоне, сказал: – Вот все, что у меня есть. Билет себе я уже купил. Рубля на прокорм до белокаменной хватит. Ну, еще пятиалтынный на извозчика. А там будущий директор знаменитой заграничной фирмы как-нибудь обернется!

Красин протянул Антону несколько банкнот и горстку серебра:

– Уезжай, не теряя ни минуты. Выйдешь черным ходом: чувствую, за мной следят. – Провел на кухню, крепко обнял. – Когда еще увидимся?.. Смотри не подцепи хвоста. Привет Серго и всем другим товарищам!..

В этих последних его словах Антон уловил горечь.

ИЗ ВСЕПОДДАННЕЙШЕЙ ЗАПИСКИ МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ НИКОЛАЮ II

…В гор. Одессе произведена ликвидация стачечного комитета, образованного забастовавшими кочегарами «Российского общества пароходства и торговли», причем арестовано 13-ть человек.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

26-го августа. Пятница

День простоял отличный, на море штиль. В 10 час. отправился с Алексеем на «Работника», осмотрел его и поблагодарил офицеров и команду за службу. Вернулся домой к докладам: Коковцова, Саблера и Тима шее а. Завтракали: т. Михень, Елена, Ники и Сергей. Затем принял Кассо и Арсения Карагеоргиевича. Погулял 20 мин. В 4¼ поехали вдвоемк т. Евгении. В 6 час. принял кн. Голицына по учрежд. И.М.Читал. Обедал Миша. Весь вечер занимался и укладывал вещи.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Столыпин оставил Санкт-Петербург и приехал в Киев за два дня до Николая II. Здесь он должен был находиться в свите в качестве гостя – все служебные заботы были переложены на генерал-лейтенанта Курлова и флигель-адъютанта Дедюлина.

С первой же минуты по прибытии к месту торжеств министр почувствовал, что он здесь гость нежеланный. Оказалось, ему «забыли» предоставить служебный автомобиль, даже не выделили экипажа, и он вынужден был нанять извозчика. Под резиденцию премьера были отведены не апартаменты свиты в Мариинском дворце, где предполагал остановиться и император, а две маленькие комнаты в первом этаже генерал-губернаторского дома. И что выглядело уже совершенно недопустимо – просматривая отпечатанные в типографии списки лиц, включенных в поездку на царском пароходе по Днепру и Десне в Чернигов, Петр Аркадьевич не увидел своей фамилии. Опечатка, ошибка писца или умышление? Он приказал адъютанту, чтобы тот выяснил. Вскоре адъютант доложил: «Флаг-капитан Нилов уведомил, что, хотя число мест на пароходе весьма ограничено, ваша фамилия была включена, однако вычеркнута дворцовым комендантом Дедюлиным». На душе у Столыпина стало еще тяжелей.

Генералу Курлову доложили, что Кулябко просит немедленной встречи.

– Пригласите.

Павел Григорьевич сам с нетерпением ждал прихода подполковника. Мысль, зародившаяся во время последнего разговора с полковником Додаковым, преобразовалась в твердое решение.

Вот уже несколько дней, с той памятной беседы с дворцовым комендантом еще в Царском Селе, из головы генерала не выходили слова флигель-адъютанта: «Есть достойные люди… Вам следует подумать…» Все чаще встречаясь с Дедюлиным по делам службы и ловя на себе его тяжелый, словно бы оценивающий и молчаливо вопрошающий взгляд, Курлов гадал: «Что комендант хотел сказать? К чему меня побуждает?..» А как надобно, чтобы поскорей все разрешилось! Кончатся торжества, придется возвращаться в столицу – как раз к сроку оплаты векселей… В обществе не любят банкротов. Полный крах. А министерский секретный фонд? Маячит, подобно звезде над головой. Кажется – протяни руку и ухватишь. Боже сохрани и помилуй! Звезды, они холодны на небосводе. А так – горячей солнца. Сгоришь!.. А если все же попробовать? Осторожненько… Озноб нетерпения змейкой полз по спине. Покалывало в кончиках пальцев. То же чувство азарта, как за карточным столом, когда понимаешь: у тебя такой расклад, что можно сорвать банк.

Выслушав доклад Кулябки о визите Аленского, Курлов сухо осведомился:

– Сведениям можно доверять вполне?

– Агент серьезный. Зарекомендовал себя множеством акций.

– Выяснено, против кого замышляется террористический акт?

– Пока еще нет. Сотрудник обещал узнать это при последующих встречах со злоумышленниками.

– Против государя?.. Сомневаюсь… Абсурдно… – начал как бы размышлять вслух генерал. – Охрана их величеств организована так тщательно, что комар не пролетит… Может быть, против министра просвещения Кассо? Студенческая молодежь ненавидит его… Хотя вряд ли: во всех мероприятиях по подавлению волнений в университетах Кассо действовал по указанию Столыпина… Да, вероятней всего – против Петра Аркадьевича. Как зовут злоумышленника: Николай Яковлевич? Яковлевич?.. Надо полагать, что террорист – иудей. В случае даже безуспешного покушения на государя – не избежать еврейского погрома, террорист будет учитывать и это. Что же касается Столыпина, то он здесь – почти без охраны, гостем… Да-да… Подумать только! – Он нахмурил брови. – Их главный враг – Столыпин?

– Не знаю…

– Кто же еще? Он, безусловно он. Эту развращенную молодежь воодушевляют примеры Каляева и Сазонова. Им жизни не жалко, им надо в историю войти! Герои!.. Да, Столыпин – вот их цель. Для них наш высокочтимый министр – главный виновник притеснения инородцев и вообще всего, всех мер… Я убежден, что не ошибся. А вы как полагаете?

– Совершенно согласен, господин генерал. – Кулябко почувствовал некоторую растерянность.

– Тщательно разработайте агентурно-оперативный план, порекомендуйте осведомителю идти навстречу всем просьбам террористов. Это нам поможет завлечь их в свои сети и предупредить события.

Курлов вынул из стола две пачки картонок. В одной пачке они были ярко-оранжевого, в другой – ярко-синего цвета.

– Вот билеты в сад Купеческого собрания и в Городской театр. Я специально выделил их для вашего отделения. Если по ходу дела агенту понадобится присутствовать в саду и в театре, выдайте ему.

– В места высочайшего посещения? – озадаченно проговорил подполковник. – Но Аленский в соответствии с «Инструкцией»…

– Вы сомневаетесь в агенте? Минуту назад вы утверждали, что вполне доверяете ему. Вы пытались ввести меня в заблуждение?

– Никак нет! – поспешил ответить Кулябко. – Но…

– Без всяких «но»! Ваш родственник Додаков уже докладывал мне об этом деле. У Виталия Павловича сложилось об Аленском такое же впечатление, как и у вас, – смягчился генерал. – Итак, не мешкайте, Николай Николаевич. Доведите до сведения агента, что акт против государя обречен на полную неудачу. Действуйте в контакте с полковником Додаковым. Обо всем важном немедленно докладывайте ему или мне. – Послюнявив сухой палец, Курлов пересчитал цветные картонки, протянул подполковнику. – Для ваших сотрудников. Фамилии проставите сами.

Нет, он не хочет, не хочет, чтобы стреляли в него!.. Пока что эти верят. Но завтра они перевернут вверх дном Кременчуг, процедят все пароходы и поезда – и обман с «Николаем Яковлевичем» обнаружится. Тогда не подступишься ни к кому. А дней остается все меньше… До пятого сентября… Шагреневая кожа. А уж те медлить не станут… Решено… Решено! Сегодня будет стрелять он! Ночью! Когда Кулябко наверняка один…

Богров снова сунул браунинг в карман.

На звонок долго не открывали. Потом зашаркали шлепанцы.

– Все спят. Вам кого?

– Передайте хозяину – Аленский. Срочно!

– Открывай, Дуся, ох-хо-хо, открывай! – знакомо пророкотало из-за двери.

Дмитрий сжал пистолет. Прогремели засовы. За горничной, в распахнутом халате, стоял сонно улыбающийся Кулябко. Он радушно развел руки:

– Жду вас не дождусь, мой дорогой! Куда это вы запропастились?

«Пропал! – в отчаянии подумал Богров, разжимая пальцы. – Не могу я в такого…»

– После второй встречи с Кулябкой, о которойяуже сообщал, Аленский вчера вновь явился к нему, но не на квартиру, а прямо в отделение. Подполковника на месте не оказалось, и агент оставил ему записку. Вот она. – Додаков выложил на стол мятый листок.

Товарищ министра разгладил его, начал читать:

– «У А ленского ночует сегодня приехавший из Кременчуга Николай Яковлевич, про которого сообщал. У него в багаже – два браунинга. Говорит, что приехал не один, а с девицей – Ниной Александровной, которая поселилась на неизвестной квартире, но будет завтра у Аленского между 12 и I час. дня. Впечатление такое, что готовится покушение на Столыпина и Кассо. Высказывается против покушения на государя из опасения еврейского погрома в Киеве. Думаю, что у девицы Нины Александровны имеется бомба. Вместе с тем Николай Яковлевич заявил, что благополучный исход их дела несомненен, намекая на таинственных высокопоставленных покровителей. Аленский обещает во всем полное содействие. Жду инструкций».

– Что делать дальше? – спросил Додаков, когда Курлов дочитал.

– Агент должен присутствовать во всех местах, где будет Столыпин. И Кассо, – распорядился генерал. – Агент знает террористов в лицо и поможет их обнаружить.

– А если не успеет – и они…

– Опередить их – это уже забота охранной службы.

Все еще сомневаясь, правильно ли он понял приказ товарища министра, Додаков предложил:

– А не проще ли устроить засаду в доме агента и захватить пресловутого Николая Яковлевича до задуманного им акта?

Курлов поднял на полковника немигающие глаза:

– Предлагаете девицу с бомбой оставить на свободе? Или вам известно, где она остановилась? Нет? Тогда выполняйте мое приказание.

Он сделал паузу – и со значением добавил:

– А я со своей стороны предупрежу губернатора, Кассо и Столыпина.

Действительно, днем встретив министра в зале генерал-губернаторского дома, Курлов подошел к нему:

– Ходят слухи, ваше высокопревосходительство, что готовится очередное покушение со стороны боевой организации анархистов. Один из агентов уведомил об этом начальника здешнего охранного отделения.

– Злоумышление против государя?

– Нет, упоминались фамилии Кассо и ваша.

Столыпин скептически усмехнулся:

– Все под богом ходим. Надеюсь, надлежащие меры вами приняты?

– Конечно.

Но в тоне генерала сквозило: мол, все это слухи, коим не следует придавать серьезного значения. Столыпину это не понравилось. Он проницательно посмотрел в лицо своего недруга: «Хорек… Что-то ты таишь…»

Курлов уловил.

– Советовал бы вам, ваше высокопревосходительство, все же быть осторожным. Береженого господь бережет.

Николай II со своим семейством прибыл в Киев на следующий день. По всему пути с вокзала во дворец, а затем на Софийскую площадь плечом к плечу стояли солдаты в первой шеренге оцепления, чины отдельного корпуса жандармов и полиции – во второй, дружинники – в третьей. За ними на тротуарах толпился народ. По команде офицеров звучали приветственные выклики.

Присоединившись к кортежу свиты, Столыпин сразу понял, что его коляску оттеснили в самый конец. Место каждой карете было строго определено комендантом Дедюлиным и Курловым. Премьер знал схему ближней охраны, сам ее утверждал. Теперь, к удивлению своему, он обнаружил, что его коляска не входит в зону этой охраны. «Весьма странно. Особенно после вчерашнего предупреждения… Или миф о покушении развеялся?..»

Следующим был выезд царя в Киево-Печерскую лавру. Опять шпалерами стояли войска. Перед строем солдат разъезжали унтер-офицеры жандармских эскадронов и казаки. Глаза их зорко следили за толпой.

Программа первого дня была завершена успешно.

Поздней ночью Кулябко сам побеспокоил Додакова:

– Только что вновь встретился с Аленским. Девица так и не появилась, но террорист, который укрывается на квартире, готов к действию.

– Ты сообщил агенту наш план?

– Да. – Кулябко тяжело вздохнул. – Что-то я начинаю сомневаться… Мои филеры еще раньше прошерстили Кременчуг, теперь круглосуточно дежурят у дома на Бибиковском – даже не пахнет…

– Ты предложил агенту билеты на церемонии?

– Как? Выдать их агенту? Нарушение «Инструкции» по всем пунктам!

– Пойми, Николай, это необходимо, чтобы предотвратить покушение. Тут не до «Инструкции». Да и кем подписаны билеты, тобой, что ли? То-то, – успокоил родственник. – Выдашь Аленскому билет на завтра, в Купеческий сад. Если попросит, дашь и на первое сентября, в Городской театр. Так надо.

31 августа вечером, после осмотра соборов и церквей, отдохнув от трапезы, Николай II прибыл в сад Купеческого собрания.

От входной арки, обвитой цветами, лентами и разноцветными лампочками, по всей аллее до самой ограды над берегом Днепра – едва ли не на две версты – был разостлан ковер красного сукна. В центре сада возвышался шатер для державных гостей. По одну сторону от него расположился на эстраде симфонический оркестр, по другую – народный хор в малороссийских костюмах. Все деревья иллюминированы, клумбы накануне засажены цветами.

У арки от имени купечества царю преподнесли хлеб-соль. Мощное «ура» перекатами сопровождало шествие государя по красному сукну.

В аллеях собралось около пяти тысяч приглашенных. Каждый из счастливцев заполнил перед тем соответствующую карточку в регистрационном бюро, а чины охраны проверили по своим каналам указанные сведения и, лишь удостоверившись в полной благонадежности страждущего, выдали пригласительный билет.

Подполковник Кулябко был здесь же, в саду. Все шло строго по намеченному плану. Буквально за каждым деревом находился агент охраны. Но последние сообщения Аленского, поступавшие одно за другим, взвинтили Николая Николаевича до крайности. Он предупредил охрану, приказал ни одного сукиного сына, кто бы ни был, не подпускать к шатру ближе чем на пятьдесят шагов. Поймал в толпе бледное, с воспаленными глазами лицо Богрова. Следил за ним, не выпуская из виду. Обнаружил ли агент присутствие террориста и его сообщницы? Но как могли бы злоумышленники проникнуть в сад?..

Вокруг шатра располагалась свита. Среди приближенных – и Кассо и Столыпин. Кулябко проследил взгляд Богрова, устремленный в их сторону. Агент словно почувствовал – повернул голову, нервно улыбнулся. Где террористы?.. Пронеси господи!..

После концерта царь покинул шатер и направился к палатке, поставленной на краю сада, над рекой. Там сервировали чай. Из окон, обращенных к реке, Николай II мог наблюдать за фейерверком на противоположном берегу и на Трухановом острове. Небо озарилось вспышками ракет. Разлилось море огненных украшений. По Днепру величественно плыла варяжская ладья. Внизу, за садом, крестьянский хор исполнял гимн.

Завершив чаепитие, августейшая семья покинула Купеческий сад. Кулябко отер покрытое потом лицо. Пронесло!…

«Я трус… Мразь… – думал Дмитрий, плетясь из Купеческого сада домой. – Так складно получается, само идет в руки… А руки…»

Дома он выложил на стол оранжевую надорванную картонку.

«Билет № 3195. Для входа в сад Купеческого собрания. 31 августа 1911 года». Сбоку, как контроль: «Без права передачи». Круглая печать с двуглавым орлом. И подпись: «Командир Отдельного Корпуса

Жандармов, Генерал-Лейтенант П. Курлов». Перевернул карточку. На обороте было размашисто выведено: «Дмитрий Григорьевич Богров. Звание: Дворянин». «Вот это да!.. Удостоился!.. Коли им нужно, папой римским величать будут!..»

Удивительно: подполковники, полковники, генералы, шефы – а он их всех водит за нос! Вот только когда узнают, как будут величать?.. Затопчут. Растопчут в пыль. И те и эти. Дом окружен, филеры – все знакомые рожи. Как до сих пор не открылся обман? А если завтра – последний день?.. Слышал в саду: вечером спектакль, а наутро знать покатит из Киева… Последний день… Мразь или не мразь?.. Так и встретить тех – с каиновым клеймом?..

После того ночного визита к Кулябке он на следующий день зашел к «бунтарю», забрал письма. Те, что предназначались для газет, разорвал, а одно оставил. Вчера приятель встретил на бульваре. С издевкой спросил: «Еще не удрал?»

Вот оно, неотправленное письмо… Дмитрий расклеил конверт. Именной бланк: «Помощник присяжного поверенного…»

«Дорогие мои, милые папа и мама!

Знаю, что вас страшно огорчит и поразит тот удар, который я вам наношу, и в настоящий момент это единственное, что меня убивает. Но я знаю вас не только за самых лучших людей, которых я встречал в жизни, но и за людей, которые все смогут понять и простить.

Простите же и меня, если я совершаю поступок, противный вашим убеждениям.

Я иначе не могу и вы сами знаете, что вот два года, как я пробую отказаться от старого. Но новая спокойная жизнь не для меня, и, если бы я даже и сделал хорошую карьеру, я все равно кончил бы тем же, чем теперь кончаю.

Целую много, много раз. Митя».

Отправит он завтра это письмо – или не отправит?.. В голосе приятеля-«бунтаря» ему почудилась угроза. «И он следит?»

Но где же взять сил? В душе – холод и пустота. А руки дрожат…

Этой ночью Курлов принял в гостинице «Европейской» полковника Додакова. Виталий Павлович обратил внимание, что генерал нервничает. Закурил папиросу. Погасил. Снова закурил. С подозрительностью оглядел стены своего номера:

– Выйдем на свежий воздух – здесь душно.

На улице накрапывало, порывами налетал ветер.

– Чьи агенты будут дежурить в театре: в зале, в фойе и служебных помещениях?

– В зрительном зале, у царской ложи – мои агенты дворцовой охраны, – ответил Додаков. – Они же – в проходах, за сценой, в оркестровой яме. В отдаленных местах и служебных помещениях…

– Кто будет у рубильников освещения? – нетерпеливо перебил Курлов.

– Кажется, агент киевского отделения. Могу проверить.

– Что вы знаете об Аленском? Вы не ошиблись насчет теории Зубатова и пистолета в руке?

– Н-нет… Разве что труслив… А в чем… дело?

– Рубикон должен быть перейден. Буду с вами откровенен вполне…

Наступило 1 сентября – четвертый день пребывания царя в Киеве.

Холод и ненастье предшествующих дней сменились солнцем, хотя в свежести ветра уже чувствовалась осень. Утром Николай отправился на маневры войск Киевского округа. После маневров предстоял смотр «потешных» в Печерске. Завершиться день должен был спектаклем в Городском театре. Генерал Курлов на маневры не поехал. Вместе с полковником Додаковым он в автомобиле осматривал путь, по которому кортеж будет возвращаться в город. За шпалерами уже снова собирался народ. Затем генерал направился навстречу царю и свите, сопроводил их до Мариинского дворца. В резиденции встретился с комендантом Дедюлиным.

– Как дела? – поинтересовался тот.

– Без осечки. – С тревогой подумал: «А вдруг меня самого террористы водят за нос?» – И попросил: – Прошу вас, ваше высокопревосходительство, уговорить государя поехать на ипподром по указанному мною пути не в коляске, а в автомобиле.

На Печерском скаковом поле уже несколько часов маялись, ожидая начала смотра, «потешные» – учащиеся гимназий и иных учебных заведений Киевского округа. «Потешные» были членами детских военизированных формирований: недавняя идея царя, ему уже мало было войсковых смотров и парадов. Дети занимались маршировкой, рассыпным строем и разведками, проходили полное учение под инструктажем унтер-офицеров местных частей. Николай II вынашивал проект организации и «потешных сестер», в отряды могли войти гимназистки и курсистки. Сейчас «потешные» занимали зеленое поле ипподрома в шахматном порядке: группы в рубашках защитного цвета, синего, малинового, черного, кто в бескозырках, кто в папахах.

Столыпин на маневрах не присутствовал. Вместе с другими сановниками он приехал на ипподром и занял место на трибуне рядом с государевой ложей. Петр Аркадьевич чувствовал себя утомленным. Одна из дам посмотрела на его мундир, увешанный орденами, и полюбопытствовала:

– Голубчик Петр Аркадьевич, что это у вас за крест на груди – точно могильный?

Он опешил, однако ж в тон ответил:

– Это крест святого Владимира, голубушка. Получил я его за труды управления.

Царь запаздывал. Минуло уже полтора часа против назначенного времени. Наконец дорога запылила.

Первыми по программе шли рысистые испытания. Коннозаводчики выставляли своих питомцев. Победителям Николай II собственноручно преподнес памятные жетоны. Затем выступили «потешные». Показали упражнения сокольской гимнастики, продефилировали мимо трибун церемониальным маршем.

С Печерского поля моторы и коляски потянулись в Киев, к Городскому театру.

В этот час, когда товарищ министра и полковник Додаков завершали обход охранной стражи в залах, фойе и переходах театра, их разыскал Кулябко.

– Только что звонил Аленский. Передал по телефону буквально следующее: Николай Яковлевич очень взволнован. Он в течение нескольких часов смотрит из окна через бинокль и видит наблюдение. Он уверен, что за ним поставлено наблюдение. «Скверно. Слишком откровенно…»

– Все? – поднял брови генерал.

– Нет. Аленский попросил, чтобы я предоставил ему билет в театр.

Курлов и Додаков переглянулись.

– Немедленно выдать, – приказал товарищ министра.

Кулябко достал несколько синих карточек. Выбрал одну: «Билет № 406. Ряд 18, кресло 6». Прошел в телефонную комнату. Заполнил графы на имя Богрова. Позвонил. Потом подозвал филера:

– На углу Пушкинской и Бибиковского бульвара передашь этот конверт господину, который назовется Аленским. Его приметы…

– Знаю самолично, – сказал филер.

Богров появился в 8.15. Он был в черном фраке. Причесан, надушен. Белая манишка, галстук-бабочка. Подполковник увлек его в сторону:

– Ну?

– Все хорошо. Николай Яковлевич сказал, что исполнение плана отложено на завтра. От Нины Александровны вестей пока нет.

Кресло Богрова было довольно далеко от сцены. Зал, освещенный тысячами огней, уже заполнялся. С площади донеслись приветственные клики. По проходам спешили последние из приглашенных.

В губернаторской ложе появился Николай II с дочерьми. Ушел занавес. Со сцены грянул гимн. Все встали. Затем началось представление. Давали «Сказку о царе Салтане».

Когда закончился первый акт, публика поспешила в холл, в буфеты.

Кулябко нервничал. Подошел к Богрову.

– Неспокойно у меня здесь. – Он постучал пальцем по груди. – Вас не затруднит сходить домой и удостовериться, там ли еще злоумышленник?

Богров согласился. Спустя четверть часа он снова показался в дверях театра. Дорогу ему преградил офицер охраны:

– Не могу пропустить – ваш билет надорван.

Кулябко поспешил навстречу:

– Пропустите. – Взял Богрова под локоть. – Ну, что там?

– Все как прежде.

– Слава богу!

В зрительном зале уже гасли огни.

Кресло Столыпина было в первом ряду, с левой стороны, за шесть кресел от царской ложи. Рядом занимали места министр двора барон Фредерикс, министр финансов Коковцов. Днем, на Печерском поле, наблюдая за парадом «потешных», Петр Аркадьевич сказал Коковцову: «Я чувствую себя здесь лишним. Собираюсь ночным поездом уехать в Петербург. И эти глупые сведения, что готовится какое-то покушение… Поэтому нам лучше быть вместе». Виктор Николаевич ответил: «Довольно нелюбезно с вашей стороны, что вы хотите непременно вместе». Пошутил? «Извините, я в эту историю не верю», – Петр Аркадьевич отошел на край трибуны. Пошутил… В театре вот опять сидят рядом…

Закончился и второй акт. Столыпин остался в зрительном зале. Поднялся с кресла, оперся спиной о барьер, ограждающий оркестровую яму. Начал неторопливо оглядывать зал. Через два часа он будет уже в поезде…

По проходу приближался молодой человек в черном фраке. На иссиня-бледном лице расплываются красные пятна. Криво сидит на переносице золотое пенсне. Все – в белом, а этот – в черном. Вот она, молодежь… Пьют.

Петр Аркадьевич перевел взгляд.

Молодой человек приблизился. И когда до барьера оставалось два-три шага, сунул правую руку в карман, выхватил блестящий предмет.

Сухо щелкнуло. Столыпин почувствовал тупой удар в грудь. Щелкнуло снова – и отдалось в руке. Только теперь Петр Аркадьевич ощутил боль. Он пошатнулся и упал в кресло.

Молодой человек, не выпуская пистолета из руки, поднял голову и, будто чего-то ожидая, посмотрел вверх, на потолок. Глаза его в удивлении расширились. Потом он повернулся и сначала неторопливо, а затем все убыстряя шаги, направился по боковому проходу из зала.

Он был уже у двери. Но тут оцепеневшая тишина рухнула. Со всех сторон к нему бросились, свалили, начали бить. Подбежал полковник Додаков, на ходу выхватывая саблю:

– Р-разойдись!

Кто-то дернул, завернул его руку с клинком:

– Живым! Взять живым!

Агенты охраны уже волокли стрелявшего в фойе.

На белом мундире председателя совета министров расползалось кровавое пятно.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Кулябко в телефонной комнате докладывал Курлову о последних сведениях, полученных от Аленского: «Николай Яковлевич еще у него дома», – когда из фойе послышался гул возбужденных голосов.

– Проверьте, подполковник, что там? – оборвал на полуслове генерал.

Кулябко вышел из комнаты. Павел Григорьевич привалился к стене. Уставился на хрустальные подвески люстры. От волнения у него поплыло перед глазами и разом взмокли спина и ладони.

Рывком отбросило дверь. На пороге – Кулябко, белый как сама смерть.

– Кого? – выдохнул Курлов. Спохватился: – Ч-что случилось?

– Столыпин! Убит! – Подполковник по-женски заломил руки. – Мне остается только застрелиться! Это Богров! Он! О, мерзавец!..

– Не распускайте нюни. Государь еще в театре? Следуйте за мной!

Он поспешил в зал, но в первые минуты не мог пробиться через толпу – в фойе выбегали, толкая друг друга, люди. Наконец генерал очутился среди кресел.

По центральному проходу несколько человек несли на руках Столыпина. Курлов устремился к царской ложе. Навстречу ему шел дворцовый комендант.

– Попросите его величество задержаться в ложе, пока я не приму меры и не доложу, что путь свободен! – выкрикнул Курлов.

Дедюлин уставился в его лицо тяжелым взглядом. Молча кивнул. Подбежали офицеры охраны. Павел Григорьевич начал отдавать распоряжения:

– Очистить от публики прилегающие улицы! Удвоить наряд для сопровождения автомобилей! Вызвать жандармский эскадрон и казачью сотню!

За его спиной взвился занавес. Артисты на сцене, оркестр, оставшаяся в зале публика исполнили «Боже, царя храни!». Николай II стоял в ложе, опершись руками на красный бархат перил.

Сопроводив царя до машины, Курлов вернулся в театр. У двери директорского кабинета, куда отнесли Столыпина, стояли жандармские офицеры. Они посторонились, открывая путь генералу.

Министр лежал на кушетке. Мундир был снят, грудь и рука перебинтованы. Вокруг кушетки хлопотали какие-то люди – кто во фраках, кто в мундирах.

«Как грифы», – подумал Павел Григорьевич. Строго спросил:

– В чем дело, господа?

– Я врач, господин генерал…

– А я помогаю. Я присутствовал при сем. Пуля была нацелена прямо в сердце! Слава богу, спас орден святого Владимира!

Кто-то протянул, показывая, орденский знак с выкрошенной в центре его эмалью и сорванным золотым ободком.

«Жив…»

– В двух кварталах отсюда, на Малой Владимирской – лечебница братьев Маковских для привилегированных граждан, – сказал врач.

Курлов покрутил головой, ища офицеров охраны:

– Карету скорой помощи!

– Уже подана.

В театре гасли огни. Площадь и прилегающие улицы были пустынны, вдали пунктиром вырисовывались цепи солдат.

Товарищ министра сопроводил Столыпина до лечебницы. Раненый дышал тяжело, неровно. «Орден… Но крови потерял много…»

Красивое двухэтажное здание лечебницы оказалось совсем рядом, на крутом спуске. Над воротами ощерили пасти львы. Здесь уже ждали – по всему фасаду светились окна. Санитары вынесли министра из кареты, уложили на носилки. Перед дверью палаты старик профессор – белая голова, белая шапочка, белый галстук, белый халат, – настойчиво попросил, чтобы никто не переступал порога: за дверью властвует медицина.

Курлову дорога была каждая минута. Но он вынудил себя дождаться первых результатов осмотра. Наконец профессор вышел в холл.

– Предварительно могу констатировать следующее. Господин министр ранен двумя пулями. Одна попала в кисть правой руки, на границе соединения с запястьем. Кости не повреждены. Это ранение легкое: Второй выстрел мог вызвать мгновенную смерть, если бы пуля не изменила направления. Она пробила грудную клетку, плевру и грудобрюшную преграду. Пока затрудняюсь установить, поранена ли печень. Будем уповать на лучшее. Пуля осталась в теле. Вот пока все, что могу вам сказать.

Курлов распорядился выставить у лечебницы охрану и, подгоняя кучера, поехал назад в театр.

– Где преступник? – спросил он у дежурного офицера. – Ко мне его!

– В данный момент с него снимают допрос прокуроры судебной палаты и суда, там же – начальник губернского жандармского управления и его помощник.

Генерал едва не выругался вслух. Все шло нараскосяк: и тот лишь ранен, и этот, мазила, жив и оказался в прокурорских лапах!..

– Подвергли обыску?

– Так точно! При террористе обнаружены визитные карточки на имя помощника присяжного поверенного Богрова и именные билеты в сад Купеческого собрания и в театр.

Того не легче!.. Кур лов не стал дожидаться под дверью, покуда прокурорские крысы закончат допрос.

– Разыщите полковника Додакова, подполковника Кулябку и статского советника Веригина, – распорядился он. – Пусть ждут меня в «Европейской».

Сам же он поспешил во дворец. Государь уже почивал. В дежурной комнате горел свет.

Флигель-адъютант Дедюлин вперил в Курлова свинцовый взгляд:

– Прискорбное происшествие. На глазах их императорского величества. – Вены на его висках начали набухать. – И бессмысленное.

«Почему?» – замер вопрос на губах Павла Григорьевича.

– Государь уже выказал намерение освободить Столыпина от постов председателя совета и министра и направить его наместником на Кавказ. А теперь?

Дедюлин насупил косматые брови. Курлов и сам понимал: раненный террористом, Столыпин во мнении общества становится мучеником и героем. Такого надобно не смещать с должностей, а осыпать высочайшими милостями.

На мнение общества наплевать. Но министр по выздоровлении сам начнет раскапывать, как могло произойти покушение. Правда, Павел Григорьевич предупредил его. Но что наболтает на допросе неврастеник Аленский – Богров? А уж прокуроришки – эти рады погреть руки и выслужиться, знает он их породу – когда-то сам был в их шкуре!.. Прокурорский надзор не подчинен министерству внутренних дел. Министр юстиции на ножах с департаментом полиции и корпусом жандармов. Как теперь все обернется?..

Глядя в лицо Дедюлина, Курлов с предельной почтительностью сказал:

– Что прикажете, ваше высокопревосходительство?

Дворцовый комендант понял: генерал отдает себя на его милость. Сдержал гнев. Ворчливо произнес:

– Государь в связи с сим происшествием изволил изречь: «Мы знаем, что без божьего попущения и волос не упадет с головы». Так что отправляйтесь почивать. Утро вечера мудренее.

В «Европейской» генерала ждали Кулябко, Додаков и Веригин.

– Сейчас нет времени разбираться, как могло случиться подобное. Прежде всего нужно заполучить террориста, – Курлов повернулся к Кулябке. – Прикажите, чтобы злоумышленника доставили в охранное отделение. Там мы с ним поговорим!

Последние слова прозвучали весьма многозначительно.

– Будет сделано!

– Прикажите от своего имени, – уточнил товарищ министра.

Начальник охранного отделения отдал распоряжение. Но вскоре его офицер, ротмистр, вернулся – он был обескуражен:

– Господин прокурор велел передать, что не только по вашему требованию, господин подполковник, но даже и по требованию самого генерала Курлова террорист не будет передан в охранное отделение. Более того: господин прокурор требует, чтобы вы сами немедленно явились в театр для дачи показаний.

– Я? – опешил Кулябко.

– Вы свободны, – отпустил ротмистра Курлов. Он предвидел такое развитие событий: шпаки ухватились за нить. Повернулся к Кулябке: – Возьмите себя в руки. Вас приглашают пока что в качестве свидетеля. – Генерал сверлил подполковника таким же взглядом, каким совсем недавно его самого сверлил дворцовый комендант. – Идите без промедления. На допросе вы должны утверждать, что преступник… как его фамилия?.. преступник своей версией о пресловутом «Николае Яковлевиче» ввел вас в заблуждение, и вы сами не можете понять, почему ему удалось так легко обмануть вас.

– Меня? Но тогда получится, что виноват я! – воскликнул начальник отделения.

– А кто же еще? – Водянистые глаза Курлова затягивали как в омут. – Может быть, виноват полковник Додаков? Или он? – Павел Григорьевич повел рукой в сторону вице-директора департамента Веригина. – Или, вы полагаете, виноват я? – В его голосе звучал сарказм. – Не вы ли получили от меня под расписку билеты в сад Купеческого собрания и в Городской театр? Получили для своих агентов, так? А кто передал билеты этому вашему, как его?.. Чьей рукой были надписаны оба эти билета? Моей или вашей?

Генерал посмотрел на Додакова и Веригина:

– Уж вы-то, конечно, помните, господа: когда подполковник доложил, что встреча заговорщиков снова отложена, я выразил неудовольствие в отношении этого агента и распорядился, чтобы подполковник Кулябко приказал ему ни на минуту не оставлять квартиру и тем более не приходить в театр. Не так ли? Надеюсь, вы-то не забыли, Веригин?

– Никак нет, ваше превосходительство! – живо откликнулся вице-директор.

– А вы, полковник?

– Помню слово в слово, господин генерал.

Кулябко уставился на своего родственника: «С ума я, что ли, спятил? Не было такого разговора!..»

– Я и предположить не мог, что такой опытный офицер охраны, как вы, позволите себе не выполнить моего распоряжения и нарушить «Инструкцию», – продолжал Курлов. Запнулся, поняв, что невольно проговорился, помянув об «Инструкции», – значит, все известно ему о Богрове, – но никто из присутствующих не обратил внимания на его оплошность. – Ясно: виноваты только вы. Но в какой степени? Или служебное несоответствие: обманул, мол, подлец! – или соучастие. А вам, конечно же, известно, что участник и соучастник равно ответственны за преступление.

Он сделал многозначительную паузу и закончил, отечески увещевательно:

– Идите к прокурору. Идите! По дороге хорошенько продумайте свою версию. Насколько будет она убедительна, настолько я смогу помочь вам – из самых дружеских чувств, кои питаю к вам, Николай Николаевич.

«Нашли козла!.. Пропал я, пропал!.. – обмяк Кулябко. – А все же лучше выставить себя недотепой, чем соучастником… И не топить их – тогда, может быть, выручат… Да как же получилось, что я оказался кругом в дураках?..»

В этот самый час в гримерной комнате, превращенной в кабинет следователей, заканчивался первый допрос террориста. Избитый до полусмерти, едва не затоптанный, в изодранном фраке и запятнанной кровью манишке, Богров, едва придя в себя, начал давать показания.

При обыске чины прокуратуры прежде всего обратили внимание на пригласительные билеты. Присутствовавший при покушении и вызванный в качестве свидетеля киевский губернатор достал из сюртука план театра и приложенный к нему список, на котором было указано, кому какое место предоставлено в зрительном зале. Тридцать шесть номеров оказались без фамилий, но были обведены кружками. Губернатор пояснил: билеты на эти места были пересланы генералу Курлову и предназначались для агентов охраны. Кресло № 406 в восемнадцатом ряду также было обведено на плане кружком.

Следователей заинтересовала и найденная в кармане преступника записка, в которой говорилось о каком-то Николае Яковлевиче. Она заканчивалась словами: «Скверно. Слишком откровенно. Я не провален еще…» Богров разъяснил, что записка адресована была подполковнику Кулябке. Посылать ее не понадобилось, так как террорист все сам объяснил начальнику охранного отделения при встрече.

Уже эти два факта раскрывали прямую связь преступника с охранной службой. Прокуроры судебной палаты и суда поняли, что дело обещает быть незаурядным. Нужно лишь определить, какую окраску пожелают придать ему в высших сферах. Пока же они продолжали допрос. Богров отвечал без запинки и такими готовыми фразами, будто жаждал лишь одного – чтобы его слушали чиновники прокуратуры.

– На предложенные вопросы отвечаю: решив еще задолго до наступления августовских торжеств совершить покушение на жизнь министра внутренних дел Столыпина, я искал способ осуществить это намерение. Так как я не имел возможности встретиться с министром, я решил обратиться к начальнику киевского охранного отделения Николаю Николаевичу Кулябке, которому я рассказал…

Далее Богров излагал выдуманную им историю о «Николае Яковлевиче», сообщал о своих встречах с подполковником и еще какими-то господами (следователи без труда определили, что это Додаков и Веригин) и продолжал:

– Конечно, Кулябко вполне искренне считал мои слова истинными. Вследствие этого он дал мне билет в сад Купеческого собрания и затем в театр… В Купеческом я пробыл с восьми часов вечера до конца торжеств. Револьвер был со мной. Почему не выполнил своего намерения – не знаю. Еще раз повторяю, что подполковник Кулябко не знал о цели моих намерений.

С каким-то странным воодушевлением злоумышленник рассказывал о всем последующем и заключал:

– Покушение на жизнь Столыпина произведено мною потому, что я считаю его главным виновником наступившей в России реакции, то есть отступления от установившегося в тысяча девятьсот пятом году порядка. Роспуск Государственной думы, изменение избирательного закона, притеснение печати, инородцев, игнорирование мнений Государственной думы и вообще целый ряд мер, подрывающих интересы народа… Никакого определенного плана у меня выработано не было, я только решил использовать всякий случай, который может привести меня на близкое от министра расстояние. Именно сегодня был последний момент, в который я мог рассчитывать на содействие Кулябки, так как мой обман немедленно должен был обнаружиться…

Допрашивающих однако же не удовлетворяла столь саморазоблачительная исповедь. Они стали уточнять: когда и при каких обстоятельствах террорист познакомился с Кулябкой. И на эти вопросы Богров дал самые чистосердечные ответы. Он рассказал и как связался с анархистами, и как предложил свои услуги охранному отделению. Чем дальше, тем больше загонял он следователей в тупик: если он революционер, то почему же столь рьяно служил осведомителем? А если сотрудник охраны, то почему же стрелял в своего министра? Зловещее, азефовское проглядывало в возбужденном, изуродованном сизыми кровоподтеками лице этого юноши. И хотя он спешил ответить на любой вопрос, все очевидней становилось: что-то главное он таит. Почему? Зачем?..

– Прибыл вызванный для дачи показаний подполковник Кулябко, – шепнул, склонившись к уху прокурора, дежурный офицер.

– На сегодня с Богровым достаточно, – отложил перо прокурор. – Дайте ему листы, пусть собственноручно запишет свои показания. Свяжитесь по телефону: все ли готово в крепости?

Через несколько минут дежурный доложил:

– Все готово. Конвой ждет.

КОМЕНДАНТУ КИЕВСКОЙ КРЕПОСТИ-СКЛАДА

АРЕСТАНТСКОЕ. СЕКРЕТНО.

…Прошу Ваше Превосходительство уведомить меня, может ли арестант Богров, покушавшийся на статс-секретаря Столыпина, быть заключен под стражу в «Косом капонире» в отдельной камере и когда может быть он доставлен в Ваше распоряжение.

Генерал-майор Шредель.

НАЧАЛЬНИКУ КИЕВСКОГО ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ

АРЕСТАНТСКОЕ. СЕКРЕТНО.

СПЕШНО. В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ.

…Командующий войсками разрешил принять. Прошу распоряжения, чтобы, присылая его в «Косой капонир», не называли караулу ни имени, ни фамилии его. О часе, в который будет доставлен, прошу предупредить меня, чтобы заранее отдать распоряжение караульному начальнику.

Генерал-майор Бегун

НАЧАЛЬНИКУ КАРАУЛА ПРИ «КОСОМ КАПОНИРЕ»

АРЕСТАНТСКОЕ. СЕКРЕТНО.

Препровождается при сем арестант № 1 для содержания под стражей в «Косом капонире», согласно данного Вам распоряжения Киевским комендантом, в принятии которого прошу выдать конвойным унтер-офицерам квитанцию.

Генерал-майор Шредель

КВИТАНЦИЯ

Препровожденный при записке от 2 сентября 1911 года Начальником Киевского ГЖУ политический арестант № 1 вместе с вещами и деньгами два рубля 58 копеек принят мною в «Косой капонир» 1911 года сентября 2 дня в 5 часов утра.

Караульный начальник гауптвахты «Косого капонира», 166 пех. Ровенского полка поручик Чайков

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

1-го сентября. Четверг

Простояла чудесная погода. В 8 часов выехал на вчерашнее место маневров. Видел два столкновения на разных флангах. Отбой был дан около 2 ч. Объезжал ближайшие войска: 5-ю и 19-ю пехотные дивизии с их артиллериею. В начале маневра находился на позиции 3-й стрелковой бригады. Вернулся домой в 4¼ часа, пил чай с Аликс в саду. В 5 часов поехал с детьми на Печорское скаковое поле, где произошел смотр потешным и бег рысаков. Дома в 6 час. Обедали около 8 часов и затем поехал с Ольгой и Татьяной в театр. Шла опера «Сказка о царе Салтане».

Во 2-м антракте бедный Столыпин был ранен двумя пулями. Вернулся домой в 11 час. Пили чай вместе.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Под утро Столыпин пришел в себя.

Призрачно, бело. Над кроватью склонились несколько людей в белых халатах.

– Слава богу, – проговорил-пропел густым баритоном седобородый.

Врачи начали обмениваться фразами на своем тарабарском языке. Петр Аркадьевич не чувствовал боли. Только непомерная тяжесть – будто на него взгромоздили вагон. Одна рука перебинтована и безжизненна. Другой он осторожно повел по туловищу. Тоже бинты.

– Что со мной?

– Все хорошо, в рубашке вы родились, Петр Аркадьевич, – вкрадчиво пророкотал баритон. – От смерти уберег вас крест святого Владимира, иначе пуля угодила бы в сердце. Скоро поднимем на ноги.

Красивый голос звучал успокаивающе, словно убаюкивал. Столыпин впал в забытье.

Снова открыл глаза. Сколько прошло времени, он не знал. В палате было солнце. У кровати сидел министр финансов Коковцов, его первый заместитель по совету министров.

– Рад, что обошлось, – легко дотронулся он до простыни.

– Кто этот… стрелявший? – Столыпину было трудно говорить.

– Задержан на месте. Назвался Богровым. Как мне доложили: еврей, числился сотрудником в местном охранном отделении. Дознание ведется.

Столыпин прикрыл глаза. Всплыло крысиное лицо Курлова. «Ходят слухи, ваше высокопревосходительство, что готовится покушение…» Предупредил… «Было бы очень жаль его, как человека, но признаться, его смерть была бы полезной…» Кто это?.. Нет, не Курлов. Это, ходила молва, фон Плеве, когда был еще директором департамента, сказал так Судейкину, своему помощнику, побуждая его на убийство тогдашнего министра внутренних дел… Судейкина убил его же агент Дегаев… И Вячеслава Константиновича фон Плеве – тоже убили… «Что, по-вашему получается, Столыпин сам на себя организует покушение?» А это кто?.. Ах, да, граф Бобринский при обсуждении запроса левых об Азефе в Думе. «Столыпин санкционирует систему провокаций, но он должен считаться с возможными ее последствиями… – Это уже кто-то из левых, кажется, Покровский. – Если Столыпин чувствует себя за спиною Азефа в безопасности, то ведь чувствует себя в безопасности только до тех пор и постольку, поскольку он доверяет предателю…» Фразы как впечатались… Червяки… Кто прав? Вокруг одни лишь предатели… Этот юноша в пенсне, с пятнами на щеках…

– А что государь?

– Утром отбыл в Овруч.

– Да?.. Хорошо… Скажите по совести, Владимир Николаевич, что со мной?

– Собирали консилиум. Мы в полной надежде. Правда, пуля, ударившись о крест, ушла в сторону и поранила вам грудь и печень. Предстоит операция. Ну да все обойдется, Петр Аркадьевич! А рука поранена легко.

– Благодарю… Вовсе не надо было приезжать мне в Киев… Ну да судьба…

Он снова погрузился в мысли. Потом попросил:

– Вызовите сюда Ольгу Борисовну.

– Телеграмма уже послана. Супруга ваша тотчас выезжает с детьми.

«Зачем с детьми? Напрасно…»

Сквозь навалившуюся тяжесть начала продираться боль. Она опоясывала, нестерпимо жгла раскаленным обручем. Он очень трудно переносил физическую боль! Прежде думал, если когда-нибудь станет все же жертвой покушения, желал одного – только бы без боли…

Коковцов понял его состояние, попросил сиделку позвать врача. Чтобы хоть как-то успокоить, сказал:

– Во Владимирском соборе высокопреосвященнейший Флавиан служит сейчас молебствие о вашем выздоровлении.

– Передайте мою благодарность…

Сквозь вспышки боли всплыло: а какой день

нынче?

– По церковному календарю какой вчера был день?

Министр финансов замешкался. Полистал блокнот «Для памяти»:

– Преподобного Симеона. А что?

«Симеона… Тогда, в кабинете, мужик считал по пальцам… Это он накликал?.. Чушь, чернокнижие… Только бы скорей встать на ноги… Покажу ему!..»

– Когда операция?

– Не знаю, Петр Аркадьевич, решают они.

В палату снова вошли врачи. Пошептались в стороне. За их улыбками Столыпину почудилась тревога.

– Господа… когда операция?

– Не надо волноваться. Обойдемся без операции.

«Оно и лучше – без операции…» Он лежал, распростертый на простынях. Не премьер-министр, не первый сановник государства – беспомощный, раздавленный болью человек. И вползала, распирая, заполняя его всего, мысль: а зачем, во имя чего эти страдания?..

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. КИЕВ. НАЧАЛЬНИКУ ГЖУ

Телеграфируйте, носило ли злодеяние Богрова характер единоличного выступления или покушение организовано партией и есть ли указания на соучастников. Если Богров дает показания, телеграфируйте существо их.

ДиректорЗуев

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. ПЕТЕРБУРГ. ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Богров показал, что уже давно умыслил единолично акт террора, считая премьера вдохновителем реакции, и выполнил, воспользовавшись непонятным для него доверием подполковника Кулябки к безусловно вымышленным сведениям о прибытии в Киев анархистов с браунингами и бомбой, из коих один будто бы остановился в его Богрова квартире. Указаний на участие других пока не добыто. Копию протокола отправил департамент второго сентября.

Генерал-майор Шредель

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

3-го сентября. Суббота

Прибыл на ст. Коростень около 2 ч. ночи и провел ночь на месте. В 8¼ сел в мотор и поехал песчаной дорогой в г. Овруч, которого достиг в назначенный срок в 10¼. По пути было три остановки у больших сел. В Овруче почетный караул от 41-го пех. Селенгинского полка, потешные, школы, депутации от дворянства, земства и пр. Затем состоялось освящение собора св. Василия, реставрированного по образу древнего храма. По окончании службы зашел во вновь устроенный женский монастырь и в 1¼ выехал обратно. Большую часть дня шел дождь и было прохладно. В Киев приехал в 6 час. Обедали семейно.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Течение киевских празднеств не нарушалось. Ни на йоту не было отступления от намеченной программы. Однако общество, пресса, обыватели – все жили сенсацией. Новые и новые сведения входили в оборот. Уже на другой день после покушения стало известно, что преступник – агент охранки и анархист. Так кто же направлял его руку? Одни безапелляционно утверждали: акт совершили революционеры. Другие, напротив, с той же убежденностью доказывали: стреляли свои же, из полиции. Все шире распространялась версия об «охранной пуле». По одному из получивших широкое хождение предположений охранка просто хотела инсценировать покушение на премьер-министра, чтобы потом за успешное предотвращение террористического акта получить щедрое вознаграждение, но-де в последнюю минуту потеряла контроль над злоумышленником. И всех озадачило поведение Николая II и его свиты: ни для кого не прошло без внимания, что царь даже не наведался к своему первому министру, никак публично не выказал своего соболезнования, и даже свитские не оделили премьера вниманием – как один, кроме Коковцова, отправились вслед за императором в Овруч.

Слухи слухами, но тем же часом слуги Фемиды продолжали ткать свою пряжу. Новые и новые листы, последовательно пронумерованные, ложились в папку «Дела о преступном сообществе, поставившем себе целью насильственное изменение в России установленного законами образа правления, одним из участников которого, Д.Г. Богровым, было совершено покушение на статс-секретаря П.А. Столыпина». Да, «о преступном сообществе» – хотя ход расследования уже с полной очевидностью подтверждал: террористический акт совершен при прямом потворстве охранной службы. И если бы служители Фемиды беспристрастно придерживались логики фактов, им надо было бы уяснить лишь одно: злоумышленнику ли удалось обмануть легковерных чинов полиции, или сами эти чины воспользовались услугами наемника.

Генерал Курлов принимал все меры, чтобы сбить следствие с правильного пути и запутать следы. На следующее утро после покушения он отстранил подполковника Кулябку от должности начальника охранного отделения, временно назначив на его место ротмистра Самохвалова, отдал распоряжение и ему, и начальнику губернского жандармского управления Шределю приступить, параллельно с прокурорским расследованием, к «Переписке в порядке Положения о Государственной охране по делу о вредной в политическом отношении деятельности Мордко Гершовича (именующего себя Дмитрием Григорьевым) Богрова». За скромным словом «переписка» скрывалась целая система устрашающих действий: повсеместные обыски, аресты, допросы «с пристрастием».

При первом же, в ночь после выстрелов, обыске на квартире Дмитрия Богрова были заключены под стражу горничные, швейцар, дальние родственники террориста, оказавшиеся в доме на Бибиковском бульваре. Заодно полиция задержала двух молодых людей, стоявших в этот час недалеко от подъезда. В записных и деловых тетрадях помощника присяжного поверенного были также обнаружены какие-то фамилии и адреса.

– Арестовать всех! Родственников, знакомых, знакомых их знакомых! Чем больше, тем лучше! – распорядился товарищ министра.

И покатилось. Уже не только троюродных и четвероюродных дядек, теток, племянников, но и однофамильцев террориста, застигнутых на службе, за обеденным столом, в постели, выволакивали, бросали в арестантские кареты и доставляли в дома предварительного заключения, тюремные замки, казематы и крепости.

Отдельного корпуса жандармов подполковник Тунцельман-фон-Адлерфлуг уведомлял начальника Киевского губернского жандармского управления, что им арестован производитель гидрографических работ мичман Лев Багров на судне «Буря», от роду 30 лет, лютеранского вероисповедания.

Кое-где по империи аресты коснулись даже Бугровых и Бобровых, не говоря уже о всех иных, на кого в связи с киевским злоумышлением поступили анонимные доносы. «Список лиц, ликвидированных по связям Богрова», рос с необычайной быстротой. «Экстренные», «совершенно экстренные», «особо важные», предназначенные «для точного и немедленного исполнения» распоряжения, предписания, указания и протоколы неслись из Киева.

А в Киев ответно сыпались из Петербурга, Москвы, Одессы и других городов однотипные донесения: «Арестован, заключен в тюрьму, обыском ничего преступного не обнаружено, отобранная переписка направляется…»

– Продолжать ликвидации! – настаивал Курлов. – Мы распутаем этот зловещий клубок!

А сам думал: «Чем больше арестовано лиц, тем

больше бумаг. Чем больше бумаг – тем больше надежды, что все окончательно запутается». В глубине души Павел Григорьевич верил, что в конце концов все обернется для него наилучшим образом.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. ПЕТЕРБУРГ. ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Докладываю здоровье министра лучше. Врачи очень довольны его видом. Осмотрев высказали мнение что в настоящее время есть девяносто процентов за то что осложнений не будет но категорически могут высказаться окончательно не ранее двух дней.

Генерал-майор Шредель

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Третьего сентября, в день приезда жены, Столыпин почувствовал облегчение: совсем здоров, только тяжесть в животе справа. Воспрянул духом. Снова сосредоточился мыслями на делах, на всем, что ждало после возвращения в столицу. Немедленно утвердить «Инструкцию о повсеместном привлечении секретных сотрудников». Принять крутые меры против забастовщиков в портах Черного моря. Разобраться с Курдовым. Поставить перед Николаем II вопрос о Распутине ребром: или – или!.. Теперь, после случившегося в театре, исход спора ясен. Даже царь не осмелится поднять руку на министра. Парадоксально, но он, Петр Аркадьевич, мог бы поблагодарить этого неудачливого юнца в пенсне – своими выстрелами он рикошетом попал во всех, нынешних и будущих, противников Столыпина. Если бы не постарался кто-то другой, впору самому Петру Аркадьевичу было придумать это покушение. Да вот кто постарался?.. Нет, без милейшего Павла Григорьевича не обошлось… Сколько же времени уйдет на выздоровление? К рождественскому посту встанет он на ноги?..

Палата наполнена солнечным светом. В таком покое, в легкой искрящейся тишине думалось хорошо и энергично. Много месяцев не испытывал он подобной умственной бодрости. Вот только бы скорее встать! Дел, столько дел! Пусть выздоровление будет засчитано за выпрошенный у царя отпуск…

И вдруг к вечеру наступило резкое ухудшение. Поднялся жар. Врачи не могли умерить его никакими лекарствами. И снова накатилась боль. С каждой минутой она становилась мучительней. Жгли бы на костре – и то, наверное, было бы терпимей. Он в кровь кусал губы, не в силах сдержать стонов.

– Я так и знала!.. – заламывала руки Ольга Борисовна. – С Аптекарского острова знала!.. – Отирала пот, заливавший его лицо, успокаивала: – Потерпи, дружочек, потерпи! Доктора говорят: обычное обострение… Но почему не приехал он?

Столыпин понял, кто этот «он». Занят своими играми…

Считал, что хорошо знает царя. И все же не представлял, что столько в нем равнодушия. Не к своим приближенным. К судьбе России… А он, Петр Аркадьевич, знал ли? Выходит, ошибался?.. Неужели такая же иллюзия то, что он знает и понимает русский народ и чаяния самой России?.. Тогда зачем же… Во имя чего?..

Снова собрались в палате доктора. Осматривали, прослушивали, ощупывали. Отошли к балконной двери, переговариваясь. Он не мог уловить. Голоса глушил жар, в голове гудело, и не унималась боль.

Профессор-баритон наконец сказал:

– Рана тяжелей, чем мы полагали, ваше высокопревосходительство. Повреждена правая доля печени. Крепитесь. Организм у вас могучий. И будем уповать на милость господнюю…

Значит, приговор?.. Не может быть! Год назад… Ровно год назад он испытал судьбу, когда поднялся в воздух на «Фармане» штаб-ротмистра Мациевича, эсера-боевика. Тогда не было страха. Верил, что не может умереть. Неужели судьба дала ему лишь отсрочку? Всего год! Боже, как мало… Распутин: «В Симеонов день…» Случайное совпадение?.. Деготный мужик!.. Почему?.. «Вам нужны великие потрясения – мне нужна великая Россия!» Как прозвучали эти его слова с думской трибуны – прозвучали над всей Россией!.. Неужели же тот государственный переворот, который должен был послужить возвеличению империи, привел к распаду, породил это исчадье – Распутина? Породил этого юношу в пенсне с пятнами на щеках?.. Выходит, это он сам себя… Как скорпион. Как же так?.. «Добрыми намерениями вымощен путь в ад». Банально… Ложью нельзя родить правду, бесчестьем – честь, жестокостью – утвердить добро… А это чье? Нет, это не его… Это – старца!..

Неужто он все еще ведет спор с яснополянским стариком? «…Пишу Вам об очень жалком человеке, самом жалком из всех, кого я знаю теперь в России. Человека этого Вы знаете и, странно сказать, любите его, но не понимаете всей степени его несчастия и не жалеете его, как того заслуживает его положение. Человек этот – Вы сами…» Но ведь он победил в их споре! Победил потому, что Толстой проиграл! Победил потому, что старик умер, отторгнутый обществом, семьей, доведенный до отчаяния, на каком-то безвестном полустанке. А он, Петр Аркадьевич, живой, исполненный сил, с энергией продолжал осуществлять свои преобразования!.. Неужели судьба дала ему всего год?.. Неужели он проиграл?.. «Давно уже я хотел писать Вам не только как к брату по человечеству, но как исключительно близкому мне человеку, как к сыну любимого мною друга…» Почему-то граф не отправил этого письма. Его доставил в департамент полиции агент, снявший копию, когда ворошил архив опального писателя в Ясной Поляне. Помнится, Зуев доложил, что кличка агента – «Блондинка». Та самая, которая не пощадила и великого артиста?.. А он, Петр Аркадьевич, на могилу великого старика вместо слез и белых цветов послал «Блондинку»… И все же ошибался и мудрец! Он всех равнял по себе и не мог понять, что существует напиток власти, пьянящий крепче всех других напитков на свете. Власти – пусть и ценой азефов?.. Как сказал тот, Покровский: «Язва чересчур глубоко проникла и приняла омерзительный, гадкий вид и грозит заразить весь государственный организм». Посмел даже большее: «Эта политика – в угнетении, в полном угнетении всякой гражданской жизни, в полицейском насилии, в ужасе полицейских застенков, в тюрьмах и виселицах…» Покровскому, он помнит, рукоплескали те, кто сидел слева. А он приказал арестовать друга детства, Сашу Лопухина… С каким достоинством Саша вручил ему тогда только что полученное из Парижа письмо, в котором революционеры благодарили его за все, что он сделал для раскрытия истины. Он знал истину?.. Она стоила ему пяти лет каторги… В том споре с самим собой и с Лопухиным он тоже победил?.. Думал – да. Но сейчас Саша в Сибири, а он умирает в Киеве. Перед Сашей преклоняются, Саше сочувствуют, а он, оказывается, не нужен никому. Никому! Ни царю, ни народу. Ради чего же все это, во имя чего?.. Нет, Толстой не победил, жизнь доказала!.. И Саша не победил… Но неужели проиграл и он?.. Не правы оба? А кто же тогда прав? «Русский народ просыпается к новой борьбе…» Нет, нет! Это было бы слишком жестоко! Не может быть! Они тоже не правы!.. Кто же тогда прав?.. «Таракашка…» Боже, как это было давно… Карета в залитой грязью колее, Ясная Поляна, огромный чернобородый старик в поддевке… И его указующий перст… Предостерегающий, будто разглядел через годы… «Не могу понять того ослепления, при котором Вы можете продолжать Вашу ужасную деятельность… Вас каждую минуту хотят и могут убить…» Неужели предвидел?.. И этого юнца с пятнами на лице?.. Пистолет в его руке?.. По ковровой дорожке… Все ближе… Еще шаг, еще… Черный фрак… Судьба. Сам породил… Юноша будет расплачиваться за свое рождение… Разве его в том вина?..

Столыпин размежил веки. Свет обжег глаза.

– Оля, позови детей… – Ему было трудно размыкать челюсти. – Прошу… Скажи им о моей… воле… – Со словами прорывался хриплый стон. – Прошу… этого юношу… стрелявшего… помиловать… Не казнить…

Жгучая боль останавливала дыхание. Комната словно бы преобразилась. Наполнилась дымом. Сквозь дым продирались языки огня. Тишины не было. В уши давили голоса. «Вы жадною толпой…» Кто это? Чей голос? Чушь! Он не мог слышать… Да, Михаил Юрьевич – их рода, рода Столыпиных. И рос в том имении, которое потом унаследовал отец Петра Аркадьевича и где прошло его собственное детство… Одна деревня… Какие разные дороги… Бабушка вспоминала: «Несносный был мальчишка…» На дуэли… «Вы, жадною толпой…» Имя в истории России навечно. А он – вместо слез и белых цветов… «Человек должен служить добру, а Вы с ног до головы в крови народной…» Кто это?.. Опять яснополянский провидец?.. Как жжет!.. Почему, когда меняли повязку, кровь была черной? Или так всегда? Он не помнил. Никогда, после Саратова, он не присутствовал при исполнении… Когда пороли мужиков, кровь брызгала алая… Почему у него черная?.. Душит! Как же без меня?.. Пропадет Россия!..

Он впал в беспамятство. Однако боль была так сильна, что и потеряв сознание он метался, скрежетал зубами и стонал.

Профессор Маковский подошел к Ольге Борисовне и беспомощно развел руками:

– Мужайтесь… Печень – и кровотечение в брюшную полость, вызвавшее перитонит. Медицина бессильна…

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. СРОЧНО. ПЕТЕРБУРГ. ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Сегодня 5 сентября 10 часов 10 минут пополудни скончался шеф жандармов.

Генерал-майор Шредель

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. КИЕВ. НАЧАЛЬНИКУ ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ

Предлагаю безотлагательно телеграфировать результатах розыска и дознания по делу о злодейском лишении жизни министра внутренних дел статс-секретаря Столыпина.

Директор Зуев

ШИФРОТЕЛЕГРАММА. ПЕТЕРБУРГ. ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Обыски оказались безрезультатными. Указаний на соучастников пока не добыто.

Генерал-майор Шредель

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

5-го сентября. Понедельник

Спал хорошо в своей уютной каюте. Встал около 9¼. Утро было сырое и прохладное. Читал бумаги. Завтракали в 12½. Пришли в Чернигов в 3¼ с опозданием в ¼ из-за очень малой воды. Город и реки расположены очень красиво. У пристани встреча должностных лиц, депутаций и проч.; караул от 176-го пех. Переволочинского полка. Поехал в коляске в город в Спасо-Преображенекий собор и затем в Борисоглебскую церковь. Тут же па площади произвел смотр Переволочинскому полку и массе черниговских потешных. Посетил дворянское собрание, пил чай с дамами и осмотрел часть музея земства – украинских древностей. По дороге на пристань заехал в Феодосиев городок, где были собраны крестьяне всех уездов губернии. В 6½ вернулся на пароход и отвалил на нем в обратный путь. Сели обедать в 8 ч. Было тихо, но холодно. Опять вдоль реки начали зажигать арки с иллюминациею. Лег спать раньше.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

По всем весям в соборах и церквах шли панихиды по новопреставленному рабу божьему Петру, верному слуге царя, положившему живот свой за престол и отечество. Киевская Дума начала сбор пожертвований на памятник Столыпину. Но его смерть не вывела из равновесия столичные биржи. Сделки, обороты, требования иностранной валюты, обмен дивидендных бумаг, купля и продажа акций всевозможных компаний и товариществ шли своим чередом. Конъюнктура была хорошая, хотя все больше сказывался неурожай. Бойко шла и торговля. Все было так, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. Жизнь повсеместно катилась в прежней колее. Правда, в общественном мнении Столыпин из изверга временно превратился в мученика. Сверху же шла тема: с намеченными реформами следует еще повременить – страна-де так и не успокоилась.

Николай II все еще находился в Чернигове. В полном соответствии с намеченным ранее расписанием он вернулся в Киев и сразу же начал готовиться к отъезду в Крым. Ни он сам, ни августейшая семья и даже никто из свиты участия в панихидах не приняли. Разнотолки вызвала и высочайшая благодарность, объявленная врачам, пользовавшим Столыпина. За что благодарность – за то, что не смогли излечить?..

Курлов понял, что в его судьбе наступает решающий момент. Прежде чем поспешить к дворцовому коменданту, он решил произвести разведку – обратиться к Коковцову, молва еще до официального назначения утвердила его на посту премьер-министра.

– Какие последующие меры надлежит мне принять в связи с происшедшим?

– Исполняйте прежние обязанности, – сухо ответил Коковцов. – Окончательное решение отложим до назначения нового министра внутренних дел.

Павел Григорьевич опешил: кого же собираются назначить? В его душе тревога боролась с радостным предчувствием.

– А кто предположен министром?

– Персоналии обсуждаются.

Надо поторопиться, а то в суматохе могут и позабыть. Курлов разыскал флигель-адъютанта:

– Какие будут распоряжения, ваше высокопревосходительство?

– Оставайтесь в Киеве. Доводите дело до конца.

– Вы отбываете с государем в Крым? От кого же мне получать указания? – Курлов медлил, тянул. Наконец решился: – Кто вступит на пост министра?

Дедюлин разгладил холеную бороду.

– Запамятовали? Я же говорил вам, генерал: предположен нижегородский губернатор Хвостов.

У Павла Григорьевича перед глазами поплыли круги: «Обмишурили!.. Использовали – и предали!..» Сквозь глухоту, заложившую уши, он еле расслышал бас дворцового коменданта:

– Революционер-террорист – это по вашей части. Наше мнение, непреложное для судейских: Столыпин убит по наущению революционной партии. Оставайтесь в Киеве и доводите дело до конца.

Царский поезд уже стоял на всех парах. Николай II и Александра Федоровна торопились уехать из Киева: как доложили государю, в Петербурге накануне было дано начало автомобильному состязанию, моторы находились в пути, а он непременно хотел встретить их в Севастополе, чтобы наградить победителей жетонами. Но перед отъездом предстояло решить с назначением председателя совета министров.

Коковцов был срочно приглашен на аудиенцию. С преклоненной головой выслушал царскую волю. Однако же позволил себе спросить, кто намечается министром внутренних дел. И когда услыхал, что губернатор Хвостов, воспротивился:

– Не судите меня, государь, но если вы назначите Хвостова, то освободите меня. С этой личностью, о которой мне известны лишь самые недобрые сведения, я не могу служить вам и России.

Царь терял терпение. Шаркал ногой. В дверь заглянула Александра Федоровна.

– К вопросу о назначении министра мы еще вернемся, – уступил он.

– И еще одна нижайшая просьба: необходимо назначить сенатское расследование по поводу убийства статс-секретаря Столыпина.

– Зачем? Если мы несем наказание божье, то несем его заслуженно.

– И все же тщательное расследование всех обстоятельств необходимо, – настоял Коковцов. – Мы должны избавить общественность от разнотолков. Смею порекомендовать вашему величеству председателем комиссии сенатора Трусевича как наиболее осведомленного в делах государственной охраны.

– Хорошо. Согласен, – снова с досадой шаркнул царь. – У вас все?

Коковцов наклонил голову и спиной отступил к двери.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

7-го сентября. Среда

Встал в 8 час. Утро стояло отличное и солнечное. Поехал с Аликс и детьми на станцию. Проводы Киева были такие же горячие, как при встрече. В 11 час. поехали в Полтаву и дальше. Много читал и отдыхал, переживая и хорошие и грустные впечатления путешествия. Во всем да будет воля божия.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Карету перестало раскачивать и бить на ухабах. За безоконной стенкой ее послышались команды. Дверь распахнулась, и Богрова выволокли на каменную площадку.

Было совсем светло, но без теней. Площадку огораживали трехсаженные пали. В них были прорезаны ворота, выкрашенные в косую черно-желтую полоску. Противоположная стена – кирпичная, старая, с прорезями бойниц. А с краю еще одни ворота, около них – полосатая будка. Солдат с винтовкой.

Конвоиры, обступив арестанта со всех сторон, повели его к этим вторым воротам. Туфли цеплялись за острые булыжники.

Звучали голоса. Скрежетали замки. Богров мало что соображал. Но когда ввели в распахнутые ворота, словно споткнулся: перед ним зияла наклонно уходящая вниз, под землю, гигантская труба. С дальнего конца ее надвигался непроницаемый мрак, не рассеиваемый единственным фонарем над сводом. Из колодца наплывал каменный сырой холод и смрад.

– Шевелись! – унтер пнул арестанта в спину.

В конце туннеля, за решетчатой стальной перегородкой, оказалась круглая сводчатая зала. В нее выходили двери с «глазками». Затем, за решеткой же, лежал еще один коридор. Одолев весь подземный лабиринт, конвоиры остановились у самой крайней маленькой двери. Отворили ее и захлопнули. Богров оказался в узкой, в два шага шириной, с наклонным потолком, камере. Свет в нее проникал через отверстие в потолке размером в четыре кирпича. Отверстие было застеклено и забрано в решетку. От духоты и вони Дмитрия вырвало.

«Косой капонир» Киевской военной крепости… Богров знал, что это такое. О каземате шла мрачная слава со второй половины прошлого века. Когда-то капонир предназначался для хранения снарядов и иного артиллерийского имущества. Поздней, после утраты крепостью боевого назначения, он был превращен в гарнизонную гауптвахту. Но последние десятилетия использовался как военно-политическая тюрьма, причем исключительно для содержания в ней самых опасных преступников. Через «Косой капонир» прошли польские повстанцы, участники революционных выступлений пятого года, восставшие саперы и солдаты Селенгинского полка в седьмом… За все десятилетия из капонира никому не удалось совершить побега. Мало кто был отправлен отсюда и в каторжные работы, а тем более на поселение: для большинства заключенных «Косого капонира» выход за тюремные пали означал короткую дорогу к месту исполнения приговоров. Военным – расстрел, гражданским – казнь через повешение…

Шаги смолкли. Тишина, темень и смрад навалились на Дмитрия. Легкие его судорожно трепетали, не принимая воздух каземата, если можно было назвать воздухом это промозглое и влажное нечто, годами лишенное притока извне. Богрову казалось, что он медленно погружается в сточную яму. Почему он здесь?.. Столыпин?.. Не может быть!.. Он хочет на свет, на ветер, на берег Днепра!..

Он затарабанил в окованную железом дверь, но звуки ударов потонули в глухоте.

Следствие по делу о покушении на статс-секретаря Столыпина продолжалось. Хотя Коковцов и настоял перед Николаем II на рассмотрении всех действительных обстоятельств убийства и со дня на день в Киеве ожидался приезд сенатора Трусевича, наделенного правами обследовать деятельность любого из должностных лиц, прикосновенных к организации охраны во время минувших торжеств, – жандармские и прокурорские чины получили неукоснительную установку: официальная версия должна полностью соответствовать «видам правительства». Иными словами, надобно доказать, что Столыпина убил революционер. Это помогло бы и впредь бороться против всякого инакомыслия, против всех смутьянов и подстрекателей. Но для успеха такой версии нужно было добиться от убийцы признания в принадлежности к какой-либо из антиправительственных партий, а также выдачи своих соучастников.

Однако Богров упорно стоял на своем:

– Я действовал сам! Без наущения! По собственной воле!..

Допросы снимались тут же, в «Косом капонире». Арестанта лишь приводили в соседнюю камеру, более просторную и лучше освещенную.

– Объясните побудительные причины, – вкрадчиво настаивал следователь.

– Хотел отомстить главному виновнику российской реакции и преследования инородцев.

– Согласитесь: не убедительно. Как же так: сами агент охраны, секретный сотрудник на жалованье – и поднимаете руку на своего министра? Реакция, инородцы?.. – Следователь брезгливо пожимал плечами. – Но если уж на то пошло, вы сами своей ревностной службой способствовали осуществлению целей вашей будущей жертвы. Не логично. Признайтесь: вы умышленно, по заданию партии, согласились сотрудничать с охраной, чтобы в удобный момент… Тогда все становится на свои места.

– Нет, я сам!

На бледном, в пятнах, лице арестанта блуждала хмельная улыбка. Богров охотно рассказывал и о своих давних анархистских увлечениях и о выполнении заданий охранных отделений в Киеве и Петербурге, и обе эти половинки не совмещались, между ними не было логической связи и простого здравого смысла. Ничего не дали и повсеместные аресты «по связям» – все схваченные родственники, знакомые и однофамильцы Богрова оказались непричастными к убийству. Отец и мать террориста по-прежнему находились в Германии, боялись возвращаться в Киев. Швейцар и служанки дома на Бибиковском бульваре рассказали, правда, что какие-то молодые люди посещали злоумышленника. Но кто они, где они?.. Он же, будто цепляясь за спасательный круг, твердил одно и то же:

– Я сам!

Казалось, упорно твердя это, он испытывал облегчение. Словно бы эти каменные своды – надежное для него укрытие. В чем причина столь странного поведения арестанта на краю пропасти?.. Чего-то страшится? Но что страшней ожидающей его участи? На что-то надеется?.. Не хочет казаться самому себе мелкой сошкой – лишь исполнителем чужой воли? Меряет себя по Сазонову и Каляеву?..

При обыске в квартире Богрова, кроме шестизарядного «бульдога» и мешочка с патронами да еще солдатского штыка, тоже ничего предосудительного обнаружено не было. Разве что разномастные политические брошюры, какие можно увидеть в библиотеках многих его сверстников. Но повеление нужно выполнять, и прокурор приказал своему помощнику разыскать в служебной библиотеке нелегальных изданий «Манифест анархистов-коммунистов» и целую страницу из этого сочинения переписал в свое обвинительное заключение. Тем часом дворцовый комендант Дедюлин снесся по телеграфу с генерал-губернатором и поставил его в известность, что государь настаивает не тянуть со следствием и в кратчайший срок разрешить сие дело. Уже своей властью он отозвал из Киева полковника Додакова и вице-директора департамента полиции Веригина, приказав им отбыть в Крым. Курлов же остался, чтобы направлять деятельность ГЖУ и охранного отделения. Лишь один подполковник Кулябко оказался отстраненным от дел.

На шестой день после происшествия в Городском театре следствие было завершено. Дело назначено к слушанию в киевском военно-окружном суде на 9 сентября. Командующий войсками военного округа, согласно правил о местностях, объявленных на положении усиленной охраны, приказал назначить в качестве временных членов суда пять штаб-офицеров от армейских корпусов. Заседание решено провести там же, в «Косом капонире», при закрытых дверях.

Перед началом слушания дела один армейский полковник и четыре подполковника были приведены к присяге. Вслед за священником они повторили:

– Обещаюсь и клянусь всемогущим богом перед святым его евангелием и животворящим крестом господним хранить верность его императорскому величеству государю императору, самодержцу всероссийскому, исполнять свято законы империи, творить суд по чистой совести, без всякого в чью-либо пользу лицеприятия, и поступать во всем соответственно званию, мною принимаемому, памятуя, что я во всем этом должен буду дать ответ перед законом и перед богом на страшном суде его. В удостоверение сего целую слова и крест спасителя нашего. Аминь!

Судьи расположились в большой камере – той, где в седьмом году ждали решения своей судьбы сто двадцать солдат Селенгинского полка. Впервые за годы рамы окон были выставлены и помещение проветрено. Кроме председательствующего, временных членов, прокурора и секретаря, в стороне на грубо сколоченной скамье сидел единственный свидетель, подполковник Кулябко. Перед председательствующим, генерал-майором Рейнгартеном, внушительно громоздились на столе десять томов следственного делопроизводства.

Генерал-майор огласил обвинительный акт, особо выделив брошюру «Манифест анархистов-коммунистов»:

– Осмотром брошюры установлено, что цель анархистов-коммунистов – создать человека «без бога, без хозяина и без власти». Рядом с уничтожением частной собственности должно идти «полное уничтожение государства, достигнуть этого можно путем восстания, во время которого будут взорваны казармы, жандармские и полицейские управления, расстреляны наиболее видные военные и полицейские начальники…»

Эта цитата как нельзя более эмоционально воздействовала на временных членов суда. Впрочем, строевые штаб-офицеры заранее готовы были вынести любое решение, которое потребует от них генерал.

Военный судья продолжал:

– …во исполнение задач и целей означенного сообщества, в качестве члена его, участвовал в совещаниях этого сообщества при обсуждении вопроса об организации убийства председателя совета министров статс-секретаря Столыпина, что предусмотрено первой частью 102-й статьи Уголовного уложения…

– …умышленно, с целью лишения его жизни, произвел в него на расстоянии двух-трех шагов из заряженного револьвера системы «Браунинг» два последовательных выстрела… от коих повреждений статс-секретарь 5-го того же сентября скончался, что предусмотрено первым параграфом 18-й статьи Положения об усиленной охране…

– …вследствие распоряжения киевского, подольского и волынского генерал-губернатора настоящее дело передано на рассмотрение киевского военноокружного суда для суждения и наказания виновного по законам военного времени!

Богров, признав себя виновным в убийстве Столыпина, отрицал свою принадлежность к какому-либо сообществу и чье-либо соучастие в террористическом акте.

В девять часов вечера председательствующий объявил приговор:

– «Киевский военно-окружной суд постановил: первое – подсудимого, помощника присяжного поверенного Мордко Гершковича (он же Дмитрий Григорьев) Богрова, как признанного виновным в участии в сообществе, составившемся для насильственного посягательства на изменение в России установленного основными государственными законами образа правления и в предумышленном убийстве председателя совета министров статс-секретаря Столыпина по поводу исполнения им своих служебных обязанностей – лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение и, второе, – вещественные по делу доказательства, находящиеся в особом пакете при деле, оставить при деле; две пустые гильзы и пулю предать уничтожению, револьвер, обойму с пятью боевыми патронами возвратить наследникам подсудимого Богрова с соблюдением правил, предписанных по закону для приобретения и хранения оружия и боевых патронов…»

Когда осужденного вывели из залы, военный судья приказал всем остальным участникам заседания задержаться и огласил особое постановление, которое военный прокурор должен довести до сведения надлежащих властей: о преступном поведении начальника

охранного отделения подполковника Кулябки, не принявшего никаких мер для предотвращения покушения.

ИЗ ПИСЬМА НИКОЛАЯ II ВДОВСТВУЮЩЕЙ ИМПЕРАТРИЦЕ МАРИИ ФЕДОРОВНЕ

Севастополь, 10 сентября

Милая, дорогая мама.

Наконец нахожу время написать тебе о нашем путешествии, которое было наполнено самыми разнообразными впечатлениями, и радостными и грустными… Я порядочно уставал, но все шло так хорошо, так гладко, подъем духа поддерживал бодрость, как 1-го вечером в театре произошло пакостное покушение на Столыпина… Аликс ничего не знала, и я ей рассказал о случившемся. Она приняла известие довольно спокойно… На следующий день, 2 сентября, был великолепный парад войскам на месте окончания маневров. Приехал сюда 8 сентября к дневному чаю. Стоял дивный теплый день. Радость огромная попасть снова на яхту!

На следующий день сделал смотр Черноморскому флоту и посетил корабли «Пантелеймон», «Иоанн Златоуст», и «Евстафий»… Многие из господ ездят в Ливадию и привозят очень приятные известия о новом доме; его находят красивым снаружи, уютным и удобным внутри… Я нахожусь в переписке с Коковцовым относительно будущего министра внутренних дел. Выбор очень трудный. Надо, чтобы вновь назначаемый знал хорошо полицию, которая сейчас в ужасном состоянии. Этому условию отвечает государственный секретарь Макаров. Я еще думаю о Хвостове, бывшем вологодским губернатором, теперь он в Нижнем. Не знаю, на ком остановиться.

Теперь пора кончать. Христос с тобою! Крепко обнимаю тебя, моя дорогая мама. Поклон всем. Сердечно тебя любящий твой

Ники

НАЧАЛЬНИКУ КИЕВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ

СРОЧНО. СЕКРЕТНО.

Предписание

В газетах упорно циркулирует слух, что револьвер, из которого Дмитрий Богров стрелял в статс-секретаря Столыпина, был получен им, Богровым, из вверенного Вам отделения. Прошу надписью на сем же сообщить мне насколько достоверны вышеуказанные сведения.

Генерал-майор Шредель

НАЧАЛЬНИКУ КИЕВСКОГО ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ

СЕКРЕТНО. СПЕШНОЕ.

Акт

Комиссия в составе Отдельного Корпуса Жандармов ротмистра Вахнина, Отдельного Корпуса Жандармов штаб-ротмистра Богдановича и чиновника особых поручений Батюшкова произвела проверку всего оружия и огнестрельных припасов, состоящего в Киевском Охранном Отделении… При сем выяснили следующее:

1) Описи оружия и огнестрельных припасов не ведется.

2) Заведывание оружием и огнестрельными припасами никому не поручено.

3) Передача такового от одного лица другому не производилась. Откуда и когда получены, неизвестно. В делах Отделения не найдены препроводительные бумаги, указывающие на отправку оружия.

…Представляя при сем акт произведенного учета оружия, доношу, что указаний на то, чтобы револьвер, оказавшийся у террориста Богрова, находился в Отделении, не добыто.

И.д. начальника Отделения ротмистр Самохвалов

ТЕЛЕГРАММА ИЗ БЕРЛИНА КИЕВСКОМУ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРУ

Зная хорошо душевные наклонности моего злосчастного сына и имея на руках несомненные доказательства того, что до 30 августа он был вполне поглощен обычными житейскими заботами и делами, я глубоко убежден, что на ужасное дело он был подвигнут внезапным для него стечением обстоятельств, подстроенным более зрелым и коварным умом. Поэтому я решаюсь умолять ваше высокопревосходительство не передавать дела на рассмотрение исключительного суда, преследующего главным образом цели быстрого возмездия, а предоставить возможность неторопливым, но всесторонним исследованием нормального суда выяснить всю истину ужасного события и всех интеллектуальных виновников его. Если уж горькая моя судьба такова, что на склоне лет я должен видеть гибель своего детища, то пусть хоть злосчастный мой сын послужит искупительною жертвою для предупреждения такой гибели других сынов нашей родины.

Григорий Богров

ПИСЬМО ДМИТРИЯ БОГРОВА

Один лист бумаги выдан арестованному.

Караульный начальник штабс-капитан Орехов

10 сентября 1911 г.

Косой капонир.

Дорогие мама и папа! Единственный момент, когда мне становится тяжело, это при мысли о вас, дорогие мои. Я знаю, что вас глубоко поразила неожиданность всего происшедшего, знаю, что вы должны были растеряться под внезапностью обнаружения действительных и мнимых тайн. Что обо мне пишут, что дошло до сведения вашего, я не знаю. Последняя моя мечта была бы, чтоб у вас, милые, осталось обо мне мнение как о человеке может быть и несчастном, но честном. Простите меня еще раз, забудьте все дурное, что слышите, и примиритесь со своим горем, как я мирюсь со своей участью. В вас я теряю самых лучших, самых близких мне людей, и я рад, что вы переживете меня, а не я вас. Целую вас много, много раз. Целую и всех дорогих близких и у всех у вас прошу прощения.

Ваш сын Митя.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

На следствии и на суде Богров держался с упорством, озадачившим всех причастных к делу: «Сам! Один! По убеждению!..» Но поставил точку после «Ваш сын Митя» – и вся стойкость рухнула, как падает от единственного удара топором ранее подпиленное дерево.

Нет, он не хочет умирать! Он хочет жить! Ему же обещали!.. Пусть другие, но только не он!.. Пусть вечная каторга, кандалы, рудники – только не смерть!.. Почему о нем забыли?..

В порыве отчаяния он бросился к двери, которая только что затворилась за караульным начальником, унесшим его письмо. Начал бить кулаками в железо.

И – о, чудо! – дверь отворилась. В коридоре несколько человек. Один из них – в мундире жандармского подполковника.

Вспомнили!..

– Выставить в камере охрану? – осведомился у подполковника караульный начальник.

– Нет надобности. Мы побеседуем тет-а-тет.

Вошел в камеру, закрыл дверь.

– Разрешите представиться, господин Богров: помощник начальника губернского жандармского управления Иванов.

Дмитрий опустился на койку.

– Перейду прямо к делу. Ваш приговор подлежит конфирмации генерал-губернатора. В этой стадии он может быть и изменен. Разумеется, при наличии веских оснований. К слову сказать, Егора Сазонова, который совершил подобное… с министром фон Плеве, отнюдь не казнили, а отправили в Нерчинск. Хочу довести до вашего сведения, что родные статс-секретаря Столыпина ходатайствуют о смягчении приговора.

Он сделал паузу.

– Теперь все последующее зависит только от вас. Это слова генерал-лейтенанта Курлова.

– Что… Что же я могу?

– Вы держались героем. Но вы были герой на ходулях. Все, что вы говорили ранее, – ложь. А нужна истина. Только истина. Вы должны рассказать о действительных причинах, побудивших вас совершить убийство Столыпина.

Дмитрий с изумлением воззрился на подполковника:

– О… действительных?

– Вы должны убедительно показать, что пошли на это действие не по собственной воле, а по принуждению своих сотоварищей из революционной организации. Вот бумага. Соберитесь с духом – и напишите. Собственноручно.

Офицер разложил листки на откидном столе, вынул из портфеля флакон с чернилами и перо.

– Только прошу: не общие фразы, а конкретные эпизоды и факты и конкретные имена. Помните: это ваш шанс на спасение.

И Богров начал писать.

С мстительной жестокостью и надеждой он выводил на листах имена людей – всех своих «сотоварищей», с которыми когда-либо встречался. Рассказал о прошлогоднем свидании с Василием и Лукой, о недавнем визите Степана. Строка за строкой – с тем же усердием, с каким в недавние времена составлял донесения в охранное отделение.

Подполковник вынул из портфеля конверт, вытряхнул на стол фотографии:

– Назовите их имена. Не знаете – назовите их партийные клички.

Богров назвал.

– Продолжайте. Вспомните все, что только можете.

Когда он закончил, подполковник прочел и обнадеживающе улыбнулся:

– Как раз то, что надо. Я немедленно доставлю показания генерал-лейтенанту Курлову. Соблаговолите подписать.

Богров обмакнул перо в чернильницу и поднес его к листу. Этим последним росчерком он и решил окончательно свою судьбу: цель Курлова – добиться от террориста собственноручных показаний о его тесной связи с злоумышленниками-революционерами – была выполнена. Показания останутся… А Богров…

Одиннадцатого сентября, ближе к полуночи, лязг засова в дверях камеры разбудил заключенного. Дмитрий вскочил. Увидел солдат, офицеров и все понял. Его стал бить озноб. Он почувствовал подступившую к горлу дурноту, вскинул руки, чтобы оттолкнуть вошедших, но солдаты бросились к нему, ловко и быстро связали. Все происходило в полном молчании. Богров больше не сопротивлялся. Поддерживая, его повели вверх по бетонной трубе. Во дворе «Косого капонира» стояли еще несколько человек. Было совсем темно, только ветер раскачивал фонарь над полосатой будкой часового у ворот, прорезанных в палях.

Тут же, посреди двора, ожидала запряженная карета – черный безоконный ящик с единственной боковой дверцей. Арестанта втолкнули в карету. Внутри она была разделена перегородкой и так узка, что стенки стискивали плечи.

Карета выехала из тюремного двора. За воротами ее окружили всадники-конвоиры. Путь был недалек. В нескольких верстах от «Косого капонира», на берегу Днепра, находилась Лысая гора. Со стародавних времен бытовала легенда – там справляли шабаш киевские ведьмы. На вершине горы был форт, огороженный высокой каменной стеной.

Рассвет уже брезжил. В призрачном полусвете проступила перекладина виселицы, табурет под нею, темные фигуры мужчин. В стороне, один, стоял человек в высоком колпаке, с маской на лице, в черном, ниспадающем складками одеянии.

Карета остановилась. Богрова подвели к табурету. Он ничего уже не понимал. Поводил помутневшими глазами, невнятно бормотал. Бормотание прерывалось икотой.

Прокурор военно-окружного суда прочитал постановляющую часть приговора. Один из мужчин, сопровождавший осужденного из «Косого капонира», – это был вице-губернатор – приказал человеку в колпаке:

– Выполняйте.

Палач подставил табурет, примерил, пододвинул еще, поднял лежавший тут же мешок и ловко набросил его на голову арестанта, потом привстал на носки и поймал раскачивающуюся веревочную петлю.

КИЕВСКОМУ ВОЕННО-ОКРУЖНОМУ СУДУ

Приговор суда от 9-го сего сентября по делу о помощнике присяжного поверенного Богрове в исполнение приведен 12-го сего сентября в 3 часа 2 минуты утра.

Военный прокурор, генерал-лейтенант Костенко

КИЕВСКОМУ ВОЕННО-ОКРУЖНОМУ СУДУ

Прошу суд уведомить меня, были ли судебные издержки по делу о помощнике присяжного поверенного Богрове.

Военный прокурор, генерал-лейтенант Костенко

ВОЕННОМУ ПРОКУРОРУ КИЕВСКОГО ВОЕННО-ОКРУЖНОГО СУДА

Судебных издержек по делу о помощнике присяжного поверенного Богрове нет.

Председатель суда генерал-майор Рейнгартен[5]

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

12-го сентября. Понедельник.

Чудный день. В 10 час. поехал на Северную сторону и произвел смотр второй очереди гарнизона: 4-м батальонам Брестского и Белостокского полков, саперной и двум минным ротам, креп, телефонной команде, воздухоплавательной роте и двум батальонам Севастопольской крепостной артиллерии. Кроме того, на смотру участвовали потешные учебных заведений. Нашел всех в отличном состоянии и порядке и вернулся на яхту в 10½. Завтракало начальство. Вечером игра в кости.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

СВИДАНИЕ НА АВЕНЮ Д’ОРЛЕАН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Подготовка к конференции шла полным ходом.

Серго Орджоникидзе приехал из Баку в Питер. Побывал на Путиловском, на «Фениксе», «Лесснере», на Балтийском судостроительном, на «Коппеле», «Гоф-марке»… Концы-то какие: с Петергофского шоссе на Полюстровскую набережную, с Сампсониевского – на Кожевенные линии. Ни дня, ни ночи. Ни поесть, ни поспать. Зато среди питерских рабочих еще раз удостоверился: опасения, что Столыпину удалось задавить революционное движение, преувеличены.

Издалека казалось: аресты за арестами сломили организацию. Охранка громила районные комитеты, городской комитет, пятнадцать массовых арестов за три года в одном только Петербурге. А они проводят митинги, массовки, даже небольшие демонстрации. Печатают на гектографах листовки. Живы! Как и в Киеве, Ростове, Баку, – живы! На всех крупнейших заводах и фабриках действуют социал-демократические группы. И как никогда прежде, остра потребность в едином партийном центре. Оказывается, питерцы сами, еще не зная о предстоящем приезде посланцев Ленина, думали взяться за создание такого российского практического центра.

Серго ждал в Питере Семена, они договорились об этом заранее. Но Семен засел где-то на Урале. Прислал подробное письмо: все – за общепартийную конференцию, и, чтобы быстрее подготовить ее, считают необходимым создание российского центра. Будто сговорились с питерцами. Молодцы!..

Наконец однажды ночью в квартиру, где на несколько часов нашел приют Серго (он менял квартиры каждые сутки), заявился Семен. Это была их первая встреча после отъезда из Парижа.

– Как рад тебя видеть! Ты даже не представляешь, как рад!

– И я не меньше! – обнял его Семен. – Что пишут тебе оттуда?

– Ну их к чертовой матери! Ни слова! А тебе?

– И я им письмо за письмом, как камни в колодец, – сердито махнул тот рукой. – И совет нужен, и с голоду бы подох, если бы не старые друзья. Ну да ладно, рассказывай…

Каждый поведал о своем: где побывал за эти месяцы, что успел.

– Сдвинули воз, – удовлетворенно проговорил Орджоникидзе. – Пошло дело. – И снова вернулся к наболевшему: – Не возьму в толк, почему Заграничная организационная комиссия так ведет себя?

– Уже одно это подтверждает: надо создавать

Российскую коллегию, – отозвался Семен. – На ЗОК надежды мало.

Следующим вечером они отправились к фабрике «Торнтон». Неподалеку от нее, на правом берегу Невы, собрались представители социал-демократических районных комитетов Питера. Разговор пошел о налаживании техники, об острой нужде в нелегальной литературе, особенно в «Рабочей газете» и «Социал-Демократе». Потом подступили к главному: кто будет представлять столицу на конференции. Предложили делегатом Воробьева. Серго уже слышал о нем – рабочий-металлист, участвовал еще в Обуховской обороне, хорошо проявил себя и в пятом году. Стойкий большевик-ленинец.

– А кого пошлете в коллегию по подготовке конференции?

– Его же и в коллегию.

Ночью Серго обсудил с Семеном план действия. В самое ближайшее время должна быть создана коллегия, или, иными словами, Российская организационная комиссия (РОК), – о ней шла речь еще в Париже и даже раньше, в Лонжюмо, в разговоре с Владимиром Ильичем. В РОК войдут представители местных комитетов.

– Где нам всем собраться? Вот загвоздка… И в Питере опасно, и в Москве охранка зверствует…

– Я стою за Баку, – сказал Серго. – Город пролетарский, разноплеменный. Бакинцы – парни боевые, все обеспечат.

– Далековато. Сколько денег понадобится на до^ рогу! А эти прохвосты…

– Придется наскрести. – Серго вынул бумажник. – Вот у меня.

– А вот мои. Не густо.

– Знаешь, как у нас на Кавказе говорят? Для голодного и соль с перцем – хорошая еда. Продержимся. Поделимся с товарищами, а они с нами поделятся. Давай так: ты заканчивай дела в Питере, а я с первым же поездом выеду в Баку, чтобы там все подготовить. По дороге сделаю остановку в Ростове. Мне сообщили, что туда заявился вояжер от Троцкого и примиренцев, пытается внести смуту в умы. – Орджоникидзе начал складывать вещи в саквояж. – Воробьеву дашь адрес моего брата Николая. На всякий случай вот еще две явки. А с тобой мы встретимся в Балаханах.

Они обнялись.

ИЗ ЗАПИСКИ НАЧАЛЬНИКА ПЕТЕРБУРГСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…По полученным агентурным сведениям делегатом от столичной организации РСДРП на предстоящую общепартийную конференцию намечен крестьянин Тверской губернии, Кашинского уезда, Кесовской волости, деревни Фролово Василий Михайлов Цаплин (партийная кличка «Воробьев»), работник Обуховского завода… Докладывая об изложенном Вашему Превосходительству, имею честь присовокупить, что намеченный делегат Василий Цаплин состоит под наблюдением Отделения под кличкой «Нижний».

Полковник фон Коттен

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

16-го сентября. Пятница

В 9½ отправился с четырьмя дочерьми на 4-й бастион, парк которого очень украсился за последние два года. Осмотрел панораму «Севастополь», привезенную недавно из Петербурга. Оттуда заехал в музей обороны, кот. значительно заполнился со времени последнего посещения нашего. Вернулся на яхту в 11½. День стоял чудный и тихий. В 4 ч. съехал с Ольгой и Татьяной. У Графской пристани пропустил более моторов, пришедших из Петербурга – русских и иностранных. Затем прошел в Морское Собрание. Народа там было страсть. После обхода всех, было взаимное питие здоровья и потом чая. Вернулся на яхту в 5½ час. За обедом играли балалаечники. Вечером кости.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Эхо киевских выстрелов еще не угасло. Кто же убил Столыпина: революционеры или охранники?

«Действительно, все здесь так запутано, что трудно разобраться в истине и выяснить, кто виноват», – писала газета «Новое время».

Царь, вынужденный согласиться с настойчивым советом нового председателя совета министров Коковцова, назначил наконец для проведения официального расследования сенатора Трусевича. Коковцов посчитал эту фигуру самой подходящей: сенатор был вне сферы влияния министерства внутренних дел, а в то же время досконально знал все департаментские уловки. Немаловажным выглядело для премьера и то, что Трусевич с преклонением относился к бывшему своему шефу, и можно было не сомневаться, что уж он-то постарается вытащить на поверхность упрятанные в воду концы столь запутанного клубка.

Еще не ознакомившись с документами следствия, а лишь собрав сообщения газет, Максимилиан Иванович Трусевич склонился к мысли, что чины охраны замешаны в покушении. Ко всему прочему он не терпел генерала Курлова – в свое время тот немало постарался, чтобы Трусевич освободил для него директорское кресло в департаменте полиции.

Докапываться до истины надо было на месте. Но как ни поспешал сенатор, в Киев он прибыл к шапочному разбору: злоумышленника уже казнили. Кто-кто, а Трусевич знал, с приведением в исполнение смертных приговоров торопятся тогда, когда хотят скрыть правду. Каляева держали живым после суда три месяца, других террористов – по полгода и долее: естественно, если надобно еще что-либо прояснить или выставить самих осужденных в качестве свидетелей. Под страхом неотвратимо приближающейся казни у многих сдавали нервы, даже у тех, кто держался на суде героями. Каляев – тот выдержал: «Не считаю для себя возможным просить о помиловании…» Богров был куда слабее, он мог бы многое прояснить. Не потому ли и поторопились убрать его столь быстро?

– На каком основании террорист был казнен буквально на второй день после вынесения приговора? – задал сенатор вопрос тотчас по прибытии в Киев.

– На основании распоряжения Столыпина, – не растерялся вице-губернатор.

– Позвольте, но сам Петр Аркадьевич, а затем и его родные просили помиловать злоумышленника!

– Вы, ваше превосходительство, запамятовали, по всей видимости, распоряжение министра внутренних дел Столыпина от тысяча девятьсот шестого года: неукоснительно приводить в исполнение приговоры военно-полевых и военно-окружных судов не позднее, чем через двадцать четыре часа, – терпеливо разъяснил вице-губернатор. – Грешны, позадержались на лишние сутки.

Продолжать препирательство было бесполезно: Богрова не воскресишь. Но Трусевич был наделен чрезвычайными полномочиями – он мог расследовать действия всех лиц из охраны царя в Киеве. В распутывании сложных интриг он был профессионалом. Итак: Курлов, Веригин, Додаков и Кулябко. Кто из них?..

У Веригина в Киеве власти было меньше, чем у остальных: департаментский чиновник, присутствовавший при сем. Додаков?.. Максимилиан Иванович помнил, какими милостями осыпал Столыпин молодого жандармского офицера, как быстро поднял его в чинах и продвинул вверх. Но как гласит мудрая пословица: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Людей, подобных Додакову, сенатор нередко встречал на жизненном пути. Чем выше поднимался сам, тем их становилось вокруг все больше – теснили на ступеньках. Без железной хватки, точного расчета не удержишься, а принцип один: цель оправдывает средства. Но почему Додаков вдруг решил столкнуть своего патрона? Лишь в том случае, если нашел более надежную опору. Есть над чем подумать… Однако полковник оказался исключенным из круга лиц, на которых простиралась власть сенатора: распоряжением дворцового коменданта Дедюлина он был отозван в Царское Село для исполнения обязанностей. Государь пребывает в Крыму. Зачем же такая поспешность с отъездом Додакова в Петербург? Ответ прост: новый покровитель полковника – флигель-адъютант Дедюлин. Так высоко Трусевич не намеревался заносить свой кулак.

Оставались Кулябко и Курлов. Бывший начальник Киевского охранного отделения – родственник Додакова, и за этим тоже могло что-то скрываться. Но Максимилиан Иванович помнил Кулябку еще со времени своей службы в департаменте. Этот – дурак дураком. Таких используют «втемную», а потом подставляют под удар. Значит, Курлов?..

Трусевич не позволил себе увлечься заманчивой версией. Он обратился к протоколам допросов и собственноручным показаниям террориста. Даже если судить лишь по этим свидетельствам, юноша был неврастеником. Подобые личности способны на любые сумасбродные поступки, вплоть до самоубийства и даже убийства. Но действуют они всегда под влиянием момента: в сию минуту готовы, а в следующую уже не хватит духа. Однако Богров пробивался к своей цели настойчиво, день за днем. Кто поддерживал в нем огонь? Бывшие сотоварищи-анархисты, потребовавшие оправдаться «делом»?.. Возможно… Но если даже судить по последнему, от десятого сентября, протоколу допроса, сотоварищи встречались с Богровым всего два-три раза, да и за много дней до происшествия в Городском театре. А вот Кулябко и Курлов – эти держали его мертвой хваткой, не давая передышки ни на сутки. И все же почему именно Столыпин? Не государь, не Кассо, Коковцов или другой сановник, а именно министр внутренних дел?.. Вот какой вопрос надо было бы поставить перед самим убийцей!.. Оставалось же искать косвенные улики.

Прежде чем пригласить для беседы Курлова, Трусевич собрал разнообразные сведения о товарище министра и в ряду их наткнулся на весьма любопытный факт: генерал весь в долгах. Последний проигрыш, «долг чести», он обязался вернуть не позже рождественского поста. Где он рассчитывал добыть такую сумму?

В ближнем окружении Курлова все знали о пристрастии его к картам и вряд ли кто вознамерится ссудить ему большие деньги. Так, может статься, генерал польстился на министерский фонд – на три миллиона, коими Петр Аркадьевич, как и его предшественники, распоряжался бесконтрольно, а стало быть, мог распорядиться и последователь?.. Последователь? Неужели эта мелкая, трусливая душонка могла возмечтать о министерском жезле?..

Сенатор назначил генералу время встречи.

Вот какие игры устраивает судьба! Три года назад Павел Григорьевич первым сообщил директору департамента об его отставке – с холодной, любезно-беспощадной улыбкой. Запомнил посеревшее лицо Трусевича. А теперь сам, как нашкодивший пес, отводит в сторону глаза и чувствует, как трепещет, трепещет в груди… Трусевич не пощадит.

Но зачем начали копать? Чтобы успокоить общественное мнение? Павлу Григорьевичу всегда было наплевать на «мнение» этой бесформенной, бесхребетной «общественности», представлявшейся в его воображении серым студенистым душеотворотным рисовым отваром. Вспомнить хотя бы минскую бойню. Как взволновалась тогда общественность! Ну и что? Тьфу на нее – и растереть подошвой. Генералу важно лишь то, о чем говорят наверху. И чего желают там. Ведь кажется расслышал, понял. Сам Дедюлин… Или не так понял?..

Трусевич не скрывал своей цели:

– Моя задача, Павел Григорьевич, выяснить все обстоятельства сего дела, исходя из мысли о предумышленном убийстве. Факт преступления сам по себе весьма прост. Но эта простота как раз и удивительна. И кто направил на незабвенного Петра Аркадьевича руку убийцы?

Взгляд сенатора, скорбный и немигающий, был неотступен. Взгляд питона, завороживающего свою жертву.

– Проследим последовательно, – рассуждая вслух и как бы приглашая к участию в плетении своей паутины, повел беседу Максимилиан Иванович. – Ни у ваших помощников, ни у вас, Павел Григорьевич, не возникло никаких сомнений в достоверности первых сообщений Богрова о пресловутых Николае Яковлевиче и девице-соучастнице, хотя вся эта версия шита белыми нитками: почему злоумышленники обратились за содействием не к надежным своим сотоварищам, коих в Киеве пруд пруди, а к сему юнцу, давным-давно отошедшему от сообщества, да к тому еще и заподозренному в связях с охраной? Первый вопрос.

Он погладил ладонью, словно повел по шерсти, обложку пухлого тома следственного «дела».

– Далее. Почему ваши помощники или вы сами, Павел Григорьевич, не потребовали срочной разработки сведений об указанных злоумышленниках ни от заведующего заграничной агентурой, ни от особого отдела департамента полиции? Вопрос второй.

Теперь он повел ладонью как бы против шерсти.

– Почему, вопреки прямому требованию закона, вы не распорядились о надлежащем дознании и не сообщили о явном преступлении – приготовлении к убийству – судебным властям, как того требуют соответствующие статьи Уложения о наказаниях и статьи Установлений? – Трусевич перечислил все шесть таких статей. – Вопрос третий. Далее. Почему вы, Павел Григорьевич, вступив в переговоры с Богровым, судя по его версии вошедшим в состав преступного сообщества, допустили его содействие приезду в Киев лиц, приготовлявших покушение, и даже разрешили предоставить им квартиру, а не приняли мер к немедленному задержанию преступников? Вопрос четвертый.

Сенатор поглаживал папку, будто ласкал любимое дитя.

– Почему вы и ваши помощники дали возможность Богрову выполнять поручения злоумышленников по собиранию необходимых для их замысла сведений и с этой целью допустили юношу и в Купеческий сад, и в Городской театр, доступ в кои был строго ограничен? Вопрос пятый. И наконец, вопрос шестой: почему, в нарушение всех инструкций, прежде всего –

«Инструкции по ведению внутреннего наблюдения» и «Инструкции об организации охраны высочайших особ», согласно коим по двум наиважнейшим параграфам сей Мордко Гершкович, в прошлом анархист, ни в коем разе не должен был быть подпущен на пушечный выстрел к местопребыванию государя императора, вы лично, Павел Григорьевич, не только собственноручно выписали Богрову пригласительные билеты, но и затем не озаботились учредить за самим осведомителем неотступный надзор?

Трусевич перестал гладить папку, лишь глухо пробарабанил по ней пальцами.

– Таким образом, еще и не выслушав ваших ответов на поставленные мною вопросы, я все же осмеливаюсь сделать предварительные выводы: лишь благодаря вам, милостивый государь Павел Григорьевич, и вашим помощникам Богрову были созданы исключительные условия для осуществления его преступного замысла. Даже не услышав ваших ответов, а лишь по совокупности данных означенного дела, я мог бы предъявить вам обвинения или в бездействии власти, или, в самом малом случае, в превышении предоставленной вам власти.

Курлов, еще полминуты назад почувствовавший себя проглоченным и разжеванным, в момент воспрянул духом: «Только-то и всего!.. О, господи!..»

Но сенатор тягуче-монотонным голосом вновь медленно вернул его к прежнему состоянию безысходности:

– Однако отправной точкой для ответов на все поставленные мною вопросы могла быть несуразная мысль о том, что вы, генерал, – совершеннейший профан в деле охраны, в жандармской и полицейской службе, чего я, исходя из соображений о вашем многолетнем преуспеянии на сем поприще, высоких постах и наградах, коими вы удостоены, предположить не осмеливаюсь. Напротив. Вы – товарищ министра и командир корпуса жандармов – не новичок и не профан. Посему не буду от вас скрывать, что окончательные результаты расследования могут понудить меня, Павел Григорьевич, и к обвинению вас в прямом соучастии в убийстве Столыпина.

В медлительно-тягучем голосе сенатора звучала скорбь.

– Каким бы ни оказался результат расследования, в любом случае я вынужден буду настаивать на возбуждении против вас уголовного преследования.

Максимилиан Иванович тяжело поднялся с кресла, обеими руками снял с сукна так и не раскрытый том «дела» и взгромоздил его сверху на усеченный прямоугольный столб таких же папок. Сооружение это походило на кирпичную кладку стены каземата. Курлову почудилось, что это не тома «дела» Богрова, а его собственное «дело».

Коль поднялся сенатор, Курлову тоже следовало бы встать. Но у него не было сил – будто приплющило к креслу. Трусевич же, сложив на животе руки и, как китайский болванчик, покачивая головой, прежним тоном продолжил:

– Хочу быть предельно откровенным с вами, Павел Григорьевич: результатом судебного разбирательства, предполагаю, может быть приговор такой же, если не более строгий, как в отношении Александра Александровича Лопухина – да разве сравнить его проступок с вашим?

«Лопухина!.. Пять лет каторжных работ!.. Бывший директор департамента, предшественник Трусевича, раскрыл имя Азефа, за это и поплатился. А я… О, господи!..»

– Без обиняков скажу: Владимир Николаевич Коковцов полностью разделяет высказанные мною соображения. Ибо, согласитесь сами, Павел Григорьевич, если правительство позволит себе устраниться от расследования, у общественности смогут возникнуть подозрения о причастности к киевской драме не только охранной службы, но и… – Сенатор оборвал фразу и неожиданно, будто выстрелив, закончил: – Кстати, попрошу вас, генерал, дать сведения об имеющихся на ваше имя вкладах в банках и о ваших долгах.

«Схватил! – обреченно подумал Курлов. – За горло схватил…»

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…Задержан на вокзале в Москве проездом следовавший в Баку упоминаемый в агентурной записке делегат от С.-Петербургской организации РСДРП на предстоящую общепартийную конференцию Василий Михайлов Цаплин (партийная кличка «Воробьев»). Обнаруженные при нем адреса разрабатываются. Подробности почтой.

Полковник Заварзин

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

19-го сентября. Понедельник

Погода поправилась и стало тепло. Утром погулял по молу. В 11½ принял гос. секрет. Макарова, вызванного мною перед назначением его министром внутренних дел. После завтрака возил Алексея в тележке по рельсам на молу и долго прогуливался и сидел там. Читал до обеда. Вечер был лунный и теплый. Поиграл в кости и выиграл более 7000 очков.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Приезд в Баку представителей местных организаций задерживался из-за нехватки денег. Местные кассы пусты… Серго снова и снова писал в Париж, в Заграничную организационную комиссию, убеждал, что дальнейшее промедление может загубить все дело.

Просил.

Требовал.

Ответа не было…

Тогда в гневе и отчаянии он адресовал в Париж: «Если считаете своим долгом прислать мне хоть на обратный проезд – пришлите!..»

Наконец, после месячного ожидания, поступил перевод на конспиративный адрес: 187 рублей 50 копеек.

«Сейчас же берусь за дело со всей энергией, которой только я обладаю, глубоко убежден, что все удастся, если только каждый раз не заставите ожидать по одному месяцу.

Этих денег хватит пока, но теперь же думаю просить на дальнейшую работу, ибо если дело пойдет, как я предполагаю, то скоро нужно будет еще…» И снова: «Имейте в виду, что задержка в деньгах погубит дело…»

Как бы там ни было, а теперь товарищей можно было собирать.

Они съезжались один за другим: из Екатеринбурга, Киева, Екатеринослава… Ждали посланцев Питера и Москвы. Сам Серго, вернувшись в Баку, остановился у своего брата Николая.

Вечером он возвращался из города.

– К Николаю не ходи! – перехватил его Гамид, рабочий-тартальщик, большевик. – У Николая жандармы!

К утру узнали: провалены еще две явки. Адреса их Серго тоже сообщил питерскому товарищу, Воробьеву.

И все же он решил не менять намеченного плана. Перебрался в Балаханы. Встретился там с приехавшим из Питера Семеном. Тот и сказал, что делегата Воробьева от столичного комитета схватили в пути, в Москве.

Собрались в Сабунчах, на водокачке во дворе больницы «Совета нефтепромышленников». Круглая просторная комната без окон на первом этаже башни. Прохладно. Резкие тени по стенам. Маслянистый свет коптилки. Представители партийных организаций Киева и Екатеринослава, Урала и Кавказа, члены бакинского комитета Степан Шаумян и Сурен Спандарян…

Серго отчитался о своей деятельности уполномоченного ЗОК. Каждый из товарищей сделал сообщение о работе своего комитета.

– Кто стоит за созыв общепартийной конференции?

Поднялся киевлянин:

– Мы за конференцию. Решили единогласно. Екатеринослав тоже «за»!..

Попросил слова Семен:

– И Екатеринбург тоже «за»!

– Питерский и московский делегаты не прибыли. Но с полной ответственностью можно сказать: Питер и Москва – за скорейший созыв конференции!

– В таком случае, дорогие товарищи, именно мы должны взять на себя эту трудную работу, – сказал Серго. – Местные комитеты направили вас своими представителями в штаб по подготовке конференции. Этот штаб с полным правом может стать Российской организационной комиссией, которая доведет до конца ответственнейшее общепартийное дело.

Больше чем кто-либо другой он знал, сколько трудностей преодолено и сколько еще предстоит одолеть.

Расходились уже под утро, договорившись, что через день соберутся и проведут второе заседание.

Тем же вечером в рабочем клубе «Наука» встретились руководители Бакинской организации РСДРП. Орджоникидзе тоже пошел в клуб, а Семен остался на конспиративной квартире, чтобы подготовиться ко второму заседанию РОК. Посреди ночи Серго вернулся в Балаханы.

– Что случилось?

– Арестован комитет, – мрачно сказал Серго. – И Шаумян… Я спасся чудом. Вышел купить папирос. Пошел назад, увидел: полицейские фургоны, клуб оцеплен… И началось… – Он закурил. Опустил голову на руки. – Второй раз… Не многовато ли?.. Идут по следу… – Помолчав, сказал: – Я хотел предложить бакинцам, чтобы выбрали Степана Шаумяна делегатом на конференцию. А вот оно как вышло…

– А как же… как же Российская комиссия?

– Я уже предупредил всех. Будем выбираться из Баку. Сурен Спандарян предложил местом встречи Тифлис: там у него есть надежный человек. Российская комиссия должна во что бы то ни стало жить и действовать!..

ИЗ ЗАЯВЛЕНИЯ БОЛЬШЕВИКОВ – ЧЛЕНОВ ЗАГРАНИЧНОЙ ОРГАНИЗАЦИОННОЙ КОМИССИИ

…Большинство Организационной комиссии относится к посланным в Россию товарищам и вообще к организационно-практической работе прямо преступно-легкомысленно. Товарищи-примиренцы уже 5 раз за 1,5 – 2 месяца сменяли своего делегата в ОК. Секретариат был поставлен из рук вон плохо. Никому не писали, неделями не отвечали на письма, работали неконспиративно. Дошло до того, что один из членов ОК примиренцев начал разыскивать через женевское беспартийное эмигрантское бюро человека для шифровки и писания писем в Россию. О предстоящих поездках агентов ОК докладывалось на сравнительно широких примиренческих собраниях, и об этих поездках говорил затем весь Париж… Людей, рискующих каторгой, заставляли по 3 – 4 недели ждать денег, письма и т.п.

…ОК подобным образом действий вместо ускорения созыва конференции прямо тормозит ее. 29 сентября пришло письмо от агента С., требовавшего немедленной высылки денег и указаний и подчеркивавшего, что «малейшее промедление погубит дело». Члены ОК – большевики немедленно обратились в ОК. Но те, узнав, что деньги [нужны] для созыва Российской коллегии, сорвали собрание и ушли… Это все не случайно. Убедившись, что примирения ни с голосовцами, ни с Троцким, ни с «впередовцами» им не провести – те сами считают их политическими нулями, – большинство ОК стало стремиться превратить ОК по созыву конференции в ОК по срыву конференции.

…Всему есть предел. Подвергать людей риску пойти на каторгу из-за ваших личных или склочных соображений – это уже слишком! В таком позоре мы не участвуем.

29.IX.1911 г.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

29-го сентября. Четверг

Простоял самый теплый при нас день на южном берегу. Во время прогулки вдоль берега смотрел на гонку всех шлюпок эскадры – от Ливадии до Ялтинского мола. Завтракал в 12¼ с Аликс и Алексеем. Дети, дамы и господа отправились на базар. Мы втроем поехали на «Штандарт», где пили чай в 4 часа. Гулял на молу. Читал. Обедали в 7 час. Простились с 46 ниж. чин. команды, уходящими в запас. Поехал с тремя старшими на базар, где был небольшой концерт. Между другими пела Плевицкая и разумеется имела наибольший успех. Вернулись домой в 11 час. при чудном лунном освещении. Ровно в 12 час. эскадра снялась с якоря и ушла в Севастополь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Сенатор Трусевич вел расследование по делу Курлова энергично. Для быстрейшего установления истины к Максимилиану Ивановичу был подключен в помощь сенатор Шульгин, верноподданнейший монархист, депутат Государственной думы от Киева, особенно озабоченный тем, что убийство в Городском театре было совершено в шести шагах от государевой ложи, и террорист – боже милостивый! – мог повернуть пистолет не на Столыпина.

Вскоре обстоятельный доклад был подготовлен, и «Мемория Государственного Совета» о делах, «исполнение по коим совершается объявляемыми Высочайшими повелениями», была в единственном экземпляре отпечатана на веленевой бумаге в дворцовой типографии и с фельдъегерем отправлена Николаю II.

«Внесенное по Высочайшему Вашего Императорского Величества повелению дело, по всеподданнейшему докладу Сенатора Трусевича, содержащему обвинения бывших Товарища Министра Внутренних Дел генерал-лейтенанта Курлова, чиновника особых поручений при сем Министерстве, исполнявшего обязанности вице-директора Департамента Полиции, статского советника Веригина и начальника Киевского охранного отделения подполковника Кулябки в преступных по службе деяниях, при исполнении возложенных на них обязанностей осуществления мер охраны…» – такими словами начинался текст мемории, а далее следовало изложение бесспорных фактов преступления.

Ждали-гадали, какой степени суровости будет высочайшее повеление: заточение в крепость, срочная или бессрочная каторга? И вдруг, громом среди ясного неба, собственноручно начертанная Николаем II резолюция на титульном листе мемории, которую, суд я по всему, он даже не удостоил чести перелистать: «Отставного Подполковника Кулябко считать отрешенным от должности. Дело об отставных Ген. Лейт. Курлове и Ст. Сов. Веригине прекратить без всяких для них последствий». Выяснилось, что сей милостью государь решил ознаменовать выздоровление наследника, цесаревича Алексея, за несколько дней до того во время игры получившего ушиб колена.

Получив радостную весть, Курлов в тот же день послал дворцовому коменданту телеграмму о своей беспредельной благодарности государю и готовности служить ему и трону так же, как служил прежде. Через два дня Дедюлин ответил письмом, приложив при нем бланк телеграммы Павла Григорьевича. На бланке рукой Николая II было выведено: «Благодарю. В верности службы генерала Курлова никогда не сомневался».

Курлов возликовал. Неужели испытания кончились и он достиг желанной цели? С сенатором Трусевичем теперь ему нечего считаться. Более того – теперь он сам предъявит счет усердному Максимилиану Ивановичу!.. За дело! Наверстывать упущенное!.. Генерал потребовал от министра юстиции Щегловитова, чтобы в газетах была опубликована высочайшая резолюция на его телеграмме. Первым щелчком был ответ министра: опубликование государевых резолюций на частных посланиях законом не предусмотрено. А вторым, куда более неожиданным, – царский указ, утверждавший отстранение Курлова от должности товарища министра внутренних дел и командира отдельного корпуса жандармов, а также увольнение со службы. Николай II оставался верен себе.

Что же касается общественного мнения, то, хотя пересуды продолжались, шли сборы на памятники Столыпину и улицы в российских городах нарекались его именем, интерес собственно к личности бывшего премьера угас раньше, чем завершил свое расследование сенатор Трусевич. И уж вовсе ироническими казались недавние словословия «великому министру», «российскому Бисмарку», оказавшемуся неудачливым успокоителем и реформатором.

Вскоре новый председатель совета министров был вызван в Крым. Царская семья только что переехала из Севастополя в новый Ливадийский дворец. Коковцов был принят милостиво. Даже Александра Федоровна пожелала побеседовать с ним. Внимательно выслушав соображения премьера о намеченных им мерах по управлению делами государства, царица назидательно сказала:

– Слушая вас, Владимир Николаевич, я вижу, что вы все делаете сравнения между собою и Столыпиным. Мне кажется, что вы очень чтите его память и придаете слишком много значения его деятельности и его личности. Верьте мне, не надо так жалеть тех, кого не стало…

Она потеплее закуталась в пуховую шаль.

– Я уверена, что каждый исполняет свою роль и свое назначение, и если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль и должен был стушеваться, так как ему нечего было больше исполнять. Жизнь всегда получает новые формы, и вы не должны стараться слепо продолжать то, что делал ваш предшественник… Опирайтесь на доверие государя, и бог вам поможет. Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить вам место, и что это – для блага России.

Коковцов был поражен словами императрицы. Вернувшись к себе в комнату, он слово в слово записал их в свой дневник.

При всей любезности тона царица отчитала его как мальчишку, хотя он был едва ли не вдвое старше ее. «Умер, чтобы уступить место…» Когда наступит иной час, уготовано умереть и ему?.. Зачем такая откровенность и настойчивость? Александра Федоровна хочет показать, кто именно правит державой? Как понимать ее слова, что не следует продолжать дела предшественника?..

Кое-что уточнил сам царь, в беседе с новым премьером откровенно сказавший:

– Надеюсь, вы не будете меня заслонять так, как это делал Столыпин?

Упаси бог, Коковцов не собирался вести себя столь дерзко. Не было у него намерений и слепо, на ощупь идти по дороге, проложенной предшественником. Он прежде всего – финансист. Четверть века назад он стал товарищем министра финансов и последние шесть лет был министром. Его забота – укрепить финансы, наполнить казну. Его идея, которую теперь можно наконец полностью претворить в жизнь; «Пьяный бюджет». Надо всемерно увеличить казенную продажу водки. Необходимо более щедро поддерживать частные банки и крупных промышленников. Что же касается полиции, то к ней у него душа не лежит. И все же дела полиции не могут быть безразличны премьеру. Нижегородский Хвостов – проходимец, мот и дурак – недостоин министерского поста. Надо твердо настаивать на Макарове. Конечно, сия кандидатура – человек совершенно иного калибра, чем Петр Аркадьевич. Не оратор, напротив – молчун. Зато, по мнению Владимира Николаевича, ценитель бумаг, упорный работник, содержащий в порядке делопроизводство.

Коковцов настоял на назначении Макарова. И этой своей настойчивостью, еще не ведая того, нажил непримиримого врага – Григория Распутина. «Старец» и «друг» только еще приглядывался к новому премьеру и только еще вызревала в его голове сакраментальная фраза, которую Коковцову предстояло услышать через два года: «Не ндравится нам евойная рожа…»

Все катилось по-прежнему: праздники, гуляния, охота, приемы, парады, смотры… Как и чем жила огромная Россия за чертой этого круга, приближенных к императорскому двору и самих царя и царицу не касалось.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА ИЗ БАКУ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Обнаруженных обыску Москве Цаплина адресам задержаны Степан Шаумян; Николай Орджоникидзе. Одновременно ликвидирована местная социал-демократическая организация в рабочем клубе «Наука», арестовано собрание, клуб закрыт градоначальником. Всего арестовано двадцать восемь. Подробности почтой. Району донесено.

Ротмистр Мартынов

ИЗ СВОДКИ АГЕНТУРНЫХ СВЕДЕНИЙ ПО ТИФЛИССКОМУ РАЙОНУ

… По социал-демократической организации упоминается «Серго», присутствовавший в гор. Баку на собрании в Балаханах Бакинского исполнительного комитета в качестве докладчика от Центрального Комитета из Парижа и члена организационной комиссии: на этом собрании он сделал доклад о заграничных делах. «Серго» был уже в гор. Тифлисе, откуда и приехал в Баку. Представитель на конференцию от Тифлисской организации еще не выбран.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Сурен Спандарян добрался до Тифлиса первым и теперь сам на правах хозяина встретил приехавших утром Серго и Семена.

– Дом, куда я вас веду, – рассказал он по дороге, – снимает наш товарищ Елена Дмитриевна. В дом можно войти и с улицы и с переулка. Есть еще дверь и в соседний флигель.

Они остановились у одноэтажного серого строения с большими окнами по фасаду. Вдоль тротуара поднимали кроны акации.

В прихожей их встретила высокая, лет тридцати пяти женщина. Она была коротко стрижена. На носу пенсне со шнурком. Глухой ворот темной блузки. Впалые щеки. Землистая бледность лица.

– Проходите, дорогие гости, располагайтесь, – пригласила она. – Сурен, покажите товарищам квартиру. Я мигом вернусь.

Она вышла.

– Здешний дворник – надежный человек, – сказал Спандарян. – Елена Дмитриевна учит его детей, и он предан ей безмерно. Сейчас встанет на пост.

– Наша хозяйка больна? – спросил Серго.

– Чахотка. Поэтому Елене Дмитриевне и удалось избежать ссылки – приехала к нам в теплые края из Питера подлечиться. Да вы, конечно, слышали о ней, это Стасова.

– Вот она кто!..

Елена Дмитриевна вернулась, кивнула Сурену:

– Все в порядке. Абаза со своей ребятней – на посту.

В тот же день здесь, на Андреевской, все собрались на второе заседание Российской организационной комиссии. Теперь уже официально решили обсудить отношение к ЗОК. Напрасно Орджоникидзе опасался, что товарищи недостаточно твердо оценят поведение парижских примиренцев. Наоборот, почти все делегаты выступили с заявлениями: факты последнего времени с полной очевидностью доказывают, что ЗОК срывает работу по созыву конференции.

– Дальнейшее существование ЗОК ничего, кроме вреда, принести не может! – решительно сказал один из делегатов. – Вокруг ЗОК идет такая склока, что наши взаимоотношения с ней будут только тормозом!

Теперь уже самому Серго пришлось сдерживать страсти.

– Я разделяю ваш взгляд, – сказал он, – но предлагаю все же пока воздержаться от требования роспуска парижской комиссии по чисто практическим соображениям. Вы видите сами: арест следует за арестом, провал – за провалом. Не исключена опасность, что охранка в ближайшие дни схватит и кого-нибудь из нас. В случае провала членов РОК некому будет восстановить связи и взяться повторно за эту же работу. – Он перевел дыхание. – Но в одном я согласен с вами полностью: Заграничная комиссия должна быть подчинена Российской. Именно так и было предусмотрено летним совещанием членов нашего Центрального Комитета.

На втором заседании была принята резолюция: «Указать ЗОК и Технической комиссии, что впредь никакие литературные и иные выступления, а равно и трата партийных денег недопустимы без ведома, согласия и указания РОК». Затем члены Российской комиссии разработали порядок выбора делегатов на общепартийную конференцию.

Здесь же, в доме № 13 по Андреевской улице, собрались на третье заседание. На нем утвердили текст Обращения ко всем организациям РСДРП.

– Товарищи, важнейший этап нашей работы по подготовке общепартийной конференции успешно завершен, – сказал, закончив читать Обращение, Серго. – Теперь мы должны довести решения нашей комиссии до местных партийных комитетов. Не будем терять ни часа. Разъезжайтесь по своим городам, идите на фабрики и заводы!

Самому Орджоникидзе комиссия дала поручение немедленно выехать в Париж, сделать доклад о РОК и начать подготовку условий для того, чтобы делегаты будущей конференции могли беспрепятственно выбраться из России. Для этого понадобятся деньги, паспорта, явки на границе. Предстоит привести в действие сложный механизм технической и транспортной службы партии.

ПИСЬМО Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ В ЗАГРАНИЧНУЮ ОРГАНИЗАЦИОННУЮ КОМИССИЮ

Дорогой брат!

Лечение мое идет хорошо. Сегодня еду домой. 3 – 4 дня тому назад писал тебе письмо, где просил выслать мне 300 – 400 рублей. Будучи неуверен, что просьба моя удовлетворена, приходится еще раз повторить. Немедленно по получении этого письма телеграфом переведите 500, если только не посланы. Пошлите по указанным адресам. Если послано, доведите до 500 р.

Не медлите ни одной минуты, шлите по телеграфу, а то нечем будет платить за операцию и дело будет стоять.

Спешу, ограничусь этим.

Целую тебя.

Твой Серго

ИЗ ОТЧЕТА Г.К. ОРДЖОНИКИДЗЕ О ЗАСЕДАНИИ РОССИЙСКОЙ ОРГАНИЗАЦИОННОЙ КОМИССИИ

…Несколько слов о том, какие препятствия нас встречали в нашей работе до созыва РОК. С одной стороны, ликвидаторы. Но они нигде не были страшны. С другой стороны, «нефракционный» Троцкий и его агенты. Здесь мы должны сказать, что Троцкий всеми силами распространял против нас всякую… небылицу.

Троцкий травил на нас всех, кого только мог. Он писал или же говорил, конечно через своего агента, деятелям легального движения, что конференцию созывает Ленин и что ленинцы не хотят допустить никого из легалистов на конференцию. Но мы, ленинцы, доказывали своим обращением к товарищам легалистам по всем городам, насколько «прав» был Троцкий. С недоумением рабочие говорили: «Что за бессовестная травля! Ведь если правда, что Ленин не хочет легалистов на конференции, почему же ленинцы обращаются к нам, мы-то ведь работники беспартийных организаций! Это значит – Н. Троцкий говорит неправду». Троцкий старался травить на нас товарищей-партийцев, указывая, что Ленин и ленинцы хотят непременно фракционной конференции. Но опять-таки нам, ленинцам, не трудно было делами убедить товарищей меньшевиков-партийцев, что Троцкий говорит неправду. К тому же здесь и убеждать особенно не приходилось, ибо всю работу в России пришлось вынести на своих плечах товарищам большевикам-ленинцам и меньшевикам-плехановцам.

Уполномоченный Российской организационной комиссии по созыву конференции Н.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Антон снова приехал в Баку. Снова нанял фуру до Баилова. Теперь-то молодцы-дружки Мамеда-али не будут мять ему бока! Но не состоится встреча и с Камо… Где-то он сейчас, его побратим?..

Все было знакомым – и другим. Осень нависла над Апшероном. Низко стлались тучи. Ветер терзал брезент фуры, норовя разорвать его в клочья.

Антон расплатился с молоканцем на площади у «Электрической силы» и, теперь уже умышленно поплутав по узким улочкам слободы, выбрался на Резалку.

– Ой, рад тебя видеть, брат! – распростер руки Мамед-али. – Проходи, дорогой гость!

И только в конце трапезы сказал:

– А никого нет. Серго нет. Все в Тифлисе, тебе туда ехать велели. Васо знаешь? К Васо лететь велели!..

– Вы прибыли как раз вовремя, – сказал Серго. – И этот взнос как нельзя более кстати. Никитичу большое спасибо.

Они шли по набережной Куры. На город уже опускался вечер. На противоположном берегу, на скале, возвышался Метехский замок. От набережной было рукой подать до Шайтан-базара.

Антон со смехом рассказал, как товарищи устроили ему здесь, в подземной серной бане, свидание с Камо.

– О, баня! – многозначительно поднял палец Серго. – Святое место! Здесь баня – как храм и клуб. В бане собираются ашуги и народные поэты. Купцы заключают сделки. Правители обсуждают государственные дела. Женщины выбирают своих будущих невесток… Банщик косточки вам перебрал?

– Еще как!

– Скоро снова разомнет. На дальнюю дорогу. Осталось завершить только одно дело.

Вместе с Суреном Спандаряном и Еленой Дмитриевной Стасовой Серго Орджоникидзе организовал издание «Извещения» Российской комиссии.

В типографии, принадлежавшей одному из местных богатеев, Елена Дмитриевна печатала бланки и табели школы Общества учительниц, где она служила. В типографии работали двое товарищей-партийцев. В наборной были и русский, и грузинский, и армянский шрифты, поэтому «Извещение» можно было выпустить сразу на трех языках.

Сейчас Серго и Антон направлялись в типографию. Через реку, в версте от Метехского замка, видна была красная кирпичная стена Михайловской больницы.

– А знаете, я познакомился с Камо как раз тогда, когда учился в фельдшерской школе при этой самой больнице… – задумчиво проговорил Серго. – Камо был моим первым учителем в революционном деле.

Они свернули на Верийский мост, пересекли Куру и оказались у глухого забора, рядом с духаном под игривой вывеской «Не уходи, голубчик мой!».

– Подождите меня здесь.

Вскоре Серго вернулся, неся два тяжелых тючка.

– Извозчика брать не будем. Тут недалеко.

На Андреевской, в квартире учительницы, он сказал:

– Теперь уже вам предстоит поработать, Елена Дмитриевна! Отправляйте по всем известным вам адресам для Кавказа и России. По нескольку экземпляров в письмах и небольшими пакетами, чтобы не привлечь внимания на почте. Ну а мы захватим несколько штук – и в путь-дорогу!

Он распечатал один тючок, вынул пачку листков, еще остро пахнущих краской.

Протянул один Антону:

– Прочтите. Это должны прочесть все партийцы!..

ИЗ ИЗВЕЩЕНИЯ РОССИЙСКОЙ ОРГАНИЗАЦИОННОЙ КОМИССИИ

…Вопреки всем тяжелым полицейским условиям, несмотря на гнусную провокацию и разгул черной реакции, жив революционный дух российского пролетариата, сильно социал-демократическое сознание передовых элементов рабочего класса, крепка любовь к славной нелегальной РСДРП. Учитывая это настроение рабочей массы, Российская организационная комиссия с твердой верой принимается за великое дело партийного строительства, первым камнем которого и будет общепартийная конференция, и призывает все партийные элементы к сплочению вокруг нее во исполнение исторического дела – возрождения РСДРП.

К делу, товарищи!

Долой кружковщину, фракционность, склоку и свару, и да здравствует единая нелегальная революционная РСДРП!

ПИСЬМО Н.К. КРУПСКОЙ В ТИФЛИССКИЙ КОМИТЕТ РСДРП

С-о все еще нет, и вестей от него никаких. Думаем, провалился. Между тем положение весьма обострилось… В виду возможного провала С-о попросите… прислать немедля подробнейшее письмо о свидании с Олей[6].

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Подготовка к киевским торжествам, а затем и убийство Столыпина внесли сумятицу в деятельность департамента полиции, на время оторвали чиновников от исполнения текущих обязанностей. Только этим и можно объяснить тот из ряда вон выходящий факт, что обстоятельнейший доклад начальника Московского охранного отделения полковника Заварзина о настойчивых намерениях Ленина осуществить общепартийную конференцию попал на стол директора лишь в октябре.

«Где эта переписка была без исполнения два месяца и почему не была представлена?» – начертал Зуев гневную резолюцию и вызвал для переговоров всех причастных к делу сотрудников. В тот же день, 14 октября, он распорядился следствие о подготовке конференции вынести в отдельное производство. Так появилась картонная папка, на обложке которой писарь вывел: «Дело Департамента Полиции № 5 о созыве

общепартийной конференции Российской Социал-демократической Рабочей партии». И уже буквально на следующий день эта папка начала заполняться распоряжениями и предписаниями такого рода:

МВД. ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ ПО ОСОБОМУ ОТДЕЛУ

16 октября 1911 г.

№ 108619

СЕКРЕТНО. ЦИРКУЛЯРНО.

Начальникам Губернских, Уездных Жандармских Управлений, Охранных Отделений, Жандармских Полицейских Управлений железных дорог, Жандармским Офицерам на пограничных пунктах и Помощникам Начальников Губернских Жандармских Управлений, имеющим канцелярии вне места пребывания Начальника Управления.

По полученным сведениям, представителем центра Российской Социал-Демократической Рабочей Партии Лениным отправлены из заграницы в Россию в целях набора делегатов исключительно большевистского направления на предстоящую партийную конференцию следующие агенты:

1) Неустановленный «Захар» (партийный псевдоним), приметы: около 35 – 37 лет от роду, среднего роста, плотного телосложения, овальное лицо с обветренной и загорелой кожей, шатен, рыжеватые «тараканьи» усы, неаккуратно выбритая борода; один глаз не то косит, не то с бельмом, по-видимому рабочий; по наружности, хотя и правильно говорит по-русски, может оказаться евреем. «Захар» специально направился в Петербург, где он будет носить псевдоним «Хазаров» и где он должен будет между прочим получить мандат для участия в предстоящей конференции.

2) Неустановленный «Семен» (партийный псевдоним, в 1904 г. в Женеве носил кличку «Игнатий» и «Афанасий»), работал долгое время на Урале и в Одессе, боевик. Приметы «Семена»: около 25 – 30 лет от роду, выше среднего роста, худой, продолговатое загорелое лицо, брюнет, волнистые волосы, усы, борода брита, карие глаза: вероятно рабочий; по народности еврей, хотя и напоминает собою обыкновенного живого южанина. «Семен» направляется преимущественно в район Приуралья…

По тем же сведениям, партийная конференция состоится в текущем октябре в Кракове в одной из пригородных местностей, причем организаторы конференции полагают, что на последнюю явится до 30 делегатов из России; часть их (10 – 15 человек) отправятся за границу легально, а часть проследует через прусскую границу непосредственно, при помощи контрабандистов.

Сообщая об изложенном, в дополнение к предыдущим Циркулярам по созыву конференции, Департамент Полиции просит Вас подвергнуть аресту как поименованных агентов, так и всех известных Вам делегатов в целях недопущения перехода таковыми границы и устройства конференции.

Директор Н. Зуев, Заведующий Особым Отделом Полковник Еремин

Особенно заботил директора Санкт-Петербург.

– Какие сведения имеются у вас об агентах Ленина? – начал Зуев очередную беседу с фон Коттеном.

– Никого их этих агентов в столице нет в настоящий момент, – решительно ответил полковник.

– А вот Заварзин сообщил, что один из них находился в столице.

– Совершенно справедливо: находился. Однако позволю заметить, что эти сведения относились к августу месяцу. Как я уже имел честь сообщать, означенное лицо отбыло из столицы в Москву. Вот копии телеграмм, которые я отправил. – Фон Коттен выложил на стол бланки. – Агент Ленина имел явку на профессиональный союз рабочих-металлистов. Мы арестовали руководителей означенного союза и этим лишили агента большевистского Центра связей в Петербурге. Арестованных мы передаем в распоряжение начальника губернского жандармского управления на днях.

– Поторопились! – рассердился Нил Петрович. – Нам нужны не члены легального профессионального союза, а уполномоченные Ленина! Спугнули! Где теперь их искать? Вы полагаете, что в вашей вотчине все спокойно? А вот полюбуйтесь, что «Социал-Демократ» пишет: «На петербургских заводах ведется работа, в Нарвском и Василеостровском районах, в Колпине приняты резолюции в поддержку созыва конференции»! – Он ткнул пальцем в газетный лист.

– Того не может быть. Не существует никаких ячеек в этих районах, – попытался возразить фон Коттен.

– Вот как? – Зуев приблизил газету к глазам. – «Подобные же резолюции приняты очень влиятельными группами рабочих, действующими в беспартийных организациях». – И резко закончил: – Настоятельно рекомендую принять меры к разработке этих сведений.

В тот же день директор департамента послал указание в Киевское охранное отделение, особо подчеркнув, что, по имеющимся данным, Киевская организация РСДРП признается Заграничным центром партии одной их самых обширных и «особо благоустроенных» и что местный комитет уже начал готовиться к избранию своего делегата на конференцию.

В отличие от петербургского коллеги полковник Заварзин не ограничился тем, что два месяца назад отправил в столицу пространный доклад с материалами, добытыми его офицером, ротмистром Ивановым во время свидания с секретными сотрудниками в Сувалках и в Париже. Начальник Московского охранного отделения продолжал получать донесения от своих агентов, поэтому он своевременно узнал, что из-за границы выехал в Москву один из слушателей партийной школы в Лонжюмо, кожевенник Иван Бонифатьев Присягни. Одновременно возвратился из административной ссылки рабочий-серебряник Николай Сергеев Мамонтов. Оба они приступили к работе по восстановлению Московской организации РСДРП и подготовке ее к конференции. Примерно в это же время сюда прибыл от Ленина некий «Захар», установить наблюдение за коим, однако же, не удалось: он вскоре из Москвы выехал. Но Присягин и Мамонтов продолжали свою вредоносную деятельность, не подозревая, что за ними ведет наблюдение охранное отделение.

Полковник ждал лишь наиболее удачного момента, чтобы захватить революционеров врасплох.

ПРЕДПИСАНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕМУ ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ

В Департаменте Полиции получены сведения о том, что общепартийная конференция РСДРП должна состояться за границей, в одной из пригородных местностей Кракова.

Сообщая об изложенном, Департамент просит Ваше Высокоблагородие проверить вышеуказанные сведения и о результате разработки таковых уведомить.

Директор Зуев

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

18-го октября. Вторник

Утро было серое и с 8 ч. пошел дождь. Температура уменьшилась. В 10 час. посетил эмира в его доме у Ялты. Вернулся около 11 час. и занимался до завтрака. В 2½ при прояснившейся погоде пошел с Комаровым, Дректелъном, Скоропадским и Ниродом (деж.) в Ореанду-Вит, откуда вернулся по берегу моря. Был хороший прибой. После чая окончил все бумаги. Обедали одни и вечером наклеивал фотографии в альбом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Серго и Антон приехали в Лейпциг.

– Сейчас я познакомлю вас с выдающимся человеком, – сказал Орджоникидзе. – Владимир Ильич очень точно сказал о нем: свои секреты он хранит даже от самого себя. Помните верного помощника Робинзона?

– Пятницу?

– Да, – кивнул Серго, – у него такое имя. Оно известно в партии с конца прошлого века. Слыхали о киевском побеге?

– Нет, – признался Путко.

– А громкое было дело, на всю Россию! Во втором году. Тогда из киевского тюремного замка бежали одиннадцать революционеров. Среди них – Николай Бауман, Литвинов.

– Максим Максимович? – воскликнул Антон.

– Да. И Пятница. И вот с тех пор, не считая работы в России во время революции, он сидит на транспорте. Лучший друг контрабандистов по всей западной границе империи. Может быть, не только по западной: я получал от него тючки с литературой, когда был в Персии. Вот ему мы и нанесем сейчас визит.

На Сидониенштрассе они остановились у фотоателье. Звякнул колокольчик. Раздвинув тяжелые портьеры, к ним вышел невысокий молодой человек. Подслеповато щурился на свету:

– Гутен морген!

– Доброе утро! Мы от Пети.

– А, русаки! Одну минутку! – Снова скрылся за портьерой, вернулся, на ходу надевая пиджак. – Пошли!

В квартире, куда привел их хозяин фотоателье, приезжих встретила очень красивая женщина. Протянула узкую теплую ладонь:

– Нина. Вы к мужу? Придется подождать. Он придет не раньше полудня.

Антон, в какой уже раз, подумал об Ольге. Когда колесил по России и мыслями обращался к ней, думал о встрече как о мечте несбыточной. Их разделяли тысячи верст и тысячи преград. Теперь же она была где-то совсем недалеко: сесть утром в поезд – и к вечеру будешь в Женеве. Все эти годы мысль об Ольге придавала ему уверенность и силу. Но ей-то что до этого?.. Случайные встречи, о которых она давным-давно забыла… Сейчас он во все глаза глядел на Нину. Не похожа. Жгучая брюнетка, темный пушок над яркими губами, родинка на щеке, искусный локон, как бы нечаянно упавший на лоб. Картинка!..

Нина занимала гостей, поила чаем. Ни слова о деле. «Видно никакого отношения к транспорту она не имеет, – подумал Антон. – Любопытно, какой муж у этакой красавицы?..»

В полдень пришел мужчина. Был он невысокий и щуплый. Редеющие волосы едва прикрывали темя.

– Альберт, – сухо представился он Антону.

«Когда же явится наконец хозяин?» – подумал было Путко, но Серго сказал:

– Заставляешь ждать, Пятница! А я так соскучился по тебе, тощий бес! – Они обнялись. – Рассказывай, что тут и как, я совсем не в курсе дел.

Пятница посмотрел на Антона, неторопливо перевел взгляд на Орджоникидзе. Серго понял:

– Познакомься. Питерский студент. Работал с Никитичем, Максимом Максимовичем и Камо. Три месяца, как бежал с Нерчинской каторги. Наш. Тебе нужен?

– Помощники всегда пригодятся, – кивнул мужчина.

– Значит, с сей минуты вы поступаете в распоряжение Пятницы, – как о само собой разумеющемся сказал Антону Серго и снова обратился к хозяину дома: – Так что тут у вас? Эти негодяи из ЗОК держали меня в полном неведении.

– Они и тут пытались заварить кашу, – усмехнулся Пятница. – Но и ты хорош: никаких вестей. Мы уж с Надеждой Константиновной решили: провалился.

– Как никаких вестей?! – заорал Серго. – Слал письмо за письмом, сколько на телеграммы истратился!

– Значит, или охранка перехватывала, или эти субчики в Париже скрывали. Надо было писать прямо Ильичу. А дела такие: есть сведения, что к решению Российской комиссии присоединились Питер и Москва, Саратов, Казанская, Николаевская и Виленская организации. Так что конференция будет представительной! Теперь самое главное, чтобы все делегаты благополучно выбрались из России.

Нина не ушла, слушала, и Антон понял: она в курсе всех дел.

– Что же ты для этого намерен предпринять? – спросил Серго.

– Давай подождем Матвея. Он должен быть с минуты на минуту, – ответил хозяин дома. – Кстати, присмотрись к нему.

Дверь в комнату без стука отворилась, вошел пожилой мужчина.

– Матвей, – представил его Пятница. – А это товарищи из России. По нашему делу. Можешь говорить при них.

Матвей оглядел гостей, сел и устало откинулся на спинку стула. Нина поставила перед ним чашку чая. Пришедший Антону понравился. Добродушное круглое лицо, куцая бородка, мятый сюртук, стоптанные башмаки. На кончике носа очки в роговой оправе. Немного, правда, простоват на вид… Матвей погрел ладони о чашку, начал отхлебывать. Шумно, с наслаждением. Отодвинув пустую чашку, сказал:

– Турок уже вернулся. В Сувалках подойдут меблированные комнаты Келлермана на Московской улице.

Пятница объяснил:

– Явки и по ту сторону границы, в России, и по эту нами уже организованы. Матвей как раз проверял одну из них. Нужно сделать все, чтобы товарищи не попали в баню.

– В какую еще баню? – насторожился Орджоникидзе.

– Так мы называем карантин. Прусские жандармы направляют туда всех задержанных на границе, – объяснил Матвей.

– Хорошо еще, если подержат-подержат да выпустят, – добавил Пятница. – А бывает, что и назад возвращают. Вот и надо, чтобы никто из наших не попался. Тем более одни поедут раньше, другие на неделю или на две позже, как это обычно бывает.

– Чтобы подготовить границу, нужно заранее знать, куда именно направятся товарищи, – снова устало проговорил Матвей. – Нужно знать, где намечено провести конференцию.

– Наше дело – переправить их в целости и сохранности, – остановил его Пятница. – Ты сколько пробудешь в Лейпциге? – Теперь он обращался к Серго.

– До первого поезда. И к тебе-то заскочил, чтобы сориентироваться и передать с рук на руки этого молодца. Возьми его в оборот, а то он соскучился по настоящему делу: разжирел на нерчинских харчах.

– Не беспокойся, у нас быстро жирок сгонит, – усмехнулся Пятница.

– Знаю я тебя. Но не очень-то мучай. – Серго протянул Антону руку. – Когда этот тощий бес отпустит, дуй прямым ходом в Париж. Там встретимся!

– Передайте привет всем нашим, – вздохнул Путко. – Камо, Максиму Максимовичу… – Запнулся. – Если Ольга в Париже, – ей тоже.

– Непременно. Ну, нахвамдис!

– Нина, позаботься, чтобы товарищ хорошенько отдохнул, – распорядился хозяин дома и вместе с Серго вышел.

По дороге Серго спросил:

– Как дела у Юзефа? Что слышно о Зосе?

– Ее должны были судить в конце сентября, отложили.

– Неужто с малышом – в Сибирь?

– Ты что, их не знаешь?.. Юзеф – комок нервов. Но держится. Он обеспечит нам юго-западную границу.

– Ему нужны помощники, – вспомнил давний разговор Серго.

– Знаю. Скоро его навещу… А ты в Париже нажми. Нам теперь деньги понадобятся срочно. Учти: контрабандисты за доставку каждого человека берут от пятнадцати до двадцати рублей. А надо и на билет и на еду. Кое-кто будет нуждаться в одежде и обуви… Выбивай в Париже как можно больше. Лишней копейки я не истрачу, ты знаешь.

– Не беспокойся, Альберт, я с ними церемониться не буду! Хватит, меня помучили! Такая во мне злость против этих добреньких паршивцев!

– Вы, кавказцы, горячие, да отходчивые, – хмуро усмехнулся Пятница. – А тут дело очень серьезное. С ликвидаторами, отзовистами, примиренцами – это как в басне о лебеде, раке и щуке.

– Ну, мы-то ни назад не пятимся, ни в черный омут не ныряем.

– А воз ни с места, – качнул головой Пятница. – Я вижу и лучше многих знаю: явные враги так не мешают и не портят дела, как противники внутри партии. Надо, чтобы конференция положила конец разброду. Слышал? Троцкий с компанией всполошились, когда узнали, что настроение в местных организациях большевистское, ленинское, и ничего хорошего для себя от конференции они ждать не могут. Троцкий теперь даже вознамерился собрать своих сторонников – то ли в Женеве, то ли в Вене.

– Пусть собирает! Да поздно спохватился, – махнул рукой Серго. – Товарищи в России идут с нами, вокруг него лишь эмигрантские осколки. А в разбитом зеркале, как его ни склеивай, правильного отражения не увидишь. И я теперь в Париже буду по-другому с ними разговаривать!

– Ну-ну… – На этот раз в голосе Пятницы прозвучали насмешливо-добрые нотки. Но тут же он снова насупился. – Ты в Париже о конкретных делах и конкретных людях старайся говорить поменьше. Чужих ушей там предостаточно. И не только на общедоступных собраниях.

– Ты о чем? – спросил Орджоникидзе.

– До сих пор не выходит у меня из головы провал Алексея.

– Ни сам хотел тебя спросить: что ты думаешь об этом? Сразу после того, как его сцапали, пошли массовые аресты. Ходят разговоры, что у Алексея обнаружили много адресов.

– Слышал. Как раз вот этого и не могу понять, – угрюмо отозвался транспортер. – Алексея отправляли я и Матвей. Матвей зашифровывал ему адреса… Не думаю, что Алексей дал в охранке показания. А сами они ключ к шифру разгадать не могли.

– Кому еще был известен ключ?

– Только Алексею, Матвею и мне. В том-то и загадка…

– Ты хочешь сказать?..

– Окончательно ничего сказать не могу. Но пока все не выяснится, я должен вывести Матвея из игры… Тебе не показался странным его вопрос о том, где намечено провести конференцию?

– Он интересовался ради дела.

– Но в нашем деле вопросы задают только новички. Мне нужно еще кое-что проверить… Есть одна зацепка… – Он помолчал. Потом мягко улыбнулся. – Ладно, поезжай – и ни пуха тебе, ни пера!

– К черту, к черту! тоже улыбнулся Серго.

Когда Пятница вернулся с вокзала, Матвей уже ушел. Нина хлопотала на кухне.

– Завтра утром мы уезжаем, – сказал хозяин дома Антону.

– Куда?

– Думала рыба: «Сказала бы, да воды полон рот…» Ваша обязанность – сопровождать меня. Остальное – моя забота.

«Как тогда в Тифлисе», – подумал Антон. Он вспомнил, как обиделся, получив подобное задание от Красина летом 1907 года: «Поедешь в Тифлис, будешь каждый день выходить на Эриванскую площадь и наблюдать за происходящим: вот и все». И в памятное утро 13 июня он оказался свидетелем нападения Камо на транспорт казначейства. Сторонний наблюдатель… А потом оттак же просто сопровождал из России в Париж пожилого мужчину, курившего трубку с чубуком в виде головы Мефистофеля… Что важное вез с собой тот человек, назвавшийся Лидиным? Антон так и не узнал. Только потом пришла в голову мысль: не те ли «пятисотки», которые добыл для партии Камо?.. А с чем и зачем поедет неизвестно куда Пятница?.. Да, в их революционной работе нет малых и великих дел. И каждое дело нужно выполнять в полную меру своих сил…

ИЗ ДОКЛАДА ДИРЕКТОРА ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ МИНИСТРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

…На первом же заседании сессии Государственной Думы соц.-дем. фракция внесет запрос по поводу незакономерных действий Министра Юстиции, как генерал-прокурора, последствием которых явилась возможность для «Дмитрия Богрова и Николая Кулябко» совершить убийство Председателя Совета Министров статс-секретаря П. А. Столыпина.

В запросе этом фракция будет исходить из тех соображений, что убийство П. А. Столыпина не является единоличным актом Богрова, а совершено им совместно с остальными чинами охраны, ибо Дмитрий Богров, по сведениям социал-демократов, не социал-революционер и никакого отношения к партийным социалистам не имел, а был исключительно охранником и его преступление, по мнению социал-демократов, в равной мере является преступлением и Николая Кулябко.

Резолютивная часть обращаемого к Министру Юстиции запроса социал-демократов будет изложена, приблизительно, в следующей формуле: «Почему Министр Юстиции, в качестве генерал-прокурора, не принял никаких мер для возбуждения преследования против тех лиц, по вине которых практиковалась система провокации».

В запросе статс-секретарь Столыпин рассматривается как главный покровитель провокационной системы, павший лишь невольной жертвой этой системы по выражению «посеешь ветер, пожнешь бурю»…

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА ТИФЛИССКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Доношу Вашему Превосходительству, что сведений от агентуры Района и Начальника Тифлисского Охранного Отделения об избрании делегата от Кавказа на общепартийную конференцию не поступало; по агентурным же сведениям Начальника Бакинского Охранного Отделения делегат от бакинской организации еще не избран, но в Баку приезжал из Петербурга некий «Серго» (имя и фамилия не известны) для побуждения к скорейшему выбору делегата. Что же касается выбора делегата Закавказского областного комитета РСДРП в организационный комитет по созыву конференции, то об этом, как донес Ротмистр Мартынов, к нему сведений также не поступало…

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

27-го октября. Четверг

В 8½ отправился со спутниками в лесничество, вылез из мотора и полез вверх к красному камню «Кызыл-кал», куда пришел в полтора часа. Наверху дуло страшно и был почти мороз. Спустился другой тропой в дом лесничего и позавтракал у него на балконе. Вернулся отличным летним днем домой – в 3 часа. Сбегал к морю посмотреть на прибой. К чаю приехали Ксения и Микки. В 6½ был у меня Кирилл. В 7½ поехал с Ниловым на «Штандарт», где пообедал в кают-компании и поиграл в домино. После закуски вернулся домой в 2½ часа.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Начальник Московского охранного отделения приказал «обеспечить» кожевенника Ивана Присягина и рабочего-серебряника Николая Мамонтова неотступной филерской проследкой. Заварзин мог арестовать обоих в любой момент: революционеры развернули бурную деятельность. Что ни вечер, они собирали рабочих, вели разговоры о предстоящей конференции. Но полковник выжидал. Он надеялся, что в сферу наблюдения попадет и более крупная фигура.

Одновременно с филерами действовали осведомители. Особые указания получили чиновники кабинета по перлюстрации при почтамте. И вот наконец ими было перехвачено адресованное Присягину и подписанное именем «Захар» письмо. Ничем не примечательное, без химии, однако же с уведомлением о скорой встрече.

«Захар» – не тот ли это уполномоченный Ленина, приметы которого перечислялись в недавнем циркуляре департамента?.. Агенты Заварзина ждали приезжего. Вскоре тот объявился. Полковник сравнил приметы, сообщенные филерами, с теми, что были в циркуляре: лет тридцати пяти, рост средний, овальное лицо с обветренной загорелой кожей. И что особенно характерно, рыжеватые «тараканьи» усы и по всему виду – рабочий. Он!.. Теперь надо лишь выбрать момент, чтобы накрыть сразу всех.

Осведомитель донес: на вечер 29 октября в трактире Баранова на Сухаревской площади назначена какая-то важная встреча. Присягин и Мамонтов пригласили на нее заводских и фабричных. Почему для важной встречи выбран трактир? 29 октября – суббота. По всей вероятности, злоумышленники рассчитывают, что в субботний вечер посетителей у Баранова бывает особенно много и революционеры затеряются среди них. Но именно это облегчит дело и Заварзину.

Под вечер полковник направил в трактир своих сотрудников. Выглядели они как завсегдатаи Сухаревки и охотно включились в субботнее гулянье. Около восьми часов вечера филеры заметили мужчину, по приметам – «Захара». В руке у него был сверток. Незнакомец прошел в отдельный, заранее заказанный кабинет. Спустя полчаса туда же проследовал Николай Мамонтов, а за ним – Иван Присягин. Ротмистр Иванов, которому Заварзин поручил осуществить «ликвидацию», медлил. Расчет егр оказался правильным: от разных столиков поднимались и по одному удалялись в коридор, ведущий к кабинетам, посетители – по виду рабочие. Ротмистр подал команду. Жандармы ворвались в кабинет.

– Все арестованы! – выкрикнул Иванов. – Обыскать каждого! – Раскрыл тетрадь. – Прошу: фамилия, сословие, адрес!

Жандармы умело приступили к обыску.

– Сначала прощупайте вот этого, – показал офицер на «Захара».

Мужчина стоял, сжав губы так, что они побелели. Сделал движение, попытался что-то вынуть из кармана.

– Руки! – подскочил к нему Иванов. – Держать, чтоб не шевелился!

И сам начал выворачивать его карманы. Лист почтовой бумаги. Карандашом: «Выборы двух делегатов». На втором листе – чернилами: «Резолюция, принятая Бутырским, Хамовническим, Преображенским, Рогожским и Москворецким районами. Собрание, выслушав доклад представителя организовавшейся в России Организационной комиссии по созыву общепартийной конференции…» Та-ак!.. Еще один лист, отпечатанный на машинке, с проставленными в начале текста словами: «Российская социал-демократическая рабочая партия. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Превосходно!..

Во внутреннем кармане пиджака «Захара» ротмистр нашел рисованный от руки план Европы, а в записной карманной книжке его внимание сразу же обратили подробные расчеты стоимости проезда из-за границы в пределы империи, на Витебск и Петербург. В черном кожаном кошельке оказалось 6 рублей 28 копеек, две французские и пять швейцарских монет. И наконец, офицер обнаружил паспорт. Он был выдан на имя мещанина г. Городка Витебской губернии Янкеля Бреслава – холостого, рождения 10 октября 1882 года.

В свертке, брошенном на скамью, том самом, который принес с собой Захар Бреслав, было сто десять экземпляров «Извещения Российской организационной комиссии по созыву общепартийной конференции РСДРП».

Спустя полчаса все арестованные были доставлены в Гнездниковский переулок, в охранное отделение. На квартирах Присягина и Мамонтова полковник Заварзин распорядился устроить засады.

Ничего интересного засады не дали. Но на адрес Николая Мамонтова поступило из Петербурга письмо такого содержания:

«Дорогой друг, куда же это делся Захар, что с ним? Ни слуху, ни духу. Не заболел ли он? Ради всего, по получении сего письма напишите сию же секунду, что с ним и где он. Напишите, как дела. Мой привет вам. Ваш Семен». И тут же обратный адрес: «Высшие женские курсы Раева. Г-же Трубиной».

Начальнику московского отделения никак не хотелось делать подарка фон Коттену. Но не посылать же своих сотрудников в Питер для ареста корреспондента. Однако прежде всего он уведомит о перехваченном письме Нила Петровича Зуева.

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Доношу Вашему Превосходительству… задержано представляемое при сем в копии письмо из С.-Петербурга, автором коего является второй делегат Ленина «Семен», также упоминаемый в моей агентурной записке, представленной Вашему Превосходительству от 11 августа с.г. Копия настоящего донесения одновременно с сим для сведения и соображений при розыске, препровождена Начальнику С.-Петербургского Охранного Отделения. Подробное сообщение по делу означенной ликвидации будет представлено мною дополнительно по окончательном просмотре всей изъятой по обыску у арестованных переписки.

Полковник Заварзин

Так совпало, что одновременно с донесением из Москвы в департамент поступила шифровка из Перми, от начальника губернского жандармского управления. В телеграмме отмечалось, что какой-то «Семен» отправил в октябре письмо в Париж, по адресу: рю Мари-Роз, 4, Крупской. Задержать корреспондента на месте не удалось. Однако стало известно, что он выехал в столицу.

Зуев снова вызвал фон Коттена.

– С сообщением московского коллеги уже ознакомились, любезный Михаил Фридрихович? Дополнительно оказывает вам услугу полковник Похвиснев из Перми. Немедленно примите все надлежащие меры к разработке указанных сведений. Жду уведомления о результатах. Речь безусловно идет об уполномоченном, коего направил в Россию Ленин.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

29-го октября. Суббота

Весь день простояла тихая серая погода. В 10 час. принял Брагануского герцога, который просил о помощи в деле восстановления монархии и его самого в Португалии. В 11 час поехали в моторе с детьми в Ореанду на парад Виленскому полку по случаю освящения нового знамени и 100-летнего юбилея. Полк представился образцово. Сели завтракать около часа, все поместились в большой столовой – 140 приборов. После завтрака и разговоров снялся с Алексеем группой с офицерами. Погулял с Комаровым, Дрентельном и Ниродом. В 6¾ пошел ко всенощной. Обедал со всеми. Вечером клеил альбом и читал вслух.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

За завтраком Пятница достал из кармана железнодорожный билет.

– Мы едем в Прагу? – посмотрел на штемпель Антон.

– Весьма догадливы.

Он выложил на скатерть небольшой, с осьмушку, серый конверт. Конверт был заклеен и не подписан.

– Уточняю ваше задание: должны доставить этот конверт в целости и сохранности. Ни в коем случае он не должен попасть в чужие руки. Отвечаете головой. Нина, подай иголку и нитки. Снимайте пиджак.

Сам упрятал конверт в боковой карман, зашил прорезь.

– Оружие у вас есть?

Антон показал браунинг, подаренный Камо. Пятница вынул обойму, проверил, как действует механизм, пересчитал патроны:

– Сойдет.

– А дальше? – спросил Путко.

– Что – дальше?

– Кому я должен передать письмо?

– Мне.

Антон вытаращил глаза, но переспросить не решился.

– Поедем вместе, – объяснил Пятница. – Я буду в соседнем купе. Друг друга не знаем. В пути знакомиться не будем. Сам я не везу письмо потому, что опасаюсь: могу быть на примете у охранки – чересчур давно сижу здесь на транспорте. Когда приедем в Прагу, вы пойдете следом за мной. Но так, чтобы со стороны никто не мог догадаться. – Усмехнулся. – Как филер. – И повторил: – Отвечаете за письмо головой. Но учтите, оно дороже и вашей и моей головы.

Путко собрался. Нина провела его на кухню, отворила дверь.

– Во двор, потом налево, еще раз налево, – объяснил хозяин дома. – Улица сама выведет вас к вокзалу. Я – следом за вами. Да, на время поездки забудьте русский. Лучше, если будете говорить по-немецки.

Поезд втянулся под дымный свод вокзала Франца-Иосифа.

Антон подождал, пока соседнее купе опустеет, и подхватил свой чемодан. Всю дорогу он ощущал на груди конверт, будто лежала в нем не бумага, а тяжелая, излучающая жар металлическая пластина. Интересно, что в письме? Может статься, он никогда не узнает об этом. Вероятней всего, не узнает. Но бесспорно что-то очень важное.

Невысокая фигура Пятницы то скрывалась, то выступала в толпе, вытекавшей с перрона в залы, через них – на улицу. Антон прибавил шагу. Перед ним открылась широкая, уходящая вниз площадь. Зеленый купол громоздкого тяжелого здания сливался с низким небом. У подножия, у лестницы зябли фигуры скульптур над опустевшей чашей фонтана. Мела поземка. Дребезжали трамваи, громыхали экипажи. В оживленной нарядной толпе Антон спускался по площади, стараясь не потерять из виду Пятницу. Зеркальные стекла первых этажей были ярко освещены: не прерывная вереница отелей, баров, ресторанов, магазинов. Смеркалось. Начали зажигать газовые фонари.

Пятница дошел до самого конца площади, повернул направо. Улица была еще более оживленная. Витрины магазинов сливались в сплошную прозрачную стену. «На Пшикопе» – прочел он название. Наверное, их главная торговая улица…

Вскоре он увидел по левую руку старинную четырехугольную башню под острой, со шпилями и флюгерами, крышей. В основании башни зияла стрельчатая арка, через которую катили кареты. Казалось, что угрюмое строение поднялось на каменных ногах.

Через несколько минут Пятница остановился около трехэтажного здания. По карнизу его выступали саженные буквы, образуя два слова «Lidovj dum», а по фасаду, между вторым и третьим этажами, – еще два: «Pravo Lidu». Первый этаж, как и везде в городе, занимали магазин и ресторан. Спутник Антона задержался у проема ворот. Обернулся. Путко тоже остановился, не зная, что делать дальше. Пятница махнул рукой, подзывая.

– Добрались, – сказал он, впервые за все время их знакомства широко улыбнувшись. – Идемте!

Они вошли во внутренний двор. Он был просторен, аккуратно выложен плитками, с вазами для цветов по углам.

– Этот дом, бывший дворянский особняк, четыре года назад купили чешские социал-демократы. – Пятница вел Антона через двор. – Дом старинный, лет ему двести – триста. Рабочие отремонтировали. Собирались со всей Праги и даже из пригородов. Теперь это их Народный дом. Здесь и редакция газеты «Право народа» и исполнительный комитет партии. В том крыле – партийная школа и народная академия, напротив – канцелярия профессиональных союзов.

– Вот это живут! – не удержался от восклицания Путко. – Невозможно поверить! Еще свободней, чем социалисты во Франции!

– Действительно позавидуешь. Чешская социал-демократическая партия существует уже больше тридцати лет, и лет пятнадцать, как выходит «Право народа». Их партия не только легальна, но имеет своих депутатов в парламенте. С ней вынуждено считаться правительство, – продолжал Пятница. – Но, может быть, именно это и притупляет революционную смелость руководства партии: тишь да гладь – и как бы чего не вышло. Чиновники. Солидные и отнюдь не бедные. А впрочем, ребята славные.

Во внутренний двор выходили окна еще одного ресторана.

– «Красный салон». Здесь у них обычно и проходят собрания.

Они вошли в ресторан. Стены его действительно были выкрашены в красный цвет. Пятница занял крайний пустовавший столик. Официант поставил перед ними на картонные кружочки высокие бокалы. Янтарная жидкость была покрыта белой ноздреватой шапкой. Стекло запотело.

– Что может быть лучше чешского пива? – со вкусом отхлебнул Пятница. В несколько глотков опустошил бокал. Поднялся. – Подождите меня здесь. – И протянул руку: – Давайте письмо.

Спрятал конверт, прошел во внутреннюю дверь.

Антон оглянулся. Несколько столов было сдвинуто. На столах – бокалы с пивом. Мужчины поднимались, сменяя друг друга, что-то говорили. Наверное, и вправду шло собрание. Жилеты, белые сорочки, галстуки… Все спокойно, мирно, солидно.

Какое дело привело Пятницу в этот дом?..

Между тем Пятница, выйдя из ресторана и поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, очутился в коридоре, где было несколько дверей. Остановился у двери с табличкой: «Председатель Чешской социал-демократической партии д-р Антонин Немец».

Постучал, потянул бронзовую ручку. В небольшой приемной за пишущей машинкой сидела пожилая женщина-секретарь.

– Могу я увидеть товарища председателя? – по-немецки спросил Пятница.

– Как о вас доложить?

– Доктор Альберт. Из Лейпцига. Товарищ председатель знает.

Женщина скрылась за дверью кабинета и тотчас пригласила:

– Проходите.

Кабинет у председателя был большой, обшитый дубом, с массивным столом и массивным мраморным письменным прибором. Доктор Немец вышел навстречу гостю:

– Прошу! Давно вас не видел! Как здоровье? Как успехи? – Показал на журнальный столик в углу: – Кофе? Или… – Старательно, по-русски выговорил: – Чай?

– Благодарю. Я уже получил удовольствие от вашего пива. Вы выглядите отменно. – Достал конверт. – У меня к вам письмо от Ленина.

Антонин Немец отошел к письменному столу, надрезал конверт. Вынул небольшой, в осьмушку сложенный лист.

Прочел. Задумался.

Держа лист в руке, вернулся к журнальному столику.

– Вы знакомы с содержанием письма?

– Да. Товарищ Ленин настоял на этом.

– Что ж… Сделаем все, чтобы помочь вам. – Подошел к двери, попросил: – Пани Сыручкова, пригласите пана Гавлену. – Пересек кабинет, опустился в кресло. – Уже устроились?

– Прямо с поезда.

– Тогда хочу посоветовать отель «Бельведер». Там обычно останавливаются наши товарищи из провинции. Это на другом берегу Влтавы, район Летна. Найдете?

– Благодарю. Знаю, жил там однажды. Ведь «Бельведер» содержит кто-то из ваших партийцев?

– Совершенно верно: товарищ Франта. Франтишек Регнер.

В кабинет вошел седоусый чех.

– Вы не знакомы? Товарищ Альберт из РСДРП. Наш секретарь по организационным вопросам Иоахим Гавлена. – Председатель передал Гавлене письмо и, когда тот прочел, весомо сказал: – Надо сделать все необходимое. Как думаете, Иоахим, часть расходов мы сможем взять на себя?

– Сможем, – ответил пожилой чех. – По крайней мере за питание. Обеды можно будет получать в ресторане Народного дома.

– Превосходно. С финансами у нас особенно туго, – не скрыл радости Пятница.

– Помещение?.. Как думаете, Иоахим, может быть, там, наверху, над типографией?.. Посмотрите с товарищем – и сразу решим. – Протягивая руку, улыбнулся. – Отныне и до завершения вашим вопросом будет заниматься товарищ Гавлена. Если возникнут затруднения, разрешим их вместе.

Они оставили кабинет и, не выходя во двор, по внутренним лестницам и коридорам стали подниматься наверх.

– В этой части здания – редакция «Право лиду», – объяснил на ходу Гавлена.

Они одолели узкую лестницу с железными перилами и оказались на самом верхнем, под крышей, пятом этаже. Любопытно: снаружи Народный дом был всего в три этажа. Чех открыл дверь в просторную комнату, загроможденную столами с наборными кассами.

– Сколько будет гостей?

– Думаю, не более тридцати.

– Здесь вы сможете разместиться? Конечно, если мы уберем кассы?

Пятница подошел к окну.

– Это двор с Гибернской улицы, откуда мы пришли?

– Нет, второй двор. Отсюда выход на улицу Цельнице.

– А те ворота?

– Из нашего дома пять выходов на разные улицы, – понял секретарь. – Но вы не беспокойтесь, достаточно будет и одного.

– Все же лучше, когда пять, – отозвался Альберт.

Он оглядел помещение. Желтый проем двери. Желто-коричневый каменный пол. Салатного цвета стены с нехитрым орнаментом по карнизу. Три широких окна. В нижние створки вставлены матовые стекла. Чугунные, начищенные до блеска калориферы. В углу витая металлическая вешалка. По стенам – фотографии в деревянных темных рамах. Он подошел поближе. На одной – рабочие во время митинга. На других – виды Праги. Матовые плафоны под потолком сеяли спокойный свет.

– Вполне подходит. – Он еще раз обвел взглядом комнату. – Но меня беспокоит: где разместить товарищей на жилье?

Иоахим стал у открытой кассы, начал выбирать и привычно складывать свинцовые литеры.

– Как я понял, многие, из ваших будут без паспортов. Дело в том, что в наших отелях от постояльцев требуют паспорта. Но можно договориться с Франтой… И в Жижкове – это пролетарский район Праги, знаете? – есть два подходящих отеля, оба принадлежат нашим товарищам: «Тихий» и «Мишка». Правда, там не ахти как.

– О чем разговор? Лишь бы койка на ночь.

– Зачем «лишь бы»? Все будет хорошо. Не понравится в отелях – разместим по домам. Каждый рабочий будет рад принять русского гостя. У нас в Чехии с большим уважением относятся к русским революционерам. А вашего царя ненавидят не меньше, чем австрийского императора. Может быть, еще больше: такого кровавого деспота мир не видел!

– Я-обратил внимание: на улицах много полицейских. Гораздо больше, чем в прошлый мой приезд, – заметил гость.

– Пусть и это вас не беспокоит, – добродушно отозвался Гавлена. – У нас хорошие отношения с полицейскими. Некоторые сочувствуют социал-демократам, помогают нам. Даже предупреждают, если власти что-нибудь затевают. Им главное, чтобы был порядок. Черта-дьявола, лишь бы никаких демонстраций и выступлений. Мы позаботимся, чтобы полицейские не мешали и вам.

– Тогда, кажется, все отлично, – с облегчением проговорил Пятница. – Быстро все уладили, я даже не ожидал. Договоримся так: о сроке я сообщу. Пока же никому ни слова.

Иоахим Гавлена согласно кивнул.

Пятница спустился в «Красный салон». В опустевшем зале в углу за столиком одиноко томился Антон.

– Вставай, поднимайся, рабочий народ! – проговорил, подходя, Пятница, и Путко понял, что он обрадован. – Пора и честь знать! Теперь поедем вместе. На вокзал!

– Уже уезжаем? – Антон не мог скрыть огорчения: побывать в Праге – одном из красивейших городов мира! – и ничего не увидеть… – Задержаться хоть на день не можем?

– Нет, – голос его спутника стал деловит и сух. – Мы как можно скорей должны быть на месте.

Антон понял: они поедут не назад, не в Лейпциг. Но куда, спрашивать не стал.

Однако на этот раз ему повезло – последний поезд уже ушел, и им ничего не оставалось, как ждать утра.

– Давайте не спать всю ночь?

Пятница согласился.

Они снова спустились вдоль площади, такой же оживленной, как и в час их приезда, пересекли «золотой перекресток» и углубились в узкие улочки, кое-где призрачно освещенные газовыми рожками. Их обступили старинные дома с символическими знаками и гербами над подъездами, с затейливыми лепными украшениями. Казалось, они очутились среди театральных декораций. Одна из улочек вывела их к Староместской ратуше. Перед нею собиралась толпа. Все задирали головы. Антон увидел на выложенной из грубого камня стене куранты. Прошло несколько минут. Одновременно с первым ударом открылись шторки на окошках, расположенных над циферблатом, и одна за другой стали появляться фигурки апостолов. На мгновение они застывали, отвешивали поклон и скрывались в нише. Едва затих последний удар, как толпа загомонила, полуночники начали разбредаться в разные стороны.

Как и вечером, только реже, дребезжали трамваи. Усердствовали дворники, в белых, до пят, фартуках; уже собирались на рыночной площади торговцы со своими товарами. От дома к дому шагали, призывно крича, лоточники; в чугунках кипела в масле колбаса, на жаровнях обугливались каштаны.

– Отсюда рукой подать до Карлова моста, – показал Пятница. – А там и Градчаны.

Еще по одной живописной улочке они выбрались к набережной Влтавы, прошли под сводом башни. На Карловом мосту вдоль парапета теснились черные фигуры чешских королей. А впереди, под самой луной, обрисовывались дворцы, увенчанные острыми шпилями, – прославленный Пражский град…

Уже под утро, едва волоча ноги, они остановились у небольшого ресторанчика на какой-то из улиц на Виноградах.

– «У калиха», – прочел спутник Антона и перевел: – «У чаши». Не грех и нам пропустить напоследок еще по кружке пива.

Прозвенел колокольчик, и они оказались в зале с низким потолком, тесном от тяжелых столов и скамей. За стойкой возвышался бармен в черной шапочке с золотыми зигзагами. Из пышных его усов торчала длинная трубка.

За окнами уже должно забрезжить, а свободных мест на скамьях нет, и бармен, посасывая трубку, непрерывно наполняет кружки.

– Два пильзня! – показал пальцами Пятница, бросил на мокрую стойку монетку.

Потеснив завсегдатаев, они расположились за столом.

Со всех сторон текла мелодичная, чем-то похожая на детскую, речь. Антон никак не мог уловить характерную особенность ее, пока не понял – чехи делают ударения на последних слогах слов и удлиняют, напевно растягивая, гласные звуки. Язык казался ласковым.

От стены неслись звуки, исторгаемые осипшим оркестрионом. Над музыкальным ящиком, в раме с грязным стеклом, висел портрет императора Франца-Иосифа.

– На вид такой симпатичный старикашка, – показал кружкой Пятница. – А провозгласи за него здравицу, вытолкают отсюда взашей: это только кажется, что здесь все тихо-мирно, чехи не могут терпеть владычества австрияков, придет день – покажут им!

Заказали еще по кружке благословенного «пильзня». Наконец Пятница поднялся:

– Пора и честь знать!..

Через час они уже сидели в вагоне поезда, который вез их по холмам Чехии, к австро-русской границе. Путко откинулся на жесткую спинку скамьи и заснул.

Когда за окном потянулись пригороды Кракова, Пятница разбудил его и сказал:

– О том, что мы побывали в Праге, не должна знать ни одна душа.

ПИСЬМО В.И. ЛЕНИНА АНТОНИНУ НЕМЕЦУ

Париж, 1 ноября, 1911.

Уважаемый товарищ!

Вы меня очень обяжете, если сможете помочь мне советом и делом в следующем обстоятельстве. Ряд организаций нашей партии намерен собрать конференцию (за границей – конечно). Число членов конференции около 20 – 25. Не представляется ли возможным организовать эту конференцию в Праге (продолжительностью около одной недели)?

Самым важным для нас является возможность организовать дело архиконспиративно. Никто, никакая организация не должны об этом знать. (Конференция социал-демократическая, значит по европейским законам легальная, но большинство делегатов не имеют паспортов и не могут назвать своего настоящего имени.)

Я очень прошу Вас, уважаемый товарищ, если это только возможно, помочь нам и сообщить мне, по возможности скорее, адрес товарища в Праге, который (в случае положительного ответа) мог бы осуществить практически это дело. Лучше всего было бы, если бы этот товарищ понимал по-русски, – если же это невозможно, мы сговоримся с ним и по-немецки.

Я надеюсь, уважаемый товарищ, Вы простите мне, что я беспокою Вас этой просьбой. Заранее приношу Вам благодарность.

С партийным приветом Н. Ленин

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Орджоникидзе едва сошел с поезда, тут же поспешил на улицу Мари-Роз.

– Мы очень беспокоились за вас, – сказала Надежда Константиновна, по-дружески принимая его в кухне-гостиной. – И очень обрадовались, когда Пятница наконец сообщил, что вы объявились.

– А где Владимир Ильич? В библиотеке?

– Его нет в Париже.

– Жаль… – огорчился Серго.

– Думаю, уже скоро вернется. Все это время он много ездил. В сентябре был в Цюрихе на заседании Международного социалистического Бюро, потом ездил по городам Швейцарии. И ныне выступает с рефератами – в Брюсселе, Антверпене и Льеже, в колониях русских политэмигрантов. Рассказывает о положении дел в партии и о задачах предстоящей конференции. А потом еще заглянет в Лондон. Вот вам отчет.

– Теперь понятно… Не было его… Вот почему так вела себя ЗОК, – проговорил Орджоникидзе. – А что происходит здесь?

– Нет, дружок, сначала вы – о российских делах. Исстрадались мы без живых и достоверных вестей!

Он начал свое повествование. С первого дня, от Вены, от встречи с Юзефом в Кракове – и до Лейпцига.

– Володя будет очень доволен, – с удовлетворением сказала Надежда Константиновна. – Все эти годы – такие тяжелые годы! – он верил, что дело живо, революционный дух не угас. Теперь черная пора кончается, по всему видно: дела идут на подъем.

– Но почему же здесь, в Париже, только и делали, что ставили нам палки в колеса?

Пришла очередь рассказывать Крупской. Она объяснила: у руководства ЗОК люди, которые практически стали на сторону ликвидаторов, «впередовцев», троцкистов и прочих оппортунистов. И когда они поняли, что местные организации, поддержавшие идею созыва конференции, занимают ленинские позиции, они открыто начали тормозить работу по ее подготовке.

– Вот прохвосты! – воскликнул Серго. – Ну, ничего… Вы уже, наверное, знаете, я писал: товарищи на местах потребовали, чтобы была создана Российская организационная комиссия, а ЗОК или должна полностью подчиниться ей, или самораспуститься. И я приехал сюда уже как уполномоченный Российской комиссии. К сожалению, я не очень хорошо информирован о том, что происходило в стране в последние дни, пока я был в дороге.

– Повсюду продолжаются выборы делегатов. Но есть и недобрая весть: в Москве арестован Захар.

– Ах ты черт!.. Не уберегся… – Серго представил: в эту самую минуту товарищ – в ледяной камере Буты рок или на допросе в жандармском застенке. Да, все это знакомо! Эх… – А что от Семена?

– Как в воду канул. В последний раз была от него весточка из Перми. Сейчас он должен быть уже в Питере.

– И Семен говорил мне: без конца писал в ЗОК – будто камни в колодец.

– Будем надеяться, что хоть с ним все в порядке, – сказала Надежда Константиновна. – Делегаты от тех комитетов, где он побывал, уже в пути. Со дня на день надо ждать телеграммы от Пятницы или Матвея.

– Что касается Матвея… – Серго замялся. – Не знаю, предупредил ли вас Альберт, но у него возникли какие-то сомнения. Во всяком случае, Альберт хочет отстранить его от участия в переправке делегатов через границу.

– Да, я получила письмо. Пятница настаивает: Матвея к конференции не допускать. Я его никогда не видела. Но у меня самой уже возникали сомнения, – задумчиво произнесла Крупская. – Дело в том, что через Матвея идет вся наша литература на Москву. Мы получаем от него извещения, что транспорт благополучно переправляется, а товарищи с мест жалуются, что ничего не получают. И последние провалы – как раз по транспортным адресам. Странно. Очень все это странно…

Позвонили. Надежда Константиновна вышла в прихожую. Хлопнула дверь. Послышался знакомый, с хрипотцой голос – ив кухню вбежал Камо.

– Наконец-то!

Они обнялись. Серго отстранил Тер-Петросяна:

– Хорош! А одет-то! Парижанин! Все в порядке?

– Конечно, дорогой! Ух, конспиратор! Не дал в Баку даже глазком взглянуть!

– Бывает, что один взгляд головы стоит… Как приняли тебя мои персы?

– О!.. И все о тебе говорили-вспоминали! Ты для них – как сам аллах! Муштехид!

Серго расплылся в довольной улыбке:

– Не забыли, значит…

– У нашего друга все в порядке – если не считать, что болеет, – заметила Надежда Константиновна. – Мы принудили его сходить к доктору: здоровье расшатано, надо серьезно лечиться.

– Шутки! Шутки все это! Разве такие больные бывают? – Камо обхватил и легко поднял товарища. – Вот только дождусь возвращения Ильича, обсудим с ним мой план – и назад!

– Какой еще план? – насторожился Серго.

– Колоссальный! Подорвем все самодержавие!

– Никак не может угомониться, – глядя на него, как на младшего брата, ласково сказала Крупская. – Убеждаем: не те времена, – слышать ничего не хочет. Только бы бомбу в руки. Может, вы образумите?

– Он? – шутливо оскорбился Камо. – Яйца курицу не учат!

– Обсудим, обсудим твои планы, – миролюбиво кивнул Серго.

– Лечиться ему надо, – настойчиво повторила Надежда Константиновна. – Ильич настаивает, чтобы он поехал в Бельгию на операцию глаза.

– Операцию, операцию… – проворчал Камо. – Сами говорите: дела. А лечатся одни бездельники. Скажи лучше, как там мой побратим?

– Антон? Надежный товарищ. Скоро он приедет сюда.

Серго снял комнату в «Отель популяр» и на следующее утро чуть свет поспешил на авеню д’Орлеан, где в доме № 110 помещались экспедиция и типография Центрального органа партии газеты «Социал-Демократ», а в комнатках на втором этаже собирались на совещания члены Заграничной организационной комиссии. В этот ранний час никого, кроме двух наборщиков, в здании не было. В коридоре лежали стопки свежего номера газеты. Серго снял верхний лист. В «Социал-Демократе» печатались сообщения из Питера, Москвы, Киева и других городов – в поддержку конференции выступали местные комитеты. Была в газете статья «Столыпин и революция», корреспонденция «О новой фракции примиренцев или добродетельных»…

Орджоникидзе углубился в чтение: «Умерщвление обер-вешателя Столыпина совпало с тем моментом, когда целый ряд признаков стал свидетельствовать об окончании первой полосы в истории русской контрреволюции. Поэтому событие 1-го сентября, очень маловажное само по себе, вновь ставит на очередь вопрос первой важности о содержании и значении нашей контрреволюции…» По энергии, сконцентрированной в этих фразах, Серго, хотя под статьей и не было подписи, догадался кто ее написал. «…Столыпин был главой правительства контрреволюции около пяти лет, с 1906 по 1911 г. Это – действительно своеобразный и богатый поучительными событиями период…» Да, когда-нибудь историки станут раскапывать горы бумаг, пытаясь отыскать реальные и достоверные свидетельства, с помощью которых можно будет хотя бы приближенно восстановить картину этого периода. Они же – Серго и его товарищи – не только современники и очевидцы. Они участники этих событий, оказавшие посильное влияние на их ход. Что ж, можно гордиться этим!..

Под второй статьей стояла подпись: «Н. Ленин».

«Большевизм „перенес“ отзовистскую болезнь, революционную фразу, игру в „левизну“, шатание от социал-демократизма влево…

Большевизм перенесет и „примиренческую“ болезнь, шатание в сторону ликвидаторства (ибо на деле примиренцы всегда были игрушкой в руках ликвидаторов)…»

Вот она, точная и исчерпывающая оценка позиции примиренцев, в том числе и тех, которые окопались в Заграничной комиссии!..

В доме на авеню д’Орлеан стали собираться товарищи.

О прибытии из России уполномоченного уже оповестили по цепочке и членов ЗОК. В полдень совещание началось.

Орджоникидзе представил отчет о расходах. С точностью до копейки указал, сколько и на что потратил денег: на билеты, еду и гостиницы – не больше 75 копеек в сутки. Выложил на стол счета, которые смог сохранить.

Говорил он очень медленно, тихо, и в этом его нарочитом спокойствии члены комиссии почувствовали с трудом сдерживаемый гнев. Но терпения у него хватило ненадолго. Швырнул на стол последний листок и воскликнул:

– Понятно, что нам всеми силами мешала охранка, но непонятно, почему всеми силами мешали нам вы! Как могли допустить, что уполномоченные, ваши же товарищи, вынуждены были не только жить впроголодь, но и целыми неделями не иметь средств на поездки, на проведение работы? В таких условиях, когда каждый час задержки грозил провалом! Ни я, ни другие уполномоченные, ни товарищи на местах не могут понять этого! Партийные организации, которые я теперь представляю от имени Российской организационной комиссии, поручили мне заявить, что деятельность ЗОК отныне исчерпана. И без вас работа по созыву конференции пойдет своим чередом. Последнее, что вы должны сделать, – немедленно послать деньги, которые необходимы Семену, чтобы он мог выехать из России!

– Это голословные оскорбления! – возмутился один из членов ЗОК. – Мы не получали ни ваших писем, ни телеграмм!

– Нет, получали и были полностью в курсе дела, – поддержал Серго представитель большевиков в комиссии. – Однако мы неделями не могли созвать вас на совещания, чтобы решить насущные вопросы. Вы занимались постыдным саботажем!

– Я заявляю, что ничего общего с вашим учреждением иметь не желаю! – Голос Серго дрожал от гнева. – Извольте сдать все дела!

Тем же вечером он отправил в Питер, на явку Семена, письмо: «Кое-как добрался. Примиренцы устроили склоку, не хотели подчиняться, но с моим приездом дают отбой. Как бы тут ни было, а дело пойдет. Деньги будут, и вое сделаем».

Не успел отправить письмо, как получил записку от Семена.

Она была послана, видимо, давно, но долго плутала в пути.

Над пламенем свечи проступил «химический» текст: «Убедительно прошу тебя не задерживать меня деньгами, надо сейчас выехать, переведи телеграфом. Внешняя обстановка резко изменилась и без хвоста ни на шаг. Торопись».

Орджоникидзе поспешил на авеню д’Орлеан. Никого из членов ЗОК там не оказалось. Он метался по городу, требовал, чтобы они немедленно собрались – хотя Заграничная комиссия и утратила свои полномочия, но партийные средства продолжали оставаться у нее.

Показывал записку Семена:

– Бели уж он так пишет, надо немедленно помочь!

Однако члены комиссии не торопились.

– Извините, болен, инфлуэнца, – ответил один.

– Нет кворума, – увильнул другой.

Пока секретарь ЗОК безапелляционно не сказал:

– При нынешних условиях не переведем ни копейки!..

Секретарь был воинствующим примиренцем. Прав Ильич: на деле примиренцы оказались игрушкой в руках ликвидаторов партии.

ДОНЕСЕНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Имею честь доложить Вашему Превосходительству, что автор препровожденного секретного документа из Парижа в Петербург за подписью «Сергей» по полученным от агентуры указаниям есть тот «Серго» – уполномоченный Российской организационной комиссии по созыву конференции.

Чиновник особых поручений А. Красильников

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

4-го ноября. Пятница

Чудный ясный теплый день. Сделал прогулку к морю. После завтрака поехал в Айданиль, оттуда пошел обратно тропинкою и берегом моря до имения Нардан. Вернулся к 5 час. Писал до 7½. Обедали большим обществом, после чаю играли в лото.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Заведующий заграничной агентурой получил из Петербурга предписание: срочно установить, где именно социал-демократы предполагают устроить свою конференцию.

Филеры сыскной конторы «Бен и Сабмен», приставленные к революционерам-эмигрантам, что ни день сообщали о возрастающей активности в среде социал-демократов. Новые лица стали появляться в народной общедоступной гостинице «Отель популяр», которую содержала французская социалистическая партия. Эта гостиница была на рю де Шарон. Русских постояльцев принимали в нее по рекомендации местной эмигрантской кассы. Совсем недавно в гостинице снял комнату молодой человек, некий Серго, черноглазый, черноволосый, смуглокожий – типичный кавказец. Нетрудно предположить, что он и есть тот самый уполномоченный Ленина, который выезжал в Россию и был отмечен по сводкам филерского наблюдения в Киеве, Ростове, в городах Кавказского наместничества. К сожалению, эти сведения поступали каждый раз уже после отъезда уполномоченного из означенных мест. И вот теперь он благополучно вернулся в Париж!..

Наружное наблюдение за социал-демократами не давало возможности Красильникову получить ответ на запрос департамента. Молчали и секретные осведомители, контакты с коими поддерживали другие чиновники заграничной агентуры. Давно не приходил на встречу и Ростовцев. Александру Александровичу не оставалось ничего иного, как самому отправиться к агенту.

Пациент остановился у двери дома на бульваре Распай, посмотрел на зеркальную табличку: «Медицинское консультационное бюро доктора медицины Берлинского университета Я.А. Житомирского». Написано на трех языках – французском, немецком и русском. Хмурые атланты держат махину здания на своих плечах.

Служанка проводила пациента в кабинет. Хозяин встретил посетителя без особого радушия. Плотно притворил дверь и с упреком сказал:

– С вашим предшественником мы встречались в загородных кафе.

Сравнение с Гартингом кольнуло Красильникова.

– Могу предположить, что вы оказывали ему больше услуг. Хотя я плачу вам не меньше.

– Стоит ли говорить об этом? – в свою очередь обиделся Ростовцев. – Не злата ради, а во имя идеи…

«Хорош гусь! Завтра же рухнули бы твои атланты, если бы не получал ты чеки с Фонтанки!..»

Но вряд ли имело смысл обмениваться взаимными упреками.

– Сейчас от вас требуется сущая малость, – примирительно сказал Красильников. – Нужно собрать все сведения относительно предполагающейся конференции эсдеков. Прежде всего: где и когда она состоится.

Ростовцев задумался, собираясь с мыслями.

– Слухи ходят самые противоречивые. Кто называет Краков, кто – Женеву или Цюрих… Поговаривают и о Париже.

– А что думаете вы?

– На мой взгляд, Краков предпочтительней – он совсем рядом с русской границей. Но все зависит от Ленина.

– Когда может состояться конференция?

– Как вы помните, сначала предполагалось, что в октябре – я сообщал вам. Октябрь минул. Возможно, соберутся в нынешнем месяце. Но это лишь в случае, если делегаты съедутся быстро. Ну да никто не минует меня! – Он показал на белое кресло. – Всем я нужен.

Александр Александрович уловил в этих словах скрытый намек. Подумал: «Ну и тип: отца родного продаст…»

– Отнюдь не исключено, – продолжал Ростовцев, – что и меня пригласят на конференцию – хотя бы в качестве гостя, как это бывало в прошлом: в эмигрантской среде я пользуюсь достаточным весом.

«Набивает цену, упырь…»

– Сведения о месте и времени созыва конференции нам необходимы заранее, а не постфактум, – строго сказал он и как бы между прочим добавил: – Мы весьма заинтересованы, а следовательно, готовы возместить все ваши непредвиденные расходы.

Агент понял.

– Приложу усилия, – пообещал он. – Однако и ваши коллеги в Питере могли бы расстараться. Арестуй они большинство делегатов, конференция не состоялась бы.

«Эскулап прав, – с досадой думал Красильников, держа путь к себе на рю Гренель. – Сколько я давал им наводок – а вот извольте радоваться: „Серго“ снова в Париже и другие тоже выбираются из России. Вполне может статься, что кое-кто из них – делегаты конференции…»

Результатом своего визита к осведомителю заведующий заграничной агентурой доволен остался не вполне. Хотя кое-какие сведения для очередного донесения на Фонтанку он все же получил.

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ ЗАВЕДУЮЩЕГО АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…По полученным агентурным сведениям в конце текущего ноября состоится в г. Кракове общепартийная конференция Российской Социал-Демократической Рабочей партии. Все подготовительные по созыву конференции работы в настоящее время уже окончены… Отъезд делегатов задерживается лишь неполучением от проживающего в Лейпциге «Альберта» (он же «Пятница») явок для переправки делегатов через границу.

Параллельно с большевистским Организационным бюро фракция меньшевиков сорганизовала для созыва нелегальной конференции во Франции меньшевистское Организационное бюро. В состав последнего вошли представители от ликвидаторов, бундовцев, троцкистов и впередовцев.

Чиновник Особых Поручений А. Красильников

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

7-го ноября. Понедельник

Ночь была очень теплая. Проснулся с дождем, который лил до 5 час. дня. Утром погулял полчаса. После завтрака задержали офицеров. Аликс наклеивала фотографии с одними, а я поиграл с другими и Дрентельном в домино. Очень хорошо провели послеобеденное время. Пили чай со всеми. В 7½ принял турецкое посольство внизу и обедал с ним. Читал вслух.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Новый министр внутренних дел Макаров держал свою первую, тронную речь в зале заседаний и приемов департамента полиции. Зал был великолепен: стены искусственного белого мрамора, коринфские полуколонны. Над ложными каминами – один против другого – двухсаженные портреты государя и государыни; потолок золотым расписным куполом с подвешенной в центре огромной хрустальной люстрой, люстры-бра по стенам… Все огни, несмотря на утренний час, были зажжены, и зал сверкал.

Под золотым его куполом собрались начальники губернских жандармских управлений и охранных отделений со всей необъятной империи – генерал-майоры, штаб- и обер-офицеры, коллежские, статские и действительные статские советники: кто в мундирах, кто в цивильном платье. Желчные и добродушные, моложавые и старчески дряблые лица этих людей – такие разные – были, однако, схожи тем, что несли на себе печать превосходства, бесконтрольной власти над другими людьми. Эта мета находила выражение в высокомерно выпяченной губе или пристально тяжелом взгляде, в каменной твердости подбородка или в линейной прорези рта. Сейчас, сидя в креслах один подле другого, они были преисполнены этого чувства власти, а некоторые даже на нового министра глядели с небрежением. «До бога высоко, до царя далеко» – у себя, в губерниях и городах, они были воеводами, удельными князьями и наместниками, коих побаивались сами губернаторы и градоначальники. Министры приходят и уходят, дело же вершат они, блюстители самодержавного порядка на местах. Макаров к тому же – это знал доподлинно каждый из сидящих в зале – был не дворянином, а из купеческого сословия да еще и «шпак», бывший универсант. И внешностью он не являл образ шефа: сухонький, малого росточка. Ему бы больше подошел сюртук с черными сатиновыми нарукавниками. Таким он и был – ревнителем столопроизводства и бумаг.

Скрипучим, монотонным голосом, будто диктовал медлительному машинописцу, министр доложил собранию, что государь вновь выразил свое благорасположение к департаменту полиции и особенно – к жандармскому корпусу. Государь весьма доволен увиденным во время своего недавнего путешествия в Киев, Чернигов и иные места империи, воодушевлен проявлением всеобщего энтузиазма. Сам Макаров может подтвердить, что агентурная обстановка в целом по России вполне удовлетворительная, хотя в массах работного люда в крупных промышленных центрах наблюдается скрытое движение и повсеместно отмечается активизация деятельности большевиков. Поэтому сейчас самое главное – помешать проведению их всероссийской конференции. Созыв ее намечался на октябрь, теперь же она вряд ли соберется и в ноябре – последние полицейские акции способствовали ее срыву.

– Следует особо отметить удачные ликвидации в Москве и Петербурге, – оторвался от листов доклада Макаров и бросил невидящий взгляд в зал. – Я имею в виду аресты особоуполномоченных Ленина – большевиков «Захара» – Бреслава и «Семена» – Шварца.

Заварзин и фон Коттен сидели рядом. В кулуарах перед началом совещания они обменялись любезностями, и со стороны могло показаться, что это два закадычных друга – водой не разольешь. Лицо Заварзина, не утратившее летнего загара, дышало здоровьем, резко контрастируя с синевой впалых припудренных щек Михаила Фридриховича. Однако сейчас начальник столичного охранного отделения не испытывал обычной зависти и жгучей ненависти к своему московскому коллеге. В любезных фразах, обращенных к нему, сквозила даже искренняя нота благодарности. Было за что благодарить: с помощью Заварзина фон Коттен вышел на след ленинского агента, задержал его и тем загладил все свои прежние грехи, а теперь вот удостоился и похвалы министра.

Да, после того как ему были пересланы из департамента сведения о том, что «Семен» должен со дня на день появиться в столице, полковник сам проинструктировал филеров. Агенты наружного наблюдения, как «Отче наш», вызубрили приметы злоумышленника: «25 – 30 лет от роду, выше среднего роста, худой, продолговатое загорелое лицо, брюнет, волнистые волосы, глаза карие, усы, борода бриты, напоминает собой южанина, вероятно, рабочий». Фон Коттен распорядился задерживать всех похожих – в участках разберутся. Филеры объявились у помещения Высших женских курсов Раева и дома госпожи Трубиной. Круглосуточное наблюдение было установлено на вокзалах Петербурга.

И вот на Варшавский вокзал в полдень поездом №12 прибыл некий пассажир, в коем филеры заподозрили лицо, тождественное по имеющимся приметам с выслеживаемым. Неизвестный был задержан и доставлен в участок. Назвался он мещанином города Себежа Григорием Марковым. При обыске у него отобрали экземпляр газеты «Звезда» и 2 рубля 5 копеек наличных денег. Ни легальная, хотя и большевистского толка, газета, ни содержимое кошелька не указывали на самоличность арестованного. Но в распоряжении фон Коттена было другое средство опознания… В тот же день в донесении директору департамента полиции, сообщая, что арестован именно ленинский уполномоченный, Михаил Фридрихович добавил: «При этом имею честь присовокупить, что сведения о Шварце как члене означенного Большевистского бюро по агентурным соображениям предъявлены ему быть не могут».

Ибо Семена опознал секретный сотрудник-провокатор.

– …Первоочередная задача охранных органов – узнать место проведения социал-демократической конференции, чтобы правительство могло принять официальные меры для срыва ее, в какой бы стране ни задумал Ленин собрать ее, – продолжал новый министр. – Мы располагаем сведениями, что выборы делегатов на означенную конференцию уже прошли в Петербурге, Москве, Киеве, Екатеринославе, Тифлисе, Баку, Екатеринбурге, Уфе и других городах. Прямая обязанность охранных органов – воспрепятствовать выезду делегатов. Чем больше их будет арестовано, тем менее вероятно проведение самой конференции…

Фон Коттен, как и все другие его коллеги, знал и без этих слов министра, что делегатов нужно захватить во что бы то ни стало. Сотрудники его отделения так и не смогли выйти на след питерских представителей. Поэтому он прибег к старому и испытанному способу – начал повсеместные ликвидации. В минувшем месяце полковник устроил засады в нескольких рабочих союзах и взял сразу семьдесят человек. К сожалению, делегата среди них не оказалось. Хорошо хоть, что столичный делегат – один из двух, коих здешние эсдеки должны были направить на конференцию, – схвачен ловким Заварзиным в Москве. И за это ему еще раз спасибо. И трижды спасибо за план, который родился в голове сейчас, в зале, и сулит принести Михаилу Фридриховичу верный выигрыш…

Затаив усмешку, Заварзин наблюдал за Макаровым, лишь краем уха прислушиваясь к тому, что тот говорил. Битых два часа: «конференция, конференция»… И ни слова о Столыпине. Суета сует. Рядом с залом, вот за этой белой дверью – стол в форме буквы «П», за которым «великий министр» решал судьбы России и каждого из сидящих в этом зале. А нынче – будто и не было его. Новый шеф и полицейский бог – бывший саратовский прокуроришка. Кому еще на памяти Заварзина послужит сей стол, сей кабинет и зал?.. Он поднял голову. В четырех медальонах, вправленных в золоченый купол потолка, были изображены мифологические сюжеты. Заварзин долго разглядывал похищение Европы, извергающего молнии Зевса. Брови нахмурены, губы сжаты. Суров, ничего не скажешь… Вот такого нужно на жандармский престол, а не шепелявого чинушу.

Полковник перевел взгляд на окна, обращенные к набережной Фонтанки. В проемах между окнами огромные зеркала отражали зал, увеличивали его, множили изображение, и уже казалось, что восседают в креслах не двести пятьдесят – триста человек, а тьма-тьмущая, легион. Но сколько бы их ни было, Заварзин – первый среди них. Доказательства налицо. А скоро он представит и новые. Дальнейшее свое участие в большой игре полковник продумал досконально. Он решил – ни много ни мало! – внедрить на конференцию, коль она все же состоится, своего сотрудника. Такой сотрудник у него есть…

Недавно в тайной сокровищнице охранного отделения засверкал новый черный камень. Роман Малиновский. Пожалуй, по ценности своей он должен был сравниться с такими перлами провокации, как Азеф или Вяткин. Обстоятельства его появления были банальны. В давнем прошлом Роман Малиновский служил вольноопределяющимся в лейб-гвардии Измайловском полку. После службы овладел ремеслом токаря, но больше проявил свои способности в кражах со взломом, за что и был трижды судим. Отбыв последний срок наказания, он стал выдавать себя за персону, «прошедшую» по революционному делу, – это совпало с духом времени, с подъемом волны после Кровавого воскресенья. Рабочие приметили «борца за идею», выдвинули, избрали даже секретарем одного из профессиональных союзов в Питере. К началу прошлого, десятого года Малиновский вошел в Центральное бюро профсоюзов столицы. Вскоре он был арестован, выслан из Питера в Москву, где сотоварищи помогли ему устроиться в трамвайные мастерские. В белокаменной он примкнул к группе эсдеков-ликвидаторов. Вот тогда-то, после очередной облавы, он и предстал пред очи Заварзина. По донесениям агентуры полковник знал, что Малиновский выступал на собраниях воинственно, во фракции играл видную роль. Но в кабинете на Гнездниковском он повел себя необычно для социал-демократа – стал юлить, заискивать. Не делая сразу прямого предложения, полковник начал игру. Разговоры на общие темы, о жизни. Уловил: Малиновский вошел в революционное движение не по убеждению, а из любви к приключениям, по расчету и из тщеславия – ему нравилось выступать в роли вождя. «А что известно сотоварищам о вашем прошлом, скажем, о последней краже? Вор и взломщик, пострадавший за идею?..»

Беседа завершилась тем, что арестованный дал «правдивые показания»: точно и полно ответил на все вопросы, касающиеся участников, дел и намерений подпольной организации. Был отпущен и с того дня, с 23 мая 1910 года, стал платным агентом охранного отделения с жалованьем 50 рублей в месяц. А чтобы не пало на него подозрение, были освобождены «из-за отсутствия улик» и все другие, взятые вместе с ним.

Первое донесение «Портного» – такую кличку получил новый агент – помечено 5 июля 1910 года. Тогда он представал еще как меньшевик-ликвидатор. Но, по указанию Заварзина, «постепенно, после серьезных размышлений», решил перейти к большевикам. «Выступайте среди своих смелее! Выполняйте любые их задания! Клеймите строй, установления, порядки!» – наставлял его полковник.

Теперь начальник отделения мог рассчитывать, что «Портной» добьется выдвижения своей кандидатуры в качестве делегата на предстоящую конференцию. Уж ему-то никаких препятствий с отъездом за кордон охранная служба чинить не будет: счастливого пути, «сотрясатель устоев»!.. Вот только удастся ли Малиновскому узнать заранее, где и когда намечено провести конференцию?..

– …Хотя, повторяю, агентурная обстановка по империи в целом благоприятна, нам необходимо выработать меры к предупреждению возможности повторения революционного движения пятого года, – вел к концу свой доклад Макаров.

«Начал за здравие, а кончает за упокой», – подумал, с трудом сдерживая зевоту, Заварзин.

Фон Коттен, вернувшись на Мойку, в свой кабинет, тут же приступил к осуществлению замысла, пришедшего ему на ум во время доклада министра. Этот замысел он решил держать в тайне, чтобы не пришлось делить славу успешной операции ни с сослуживцами, ни с департаментским начальством.

Сейчас он вызвал штаб-ротмистра Петрова. А когда офицер вошел, начал разглядывать его с таким интересом, будто видел впервые. Петров приосанился.

– Примеряю на вас рабочую блузу, – сказал Михаил Фридрихович. – Превратитесь в пролетария на ближайшее время.

Петров гмыкнул.

– Будете делегатом на предстоящую социал-демократическую конференцию.

– Пролетарием куда ни шло, но как же делегатом? Нужны полномочия. К тому же они всех своих знают в лицо!

– Молодой человек, вам не следует торопиться. Моя мысль такая. Один делегат от столичного комитета означенной партии уже является ликвидированным. Второго мы арестуем в ближайшие дни во что бы то ни стало. Мне уже известна его фамилия. Это есть некто Онуфриев, рабочий. Он обеспечен наружным наблюдением. Моя идея есть такая. – Полковник достал из сейфа карту, разложил ее на столе, повел карандашом, объясняя свой замысел. – Мы ликвидируем Онуфриева. Вы поедете вместо него. Или отправитесь под другой фамилией, это не имеет значения. Мы примерно знаем, каким путем они едут: им помогают контрабандисты. Постарайтесь подобраться к ним. Надо хорошо решить, каким путем вы поедете.

Можно через Сувалки. Департамент располагает там адресом партийной явки. Однако прусскую границу освещает Заварзин… – Михаил Фридрихович не договорил, но сам подумал: московский коллега вполне может и помешать. – Есть вам другой путь. Южней. Через Радом и далее – в Австро-Венгрию, в Краков. Этот путь есть более предпочтительный для нас. Тем более что, по всей вероятности, именно Краков – место будущей конференции. Вам надлежит выезжать в самое ближайшее время. Мне нужно знать, где и когда предположена быть конференция. Прежде всего – где. Такое есть ваше задание.

– Любопытное задание, – штаб-ротмистр проследил по карте.

– Как только узнаете, где она собирается, возвращайтесь. Вас будет ждать представление к награде.

ЦИРКУЛЯРНОЕ ПРЕДПИСАНИЕ ДИРЕКТОРА ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

Начальникам Тифлисского, Пермского, Уфимского Губернских Жандармских Управлений, Московского, Киевского, Екатеринославского, Бакинского Охранных Отделений.

Департамент Полиции просит Ваше Высокоблагородие сообщить, какие имеются в Вашем распоряжении сведения о членах большевистского Организационного Бюро и о личностях избранных делегатов, присовокупляя, что во исполнение циркуляра Департамента Полиции от 16 октября 1911 года за № 108619 как означенных членов Организационного Бюро, так и делегатов надлежит подвергнуть аресту в целях недопущения перехода ими границы для участия в конференции.

Директор Н. Зуев

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…С момента последней ликвидации сношения Русского Организационного Бюро с гор. Москвою и областью Центрального промышленного района прерваны окончательно и восстановить их социал-демократам не представится возможным.

Что касается Петербургской социал-демократической организации, то делегатами от нее на конференцию избраны рабочий Обуховского пушечного завода некий Норов, а также чертежник Балтийского завода Онуфриев, проживающий за Невской заставою…

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

10-го ноября. Четверг

Поразительный день, жаркий как в августе м-це в Крыму, в тени около 15, а на солнце 30°. Во время прогулки вспотел отчаянно. Дул сильный вдоль берега, шлюпки с яхты подходили у купальни. Завтракали семейно, т.к. почти вся свита была приглашена на турецкий крейсер. Он ушел из Ялты в 3½. Хорошо поиграли в теннис и пили чай в домике. Прибыли новые бумаги, за кот. я принялся на весь вечер.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

– Принимайте гостей! – Пятница переступил порог квартиры в доме на улице Коллонтая.

– Прошу! – От стола поднялся им навстречу мужчина с коротко стриженной бородкой и обвислыми усами. – Альберт? Входьте. Утешен се же вас видзе.

Это была проходная кухонька. На табурете в углу – таз и кувшин с водой. На плите – прикрытые газетой примус, чайник и посуда. И тут же около плиты – письменный стол, заваленный исписанными листками, типографскими гранками, газетами, книгами.

– Есть дело. Где можно поговорить?

Мужчина развел руками: мол, вот все мои апартаменты. Антон понял: его спутник хочет, чтобы он не присутствовал при разговоре. Путко уже привык к этой его деловитой бесцеремонности, на которую нельзя было и обижаться. Повернуться и выйти?

– Подождите здесь, – сказал сам Пятница. – Мы скоро вернемся.

А через полчаса, когда они снова собрались втроем, показал на хозяина дома:

– Товарищ Юзеф. Ему нужен помощник. Возражений нет?

– Ну что ж… – До этой минуты Антон не понимал цели своей дальнейшей поездки с Пятницей и уже начал надеяться, что через день-другой доберется наконец до Парижа. – Если так нужно…

– Нужно, – кивнул транспортер. – Будьте молодцами. Пока!

Когда он вышел, мужчина коротким жестом показал на стул:

– Прóшу.

Был он высок, худ, выглядел даже истощенным. Его лицо с чистым открытым лбом старили морщины, глубоко прорезавшие впалые щеки.

– Мне надо ввести вас в курс дела. Вы будете помогать мне переправлять товарищей из России в Австрию.

– Как долго?

– Пока не переправим всех. – Он уловил в вопросе Антона сожаление. – У вас были другие планы?

– Честно говоря, да.

– Какие, если не секрет?

– Может быть, и секрет… Ну да ничего не поделаешь… – Путко решился. – Я должен скорей добраться до Парижа. Ищу причины своего провала.

– А что конкретно?

– Не знаю. Может быть, провокация? Чересчур много они, в охранке, знали!

И начал рассказывать, как были провалены осенью седьмого года при размене русских пятисотрублевок, захваченных Камо, многие товарищи-большевики, а затем, спустя некоторое время, был арестован Красин и уже потом – он сам.

– Слышал о тей цалей истории, – кивнул Юзеф. – Но почему вы думаете, что это дело рук провокатора, а не тайнякув, полицейских сыщиков?

– О предстоящей операции с разменом денег знали лишь несколько человек. И никто, кроме них, не мог знать о моем возвращении из Парижа в Питер.

– Вы когось подозреваете?

– В том-то и дело, что нет. Но я должен узнать, кто он! Я должен это сделать. Но не знаю, с чего начать…

Поляк молча разглядывал его. Побарабанил пальцами по столу:

– Оповедте докладней. Расскажите подробней. Может быть, я смогу вам чем-нибудь помочь. Як муви сен по-российску: на ловца и зверь бежит… Я сам вот уже год работаю над материалами о провокации в подпольных огранизациях. У меня есть на то специальне причины. Личные.

Губы его жестко сомкнулись, и на щеках обозначились желваки.

Путко снова, вспоминая детали, повел рассказ. Но в отчуждении от действительно пережитого прошлое воспринималось уже и им самим как легенда, как занимательная история, услышанная от кого-то другого. Неужели было все: обвал на шахте, подземный ручей, свобода, обернувшаяся мучительным испытанием, встреча с Федором, а потом и с Женей и трагические развязки этих встреч?.. Оплачен ли его долг перед Женей? Настигла ли кара Азефа? И где таится еще тот, на чьей черной совести беды Ольги?..

Поляк внимательно слушал рассказ Антона. Но его не поразила эта одиссея.

– Я пшежилем то само. Все очень похоже. Я тоже бежал из Сибири. Десять лет назад. И сколько потом всякого подобного было… – Он провел тонкими пальцами по аккуратно расчесанным волосам. Путко увидел, что пальцы его дрожали. Но голос был спокоен. – Каждый раз, как я теперь понимаю, я расплачивался за доверие. Впервые – я был тогда еще совсем млодым – меня выдал мальчишка. Он польстился на рубли, которые пообещал ему жандарм. Позже, в Варшавской цитадели, вместе со мной сидел член боевой организации, ктурего схватили во время акции. Человек шел с оружием почти на верную смерть. А когда оказался в тюрьме, охранникам понадобилось всего несколько часов, чтобы склонить его к предательству. Я видел его на прогулке во дворе Десятего павильона: посемпный, угрюмый, боящийся поднять голову… К слову, потом его повесили вместе с другими боевиками: и предательством не купил себе жизнь.

Юзеф начал возиться у плиты. Отворил створку, сунул скомканные листки бумаги, сверху положил щепки.

– Был и другой случай. Рядом со мной, в соседней камере, сидела восемнадцатилетняя работница, по виду – як децко. Мы перестукивались с ней через стену. Она ужасно мучилась. Просила, чтобы я передал ей веревку: хочет покончить с собой. Така деталь: веревка пусть непременно будет от мешка с сахаром, чтобы сладко было умирать. У нее постоянно были столкновения с тюремщиками. Она кричала в окно: «Нех жие революция!» – и встречала новичков или тех, кого отправляли на этап или казнь, революционными песнями… Сымпатична девчина.

Антон ясно представил ее. С неприязнью посмотрел на поляка – тот рассказывал о ней чересчур отрешенно и холодно.

Юзеф чиркнул спичкой, бросил вспыхнувший лист в топку. Огненный отсвет скользнул по его лицу, на миг зажег глаза.

– Сымпатычна. А потом оказалось, что и она провокатор: сидела в тюрьме под вымышленной фамилией, ездила с жандармами по городу и показывала квартиры подпольщиков. От як быва!

– Ничего себе… – Что-то знобкое стеснило дыхание Антона. – Почему же она предавала?

– Я сам до сих пор не нахожу ответа. Быть може, с страху? – Юзеф поднялся от плиты.

– А почему стал провокатором Богров? Об Азефе я лишь слышал, а вот Богрова и видел…

– Как так? – насторожился поляк.

Путко рассказал о встрече с Богровым на Бибиковском бульваре.

– Да, одним палачом и одним провокатором стало меньше. И только, – коротко, будто отбрасывая, махнул рукой Юзеф. – Бессмысленно уповать на индивидуальный террор. Вместо одного сатрапа – другой, така же пся крев… Не Столыпины и Макаровы порождают систему, а система порождает и их и их подлу свору.

В плите уже гудело, из полуприкрытой дверцы потянуло дымком и теплом. Хозяин дома наполнил чайник, поставил на конфорку.

– Однако мы не можем ждать, пока рухнет система и погребет их всех под своими обломками. Мы должны бороться с предателями.

– Но как? Как различать их? По каким приметам?

– У предателей могут быть разные побудительные причины. Однако результат их черного дела один. Все товарищи, которые в последний мой арест сидели со мной в тюрьме, были жертвами провокаций.

– Как же бороться?

– Думаю, единого рецепта нет. Я изучал опыт народовольцев. Знакомился, елико возможно, с методами охранки. – Поляк достал чашки и жалкие припасы из стенного шкафчика. – Вы слышали о Меньщикове? Бывший революционер, ставший охранником и недавно опубликовавший «Открытое письмо» Столыпину, в котором угрожает разоблачить козни департамента полиции. Со времен Исполнительного комитета «Народной воли» были такие попытки взорвать охранку изнутри. Что вы думаете о подобном методе?

– Пойти служить в охранку? Только не это! – Антон с недоумением посмотрел на собеседника: неужели он может оправдывать такой метод?

– Рад слышать, – отозвался Юзеф. – Авантюризм. Тем более что от подобных попыток делу революции наносится только вред. Я считаю, что ни при каких обстоятельствах член партии не должен вступать в сношения с охранкой. – Он говорил убежденно, как о глубоко продуманном. – И дело не только в бессмысленности попыток проникнуть в секреты охранки. Главное – принципиальная сторона дела. Тот же Меньшиков пригрозил Столыпину разоблачениями. А сам-то он – чист? Как он дослужился до полковника? В скольких арестах должен был участвовать, чтобы удостоиться этих погон? Я знаю: его имя связано с разгромом нескольких революционных организаций. Как раз у нас, в Польше. До бегства за границу Меньшиков был начальником Варшавского охранного отделения. Сколько моих товарищей поплатились за его усердие ссылкой и каторгой! А теперь сей господин – тоже борец за справедливость! Нам такие борцы не нужны. Пусть идет к эсерам!

Он сделал резкий жест, словно отметая прочь.

– Эсеры придерживались другого мнения – и поплатились за это азефовщиной, разложившей и деморализовавшей их партию. Таков удел всех, кто считает, что для достижения поставленной цели годятся любые средства.

Они молча допили чай. Антон спросил:

– Но как же бороться нам?

Юзеф нахмурил брови.

– Главное: так проверять товарищей, так четко работать, чтобы провокаторы не смогли пробраться ни в одну щель. Но всегда быть очень осторожным и щепетильным, чтобы подозрение не пало на невиновного. Клеймо предателя – самый тяжкий крест, какой только можно взвалить на человека. Если же бесспорно установлено… – Он не договорил. Желваки снова резко обозначились на его щеках.

Неожиданно улыбнулся:

– А бывает такое стечение обстоятельств!.. Однажды одного из наших товарищей арестовали на собрании. Не прошло и нескольких часов, как полиция нагрянула в дом, где он до того скрывался. И яке то мысли не приходили до гловы… А оказалось, что в роли провокатора был пес, принадлежавший хозяйке конспиративной квартиры. Пес очень привязался к этому товарищу и, когда того арестовали, начал его искать, нашел по следу и бежал за ним до самых ворот тюрьмы. А потом отправился домой. Жандармы – они не глупцы, нет! Обратили внимание на пса – был приметный, большой, белый с темными подпалинами, великолепный пес! Пошли за ним и дошли до самой квартиры. Хорошо еще, никто тогда больше не пострадал.

Лицо его снова стало строгим и замкнутым. В этой быстрой и резкой смене выражений Антон почувствовал решительный и живой характер, чего нельзя было предположить по первому впечатлению.

– Шкода тратить час! Нельзя терять времени! Каждый упущенный момент – беда для кого-нибудь из товарищей.

– Как много, оказывается, этих гадов…

– И все же мы не должны становиться слабонервными институтками. Если мы станем думать, что агенты охранки всюду и везде, нам впору залезть под кровать, – будто сам себе возразил Юзеф. И неожиданно протянул Антону сухую руку: – Я рад. Мне нужны надежные помощники. Добже, что привели вас к такому решению и личные причины. – Он сделал ударение на слове «личные». – Но вот как бороться – я и сам еще толком не знаю. У нас создана комиссия, что-то вроде следственного отдела. Пока нас всего трое. Собираем сведения о каждом провале. Поверяем людей… Все больше товарищей понимают, что дальше терпеть нельзя. Но я хочу повторить слова, которые совсем недавно услышал от глубоко уважаемого мною человека: провокация наносит огромный вред, вырывает из рядов товарищей, но на смену одному приходят десять и сто, потому что нашу великую идею никакими провокациями не убить. Сами же они, пронизывая осведомителями общество, разлагают его, внедряют безнравственность, подрывают представление о моральных ценностях человека и уже этим приближают свою гибель.

– Все так… Но именно потому, что мы честны, нас так сильно бьют… – задумчиво сказал Антон. – А война не признает этики.

– Зато ее требует наше дело. Мы должны оставаться и среди зверей людьми. Мы не можем уподобляться нашим врагам. Мы будем воевать честными и благородными методами, будем набираться опыта: оружие рождает контроружие. И мы знайдемы!

В его голосе звучала непреклонная уверенность.

– Хорошо, что я познакомился с вами, – открыто сказал Антон.

– Но тераз наша с вами забота: переправка делегатов через границу. А к этому делу вернемся потом. Запалите? – Он выложил пачку папирос, поставил пепельницу. – У меня есть два пункта. Один я возьму на себя, другой дам вам. Работать мы будем так…

Система оказалась несложной. Некоторые делегаты получали явки вблизи границы – с той стороны, недалеко от Олькуша, где у Юзефа был знакомый контрабандист Михась. Товарищи должны сами добираться до польского селения, найти домик на окраине, назвать пароль. А Михась поведет через кордон, уже на территорию Австро-Венгрии. У контрабандиста есть изба и по эту сторону границы.

– Вы будете поджидать товарища на этой стороне. Каждый, кто придет, назовет вам пароль. Расплачиваться с Михасем буду я сам. Хотя связан с ним давно и ни разу он не подводил, но так верней. Не будем терять времени. Едем!

Австрийская деревушка была верстах в десяти от Кракова. Поляк привел Антона в беленую хату. Хозяином ее оказался пожилой хитроватый мужичишко. Если бы довелось встретить такого на улице или на базаре, Путно ни за что не подумал бы, что это и есть контрабандист, – представлял их дюжими молодцами с озорными глазами, буйными кудрями. Михась же был сутул и плешив. Свою опасную работу он выполнял так же буднично и старательно, как возделывал землю.

– Od dziś będziesz pracować z tym panem[7], – показал ему на Антона Юзеф.

Товарищи начали приходить. Михась, проведя делегатов с той стороны, укрывал их в хате, потом заявлялся на улицу Коллонтая. Остальные заботы брал на себя Антон. Когда Юзеф задерживался на другом пункте или был в отъезде по каким-то иным делам, Путко отводил прибывшего на конспиративную квартиру в городе, снабжал едой, если требовалось – покупал одежду. По выговору прибывающих из России мог предположить: один – южанин, другой – откуда-то с Волги, третий наверняка питерский… Но Юзеф предупредил, что товарищей не следует ни о чем расспрашивать: он сам побеседует с каждым с глазу на глаз, еще раз проверит и сообщит дальнейший маршрут следования и явки, купит билет.

– Надеюсь, вы не в обиде? Правило: о деле должен знать только тот, кого это непосредственно касается. У нас есть пословица: «Не видел – одно слово, видел – большой разговор». Так надежней на случай провала.

ПИСЬМО Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО СЕСТРЕ

Альдонусь, дорогая моя!

Я не писал тебе давным-давно. Как-то сложилось, как часто у меня бывает. Это было тяжелое время для меня. Моя жена Зося пошла по моим следам – и попалась. Теперь уже год прошел, как она в тюрьме. В июне она родила там дитя – Ясика. Трудно описать, что она должна была там перенести. Теперь был суд и ей дали ссылку на вечное поселение в Сибири. Ее вышлют через несколько месяцев, а может быть, и раньше. До сих пор ребенок был с ней, так как кормила сама, но взять его с собой она не может, так как малышка не выдержал бы такого пути. Вот и не знаем, как быть с Ясиком. Я страшно хотел бы, чтобы он был со мной, но боюсь, что не сумею обеспечить ему должного ухода, т. к. не имею об этом понятия. Родители Зоей не могут взять его к себе, т. к. есть больной отец и мачеха. Наверное, было бы лучше всего отправить его на несколько месяцев в деревню, в чьи-либо надежные опытные руки. Альдонусь моя, не можешь ли ты мне что-нибудь хорошее посоветовать? Я мог бы платить в месяц по 15 рублей. Может быть, знаешь кого-либо, кому можно было бы целиком доверять? Я не хочу никому доставлять забот, но все-таки ты, может быть, знаешь кого-либо, кто проявил бы желание и имел время и был бы человеком, которому можно было бы доверить ребенка. Я еще не знаю Ясика даже по фотографии, однако так его люблю и так он мне дорог! А Зося такая сильная и устоит во всех трудностях. Так напиши мне об этом, если знаешь кого-либо. Быть может, все устроится иначе, быть может я возьму его к себе и кто-либо из жен моих краковских товарищей займется им. Но я хочу иметь для выбора несколько вариантов, чтобы Ясику было лучше всего и моим друзьям меньше забот…

Я все это время странствовал по Европе, все такой же, как и всегда, – беспокойный дух. Только нервы издергались. Жизнь за рубежом, – когда мысль по ту сторону границы, когда душа тоскует о будущем и все ожидает его, – такая жизнь часто хуже изгнания, ссылки, где человек далек от жизни и движения и живет лишь своей мыслью и своими мечтами. И если я не писал тебе, то потому, что не могу и не хочу углубляться мыслью в свою жизнь, когда она так несносна. А в своем сердце я всегда ношу любовь к тебе, которую сохранил еще с дней моего детства. Пиши мне о себе и о детях, как только тебе позволит время. Крепко целую тебя и детей твоих.

Твой Ф.

ДОНЕСЕНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

№ 1573 от 28 ноября 1911 г.

По полученным подполковником Эргардтом от агентуры сведениям, кружком содействия «Рабочей газеты», т.е. большевиками-ленинцами, принято официальное решение о восстановлении большевистской ленинской фракции. С этой целью решено провести анкету по всем западноевропейским городам об имеющихся группах и организациях болыпевиков-ленинцев, а также отдельных сторонниках и в ближайшем будущем устроить съезд этих большевиков, на коем и восстановить их организацию; признать «Рабочую газету» органом этой фракции; избрать Заграничный большевистский центр, а также восстановить БЦ, т.е. общероссийский большевистский центр…

Чиновник Особых Поручений А. Красильников

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

28-го ноября. Понедельник

Утро было холодное с ветром, позже вышло солнце и после полудня стихло. Сделал большую прогулку по Ореанде и всей Ливадии. До завтрака принял флиг.-адъют. Половцова, кот. докладывал мне о своей поездке в Нерчинский округ. В 2¼ пошли на игру. Алексей тоже учился играть в теннис во время отдыха партий. Пили чай в домике. От 6 час до 7½ принимал Танеева. После обеда засел за бумаги.

Григорий еще раз побывал у нас.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В департамент полиции стекались сведения о подготовке РСДРП к своей конференции. Сообщения шли с разных концов России.

Чиновники «черного кабинета» перехватили и расшифровали письмо с пометкой «Для Н.К.». В конверте оказалось удостоверение: «На общем организационном собрании 3 декабря 1911 года делегатом на. Всероссийскую конференцию РСДРП выбран тов. Фрамм. Общее собрание высказалось за посылку двух делегатов от Москвы, но по техническим условиям выполнить это постановление не было возможности. Поэтому общее собрание уполномочивает товарища Фрамма ходатайствовать перед конференцией о предоставлении ему второго решающего голоса, с правом передачи второго голоса кому-нибудь из заграничных товарищей». Подпись секретаря комитета и оттиск мастичной печати. Донесение из Тюмени: на предстоящую конференцию представителем от городской организации и окрестных заводов избран некий «товарищ Назар». К донесению начальник губернского жандармского управления прилагал и резолюцию собрания: «Положение вещей требует напряжения в партии всех партийных сил, поэтому собрание находит созыв Всероссийской конференции в настоящее время необходимым и принимает предложение Организационной комиссии по посылке делегата на конференцию… Председатель собрания Евгений. Секретарь Васильевна». Депеша из Самары: местная организация направила за границу резолюцию о конференции… Директор что ни день докладывал об этих сведениях министру. Для Макарова стало делом престижа разрушить опасный замысел революционеров. Столыпину удалось после грозной волны пятого года усмирить державу, – неужели же он, новый шеф департамента и корпуса, не совладает с какой-то кучкой злоумышленников?.. Министр потребовал от Зуева точных данных: сколько их – всех членов означенной партии? Нил Петрович разослал запросы. Ответы поступали самые противоречивые: начальники губернских жандармских управлений называли одно число, градоначальники – другое, начальники охранных отделений – третье. Каждый, исходя из своих собственных интересов, или преувеличивал, или занижал цифры. Но в среднем выходило – не более пяти тысяч по всем городам и весям России. Пусть две трети из них придерживаются ленинского направления: в пересчете на население империи – щепоть. Правда, их вожди говорят: это их офицерские кадры…

– А сколько эсдеков пребывает в эмиграции? – поинтересовался Макаров.

У заведующего заграничной агентурой была полная картотека. По ней выходило: около двухсот человек. Из них половина – в Париже. Причем большевистская фракция в столице Франции – лишь сорок партийцев.

– Всего-то! – вспылил министр. – А вы только и делаете, что коллекционируете бумаги, вместо того чтобы принять решительные меры!

Зуев, однако, не оставлял без внимания ни одного донесения. Каждое – как цветной камешек мозаики. Только умелое расположение этих камешков способно создать картину. К тому же главные «камешки» еще не добыты: где? когда? кто именно делегирован?..

Расшифровка из Москвы? Дураку ясно, что пометка «Для Н.К.» – это конечно же для Крупской Надежды Константиновны. Полковник Заварзин преждевременно бахвалился, что сношения Организационной комиссии с Москвою прерваны окончательно: вот, пожалуйста, – делегат уже выбран! Директор прочертил донесение резолюцией: «Нач. Моек. 00. Сообщить сведения». На докладе из Тюмени: «Выяснить Назара, Евгения, Васильевну». Самарскому начальнику жандармского управления: «Выяснить лица и адреса и о последующем уведомить».

Между тем на Фонтанку поступали копии писем из Парижа, дешифрованных в «черном кабинете» при столичном почтамте. На копиях чиновники делали пометки: «Химический текст», «Продолжение переписки о созыве соц.-дем. конференции».

Нил Петрович читал:

«Дорогой друг. Получили ваше письмо от 20.XI. Конечный пункт у Альберта. Туда и надо направлять легальную публику. От границы до Альберта 15 рублей. За переход платит Альберт. Явку к Альберту я вам послал. Получили ли? К нам публику таким образом не направляйте. Деньги уже высланы…» «Посылаем по питерскому адресу № 2-й 500 фр. Получены ли посланные по адресу № 1 44 р.?.. Ответьте». «Пишите подробно, скольких думаете переправить. Относительно Саратова, Самары, Нижнего, Москвы, Зап. Края приняли меры. Деньги туда пошлем сами. Даем явку. В Москве есть свой парень (явки к нему нет), ему послали все, что было: явки к М. и адреса двух приятелей редактора. Зорька никаких адресов не дал…»

От кого письма? Кто такие номера 1 и 2, «свой парень» в Москве, «Зорька» и «два приятеля» неизвестного «редактора»?.. По стилю писем можно предположить, что они исходят от «Серго». Неуловимый ленинский уполномоченный! Кто он? Где он?.. Донесения из разных мест – Ростова, Баку, Тифлиса – обрисовывали его бурную деятельность. Но с опозданием. Где на месяц, где на неделю, а из Баку – на каких-нибудь несколько часов. Однако и этого времени оказывалось достаточно Серго, чтобы исчезнуть и безнадежно запутать след. Была, правда, получена депеша из Тифлиса: обнаружен! Но тут же вдогонку: «Предположение оказалось ошибочным. Это не он. Однако, хотя личность „Серго“ не установлена, стало известно, что он по национальности русский». И вот уже этот злоумышленник – вне досягаемости!..

Преемник Кулябки, бывший помощник начальника Киевского губернского жандармского управления ротмистр Гирич, назначенный начальником охранного отделения, прислал скопированный без ущерба для оригинала и проявленный химический текст, в коем говорилось: «Киевляне с честью довели до конца дело конференции. Теперь вопрос о делегате. Есть ли у вас все необходимое для поездки делегата или нет? Оставил ли товарищ вам адреса и т.д.? Когда думаете отправить делегата? Если у вас нет адресов, телеграфируйте. Немедленно вышлю. Тот товарищ сел. Будьте очень осторожным с границей, которую он оставил. Ни в Вену, ни сюда не надо ехать. Если нет адреса – телеграфируйте, или же товарищ пусть остановится в Берлине в гостинице и пошлет телеграмму мне с указанием своего адреса. Дела идут недурно, торопитесь… Всего хорошего». И снова, уже в открытую: «С тов. приветом Серго». На конверте стоял адрес: Киев, Большая Подвальная, 25, кв. 55, г-же Кирклинг.

Ротмистр запрашивал: что предпринять – немедленно ликвидировать адресата? Директор ответил срочной шифротелеграммой: никаких арестов! Задержанное письмо немедленно вернуть на почту, – пусть оно идет своим путем; обеспечить госпожу Кирклинг надежным наружным освещением, найти пути к внедрению освещения внутреннего. И самым тщательным образом следить за корреспонденцией, поступающей на Большую Подвальную и исходящей оттуда: переписка может навести на след делегатов.

Гирич не жалел усердия, чтобы выполнить указания директора. Письма копировались, филерское наблюдение велось круглосуточно. Не удавалось лишь приблизить к адресату секретного сотрудника. Ротмистр навел справки: госпожа Кирклинг, молодая учительница воскресной школы, живет с престарелой матерью в маленьком домике, скромна, добродетельна. Ротмистр направил в воскресную школу «ученика» – красавца атлета. Однако агенту никак не удавалось завоевать расположение девушки. Сама же она не отправила за все время ни одного письма. Может быть, ответила с оказией? Или вообще выполняла лишь роль передаточного пункта, «почтового ящика» – и конверт из Парижа предназначался не ей? К тому же ни в каких связях с местной социал-демократической организацией учительница замечена не была. Ждать? Как долго?..

Да, при всей своей осторожности, социал-демократы, хотя и имели многолетний опыт конспирации, упускали из виду опасность перлюстрации. Видимо, они считали: если письмо пришло по назначению и на листах не видно следов проявки тайнописи, значит, все в порядке. Зуев мог бы посмеяться над их наивностью: забывают злоумышленники, что на вооружении департамента не только отмобилизованный корпус жандармов, тьма чиновников и платных осведомителей, но и новейшие достижения многих наук, исследования по военному ведомству, результаты работ в химических и физических лабораториях академий и университетов. И все же для веселья у директора департамента не было повода: даже с помощью техники он не мог получить ответа на главные вопросы: где? когда?..

Из Москвы поступил обстоятельный доклад о предполагаемых путях следования делегатов. Полковник Заварзин уведомлял, что существуют два способа перехода границы. Первый – через Осипа Ивановича Матуса, проживающего в собственном доме в фольварке Погодице, Россиенской волости, Ковенской губернии. Чтобы переправиться с помощью Матуса, нужно прежде приехать на станцию Радзивиллишки, Либаво-Роменской железной дороги, найти там местного крестьянина – литовца Жиргулевича и сказать ему: «Нужно лошадей к Матусу». Литовец доставит на хутор к контрабандисту. Пароль к нему: «От Ивана еду к Козлову». Берет он за переход двадцать рублей. Приметы Матуса: шестьдесят лет, седой, бритобородый, роста ниже среднего. Второй способ перехода границы – через контрабандиста Натана по прозвищу «Турок», проживающего в деревне Рачки в десяти верстах от Сувалок, на самой границе. Для переправы с помощью «Турка» нужно остановиться сначала в Сувалках, на Московской улице, в меблированных комнатах Келлермана, спросить у хозяина, как встретиться с «Турком», а ему самому при свидании сказать: «Привет от Доры». Этот контрабандист берет дешевле – по пятнадцати рублей с человека.

И в том и в другом случае пока еще не выяснено, какими путями и где именно контрабандисты пересекают границу. Заварзин сообщил, что сведения эти вполне достоверны: они получены от секретного сотрудника Вяткина.

Зуев потребовал от начальника Ковенского губернского жандармского управления безотлагательно, самым тщательным и в то же время осторожным образом разработать эти сведения, немедленно уведомляя департамент «о последующем». Подумал: хоть и дал маху Заварзин, самодовольно уверив департамент о наведении полного порядка в первопрестольной, а все же – превосходный офицер, не щадящий живота своего ради дела государственной охраны.

Заварзин же, выкладывая в общий банк такие козыри, оставил себе главный. Вызвал ротмистра Иванова:

– Освещение явок на границе обеспечит департамент. А нам нужно любыми правдами и неправдами отправить Вяткина в Париж – агент должен из первых рук узнать, где именно предположена конференция. Выезжайте в Сувалки немедленно!

Готовился к решающему туру и фон Коттен. Пока Петров, его самый надежный и исполнительный помощник, обдумывал варианты предложенного ему плана, начальник столичного охранного отделения подготавливал арест питерского делегата Онуфриева. Его надо было взять и для того, чтобы обезопасить своего офицера. К тому же делегат был, судя по добытым сведениям, молодым партийцем. Полковник не будет церемониться – уж он-то выколотит из злоумышленника «добровольные показания»!..

Агент донес, что на Путиловском заводе готовится многотысячный митинг. Вполне возможно, что на нем выступит и Онуфриев. Это и нужно!

Митинг состоялся. В самый разгар на импровизированную трибуну поднялся молодой рабочий. Переодетые охранники стояли в толпе, недалеко от выступавшего. Но пробиться к нему не смогли: ближние к оратору путиловцы стояли плечом к плечу, сцепив руки, – давний, проверенный еще с пятого года, прием боевиков. Агенты хотели задержать выступавшего после митинга. Он бесследно растворился в толпе.

Фон Коттен приказал, чтобы чины Шлиссельбургского полицейского участка, в районе которого жил Онуфриев, немедленно арестовали большевика. Полицейские нагрянули в его дом. На следующее утро пристав участка сообщил, что рабочий Евгений Петров Онуфриев «за выездом из Петербурга не арестован», а обыск у него на квартире никаких компрометирующих материалов не дал.

Штаб-ротмистр Петров не был обескуражен:

– Будьте спокойны, узнаю все сам.

Не успел Зуев закончить очередной доклад, министр отшвырнул бумаги:

– «Донесения», «распоряжения», «уведомления», «предложения»!.. А где дело? Где оригинальные мысли? Реальный план?

Зуев понимал: гнев Макарова справедлив.

В тот же день Нил Петрович потребовал немедленного приезда из Парижа заведующего заграничной агентурой и, когда Красильников вошел в его кабинет, с порога обрушил на него:

– Доложите о готовящейся конференции. Прежде всего, где она состоится?

Красильников начал выкладывать накопленное. В основном это были сведения, собранные филерами конторы «Бен и Сабмен»: кто где живет, с кем встречается. Появились донесения и о новых лицах, объявившихся в Париже. «Прибыл „Иван“, приметы изменяет до неузнаваемости…» «Появилась „Людмила“»; «В „Отеле Популяр“ остановился „Николай“». Приметы…

– На кой шут мне эта мешанина? «Иван», «Людмила»! – с сарказмом передразнил Зуев. – Оставьте до лучших времен! Эти лица – делегаты?

Заведующий заграничной агентурой молчал.

– Что делают ваши осведомители? Где ваш Ростовцев? В шею бездельников!

Ростовцев – главный осведомитель, давным-давно, еще до революции пятого года, внедренный предшественниками Красильникова в большевистскую эмигрантскую группу, – все более заботил заведующего заграничной агентурой. Работал агент спустя рукава.

Мало что изменилось и после той встречи в доме на бульваре Распай: лишь время от времени поступали от него малозначительные сведения. А ведь когда-то считался опорой и надеждой заграничной агентуры.

Гартинг умел с ним управляться… При очередном свидании Красильников пригрозил: «Со следующего

месяца прекращаю ассигнования». – «Что я могу, если все как воды в рот набрали?» – «Должны узнать! Это же сущая малость! А мне нужно подтверждение вашего усердия, – не отступил заведующий. – Дайте фотографии всей партийной верхушки. Не получу через неделю, сетуйте на себя!» В картотеке у него были все фотографии. Но он хотел добиться беспрекословного послушания сотрудника. Через неделю снимок большевистской группы лежал на столе в его кабинете на рю Гренель. Ага, боится! Уже одно это хорошо!.. «Напрасно вы настояли с фотографией, – заметил, вручая отпечаток, Ростовцев. – Политэмигранты не любят запечатлевать свои физиономии. Не знаю, как еще это аукнется».

Вроде бы с фотографированием получилось невинно: после собрания в кафе, когда все высыпали на улицу, он как бы между прочим предложил, доставая камеру: «Изобразите улыбку! Ближе друг к другу, не помещаетесь в кадр! Фьють! Птичка вылетела!..» Кое-кто из эмигрантов попросил снимок на память. Но двое все же приняли столь незначительное событие настороженно.

Да, не очень ловко вышло. Пусть шеф пеняет на себя…

– Так где: в Кракове, в Женеве, в Париже? – продолжал теперь бушевать директор департамента. – Где и когда?

– Приложу все усилия, чтобы узнать, – склонил голову, принимая директорский гнев, чиновник особых поручений.

У департамента было еще одно средство доискаться истины. Арестованы сотни людей. Многие из них бесспорно большевики. Кто-то причастен и к подготовке конференции. Даже схвачены двое уполномоченных Ленина. Зуев приказал на допросах не церемониться. Но эсдеки использовали свой старый, испытанный метод – молчали. Отказывались давать хоть какие-нибудь показания. Ни черные своды подвалов, ни кулаки жандармских унтеров, ни вкрадчивые увещевания опытных офицеров не действовали. Многие уже прежде, до пятого года и после пятого, проходили через аресты и допросы. Оставалось надеяться на новичков и слабонервных. Еще недавно, на резком спаде революционного движения, в разгар «умиротворения», те, кто примкнул к большевикам на подъеме волны, легко давали «правдивые чистосердечные показания», и кое-кого можно было склонить к сотрудничеству. Но нынешние новички держались твердо. И эта их твердость была тревожным симптомом.

Где же соберется конференция? Предыдущие свои съезды и конференции социал-демократы проводили в Лондоне, Брюсселе, в Стокгольме, в Финляндии… Какой город выберут они теперь?..

Красильников уехал. Спустя несколько дней с рю Грене ль поступила шифрованная телеграмма. Зуев пробежал ее. Так что же: Париж? И конференция уже идет?..

ДОНЕСЕНИЕ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

По полученным от агентуры сведениям здесь началось совершенно конспиративное совещание большевиков-ленинцев. Подробности по выяснении будут представлены Вашему Превосходительству дополнительно.

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ НАЧАЛЬНИКА ТИФЛИССКОГО ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…Произведенным расследованием установлено, что в организации побега из Михайловской психиатрической больницы Семена Аршакова Тер-Петросяна участвовали обе сестры Тер-Петросяна – Джавоир и Арусяк, кои обе сегодня арестованы; надзиратель отделения Иван Брагин, участвовавший в организации побега, арестован ранее Кутаисским сыскным отделением.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

17-го декабря. Суббота

Ночью дула снежная буря, через которую проехали благополучно. Днем погода стояла тихая 3 – 5° мороза, лежало много снега. В 2¼ остановились в Белгороде, где были сердечно встречены на станции депутациями, а на улицах войсками и народом. Со всеми детьми проехали в Свято-Троицкий монастырь, где помолились у раки святителя Иоасафа. В 4 часа продолжали путь. Поезд шел ровно и спокойно. Много читал. Вечером поиграл в кости с Ольгой, Татьяной и Дрентельном.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Пока все шло как по маслу. Делегаты добирались до Двинска – в последний приграничный пункт. Оттуда контрабандисты переправляли их в фольварк уже на территории Восточной Пруссии.

Но неожиданно Матвей снова появился в Лейпциге.

– Что случилось? – не без досады поинтересовался Пятница.

– Семен передал мне поручение немедленно выехать в Париж.

– Ты виделся с Семеном? Где он?

– Нет, его я не видел. Он передал с товарищем.

– Кто этот товарищ?

– Приходил по паролю. Уже уехал назад.

Все это показалось Пятнице странным. Интересоваться, какое задание в Париж получил Матвей, не полагалось. «Может быть, все и так… Семен со дня на день должен возвращаться. Спрошу у него. А то, что Матвей уезжает с границы, оно и к лучшему…»

В последнее время Пятнице что-то определенно не нравилось, раздражало в этом человеке. Поэтому он приглядывался к помощнику особенно придирчиво. Да, аккуратен. Несловоохотлив. Но иногда полузакрытые серые с металлическим отливом глаза бросали поверх очков настороженный взгляд, выдававший затаенную напряженность. С чего бы? Ощущение опасности работы на границе?.. Обрюзгшие щеки. Прямые, сальные, бесцветные, как деревенская пряжа, волосы; монотонный голос; мягкая походка, шаркающие шаги… И вдруг снова – острый, даже злобный взгляд из-под морщинистых полуприкрытых век… Пятница не любил двусмысленности в поведении и облике людей, с которыми ему доводилось работать. Но одернул себя: «Чего я придираюсь, будто в невесты выбираю?.. Да, Матвей за эти последние месяцы устал. Может, и боится… Щеки обвисли? Не юноша. А что до голоса и походки – это от бога… Но все же пусть лучше отправляется отсюда в Париж…»

Через несколько дней поступило уведомление от «Турка»: на явку пришли четверо, с паролем. Пятница стал ждать делегатов. Минул день-другой, а их все не было. Неужто угодили в «баню»? Шуцманы могут продержать и неделю. Бывали случаи, когда задержанных насильно отправляли в портовые города, а там заставляли покупать билеты в Англию и даже в Америку: жандармы были в сговоре с маклерами пароходных компаний и получали свои проценты от сделки с продажей билетов. А могли выдворить и назад, в лапы российских охранников.

Пятница уже не мог усидеть в квартире, решил встречать все поезда, прибывающие из Берлина.

Наконец увидел: из вагона вышли четверо мужчин. В них с первого же взгляда можно было узнать россиян: меховые потертые ушанки, каких в Германии не видывали, на ногах – сапоги с галошами. Идут гурьбой. Свои!.. Он направился следом. Приезжие обратили внимание на «хвост». Он же понял: не могут сориентироваться. Подошел:

– Вы ищете Цейцерштрассе?

– Ничего не ищем!

И двинулись дальше, разглядывая таблички на углах. Пятница не отставал. Они остановились, начали довольно громко переговариваться:

– …А я говорю: шпик!

– Откуда же он знает нужный нам адрес?

– Может, это тот, кто должен был встретить нас позавчера?

– Погодите, зараз разберемся! – Один направился к Пятнице.

– Эх, вы, конспираторы! – с досадой сказал он. – Просто удивляюсь, как вас не сцапали по дороге!

Действительно, все четверо оказались делегатами. Пятница проводил их на квартиру, дал деньги, назвал адрес следующей явки – и тут же отправил телеграмму в Париж, на улицу Мари-Роз.

Тем временем снова пришло письмо от «Турка». Контрабандист сообщил, что организовал переход границы еще двоим. И добавил несколько строк, вызвавших у Пятницы тревогу: к «Турку» заявился местный жандарм – он уже давно был «на жалованье», подкармливался контрабандистом, – и сказал, что ему поручили наблюдать за меблированными комнатами Келлермана, разузнавать о всех вновь приезжающих. Откуда в охранке могли узнать о доме на Московской – первой явке в той цепочке, которая вела в Лейпциг?.. У Келлермана останавливались приезжавшие в Сувалки мелкие купцы и приказчики, зажиточные крестьяне и всякий прочий люд. О меблированных комнатах было известно лишь Пятнице да предложившему этот адрес Матвею. Надо немедленно отказаться от этой явки.

И снова он вернулся мыслями к помощнику, уехавшему в Париж. Стал припоминать, как и когда тот появился здесь. Полтора года назад Пятница получил письмо. Некий Матвей уведомлял, что выезжает в Лейпциг по требованию одного из членов Русского бюро ЦК для помощи в работе. Письмо это не понравилось – хоть и «химическое», но без шифра, да еще указаны дата приезда и приметы приезжающего. Пятница связался с Парижем, высказал свои сомнения тогдашнему заведующему «техникой» Заграничного бюро Центрального Комитета. Тот ответил: Матвей поступил так по неопытности, но человек он проверенный и к транспорту привлечь его надо. Уже при встрече Пятница узнал, что новый его помощник – в прошлом учитель, а ныне профессиональный революционер, был арестован, бежал из тобольской ссылки, работал в подполье в Питере и Москве. По всему выходило, что положиться на него можно.

В ту пору их группа была занята в основном пересылкой нелегальной литературы. Пакеты и тюки поступали в конечный пункт на границе. Затем контрабандисты переносили их, а дальше, из Двинска, в разные города империи литературу отправлял, разложив по конвертам, посылками и в бандеролях, Матвей. Пятница был доволен своим помощником. Но вот теперь… Непозволительный для конспиратора вопрос: «Где будет конференция?» И необычное распоряжение Семена, от которого почему-то ни слуху ни духу. И провал явки у Келлермана… Не многовато ли? Да еще Надежда Константиновна передала: транспорт с литературой для Москвы не прибыл по назначению. А отправлял его Матвей… И та, летняя, история с провалом Алексея и «засветкой» адресов… Надо снова все перепроверить. И немедленно предупредить Надежду Константиновну.

Он послал телеграмму в Париж, на Мари-Роз: «Советую отстранить Матвея от прямой работы».

Михась уже тоже принял и проводил через границу, в Австро-Венгрию, нескольких русских, сдал их молодому бородачу, подручному пана Юзефа. Но только нескольких. Шла к концу неделя, а больше никого не было. Не густ навар. В былые времена Михась получал от Юзефа по четыре червонца в неделю, тут же за целый месяц выходило едва полета, а нужно отделить и стражникам, и соседям, чтобы не распускали язык… Маловато.

Но вот вечером, по зимнему времени было уже совсем темно, в дверь избы постучали:

– Э-эй, Михась, открывай!

Крестьянин поглядел в оконце. Лучина горела только в горнице. В сенях – хоть глаз выколи. Стекло заиндевело. Он поскреб ногтем «глазок». И хотя луна была за тучами, различил одинокую фигуру.

– Цо пан хце?

– Да отвори ты, совсем замерз!

Бояться ему было нечего: один на один управится с любым. Все же прихватил от печи колун, вышел в сени, отодвинул засов.

Мужчина старательно оббил в сенях снег с сапог, в горнице снял рукавицы, стянул с головы меховую шапку, стал греть замерзшие руки о стенку печи. Михась ждал. Незнакомец сам должен сказать о цели своего прихода. Если он один из тех, Юзефовых, – пусть назовет пароль. В зыбком свете лучины начал рассматривать пришельца. Широк в плечах. Круглое, давно не бритое лицо. Глаз не различить. Обычно Михась распознавал людей по глазам. Многолетний опыт контрабандиста приучил его к волчьей осторожности.

– Слышь, старый, мне надо туда, – мужчина мотнул головой в сторону окошка. – За кордон.

Крестьянин молчал.

– К этому веди… Ну, к нашему, к товарищу.

«Дивне… До якего „товажища“?..» – Михась подождал условленной фразы. Развел руками:

– До кого?.. Не разумем. То не до мне.

– Не крути! – добродушно и просительно сказал мужчина. – Пойми, дружок, забыл: все время в голове держал, так и жужжало-вертел ось, и вдруг разом – как выдуло. Со страху. Впервой я…

«Кто може ведеть?.. Може, и выдуло… Тут не то что выдует, по первому разу бывает: и портки меняй…» И все же что-то, еще неуловимое, не понравилось ему в повадке этого человека.

– Я сам не вожу. Знам еднего… Ты чекай, подожди тут.

– Да не крути! Мне верно сказали: к тебе. Погоди, сейчас припомню: «Привет от… Збышека!»

Так?

Почти. Надо было еще добавить: «из Лодзи».

– А кто поведял?

– В Ра доме. Винцента знаешь?

Михась знал. Вполне могло быть, что направил Винцент: они не раз, когда был большой заказ, вели дела на пару.

– Не тшеба се сьпешить, зъемы колянье, повечеряем.

– И то дело, ужас как проголодался!

Крестьянин ярче разжег лучину. Достал буханку

хлеба, кринку молока, чугунок с картошкой из печи: Незнакомец с жадностью набросился на еду. Теперь в комнате было светлей, и Михась мог разглядеть его получше. Взгляд светлых глаз спокойный, без суеты. На округлых щеках под негустой щетиной проступают ямочки. Маленький, сердечком, как у женщины, рот. Ест хорошо. Михась любил, когда так ели. Но руки!.. Он внимательно посмотрел на пальцы, в которых незнакомец держал ломоть хлеба и ложку. И ногти!.. Подавая еду, наклонился поближе к голове приезжего, потянул в себя воздух: «Эге!..»

– Так говоришь, к товажищу тебе надо? Добже. Тылько он суровы. Нужно упшедить внешней, заранее. Ты оставайся тут, отпочни. А я схожу. Если зачимем се, позадуржусь, господаж сам.

– Вот и добре! За мной не пропадет. Ты сколько берешь?

– Як завше.

– Две красненьких хватит? – Мужчина полез за пазуху, достал узелок, развязал. Денег было немного, три-четыре бумажки. Отделил две десятки. И, добавив пятерку, с щедростью протянул. – Держи еще и синенькую. Только чтоб все в полном ажуре. Мне нужно поскорей отсель выбраться, кумекаешь?

– Як не кумекать, – Михась посмотрел купюры на свет, аккуратно сложил их, спрятал во внутренний карман. – Не сумлевайся. – Стащил с лежанки тулуп, достал сапоги. Старательно намотал портянки. Похлопал рукавицей о рукавицу. – Чекай ту.

И пошел из избы.

На улицу Коллонтая он пришел на рассвете, Юзеф и Антон еще спали.

– Nowy? – спросил, позевывая, Юзеф. – Wszystko w poradku?[8].

– Przyszedt to przyszedt, – потоптался крестьянин, оставляя на половицах мокрый след. – Zatrzymatem go narazie tam…[9]

Он неопределенно махнул рукой.

– Przyprowadzit za soba ogon?[10] – насторожился поляк.

– Nie, czysty. Tylko jakiś taki dziwny… Cośmi pachnie nie tak[11].

Юзеф не понял:

– Co to znaczy nie tak?[12]

– Nie wiem… Szlachcicem mi pachnie. Nie podaba mi siç to[13].

Юзеф обернулся к Антону:

– Может быть, напрасно он переполошился: кто-то из интеллигентов идет… Но надо разобраться. У них, – он повел взглядом на Михася, – особое чутье. Пойдете вы или лучше мне?

Антон знал, что на рассвете Юзефа ждали свои дела. Кивнул, начал одеваться.

– Будьте осторожны, – напутствовал товарищ. – Проверьте пистолет. Вы ведь пойдете за кордон.

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

По полученным агентурным сведениям прибывший недавно в Россию из-за границы известный Департаменту Полиции член Центрального Комитета РСДРП инженер-электрик Леонид Борисов Красин (партийная кличка «Никитич»), который получил в Москве место главного директора предприятий фирмы «Сименс и Шуккерт», должен приехать в С.-Петербург для свидания с членами Думской социал-демократической фракции.

Докладывая об изложенном Вашему Превосходительству, имею честь присовокупить, что копия настоящей записки препровождена начальнику С.-Петербургского Охранного Отделения.

Полковник Заварзин

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

23-го декабря. Пятница

Мороз прибавился и дошел до 15°; день простоял солнечный. Утром не успел выйти в сад. Принял Коковцова и Рухлова. После завтрака обошел весь парк. До чая выбирал с Аликс фарфоровые и хрустальные вазы для подарков. В 5 час. принял Макарова. К обеду приехал Дмитрий. Читал и затем поиграл с ним в пирамиду.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Петров стоял у подслеповатого окна и нервно посасывал леденец. В горнице было холодно и промозгло. Клонилось к вечеру, а хозяин все не возвращался. «Мерзавец, куда запропастился? Совсем заморозил!..»

Печь давно выстыла, дров в избе не было, и где взять их, Петров не знал. За стенами кружила поземка. Стекло, треснувшее и склеенное бумагой, густо поросло морозными листьями. Выходить во двор не было никакого желания. Даже нужду штаб-ротмистр справил в сенях – ничего, это быдло стерпит!.. Доел холодную, похожую на мыло, картошку, пожевал зачерствелый хлеб. Ну и положеньице!.. Куда сунешься из этого проклятого богом местечка?.. Разве что плюнуть на все и вернуться в Питер…

Э, нет! Цель совсем близка, и он должен ухватить!.. Петров снова сунул в рот леденец. На зубах от излишнего кисло-сладкого была уже оскомина, даже подташнивало. Он приник лицом к стеклу. В отогретое дыханием пятно видно было уходящее вниз, покрытое снегом поле. На дальнем краю его темнел невысокий лес. Там, наверное, река. А за ней уже и Австро-Венгрия. Тащиться в такую стужу через поле… Снегу, глядишь, по грудь… Да, удружил заданьицем отец родной… Если и после этого не выколотит «Анну с бантом»… Петров знал, как относится к нему фон Коттен, пользовался этим, но в душе презирал педантичного худосочного немца.

Темнело быстро. Он снова оттер заиндевевший «глазок», но уже не смог различить полоску леса: все погрузилось в сизо-белесые сумерки.

Вот как бывает: стараешься, добиваешься, а потом и сам не рад, когда все получается. Штаб-ротмистр долго искал пути, которые в конечном счете привели к этому плюгавому контрабандисту. Он и представить не мог, что вынужден будет сутки мерзнуть в заброшенной избе – и ни о каком Михасе до вчерашнего дня ведать не ведал. Еще в Питере он переворошил весь архив отделения, ища хоть какую-нибудь зацепку. Все сведения оказались старыми. Петров попытался неофициально раздобыть наводки у приятелей на Фонтанке. У них была установка на Сувалки, однако конечные явки держал в своих руках начальник московского отделения.

– Может быть, все же попросите у Заварзина адресок? – без охоты предложил Петров фон Коттену.

– Я просить у него не намерен ни в коем случае, – поджал губы полковник. – Я хочу обойтись без него непременно.

Наконец, в одном из донесений какого-то агента, удалось обнаружить «цепочку», которая вела транспорт нелегальной литературы от австрийской границы к столице. Петров проследил звенья этой цепочки в обратном направлении. Удачно: не все явки ликвидированы. Но в Варшаве последнее звено обрывалось. Искать на месте?

Была еще одна возможность узнать нужный адрес и даже пароль… В ту ночь штаб-ротмистр перестарался: до сих пор не зажили ссадины на костяшках пальцев. Сколько раз давал себе зарок – не бить голыми руками. Кастетом или на крайний случай в перчатке. Но опять не сдержался – этот Семен вывел из себя. Какое высокомерие! «Не старайтесь, господин жандарм!» Будто не эсдека приволокли в подвал отделения, а эсдек поймал жандармского офицера!.. Петров отвел душу. Он испытывал наслаждение, когда бил по живому. Ни с чем не сравнимое, сладостное чувство! С детства он любил запах свежего мяса с кровью. До сих пор, хотя прошло без малого пять лет, он с удовольствием вспоминает дни и ночи экспедиции по Прибалтийскому краю под командой флигель-адъютанта Орлова. Те дни и ночи слились в сплошное багровое зарево. Обезумевшие глаза, мольбы, предсмертные крики… Еще ребенком он любил охоту. Мог и просто так пристрелить собаку или задушить кошку. Но мучения и смерть животных не доставляли такого наслаждения. А вот с людьми – сколько тут возможностей! Один не переносит физической боли. В пах его!.. Для другого самое невыносимое – унижение достоинства. По щекам, по щекам!.. Третий готов стерпеть все, но ломается, когда на его глазах солдаты насилуют жену или сестру. Да, прибалтийский поход не забыть!.. Уже позже, в жандармской команде Кронштадтской крепости, работа тоже была у него практическая, хотя и обставленная со всех сторон параграфами законов: кого расстреливать, кого вешать. К тому же и исполняли подручные – унтеры конвоя, а он лишь командовал. Приложить руки мог только в крайнем случае, когда по неопытности у унтеров не ладилось – или легок, или чересчур тяжел. Он придумал даже сборно-разборный эшафот, чтобы не тесать бревна для виселицы каждый раз заново. Экономия получилась солидная, удостоился премии. Но после того как повысили в чине и перевели из крепости в охранное отделение, дел у него поубавилось: только допросы. Чтобы получать прежние удовольствия, приходилось изощряться. Но ни разу – в полную силу, для души. Арестованный должен предстать пред судейскими и прокурорскими очами огурчиком. Немчура особо предупредил, чтобы он был поаккуратней с этим болыпевиком-уполномоченным – пойдет-де по высокому начальству. Ничего, оклемается…

Да, только и осталось, что подвал на Мойке… Для тщеславия и наградных, которые можно спустить у цыган или в злачных местах с отдельными кабинетами. Но «жрицы любви» боятся его. Жесток, груб?.. Подавай им интеллигентов и студентов!.. Нет, практическая работа приносит ему больше наслаждения, чем женщины. Он дождется! Недолго осталось. Судя по всему, снова приближается время карательных экспедиций!..

Под мышкой зачесалось. Он сунул руку за пазуху. Ощутил под пальцами шелк белья. Нательное он не менял, только поверх облачился в отрепья, которые подсунули ему в Радоме. Тело зудело. Блохи?.. Недоставало еще, чтобы вши.

Его передернуло. Он был чистоплотен, привык каждую ночь перед сном принимать ванну, в воду добавлял любимое «Бриз де виолетта» – жидкое французское мыло пахло настоящей фиалкой. Аристократизм у него в крови. Он старинного дворянского рода, правда обнищавшего – в кадетский корпус взяли на пенсию. Зато жандармский он выбрал по призванию. Бедность заставила узнать изнанку жизни, научила унижаться. Теперь он еще не богат, но зато – силен!..

Снова засвербило. Может быть, и не следовало ехать сюда. Но эти болваны в Варшаве ничего не знают – такие, спаси господи, олухи: что в жандармском управлении, что в охранном отделении. Меньщиков здорово им поднагадил – раскрыл всю агентуру, сколько потом трупов находили в переулках-закоулках. Петрову пришлось кланяться сыскной полиции. Правда, сыщики криминалки любят чинов жандармского корпуса так же, как кошки собак, считают офицеров в голубых мундирах чистоплюями. Мол, легко вам с политиками: взаимные любезности, мерси-пардон, беседы на высокие материи, а мы – с жиганами, насильниками, убийцами! Не понимают, что с фармазонами, медвежатниками да «крысами» куда проще: поискал с таким «пятый угол», посулил свободу или червонец – он и готов, твой, мать не пощадит! А эти связаны круговой порукой, представлениями о чести и совести, каждый мнит себя или Иваном Каляевым или – если девица – Софьей Перовской!.. Интеллигенты!

Начальник сыскной полиции знал всех своих «верблюдов»-контрабандистов наперечет. Но только серьезных, с кого мог получить навар – тех, кто большими партиями перебрасывал через кордон товары, облагаемые высокими пошлинами. С мелкотой, занимавшейся за синенькие и красненькие переноской нелегальщины, он не якшался. Все же подсказал, к кому обратиться в Радоме. До Радома штаб-ротмистр путешествовал в облачении петербуржца, хотя и не в шинели. В местном участке попросил, чтобы подобрали одежду попроще. Вот ему и удружили, мерзавцы, – всучили лохмотья какого-то пропойцы или убийцы. Он снова поскреб кожу. Неужели вши?..

От одного к другому – так он вышел на Михася. Местные «верблюды» знали, что крестьянин подрабатывает по мелочи. А раз по мелочи – значит, политикой. Но пароля никто назвать не мог.

Последний, Винцент, обошелся Петрову в два червонца. И еще два с половиной – «верблюду». Фон Коттен хоть и прижимист, а отвалил безотчетных четыре «катьки». Неплохо…

Петров пошарил по карманам. Леденцов больше не было. Закурил. В избе становилось все холодней. Уже зябла спина и сводило на ногах пальцы. «Прострела того и жди, а уж насморк обеспечен…»

В трубе завывало. За стенами дома гудело, порывами налетал, сотрясая жалкое строение, шквальный ветер. И в такую погодку – через поле?.. Он поежился. Жизнь – дерьмо. И работа у него дерьмовая. Оказаться бы этой же минутой в Питере!.. Воображение начало рисовать ему картины. Рождество наступает. Елки. Награды.

Что-то стукнуло. И, услышав за стеной, в сенях, глухой топот ног, он с радостью понял: Михась вернулся.

– Ну ты! Совсем заморозил! – сердито-начальственно крикнул он. Тут же спохватился: промашка. Да, кажется, проглотил навозный жук. – Заждался тебя, хозяин! – добавил он миролюбиво.

Михась отворил дверь. Но в сенях кто-то еще продолжал оббивать снег. Значит, «верблюд» вернулся не один. Кто с ним?..

Петров сунул руку в карман и привычно взвел курок нагана. Ему не было страшно. Он может справиться и с пятью. Он знает джиу-джитсу и такие приемы, каким позавидует любой гонконгский вышибала.

– Проше пана! – обратился Михась к человеку, который пришел вместе с ним. – Зараз запале!..

Антон задержался в сенях. Пока добирались – через лес, по льду и по полю, – он забил снегом сапоги, портянки отсырели, начали ныть рубцы на щиколотках. А возвращаться придется этой же ночью.

На улице Коллонтая сомнения Михася показались ему напрасными. «Смердит по-шляхетски». Ну и что? Делегатом мог быть не только рабочий. Товарищи послали интеллигента. А он-то сам кто? И разве не могли выбрать на конференцию и его, будь у него больше заслуг перед партией? Пришедший забыл слово в пароле? Простительно. Однажды случилось нечто подобное и с Антоном. Он вспомнил давнюю ночь – там, в Ярославле, когда участвовал в освобождении Ольги и забыл номер дома, где их ждали, чтобы отправить дальше. «Послали такого болвана…» Он постучался тогда в дверь помощника прокурора – хороши шутки!..

Но Михася не так-то просто было переубедить: а почему пришелец дал деньги сам, когда всегда расплачивается пан Юзеф? Да еще на пятерку больше – откуда у «политиков» лишние пинензы? Но главное – руки. Белые, гладкие, с блестящими ногтями и ссадинами на костяшках. Такие ногти и такие ссадины Михась видел только у ротмистра – начальника отряда пограничной стражи в Радоме. Этот зверь славится тем, что сам избивает арестованных. Руки?.. Может, ободрал в дороге, упал… Но тревога проводника передалась и Антону.

Когда они были у самой границы, но еще на той, австрийской стороне, Михась показал рукой в направлении рощицы на противоположном берегу речки и предупредил – там российский пост. Вахмистр поста пограничной бригады очень лют – сверхсрочнослужащий! – и даже денег не берет. Чуть что, приказывает стражникам открывать стрельбу. Поэтому лучше держаться подальше от той рощицы. В сумерки они пойдут напрямик через поле.

Они благополучно добрались до хаты Михася. Уже в сенях, стряхивая снег, Антон вдруг услышал из горницы голос – и вздрогнул. Высокомерие, злоба. А особенно – сам голос. Он был тревожно знаком.

Проводник отворил дверь:

– Проше пана! Зараз запале!

Антон переступил порог. Человек стоял посреди комнаты. Михась зашуршал в темноте спичками, чиркнул. Лучина занялась неярко, но и в призрачном свете фигура человека показалась знакомой. Путко пригляделся. Не может быть!..

– Слава богу! – проговорил мужчина, притоптывая ногами, чтобы согреться. – Не будем терять времени, пошли скорей к нашим!

Михась предложил перекусить, но он отказался:

– Пошли, пошли!

– Ты, отец, оставайся – я сам отведу, – изменив голос, хрипло сказал Путко и нахлобучил еще не оттаявшую от инея шапку. Нащупал в кармане браунинг – подарок Камо. – И то правда: не будем терять времени.

Тучи висели низко. Ночь была белесой – будто сумерки. С пологого холма, на котором стояла изба контрабандиста, они спустились к полю. «Он или не он? А вдруг я ошибся?..»

– Вы откуда, товарищ?

– Из Питера, делегатом от Балтийского…

«Вон как выкладывает!.. А Балтийский уже прошел через нас…»

– Кого еще от ваших, питерских, ждать?

– Был еще один, товарищ Воробьев с Обуховского завода, да его охранка сцапала!

«Все знаешь… Небось сам и сцапал…» – подумал Путко.

– А далеко нам пробираться? – поинтересовался спутник. – Где конечный пункт?

– Какой – конечный?

Ну, где конференция будет, – нетерпеливо проговорил незнакомец.

«Какой шустрый… Ишь как легко: где… Теперь никакого сомнения. Ну что ж, вот и пришел, господин штаб-ротмистр, час расплаты…» Антон сжал в руке пистолет. И вдруг подумал: нет, он не будет марать о Петрова руки.

– Тут надо переходить границу по одному. Видите справа рощу? Держитесь ближе к ней – там безопасней. А я двину напрямик – мне привычно. Встретимся уже на том берегу, во-он у того хутора!

«Если все же проберется – там и встретимся…»

Антон был уже на противоположном берегу, когда услышал со стороны рощи выстрелы и смертельный, захлебнувшийся на отчаянной ноте крик.

ПРЕДПИСАНИЕ ДИРЕКТОРА ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ ЗАВЕДУЮЩЕМУ ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ

В Департаменте Полиции получены сведения о том, что в Париже в настоящее время имеет место быть не всероссийская общепартийная конференция РСДРП, а конференция заграничных групп большевиков-ленинцев. Относительно же общепартийной конференции, она должна состояться за границею в конце сего декабря месяца.

Сообщая об изложенном, Департамент Полиции просит Ваше Высокоблагородие осветить конференцию заграничных групп, установить точные место и дату проведения общепартийной конференции и о результатах разработки вышеуказанных сведений уведомить.

Директор Н. Зуев

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

24-го декабря. Суббота

Настали настоящие рождественские морозы, днем 15°, ночью до 20°. В 11 час. принял Нератова, затем Сухомлинова, вследствие чего опоздал совсем к обедне. Завтракал с детьми. Погулял. В 4 ч. была их елка наверху. В 6 час. поехал с четырьмя дочерьми в Питер. Были с Мама у всенощной в Аничкове. Для всех детей и внуков была елка с массой подарков. Обедали в кабинете Папа. Вернулись в Царское Село в 10¼. Затем была наша собственная елка.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Антон привел к Юзефу еще одного товарища. Проводил его на вокзал, а когда вернулся на улицу Коллонтая, на столе его уже ждал завтрак и бутылка вина. Он удивился.

– Но и надшел час пожечнаня, прощания, – сказал поляк. – Кажется, все проехали. Если кто и задержался, встречу сам. А для вас – письмо от Серго.

Он протянул конверт.

«Выезжайте в Париж. Остановитесь в „Отель Популяр“ на рю де Шарон. Есть срочное и важное дело. С-о».

Наконец-то в Париж! Почти полгода заняла дорога туда…

Антону уже не сиделось:

– Когда ближайший поезд?

– За године. Через час. Успеем позавтракать. – Юзеф поднял рюмку. – Ну… Рад, что узнал вас.

– Я тоже…

Да, за эти недели Антон хорошо узнал нового своего товарища. Проникся к нему глубоким уважением и принял его скорбь. Однажды, когда они вдвоем коротали вечер в этой неуютной квартирке, а за окнами стыла темень, Юзеф рассказал ему о своем горе, и за холодной, словно бы отстраненной от всего личного внешностью ему вдруг открылась тоскующая и горячая душа. Юзеф говорил о Зосе, о сыне. «Они – это я сам, нераздельная часть меня самого… Жена – мой самый надежный друг во всех делах и заботах… И вот теперь ее ждет Сибирь… Принадлежности к партии, работы в комитете и в издании газеты вполне хватило для вечной ссылки… А Ясик все болеет. Как родился, ани еднего дня не был здоровы… Могу представить, каково ему там – в сырой камере…» «И больного малыша – в сибирские морозы?» – ужаснулся Антон. «Сына могут отдать – зачем жандармам на этапах возиться с ним? Ищу, кто бы взял…» – «Может быть, наши, в Париже, смогут помочь?» – «Все это далеко, и очень сложно…» «Поверьте мне, будет хорошо!» – Антон попытался ободрить товарища. Тот принял: «Бардзо дзенкуе». Несмотря ни на что – надеюсь. И рад, что есть у меня жена и есть сын. – Не сдержался: – Не вем, до якего бога мам сен модлить, чтобы она и сын выдержали! – Оборвал сухим смешком: – Можете представить: в детстве я был очень религиозным и даже хотел стать ксендзем. Благо, мой дядя, сам ксендз, отговорил: «Ты с твоим характером не можешь быть ксендзем». «Да, святые отцы из нас не получатся! – сказал Антон. – Я слышал однажды: полю нужна не молитва, а соха…»

Сейчас, подняв рюмку, он сказал:

– Давайте, Юзеф, – за здоровье ваших!..

Юзеф молча выпил. После паузы сказал:

– Передайте товарищам: если кто из делегатов еще объявится, я направлю в Париж, по адресу авеню д’Орлеан, 110, в редакцию «Социал-Демократа». И еще передайте: за эти месяцы я дважды выбирался туда – повсюду оживление. – Поднялся: – Пора.

– Что ж… Спасибо за все… Хочу еще сказать: я не забыл о нашем первом разговоре. Всегда можете располагать мной. А я сразу же по приезде попытаюсь разобраться… До встречи, Юзеф!

– До настемпнего спотканя, Владимиров! До скорой встречи! Счастливый путь. Горячие приветы товарищам. Пшеде вшистким – Ильичу и Надежде Константиновне!..

ПИСЬМО Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО СЕСТРЕ

Дорогая моя!

Сердечно благодарю тебя за письмо. Мне не приходило в голову и не могло прийти, так как знаю, в каких условиях ты живешь, – что ты сама могла бы взять к себе Ясика. Я писал тебе, предполагая, что, может быть, ты случайно знаешь кого-либо, кто мог бы взять Ясика и к кому можно было бы иметь полное доверие. Еще не знаю, куда отдам его и что сделаю, но во всяком случае, положение не так уж плохо, у меня столько друзей, которые готовы мне помочь и которые не дадут погибнуть Ясику, – а может быть, уже через несколько месяцев и мать сможет вернуться. Когда я вижу жизнь других людей, то мне стыдно становится, что нередко мои личные заботы отнимают у меня столько мыслей, чувств и сил. Но теперь пришло такое время, что нужно иметь много сил, чтобы выдержать, пройти через этот тяжелый период и дождаться лучших времен. Чувствую по твоему письму, что ты страшно устала. Я хотел бы обнять тебя крепко и сердечно поцеловать. Зло бросает свою тень на всех, и то, что ты пишешь о молодежи, – это, кажется, сейчас присуще многим. Теперь такое время. Солнце так низко, что зло бросает свою тень очень далеко и она заглушает все более светлые тона. Но пройдет это время, а тогда и те, которые знают теперь лишь муки эгоизма, познают более широкий мир и поймут, что существует более широкая жизнь и более глубокое счастье. Поцелуй сердечно от меня всю твою тройку.

Твой Ф.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

25-го декабря. Рождество Христово

Были у обедни и молебне и по случаю изгнания волхвов и два-надесяти язык. В 2 часа с Ольгой и всеми детьми отправился в манеж на елку Конвоя и Сводного полка. По обыкновению были песни и балалаечники. Вернулся домой в 3¼ и пошел погулять. Стоял тихий день при 18° мороза. Пили чай из-за Ольги в 4 часа. Читал до 8 ч. Обедал Дмитрий, с которым поиграл в биллиард.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Продуваемый всеми ветрами, дребезжащий поезд катил из Кракова в Вену. Из Вены в Париж Антон взял билет на экспресс.

Только миновало рождество – в купе он оказался один. Можно было опустить подлокотники, растянуться на диване, закутавшись в толстый плед, предложенный проводником.

Париж встретил его сонмом моторов и колясок на Елисейских полях. Два года назад автомобили попадались еще редко. Теперь же они носились вереницами, оглашая воздух воплями клаксонов, над улицами стоял непривычный запах бензинового перегара.

Нескончаема была толпа на тротуарах. Антон увидел новый магазин «Для счастья дам». В витринах – подарки, новинка – юбка-брюки… Улочки, отходящие от Больших бульваров, хранили еще следы недавних карнавалов: смятые маски, обрывки серпантина, зернышки конфетти меж плит тротуаров.

Комната в «Отель Популяр» была на мсье Анатолия Чащина заказана, а у портье ждала записка: «В восемь вечера. Кафе „О Манийёр“, авеню д’Орлеан, 11. С-о». Едва успев принять душ и переодеться с дороги, Антон помчался на встречу, будто спешил на любовное свидание.

В кафе от столика у окна ему приветливо махал рукой Серго:

– С приездом! Чего желаете: вина, пива?

Антон опустился в удобное кресло.

– Ай-ю-ю и «большую дурочку»! – счастливо улыбнулся он.

Время будто повернуло вспять. Он вспомнил свой первый парижский день четыре года назад. Неужели он согласен повторить все сначала?.. Нет, только не это!.. «Нельзя войти в одну и ту же реку дважды: и вода не та, и мы не те…»? И правда – и ложь. В своей памяти, в себе мы несем все прошлое, все пережитое…

– Что произошло за это время? Как наши дела? – оторвался он от своих мыслей. – В берлоге с «верблюдами» я даже газет не видел.

– Есть о чем рассказать, – с довольным видом кивнул Серго.

– Перво-наперво: как с ЗОК? Договорились наконец?

– «Мир праху твоему…» Хоть и не могу помянуть покойницу добрым словом. Распалась ЗОК. Самораспустилась, когда примиренцы поняли, что вся сила – в наших руках! – Серго для выразительности сжал кулак. Потом раскрыл лежавшую на столике газету. – Не видели еще? Все проштудировать успеете потом, а сейчас обратите внимание на эту статью.

Это был «Социал-Демократ», 25-й номер. Статья, на которую указал Серго, называлась «Развязка партийного кризиса».

Несколько абзацев были обведены красным карандашом:

«…Теперь, с образованием Российской организационной комиссии (РОК), наступает, явным образом, если не конец кризиса, то, во всяком случае, новый и решительный перелом к лучшему в развитии партии…

Конечно, было бы непростительной наивностью предаваться легковерному оптимизму; трудности предстоят еще гигантские; полицейская травля удесятерилась после опубликования первого русского листка от с.-д. центра; возможно предвидеть долгие и трудные месяцы, новые провалы, новые перерывы в работе. Но главное сделано. Знамя поднято; рабочие кружки по всей России потянулись к нему, и не свалить его теперь никакой контрреволюционной атакой!..»

Серго взял газету и вслух, торжественно прочел заключительные строчки:

– «За работу же, товарищи с.-д. партийцы! Отряхивайте от себя последние остатки связей с несоциал-демократическими течениями и с питающими их, вопреки решениям партии, группками. Сплачивайтесь вокруг РОК, помогайте ей созвать конференцию и укрепить работу на местах. РСДРП пережила тяжкую болезнь: кризис кончается». – И еще выразительней, выделяя каждое слово: – «Да здравствует единая, нелегальная, революционная Российская социал-демократическая рабочая партия!» – Положил газету. – Да здравствует – и победит! По-грузински это одно слово – «гамарджоба»: «здравствуй» и «будь победителем»… Статью Ильич написал, я знаю. Вот как оценил он нашу работу. Можем гордиться. И Захар и Семен. И я. И вы тоже имеете полное право. Теперь понимаете, какую мы махину сдвинули?

Он нагнулся к Антону через столик, понизил голос:

– Сейчас идет очень важное совещание. На него собрались представители всех заграничных большевистских групп. Не только те, кто находится во Франции, – из Бельгии приехали, из Австрии, Германии, Швейцарии. На совещании тоже шел разговор о РОК. – И как бы между прочим: – Кстати, от женевской группы в этом совещании участвует товарищ Ольга.

– Да? – Антон почувствовал, что под веселым взглядом товарища заливается краской, как мальчишка. – Она здесь?..

– Я сказал, что вы должны объявиться с часу на час. Она сказала, что будет очень рада вас видеть.

Он порылся в кармане, достал листок. На белом квадрате круглым почерком было выведено: «Авеню дОрлеан, отель „Бельфорский лев“, комната 17».

– Совсем недалеко от дома, где я жил… – пробормотал Антон.

Он вспомнил: «третий эмигрантский разряд», обеды в студенческой популярке за шестьдесят сантимов и никаких завтраков и ужинов. Вспомнил узкую комнатку с покатым потолком под самой крышей ветхого дома на углу улиц Мадам и Цветов. В тот первый его парижский день хозяйка, когда узнала, что новый постоялец – русский, тут же предупредила: не потерпит песен после полуночи, гостей, когда дом уже спит, бурных споров и бросания окурков из окна. Он клятвенно пообещал, что ничего подобного не случится, и конечно же не сдержал обещания, а хозяйка смирилась… Оттуда до авеню д’Орлеан рукой подать…

– Завтра совещание должно закончиться, – сказал Серго. – Так что вечером сможете к ней заглянуть. – И, не дав собеседнику снова предаться воспоминаниям, перешел к делу: – А как только мы все подготовим, двинете в путь-дорогу.

– Куда, если не секрет?

– В Россию. Вот какая забота: исчез Семен. Будто сквозь землю провалился. Ни слуху ни духу. Запросил товарищей в Питере, Москве, в других городах – не знают. А он нужен здесь позарез. И как член РОК и как делегат конференции. Надо вам разобраться на месте.

– Понятно… – проговорил Антон. – Конечно. Я понимаю.

– Сейчас Надежда Константиновна подбирает надежные адреса в Питере. Но все равно надо быть предельно осторожным. И здесь, в Париже, – никому ни слова!

Он подождал, пока официант поставит на стол тарелки и отойдет, и продолжил:

– Возможно, Семен отсиживается, потому что до сих пор не получил денег, хотя я всю необходимую сумму перевел. Вам в оба конца и ему на обратную дорогу выкроим. Что с ним стряслось? Неужели сел? – Тряхнул головой: – Не будем каркать! Скорей возвращайтесь. Вдвоем. Возражения есть? Ну и правильно, бичо, какие могут быть возражения? Только вдвоем!

Они с аппетитом расправились с «большими дурочками» – сардельками размером в две ладони.

– Мне пора. Когда вернетесь в «Отель популяр», загляните в тринадцатый номер. А завтра в полдень жду в редакции «Социал-Демократа».

Добравшись до отеля, Антон нашел комнату под номером 13. Он любил это число. Так же, как любил понедельники. Даже откладывал на эти дни важные дела…

Постучал в дверь номера.

– Заходи!

– Камо! И ты здесь!

Они начали тискать друг друга.

– Здесь, здесь! Груши околачиваю! – в голосе побратима к радости примешивалось раздражение.

– Ну, рассказывай: разоблачил провокатора? Помнишь, ты обещал в Баку.

– А! – как от горького скривился Камо. – Язык мне надо вырвать! – Он отошел на середину комнаты. – Хорошо, тогда не ляпнул, а то позор на всю жизнь! Грешил на хорошего человека, стыд на мою голову!

Он забегал по комнате:

– Не он, совсем не он! А если никого и не было? Может быть, сам я по глупости провалился?

– А другие? – не согласился Антон. – Не-ет…

Подумал: «Вот и он чуть было не ошибся… Как же

искать мне, если вообще нет никакой зацепки?..»

– Что ты теперь думаешь делать?

– Заставляют лечиться, ехать в Брюссель к окулисту, – Камо показал на глаз. – Не могу! Мне надо на Кавказ… – Ссутулился. Глухо выговорил: – Беда у меня.

– Что случилось?

– Сестренки мои… Письмо получил из Тифлиса… Арусяк и Джавоир, обе – в Метехском замке. И Ваню Брагина, который помог мне бежать, тоже схватили… Как же я могу здесь прохлаждаться? – Обнаженная боль сменилась в его голосе гневом: – Вернусь – такое им устрою!

– Ох, буйная головушка!.. – с тревогой посмотрел на друга Антон, понимая, что не найдет таких слов, которые переубедили бы его. – Попадешься – уже ни врачей, ни судейских не обманешь.

– У нас говорят: «Глаза волка делают лису мастером», – мрачно гмыкнул Камо. – И еще говорят: мужчина и умирает мужчиной.

– Ну, знаешь ли!

– А ты бы мог иначе? – поднял он на Антона глаза.

– Не смог бы, – выдержал Путко его взгляд.

– Поэтому ты и брат мне, – открыто сказал Камо и неожиданно широко улыбнулся. – А ты где болтался все эти месяцы?

Они просидели в комнате № 13 допоздна. Рассказывали друг другу обо всем, что было с ними после той ночи на Баилове, возвращались к давнему. И снова вставали перед ними картины и Эриванской площади, окутанной дымом рвущихся бомб; и встреча в Куоккале на даче Леонида Борисовича Красина; и чемоданы с оружием, которые везли они к германской границе. И тот страшный час на берлинской Эльзассерштрассе… Сколько общего уже было в их жизни!..

– Приезжай на Кавказ! Мы с тобой такие дела там провернем!..

Ночью Антон долго не мог заснуть. Подмывало уйти в город, до рассвета бродить по переулкам его и закоулкам, наведаться в «чрево Парижа», на центральный рынок, и в рыночной харчевне, вместе с бродягами и полуночниками, отведать достославного лукового супа. Но он чувствовал, что очень устал. Ныли ноги. Когда пробирался в последний раз назад через границу по заснеженному полю, мокрые портянки опять растерли в кровь уже зарубцевавшиеся раны.

Снова он вспомнил о встрече с Петровым. Собаке – собачья смерть. От пули своих же… «Интеллигент?.. А мы – дерьмо, разгребать навоз?..» Как он тогда – наотмашь, по щекам, посасывая конфетку!.. Отвратительное, с ямочками на щеках, лицо штаб-ротмистра совмещалось с гнусной физиономией тюремщика в белых перчатках, по приказу которого Антона распяли на скамье, – выступал какой-то общий, до ослепления ненавистный облик. Как сказал когда-то Никитич: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». От вергилиевской «Энеиды», от Тредиаковского и Радищева – и до наших дней… Но, вспоминая развязку, Антон не испытывал чувства торжества и радости отмщения. Сколько еще таких? И кто тот, неизвестный? Может быть, в этот самый час совсем рядом, в одном из парижских домов, мнет подушку. Или не мучает таких бессонница?..

К черту думать о них в первую и, может быть, последнюю парижскую ночь! Выйти бы сейчас на улицу, свернуть на бульвар Сен-Мишель, пересечь Монпарнас, а там уже совсем недалеко… Зачем?.. Не забыла? Ну и что? Долг вежливости? Дань воспоминаниям?..

С мыслью об Ольге он и заснул. И сон его был глубокий и легкий, без видений.

В полдень он встретился с Серго. Надежда Константиновна передала, что задержится, и они из дома, где помещался «Социал-Демократ», отправились в парк Монсури. Это был особенный парк. Вокруг него в старых домах на узких улицах жили эмигранты. Не только русские, – из многих других стран, те, кого превратности судьбы забросили во французскую столицу. С утра до вечера на аллеях, парка ссорилась и смеялась многоязыкая детвора. В парке были дешевые кафе, а среди деревьев – строение метеорологической станции, вот уже более столетия предвещавшей погоду. По календарю – зима в разгаре, а на газонах зеленела трава, чистую воду пруда медленно резали, оставляя след-треугольник, белые и черные лебеди…

Мужчина катил впереди себя коляску. Антон сразу и не разглядел, что под ворохом журналов и газет, стопкой книг в коляске притиснут ребенок. Обе руки мужчины были заняты – он держал перед пенсне раскрытую книгу, а коляску подталкивал животом. Не заметил приветственно приподнятой шляпы Серго.

– Знаете, кто это? У нас в Лонжюмо читал лекции по литературе и искусству. Товарищ Воинов. Настоящее его имя – Анатолий Васильевич Луначарский.

Черный лебедь подплыл к берегу. Ребятишки стали бросать в воду кусочки булки. Птица горделиво и грациозно изгибала шею. «А у нас трещат морозы…»

– Думаю, вам надо ехать по другому паспорту, – сказал Серго. – Чересчур долго пользовались сибирским – вдруг жандармы что-нибудь разнюхали? Новый паспорт уже достали. Это здесь быстро. Придумайте фамилию, имя-отчество.

– Хорошо, придумаю.

– Совещание наших заграничных групп сегодня заканчивается. Товарищи одобрили работу РОК и избрали Комитет заграничных организаций. В члены Комитета избрана и товарищ Инесса, – Серго улыбнулся. – Удивительные, чудесные женщины с нами! Умницы и красавицы!

– Это правда, – согласился Антон. – А иначе и быть не могло!..

Они выпили по чашке кофе на открытой веранде. Антон все не мог поверить: неужто действительно на дворе декабрь?

Когда вернулись на авеню д’Орлеан, Надежда Константиновна уже ждала их. Дружески, по-мужски, пожала руку Антону. Коротко расспросила, будто они виделись совсем недавно. За этими скупыми вопросами он почувствовал, что она уже достаточно знает о нем. И привычно ей встречаться с теми, кто приезжает оттуда.

– Вот два адреса. На Гребецкой и Кронверкском.

Она назвала номера домов, фамилии и пароли. Переспросила несколько раз, пока не убедилась, что Антон запомнил.

– Паспорт оформим завтра. Придете сюда же. В это же время. – Помолчала – и добавила: – Если в Питере по каким-либо причинам с Семеном не встретитесь, останетесь и будете ждать дальнейших указаний.

Он считал минуты. А они растягивались и казались бесконечно длинными: «Неужели я так жду этой встречи?..»

Ровно в восемь он был у невзрачного дома с огромной вывеской «Бельфорский лев». Портье даже не полюбопытствовал, к кому он идет.

– Оля!

– Антон…

Она пригласила его в комнату. Показала на низкое кресло.

– Вот ты какой стал.

– Уже не мальчик? Слава богу.

Он вспомнил: тогда от обиды он не смог сдержать себя. Смешно.

– Почему ты так смотришь? Я постарела?

– Что ты!

Она подошла к зеркалу.

– Не лги. Вот – морщины. А вот, – она наклонила голову, и густая прядь упала на ее лицо, – посмотри – седые волосы.

– Ты самая красивая на всем свете…

Она действительно была прекрасна. Хоть и не та тоненькая, будто прозрачная, какой он запомнил ее там, на волжском пароходе. И глубокие складки у рта. И седина…

– Ты не веришь… Не верь… Но все эти годы, где бы я ни был, я думал о тебе. Не хочешь, не слушай. Но я вынес все только благодаря тебе.

Она растерянно, беспомощно посмотрела на него:

– Ты меня выдумал.

– Я представлял тебя другой… Ты еще красивее, чем я представлял.

– Антон, мальчик… Глупый, хороший мой мальчик…

Ради этой ночи, этих скользящих отсветов качающегося под ветром фонаря и шороха занавесей, ради того, чтобы она была здесь – можно протянуть руку и встретить ее руку, – надо было идти через полмира. Если бы он не шел, не было бы этой ночи. Не было б ее. Только сейчас, в эту пронзительную минуту, он понял, какое всепоглощающее, счастливое и горькое чувство вложил старый лесник Прокопьич в свое возвышенное и благодарное ОНА.

Антон повернулся. Встретил ее руки. Притянул к себе.

Он открыл глаза. Увидел: она сидит на краю постели и со страхом разглядывает его ноги:

– Боже! Какие страшные раны!

Она осторожно дотронулась холодными пальцами и словно бы сняла постоянную, ставшую привычной, боль.

– Пустяки. Уже было зажили, да снова растер.

Она наклонилась еще ниже.

– Что ты!

И вдруг он вспомнил: «пред ним я склонила колени – и, прежде чем мужа обнять, оковы к губам приложила!..» Он знал. Еще там, на тракте под Горным Зерентуем, у Благодатки. Знал в Чите, когда стоял у церквушки, в которой венчались декабристы. Знал, что так будет… Он зажмурился, не в силах сдержать слез.

– Ты пойдешь к доктору.

– Нет. Ерунда.

– Пойдешь. Ты должен слушаться меня, я старше.

– О чем ты говоришь! – он привстал, обнял ее.

– У нас здесь есть свой эмигрантский эскулап. Доктор Отцов.

Антон вспомнил. В тот первый свой приезд в Париж, в первый свой день он познакомился с доктором в студенческом бистро, где подавали «ай-ю-ю» – красное алжирское вино, «большие дурочки» и «хлорофилл» – салат с луком. Грустный толстяк в мягкой шляпе. Яков Отцов, врачеватель эмигрантской колонии россиян. С той первой встречи доктор понравился ему – добродушный и так открыто тоскующий по родине.

– Все еще мыкается?

– О, теперь наш Яков стал состоятельным человеком! Начал с платных консультаций – не для нас, конечно, для французов. А ныне у него целое издательство медицинской литературы, роскошная квартира, – без осуждения сказала Ольга. – Выпускает справочники курортов и медицинский журнал на русском языке. Дает возможность нашим полиглотам подкормиться на переводах.

Она ласково повела ладонью по щеке Антона:

– Пойдешь к нему. Говорят, правда, специалист он не ахти какой. Недавно один наш товарищ выбрался оттуда, бежал – тоже в кандалах. И с такими же ранами. Отцов напугал его до смерти: мол, гангрена. Тогда Владимир Ильич повез товарища к другому врачу, французу. Тот ничего опасного не нашел, сказал: «Ваши коллеги – хорошие революционеры, но как врачи они – ослы!» – Она тихо засмеялась. – Пусть он и осел, а все равно ты пойдешь к нему.

Мельтешащие отсветы фонаря на стене поблекли. Дом пробуждался.

– Когда я опять увижу тебя?

Ольга молчала.

– Завтра?.. То есть уже сегодня?

Она отстранилась:

– Сегодня в ночь я уезжаю.

– Куда?

Она спустила ноги с постели. Отошла за ширму. И глухо, будто из-за непроницаемой стены, ответила:

– Назад. В Женеву.

«А как же я?» – готов был закричать он и вдруг вспомнил:

– Я тоже должен ехать.

– Куда? – теперь спросила она.

– Назад, – проговорил он. – В Питер.

За ширмой зашуршало. Она вышла одетой, но еще с распущенными волосами.

– Прошу тебя… Глупо… Но я не знаю!.. – Ольга несколько раз быстро прошла по комнате, задевая спинку кровати, кресло, столик – от стены до стены, как по тюремной камере. – Просто прошу: береги себя.

«Мы глупо тратим последние минуты…» Он наблюдал за ней, вбирая в память каждую черточку, смену выражений ее лица, движения, свет глаз.

– Оля, что бы ни случилось со мной или с тобой, ты знай!..

Она остановилась около него и зажала ладонью его рот:

– Не надо! Умоляю тебя, не надо!..

Антон без труда нашел на бульваре Распай большой, с атлантами и пышной лепкой по фасаду, дом с зеркальной табличкой: «Медицинское консультационное бюро доктора медицины Берлинского университета Я.А. Житомирского». Вспомнил: такой была настоящая фамилия Отцова. Да, значит, распрощался с надеждой вернуться в Россию… Служанка отворила дверь. Провела по длинному коридору в кабинет.

В мужчине, который встретил его, Антон с трудом узнал прежнего Отцова: элегантный, будто с витрины магазина на Елисейских полях, костюм, холеное лицо. Золотая дужка пенсне. Даже ростом будто выше. И совсем не толст – наоборот, подтянут.

– Чем могу служить? – Пригляделся. – А, очень рад! – Протянул мягкую чистую руку. – Владимиров? Узнал, батенька, узнал – борода не обманула! – Сделал радушный, плавный жест рукой. – Располагайтесь.

Проводил к журнальному столику у кожаной кушетки.

– Седеть начали – ай-ай! Такой молодой, а уже прихватило морозцем. И давно приехали? Целую вечность не видел вас в Париже.

Голос его лился, журчал, но не только гостеприимство хозяина, а и искренняя заинтересованность звучала в нем. Отцов позвонил в колокольчик на фигурной рукояти, попросил, чтобы принесли кофе. Антон оглядел кабинет. Высокие темные шкафы, заставленные книгами с золотыми корешками. Стол на резных тумбах. Обтянутые кожей кресла. В таком кабинете полагается оставлять ого какие гонорары! Он вспомнил Ольгино: «Но как врач – осел», – и еле сдержал улыбку.

– Так что вас привело ко мне, дорогой друг? На что жалуетесь?

– Вот, – Антон встал, поднял брючину. – И на той ноге. Пустяки.

– Понятно… Позвольте вас осмотреть. Прошу сюда.

Из этого кабинета дверь вела в другой – стерильной белизны, с устланной белыми клеенками кушеткой, белым креслом с никелированными рычажками, белым же застекленным шкафом с инструментами.

– Разденьтесь.

Врач обратил внимание не только на рубцы. Выслушал. Выстукал. Помял живот. «Сейчас скажет: гангрена или того хуже…»

– Одевайтесь. Не так страшно. Сердце превосходное. В легких чисто. Печень?.. Воздерживайтесь от острого и спиртное – в меру. Только вот эти… – Он не нашел, как назвать кровавые обручи на щиколотках. – Нужно принять меры, чтобы не было заражения, и провести курс лечения: мази, компрессы.

Подошел к белому столику. Начал писать на листках:

– Часть лекарств я вам дам, а эти закажете в аптеке.

– Не надо рецептов.

– Не беспокойтесь, заплачу я. – Он достал портмоне. – Сейчас наложу повязку, завтра сменим. Через недельку как рукой снимет.

– Сделайте все, что возможно, сегодня, – попросил Антон. – Завтра меня, наверное, здесь уже не будет.

– Почему?

– Уезжаю.

– Далеко?

– Туда, – неопределенно махнул он рукой.

– Зачем?

Обычный, естественный вопрос. И все же в голосе врача Антону почудилась настойчивость.

– Дела… – вздохнул он.

– Надолго? Извините, я спрашиваю в интересах лечения.

И это поспешное извинение… Путко пожал плечами.

– Не понимаю, как можно? – словно бы досадуя на кого-то, продолжил Отцов. – Только приехали – и снова назад!

«Откуда он знает, что я только приехал?» Антон посмотрел ему в глаза. Поймал его взгляд за линзами очков. Доктор, не торопясь, отвернулся.

– Знаю, знаю… – ответил, будто угадав его мысли. – Не только потому, что раны свежие. Конференция, да? – Он склонился к рецептам. – Все сейчас только и говорят и пишут что о конференции… Но подходящее ли для нее место – Париж?

– Не знаю. Думаю, вряд ли: у всех на глазах.

– Я тоже собираюсь на нее, – продолжал Отцов. – Вот успею ли управиться с делами?.. Кажется, в конце месяца она соберется?

– Вам известно куда больше… – снова с удивлением воззрился Антон на врача, – куда больше, чем мне…

И вдруг вспыхнуло огнем беззвучного взрыва: он!.. Он, доктор Отцов, участвовал тогда вместе с ними – Феликсом, Ольгой – в размене добытых Камо пятисоток. У него тогда, в седьмом году, хранилось большинство банкнот. После провала – Антон слышал от кого-то – Большевистский центр приказал оставшиеся пятисотки уничтожить. Отцов сказал, что сжег их, и в доказательство показал несколько обгоревших уголков. Может быть, остальные деньги он взял себе и на них куплены эти роскошные апартаменты?.. Но как мог доктор обменять русские пятисотрублевые купюры на франки, если номера билетов уже стали известны полиции и всем европейским банкам? Об этом ведь писали в газетах. Странно… Тогда, перед отъездом из Парижа, Антон тоже заходил к доктору и, кажется, рассказал ему, куда едет. Но самое странное – это его вопросы о конференции: где и когда? О самом секретном. И так откровенен… Просто болтлив? Нет. В голосе его Антон уловил скрытую настойчивость. А что, если… Не может быть!.. Почему? Не похож?.. На кого не похож – на предателя?..

Отцов негромко посапывал, продолжая писать:

– Возьмите с собой. Закажете там. А перевязки будете делать сами. – Подошел к застекленному шкафчику, начал выбирать пузырьки.

– Говорите, что через неделю – как рукой?

– Надеюсь.

У Антона перехватило дыхание. «Трушу?.. А как же тогда проверить?… Камо сказал: мужчина и умирает мужчиной…» И решился:

– Через недельку? Стало быть, пятого? – Вздохнул. – Пятого я буду уже в Питере.

И, как бы про себя, растерянно пробормотал:

– Два пополудни, Поварская… дом десять или двенадцать, ах чтоб меня… Придется снова к Надежде Константиновне…

Последние слова он проговорил совсем еле слышно.

– За неделю – до Питера? – Доктор готовил у столика повязку. – Как же вы будете добираться? Хотя у вас, должно быть, чистый паспорт?

– Не знаю, – простодушно отозвался Антон. – Может, и засветили. Еще не решено, как поеду, но поеду наверняка.

Отцов умело, крепко перебинтовал щиколотки.

– Эти мази возьмете с собой. По этим рецептам купите в аптеке. Вот деньги. Когда вернетесь, проведем полный курс лечения.

– Спасибо. Да, вертится у меня в голове: кто из великих врачей сделал себе прививку смертельных микробов?

Отцов наморщил лоб:

– Не единичный случай. Макс Петтенкофер выпил культуру холерных вибрионов. Наш соотечественник Илья Мечников, три года тому удостоенный Нобелевской премии, ввел себе тифозную кровь…

Антон поднялся в свою комнату в «Отель популяр». Запер дверь. Достал из кармана только что полученный от Надежды Константиновны паспорт. Нет больше Анатолия Захарова Чащина. Испарился галантерейщик. Сей же моложавый бородач или стариковатый юноша – Федор Семенович Кузьмин. Накануне Крупская сказала: «Выберите имя, отчество и фамилию такие, чтобы и спросонок не запнулись». Он выбрал. Федор – в память о Карасеве. Отчество – по имени названого брата, Камо. А фамилия… Он не знал истинной фамилии Ольги. Наверное, Кузьмина – это ее партийный псевдоним. Пусть так… Но его право – хотя бы в мыслях объединить себя с нею.

Вытряхнул на покрывало постели содержимое чемодана. Он не возьмет ничего лишнего.

С кровати на пол скатился продолговатый, завернутый в тряпицу сверток. Антон нагнулся, сдернул тряпицу. В пальцах заструилась коричневым золотом соболья шкурка. Как же он забыл о ней, о царском даре Прокопьича? А ведь тогда, принимая, подумал: вот бы для Ольги… Уже уехала. Да разве бы он посмел? Если только смог бы объяснить, откуда у него этот соболюшко… Она бы поняла…

Он разгладил большой лист, старательно завернул шкурку, перевязал бечевкой. Потом взял еще один листок и конверт. Написал несколько строк. Положил в конверт, заклеил. И когда уже полностью собрал все в дорогу, спустился на второй этаж, постучал в комнату № 13.

– Давай прощаться, друг.

– Завидую. Меня все же заставили ехать в Брюссель, лечиться. – Камо сердито рубанул ладонью воздух. – Мне – сейчас! – прохлаждаться на белых простынках! Надежда Константиновна сказала: «Должны подчиниться партийной дисциплине. К сожалению, вот это самое трудное для многих из нас». Что я после таких слов могу!..

– Ничего, Камо: потерпи. У тебя силы и энергии – на сто человек. Еще успеешь сделать все свои дела. Раз надо – поезжай лечиться.

Положил перед ним перевязанный бечевкой сверток:

– Если что случится, сам передай, не сможешь – попроси Серго, чтобы передал Ольге Кузьминой из нашей женевской группы. От кого – не надо говорить. Просто из Сибири. Она догадается сама.

Протянул заклеенный конверт:

– Прочтешь, если в ближайшее время что-нибудь со мной случится.

Камо настороженно заглянул ему в лицо:

– Не нравится мне твой тон! С таким настроением не возвращаются туда на работу!

– Поверь, брат, все как надо. Настроение у меня на все сто.

– А что в конверте?

Антон постарался, чтобы улыбка получилась как можно веселей:

– Ты же не хочешь, чтобы я откусил свой язык?

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ НАЧАЛЬНИКА МОСКОВСКОГО ОХРАННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…По указаниям, полученным от сильной и надежной агентуры, стоящей весьма близко к руководителям социал-демократической эмиграции, предположенная общепартийная конференция РСДРП состоится во Франции, в департаменте Бретань, в первой половине января 1912 года. Точное место и дата секретным сотрудником уточняются.

Полковник Заварзин

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

…Имею честь доложить Вашему Превосходительству, что, по полученным от агентуры сведениям, конференция заграничных групп большевиков-ленинцев продолжалась с 27 по 30 минувшего декабря… Первые два дня конференции были посвящены докладам:

1) Организационной комиссии по созыву настоящей конференции,

2) Делегатов с мест,

3) Ленина – о положении дел в партии.

Был избран Комитет Заграничной организации (КЗО РСДРП)…

Резолюция конференции по отпечатании будет представлена Вашему Превосходительству дополнительно.

Чиновник Особых Поручений Красильников

ШИФРОТЕЛЕГРАММА ЗАВЕДУЮЩЕГО ЗАГРАНИЧНОЙ АГЕНТУРОЙ ДИРЕКТОРУ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

По полученным от агентуры достоверным сведениям общепартийная конференция РСДРП состоится Стокгольме конце января будущего года.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

30-го декабря. Пятница

К утру потеплело – 6° и гулять было приятно. Принял Коковцова и Лангофа. Завтракали все вместе. Аликс каталась на саночках в саду. В 4¼ поехал в город к Мама. Пил у нее чай с Ники и Ксенией. Вернулся в 7 час. Читал. После обеда наклеивал фотографии в альбом и почитал вслух.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Утром 5 января 1912 года все русские, добравшиеся до Праги – кто через Париж, кто через Лейпциг, Берлин, Вену, – пришли к подъезду дома № 7 на Гибернской улице. Здесь, у дверей Народного дома чешской социал-демократической партии, их встретили двое – чех и тот россиянин, с которым многие познакомились раньше, Серго.

– Товарищ Иоахим Гавлена, – представил пожилого чеха Серго. – Наш добрый хозяин и опекун. Он поможет нам избавиться от многих забот.

Через зал ресторана они прошли во внутренний двор. Несмотря на ранний час, в помещениях Народного дома было уже людно, никто не обратил внимания на группу просто и обычно одетых посетителей (накануне Серго пришлось изрядно потрудиться и растратиться, чтобы заменить их шапки и сапоги на шляпы и штиблеты).

Они пересекли двор, снова гуськом втянулись в узкую дверь, по железной лестнице начали подниматься на самый верх, под крышу, и наконец очутились в комнате, которая, судя по каменному полу и специфическому запаху, была одним из типографских помещений. Но сейчас осталась лишь одна наборная касса в дальнем левом углу. На ней стоял бюст Карла Маркса (накануне Гавлена и Серго принесли его сюда из кабинета председателя Антонина Немеца). Посреди комнаты было сдвинуто несколько столов, покрытых черной клеенкой, вокруг – тонконогие венские стулья. По обе стороны от дверей щетинились крючьями две круглые железные вешалки. Пощелкивали калориферы водяного отопления. От начищенных до блеска чугунных пластин струилось тепло. На полу у окон были сложены кипы газет. По верхнему листку крупно выделялось: «Социал-Демократ». На столах стопками лежали газеты и брошюры.

Многие, еще незнакомые друг с другом, успевшие обменяться лишь улыбками и осторожными фразами, уставшие от напряжения последних недель и дней, вдруг разом почувствовали себя уютно и легко в этих стенах, через которые доносился гул типографских машин, а в калориферах по-домашнему сверчало.

– Прошу, товарищи! – с картавинкой проговорил невысокий, еще молодой, но уже облысевший человек, коротким взмахом ладони приглашая к столам. И когда все расселись, не сдерживая волнения, торжественно сказал: – Разрешите Шестую Всероссийскую общепартийную конференцию Российской социал-демократической рабочей партии считать открытой!

Было десять часов утра.

Владимир Ильич выступил с речью, в которой горячо приветствовал делегатов и наметил основные задачи предстоящей работы. Затем он предоставил слово товарищу Серго – для доклада о деятельности Российской организационной комиссии.

В этот день Антон шел на Поварскую.

Новый паспорт оказался надежным, и не возникло никаких помех на всем пути от границы до Питера. Приехал Антон вчера. Соблюдая все меры осторожности, чтобы избежать «хвостов», поспешил на Гребецкую. Открытая форточка в квартире на третьем этаже, герань на подоконнике, сумка с провизией, вывешенная снаружи, – все это были приметы того, что явка не провалена.

Так оно и оказалось. Но с первых же слов хозяина квартиры он понял, что с Семеном случилась беда.

Что теперь делать. ему в Питере? Если бы он встретился с Семеном… Но сейчас… Страшно?.. Будто подступил к самому краю пропасти и почувствовал зыбь под ногами. Если он не ошибся, милый доктор сообщил уже о нем из Парижа в Питер. Передал его приметы. Что ж… Он вспомнил давнее-давнее. Тогда сказал ему эти слова Леонид Борисович: «Лишь час опасности – проверка для мужчины». Кажется, из Шиллера… А вот уже и их собственное: максимальный срок работы большевика-нелегала от ареста до ареста – полгода. Тоже слова Красина. Антон бежал в июне. Значит, уже седьмой месяц. Если он не пойдет, сколько еще бед может обрушиться на его товарищей. Он должен пойти!.. Должен!..

В короткие минуты дремы его окутывал, душил тюремный смрад; Антон слышал окрики конвойных, кандальный звон… Стряхивая сон, с горечью думал: опять погонят по этапным трактам в окружении нацеленных штыков. Опять рудники и тысячетонное отчаяние… Можно не ходить – ведь никто не побуждает его: он свое задание выполнил. Выполнил?.. Свой долг перед памятью о Федоре, о Жене?.. Долг перед Камо?.. Если он не пойдет, то как после этого сможет посмотреть в глаза Юзефу и Серго – всем, в ком предстает образ его партии? Сможет посмотреть в глаза Ольги?.. «Если не я – то кто?..» Скольких людей вела эта мысль…

Но вдруг, уже под утро, понял – он не пойдет. Не потому, что струсил, нет! Ему было бы легче пойти. Но он не имеет права. Надежда Константиновна сказала: он должен остаться в Питере и ждать задания от Большевистского центра. Он частица партии, а партия намерена дать ему какое-то задание, которое необходимо будет выполнить. Да, будь на его месте эсер или анархист – тот бы, наверное, ринулся очертя голову…

Однако проверить свою страшную догадку он обязан.

Утром Путко сказал хозяину дома:

– У вас есть знакомый парень, внешне хоть чем-то похожий на меня? Но только чтобы никакого отношения к партийным делам не имел!

Рабочий оглядел Антона:

– Пожалуй… Соседский Колька. Только пьет, шельма.

– Тем лучше. Можете сделать так, чтобы он, одевшись поприличней, в два часа пошел на Поварскую? Но чтобы не вы его послали.

Мужчина поскреб в затылке.

– Могу. Через сноху. На Поварской магазин скобяных товаров хороший. Можно туда. А Колька, если штоф пообещать, хоть на Голодай побежит пехом… А зачем?

– Так надо. Запомните: точно в два пополудни.

Хозяин квартиры зачем-то понизил голос:

– Извини, конечно, товарищ… Не положено спрашивать: что, зачем, – он замялся, – а все же… Зачем тебе нужон этот Колька?

– Проверить одно очень важное для партии дело.

– Ясно-понятно… – Рабочий переступил с ноги на ногу. – А все же… А что ему, Кольке, может грозить?

– Вот ты о чем! – усмехнулся Антон. – Напрасно ты думаешь, не в моих это правилах… Не беспокойся. Разве что час-другой отсидит в участке, пока разберутся, что дальше Пулкова твой Колька никогда в жизни не уезжал. Самое большее – получит пару подзатыльников.

– Это ему не привыкать! – с облегчением улыбнулся рабочий.

– Но учти: самое важное – чтобы не навел он полицейских на след вашей квартиры.

– Будь спокоен, тут уж я обмозгую. На снохе и оборвется веревочка. А если схлопочет подзатыльник, отвалю в вознаграждение целковый – еще и радый будет.

Антон подошел к Поварской около часу. Вряд ли кто мог бы узнать недавнего пациента доктора Отцова-Житомирского в мужике, одетом в замызганное пальто с оборванными пуговицами и выдранным на плече клоком ваты, в нахлобученной на глаза ушанке.

Антон помнил Поварскую летней. Тогда здесь торговали квасом и пивом, дворник в белом фартуке мел мусор, а на углу прохаживался городовой в полотняном кителе. Теперь же улица укатана снегом и вдоль тротуаров громоздятся сугробы. Но пивной ларек открыт, и вокруг него толпятся мужики, сдувают с кружек пену на вытоптанный булыжник.

Путко присоединился к скопищу черных фигур. Пристроился с кружкой на углу так, чтобы Поварская была видна из конца в конец. Старательно оббил о стойку воблу, выданную разбитной торговкой к пиву. На часы не глядел. Часы – роскошь для этого неприкаянного люда.

Вот уже, наверно, и два… Увидел приближающегося парня. Действительно чем-то похож: темно-русая бородка, кудри выбиваются на лоб из-под франтоватого «пирожка». Правда, пальто с цигейковым воротником явно не с его плеча.

Жадно заглотнул пива. И тут же краем глаза заметил: городовой повернулся и вразвалочку пошел следом за парнем. И дворник – в фартуке поверх телогрейки, ломом скалывавший лед с мостовой, – замер как по команде.

Антон почувствовал оцепенение. Будто ледяной стержень пронзил его. Сейчас… Сейчас…

Раздался истошный крик. Не из того, прошлогоднего подъезда, из другой подворотни выскочила женщина, а за ней – краснорожий верзила. Женщина кричала, а он догонял ее и вот-вот должен был настигнуть, когда она поравняется с ничего не ведающим пьянчужкой Колькой.

«Все правильно», – Антон поставил кружку и пошел прочь.

ДНЕВНИК НИКОЛАЯ II

5-го января. Четверг

Погода простояла тихая и теплая. Погулял полчаса. В 11½ пошли к службе с водосвятием. Завтракали Андрей (деж.), кн. Долгорукий и Танеев – они оба подносили нам святую воду. Ходил в саду до 4 ч. Потом принял Будберга. К чаю приехал д. Павел. В 6 час. у меня был Саблер. Читал и кончил все к обеду.

Вечером поиграл с Андреем на биллиарде.

ЭПИЛОГ

Когда Серго Орджоникидзе на первом заседании конференции закончил свой доклад о работе Российской организационной комиссии, один из делегатов предложил выразить благодарность РОК, а ее уполномоченному предоставить право решающего голоса.

Владимир Ильич сделал на листе пометку:

«Это независимо от благодарности.

Это относится к мандатной комиссии.

Вместо „благодарность“ советую поставить (торжественное) признание громадной важности сделанного дела и развить трудность условий».

И он вынес эти свои мысли на обсуждение делегатов.

Конференция приняла резолюцию по докладу Серго. В ней говорилось: «…конференция считает своим долгом отметить громадную важность произведенной Российской организационной комиссией работы по сплочению всех российских партийных организаций…»

Заседания продолжались. День за днем, с короткими перерывами на обед. Повестка была съездовской: представители более чем двадцати партийных организаций крупнейших пролетарских центров России – Питера и Москвы, Центральной промышленной области и Киева, Екатеринослава и Николаева, Баку и Тифлиса, Саратова, Казани и других городов – обсуждали самые важные и злободневные проблемы. Полный разрыв с ликвидаторами, возрождение партии, воссоздание ее центральных руководящих органов, детальная разработка тактической линии…

Пражская конференция продолжалась двенадцать дней. Она приняла важнейшие решения по тактическим и организационным вопросам в тот переломный момент истории России, когда повсеместно, взламывая лед мертвой поры столыпинского «успокоения», поднималось по стране весеннее революционное половодье.

И по значению своему Пражская конференция тоже выполнила роль партийного съезда. На ней был избран Центральный Комитет и воссоздан практический центр для работы в России – Русское бюро ЦК.

В обращении конференции к партийным организациям говорилось: «Товарищи! Очередное дело наконец выполнено. Наша партия собрала свою конференцию, решила на ней все важнейшие вопросы, уже давно требующие разрешения, создала русский ЦК и вообще сделала самые энергичные шаги для восстановления центрального аппарата партии…» На листке было проставлено: «Издание Центрального Комитета. Кооперативная типография „Идеал“. 110, авеню д’Орлеан (XIV) Париж. 1912 г.».

Да, решения Пражской конференции влили новые силы в партийные организации всей России – от Питера и Москвы до сибирских городов и промышленных районов Юга. Они вооружали пролетарские массы, готовили их к новым боям с царизмом. В этих решениях говорилось, что основными политическими целями борьбы остаются свержение монархии и завоевание республики. Суть этих требований можно было сконцентрировать в словах: «За новую революцию!» Опять повеяло духом пятого года.

Конференция давала четкие ответы на все вопросы, которые вставали перед рабочим классом и партией: как вести избирательную кампанию в IV Государственную думу; как бороться за насущные нужды рабочих и помогать голодающему крестьянству; как организовать партийную работу и крепить связь с массами, используя легальные и нелегальные формы деятельности РСДРП.

Китай, Персия, Финляндия – духом пролетарского интернационализма были пронизаны резолюции конференции Российской социал-демократической рабочей партии, выступавшей за единый фронт революционной борьбы и беззаветно поддерживавшей национально-освободительные движения – против колониализма и угнетения.

Решения конференции каждым своим положением противостояли оппортунизму ликвидаторов и их прямых пособников – троцкистов. Конференция заявила: ликвидаторы поставили себя вне партии, и это означает, что партия изгоняет их из своих рядов.

Тогда же по инициативе Ленина был решен вопрос об издании ежедневной легальной рабочей газеты «Правда», которая фактически должна была стать органом Центрального Комитета партии.

Спустя несколько дней Владимир Ильич написал Максиму Горькому: «Наконец удалось – вопреки ликвидаторской сволочи – возродить партию и ее Центральный Комитет. Надеюсь, Вы порадуетесь этому вместе с нами».

О том, что всероссийская общепартийная конференция эсдеков все-таки состоялась, первым сообщил в департамент полиции начальник Московского охранного отделения: два его осведомителя, «Жорж» – Романов и «Портной» – Малиновский, все дни провели в Народном доме на Гибернской улице. Однако они смогли связаться со своим полицейским начальством лишь после окончания работы конференции.

19 января Заварзин направил Зуеву телеграмму, в тот же день, несколькими часами позже – представление, а спустя неделю – уже и обстоятельный доклад:

«Совершенно конфиденциально

Ваше Превосходительство,

Милостивый Государь

Нил Петрович!

В дополнение к телеграмме моей от 19 сего января за № 289022 и представлению от того же числа за № 291619, имею честь донести Вашему Превосходительству, что вверенным мне Отделением добыты нижеследующие сведения о результатах работы ныне уже закончившейся Социал-Демократической конференции:

Местом для конференции избран был, как это и указано в предыдущих представлениях, чешский гор. Прага; заседания происходили в помещении дома чешских профессиональных организаций, расположенного во дворе недвижимости № 7 по „Губернской“ улице и любезно предоставленного чехами устроителям конференции.

Всех заседаний было 23, работы велись и утром и вечером. Днем открытия конференции было 6[14] января сего года по старому стилю, закончилась конференция 17 сего же января… По составу своих представителей конференция носила исключительно большевистский характер… По месту своего делегирования участники делятся следующим образом…»

Заварзин называл по кличкам и предположительным профессиям делегатов, отмечал, что «помимо перечисленных ожидались делегаты и от некоторых других местностей империи, как то от Нижнего Новгорода, Ростова-на-Дону, Умани и т.д., но последние не явились частию из-за невозможности связаться с лицами, имевшими явки на конференцию, и частию в виду провалов и задержаний». Полковник перечислял принятые конференцией резолюции, особо выделив важнейшие, и заключал: «Докладывая об изложенном, присовокупляю, что детальные установочные данные на каждого из участников конференции, вместе с подробным изложением принятых резолюций, будут представлены мною дополнительно по окончательной систематизации всего добытого по существу изложенного агентурного материала. В случае, если настоящие сведения поступают в Департамент Полиции только от Московского Охранного Отделения, ходатайствую разрешить использовать таковые лишь по прошествии некоторого промежутка времени, дабы не затронуть агентурный источник.

Пользуясь настоящим случаем, прошу Ваше Превосходительство принять уверения в совершенном моем почтении и преданности».

Заварзин не проявил чрезмерной самонадеянности – действительно, у финиша он вырвался далеко вперед: следом за ним, поотстав, поспешали с донесениями другие руководители охранных служб империи. Но их депеши были бедны фактами и все еще противоречивы. И уж совсем сплоховал заведующий заграничной агентурой, хотя, казалось бы, ему-то уж все карты в руки – лишь 14 февраля 1912 года Красильников направил свой доклад на Фонтанку: «По полученным от агентуры сведениям, между 22 января и 3 февраля происходила социал-демократическая конференция, коей было присвоено название „Всероссийской“. Созвана она той Российской организационной комиссией, которая была создана несколько месяцев назад большевиками. Означенная конференция состоялась при самых конспиративных условиях. Так, о месте и времени ее созыва решительно никому не сообщалось вплоть до момента отъезда приглашенных от заграницы делегатов и до момента обратного приезда на место делегатов из России…» Чиновник особых поручений отмечал, что «из России были делегаты от 15-ти городов… Все делегаты были почти исключительно рабочие, очень сознательные и старые партийные работники… Решающий голос имели только делегаты из России… В порядок дня вошли: отчеты Российского организационного комитета, делегатов из их мест, из мест без делегатов, что в общем составило отчет от 70-ти городов и районов. Отчеты носили очень оптимистический характер о развивающемся рабочем движении, о революционно настроенных массах, о популярности нелегальной партии… Кроме отчетов обсуждали вопрос о текущем моменте, по которому Ленин прочел доклад». Красильников добавлял: «По некоторым данным можно предполагать, что конференция состоялась в каком-нибудь германском городке, но бывшими на конференции лицами распускаются слухи, что таковая состоялась в Стокгольме», – и оправдывался: «Сведения о конференции до сих пор держатся в большой тайне, дабы дать возможность делегатам из России доехать до своих мест»… Подвел, ох как подвел заведующего заграничной агентурой секретный сотрудник Ростовцев! Не только не сумел проникнуть на конференцию, но даже не смог заблаговременно выведать, «где» и «когда». Пусть теперь пеняет на себя!..

В мерзком расположении духа пребывал и фон Коттен. Он ума не мог приложить, куда запропастился штаб-ротмистр Петров. Полковник послал офицера на свой страх и риск, нарушив порядок – не поставив в известность начальство на Фонтанке. И теперь предстояло самому, в сугубой тайне, искать как в воду канувшего сотрудника отделения. Все же, собрав с миру по нитке начавшие обращаться в розыскных сферах сведения о конференции, фон Коттен представил и собственный доклад. Департаментские чиновники сопоставили сие сочинение с заварзинским – пункт за пунктом, фразу за фразой, – и заключили: «Из изложенного явствует, что доклад полковника фон Коттена по сравнению с докладом полковника Заварзина представляется слишком кратким по своему содержанию, не заключает в себе многих весьма существенных вопросов, обсуждавшихся на конференции, а также страдает неточным изложением сущности вынесенных решений и неточным показанием числа присутствовавших на конференции делегатов и неправильным наименованием организаций, пославших их».

Заварзин же набирал темп. Он понимал, что охранная служба потерпела поражение – сорвать социал-демократическую конференцию не удалось. Как ослабить хотя бы воздействие этого события, помешать усилению революционного движения в империи?.. 20 февраля он уже сам направил начальникам губернских жандармских управлений, охранных отделений и розыскных пунктов всего Центрального района – каждому лично – предписание, в коем особо отметил, что результаты состоявшейся конференции «несомненно должны отозваться на усилении подпольной работы на местах, особенно среди рабочего класса, почему является надобность тоже усилить и наблюдение в этой среде». Подчеркнув: «Фактически устанавливается, что состоявшаяся конференция объединила самые активные и трудоспособные части Российской социал-демократической рабочей партии», – полковник с тревогой предупреждал своих коллег: «Следует ожидать, что, – первоначально в более крупных рабочих центрах, – появятся разъездные агенты Центрального Комитета, которые, возобновляя старые партийные связи, будут стремиться успеть к началу перевыборной в 4 Государственную Думу кампании восстановить местные руководящие коллективы в виде комитетов и групп, от каковых работа постепенно распространится на менее серьезные пункты, в смысле численности в них распропагандированного элемента и наличия старых связей».

А на Фонтанке, в недрах особого отдела, была заведена еще одна папка, на которой писарь вывел: «О конференции РСДРП в Праге», – и особым шрифтом, крупно, во всю обложку – начертал и подчеркнул: «Ленинская конференция». Папка открывалась листком «Извещения»: «Товарищи! Очередное дело наконец выполнено…»

Как и для большевиков, так и для охранных служб империи это было и завершение одного этапа и начало другого. Поединок революционеров с департаментом полиции и всем самодержавным российским строем продолжался.

Серго Орджоникидзе, избранный в состав Русского бюро ЦК, готовился к возвращению в Россию. Еще на несколько дней ему пришлось задержаться в Праге, чтобы организовать отъезд всех делегатов. Эту работу он проделал вместе с Пятницей. Но вот уехал и Пятница. Серго последним оставлял столицу Чехии. Путь в Питер лежал через Париж.

Последняя встреча с Владимиром Ильичем. Упакованы и отправлены только что отпечатанные листки с «Извещением». Подготовлены из состава участников конференции докладчики – им предстоит рассказывать о происшедшем в комитетах и ячейках во всех концах страны.

Как возвращаться?.. Нелегально переходить границу или ехать открыто, через жандармские пропускные пункты? «Засветили» или нет?.. Решил рискнуть. В Сувалках офицер без особого интереса перелистал паспорт, выданный на имя Гасана Новруз-оглы Гусейнова.

10 февраля Серго уже писал из Питера в Париж: «Дела идут недурно. Надеюсь, пойдут совсем хорошо… Настроение среди публики отрадное. О ликвидаторах и слышать не хотят. Все, без различия, приветствуют наше начинание. В успехе не сомневаюсь. Почти на каждом заводе имеется сплоченная группа».

А спустя несколько дней из Киева – самому Владимиру Ильичу: «Везде и всюду просят резолюций,

только жаль, что их нет в большом количестве, шлите по несколько экземпляров по имеющимся адресам. В Киеве очень крепко. Еженедельно выходят листки и ведется работа».

Из Киева его путь лежал в Ростов-на-Дону, в Закавказье – в Баку, Тифлис. И в каждом городе – восстановление связей, доклад о решениях конференции, обсуждение дальнейших планов. И снова – в столицу. С короткой остановкой в Москве.

Остановка эта оказалась роковой.

Шел уже девятый месяц, как в департаментских циркулярах появилось странное имя «Серго», а до сих пор не было известно, кто же скрывается под ним – охранные службы располагали разноречивыми установочными данными даже о его внешних приметах: русский – кавказец, блондин – брюнет, высок – коренаст… И вот наконец удача, в какой уже раз выпавшая на долю полковника Заварзина: во время остановки в Москве неуловимый Серго доверчиво вступил в контакт с недавним делегатом конференции, как и Орджоникидзе избранным в Праге в ЦК, – Романом Малиновским. «…Вышеуказанный Серго 4 сего апреля в г. Москве, на основании указаний агентуры, взят в наружное наблюдение под филерской кличкой „Прямой“ и, по имеющимся предположениям, намерен на-днях выехать в г. С.-Петербург. О времени отъезда Серго, арест коего в г. Москве невозможен по соображениям агентурного характера, будет поставлен в известность начальник С.-Петербургского охранного отделения… Полковник Заварзин». И следом, спустя четыре дня: «В дополнение к представлению моему от 5 сего апреля… доношу, что член ЦК РСДРП Серго, взятый в наружное наблюдение под филерской кличкой „Прямой“, оставался все время в г. Москве и встретился здесь 7 апреля с прибывшим из г. Баку неизвестным; последний, по сведениям секретной агентуры, оказался упоминаемым в предыдущих моих представлениях центровиком „Кобой“, кооптированным в ЦК по окончании заседаний Пражской конференции. Ввиду близости к Серго и Кобе имеющейся в отделении центральной секретной агентуры и невозможности вследствие сего арестовать наблюдаемых в г. Москве, отъезду их препятствий мной не ставилось, и оба они, в сопровождении филеров, выбыли сего числа в г. С.-Петербург с поездом № 8. Об отъезде поименованных лиц и принятии наблюдения начальник С.-Петербургского Охранного Отделения извещен мной срочной, в копии при сем представляемой депешей…» Полковник Заварзин снова делал подарок своему столичному коллеге-недругу. Но министр и директор знают, что герой дня – он, а не фон Коттен.

Тут уж начальник Петербургского охранного отделения расстарался. С первой минуты, едва сойдя с поезда, Серго был взят «на короткий поводок». Полковник направил по его следу самых лучших агентов. Их было втрое больше, чем полагалось по самому усиленному режиму. Фон Коттен решил не спешить: надо выявить столичные связи – тогда будет и его заслуга. Но наблюдаемый оказался чрезвычайно осторожным. Сточасовое круглосуточное наблюдение ничего не дало. Еще, упаси боже, уйдет!..

14 апреля 1912 года Серго был арестован прямо на улице. При задержании он назвался крестьянином Гусейновым. Тут же последовал телеграфный запрос. Через день поступил ответ: паспортная книжка действительно выдана жителю села Сарван Гасану Новруз-оглы Гусейнову, однако владелец ее умер в декабре минувшего года. Все последующее было для охранных служб лишь выполнением обычных процедур. Полковник фон Коттен уведомлял: «Именовавшийся

Гусейновым в действительности оказался Григорием Константиновичем Орджоникидзе. Орджоникидзе в 1908 году Тифлисской Судебной Палатой за Государственное преступление был приговорен к ссылке на поселение и был сослан в дер. Потоскуй, Пинчугской волости, Енисейского уезда и губернии, откуда в 1909 году бежал и, как скрывшийся, разыскивался Циркуляром Департамента Полиции от 30 ноября 1909 года за № 126048/119 ст. 20084, а посему дело о нем передано на распоряжение Прокурора С.-Петербургского Окружного Суда».

Спустя несколько месяцев Григорий Орджоникидзе был приговорен к трем годам каторжных работ с последующим поселением в Сибири пожизненно. Его заковали в кандалы и бросили в Шлиссельбургскую крепость.

Летом того же 1912 года Юзеф отправил из Кракова в село Орлинга, Иркутской губернии, – туда, где находилась в ссылке его жена, – короткое письмо:

«Зося, моя дорогая!

…Любовь зовет к действию, к борьбе… У меня сейчас ежедневно с раннего утра утомляющее и поглощающее весь день занятие вместе с другими. Быть может, через несколько дней я напишу тебе побольше… Прочла ли ты „Силу“ – стоит внимательнее прочесть, так как в этой книге много ободряющих мыслей, придающих настоящую силу. Крепко тебя обнимаю».

Бандероль Зося получила по почте раньше. Но литература приходила и прежде, на новую книжицу она не обратила особого внимания. Теперь же подумала: Юзеф в записке из десяти строк посвятил «Силе» четыре строки. Вряд ли это случайно. Она еще и еще раз перелистала ничем не примечательный томик. Расклеила переплет. Меж двумя картонками лежали паспорт и деньги.

С этим паспортом Зося и бежала из Сибири. Благополучно добралась до Кракова. Там ее ждало письмо. На конверте – имя адресата: Софии Белецкой. Почерк мужа. Письмо предназначалось ей: «Моя дорогая!

Со мной случилось несчастье. Я сильно заболел. Пожалуй, не скоро уже тебя увижу. Целую тебя и маленького Ясика от всего сердца. Твой Леон». На конверте можно было разобрать по штемпелю: письмо отправлено из Варшавы 1 сентября. Фраза «Я сильно заболел» означала: арестован.

Да, 1 сентября 1912 года Юзеф – Феликс Эдмундович Дзержинский, вернувшийся на нелегальную работу в пределы России, – был снова арестован, снова брошен в X павильон Варшавской цитадели. Он был готов к этому; еще уезжая из Кракова, написал в Главное правление партии: к сожалению, более чем уверен, что из этой поездки не вернется – арест неминуем, но лучше, чем он, никто не справится с делом, и поэтому именно он должен ехать… Его ждали годы и годы каторги, тюремных одиночек, кандалы.

Подобная участь не миновала и Инессу Арманд, многих других товарищей, в том числе нескольких делегатов Пражской конференции, вернувшихся в империю.

В канун отъезда в Брюссель Камо получил известие из Питера об аресте Антона. Он поспешил вскрыть оставленный другом конверт: «Не доверяйте Отцову. Только он знал, что я буду 5 января в два часа на Поварской…» – побратим высказывал все свои подозрения. Уже и прежде некоторые эмигранты-партийцы испытывали неприязнь к «эскулапу». На памяти была и странная история с фотографированием… Камо показал письмо Антона. Само по себе оно не могло служить прямой уликой – может быть, Владимиров сам подцепил хвост?.. Но с той поры Отцов-Житомирский был отстранен от всякого участия в партийной работе большевистской группы. Заведующий заграничной агентурой поручил ему освещение анархистов, эсеров и иных несоциал-демократических эмигрантских сообществ.

Брендинский-«Вяткин», объявившийся в Париже за несколько дней до начала конференции, при встрече с Крупской снова настойчиво полюбопытствовал, где предположено провести оную. Предупрежденная телеграммой Пятницы, да и сама настороженная его вопросами и странным поведением, Надежда Константиновна с простодушным видом сказала, что конференция состоится на западном побережье Франции, в каком-нибудь из городков, и посоветовала немедленно выехать к Ла-Маншу, там ждать и встречать делегатов.

Полковник Заварзин понял, что его агент провалился. Не имело смысла в дальнейшем использовать Вяткина в охранной службе…

Камо не долго высидел за границей. Наспех подлечившись в Брюсселе, в марте 1912 года с невероятными приключениями – а как могло быть у него иначе? – стал пробираться в Россию. Арестованный по пути, в Софии, был освобожден по ходатайству Дмитрия Благоева; задержанный в Стамбуле, представился грузинским федералистом, чем снискал расположение турецких властей, хотя и был выдворен ими в Грецию; 6 июня, с багажом оружия и взрывчатки, с паспортом на имя греческого подданного Фридгаса, он сошел на пристань Батумского порта. К тому времени, когда Камо объявился в Тифлисе, его сестры Джавоир и Арусяк были уже освобождены, а надзиратель Иван Брагин осужден и отправлен в сибирскую ссылку.

В Тифлисе незадолго перед тем побывал Серго. Партийная работа развертывалась. Камо приступил к созданию лабораторий бомб – в Авчалах, на улице Грибоедова, на Винном спуске… Из Тифлиса выезжал в Питер, Москву, Елисаветполь, Кутаиси. 10 августа начальник Одесского охранного отделения доносил: «По сведениям агентуры сюда прибыл Тер-Петросян… У него в чемодане динамит и маузеры. Он загримирован, одет в черный пиджак, белые брюки, носит белую шляпу-панаму, черные очки… Агентуре поручено срочно установить намерения Тер-Петросяна и место его жительства. С этой целью установлено наблюдение за всеми лицами, которые ранее имели сношение с ним». Но в Одессе Камо удалось уйти из поля зрения охранки.

24 сентября возглавляемая им боевая группа совершила на Каджорском шоссе новое нападение на транспорт казначейства. Нападение оказалось неудачным – жандармы были предупреждены и уже следили за каждым его шагом… Камо был схвачен и заключен в камеру смертников Метехского замка. 9 февраля 1913 года судебно-медицинская комиссия признала его совершенно здоровым – физически и психически. И снова он предстал перед следователем по особо важным делам Русановым.

Специальное заседание судебной коллегии Кавказского военно-окружного суда проходило 1 – 2 марта. Завершилось оно следующим решением: «Тер-Петросяну за содеянные им преступные действия… присуждена смертная казнь с лишением гражданских прав, но, в связи с выходом Манифеста 23 февраля 1913 г. о 300-летии царствования династии Романовых, сей приговор заменен 20 годами каторжных работ с лишением всех прав»[15].

Камо снова стал помышлять о побеге…

Много трудного, порой страшного предстояло испытать ему и его товарищам. Но историю нельзя было повернуть вспять.

И полбеды было, что в ЦК входил Малиновский, полбеды было, что совещание, которое было устроено в Лейпциге после конференции с представителями III думы – Полетаевым и Шуркановым, было тоже детально известно полиции: Шурканов также оказался провокатором. Несомненно, провокатура губила работников, ослабляла организацию, но полиция была бессильна остановить подъем рабочего движения, а правильно намеченная линия вливала движение в правильное русло и растила все новые и новые силы.

Эти слова принадлежат Надежде Константиновне Крупской.

Прорастали злаки из семян, посеянных на ниве Истории. Их колыхал горячий ветер – предвестник надвигавшейся новой бури.

И уже катилось по России, вздымаясь новой революционной волной, эхо Ленских событий.

В петербургских «Крестах» комплектовали этап. Унтер-офицеры конвоя выстраивали осужденных. Отдельно – ссыльнопоселенцев, отдельно – в штрафные роты и крепость, и особо – каторжных: в серых робах с бубновыми тузами на спинах.

– Каторжный второго разряда Путко Антон Владимиров! Выходи!

Привычно поддерживая рукой кандальную цепь, Антон вышел из шеренги и примкнул к колонне.

Сосед, рыжебородый, веснушчатый, оглядел его:

– Дывлюсь, знакомый? Не ты ль вел меня за Олькушем, на Краков, к товарищу Юзефу?

Путко пригляделся. Узнал. Обрадованно воскликнул:

– Я! – Переложил цепь из руки в руку. – Здравствуй! Наконец-то повезло. – Задержал его шершавую ладонь. – Ну как тогда, добрался?

– О чем разговор!

– Ну и что дальше? Я ведь ничего не знаю: как в феврале сцапали – так сегодня первый раз за полгода из одиночки. Было?

– Еще как!

– Где?

– В Праге. – Рыжебородый облизал сухие губы. – Пивко там какое!

– Постой, постой! – Антон прикрыл глаза. – От вокзала, по Вацлавской площади вниз, потом направо, на Пшикопе, и еще раз направо… Башня там с флюгерами?

– Точно. Прашна брана. Пороховая башня, – тоже зажмурился арестант. – Рядом с ней и было: в Народном доме чешских товарищей.

– Теперь мне все понятно, – проговорил Антон.

Нагнулся, попробовал, плотно ли сидят на сыромятных манжетах кандалы.

– Расскажешь подробно по дороге. Путь-то дальний…

Примечания

1

Здесь и далее выписки из документов, хранящихся в Центральном Партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (ЦПА ИМЛ), Центральном Государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР), Центральном Государственном военно-историческом архиве (ЦГВИА) и ряде других архивов.

2

ЦГАОР. Фонд 601, опись 1, ед. хр. 256. Здесь и далее приведены полные записи дневника царя именно за тот день, когда развертывается то или иное событие в романе. (Автор.).

3

Аликс – императрица Александра Федоровна, жена Николая II (авт.).

4

Перлюстрация – тайное вскрытие государственными органами пересылаемой по почте корреспонденции в целях полицейского надзора.

5

С того сентябрьского дня и на долгие годы для России и всего мира так и остались невыясненными мотивы убийства премьера и министра внутренних дел Столыпина Дмитрием Богровым – бывшим анархистом, ставшим сотрудником охранного отделения. Выдвигалось множество версий, высказывались предположения, часто совершенно противоположные. Документы же хранились в секрете, а потом их посчитали утраченными.

Так что же, подтвердилась еще раз теория идеолога провокатуры Зубатова: агент должен был поднять оружие, а остальное лишь умелая корректировка?..

Но вот в одном из центральных советских архивов автором были обнаружены эти, считавшиеся уничтоженными, документы жандармского дознания, следствия и судебного разбирательства: тысячи пронумерованных и прошнурованных страниц в опечатанных гербовым сургучом папках. И среди этих тысяч страниц – в томе № 18, на листе № 202 – следующее сообщение:

«…Получено письмо заграничного читателя, передающего слухи о том, что убийство П.А. Столыпина – последствие не оплошности охраны, а сознательное попустительство; Богрову якобы было обещано не только содействие побегу после убийства, но и вознаграждение в 200 тысяч руб. Автор цитирует какие-то полученные им письма, в которых указывается, что Богров побежал не сразу после выстрела, а лишь после паузы. Теперь эта непонятная пауза объяснилась: оказывается, Богрову обещано было, что в момент выстрела электричество в театре внезапно, как будто нечаянно, потухнет, чтобы, пользуясь темнотой, Богров мог броситься незаметно в оставленный без охраны проход, в конце которого ему были припасены военная фуражка и шинель, а снаружи дожидался автомобиль с разведенными парами. Но механик-рабочий не допустил охранника к выключателю, и электричество не погасло. Богров, потратив время на ожидание темноты, бежал тогда, когда публика уже оправилась от потрясения, и был схвачен».

Этому сообщению, судя по материалам «дела», чины прокуратуры и суда не уделили никакого внимания. Может быть, встал перед ними вопрос: против кого же вести следствие? Или показалось такое сообщение фантастическим?

События второй половины нашего века побуждают отнестись к этому сообщению с бóльшим вниманием. Может быть, именно этот листок – ключ к решению «Загадки 1 сентября 1911 года»?..

6

С-о – Серго. Оля – Российская организационная комиссия.

7

Отныне будешь иметь дело с этим паном (польск.).

8

Новенький? Все благополучно?

9

Пришел-то пришел… Придержал я его пока там…

10

Привел с собой хвост?

11

Нет, чист. Только странный какой-то… Как-то пахнет не так.

12

Что это значит – не так?

13

Не знаю… Шляхетским духом пахнет… Не нравится мне это (польск.).

14

Неточности допущены в тексте оригинала документа. (Ред).

15

Ранее неизвестные факты о жизни и деятельности Камо были любезно предоставлены автору с правом использования в этой книге старшим научным сотрудником Тбилисского государственного университета Ревазом Сулеймановичем Имнаишвили, автором диссертации «Камо. Жизнь и революционная деятельность С.А. Тер-Петросяна».

Content

Понизовский Владимир Миронович Не погаси огонь...

Владимир Миронович ПОНИЗОВСКИЙ. НЕ ПОГАСИ ОГОНЬ… Роман

ПРОЛОГ. 18 АВГУСТА 1910 ГОДА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОБЕГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. 15 ИЮНЯ 1911 ГОДА

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗАГАДКА 1 СЕНТЯБРЯ 1911 ГОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СВИДАНИЕ НА АВЕНЮ Д’ОРЛЕАН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания