А. Мирэ

Черная пантера

Антология

Предисловие М. В. Михайловой, подготовка текста при участии М. В. Михайловой и С. В. Кудрицкой

Составители сборника: Мария Михайлова, Софья Кудрицкая, Людмила Иванова

© Мирэ А., текст, 2024

© Михайлова Мария Викторовна, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

В поисках настоящей любви

Сохранилась только одна фотография этой женщины: замысловатый тюрбан (следование моде начала XX века) и усталое, какое-то растерянное, чуть склоненное вбок лицо под ним. Однако встречи с ней людям врезались в память: «Женщина странная, ни на кого не похожая». Но странное впечатление складывалось еще до личного знакомства, тогда, когда читающая Россия ломала голову, кто же скрывается под звучным псевдонимом «А. Мирэ» – мужчина или женщина? Даже такой знаток литературы, как В. Брюсов, беспомощно разводил руками: «Мы не знаем французского автора с фамилией Мире»[1]. Впоследствии стало известно, что псевдоним она придумала, взяв фамилию знакомого студента «Реми» и переставив в ней слоги. Но есть и версия, что в основе французское слово mire — прицел, мушка. Возможно, она так себя и ощущала: всегда была на мушке, на взводе, на прицеле…

Впрочем о жизни Александры Михайловны Моисеевой (1874–1913), а именно она скрывалась под звучным псевдонимом, надо рассказывать по порядку: столько она заключает в себе событий, переживаний, трагизма и – любви…

Родилась Шурочка – так звали ее близкие – в семье среднего достатка в провинциальном городе Борисоглебске. Окончила гимназию. Годы юности, смутных порывов и надежд, ожиданий и волнений подробно описаны ею в одном из последних опубликованных произведений – «Страницы из дневника» (1912), где автор вывела себя под именем героини Лары. Это она, юная прелестная Шурочка-Лара, томится неясными мечтами. Замкнутая и стеснительная, она пробует разорвать круг повседневности, покидает постылый домашний очаг, устремляется к тому светлому, романтическому, что сосредоточено для нее в театре. Лара поступает на сцену, но вскоре оставляет ее (это проделала и Шурочка Моисеева), так как и там встретилась с корыстолюбием и пошлостью.

Девяностые годы позапрошлого века. Время революционного бурления в среде молодежи. Шурочка с ее стремлением к правде и справедливости оказывается в кругу радикально настроенных молодых людей. По делам революционной пропаганды она выехала в Одессу, где и была арестована, оказалась в тюрьме, откуда освободилась в 1894 году, оставшись под надзором полиции. Без паспорта, дожидаясь разрешения на выезд за границу, прожила следующие три года уже в Кишиневе. Трудно судить, насколько значимо было для нее революционное прошлое. Возможно, ее опять-таки привлекала романтика, на этот раз сосредоточившаяся в борьбе, горячих спорах, ощущении опасности. Во всяком случае, в тех странах, где она побывала после России (выехала в 1897 году), – в Бельгии, Франции, Италии – она нередко посещала рабочие собрания, митинги и даже запечатлела несколько таких сценок в своих рассказах.

1897 год. Париж. Монпарнас. Художественная богема. Шурочка позирует живописцам, становясь подругой то одного, то другого. Позже в ее рассказах возникнет много этих «моделей», являвшихся «материалом» искусства, от которых принято брать молодость, красоту, готовность служить любимому, а потом, выбрасывая на улицу, забывать о них. Для Шурочки началась вольная жизнь: веселые дружеские попойки, ночные бдения, нескончаемые разговоры об искусстве. Она пристрастилась к табаку, абсенту. Такой ее знал Максимилиан Волошин, и это знакомство оставило у него неприятные воспоминания…

Кончилось тем, что один из любовников продал ее в публичный дом в Марселе, где она развлекала пьяных матросов и из которого ей с огромным трудом удалось выбраться. Выбиваясь из последних сил, прося милостыню, она добралась до Парижа. Возможно, уже тогда у нее появились первые признаки душевного заболевания – тяжелые видения, ощущение давящей пустоты. Однако все это не заставило ее проклясть «парижскую» и ту «новую, могучую жизнь», которая ей была так необходима.

«В Париж нужно в первый раз попасть такой, какой я попала: очень беззаботной»[2], – писала она в одном из писем. Но «беззаботность» Шурочки была особого рода – это была жадность молодости, надежда на встречу, ту великую, единственную встречу, которая оправдает все лишения и падения. Любви, любви исступленно искала Шурочка на мансардах, в кафе и даже, возможно, на мостовой. Кому-то это может показаться отвратительным, ужасающе безнравственным. Но, как бы отводя подобные подозрения, она повторяла: «Вы мне говорили, что у меня никогда не было любви, а так, обрывки (от себя прибавляю) – цинизма. Дело в том, что я в глубине души никогда не была цинична. Так сложилась жизнь».

Она вернулась в Россию приблизительно в 1903 году. Поселилась в Нижнем Новгороде, где зарабатывала на жизнь, едва ли не ежедневно публикуя в местной газете зарисовки, картинки и сценки из парижской жизни. Происходило это так: она запасалась на ночь водкой, селедкой и огурцами, а наутро приносила в редакцию очередной рассказ. Естественно, такой образ жизни не проходит бесследно. Уже тогда, как свидетельствовали друзья, она «совсем потеряла образ человеческий. С утомленным лицом от бессонных ночей и вина, плохо, неопрятно одетая, с какой-то виноватой улыбкой и странным неестественным смехом»[3]. И не случайно в первом же сборнике А. Мирэ «Жизнь» (Нижний Новгород, 1904) А. Блок проницательно выделил те вещи, которые обращают на себя внимание «тихой измученностью, которая не мешает свежести восприятия… Автор в своем жанре достигает тихой простоты, которая говорит больше, чем «правда жизни», обыкновенно становящаяся фальшью в искусстве»[4]. Это были «психологические картинки с оттенком своеобразного романтизма, страстного и в то же время печального»[5]. На самом деле в книге были собраны рассказы (или, как она их чаще называла, «рассказички») двух типов. Одни – бытовые сценки, мимолетные картинки текущей жизни, всегда имеющие тонкий философский подтекст. Другие – этюды, в аллегорическом ключе разрешающие проблемы Жизни, Смерти, Красоты, Искусства, Творчества. Если первые выдавали острый глаз писательницы, ее умение наблюдать и обобщать, то во вторых – чаще всего обнаженно и прямолинейно, даже с дидактическим уклоном – излагалось ее кредо: желание борьбы, сопротивления неблагоприятному течению судьбы, зов жизни, проповедь активности, победа воли. Но даже в этих «обнаженных» по мысли произведениях можно было обнаружить неповторимое своеобразие творческого почерка Мирэ. Она импрессионистическими красками могла, например, создать образ Ночи или экспрессивными мазками нарисовать «когти» солнечных лучей, терзающих Землю.

В 1905 году Мирэ переехала Петербург, где при помощи друга юности писателя-символиста Георгия Чулкова начала печататься в модернистских изданиях «Вопросы жизни», «Золотое Руно», «Перевал», вращаться в кругах петербургской художественной элиты. Многим запомнились тогда ее «ни с чем не сообразная фигурка», «бледное, помятое лицо с растерянной жалкой улыбкой и горящими, красивыми глазами, все еще молодыми и полными ожидания»[6].

В это время довольно резко меняется творческая манера писательницы: ее рассказы приобретают мистический колорит, большу́ю роль начинают играть условность и фантастика. Черная пантера из одноименного рассказа, вызывающая у героя непреодолимое влечение, воплощает Зло «пламенных сфер», уходящих в Вечность. Образ дикого зверя, как и любовь, одновременно сулит неземное наслаждение и приносит неминуемую гибель. Появляется автоматический человек, который тем не менее остро ощущает муки ревности и, страдая, убегает от своего хозяина. Взамен настроений надежды и веры, свойственных первому сборнику (хотя и в нем слышались ноты отчаяния), здесь начинают преобладать настроения тоски, главенствует одиночество, непонимание, отчужденность. Роковые случайности, непредсказуемость поведения, алогичность поступков и, как следствие, – безнадежность, мучения, смерть. Именно они становятся законами, властно распоряжающимися жизнью. И это результат того, что Бог отвернулся от человека, оставив ему в удел страдания и скорбь. Разгул «темных сил», воля «к уничтожению» – вот что отныне становится сутью художественного мира Мирэ. Если раньше присутствовали надежда и устремленность в будущее, если у французов она восприняла импрессионизм, то теперь вечные темы решались в мрачно-декадентском, «уайльдовском» духе[7] – как «безумие каннибальской пляски чувства, эгоизма и тщеславия»[8].

Мирэ филигранно смешивает разные краски, и из-под ее пера выходит нечто, напоминающее современный стиль camp, где можно найти красоту и уродство, серьезное и манерное, трагическое и пародийное. Так, в «Черной пантере» она тасует известные всем подробности жизни Уайльда, дает своему герою имя Альфред, а фамилию скрывает за инициалом Д. (что ясно указывает на возлюбленного английского писателя – лорда Альфреда Дугласа). А вот кто скрывается за пылающей страстью пантерой? Уайльд? Или это символ разрушительной любви, пожирающей бездумно отдающихся ей (в рассказе и пантера, и Альфред погибают)? А может, это вообще пародия на чувственность и чувствительность натур, которые требовали особого к себе отношения в Серебряном веке и демонстрировали несоприкосновение с пошлым и земным? И не подсмеивалась ли она над собой, когда описывала в рассказе «Рамбеллино» любовь героини к человеку-автомату (здесь явная отсылка к «Песочному человеку» Э.-А. Гофмана), который не выдерживает ее притязаний и сбегает от нее? Но, недолго погоревав, ветреница уже готова к новым отношениям. Однако, грезя наяву, о самой себе Мирэ знала, что ей, снедаемой страстной жаждой любви, не найти успокоения нигде. Наверное, так можно проинтерпретировать ее рассказ «Весенняя ночь» (1908), где две героини, монахини, в последние часы жизни на земле думают о любви, ревности, мщении, бросаются взаимными обвинениями, забывая о Боге и искуплении.

Как бы то ни было, судьба приготовила Мирэ еще одно испытание. Ее приятельница прочитала в брачной газете объявление одинокого холостяка из Перми, по профессии агронома, с предложением вступить с ним в брак, предварительно обменявшись фотографиями и письмами. Она отозвалась на призыв, получила его фотокарточку, но, разочаровавшись внешностью, переслала фото Мирэ, которая и начала с ним переписку. Заочно Александра Михайловна понравилась «жениху», он сделал ей предложение, пригласил приехать к нему, прислал денег на переезд.

Дальше происходило все так, как и должно было происходить с витающей в облаках, абсолютно не приспособленной к жизни Александрой Михайловной. Окрыленная надеждой женщина ехала так долго и так устала, что совсем не позаботилась о том, чтобы выглядеть привлекательно. Приехав на назначенную станцию, она вышла из вагона невыспавшаяся и непричесанная. Вид ее настолько отличался от изображения на фотографии, что жених даже не сразу узнал ее. Ей пришлось самой представиться ему, и только тогда он повез ее к себе. А жил он в глухом захолустье: на станции Частые Оханского уезда Пермской губернии (во всем уезде в то время насчитывалось около полутора сотен дворян!).

Вначале, по-видимому, все шло неплохо и Александра Михайловна была близка к тому, чтобы обрести себя подлинную! Счастье окрылило ее, она радостно констатировала изменения в себе: стала спокойней, уравновешенней. В семейной жизни она мечтала обрести твердость духа, ясность, уверенность в завтрашнем дне. Величавая красота уральской природы действовала на нее благотворно: «Высокие холмы и леса, наш домик на берегу Камы. По Каме ходят пароходы. Красота, ширь…» Оказавшись волею случая в «прекрасной глуши» (ее собственное определение), она с головой окунулась в неизвестный для нее доселе мир. «Меня все здесь интересует. Разговариваю с бабами», – сообщала она в письме. Она даже стала употреблять несвойственные ей ранее выражения: «Собралась начать писать большую повесть, а что из этого писанья выйдет, знать заранее никак невозможно, как говорят крестьяне». Она продолжила интенсивно работать не только над собственными сочинениями, но и над переводами (переводила Золя, Мопассана, Барбе де Оревильи, Роденбаха), очень переживая, что заказчики не спешат расплачиваться.

Оказавшись в новом для себя месте, Мирэ присматривалась к непривычному для нее окружению. И хотя ее пугали монотонность, однообразие, отсутствие внешних впечатлений, она могла все это принять и счастливо смириться со всем… при одном условии. Этим условием был Он. Безымянный, вымечтанный, неземной, гамсуновский Глан[9] (в письмах она только так его и называет!) должен был осветить ее неприютную, призрачную жизнь любовью, теплотой, человеческой признательностью, доверительными разговорами. Но разговоров как раз и не было. Муж оказался молчуном. Все попытки Александры Михайловны что-либо понять об его отношении к жизни не увенчивались успехом. Он не пускал ее в свой внутренний мир. Да и был ли этот мир у него? По крайней мере, тот, какой был нужен Шурочке! Ведь поместивший в брачной газете объявление агроном в первую очередь, видимо, все же искал хозяйку дома, аккуратную, бережливую женщину, а не экзальтированную особу, помешавшуюся на любви. С мужской точки зрения – это наихудший вид «помешательства»!

Не получив желаемого, Александра Михайловна взбунтовалась. Подробности их расставания неизвестны. Скорее всего, это был взрыв, истерика, резкое неприятие установившейся нормы отношений. Безусловно, свою роль сыграла и душевная болезнь. А может быть, это было не заболевание, а та беспредельная, немыслимая высота требований, которые не «прививаются» к реальной жизни. Ведь свое представление о любви, свой идеал любовного накала переживаний она «без скидок» переносила на взаимоотношения с мужчинами, что и приводило к бесконечным разочарованиям. Если бы ее будущий супруг до того, как «выписывать» себе из Петербурга невесту, удосужился прочитать хотя бы один ее рассказ! Ну хотя бы «Белый ключ» (1910), в котором она заставила пережить свою героиню Ольгу сладостные минуты той настоящей любви, о которой сама мечтала всю жизнь, той, которая для нее всегда была «оправданием и завершением всего, что есть и что будет»[10], то ему бы стало ясно, что от такой женщины надо бежать куда глаза глядят…

Разбитая, опустошенная, она вернулась в Петербург. В ее окружении четко обозначились «мужская» и «женская» трактовки произошедшего: «В Петербурге виделась со всеми. Все женщины говорили, что я хорошо сделала, что уехала, а мужчины (Федор Сологуб и Вячеслав Иванов) сказали, что я была, вероятно, во многом не права…» Она так и не оправилась от пережитого. С этого момента начинаются ее метания. Нигде она не может оставаться надолго. В паспорте появляются штампы разных городов… Ее неотступно преследует чувство вины и раскаяния. Она упорно продолжает анализировать происшедшее… «Я все сама напортила. Мой муж, как я теперь сознаю, очень, очень любил меня, и, если бы я не нервничала и не делала бы таких глупостей и верила бы ему, у нас была бы хорошая жизнь. Какой ужас сознавать это теперь, когда все кончено. Я была тогда под гипнозом недоверия. Нервы много лучше. Теперь владею собой, но боль временами ужасна» (подчеркнуто автором. – М. М.).

Мысль о неосуществленной любви к покинутому Глану терзает ее. Она писала: «Я его очень сильно люблю, всем существом, очень глубоко. В этой любви много мучений, но я, как недавно прочитала в романе Коллет Вилли[11], “не променяла бы этих мучений на самую большую радость”… Помните, я говорила Вам раньше, что хотела бы знать, что такое настоящая любовь, не мимолетное увлечение, а любовь (выделено автором. – М. М.). Теперь я узнала ее…»

Она прибегает к последнему оставшемуся ей средству – работе и неустанно твердит: «Работать, запретить себе думать о любви, забыть о счастье…» И неожиданно делает в творчестве резкий поворот к реализму. Теперь в ее рассказах появляются крестьяне-пасечники, обедневшие дворяне, пейзажи русской стороны. В этих произведениях явно ощущается что-то бунинское, глубоко проникновенное. Казалось бы, очень хорошо: вернулась на землю, обогатилась новыми впечатлениями, начала осваивать новые сферы жизни. Но зачем литературе второй Бунин? И вот парадокс: теперь ее рассказы теряются в массе других. Это среднестатистическая манера русских писателей, демократически настроенных, ищущих основы русского национального характера, вскрывающих язвы жизни, прибегающих к психологическому анализу. Мирэ утратила свою «почву», на которой только и могло взрастать и развиваться ее оригинальное дарование. «Пересаженное» на другую, оно перестало давать плоды. Прежнее ощущается только в ее автобиографической повести «Страницы из дневника», где героиня Лара проделывает тот же самый путь в новый, неизведанный, полный опасностей большой мир, что и Шурочка Моисеева когда-то…

Перенапряжение привело ее в психиатрическую лечебницу, лечение в которой, казалось, принесло плоды: тревога исчезла. Но наступило оцепенение: «Мне сейчас трудно говорить, хочется быть одной, читать, думать». Ей теперь кажется: несмотря на то, что она и ее прежний муж были очень разными людьми, они «могли бы ужиться» и даже хорошо «наладить жизнь». Причиной случившегося она склонна считать те «навязчивые идеи», что овладели ею, закончившиеся, по ее мнению, «чем-то вроде истерического психоза». «Вот в чем ужас», – беспрестанно твердила она. Но на самом деле ужас был в другом: «…я не могу разлюбить теперь и никогда не разлюблю. Я полюбила навсегда, и ужас в том, что все порвано навсегда» (выделено автором. – М. М.). Это итог, к которому пришла в результате размышлений бедная Александра Михайловна. Как-то в начале своего замужества она обронила: «Я узнала любовь, но еще не знаю – для жизни или для смерти».

Обмолвка оказалась пророческой: как-то упала на улице в Москве в обморок неизвестная женщина. При ней не оказалось никаких документов, и ее отвезли в Старо-Екатерининскую больницу для бедняков. Там она в полубреду декламировала стихи, жестикулировала, чем очень веселила окружающих. Вскоре умерла. Пять дней тело неопознанным пролежало в мертвецкой. Похоронили в общей могиле на одном из московских кладбищ. О смерти Александры Михайловны – а это была она – друзья-литераторы узнали только спустя несколько месяцев. Оставшаяся после нее корзина с рукописями и письмами – единственное ее достояние – где-то затерялась. Однако еще год после ее смерти нет-нет да и появлялись в печати рассказы, подписанные знакомой фамилией. Но теперь это было уже нечто невообразимое, авантюрно-приключенческое и залихватское. Какой-то «Капитан Икамура» и какие-то «Документы полковника Фрича»… Воспользовался ли кто-то бумагами из выброшенной корзины? Или прибегнул к известной фамилии, чтобы пробиться в печать? Этого мы никогда не узнаем…

Каков же писательский облик Мирэ? Что это за литературное явление? Она, несомненно, была «одарена настоящим талантом». Но этот «талант настоящий, незаурядный <…> не расцвел», и «талантливая писательница с блестящим, чеканным стилем дала гораздо меньше того, что она могла бы дать при более благоприятной обстановке и при более уравновешенных нервах»[12]. Оформилась точка зрения, что она не сумела окончательно «из трудного и унизительного материала», который представляла ее жизнь, сделать «материал для художественного сплава»[13]. Таков был вердикт ее современников. Сегодня же наследие Мирэ прочитывается как указание на новые открывавшиеся возможности литературы.

Мария Михайлова

Сборник «Жизнь»

Жизнь

Море тихо плескалось у берега.

Беловатая пена взбегала на камни ступенек и прикасалась легким поцелуем к ногам женщины с бледным, холодным лицом.

Глаза стоявшей женщины смотрели вдаль, спокойные и грустные. Там клубились туманы, в потемневшей дали – словно гигантские виденья. И они простирали объятия, они звали к себе.

«Там, должно быть, так холодно, в глубине моря», – думала женщина.

Она сошла по каменным ступенькам ближе к воде. Беловатая пена касалась уже ее платья, и холодные брызги долетали до сомкнутых губ.

Море, казалось, напевало песенку, ласкающую, словно шелест шелка: «Иди сюда! Спускайся ниже, ниже; не бойся холода. Иди своей дорогой – пока не дойдешь к смерти. Эта смерть не страшна, она знает волшебные чары земли. У нее много сладких снов. Холодная и неподвижная пелена вод сомкнется над тобой. Жизнь не посмеет прийти к тебе. Она так зла, жизнь. Вглядись, как много у нее морщин и как накрашено ее лицо! Она обманывает всех людей своим молодым видом, своей поддельной красотой. И она приникает к ним, и она входит в их сердца. Она нашептывает им безумные прекрасные мечты, великие, как мир, ласкаясь к ним, как женщина в минуты страсти».

И женщина спускалась ниже, ниже, с раскрытыми глазами… Жизнь отходила от нее. Смерть прижималась к ней. И еще несколько шагов, незаметных, неслышных…

Ресницы глаз ее отяжелели, все тело вздрагивало, руки прижались к сомкнутым губам.

И ей почудилось, что кто-то ее обнял. Это была Жизнь.

Она шептала: «Не сходи вниз по мокрым ступеням. Там ждет тебя уничтожение… И ты больше не будешь смеяться. Ты знаешь, ведь ничего нет лучше смеха, звенящего перлами радости в воздухе, – нет ничего лучше смеха. Вернись ко мне, ты будешь жить. Слышишь ты эти крики и этот смех людей? Каким безумием и какой гордостью одарила я сердца людей: все они хотят жить. Вернись назад! Я была зла и разбила все то, во что ты верила, чем ты жила. Но у меня их много – прекрасных грез. И знаешь? Ведь нельзя жить одним и тем же, – все делается старым, все разрушается.

Отыскивай же новые пути, пролагай новые дороги к новым звездам.

Вернись… Я обовью тебя, всю, с головы до ног, смеющимися снами. И я зажгу на небе много звезд, которые ты можешь сорвать хоть все, если тебе захочется. Ведь я богата».

Объятие Жизни стало крепче, крепче. Грудь женщины приподнялась широкою волной. Она замедлила шаги, поворотила голову в ту сторону, где жили люди, и медленно стала взбираться наверх.

На мостовой

Тяжелая безжизненная масса, покрытая холстиной с ярко-красными пятнами от просочившейся местами крови, неподвижно лежала на чистых камнях мостовой, блестевших под лучами солнца.

Кругом стояли люди. Ожидали прихода полиции.

– Это – женщина, – ответил кучер компании Урбэн, сошедший с козел своего фиакра и замешавшийся в толпе, – видна одна нога. Если судить по башмаку, то это была бедная, очень бедная женщина.

Башмак был жалкий, некрасивый, с распоротыми швами, с истертыми подошвами. Ступня ноги казалась длинной и широкой, словно распухшей и уставшей от ходьбы.

– Бедная женщина… – задумчиво повторил кучер. – Работала, работала, и вот конец.

– Это прачка Луиза Бошю, господин! – просунула к нему свой острый нос, покрытый рыжими веснушками, торговка зонтиками госпожа Кутан. – Нет, эта не работала. Только под старость ей пришлось… Она была из этого квартала… ходила…

– Ну, тоже нелегкая жизнь, – сказал кучер. – Вот я недавно отвозил одну в депо, хорошенькую, англичанку. А еще раньше мне пришлось везти в участок другую, японку или китаянку, не знаю. Во время выставки. Красивую… Лепечет что-то, плачет… Я ей давал сто су и звал в отель – не хотела. Пришлось ее там сдать дежурному сержанту.

– Чего хорошего! – сказала девушка в капоте и в туфлях на босую ногу: она шла с рынка, где купила кусочек мяса и редисок. – Иной раз и сама бы выбросилась из окна, да у меня ребенок.

– Что тут случилось? – сказала девушка в лиловой кофточке, обшитой белыми воланами. Она была взволнована, с раскрытыми и побледневшими от ужаса глазами.

– Разбилась женщина…

– А-а…

Девушка, казалось, побледнела еще больше и нервно сжала губы. Ее взгляд неожиданно встретился со взглядом блондина в широком бархатном костюме, смотревшего с участием вокруг себя.

– Какая это женщина? – спросил блондин.

– Это прачка Луиза Бошю, – предупредительно ответила мадам Кутан. – Но она раньше не работала. Она была в квартале… по пивным.

«Должно быть, из художников», – мелькнуло в голове у девушки в лиловой кофте.

«Еще ни разу не видал ее в квартале… Кто это может быть?» – подумал блондин.

Их взгляды снова встретились, и в грустном выражении глаз скользнули радость и надежды молодости.

Труп лежал под холстиной, неподвижный и мрачный, равнодушный и к осуждению, и к участию. Солнце светило ярко, играя искрами в витринах лавок и в стеклах фонарей. Из-за угла послышались тяжелые шаги приближавшихся городовых сержантов.

Кучку людей охватило волнение. История одной человеческой жизни окончилась на их глазах.

Блондин и девушка переглянулись снова. Они были бледны, и в их глазах читался ужас и перед шумным и изменчивым, как море, волнующимся возле них Парижем, и перед их судьбой. Они взглянули на убогий труп, и по телу их медленно пробежала холодная дрожь. И у него промелькнул страх за свой талант, охраняемый им с фанатической страстью от грубого насилия жизни. А у нее – страх за свою неопытную молодость и за свои несознанные еще силы.

Кучка людей расходилась.

Труп отправили на носилках в морг.

Скрипач

Из окна старой башни видно только широкое море, голубое, кристальное. И белый парус вдали сверкает – один белый парус.

Старик с бронзовым, строгим лицом смотрит на море и смотрит на парус: он отвернул свои взгляды от города с вереницей дворцов.

– Люди… – И он сжимает бронзовой рукою свой смычок и с силою проводит им по струнам скрипки. Скрипка дрожит и плачет глубокими, страдающими звуками. – Люди… Я все им отдал. Я принес им, как дар, мой талант. И они слушали, и они плакали, и они простирали ко мне свои руки – и они тоже брали свой смычок и играли им, этим смычком, на моем сердце, как на скрипке… Безумец Паганини, ты – не артист. Они – артисты. О, что это была за игра! Мои жилы тянулись, визжали, стонали, мои кости хрустели, и мое сердце разрывалось, разрывалось… Они все взяли у меня и не оставили мне ни одной мечты и ни одной надежды. Они украли у меня даже мой смех и стянули мне губы гримасой презрения. И они говорят мне теперь: иди сюда, безумный Паганини, и забавляй нас…

Голубое, кристальное море волнуется и улыбается в объятии солнца, под дождем поцелуев золотистых, сверкающих искр.

И старик с бронзовым лицом проводит с силою смычком по своей скрипке. В величественной буре криков и взрывов смеха, срывающихся с пробужденных струн, слышно, как сердце бьется, как оно умирает и как оно не хочет умирать…

И потом тихо-тихо плачет последняя прощальная мелодия. Сердце прощается с миром и с жизнью.

И старик, наклоняя печальным движением голову, говорит: «И если сердце мое мертвое вам нужно – я вам отдам его».

Ночь

Лампа спокойно освещала комнату. Ночь глядела в окно.

На постели лежал человек. Все тело его вздрагивало, и ему казалось, что каждый мускул у него разорван и болит. Ему казалось, что его связали, а ему нужно было убежать. Лицо его краснело от усилий, которые он делал, чтобы подняться с постели, и глаза его стали злыми. Что-то стучалось в его дверь, что-то должно было прийти. Он знал, что это будет страшно, и он не мог уйти. И на глаза его навертывались слезы, такие чистые, холодные, и они медленно катились по его бледному лицу. Все усилия были напрасны. Он запрокинул голову, закрыл глаза, и его грудь, казалось, не дышала. Что-то бесформенное появилось у порога его двери.

– Что это там?

– Это мы, люди.

– Ну, зачем вы, зачем вы? – заволновался человек и задрожал. – Зачем?

– Мы пришли, чтобы раскрыть твою душу, чтобы рассмотреть все, что в ней есть позорного, все, что в ней есть преступного. И за все это ждет наказание.

Человек облегченно вздохнул.

– Только за этим? Ну, все взято, осмеяно, растоптано тысячью ног! Больше нечего делать.

И он закрыл глаза.

И у порога его двери появилась новая фигура – определенная, спокойная и светлая. Легкие складки воздушных одежд обвивали красивое стройное тело. И на бледном лице, безмолвном и ясном, блестели глаза. Эти глаза глядели внутрь и ничего не видели вокруг себя.

– Что это там?

– Это я, Одиночество.

– Ты пришло, чтоб остаться со мной на всю жизнь!

– Да, мы будем жить вместе, мы будем совершенствоваться вместе. Будем взбираться на холодные высоты, где погибает все ничтожное, где может жить только великое, только свободное. Будем глядеть глазами внутрь себя, подниматься все выше и выше…

– А что будет потом?

– А потом смерть.

– И только.

И человек закрыл глаза.

Лампа медленно гасла, и окно побелело. Близилось утро, бледное, ничего не обещающее и неясное.

Минуты

Минуты все бегут и все торопятся – такие маленькие, подвижные.

И люди думают, что эти маленькие быстрые минуты – не что иное, как промежуток времени, в который стрелка пробегает от одной черточки к другой.

Это не так. Минуты – это маленькие существа, невидимые, стройные, которые все шепчут, шепчут, – и горе тем, кто не умеет понимать эти почти беззвучные слова.

И, может быть, минуты напоминают своим видом прозрачных бледных бабочек и, может быть, – веселых мух.

Дело не в форме, дело в смысле. Вот бедный перевод того, что говорят они:

Первая минута: «Не забывай же творить мысли! Каждая новая мысль, которую произведет твой мозг, – твоя собственность и твоя радость. Не правда ли, ведь это хорошо, когда твой мозг исполнен радости?»

Вторая минута: «Каждая новая мысль порождает другие проворные мысли. Они сцепляются и обнимаются, как голубые бабочки при утреннем сиянии, как туманы над морем в предутренний час, и поднимаются в мозгу твоем, и возвышают разум твой. Ведь это хорошо, не правда ли, когда высок твой разум?»

Третья минута: «Когда соединяются смущенные, взволнованные вереницы высоких мыслей человеческих, тогда могуче льется жизнь. И создаются тогда гордые науки, великие учения философии и дивные, сверкающие красотой своей искусства. Каждая мысль родит другую мысль, как каждая минута бежит вслед за другой минутой».

Четвертая минута: «Не забывай же творить чувства! Каждое новое чувство – как бы оно ни было мало, нежно и застенчиво, как бы оно ни походило на только что проснувшегося к жизни, разбившего свою скорлупку птенчика, – объяснит тебе что-нибудь в жизни. А разве это не приятно, когда ты будешь объяснять себе своими чувствами ту жизнь, которой ты живешь?»

Пятая минута: «Когда ты будешь объяснять себе своими чувствами, то робкими, то смелыми, ту жизнь, которой ты живешь, то эта жизнь получит для тебя глубокий, важный смысл, великое значение, и ты полюбишь ее телом и душой. Ты будешь понимать и каждую счастливую улыбку, с которой проснешься утром, и все разнообразное в своем ничтожестве, в своем величии дело жизни. Скажи, ведь нужно любить жизнь, раз ты рожден для жизни?»

Минуты все бегут и все торопятся. И маленькая стрелка весело перебегает от одной черточки к другой.

Беппо

Беппо лежит на берегу под солнцем. Горячие лучи скользят и прыгают по его смуглому коричневому телу, словно стараясь сделать Беппо негритенком.

А какое же дело до этого Беппо? Лишь бы было тепло… Он жмурит свои черные глаза и шевелит губами.

На светло-голубом прозрачном фоне моря выделяется резким живым силуэтом обнаженное темное тело отца Беппо, Джиованни Паччини. Он собирает под камнями на дне морском морские фрукты.

Беппо знает, что старый Джиованни подойдет к нему скоро, и даст ему пинка, и скажет:

– О, Беппо, ленивый мальчишка…

Беппо с презрением вытягивает губы и свистит. «Велика важность…» Он тоже занят делом: он думает. И взгляд его теряется с любовью в безбрежной дали.

«И велико, должно быть, море, – думает Беппо. – Есть ли ему конец? Доменико, матрос, говорил, что конец моря есть, что море упирается в гигантскую и почерневшую от времени скалу, а за скалою – пустота, ничего нет… И только ветер плачет на пустоте, потому что он хочет прорваться сквозь скалы и разметать, разбить все корабли на море… Но Доменико лжет: он лгун».

И Беппо задумчивым жестом взбивает вьющиеся волосы над низким лбом. «Я должен сам увидеть конец моря», – решает он.

Дзинь, дзинь, дзинь… – звенят невдалеке играющие колокольчики, подвешенные к упряжи осла, которого мать Беппо, черноволосая упрямая Кристина, погоняет на рынок с тележкой лимонов и фиг.

– Я должен сам увидеть конец моря, – повторяет задумчиво Беппо с величественным и широким жестом рук. – А ведь какие чудеса рассказывал мне дядя Карло о пиратах… Вот была жизнь! – Беппо щурит глаза, зубы его блестят под толстыми губами. – Разыгралась великая буря, и небо стало черным, и море стало черным, и ничего не было видно. И тогда полетели по морю, по холодному черному морю, отважные и грозные пиратские суда…

Дзинь, дзинь, дзинь… – долетают уже издали колокольчики.

– И пираты и режут, и рубят, и жгут, и забирают золото, и забирают женщин. А буря свищет, рвет паруса с судов и топит, забавляется. Она недобрая, жестокая, эта черная буря. Она любит смеяться над горем… Вот зачем только женщины нужны пиратам? – Взгляд Беппо выражает удивление. – Зачем они?

– Беппо, отверни нос от солнца… лентяй! – кричит старый Джиованни; его фартук, подвязанный к поясу, переполнен, а длинные, худые руки все тянутся и тянутся, все ищут, ищут…

– Я хочу быть пиратом! – И Беппо воинственно приподнимает голову. – Пиратом… Меня будут бояться… Эта старая ведьма Марианна уже не притронется к моим ушам…

Беппо смеется, и вдруг лицо его как будто омрачается, и он печально жмурит брови. – А дядя Карло мне рассказывал, как пираты убили собачку. Собачку, белую… с живыми человечьими глазами… И она плакала, плакала белая собачка… Нет, нет! Я не могу убить собачку… – И лицо Беппо омрачается: его планы о будущем рушатся, и его яркая судьба бледнеет.

Глаза его полузакрыты под длинными ресницами, и лоб нахмурен. Беппо думает, думает…

– Художником… – бормочет он. – Я буду рисовать картины. Я много видел их, художников, с широкими зонтами. Они садятся и рисуют. Всё рисуют: и улицы, и море, и людей. Пойду-ка я учиться рисовать у старого Сантини… – И прозрачные тонкие ноздри Беппо дрожат. – И будут все кричать: «Беппо Паччини… Беппо Паччини»…

– О, Беппо… ленивый мальчишка… – Старый Джиованни дал ему пинка. – Иди домой обедать. Нужно же чем-нибудь набить живот.

Глаза Беппо широко раскрыты. Они видят уже, как Сантини, Марианна, и отец, и все оборванные, грязные мальчишки из квартала Санта-Лючиа стоят возле него с открытыми от удивления ртами.

Он поднимает голову, и из его смеющегося рта вылетает торжественный крик: «Да здравствует Беппо-художник!»

В лесу

О’Донован подходит близко к дубу, срывая с него ветку.

– Среди людей зеленый цвет считается радостным цветом надежды… И я говорю вам, друзья, надежда не должна покинуть нас, если мы не уйдем из строя.

В его голосе резко звучит холодная уверенность и сила; он низко сдвинул на лоб свою шляпу, чтобы скрыть от друзей измученный блеск своих глаз.

– Наша месть, наша жажда свободы должны быть поставлены нами выше всех человеческих чувств. Это древний закон, звучащий так грустно на длинном протяжении веков – око за око… Мир живет и живет, уничтожаются и возрождаются великие народы, и вместе с миром живет этот закон – гордый закон гордых людей! Не устрашимся этим, раз примирения не может быть. На событие шестого мая в Феникс-парке из Лондона ответили судами без присяжных. В добрый час! Борьба организуется жестокая: когда победа будет за одною из сторон, то другая, разбитая, будет лежать беспомощно, без голоса, как побежденный гладиатор. Мы поднимемся снова над Англией, как грозовая туча, хранящая в себе губительные молнии возмущенного чувства и мести. Будем надеяться: победа будет наша – за нас Ирландия!

– Без святого Патрика! – насмешливо и грубо бормочет высокий рабочий. – Ирландия за нас, но без Патрика!

– Я не согласен с вами, О’Донован! – Задумчивые, серо-голубые глаза упрямо смотрят из-под сдвинутых бровей. – Строго легальная, спокойная борьба, когда мозг холоден, когда он ясно и расчетливо выбирает пути, по которым должна идти партия, которая в конце концов всегда восторжествует после упорного труда, – гораздо выше и честней, чем это страшное и возмутительное corps à corps, которое вы предлагаете…

Ряды сомкнувшихся людей в тревоге переглядываются и шевелятся.

– Гомрулер… Гомрулер…

Листья старых ирландских дубов шелестят тоже со скрытой угрозой, и они шепчут в шуме листьев:

– Нет! Нет! Бороться! Бороться или умирать…

Лицо О’Донована блекнет, и резкая глубокая морщина прорезывается между бровей.

– Иной борьбы не может быть! Парламентская борьба ни к чему не приведет. Аграрная лига, поддерживаемая и подкрепляемая пассивным молчаливым сопротивлением всего народа, – это абсурд. Это значит – играть свою игру в пользу врагов. Нет! Ведь мы не шахматные игроки, мы не атлеты в цирке – и мы должны идти наверняка к победе. За нашими спинами стоит Ирландия, протягивая к нам свои измученные руки, стремящаяся, жаждущая своего освобождения, родная Ирландия! Долой же бесполезную политику гомруля! Вперед!

– Вперед! Вперед! – с одушевлением кричит толпа, обрывая зеленые ветки.

– А если я им говорю, как шахматный игрок? – бормочет с горечью О’Донован. Он вытирает капли пота с крутого лба и медленно протягивает руки.

– Вокруг этого леса и дальше, до границ моря и земли, лежит наша родная земля. Она во власти англичан. Наш бедный «картофельный» народ страдает под игом английских лендлордов… А, черт возьми! Но наши крепкие ирландские желудки прекрасно могут переваривать и всякую другую пищу, питательней картофеля! Друзья мои, последние усилия, и наши окровавленные руки принесут сюда, в нашу родную Ирландию, – спокойствие, и благосостояние, и свободу! Долой же Англию! Мы забросаем англичан таким картофелем, что они нам уступят поле битвы без боя…

В стремительном движении толпа приподнимает руки, украшенные зеленью ветвей.

– Долой картофель!

– Я хочу… – Голубые большие глаза смотрят с грустью и твердо.

Разъяренные, резкие крики толпы отвечают ему и словно вдавливают ему в рот не прозвучавшие еще слова:

– К Парнелю! К Парнелю! Убирайтесь к Парнелю!

Деларош

Письменный стол простого дерева завален ворохом газет.

Приближаются выборы, и имя Делароша будет снова с проклятием и ненавистью волочиться в грязи.

Деларош выпрямляет согнутую спину и поводит плечами.

Опять поднимутся все грязные истории о его личной жизни, зашипят всюду сплетни о безнравственности Делароша, и о его продажности, и о его несуществующем богатстве.

– Деларош? Знаете эту ужасную историю с женщиной? Он обманул ее. Она ужасно умерла.

Деларош нервно закидывает голову, его взгляд вспыхивает вдруг недобрым огоньком. Он захотел быть выбранным во что бы то ни стало назло всем этим крикунам.

Это длилось секунду, и спокойствие снова сошло в его душу. Быть выбранным или не быть выбранным… Ведь важно только иметь возможность приводить в жизнь тем или иным путем свои идеи.

Он начинает перебирать газеты.

Газеты националистов… Он откладывает их в сторону. Там слишком много грязи; иногда кажется, что руки пачкаются от прикосновения к газете. Перед его глазами мелькнула короткая статья, подписанная именем Рошфора; он отбрасывает газету, и рука его вздрагивает. Может быть, «этого» он не хотел иметь в числе врагов, среди всей этой клики.

Его взгляд останавливается на маленькой газетке под названием «Дядя Легранж». Он пробегает первую статью.

«… Провал Делароша на выборах будет для него счастьем. Он избавится этим от необходимости чесать языком в палате перед собранием буржуа. Он займется серьезным делом народных масс».

Деларош улыбается. Он знает, кто написал эту статью. Это Бюфон, редактор «Дяди Легранжа». Он его видел на одном из собраний. Бюфон стоял там в стороне, неловкий и смущенный, в своем длинном пальто, глядя вокруг себя своими карими глазами, красивыми и нежными, как глаза женщины. Он говорил кому-то из товарищей своим тихим, тихим, почти доходящим до шепота голосом: «Я не люблю ораторов. Это какие-то кривляющиеся изломанные арлекины, которые играют своим даром перед толпою, как актеры, чтобы заслужить ее рукоплескания. Я не люблю их еще потому, что они приближают так близко отдаленное, что они лгут».

Деларош снова улыбается: ему припомнились и слова Ницше – «Les poetes mentent trop».

Он встает с кресла и тихими шагами ходит по кабинету.

Оратор соприкасается так близко с массой, – думает он, – так близко от себя он видит серьезные глаза, смотрящие на него с верой, он почти слышит, как бьется множество сердец. И он волнуется, красивыми и вдохновенными словами он приближает отдаленное, он называет завтрашним будущий век. Но лжет ли он? Лгал ли он сам?

И Деларош прислушивается к биению своего сердца.

Нет, он не лгал. Ведь он в минуты вдохновения сам верил в то, что говорил. И не так важно, завтра или позже великие идеи войдут в жизнь. Важно то, чтобы эти идеи все приближались.

Он снова начинает перебирать газеты. А! Вот…

Перед ним статья, написанная резко, сжато, холодно. Он пишет так, как говорит, – глава одной из групп громадной партии и самой узкой группы.

Доктринер, не видящий ничего в мире, кроме своей доктрины. Это его усмешка. И Деларошу кажется, что он сам видит, как узкая рука с длинными пальцами пишет эту статью.

«…Деларош? Но ведь известно, что Деларош пришел к идеям демократии недавно, – что он пришел к ним, удалившись из самого сердца либерального лагеря. И декадантская, неясная окраска этого лагеря осталась крепко-накрепко приклеенной к его коже. Деларош… Перед ним преклоняются все за его громкий голос, которым он взывает к справедливости. Но Деларош все же – не человек партии. Он отдельно стоит…»

Деларош поднял голову.

– Все то же и то же. К соглашению мы не придем. Сворачиваю ли я в сторону, чтобы помочь возвысить униженное, попранное человеческое достоинство «одного из людей», – они меня упрекают за это. Стою ли я на стороне соединения политической программы с экономической – они меня упрекают за это. А между тем мой взгляд всегда приподнят и всегда видит тот идеал…

Его небольшие глаза под припухшими красноватыми веками вспыхивают неровным стальным блеском. Он забывает про статью.

– И этот идеал так необъятен, так велик!

– Ну, что же? – говорит он спокойно своим любимым сильным жестом. – Будем бороться!

И Деларош подходит медленно к окну и долго смотрит в сторону Латинского квартала. Ему кажется, что оттуда широкой и светлой волной льется что-то могучее, новое – новая жизнь, будущее страны.

И там дальше, дальше – на высотах Монмартра, начинает упрямо светиться какой-то новый, свободный и не покоряющийся силе ветра огонек.

А еще дальше, на окраинах Парижа, медленно думает, и развивается, и созревает население фобургов.

На высоте

Тихо-тихо взбирается он по дороге – все выше и выше.

Никого нет на этой дороге, покрытой белыми, играющими пятнами серебряного солнечного света.

Он – один. И он спокойно выпрямляет свой худощавый, слегка сутуловатый стан и смотрит вверх своими близорукими глазами.

Спокойствие сверкающего утра и одиночество так полно, так гармонически сливаются с ним – одиноким всегда и везде.

– И не нужно, не нужно людей, – говорит он. На него прямо смотрит солнце – одинокое солнце, блистающее в голубом огне. И солнце говорит ему:

«Уходи, уходи от людей! Ты их не любишь… И я не люблю тоже облака и тучи, которые скользят по небу и затемняют царственный мой образ.

Поднимайся все выше и выше, к спокойным высотам, – туда, где нет людей, нет человечества, где ты будешь один.

На этой высоте твой ум будет блистать такой кристальной чистотою, как алмаз, – к нему не будет долетать ни пыль, ни смрад, ни копоть от жизни городов.

Ты не создан быть «братом» и участвовать в братстве людей. Ты создан, чтоб быть одиноким, великим и подниматься выше, выше от человечества и ближе к солнцу.

Тебя не могут упрекать. С высоты вниз в долины слетит могучий отголосок твоего смеха – такого чистого, как детская улыбка утра при его пробуждении.

И отголоски твоего кристального смеха сметут пыль и разгонят смрад и копоть больших городов. В очищенном и освеженном воздухе у людей будет лучше зрение, и они разглядят из долины твои высоты и тебя.

И пойдут одинокие люди взбираться по следам твоим. Они будут взбираться твоими рабами – на высоте же будут равными тебе.

И они тоже будут посылать в долины кристальный смех. Ты видишь, упрекать тебя нельзя; поднимайся же выше и выше».

И он взошел на высоту.

До него донеслись тогда крики людей – крики людского страдания и боли.

Он наклонил свой царственный высокий лоб, и его сердце тоже вздрогнуло от боли.

Он сказал солнцу:

«Нет, я – не солнце. И у меня в груди бьется живое человеческое сердце, родившееся на родной земле».

Наклоняя свой лоб над долинами, он сказал:

«Поднимайтесь! Идите, идите… Я помогу вам взбираться на скалы, оберегу вас от хищных зверей, от миазмов болот, – от вашей слабости оберегу вас тоже.

Тут воздух холоден, суров, но я буду дышать с такой страстной, горячей любовью – и на высотах потеплеет».

Среди болот

Я искал свое счастье повсюду, и я нашел его на дне серебряного озера.

Но как его достать?

Оно лежало там, покрытое густыми и растрепанными водорослями, среди которых спали рыбы, белыми раковинами и желтыми песками.

А воды озера были всегда печальны, неподвижны… Когда случайно лунный луч со звоном падал на поверхность озера, рассекая его золотистою раной, – оно как будто вздрагивало, пробужденное от сна, и потом снова затихало.

И я ходил, не зная отдыха, взволнованный, встревоженный и потрясенный… Я ходил вокруг тихого озера широкими и сильными шагами и громко, жалобно кричал:

– Зачем ты спряталось так далеко, мое счастье… мое светлое, чудное счастье… Как бы я крепко обнимал тебя, как бы я нежно целовал тебя, если бы ты пришло ко мне! Я был бы твоим преданным рабом, и был бы твоим кротким господином, если бы ты пришло ко мне… Ты, должно быть, так дивно красиво! Ведь правда? У тебя золотые прекрасные руки с раскрытыми и щедрыми ладонями… У тебя золотистые кудри, беспомощно разбросанные по плечам и ждущие короны… И твое милое лицо так нежно, такая светлая улыбка дрожит всегда на твоих розовых губах… У тебя хрупкое живое тело, которое я все покрыл бы поцелуями, если бы ты пришло ко мне!

Так я кричал, расхаживая возле озера широкими шагами и нахлобучивая смелым жестом свою истрепанную шляпу на распавшиеся кудри…

И когда мне казалось, что счастье мое может прийти ко мне на зов мой, я от радости широко раскрывал свои объятия.

И я ходил тогда возле серебряного озера, подпрыгивая, словно школьник, подбрасывая свою шляпу, и с звонкой радостью кричал:

– Ко мне! Ко мне!

Зловещее, угрюмое болото, раскинувшееся вокруг меня, с насмешкой повторяло этот крик:

– Ко мне! Ко мне!

Проклятые болота… Я их глубоко ненавидел. Всегда такие мутные, всегда такие грязные, – они лежали в сыром воздухе, как сытая, довольная, упившаяся грязью свинья.

Я не любил эти болота. Но когда взгляд мой отрывался хоть на мгновение от серебряного озера с его воздушными голубоватыми струями, то он встречал всегда эти ужасные и безобразные пространства, покрытые бесстыдной грязью.

Проклятые болота… На них росли цветы, лиловые печальные цветы, волнуемые легким ветром.

И цветам было скучно. Когда я приближался к ним, они печально улыбались мне своими светлыми глазами и ласково шептали мне безумные слова об одном, лишь одном поцелуе…

Как я брезгливо поводил тогда плечами, моими стройными широкими плечами юности… И уходил от них. Цветы с болота…

И снова я мечтал о моем, притаившемся так далеко, милом счастье с кудрями. И, как влюбленный юноша, я повторял:

– Мое… мое… мое…

Солнце светило и уходило. И много-много раз Аврора с розовыми крыльями и с жгучей улыбкой отдергивала и задергивала полог у постели солнца.

И шаги мои делались медленней. И мои кудри уже не так обильно вились под моей старой шляпой. И даже иногда боялся я, что у меня не будет сил обнять так крепко мое счастье, как обещал ему…

Мне было холодно. Я стал чертовски зябким с недавних пор. Бывало, кровь клокочет и кипит… А теперь под плащом моим холодно.

И плащ мой как-то постарел, осунулся. Я много уже раз чинил его, сидя на сыром камне.

Когда я прикасался рукой ко лбу, то под моими пальцами сердито бороздились морщины кожи.

Было невесело вокруг. И я с презрением глядел на тусклые болота с качавшимися кое-где лиловыми цветами и говорил:

– Вам хорошо лежать и киснуть. У вас нет счастья. А у меня ведь есть оно… Оно лежит на дне серебряного озера. И я его люблю, люблю…

По болотам шагали вблизи меня длинноногие цапли. Они глядели на меня и говорили мне:

– Оно тебя не любит, твое счастье. Полюби нас или зеленых, квакающих по ночам лягушек.

Я им не отвечал. Я низко надвигал на лоб мою изношенную шляпу, я опускал глаза и с сжатыми печальными губами ходил возле серебряного озера.

Была ночь… Наклонилось темневшее небо над заснувшей землей… И облака скользили медленно, торжественно, словно покрытые попонами и медленно идущие спокойными шагами лошади в похоронной процессии…

«Хоронят там кого-нибудь?» – подумал я.

И когда я подумал о смерти, то мне сделалось страшно.

Мое озеро было холодным и темным. И вдруг я явственно увидел, как стали зажигаться на дне его веселые и яркие огни.

Мое счастье устроило праздник… Мое счастье готово прийти.

Как горели огни в темном озере! Как хорош был ночной пир огней!..

Я не знал, сколько богатств хранит у себя счастье. Я не знал, что у него так много рубинов, напоенных кровью, и вздрагивающих от радости топазов…

Огни горели медленно, торжественно…

И прошла ночь. И наступило утро.

Утро было печальное…

Когда же я, измученный нетерпеливым ожиданием, полузамерзший, подошел к воде, чтобы наконец достать его, обнять его, мое капризное и не дававшееся мне так долго счастье, то я увидел в озере лицо свое…

– Не придет… – закричал я, дрожа весь от гнева, – не придет мое счастье!

Я был стариком. И в озере я увидел седые кудри, пергаментное желтое лицо, застывшие глаза.

Жизнь прошла незаметно – в одном ожидании.

Я сел тогда на сырой камень. На этом камне много раз чинил я плащ мой. И закрыл глаза.

– Пусть теперь придет смерть.

Но это слово «смерть» терзало мою душу.

Я сидел там. В моем мозгу тяжелыми седыми гнездами свивалась паутина…

Но когда засмеялись болота и цапли, то я приподнял голову и произнес:

– Молчите вы… Ведь вы не знаете, какое страшное страдание – ждать свое счастье, ждать всю жизнь и умереть, не видевши его.

С презрением накинул я печальный траурный покров на небо и на землю, чтобы ничего не видеть и не знать.

И я сидел…

Проклятое болото, не ждавшее никогда счастья!

И я не плакал…

Лиен

Длинные пальцы американца-тапера, скользя и торопясь, наигрывают грустный вальс. По зале кружатся с медленной грацией пары. Тапер склоняет близко к клавишам свое чахоточное жалкое лицо и играет, играет, словно стараясь передать в разбитых звуках разбитую жизнь.

Гросс Перл, в тяжелом новом платье из толстого, негнущегося шелка, стоит возле окна, любуясь ярко освещенным портом. В ее глазах мелькают злые огоньки, и она шепчет, улыбаясь:

– Там – итальянская эскадра. И скоро ждут в Тулоне прибытия нескольких нормандских броненосцев. Недурно! А?

Она прищуривает узкие глаза, и крупные фальшивые брильянты сверкают на ее руках.

Она оглядывает залу. Все, все у нее есть… Золотые карнизы блестят, столы из мрамора, большие зеркала, мебель обита красным бархатом, семь девушек… Одна красивее другой…

А когда-то, давно, она бродила по ночам по узким темным улицам около порта, бездомная, измученная и избитая…

Улыбка хищного довольства мелькает на ее губах. И ее взгляд с восторгом устремляется на странную красивую головку, украшенную золотыми шпильками. Это – Лиен, китаянка, подарок старого богатого приятеля Гросс Перла, привезенная им из Гонконга – вместе с японской вазой и с обезьянкой из Бомбея.

Изящная фигурка Лиен, закутанная в затканный серебряными мотыльками газ, красиво и причудливо раскинулась в углу дивана. Возле нее огромный кактус с уродливыми лапами. Собеседник ее молодой худощавый брюнет с нервным, нежным лицом.

– А тебе лучше жить в Европе, чем у тебя на родине, в Китае, Лиен?

– Нет, я ошиблась в европейцах.

– Что?

– Ошиблась в европейцах…

У этой Лиен умное спокойное лицо и хитрая ирония во взгляде ее глаз, затуманенных ласковой негой.

– Но ведь у вас в Китае люди злы, а участь женщин так ужасна…

– Да, люди злы, – спокойно отвечает Лиен. – Да… У нас злые реки, злой ветер в море и злые, жестокие нравы. У нас любят жестокость. В Гонконге я служила в чайном домике. И все жестокости переносила я спокойно: так нужно. Моя гонконгская хозяйка, старуха, щипала меня всю до черных синяков своими острыми ногтями. Она была права: я очень хрупкая, я часто уставала, изнемогала от этих ужасающих ночей. Один раз пьяный человек хотел мне вырезать ножом на коже тела несколько бранных слов… Она была права, хозяйка: есть много-много девушек в Китае, которых родители хотят продать. А у нее – коммерческое дело. И если я была такою слабою, то ведь нечего было жалеть меня. На мое место нашлась бы целая толпа желающих. Я сама была злой: у мужчин, опьяневших, я крала деньги, кусала их, била; у одного откусила кусочек уха.

Лиен лениво наклоняет голову к плечу мужчины и продолжает сонным голосом:

– Приходит раз ко мне француз – тот самый, что привез меня в Тулон. Он говорил о европейцах, о доброте их и о том, что европейцам будто бы запрещено религией обижать слабых. Я с ним поехала в Европу.

Она закидывает голову, смеясь своим красивым ртом, напоминающим цветок краснеющего мака.

– Пей, больше пей! – шепчет она. – Вино окрашивает жизнь в такой красивый золотистый цвет… И золотой туман закроет от скорбных весь ужас жизни. Пей, больше пей! Я расскажу тебе печальными словами о том, как золотое солнце – соединение всех добрых гениев – погибло от злобы черного чудовища-дракона…

– Но все же лучше жить в Европе?

Лиен смеется.

– Мне кажется, что золотое солнце было одно – в Европе и в Китае. Теперь же его нет – ни там, ни тут.

– О, Лиен… – И он сжимает ее руки. – Не золотой, а розовой краской вино окрашивает жизнь. Видишь, Лиен, я верю, что скоро люди не будут обижать слабых, что люди будут братьями. Немножко только нужно подождать, еще немножко. Ведь ждут же люди целые века. И люди будут братьями, и будут справедливыми, и ни одной загубленной, задушенной, разбитой жизни не будет больше на земле… Я в это верю, Лиен. Я сам готов взойти на колокольню, на самую высокую, крутую колокольню и говорить…

Лиен задумчиво глядит.

– Ты говоришь мне о том времени, когда сверкающее солнце разорвет дракона и засияет снова в небе… Это не так-то скоро. Ну, может быть, вам лучше знать…

Она задумывается, сильней сжимая руки.

– А если я поверю? А если это все обман?

Им кажется обоим, что легкий золотой туман дрожит и разливается вокруг – подобный солнечному свету.

На Левкадской скале

«Тише, Сафо… Тише, Сафо… Не плачь… не плачь…»

С веселым смехом перекликающихся маленьких божков голубые блестящие волны в серебристой одежке подбегают к подножью скалы, на которой застыла Сафо.

Ее глаза, зеленоватые, как цвета морской волны во время бури, печально смотрят вдаль, и золото волос упало ей на плечи. Белая ткань ее одежды истрепалась, порвалась в камышах, тростниках, в лесных зарослях, по которым она пробегала в смятении.

Ее руки упали, и жемчужные слезы струятся из глаз и падают на грудь.

– Смотри, как нам свободно жить, как хорошо! Мы равнодушны ко всему – скользим, скользим… Смотри, как хорошо нам жить! И мы несем с веселым равнодушием усталый бледный труп, жемчужину с венца царей, измятый бурею цветок… Мы – волны.

Нам так свободно жить… Не плачь, Сафо! Твое горе пройдет. Посмотри, ты разбила звенящую лиру. Так возьми же другую и сложи сладкозвучную песню о твоем бедном сердце, о твоем старом горе.

– Я знаю, – говорит Сафо, – что я избранница между людьми, что сладки мои песни… но я страдаю, и я разбила лиру, чтобы без нее упиться горем.

– Страдать, страдать… Это, должно быть, скучно, – лепечут волны. – Спроси у Пана: он всегда весел. Если его обманет нимфа, то он играет на свирели. И леса затихают тогда, и облака слетают ниже, и волны не играют на свободе. Всё его слушает. Он плачет… А потом он бросает свирель и бежит за другою веселою нимфой и скрывается с ней в чаще леса. И тогда облака засмеются, и краснеют, и вьются, улетают в далекую высь. Лес шумит, веселится и бросает ветвями на луга задремавшую тень. А волны…

Мы, волны, летим на простор, сжимаем друг друга, бросаем друг друга… Нам весело жить! Сафо, не плачь, не плачь…

«О, милые проказницы, играющие волны моря!.. Вы смеетесь над этой тоской – над моею тоской! Я не волна. И это человеческое сердце так чутко, так отзывчиво, и так больно, так больно страдает. Я люблю, я ревную… Я ревную! С зелеными глазами, ревность обвила меня всю своим нежным объятием. Я ревную!.. Сжальтесь, милые волны, и возьмите меня в свой холодной простор! Свет не мил мне – не мило мне небо и земля… Золотистые волны волос моих разлетятся по морю, как травы, как морские зеленые приворотные травы. Я сожму вас в объятиях, прихотливые волны, – я сожму, зацелую. Прогоню я далеко зеленую ревность – ревность с злыми глазами. Мое сердце живое я оставлю в подарок земле, и, с звездою морскою в груди вместо сердца, я сольюсь навеки с вами, волны морские. Пана будем мы слушать и веселою толпою, вместе с ветром залетным, будем бегать по морю. Но для этого, волны, нужно сердце мне вырвать, мое сердце живое. А с живым моим сердцем я живу и страдаю, я томлюсь и желаю… Ревную…»

Художник

– В салоне отказали, отказывают даже во всех картинных магазинах…

И везде тот же самый припев: это прекрасно, но это только для любителя, картины не подходят нам.

Гастон Реми стоит перед своей картиной.

– А между тем… Как же они не понимают и не чувствуют всей чарующей прелести этого колорита, изящества рисунка, этой идеи, этой жизни… – Его худые кулаки сжимаются, на бледном и измученном лице проступают пунцовые пятна.

– Протагор… Это он сам – на этой картине. Он оделся суровыми стройными складками белой одежды, спадающей свободно с его широких плеч. Это его лицо – широкое и бледное, простонародное лицо – носильщика, так тонко и так мягко оживленное силой ума. Полуоткрытый рот как будто хочет произнести спокойно великие слова, пока молчащие в его мозгу. Его глаза полузакрыты тяжелыми, нависшими ресницами, и в них глядит его могучий ум. Под этими ресницами, во взгляде полусомкнутых, туманных глаз как будто бродят и рождаются его мятежные идеи, так резко шедшие наперекор всему. Таким его увидел, мне кажется, Сократ, когда пришел к нему, чтобы посмотреть его.

И снова медленные нервные шаги нарушают покой ателье.

– Вот труп убитой женщины. Они мне говорят, что этот труп я принес с бойни. А между тем это только реально. И ярко-красная, горячая, струящаяся кровь, и неровный изгиб раны в горле… Это только реально.

Он задел на ходу рукавом своей старой испачканной блузы ящик с красками.

– Где же Жюльета? – Он оглядел свое пустынное ателье; Жюльеты не было. – Куда же она ушла?

Он подумал минуту.

– Вероятно, ушла прогуляться.

Ни тени ревности не промелькнуло в его душе. Он никогда не ревновал ее – даже тогда, когда он был в нее влюблен. Теперь же былая любовь его к ней становилась все глуше, стихала. Он привык ее видеть в своем ателье так бесшумно скользившую, убиравшую краски и мывшую кисти, тонкую, гибкую, с глубокими глазами. Она позировала для него.

И когда, по ночам, он лихорадочно работал, то приближаясь, то отходя от полотна, при неровном таинственном блеске свечей, – она лежала на постели с открытыми глазами долго-долго, следя за каждым его жестом, потом же засыпала тяжелым и крепким сном, как будто умирала.

Думала ли она о чем-нибудь? Страдала ли она? Какое было дело до нее ему, всецело погруженному в мир своих образов. И эти образы владели им с трагической, безумной силой. Ему казалось иногда, что эти образы растягиваются и тянутся за ним бескровными и умоляющими вереницами. Тогда он должен наклоняться, ловить их, все эти расплывшиеся и безжизненные образы, и поднимать их и давать им жизнь.

Жюльета входит, нагруженная покупками; она не забыла букета фиалок. Она бледней обыкновенного, ее глубокие глаза потухли и мертвы.

– Где ты была? – говорит ей небрежно Гастон, подкрашивая почти выцветший старый пейзаж, изображающий берега Марны.

– Ходила за покупками.

Гастон задумывается на несколько минут.

– Где же ты взяла деньги? Ведь у нас нет ни су.

– Я в кредит взяла в лавке.

– Ты говоришь неправду: в кредит нам не дают давно.

– Я не хотела говорить тебе об этом – я взяла два-три франка у тетки.

– Твоя тетка не даст нам и су.

Жюльета хмурит брови и наклоняет голову.

– Это нехорошо, то, что ты сделала, – и резкая конвульсия проходит по его лицу. – Послушай… Уходи, не приходи ко мне. И тебе будет лучше.

Лицо Жюльеты медленно сжимается от боли.

– Гастон, – говорит она тихо, – Гастон…

Он отвернулся от нее и думает, расхаживая медленными нервными шагами по ателье.

– Клао, влюбленная в солнце… Какой красивою должна быть эта странная гречанка! Она должна стоять на выступе скалы с неровными, изборожденными краями. Море подкатывается серебряными и лазурными узорами к подножью скалы и к розоватым ногам Клао. Руки ее беспомощно упали вниз: все силы ее духа уходят из нее, тело ее бессильно. Рот слегка удлинен – это жалоба тела. А глаза ушли вверх, поднялись и как будто исчезли в ласкающих ее ресницы солнечных лучах. Вверх, вверх, иди, Клао! Целуй твое солнце, возьми его во что бы то ни стало, – иначе твое желание сожжет тебя…

Жюльета понимает, что он забыл про все, и тихо говорит ему:

– Гастон, ты ничего не ел с утра… Я приготовила для тебя ужин.

– А? – говорит Гастон… – И ее волосы должны быть длинными, тяжелыми и золотисто-красноватыми. И воздух должен был горячим, прозрачным, золотистым и неподвижным, как неподвижен бывает воздух в жаркий полдень…

Жюльета поднимает голову.

– Гастон, иди поужинать, – говорит она уже решительно.

Гастон тихо проводит рукой по лбу. Он съедает кусок ветчины с корнишонами, выпивает пол-литра вина.

Стемнело в ателье. И он сдвигает занавески окон и зажигает свечи. Работа будет на всю ночь.

Жюльета убирает на столе. Ее тело тоскливо сжимается от одиночества, от холода в душе и от чувства бессильной, безответной любви.

Ателье кажется громадным, и темные, коварные чудовища таятся по его углам.

Делать ей нечего. Она подходит медленно к постели, распускает тяжелые волны своих пышных волос. Ей остается только лечь и долго-долго глядеть открытыми глазами перед собой… Потом заснуть тяжелым крепким сном, без грез.

Две из многих

– Шесть часов. Они придут поздно?

– Да, поздно. Мы будем ужинать вдвоем.

Винченца придвигает маленький стол к постели возле окна.

На постели лежит Марианна. Она освобождает руки из-под одеяла, рассматривая розовые ногти.

– Что у нас к ужину?

Винченца покрывает столик белой салфеткой и ставит два прибора.

– Бульон, мясо по-бургондски, спаржа с соусом, потом будем пить кофе.

– С коньяком?

– Да.

Марианна медленно подкалывает шпильками свои длинные волосы.

– Знаешь, Винченца, я теперь думаю: если бы мы могли жить долго-долго, вдвоем, в этом отеле, в этой уютной комнате с плетеной мебелью, и чтобы жизнь не приходила к нам и не стучалась в дверь.

Винченца улыбается:

– Когда же нужно было уходить отсюда, то наш хозяин подал бы нам длинный-длинный счет. А кто бы стал платить? Не я, понятно.

Марианна смеется:

– И не я тоже. – Она с комфортом вытягивает ноги на постели и начинает есть. – Все это пустяки, мечты… Я ко всему привыкла. Мне все равно. – В ее словах звучит какой-то грустный вызов. – Мне все равно. А все же, знаешь ли…

Винченца смотрит на нее.

– Ты из какого города?

– Я из Бретани, – говорит Марианна, задумавшись, – из Сен-Мало. У меня там отец, брат женатый. Рабочие оба. Работают, работают, как вьючные животные. И здоровы, красивы… Труд их красит, должно быть. Я переписываюсь с ними иногда. Они не знают ничего. Они убеждены, что и я тоже… работаю. – Она смеется принужденным коротким смехом. – Ты из какого города?

– Из Флоренции.

– А у тебя есть кто-нибудь?

Винченца хмурит брови.

– Никого нет.

Ее тонкие ноздри слегка расширяются, как будто под влиянием сдержанного гнева.

– Никого, – повторяет она.

Марианна с наслаждением обсасывает спаржу.

– Без отца и без матери?

Винченца пьет коньяк.

– А! – говорит она с упрямым жестом. – Все это ведь ушло и умерло, наше прошлое. И об этом нам нужно забыть.

Перед окнами проходит кучка пьяных матросов с двумя женщинами с набеленными лицами, в огненных париках и в фантастических костюмах из голубого яркого атласа.

– Бей их в морду! Чего там! – кричит один из матросов. Его пьяное и красное лицо не выражает ничего, кроме бесстыдства, опьянения и зверства. – Бей их в морду! Сотри с них муку́!

Матросы забавляются и дергают женщин за их парики.

Раздается удар. Лицо одной из женщин все в крови. Она шатается и падает с коротким стоном.

Винченца в страхе вскакивает с кресла и сдвигает занавески окна.

– Марианна… – шепчет она с ужасом.

И обе женщины, не кончивши своего ужина, глядят друг на друга остановившимся от страха взглядом, побледневшие, как полотно.

Их ожидает то же самое. За этим их и привезли сюда, в этот приморский веселый город южной Франции.

Марианна приходит в себя первая и вызывающе приподнимает голову.

– Это бывает, – говорит она. – Мне все равно. Со мной тоже бывало…

Она как будто что-то вспоминает и вызывает в своей памяти какую-то ужасную картину прошлого. Грудь ее начинает дышать глубоко, и, уронивши на подушку голову, она начинает вдруг плакать отчаянным и судорожным плачем, сжимая пальцами подушку.

– Животные… – бормочет она, всхлипывая и вытирая кулаками слезы.

– И низкие животные! Свой облик человеческий они забывают, когда приходят. Душу свою за порогом всегда оставляют. Как будто куклы перед ними деревянные, с фарфоровыми и раскрашенными лицами. Разбил – заплатил… Сердца как будто у нас нет. А за разбитое чем заплатишь? Есть оно у нас, сердце, – есть, есть… Вот! Вот! Я его чувствую под пальцами. Бьется оно… Есть! Есть!

Тело ее сжимается в конвульсиях страдания.

Потом она стихает и тупо смотрит перед собой распухшими и покрасневшими глазами. Лицо ее бледно. Распущенные волосы дрожат на колыхающейся взволнованной груди.

Она откидывает голову и проводит рукой, мокрой от слез, по лбу.

– Животные! – отрывисто и громко говорит она.

Винченца, бледная, не отрывает своего неподвижного, мрачного взгляда от тарелки со спаржей.

– Мне страшно… Мне страшно… – шепчет она. Она не плачет, но ее взгляд, ее лицо словно окаменели. – Мне страшно. Ты все это знаешь. А я не жила такой жизнью, я ничего не знаю. Мне страшно, я боюсь.

Марианна вытирает лицо платком и обсыпает его пудрой. Она как будто успокоилась, и только губы вздрагивают.

– Пустяки! – говорит она грубо. – Чего бояться! Иди, раз пошла. Или умирай… Умирай! Не умрешь: жить хочешь, шкура твоя тебе нужна – надрывайся тогда над работой или иди в «веселые» дома, к нам… Мы тебя встретим, моя милая, с шиком встретим… Всю душу вымотаем у тебя, мозг выбьем, сердце выколотим, грязью всю обольем, места живого не оставим на твоем теле… Живи, наслаждайся жизнью! Береги свою шкуру и набивай утробу сладкой пищей! А за это уж, милая, ломайся, как паяц на проволоке, будь веселой и смейся!.. Смейся! Смейся!

Винченца сжалась в своем кресле. Ей кажется, что это уже все случилось: что у нее нет мозга, нет сердца…

Марианна наливает коньяк в свой стаканчик и в стаканчик Винченцы. Глаза ее смотрят спокойно и грустно.

– Ну, будет! Не порть себе кровь, – говорит она ласково, и в ее голосе проскальзывают теплые и мягкие, как бархат, ноты живого человеческого чувства. – Не перестроишь мир… Пьяной почаще будь. А то одна у нас так сдуру все читала.

– И что же?

– Сошла с ума.

Они вздрагивают.

Стаканы опорожняются и наполняются. Лица женщин становятся красными и бессмысленными.

Из улиц, прилегающих к порту, к ним доносятся крики безумного, не знающего удержу, печального разгула.

Эдикт

– Эдикт… Эдикт! – В затуманившемся и уже начинающем подергиваться светло-серою дымкой вечернего сумрака воздухе, словно суровые удары молота, разносятся крики глашатаев.

– Эдикт! Эдикт!

И эти крики все сближаются и собираются около дворца цезаря.

Прохожие с тревогою и любопытством оглядываются, прислушиваются и останавливаются. Мало-помалу возле дворца теснится и волнуется толпа, окружая глашатаев. И все подходят, и все подходят. Еще! Еще!

Главный глашатай приготовляется читать. Его суровое и смуглое лицо спокойно.

Сверху толпа представляется пестрым собранием голов – черноволосых, золотистых, рыжеватых, – разноцветным пятном.

Вверху, между колонн, слегка приподнимается пурпуровая занавесь, и бледное неподвижное лицо Цезаря смотрит оттуда холодным взглядом черных глаз.

Толпа нетерпеливо ждет, и глашатай читает.

– Цезарь любит свой Рим. Он осыпает его милостями. И теперь раскрывает он для народа возле дворца свой сад. Дверь из белого мрамора будет раскрыта. При входе стройные ряды зеленых пиний, словно почтительные часовые, будут приветствовать входящих, как владык, повелителей сада. Вы там увидите высокую блестящую решетку и несколько дверей. Каждая дверь откроет вход в одну из аллей сада – из кипарисов, миртовых деревьев и ароматных роз. В конце каждой аллеи вошедшего ждет дар великого Цезаря. Какой дар? Это будет зависеть от выбора аллеи и от счастья… В одном месте находятся девушки – красивейшие девушки со всего света, невинные, но обученные всем чарам страсти. В другом месте набросаны груды жемчуга, золота, драгоценных камней. Наполняйте карманы! В третьем месте – декреты с назначением и дарственные записи, которыми вручаются богатые имения. В четвертом – львы и тигры, которые безжалостно и грозно растерзают. А в пятом – ликторы, с могучими руками, приготовляют свои прутья… Все зависит от выбора двери, все зависит от счастья… Идите! Идите! Дверь из белого мрамора будет раскрыта…

Цезарь смотрит. Лицо его бесстрастно. И только пальцы сильней и сильней сжимают край приподнятого пурпура. Его никто не видит.

Оборванные пролетарии, стоящие в непринужденных грубых позах, как стая фавнов, почесывают головы. Что им терять? Они пойдут… Может быть, деньги? Богатое имение? Может быть, тигр? Что им терять?

Богатые и знатные сердито возмущаются и потрясают кулаками. Насмешка Цезаря! Быть высеченными, как неразумные мальчишки…

Насмешка Цезаря!

Они с презрением идут своей дорогой. Но их шаги так медленны, так осторожны… Они колеблются. А может быть, не прутья? Не смерть? Может быть, ждет почетная, обильная доходами и наслаждениями должность? Имения? Громадные богатые имения…

Среди же молодых людей, промотавших свои состояния, погруженных в болото долговых обязательств, колебания нет.

– Цезарь, наверное, знает толк в женщинах, – смеются они весело. – Он не даст нам каких-нибудь дур! Он даст нам царственных красавиц… Обученных! – И они разражаются смехом.

– Друзья мои! – кричит какой-то юноша с изящным женственным лицом. – Идем на смерть!..

Он произносит резкую циническую фразу. В ответ ему звучат рукоплескания.

– И заплатим долги! – продолжает все тот же развеселившийся оратор.

– Положим знатные заплатки на нашу развалившуюся глупую фортуну. Идем играть в кости!

Вдали слышно, как дверь, массивная и величавая дверь из белого мрамора, растворяется с визгом.

В ответ каким-то стоном вырывается из сада рычанье льва.

Цезарь смотрит вниз.

Идут? И эти… И эти тоже… И эти… эти…

Вот эти не пойдут! Знаменитый поэт, про которого все говорят, что по ночам он улетает разделять пиршества и наслаждения богов на царственный Олимп… Этот философ, презирающий и землю, и богов… Идут тоже.

Цезарь резким движением отдергивает руку: с легким жалобным шорохом падает пурпур.

В безлунную ночь

Это было в окрестностях Гавра.

Я заблудился. Ночь была темная, безлунная. И мне казалось, что она сдвинулась вокруг меня магическим кольцом и притаилась. Она была таинственной, холодной, – эта ночь.

Я шел вдоль берега. Скользили под ногами камешки с сухим, коротким стуком.

Море было так близко. Оно глухо дышало своим грозным холодным дыханьем, как будто приближаясь, как будто отдаляясь в темноте, и вспенивалось белой пеной. Эта пена мелькала вокруг, как поднимающиеся из моря привидения – бессильные, готовые исчезнуть.

Я шел, растерянный, испуганный, не знающий, чему мне доверять, куда идти.

И иногда казалось мне, что темные ресницы ночи приподнимаются и взгляд ее на меня смотрит – немой, загадочный и не желающий мне ни добра, ни зла.

Под этим взглядом ночи я шел. Я шел, растерянный, испуганный, согнувшийся…

Холодный ветерок скользил по моему лицу, и целовал его, и шевелил концы моих волос с печальной лаской.

Я был так одинок. И я хотел огня, и света, и людей…

И я увидел, что вблизи меня горит какой-то огонек, которого я раньше не видал. Огонек был печальным и тусклым желтоватым пятном. Как будто свет от сальной свечки, скользящий через узкое окно.

Да… это не обман был, и я наткнулся на ограду, полуразрушенную временем или же морем. Наткнулся на ограду из необтесанных камней.

Мои руки ударились с силой о влажное дерево низкой калитки. Где-то глухо завыла собака.

– Отворите! Спасите!

Я начал кричать, надрываясь, хрипя, приглядываясь к окружающему мраку. Собака стала выть еще тоскливее.

– Спасите!..

Что-то стукнуло возле меня, и через щель раскрывшейся калитки мелькнул передо мной веселый огонек решетчатого фонаря. При свете фонаря я разглядел лицо старухи в белом чепчике, с большими черными глазами. Ее рука, державшая фонарь, слегка тряслась. Я разглядел морщины ее шеи около сдавленного подбородка. Во рту ее был виден один лишь зуб – такой желтый, как тусклый янтарь.

– Спасите… позвольте к вам войти, согреться до утра.

– Войдите…

Старуха растворила свою калитку, впустила меня в темный двор, задвинула засов и закричала на собаку:

– Гектор… Молчи! Молчи!

Гектор лаял, стихая, с каким-то жалобным, унылым визгом.

Я был обрадован: передо мной – жилье, я буду спать под кровлей. Немая, неразгаданная ночь осталась позади сторожить теперь бушующее, темное, с белеющей пеной, море.

Старуха молча растворила дверь и стала тихо подниматься по узкой лестнице, стараясь освещать мне фонарем своим дорогу. Ступеньки были старыми, истертыми ногами, из бурой черепицы. Старуха шла и колыхала своей юбкой из черной саржи, заштопанной, поношенной…

В галерее со сводами стекла узких окон были разбиты кое-где, и щели их заткнуты тряпками. Над головой спускалась паутина, седая и мохнатая, как ветхие лохмотья. Запах сырости, гнили…

Мы вошли в коридор.

Одна дверь была крепко закрыта и заперта тремя замками. Эти замки висели неподвижно, как стиснутые, угрожающие кулаки.

– Я затоплю камин, – сказала мне старуха. – Я приготовлю вам яичницу с поджаренною ветчиной и дам вина.

Она отрывисто откашлялась.

– Здесь жил нотариус в отставке, и от него осталось несколько бутылок хорошего вина. Ведь я не пью вина и не хожу в церковь.

– Почему?

Она устало передернула плечами.

– Я не хочу. Я ни во что не верю. Я сторожу здесь этот дом… – она пугливо оглянулась, – и его прошлое.

Я вздрогнул. И мне почудилось, что влажное, тяжелое крыло летучей мыши коснулось моего лица.

– Сюда никто не ходит, – сказала мне старуха. – Но если вы уже пришли – войдите.

Она раскрыла одну дверь.

– Это – столовая моего барина. Теперь его нет в доме. Ушел, исчез… мне кажется, он вылетел отсюда черным вороном с распластанными крыльями и с хриплым стоном. Мне кажется, что я когда-то слышала и теперь помню этот стон.

Она опять устало передернула плечами, и мы вошли в столовую.

Это была большая комната с коричневыми голыми стенами. Потертый пол из бурой черепицы был возле очага обложен кирпичом. Над очагом висело чье-то белое лицо из гипса с брезгливым выражением тонких губ. Среди столовой стояли стол и кожаные кресла, а на столе – подсвечники из темной бронзы.

– Это подсвечники моего барина. Он зажигал всегда по вечерам несколько свеч и долго-долго сидел в старинном кресле возле очага. Мне так хотелось знать, о чем он думает. Он сидел в своем кресле, задумавшись, нахохлившись, словно недобрая ночная птица. Но он всегда молчал. И я молчала. Мы жили молча. По вечерам, когда шумело море, он часто вздрагивал и говорил: «Как бы не забрались к нам воры … как бы они не обокрали нас»… Я думала, что он богат.

Я снял свой плащ и сел возле стола. Старуха зажигала свечи.

– Мне кажется теперь, что барин тут, – сказала она тихо. – Но вы так молоды, вы так красивы; мне кажется, что я угадываю все, о чем вы думаете. Нет у вас тайн. Все ваши мысли чисты и спокойны.

Печальный зуб торчал из ее рта, подобный тусклому кусочку янтаря.

– Вы молоды. Я не видала молодых давно. А я сама, мне кажется, всегда была старухой. Не помню времени, когда моя иссохшая, морщинистая грудь была красивою и молодой и когда жили в моем сердце все чувства юности. А теперь мое сердце – стариковское, темное сердце.

Старуха скрылась. Она явилась скоро снова со связками сухого можжевельника и начала, согнувшись, зажигать его.

В очаге загорелся огонь, полетели блестящие искры, по потолку забегали дрожащие уродливые тени. В столовой стало весело, тепло.

Старуха снова скрылась. Потом она пришла и принесла с собою сковородку и разные припасы. Она поставила передо мной бутылку темного вина и маленький стакан.

– Мой барин пил из этого стакана. Я приготовлю вам яичницу. Потом я постелю для вас постель. Сама я буду рядом, в маленьком чулане. Направо – спальня барина, которую я заперла тремя замками. Никто не ходит в этом дом. Я тут живу одна. Но если вы пришли, то будьте гостем. Вы молоды, и мысли ваши чисты.

Я все молчал, молчал… мои губы как будто склеились и не хотели говорить.

Яичница шипела около меня, и я стал с жадностью съедать большие жирные куски, с трудом нанизывая ломтики темно-коричневого, твердого как камень хлеба. Вино было холодное, густое.

Старуха посмотрела на меня и тихо вышла.

Море глухо шумело под окнами, и мне невольно стало чудиться, что лезут воры.

Я был так утомлен, но, когда я улегся на широком диване, кисти которого спадали вниз, касаясь пола, и закрылся плащом, – сон ушел от меня.

«Предательский сон! – подумал я. – Зачем ты убежал от моих глаз, покинув меня тут, беспомощного, одинокого, в этом ужасном доме, ночью…»

Очаг потух. Свечи горели желтоватыми, дрожащими, испуганными огоньками.

Меня не радовала кровля, меня не радовало тихое жилье, меня не радовала теплота. Какая-то тоска сдавила мою грудь. В моей груди тревожно билось сердце. Было тихо вокруг.

Какой-то шорох за стеной справа…

Как будто шорох туфель… «Должно быть, это старые фланелевые туфли с узорами из бисера…» – подумал я.

Шорох усиливался, приближался…

Ко мне неслышно, незаметно подкрадывался ужас, танцуя и кривляясь на своих тоненьких уродливых ногах. Лицо мое стало бледнеть, глаза мои остановились. И мне казалось, что у меня были живыми только уши. Все чувства умерли, и только уши слышали.

Тихий шорох все рос за стеной. Казалось, кто-то подошел к стене и медленно начал отодвигать и вдвигать ящики комода. Тук! Тук! Шш…

Безжалостно, однообразно стучали ящики комода, вдвигаясь, выдвигаясь. Тук! Тук! Тук!

Я холодел. Сознание уходило от меня, отодвигаясь вместе с жизнью, и со стенами, и с огоньками догорающих, оплывших свечек, – в бездну…

Старуха… Она стояла на пороге, в одной рубашке, с желтыми костлявыми плечами. Она тряслась.

Мне стало легче. Я сел на диван.

– Он… он… – шептала мне старуха. – Мой барин… каждую ночь! Каждую ночь! Мой грех велик, но я страдаю больше, чем того стоит этот грех.

Ее зуб задрожал между синих трясущихся губ. А глаза ее были как черные ямы.

– Он требует, он хочет, чтоб я пошла в полицию…

– В полицию?

– В полицию… ведь я его убила. Я думала, у него денег много. Я хотела быть тоже богатой…

Она приблизилась ко мне, желтея в полумраке своими страшными плечами. Ее рубашка колыхалась, обтягивая ее длинное, худое тело.

«У нее тела нет, – подумал я, – у нее одни кости».

Дыхание захватило у меня. Я стиснул кулаки, готовясь растерзать, если она ко мне приблизится. Она все приближалась. Я готов был от страха убить ее тут же.

А за стеною монотонно и настойчиво стучали ящики комода. Тук! Тук!

– Слышишь? Убила его вечером. Он сидел тут. Я бросилась к нему, скрутила крепкою веревкой его руки. У него маленькие были руки, как у ребенка. И слабые, как у ребенка. Он стал кричать, раскрыв широко рот. А я душила его проволокой. И я втыкала ему гвозди всюду – в виски и в грудь… Тупые, ржавые, погнувшиеся гвозди… когда он умер, то я стащила его в спальню за ноги и заперла. Он гнил… по дому разносился тяжелый запах. А денег не было.

Она приблизилась ко мне, и черные глаза ее глядели на меня.

– Ты из полиции?

Ее худые руки внезапно вытянулись и схватили мое горло.

– Ты из полиции? Я… Я сама туда пойду. А может быть, и не пойду. Мой грех… и я сама им мучаюсь. И никто больше, только я… Ты из полиции?

– Нет! Нет!

Я с отвращением схватил ее худые плечи и отбросил ее в сторону. И без плаща, без фонаря я побежал по коридору, по лестнице, перескочил через ограду.

Меня опять схватила и обняла своим объятием безлунная, немая ночь. И я был рад ей. Я крепко прижимал ее к моей груди и я кричал… кричал, себя не помня, громко:

– От людей, от людей, уходи от людей…

Море, бушуя, посылало мне ряды своих бессильных, исчезающих, холодных привидений.

И я бежал, бежал…

Два гнома

Мои руки лениво лежали на веслах, и лодка медленно, задумчиво плыла среди сверкающей воды…

Была такая ночь, когда все мертвые похороненные выходят снова в жизнь и населяют землю, ревниво пряча под одеждами скелеты.

В такую ночь я плыл по Рейну, лениво положивши руки на сложенные весла и отдаваясь всей душой ритмическому плеску волн, сиянию луны и собственным мечтам.

Мои мечты были невеселы, печальны, как бледный луч луны, когда он медленно скользит и умирает на черепичной блестящей крыше…

Перед прогулкой приходил ко мне портной и требовал уплаты долга.

И мне мерещились, словно в серебряном тумане, ряды таких же визитеров, таких же скучных и ненужных.

В кармане моего жилета с злорадством прыгала моя истрепанная записная книжка и тихо мне подсказывала цифры: портному – 250, сапожнику – 17, кондитеру – 79…

– Не стоит жить… – меланхолически шептали мои губы, а взгляд мой потонул, как расшалившаяся чайка, в глубокой синеве небес.

– Не стоит жить…

Ночь была дивная. Серебряные тени мягко дрожали над землей и над водой…

Луна подмигивала мне, как будто говоря: «Какой ты маленький, какой ты глупенький… плывешь, как дурачок, на своей тоненькой скорлупке. А я вот захочу и покажу тебе такие ужасы, такие страшные и бледные от страха, внушаемого ими, привидения, что ты с ума сойдешь».

И я подмигивал ей тоже: «Врешь, не надуешь! Разве не знаешь, что ты имеешь дело с глубоким скептиком двадцатого столетия?»

Но в то же время я прекрасно чувствовал, что маленький злодейский страх коварно прицепился ко мне за пуговицу моего жилета своими цепкими крючками. Я постарался отвернуть взгляд свой от луны и посмотрел на берег.

На берегу стояла женщина, высокая и стройная, в глубоком трауре, с пером на шляпе.

Это красивое перо капризно и настойчиво выглядывало из-под траурного крепа.

Я заработал веслами, и на поверхности воды забегали волнистые полоски серебра. Я был тогда так молод… Мои волосы цвета пшеницы завивались крутыми и твердыми кольцами над лбом без морщин.

И я понял тогда – почему я поехал кататься по Рейну… Мое сердце, тревожное сердце, раскачиваясь, как бумажная марионетка, хотело – требовало для себя любви, чарующей и опьяняющей любви, которая звенит всеми мелодиями рая – при блеске звезд…

А женщина стояла, важная, задумчивая и высокая, маня меня изящной гибкостью своего стана.

Когда я к ней приблизился короткими и осторожными шажками, держа в руке свою широкополую студенческую шляпу, она спокойно подняла свою вуаль – и я отпрянул в ужасе.

Это был желтый, тщательно наряженный скелет… но перед дамами я никогда не кажусь трусом. Я равнодушно надел шляпу и равнодушно у нее спросил:

– Голубушка, давно ты умерла?

Она со скрипом засмеялась, как будто у нее вдруг лопнула какая-то струна в груди.

– Давно…

Она кокетливо склонила ко мне голову.

– Не хочешь ли со мной покататься?

Я всегда рыцарь с дамами.

– Пожалуйста…

Я был разочарован, и вся поэзия ночи поблекла, потускнела и ушла. Луна казалась мне вареною горошиной, довольно крупной…

Из-под серебряной волны реки на меня глупо посмотрела рыба и снова спряталась, вильнув хвостом.

Моя спутница села, жеманно расправив свой трен на корме. А я сел на носу.

«Поэзии нет ни в сердце, ни в природе… поэзия – ложь!» – подумал я.

У моей спутницы опять как будто лопнула струна в груди.

– Послушай! – сказала она мне. – Хоть мы не созданы, чтобы любить друг друга… но все же мы можем быть друзьями.

Я посмотрел на нее тусклым взглядом, каким на меня недавно рыба; так смотрят на свою почтенную и уважаемую бабушку.

– Откуда ты?

– Я из Силезии.

– Ты была замужем?

– В дни моей юности я встретила одного стройного и молодого итальянца, с красивым прямым носом, который шел с шарманкой по улице. Я посмотрела на него, и я в него влюбилась. Когда ко мне являлись свахи, то я кричала:

– Не хочу… я хочу замуж только за этого синьора с прямым носом… – но оказалось, что у этого синьора была жена и шестеро детей. Так и не вышла замуж.

Луна расширилась; она как будто выросла в далеком темном небе, напоминая спелую большую репу.

– Я расскажу теперь тебе, – сказала моя спутница, – о двух подземных гномах. Моя могила, в которой я теперь живу, находится в Силезии, на горном кладбище. От природы я очень болтлива… и вот, когда я выспросила все секреты у всех моих соседей и соседок, мне стало очень скучно под землей. Скучать пришлось недолго: когда сгнил мой сосновый гроб, то под ним оказалась трещина, ведущая в подземное жилище гномов. Живут там два забавных гнома. Один большой-большой… Его я никогда не видела. Когда он повернется там – дрожит земля. А голос у него глухой и грубый. Другой же гном величиной с воробья. Я его часто вижу: он поминутно бегает сквозь трещину. Он такой маленький, трясущийся всегда от страха… у него черный колпачок, величиной с орех, и круглая седая, всегда причесанная борода, как хоботок шмеля. Его обязанность состоит в том, что он, двоясь, троясь и разделяясь на бесконечное количество таких же гномов, присутствует при родах женщин. И когда женщина родит, то гном заботливо осматривает новорожденного ребенка. Если ему покажется, что этот маленький ребенок не будет выделяться ничем особенным среди других людей, – он оставляет его жить. А если же ребенок должен быть чем-нибудь большим, тогда малютка-гном втыкает ему булавочку в висок. Ребенок умирает, а маленький, согнувшийся, трясущийся от страха гном бежит, бежит… когда же случается ошибка, когда рождается и вырастает великий человек, тогда большой сердитый гном жестоко бьет малютку-гнома. Он встряхивает его так, как если бы тот был мешочком, наполненным игральными костями… Я вздрагиваю тогда вся от сострадания и забываю отгонять червей, которые меня грызут.

Я хотел что-то у нее спросить, но моя спутница уже исчезла.

Я посмотрел вокруг себя.

Светало. И бледным золотом мягко согрелся край тревожно дремлющего по утрам востока.

Я понял, что все мертвецы должны были теперь опять исчезнуть, чтобы догнивать под сводами земли.

Я снова вспомнил о портном и заплетающейся, пьяной походкой пошел по берегу проснувшегося Рейна, который сделался спокойным, мутным, скучным – как сама жизнь.

И мне казалось, что я вижу глухую неустанную работу гнома – жизнь обесцветить и ослабить все сильное…

На золотом песке

Золотой неподвижный песок… Безграничная даль…

С далекого и побледневшего от света неба солнце льет жгучий дождь своих светлых лучей.

Лучи впиваются в песок, словно острые длинные и прозрачные когти, – все глубже и глубже. Они пытаются сжечь неподвижную, разгоряченную земную грудь и уничтожить землю.

– Сжигай! Сжигай! – беззвучно шепчут светлые лучи, и золотистые поблекшие песчинки со стоном корчатся, дрожат и вздыхают, предчувствуя гибель.

– Сжигай! Сжигай! – шепчут лучи, и когти их впиваются все глубже. – Все живое погибло. Растения умерли вместе с душистыми цветами, которые мы целовали с такой негой и страстью в июльские полдни. Животных нет. И нет людей, которым мы вдыхали в сердца своим царственным светом великие грезы, потрясавшие мир своей силой. Умирай же, земля, жалкий труп, переживший великую жизнь.

Земля не плачет: она померкла и затихла в предсмертном сне.

Под утесом, на ярком горячем песке беспомощно и утомленно шевелится какое-то живое, темное пятно. Разметались иссохшие руки, грудь поднимается с трудом, дыхание вылетает с резким свистом изо рта, пересохшего, полумертвого, синеющего на лице. И воспаленные глаза с недоумением смотрят своим почти безумным взглядом из-под темных, упавших ресниц.

Человек вспоминает: «А! Все ведь умерло – растения, животные и люди. И только я живу на этом золотом песке, который жжет мои бока, сжигает мою кожу, сухую и потрескавшуюся и натянувшуюся на костях. Облаков нет на небе, горит солнце безжалостным светом, сжигающим меня и проникающим мне внутрь. И я – один».

С усилием он поднимает грудь. С его иссохших губ срывается, как жалкий стон: «Один!»

Он опускает голову на расколовшийся неровными кусками камень, закрывает глаза. Он погружается в мир грез, и оживляющий и освежающий, – раскинувши иссохшие, беспомощные руки.

И ему кажется, что воздух стал свежей, что расцвели цветы, заливая весь мир опьяняющей лаской своих ароматов, и потянулись вереницами животные и люди, зазвучали слова, выделяясь, сливаясь со звоном гордой отваги. Замелькали кругом силуэты воздушных дворцов…

«Жизнь прошла, жизнь вернулась…» Человек улыбается сладкой улыбкой, и ему дела нет до раскаленного песка и до сжигающих его лучей. «Вернулась жизнь».

– Нет, безумный! – скользят и играют лучи над покровом тяжелых песков. – Ведь это лишь мечты твои, – жизнь умерла. Зачем ты мучаешься этой мукой? Вот мы убьем тебя, страдания тогда кончатся.

– О, нет, нет! – говорит человек. – Не убивайте! Глядите! Глядите! Пусть умерла вся жизнь, но пока жив мой мозг – он населяет землю снова борьбою, страданьем и счастьем… Жизнь возвратилась, говорю я вам. И вы не слышите ее дыхания? Шума ее борьбы? Стонов тех, кто в борьбе побежден, гремящих громом криков победителей?.. Глядите, каким потоком льется кровь; должно быть, жилы лопнули в борьбе, и льется кровь, как из разбитого сосуда.

«Пусть умерла жизнь… Мозг мой может ее воскресить и населить весь мир страданием. В действительности жизнь и жизнь в мечтах – она ведь одинаково жестока. Она рвется всегда и повсюду к победе, шагая спокойно через страшные бездны людского страданья… К победе!

И пусть жизнь умерла, – ведь мой мозг воскресил ее снова и населил мир растениями, дворцами и вереницами животных и людей. Он украсил ее еще тем, что живет только в грезах, – поэзией. Оставьте же меня мечтать и любить жизнь. Не убивайте же меня. И один в целом мире я создам себе жизнь, пока не высохнет и не умрет мой мозг и сердце навсегда не перестанет биться».

Без дороги

Однообразным, ровным светом горела лампа. На коврике, возле порога, свернувшись и настороживши уши, лежала маленькая черная собака.

В окно глядела ночь, морозная и снежная, и слабо выделялась темная неровная ограда палисадника.

Небольшой человек, с подозрительным и жестким взглядом и с бледными губами лежал на узкой, белевшей в углу постели, положив обе руки под голову. Ему казалось, что жужжит какой-то маленький жучок, печальный, затерявшийся, возле его лица.

Жужжит, жужжит… Словно он хочет улететь, не может и опять падает…

И человек, с досадливой гримасой на лице, отвернул голову.

Стена… простая, белая, с кривыми, желтыми узорами.

За всеми четырьмя стенами его комнаты таилась жизнь. И, может быть, кипела жизнь. Какая только? Он никогда не понимал той жизни, которою живут все люди за стенами его комнаты.

Может быть, весело им. Может быть, каждым фибром они живут и прославляют жизнь…

Взгляд его потускнел, углубился. Лоб сморщился. Может быть, он один без дороги…

Как ядом, была отравлена вся жизнь его неверием.

Люди работают, люди живут, люди стучатся во все двери жизни с надеждою, что эти двери отопрутся им. А он глядит, глядит… И эта жизнь, эта борьба, казалось ему, выставляли цинично и со смехом свою позорную подкладку эгоистичных интересов. И в звуках каждого раздавшегося слова – как бы оно ни согревало, как бы оно красиво ни было, – он различал звеневшую и торжествующую ложь.

Она противна, ложь… И она ползала всегда по его сердцу, как длинный извивающийся червь.

Он сбрасывал ее, отвертывался вновь от жизни, рассматривая пристально и с болью простую белую стену с кривыми желтыми узорами.

Жучок жужжит, жужжит под подбородком… И выплывали в его памяти картины прошлого. И каждая картина осквернена была все той же ложью.

С брезгливостью отвертывался он от прошлого. А в настоящем – белая угрюмая стена перед глазами. И в будущем – тоже.

За окном снег белел. И с вкрадчивой поэзией луна плыла среди холодных, темных облаков, и ее свет блестел, как свет зажженного вверху большого электрического фонаря.

А когда снег уйдет – зазеленеют бледные деревья за темною неровною оградой палисадника. Потом они начнут желтеть, и облетят поблекшие лохмотья – листья. Потом вновь снег…

Но в его темной хмурой комнате ни разу, никогда не заблестят горячие и чистые лучи солнца-любви.

Такого солнца нет!

Темно было в душе!.. С мучительною болью восстановлял он жизнь, какой она была, какою она есть… И отвращение, словно червяк у корешков молоденького деревца, подтачивало всякую надежду.

С умывальника капля за каплею падала на пол мыльная вода… Тук… тук, тук, тук!

– Мои дни, мои ночи стучат… – И ему трудно было свою отяжелевшую измученную голову поднять с подушек. И перед ним с своею злой улыбкой стояла бледная подруга – ночь без сна.

Ночь без сна… Она злобно смеялась. Как будто ей хотелось схватить его, увлечь его на середину комнаты, заставить танцевать до обморока… Лицо его наморщилось, и он убавил свет горящей лампы.

Стало темней… Собака завозилась и навострила уши.

И за окном послышались чьи-то почти бесшумные шаги.

Человек поднял голову. Может быть, друг идет, неведомый могучий друг…

И позовет его, покажет ему светлую дорогу в жизни, которой можно идти прямо, не замечая и не зная, не понимая лжи…

И ему чудятся слова: «Сюда! Сюда! Прислушайся к моему голосу – в нем нет обмана».

С мяуканьем скользнула под окном большая кошка и осторожно спрыгнула с сугроба на тропинку.

Нет друга. Не может быть такого друга, как нет дороги в жизни безо лжи.

Часы скользили с томительною вялостью, и медленно, и тихо подводили к нему единственного друга – смерть.

– Друг ли ты? Друг ли ты? – задыхаясь, кричал человек.

Ночь белая, морозная и снежная…

Одиночество

Было так жутко, жутко…

Я оглядывал комнату, причем старался придать взгляду выражение равнодушия: ничего не боюсь!

И опять, и опять чувство страха, такое жалкое и сморщенное, гадкое ползло мне в душу. Как будто маленькая и согнувшаяся старушонка подходила ко мне близко-близко и, наклонясь ко мне старым и морщинистым лицом, смотрела на меня своими бледными слезящимися глазками. От тихого прикосновения руки ее мурашки бегали по телу.

– Ну, отойди ты, старая… – шептал я с хитрым и притворным гневом, стараясь побороть в себе этот противный страх.

И чего я боялся? Двери? Печки? Окна? А, может быть, боялся я одежд моих, которые были развешаны на гвоздиках, темнея пыльными, неряшливыми пятнами на желтом фоне истрепавшихся обоев.

Нет, не этого… Нет! Я боялся чего-то другого, что проникло ко мне и сторожило мою душу, и пожирало все, что было в ней хорошего.

За окнами тихо шуршала листва моих любимых тополей – друзей моих: «Благополучно все! Опасности нет никакой! Не бойся!»

Опасность была близко. Она грозила мне костлявыми и длинными руками, которые, подкрадываясь, собирались меня душить.

И я встал, чтобы одеться.

– Все это потому, что я один. Я пойду к людям, к людям…

Я расскажу им про все то, что меня мучает, тревожит, что кажется мне грозным и неотвратимым в одиночестве. Когда же буду не один, когда нас будет много, то все это уйдет, исчезнет при звуках нашего веселого и радостного смеха, при звуках наших слов.

И я был так обрадован, я схватил мою шляпу, взял спички. Дверь запрет пусть хозяйка – глухая женщина, которая ведь все равно не может слышать, если бы я стал ей говорить.

На крыльце я споткнулся: дурная примета!

Небо было настроено плохо, не хотело смотреть на людей: занавесилось тучами.

А когда светлое ликующее небо не хочет смотреть вниз, на землю, – дурная примета!

– Ишь ведь, нервное небо! – бормотал я с досадой. – Люди – ленивые. Не зажигают фонарей. И разбивай себе тут лоб!

На углу улицы, печально прислонившись к дому, стоял карманник – одинокий и задумчивый. Я был так добр и дал ему монету.

«Ведь я и сам карманник, – подумал я с усмешкой, от которой мое сердце забилось с болью. – Я иду воровать у людей только мелкие-мелкие чувства: не дадут они крупных».

И тут же выпрямился: «Нет! Должны дать лучшее, что у них есть, – ведь я несу им лучшее, что у меня есть».

Целый вечер провел я с людьми: они были умны, остроумны, изящны, добры.

«Ведь это – цветы всего того, что я могу найти на земном шаре», – подумал я. И тут же, среди блеска зажженных ламп, среди веселых лиц и среди звона слов участья, мной овладел опять безумный прежний страх, но этот страх стал мне понятен.

Я понял, что душа всегда, везде останется далекою и чуждой всем другим душам человеческим, так как удел души – не понимать другую душу и оставаться одинокой.

На своем месте

Я сидел в своем кресле и курил длинную трубку. Служанка принесла мне кофе, неторопливым жестом – спешить ведь было ни к чему – поправила на столе скатерть и ушла.

Я ни о чем не думал. И мне казалось, что мой мыслительный аппарат действует прекрасно. Не думать – ведь это лучшее, что может делать мозг.

– И есть же ведь такие беспокойные неопытные люди, – сказал я сам себе, – которые ворочают своими возбужденными, расстроенными, глупыми мозгами и причиняют неприятности другим, себе… Самое главное – это спокойно выяснить себе, как нужно жить, и осторожно сесть на облюбованное место и – сидеть. В этом – истинное назначение человека.

Сказавши это, я почувствовал усталость, неудовольствие на самого себя, дал обещание себе не говорить. И я застыл.

И тихое, глухое к шуму жизни усыпление обвеяло своими крыльями мое лицо.

И тогда он вошел ко мне. На нем было пенсне и маленькая шляпа. И у него были изогнутые, тонкие усы. Быстрым движением он поставил палку в угол и, подойдя, ко мне, спросил:

– Так вы жить не хотите?

Я удивился.

– Но… я живу. Я трачу столько-то, сижу на своем месте и даже, знаете…

– Я понимаю: маленькие уклонения в сторону, вполне законные…

– Ну, да! Чего же вы еще хотите?

– Жить нужно, действовать, бороться за себя, и за других, и за то высшее, что служит путеводною звездой и идеалом жизни.

– Самое высшее – сидеть на своем месте, – сказал я важно.

Но под его изогнутыми тонкими усами я не заметил даже тени почтения к моим словам.

Он рассмеялся со злобой.

– Так думают и поступают только трусливые и изленившиеся люди.

Я промолчал.

Он наклонился ко мне близко.

– Послушайте! Ведь были же вы молоды, и говорили в вас другие чувства, которые светились, переливались своим светом в вашем сердце, как маленькие солнца…

Да, это было у меня, – я вспомнил, и я почувствовал такие неприятные терзающие колики в боку.

– Но это было глупостью, – сказал я резко, – шарлатанством.

– Нет! Нет! Ведь это было голосом самой природы, которая всечасно живет, и развивается, и борется. Природа лишена того великого и всеобъемлющего разума, который свойствен человеку. И человек должен иметь перед собой такие идеалы, которых нет в природе, громадные и светлые, как звезды, и должен к ним идти, хотя бы они были такими же далекими, как звезды.

Он наклонился еще ближе и сказал насмешливо, меняя тон:

– Да, кстати: вам могут быть большие неприятности от вашей неподвижной сидячей жизни. Спросите у врача.

Когда он вышел, я его выругал. Сказал: дурак!

Потом подумал о последствиях моей сидячей жизни. Потом подумал о потухших и отошедших далеко куда-то прекрасных идеалах юности.

– Гм! Это хорошо… Да, это хорошо… Да, это хорошо…

Давно уже позабытое волнение охватывало мою душу. И что-то стало щекотать меня, как маленьким гусиным перышком, в носу…

Я стал искать свой носовой платок.

– Да, это решено, – сказал я громко. – Цивилизация! Прогресс! Культура! Я – ваш. Я буду вам служить. Иду!

И я стал шарить под столом ногами, разыскивая туфли.

Но встать не мог: я прирос к креслу.

Ночью

Луна блестит и расширяется. Она как будто хочет раскрыться широко и поглотить всю землю. Ведь, может быть, земля ей надоела: бесчисленные вереницы лет луна смотрит на землю и видит там одно и то же.

И, может быть, она не расширяется: она зевает.

Скучно, скучно на свете! И видит эта бледная голубоватая луна влюбленные, мечтательные пары, которые клянутся в верности только затем, чтобы изменить. И видит она грешных, измученных грехом своим людей, которые клянутся – когда богами, когда разумом – исправиться и все же не делаются лучше. Видит она борьбу художников с природой, старанья их понять ее и объяснить ее, а все же они не могут искренно сказать, что им известно хотя бы что-нибудь в природе. Наука временами говорит: буду все знать. А временами сомневается, бледнеет перед этими неосторожными словами и говорит, потупив голову, стараясь не терять перед непосвященными величественного своего вида: «Для знанья предел есть».

Толпы нищих, голодных, больных, безработных… В давнишние, давно исчезнувшие времена они мечтали найти пищу и человеческую жизнь – за гробом. Теперь они мечтают о супе и о человеческих условиях для жизни – на земле. Луна смеется бледным смехом, и она чувствует, что солнце, невидимое для нее, смеется тоже. Это смех двух лукаво прищуривших взгляд свой, прекрасно знающих цену всему и издевающихся над всем авгуров. И долетают тоже часто к темнеющему ночному небу слова, надменно говорящие о царственной свободе. Свобода… только нет свободных. Спит земля, колыхая своей величественной грудью, которая уже так стара, стара, – и молода, словно в шестнадцать лет.

– Пусть ложь, пусть ложь, – бормочет сонная земля, потягиваясь в дремлющем эфире.

– Может быть, все, все – ложь, весь мир – обман! Мне помнится, об этом говорили что-то индусские теологи… А все же я живу, произвожу, творю, – и все же буду жить, производить, творить… И населяющие тело мое люди тоже живут, страдают, наслаждаются, надеются и борются за лучшее. Это я им даю все могучие силы, чтобы бороться и верить. В вере – жизнь.

В мансарде

– Можно войти к тебе, Люси?

Мать отрывает на мгновение от колыбели мертвого ребенка свой затуманившийся тусклый взгляд.

– Нет. Я прощаюсь с моей девочкой.

– Но мы могли бы помочь тебе одеть ее.

– Благодарю вас. Я сама ее одену. Для меня это будет большим удовольствием. Кроме того, наряд моей малютки так несложен и прост. Ведь ее мать такая бедная, она не может подарить ей на прощание ни одного цветка, ни одной белой шелковой ленты…

– Не возмущайся так против судьбы, не убивай… Ну, вот и мы бедны, – не могут же все люди быть богатыми.

– Да, да, я знаю! – И в голосе Люси звучат сухие, острые, как иглы, ноты злобы.

– Я знаю, что у богатых дети бывают часто изуродованы золотухой, так как им слишком много дают сладкого. А у меня не было мяса для моей девочки, чтобы подкреплять ее, когда она была больная. Теперь же уходите, мои милые, я хочу быть одна, совершенно одна с моей девочкой.

Люси прислушиваеется к тяжелому, спускающемуся по лестнице стуку грубых сабо и снова наклоняется к ребенку.

– Ты думала, Жантон, что ты одна уйдешь из этой комнаты, а твоя мать останется тут мучиться? Как бы не так! Мы уйдем вместе, милая Жантон. Ты знаешь: у меня есть немного денег, чтобы купить тебе гроб. Для моего же гроба денег нет. Пусть тот, кто хочет купить его мне, – покупает! А теперь поцелуй, крепко, крепко… Вот так, Жантон.

Она отвертывается от колыбельки и с тупым равнодушием смотрит на дверь.

– Я не уйду отсюда – меня отсюда унесут.

Куда идти? Вернуться снова к своему жалкому, еле оплачиваемому ремеслу поденщицы? Переносить опять нужду и голод, пренебрежение? Унижаться? Я все это переносила, когда была жива Жантон. За свой собственный счет – не хочу. Как у меня убого тут, темно. А сколько золота, сверкающего золота льет жизнерадостное солнце с неба… Все для богатых! Все, все для них! Только для них одних – богатство, и вся чарующая прелесть жизни, вся красота природы и любви, и много, так необъятно много счастья… Мне стоит только посмотреть в окно, и я увижу весь этот шумный и пожирающий без сострадания и наслаждающийся муравейник жизни… О, проклятый, проклятый Париж!

Люси подходит к шкафу и вытаскивает из-под кучи заплатанных бедных одежд большой кухонный нож.

– А ведь мне будет больно, очень больно, очень больно, – бормочет она медленно, с конвульсией страдания на своем пожелтевшем, состарившемся преждевременно лице.

– Мне будет очень больно! – Она задумывается и вспоминает фразу, прочитанную ею где-то в газете: «Жаровня с углями, веревка – все это жалкие орудия смерти бедняков…»

Ее губы скривились.

– И забыли про кухонный нож! Ведь это тоже жалкое орудие смерти!

Она приходит в бешенство и потрясает своим ножом с отломанной наполовину рукояткой.

– О, это ничего, что будет больно! – кричит она в каком-то упоении и топает ногами. – Пусть будет больно! Ведь это богачи боятся умирать… Пусть они смотрят, как умирают бедняки!

Она быстро подходит к окну.

– О, парижский народ не труслив, красавчики мои, – он вовсе не труслив.

И она смотрит вниз на расстилающуюся перед ее глазами чарующую панораму города, потонувшего в светлом играющем блеске золотых ярких искр. Ей кажется, что город загорается и одевается уже широкими и пожирающими крыльями огня.

– Вот! Вот! – бормочет она радостно.

Его ответ

Это случилось со мной во время одной из крупных стачек в «Черном городе», в Шарлеруа.

Газета, в которой я работал, послала меня на разведки. Нельзя сказать, чтобы газета сочувствовала стачке, но это было нужно.

Мне не хотелось уезжать: в один из этих последних вечеров я завязал роман с очаровательной Люси из Folies Parisiennes.

Но ехать было нужно. И, поправляя нервным жестом бутоньерку в петлице моего коричневого смокинга, я стоял хмуро и брезгливо возле дверей кафе, в котором собралось много людей в рабочих блузах.

Это был митинг стачечников.

Около столика на возвышении явился человек. Какой-то иностранец… Я разглядел его опущенные белокурые усы и твердый взгляд его немного близоруких, слегка насмешливых и очень умных глаз.

Люди в блузах столпились. Я чувствовал их мерное дыхание и запах пота от их коричневых затылков. Меня кто-то толкнул локтем. В стороне вялый апатичный джентльмен пил можжевеловую водку. Мне бросилось в глаза молитвенное выражение восторга, застывшее на молодом задумчивом лице рабочего, стоявшего возле меня.

Оратор говорил и говорил, а я его не слушал и не слушал. Слова его звучали резкими ударами, словно он взял тяжелый молоток и ударял им по столу.

«Знакомые банальные слова… Демократическая глупая шумиха слов…» – подумал я. И мне делалось холодно, жутко, противно в этой чуждой толпе, которую тут собрало и вдохновляло далекое и чуждое мне миросозерцание.

– Добывать уголь из-под земли и бунтовать из-за прибавки двух-трех франков… Люси, наверное, мне изменяет…

– Нас упрекают в том, что мы во время стачек ведем себя бессмысленным и диким образом, что нет у нас чувства меры и дисциплины, что не годимся для серьезной борьбы за наши кровные права. Покажем же обратное! Пусть в эти дни ни один легкомысленный и необдуманный поступок не нарушает нашего спокойствия. Мы боремся за то, на что имеем право, что заработано и нами, и нашими отцами, и нашими усилиями, и усилиями их – мертвецов, схороненных в земле…

Мне стало совсем скучно, я вышел из кафе и сел возле одного столика, около двери.

Мне было холодно, и я приподнял воротник. Брр!.. Неприветливый туманный воздух Бельгии!

Рядом со мной сидел старик, на костылях, в лохмотьях, – должно быть, нищий. Он сидел тихо, с закрытыми глазами. И его бледное, худое седобородое лицо не говорило мне о том, прислушивается ли он к словам, звучавшим из кафе.

Мне делалось все очевиднее, что в эти самые мгновения Люси мне изменяет. Ведь Париж-то такой легкомысленный, а Люси – парижанка! И чувство ревности мне заползло под шляпу, проникло в голову и стало жечь в груди.

Я обозлился.

В это время рабочие стали шуметь, потом затихли. Должно быть, там были окончены все разговоры по поводу добропорядочного поведения.

Стали петь.

– Ишь, с каким жаром! – сказал я резко, обращаясь к старику. – А вам вот есть никто не даст?

Старик немного вздрогнул и очнулся.

Он посмотрел на кончик моего – клянусь вам! – очень правильного носа и на носки моих изящных лакированных ботинок. Он посмотрел, но не ответил ничего.

Он поднялся с своего места и, подойдя к дверям кафе, принял участие в общем хоре своим надтреснутым дрожащим голосом.

Я видел ясно, как потухшие глаза его зажглись во время пения каким-то странным и ликующим огнем.

Чему он радовался, этот нищий? И чем повеяло в его измученное сердце от этой звучной и величественной песни?

В накуренном и душном воздухе кафе, казалось мне, что-то таинственное, сильное жило и трепетало – это жила и трепетала энергия суровых и не боявшихся борьбы сердец.

И стало мне совсем не по себе. И я почувствовал безумное желание уйти отсюда и убежать в привычную мне атмосферу красивого обмана, и мелкой злобной лжи, и многого другого, о чем не стоит говорить.

На Сене

– Жан, не смотри на город! Он тебе разве нужен?

Дезирэ сердится и близко прижимается к краю баржи, спокойно заснувшей возле берега тихой, потемневшей и засверкавшей отражениями от фонарей реки.

– Нет, не смотри на город! Когда ты смотришь на него этим пристальным взглядом, мне становится страшно. Мне кажется тогда, что город приближается к нам, разлучает нас… – Она сжимает его руки, большие, загоревшие и жилистые руки чернорабочего. – Жан, не смотри!

Жан улыбается.

– А если б я туда ушел, в этот громадный город? Оставил бы тебя?

– Нет! – Дезирэ извивается всем своим гибким телом, и ее длинная, густая, темная коса спадает пышною змеей на ее бедра. – Не шути же так, Жан! Не будь злым! Ты очень любишь мучить твою маленькую Дезирэ! Что же может быть лучше в целом мире, что может быть лучше нашей Сены? Ты сам это знаешь. И она нас так любит! Когда спускается над нею ночь, она ласкает нас своими волнами – блестящими, скользящими и отливающими черным бархатом… Милая Сена! Она нас очень любит, она всегда старается скрыть от людей и заглушить все наши поцелуи своей музыкой волн. По ночам в ней луна отражается и бросает на темную воду много-много алмазов – голубоватых, ярких и обладающих какою-то магической и непонятной силой. Это она нас хочет обольстить богатством, красотой, нас хочет удержать! И с нашей стороны было бы так нехорошо, так дурно изменить реке. Да, милый Жан? Ведь это было бы нехорошо?

Дезирэ наклоняется низко к реке и полощет в заснувшей и теплой воде свои голые руки.

Жан опускает смущенным движением черноволосую, коротко остриженную голову с широким и упрямым лбом. Его губы слегка шевелятся, словно он хочет что-то рассказать этой девушке, от которой несутся к нему все острые, чарующие ароматы и реки, и лесов, и любви.

– А в лесу-то нам как хорошо! – говорит Дезирэ. Ее голос поет и с вкрадчивой мелодией поднимается к сердцу его и к губам, словно желая на всю жизнь, всецело, навсегда взять его в свою власть. – Ты помнишь ведь, какие свадебные песни пели нам майские жуки? С какою радостью светили светляки недалеко от нас, под свежими взволнованными травами и нежными кустами… Так хорошо жить и любить в лесу! Люди злы, а деревья ведь все понимают: они глубоко понимают тех, кто живет с ними вместе, такою же жизнью, без навязанных силою правил морали… Да, Жан? Ты помнишь, как ты сжимал так крепко, почти до боли, мои плечи под старыми смеющимися буками в Медоне… И под твоими поцелуями у меня голова так кружилась, и волосы мои становились такими тяжелыми и тянули меня вниз, к земле… И голова моя капризно, как будто против воли, склонялась к мягкому и улыбавшемуся дерну… Ты помнишь, Жан?

И Дезирэ, приподнимая голову, с доверием прижимается к нему своими свежими губами.

Жан наконец решается и мягко отстраняется от ласки Дезирэ.

– Послушай, Дезирэ… Мне дают должность, хорошую должность, рассыльного… В Лувре… А потом сделают приказчиком. Носить буду цилиндр.

Дезирэ поднимается быстрым движением, как разъяренное животное.

– Ты хочешь изменить реке? О негодяй! Я задушу тебя своими же руками… – Она молчит, потом волнуется и говорит с презрением: – Раз ты можешь реке изменить – иди в город! Он соблазнил тебя цилиндром… О, как ты будешь в нем смешон, мой милый Жан! Ни у одной из девушек ты не найдешь там поцелуев, таких же свежих, как мои, – ведь тут и я тебя целую, и река, и деревья… О, Жан! Так много пыли там по улицам, ты ее должен будешь вдыхать, и твое сердце тоже запылится и скоро станет старым и поблекшим. Слышишь? Мой голос тут звучит так сильно и свободно, как голос повелительницы, – над рекой. Там ты охрипнешь, ты будешь говорить приниженным и жалким голосом рабов… Когда же ты отдашь все свои силы, то этот Лувр ведь выбросит тебя на мостовую, как износившуюся тряпку. А река никогда не бросает людей! Но ты свободен делать все, что хочешь.

Жан смотрит на нее украдкой, он не может уже поглядеть ей в глаза.

Изменить Дезирэ и реке? Гм! Все это так близко срослось с его кожей… Но все же Лувр…

Он тихо говорит:

– И ты со мной уйдешь.

Но она вздрагивает, словно под ударом.

– Уж я-то никогда не изменю реке, не изменю нашему лесу… Любви ты изменяешь. Ну, что ж!

И она, наклоняясь, поднимает упавший, недоконченный ею венок из красных цветов.

– Какие красные цветы, как капля крови! Они без запаха, но так красивы… Я не сержусь на тебя, Жан. Природа научила меня понимать и уважать ее законы. А у нее один закон – свобода. Когда лесное дерево хочет расти уродливо и криво – оно растет. Если ж я буду слишком страдать…

Она плачет и тихим движением бросает в воду свой венок.

– Тогда ты… – Жан встревожен.

А она улыбается мягко, сквозь слезы:

– Я буду жить! Я постараюсь успокоиться, лесными травами я постараюсь излечиться от этой любви.

Жан с недоверием смотрит на нее. В нем начинает загораться, как вспыхивающие жгучие уголья, что-то мучительное и неведомое до сих пор – ревность.

– Ты полюбишь другого?

Дезирэ выпрямляется над заснувшей рекой, – как будто отдаваясь ей всецело во власть ее любви и чар, сливаясь с темными блестящими волнами всем своим стройным телом. Она с презрением и состраданием глядит на Жана.

– Не знаю… Если сердце полюбит…

Служанка

Жанна сидит на табурете около двери.

– Нет, нет, не отворю вам двери, барин. Не стучите! Идите!

– Отвори, Жанна! На минуту! Что ты такое думаешь? Я ничего… Мне только нужно…

– Уходите же, барин! – прикрикивает Жанна, вставая с табурета.

– Не кричи… – За дверью слышится озлобленный и пьяный шепот. – Не кричи! Не беспокойся, я уйду. Тоже ведь… падаль!

Жанна молчит. Она прислушивается, как удаляются нетвердые тяжелые шаги. Она слышит, как хлопает дверь.

Взяв свечу с комода, Жанна ставит ее на столе возле ниши, задернутой простыми ситцевыми занавесками и служащей ей вместо алькова.

– И не заснешь теперь, – бормочет она вяло. – Тоже выдумал – падаль! Другого чего я уже не дождусь. Пошел теперь… перед супругой представлять!

Усталым жестом она снимает грубые заплатанные башмаки с своих распухших ног. Башмаки падают со стуком на пол.

– Не заснешь… – Она не торопясь заплетает в косичку свои рыжеватые волосы и раздевается, запутываясь в юбках своим разлезшимся, широким станом. Беременность на восьмом месяце расширила ее худую нервную фигуру, придала ее формам болезненную и страдальческую пышность. Она ложится и закутывает одеялом всю себя с ног до плеч.

– Тоже, жизнь! Ну разве я могу сказать, что это – жизнь? – В своем тупом и равнодушном настроении беременной она не может сильно возмущаться и тушит свечку, перегибаясь и искривляя рот.

– На завтра – глаженье… Крахмаленные юбки барыни… Вот подлая! Ведь носит шелковую юбку, чего еще? Нет, нужно и крахмаленную тоже. Худобу скрыть, пощеголять широкими боками, которых нет. Накрасится, натрется… Вчера видела в омнибусе – едет в белых перчатках и на часы все смотрит. К какому только дураку? – Она потягивается своим раздувшимся, отяжелевшим телом.

На камине стучат небольшие простые бронзовые часики, и монотонный стук их наполняет какой-то низменной, безотрадной, безрадостной жизнью темную комнатку горничной.

Сквозь стену к ней доносится из спальни барыни стук опрокинутого стула и визгливый, раздраженный крик женщины.

– Поругались! Ну и жизнь. Каждый барин норовит к тебе на ночь забраться в твою комнату, каждая барыня старается из тебя соки выжать. А уж между собой они… Каждый спешит куда-нибудь…

– К черту! Пошел к черту! – доносится какими-то задушенными нотами визжащий и рассвирепевший женский голос. – Напиваешься пьяным и приходишь ко мне, чтоб говорить мне твои грязные слова. Иди! Иди! Ты пачкаешь ковры своими башмаками, ты покрываешь новую обивку мебели сальными пятнами одним только прикосновением своей одежды… Ты заражаешь воздух. И ты не чувствуешь, как пахнет от тебя? Омерзительно пахнет!

В ответ ей слышится какое-то ворчание.

– А! ты меня упрекаешь моим поведением… Ну что ж! Я не оправдываюсь, я не хочу оправдываться! У нас ведь нет семьи.

– Ты уничтожил, разрушил нашу семью… Иди лучше к Жанне! Я ведь все это знаю.

Чужие неприятности так благотворно действуют на Жанну, что она засыпает. Ее будит стук в дверь.

– Отвори, Жанна, это я.

Опять! Она встает рассерженная. Переваливаясь, шлепая голыми ногами по черепичному полу, в волнении она подходит к двери.

– Опять ты? Уходи, уходи куда хочешь. Дай мне покой. Я целый день работала, а завтра гладить. Стыда у тебя нет, совести нет.

– Отвори, потаскушка! – с презрением и убежденно говорит пьяный голос.

– Кто? Я? Ах ты… Да я тебя исколочу своими же руками, ребенка твоего убью… Щенка… Убью ребенка, слышишь?

Она кричит таким же раздраженным, визгливым голосом, как ее барыня. Ее косичка расплетается. Распущенные волосы какими-то растрепанными клочьями мотаются возле ее лица.

На лестнице слышны шаги и появляется консьерж, давно уже наблюдавший за оживлением, разразившимся в семействе Дюбуа.

– Послушайте ж! Так нельзя. Скандал! Я буду вынужден вызвать полицию, чтоб прекратить ваши распри. Я откажу вам от квартиры. И каким это образом вы, господин Дюбуа…

Заслышав подкрепление в лице консьержа, Жанна сердито растворяет дверь.

При слабом и неровном блеске свечи консьержа показывается ее расплывшееся тело. И ее красное, обезображенное злобою лицо с вызовом смотрит на двух мужчин.

– Я говорю вам, господин консьерж, что я убью ребенка…

Дюбуа убегает.

Кармен

– Тебя зовут Аннунциатой? Хорошенькое имя…

И господин Легран окидывает бесцеремонным взглядом своих холодных темных глаз.

– Мне приходилось ездить по Италии. У итальянок, главным образом, хороши голос и глаза.

Аннунциата сидит молча. Ее глаза приподняты и смотрят на полустертую, старую Кармен, танцующую в раме резного дерева.

– Каким образом ты попала в Париж? Из какого ты города?

– Я из Венеции, – говорит Аннунциата. – Я приехала сюда с одним художником.

И она думает: «Как же они жестоки… Ведь каждый раз приходится рассказывать свою историю, касаться драмы своей жизни. Зачем же мучить?»

Она сдвигает брови и улыбается Леграну, а глаза ее смотрят на старую Кармен.

– Он тебя бросил? – Лицо Леграна оживляется. – Выпей еще чего-нибудь и расскажи мне… И ты его любила?

Глаза Аннунциаты вспыхивают злым огнем.

– Любила, – говорит она покорно.

– Выпей еще чего-нибудь… Ты ничего не ешь… Сядем лучше к камину. Выпей… Ты будешь веселая, тоска пройдет.

– У меня нет тоски, – спокойно говорит Аннунциата. Она встает и поправляет распахнувшиеся полы своего пальто, наброшенного на ее обнаженные стройные плечи.

– И он не рисовал тебя, этот художник?

– Да, я была натурщицей.

В камине вспыхивают красноватые играющие искры; угли горят. С улицы доносятся пронзительные монотонные крики камло: «La Presse! La Presse! Voila la Presse!»

– Расскажи мне все, – говорит Легран. – Расскажи… Это, должно быть, интересно.

Лицо его становится добрей и мягче, и он сжимает нежным жестом руку девушки.

Аннунциата медленно качает головой.

– Ничего интересного… – отвечает она. И спазмы давят ей горло; ей кажется, что она слова не может вымолвить.

– О злая! – говорит Легран. – Ты не хочешь…

Лицо его слегка краснеет от неудовольствия.

– Не хочешь… Ну улыбайся, смейся… И пей же, пей!

Аннунциата улыбается и пьет; зубы ее слегка постукивают о стекло бокала.

– Пей же, пей!

Она пьет… И глаза ее загораются, и поцелуи ее делаются страстными, томительными…

Легран бледнеет.

– La Presse! La Presse! – кричат камло. И экипажи едут, едут…

Привычным жестом Легран кладет на камин деньги, возле часов из мрамора с двумя амурами из бронзы.

Отяжелевшими и сонными глазами Аннунциата смотрит на танцующую Кармен.

– Есть какое-то сходство со мной, – шепчет она. – Да, да, есть сходство… И в повороте головы, и в жесте рук, и в позе изогнувшегося тела… Но как она сюда попала? Как я сама сюда попала?

И в мозгу ее что-то скользит и бежит, какая-то упорная и проясняющаяся все ярче мысль. Это она. Антонио рисует ее на террасе – на мраморной террасе, купающейся в море, серебряном от солнечных лучей… О это дивное воспоминание! Губы ее дрожат.

– Вот, – говорит она Леграну, показывая ему Кармен, – вот мое прошлое! А теперь, теперь…

Она с презрением смотрит на Леграна опьяневшими глазами, пошатывается и хочет уходить.

– Но ты забыла деньги, твои деньги, – говорит ей с упреком Легран.

Среди жизни

Приезжий быстро распаковывает чемодан и, сняв свой запыленный сюртук, надевает тужурку. Он вынимает из кармана портмоне и подходит к звонку. Является гарсон.

– Несколько номеров газет – каких хотите!

Гарсон стоит около двери.

– Как прикажете записать ваше имя?

– Жюль Ламбо.

Гарсон уходит.

Ламбо не двигается среди комнаты. Да? Он, кажется, Ламбо? Ламбо ли он?

Ведь он мог позабыть свое имя после пяти лет заключения в доме умалишенных.

Он вытаскивает из кармана свидетельство об отбывании им воинской повинности. Нет, верно: Жюль Ламбо… родившийся в департаменте Сены и Уазы…

Нет, не сошел еще с ума. Он с удовольствием потирает руки и расхаживает по светло-желтому ковру своего номера широкими и нервными шагами.

В зеркале шкафа мелькает его стройная фигура и голова с седеющими волосами.

Он вздрагивает, глядя на эту седину.

– Старик… Поседел… Прошла вся жизнь, и ничего – ведь ничего еще не сделано…

И резкие морщины на его лице сжимаются и становятся глубже.

Ламбо старается стряхнуть с себя тревогу. Он улыбается и наблюдает в зеркале за выражением своих глаз… Потухшие глаза без мысли, без былого чувства, без энергии!

Он быстро отворачивается от зеркала.

– Ничего, ничего, – старается он успокоить себя, надавливая пальцами виски, – напишу несколько чувствительных сонетов, в стиле приказчичьих сонетов: «Прощай, Марго! Мы выпили наш кубок жизни… Прощай, Марго!»

Гарсон входит с газетами.

– Положите на столик. Мне больше ничего не нужно. – Ламбо набрасывается на ворох сложенных газет.

Монотонно и глухо стучат часы с блестящим бронзовым изображением рыцаря на мраморе камина. Ламбо отбрасывает от себя весь ворох развернутых газет. Лицо его бледнеет.

То же… Все то же, то же… Пять лет прошли мучительными и тяжелыми шагами и по его душе, и по душе всей Франции… Результат?

Он оттолкнул ногой свалившиеся на пол широкие и длинные листы газет. О, черепаха жизнь! Ползет, ползет… Мысль человека – этот великий быстроногий Ахиллес – летит, летит… А черепаха? Где черепаха? Чем живет черепаха? Позор! Ему хочется плакать, ему хочется сжать эту жизнь, сдавить ее одним движением кулака и потом бросить далеко вперед.

Ведь всю жизнь он не мог идти медленным шагом. Всю жизнь – процесс за процессом. Пять лет он просидел под именем «сто первый». К концу же этих пяти лет посыпались петиции, за него стали хлопотать, – находя, вероятно, эти долгие и ужасающие годы достаточными для искупления вины. И вот он на свободе.

На улице зажглись огни, толпа бежит какими-то причудливыми, вьющимися точками…

Ламбо берет шляпу. Нужно воспользоваться ведь свободой, взглянуть на жизнь и выпить несколько глотков свободного, живительного воздуха.

Он выходит на улицу. Шаги его невольно заплетаются. Нет! Теперь он очень слаб, теперь он очень жалок для этой пожирающей, всегда раскрытой пасти жизни. Нужно спрятаться! Он не сошел с ума… Но нужно спрятаться!

Он заходит в кафе. В задней зале слышится чей-то звенящий декламирующий голос. Что такое? Собрание девятого округа. Он входит в залу и спрашивает стакан пива.

В углублении залы, возле стола с графином и стаканом, нервными и быстрыми шагами гуляет маленький невзрачный человек и говорит. Говорит быстро, закатываясь с треском при окончании каждого эффектного периода.

Человечек недавно выставил свою кандидатуру на выборах в муниципальный совет.

Он рассказывает о торжественном въезде в Париж английского короля, о мире между нациями. Слова его трещат, трещат, трещат…

Публика больше из рабочих. Часть сидит грузно и тупо, уставивши тяжелый взгляд в пространство и опираясь подбородками на темные мозолистые руки.

И много попадается тут умных лиц, серьезных, задумавшихся, с глубоким, нервным блеском глаз. Кое-где улыбаются с легкой иронией. Все смертельно скучают и не уходят только из вежливости.

Ламбо оглядывает их. Какая благодарная, воспитанная поколеньями, погибшими в труде, почва для новой жизни!

Крепкий фундамент – цементом тут служил труд. Как бы он им сказал о новой жизни, если б он мог…

Если б мог! Он прислоняется к стене. Он понимает ведь теперь, очутившись опять среди людей, как страшно его мозг опустошен, раздавлен и разбит.

Он не сошел с ума, но… нужно крепче прижаться к стене, чтоб не упасть, чтоб не заплакать, чтобы его опять не взяли в этот ужасный дом, – на этот раз уж сумасшедшего.

Прошлое оставляет всегда на душе человека свой след. Чем мучительней прошлое, тем страшней этот след.

Слова трещат, трещат, и взгляд Ламбо становится тяжелым, мутным.

Не понимая, что он делает, он отделяется одним движением от стены, отталкивает с силой будущего г. советника…

– Братья, – говорит он растерянно, – братья… Зачем нам говорить об этом короле, и обо всех иллюминациях, и обо всех иллюминованных и бесполезных чувствах… Будем лучше смотреть в свою душу и крепко обнимать страданьями своей души страданья других душ… Вы знаете ведь, что такое – душа? Вы знаете, как легко разбить душу навеки? Что останется, если разбить ее? Одни лишь бедные, несчастные осколки, которые уж никогда, никогда больше жить не будут. Братья… Живите и работайте для человеческих страданий потому, что их много, потому, что они так мучительны, и потому, что ведь страдают люди…

После заката солнца

С мягкою негою шептали темные вершины лесных деревьев над утомленным странником:

– Усни! Усни! Солнце зашло, и уж бледнеют его пурпуровые яркие следы на темном небе. Усни и ты, старик, – под спокойным шатром наших темных ветвей, на постели из шелковых трав. Ты стар и утомлен, и тебя ждут постель и сон.

– Да, да, – сказал старик, – я вернусь, чтобы заснуть. Теперь же меня мучит жажда, и я ищу зеленую и светлую долину, среди которой бьет, смеясь и плача, ключ…

– А! ключ любви… – зашелестели ветви.

– Да, ключ любви, – сказал старик. – И прежде чем заснуть – заснуть навеки, я хочу раз еще, последний раз, любить.

И он шел, раздвигая душистые ветви, к зеленой долине.

Ключ бил – таинственный и светлый, – и тихий смех, дрожа и замирая, катился жемчугом в его струях, и каждая струя со звоном плакала, скользя и ударяясь о каменья.

И бесшумной толпою в серебряной мгле проходили вдали вереницы теней…

Были то женщины? Или, может быть, белый туман, волнуемый вечерним ветром, принимал формы женских тел.

И подошел старик к ключу, приник засохшими и жадными устами к его струям и тихо прошептал: «Еще любить, еще…»

Белый туман заволновался серебряными переливами, как будто потрясаемый взрывами смеха.

И мелодичными слезами заплакал ключ, роняя звонкие слова на камни дна:

– У меня нет любви…

– Но этот ключ – ведь ключ любви, – сказал старик.

– Да, я им был, – ответил ключ, – в былые времена. А теперь нет любви ни у людей, ни у меня.

И жемчужные тени смеялись вдали…

– Любви нет! Нет любви!

…Потухшими алмазами и яркими опалами оделся мир после заката солнца, и мелодично плакал ключ.

– Любовь лежит во мне глубоко, в душе моей, – сказал старик. – Ее носил я одиноко среди людей. Теперь бросаю ее спокойно я в твою грудь – в сердца людские она оттуда найдет свой путь.

Ядовитый цветок

Задремавшие волны широкой реки серебрит и волнует луна… И, блестя своим телом, русалка плывет.

Есть забытая вилла над тихой рекой. Много лет там никто не живет. И туда-то плывет, рассекая волну, молодая русалка – к тому, кого любит она.

Он изваян из мрамора. И лицо неподвижно – не целует, без ласки, без слов.

– Пробудись! Пробудись, дорогой! Ведь люблю я тебя…

Обнимает русалка его, прижимает к нему свою грудь, прижимает лицо.

Он лежит, тихо спит, не поднимет он рук, не обнимет, не скажет ей слова в ответ. И немые уста, в бедном горе своем, оживляет русалка слезами.

Говорят, когда плачет русалка – тогда умирает она…

Над заснувшей рекой, по тропинке крутой одинокий бредет человек… Он молчит, и болит его сердце тоской. Исцеленья тоски этой нет.

– Вот как эта русалка к куску неподвижного мрамора, молит его, так у жизни молил я любви. Но холодная жизнь отвечала мне шумом холодным своим. В этом шуме звучали все гаммы тоски и страданий безумных… Но только любви ни одной тихой ноты не слышалось в нем. И сказала мне жизнь:

– Нет любви у меня, не ищи! Посылаю я гордым дыханьем своим лишь страданья в людские сердца… Вон растет ядовитый пурпурный цветок – и любовь в аромате его сладко спит.

И сказала мне жизнь:

– Если хочешь любви, то сорви ты пурпурный цветок. И вдохни аромат его сладкий и яд. И люби и – умри.

Сумерки

День не кончался еще, ночь не начиналась…

И мертвою была дорога с наростами закоченевшей грязи. И мертвыми были деревья, покрытые печальною осенней ржавчиной.

Тихо… Не чувствуется в воздухе подавленного горя, не падают с деревьев слезы…

И медленно, едва передвигая свои уставшие измученные ноги, по дороге бредут мимо леса угрюмые люди.

Уныло лес глядит своими ржавыми глазами. С печальной жалобой качается подломленная ветка дуба.

И желтая, подернутая тусклой позолотой, листва журчит почти беззвучно, тихо, качаясь и дрожа.

– Холодно… Нет надежды! Нет спасения!

В молочной сетке паутины паук повис, задумчиво раскинув лапы.

И тихо, тихо… Несложными шагами по грубой, сбившейся комками грязи идут старые люди.

У них, как у заснувшего нахмуренного леса, нет больше ни надежд, ни желания.

– Конечно! Конечно! – бормочут губы, которые уж разучились говорить, которые не знают больше живых и гордых слов, блестящих, словно радуга надежды и победы…

Печаль застыла в воздухе под сдвинутыми тучами осеннею листвой.

Нет надежды… Фигуры бредут и бредут по безрадостной тихой дороге… Повисли волосы седыми клочьями.

Во взгляде глаз потухло любопытство – никакого там нет ни чувства, ни мысли…

И губы сжались с недовольством, с ужасным недовольством старости, которая, пройдя всю жизнь и видя смерть, сама не знает, чего хочет: жизни или смерти.

Бесконечной глухой и слепой вереницей идут старые люди. Шеи сморщились резкими складками…

И лист, сухой, последний, слетает с вздрогнувшей березы.

И сумерки кончаются, и ночь близка… Темнеет воздух…

Своей безжалостной дорогой бредут усталые и сгорбленные люди, неся в сердцах своих и на плечах своих отчаянье, беспомощность и скорбь.

Томазо

В полутемном туннеле, под тяжелыми сводами гор, идет работа, и тихо двигаются белые фигуры утомленных людей с фонарями в руках. И стучат заступы, впиваясь в камни острыми ударами: «Работай! Пусть процветает жизнь… Для этого нужны грубые руки, которые будут трудиться под землей, на земле и повсюду. Работай!»

Томазо тоже стучит заступом при свете фонаря. У Томазо широкие стройные плечи и черные печальные глаза.

Твердыми мирными взмахами отбивает он камни от серой скалы, и они с глухим стуком катятся на землю и словно смеются: «Работай, Томазо! Работай!»

Томазо не слышит их стука и смеха – он думает о Маддалене.

И камни падают под ловкими ударами, нагромождаясь кучами около сырых стен.

«Работай, Томазо! Пусть трещат твои кости, пусть обливаешься ты потом… Маддалена в деревне поет и смеется, покупает красивые ленты и танцует с другими».

У Томазо темнеет в глазах, и он нахмуривает брови. Маддалена с другими, смеется…

Нет! Он отбивает с яростью тяжелый камень от скалы и опускает руки. Нет!

– Если это все правда, – бормочет он своими побледневшими губами, – то этим заступом я убью ее…

Часы летят неслышными, невидимыми вереницами, скользят, как кольца змей. Томазо спит… Закопченные грязные стены рабочей казармы освещаются тусклою лампой. Томазо спит, и во сне вздрагивают его плечи. Во сне он видит Маддалену.

Он смеется, она танцует, поднимая красивые руки и запрокидывая голову. В волосах ее пестрые ленты, на груди дрожат бусы, шелестя и стуча в ритме танца.

И она улыбается всем, ее взгляд говорит: «Я хочу жить, и будем жить, пока над нами голубое небо раскидывается, как светлая благословляющая синь. И пока нет морщинок на лице и пока сердце бьется сильно – мы будем жить».

И она наклоняется близко к Томазо, шурша своими лентами, постукивая бусами, и тихо говорит: «Томазо! Томазо! Не убивай меня… Пусть пролетит веселый праздник жизни, а я так люблю жизнь. Зачем ты хочешь оковать мою свободу? Зачем хочешь отнять у меня мою радость, мой смех, мои песни – звенящие и льющиеся в воздух, словно серебряные мотыльки. Я украшаю жизнь моим весельем, моим счастьем. Я украшаю жизнь, как молодость и как весна… Ты знаешь, если ты сорвешь цветок, то он умрет. И ничего не будет на месте сорванного и умершего цветка»…

Губы Томазо улыбнулись, и он почувствовал у себя в сердце какое-то освобождение. Он сказал: «Пусть она веселится…» Закопченные грязные стены рабочей казармы, освещенные тусклою лампой, озарились теперь красотой и засмеялись счастьем. «Пусть веселится…»

Кубок со змеями

– Как тебе нравится моя последняя работа?

– Какая? – Мария медленно приподнимает голову с подушек. – Какая же? А!.. я припоминаю… бюст японки, этой глупой жеманной актрисы, которая кривляется, играя веером… Могу тебя поздравить, мой милый Габриеле! Ты тратишь свой талант на мелочи, такие мелочи… Я, положим, всегда ненавидела этих грязных натурщиц, но то были натурщицы… Теперь же ты берешься за актрис! И я убеждена: единственно затем, чтобы оскорбить меня.

Габриеле подходит к окну. И его смуглое, красивое лицо как-то разом стареет и блекнет.

– Мария… Опять за прежнее? Чего ты хочешь от меня? Чтоб я бросил искусство?

Мария быстро вскакивает с дивана и выпрямляет перед ним свой тонкий, гибкий стан. Ее высокая взволнованная грудь полуоткрыта, и на шее краснеют кораллы кровяными рубцами.

– Ну, хорошо! Я буду прямо говорить. Что ты любишь сильнее: меня, твою возлюбленную, которую – ты это говорил – боготворишь, или же это грязное искусство?

– Искусство.

В ответе Габриеле звучит подавленное скрытое страдание. Он прижимает руку к сердцу, словно стараясь успокоить боль жгучих ран, которые ему наносят ежедневно его искусство и его любовь к женщине.

Он думает: «Тысячу раз был прав маэстро, когда он говорил мне в дни моей юности: «Художник никогда не должен отдавать любви к женщине даже частицы сердца». Он был прав, и он сам никогда не любил. Художник – это не только человек. Художник – это человек и божество. Его сияющее светозарное чело должно быть радостным, словно чело смеющегося бога жизни. А в его сердце… Ведь там много, так много страданья… Со стоном копошатся там чудовищные змеи сомнения, творчества, триумфа. Зачем же прибавлять туда еще одну змею? Ведь сил не хватит, и радость убежит с сияющего лба».

Он вздрагивает и повертывает голову. Что же она? Что же Мария?

Мария в неподвижной позе стоит возле дивана. Возле губ ее – скорбная складка. Ее большие темно-серые глаза темнеют на ее лице, как два пятна. Одной рукой она сжимает край одежды и открывает стройные линии ног.

Он вздрагивает, забываясь, как прежде, влюбленным взглядом человека, ценящего и понимающего красоту, на эти линии ног. «А! – думает он с горечью. – Художник должен любить женщину, как гирлянду красивых цветов, как ковры под ногами, как блеск вина в своем стакане… Не больше, нет! Веселый поцелуй в смеющиеся губы… Поцелуй отдать только, но никогда, никогда в жизни – страсть».

Мария смотрит на него и начинает говорить каким-то хриплым голосом:

– Я уйду. Хорошо, я уйду. Оставайся со своими бесстыдницами… Ненавижу их, слышишь?

Растерянным, беспомощным движением она застегивает ворот платья. Почти бессмысленным тяжелым взглядом она глядит на белую японку, склонившуюся к вееру.

– О, Габриеле… Габриеле! Ведь я люблю тебя… Я не могу делить тебя ни с чем. Даже с искусством! Габриеле, любовь моя, солнце… О, скажи, что ты любишь меня! Габриеле!

Она бросается к нему.

– Габриеле… Моя любовь, мое сверкающее солнце жизни… Габриеле…

Ее дыхание так жгуче, ее глаза горят так жутко.

– Мой? О, скажи мне – ты мой?

Она бросается к его ногам.

– Я вся, вся, вся принадлежу тебе. Хочешь убить меня: убей! Убей! Наступи мне на голову.

Он отворачивается. И она кажется ему такой бессильной, жалкой.

– Скажи же мне, – говорит он, – если я больше работать не буду, то откуда же я возьму денег?

– Мне не нужно платить за любовь, – говорит она тихо, – ведь я не продаюсь – люблю… Я надену что хочешь. Я надену лохмотья. Ведь я люблю, люблю тебя… Искусство отнимает…

– Искусство! – Он смотрит на нее с прорвавшеюся злобой. – Не говори, не говори этого слова. Женщина… – Быстрым движением показывает он на вереницу белых статуй, с величием открывающих перед людскими взорами всю царственную красоту свою. – Ты безумная! Я покину искусство? Думаешь? – Он смотрит на нее с презрением, и она кажется ему такою маленькой, ничтожной.

– И для чего? – он говорит тяжелые циничные слова.

– Не оскорбляй! – Она отходит от него. – Не оскорбляй!

А он глядит задумчивым влюбленным взглядом на вереницы своих статуй.

– Уходи, если хочешь.

Она бледнеет и разом делается кроткой.

– О, Габриеле, ведь я твоя служанка, твоя раба. Ты можешь делать все что хочешь.

И она вкрадчиво подходит к нему снова.

– Габриеле, мой милый! Не сердись! Поцелуй мои губы! Поцелуй их так крепко, так крепко… Чтоб ни дыханья не было, ни жизни…

– Больше не будешь мучить?

– Нет! Нет! – Она о чем-то думает. – Но только… Слушай, Габриеле! Я буду для тебя позировать, как прежде. Одна я.

– Пойми же: мне нужно разных женщин… других.

Она снова бледнеет.

– Хорошо, хорошо… Других? Ну, хорошо. Послушай, Габриеле… И ты находишь их красивыми? Натурщиц?

– Если они действительно красивы – да.

– Они тебя волнуют?

– Нет.

– Лжешь!

– Говорю, что нет.

– Ты не хотел бы их иметь возлюбленными…

– Довольно! Приготовь ужин и принеси вина. Буду работать эту ночь.

Она покорно удаляется из ателье, наклонив голову и шелестя нежным и ярким шелком своего смявшегося платья.

Он смотрит вслед. Он улыбается.

– И все же я люблю Марию…

Мария входит в ателье с бутылками. Какая-то тревожная жестокая морщинка дрожит на ее лбу.

– Когда приготовишь, скажи мне. Я пойду отдохнуть.

Габриеле уходит.

Мария медленно ставит на стол возле дивана бутылки и почти падает в большое кресло.

– Боже… Боже… Мадонна! Так страдать… – Ее лицо дурнеет и делается злым. Она сдвигает брови. – Он мне сказал сегодня: уходи. Завтра скажет: уйди, убирайся… Не скажет, может быть. Но этот страх потерять его… Ежеминутный страх! Ведь я его люблю. Понимает ли он это слово? Весь ужас слова? О, какое страдание повторять это слово – «люблю»… С безумными глазами и с разрывающимся сердцем подсматривать, как он разглядывает всех этих голых женщин, подмечать блеск желанья во взгляде терзанья. Не могу! Не могу! Покупать себе счастье любви его – адом? Да, понимаешь ли ты, глупая, что ты больше не можешь…

Дрожащими руками она берет старинный кубок, украшенный свернувшимися змеями.

– Символ искусства – кубок со змеями, – говорил он… Пусть пьет…

На нее смотрит затуманившееся и потемневшее ночное небо. Похолодевший ветер скользит по коже ее груди и плеч каким-то мертвым поцелуем.

– Что же со мной? Что я сделала?

Она ходит и ходит взад и вперед по ателье.

Ателье заколотят… В нем не будет ни горя, ни счастья.

Она подходит к двери Габриеле.

– Готово. Я ужина не приготовила. Осталось много от обеда. Вино есть.

Габриеле подходит к столу.

– Есть не хочется, спать хочу. Ночью буду работать. – И он потягивается своим широким сильным телом. – Ты вынула мой кубок? Ну, хорошо, налей.

Он улыбается.

– Ты так сурова!

Ее лицо, цвета слоновой кости, бледно.

Она молитвенным движением складывает руки. И она смотрит, смотрит. Ей кажется, что он все удаляется и удаляется… Что его нет…

– Габриеле, ты жив?

– Ты – сумасшедшая! – Он обтирает рот салфеткой. – Не нравится вино.

Она как будто просыпается.

– Ты не оставил ничего?

– Есть еще. Хочешь?

– Да!

Из угла на них смотрит японка, притаившись за веером.

Под темным небом

Низко спустилось над землей нахмуренное небо, как будто угрожая и сердясь…

На улице было темно и тихо. Горели фонари печальными и словно затерявшимися точками, которые мигали, стараясь широко раскрыться и загореться ясным пламенем, а потом снова суживались и сжимались в сгущавшейся холодной темноте.

Было темно. Шел дождь…

От нежной красноватой полосы ласкающего света, отброшенного лампой из одного окна, слегка краснела лужа, разлившаяся тусклым пятном среди дороги.

Дома тянулись мрачной задремавшей вереницей…

Было темно. Он шел неровной, заплетавшейся походкой – высокий человек в барашковой, надвинутой на лицо шапке. Он шел и кутался беспомощным движением в свой плащ, словно старался спрятаться от темноты, от этой улицы, от недоверчиво смотревших на него рядами темных окон зданий.

Он шел… Потом остановился возле красневшей лужи и прислонился к мокрому забору.

– Как это грязно… – пробормотал он с резкою брезгливою гримасой. – Какая грязь…

Ему казалось, что в груди его растет тупая боль, – бессмысленная и жестокая.

«Не здесь, не тут… – подумал он. – Не уличная грязь, а та, другая… Другая грязь, которая срастается с живой человеческой душой. Засветит солнце радостной улыбкой, и высохнет земля. А в душе не бывает веселых улыбок…»

И он задумался, тревожно хмуря брови, припоминая хоть одну веселую улыбку, которой светилась и согревалась его жизнь.

На его бледное лицо упало несколько дождевых капель. «Не было».

Он закутался резким, сердитым движением в свой плащ и медленно пошел, покачиваясь и стараясь не попадать ногами в лужи.

– Проклятая погода! Еще простудишься…

И он подумал тут же: «Ну, и простудишься, ну, и умрешь… Зачем вся эта жизнь? К чему?»

Из-под ворот одного дома залаяла собака трусливыми и жалобными нотами. Ночная темнота, дрожавшая от холода, пугливо прижималась какими-то взъерошенными складками к домам, к земле.

Человек покачнулся. Он вспомнил…

И у него, и в его жизни промелькнула своим теплом и своим светом одна веселая улыбка…

Это было так давно… так давно…

Когда идешь по улице, пугаясь темноты, страшась людей и жизни, то тогда кажется, что прожил сотни лет – бессмысленных и длинных.

Давно…

Он снова подошел к забору и прислонился головой к погнувшимся и мокрым доскам.

Вокруг него враждебно и угрюмо темнели мрачные дома, и небо низко опустилось над землей, словно сердясь и угрожая…

Он ничего не видел. Ему казалось, что под его промокшим от дождя плащом, в его душе тихонько засмеялось веселое и маленькое солнышко. Оно было такое яркое, невинное и маленькое, это солнце… И его теплые лучи пронизывали тело веселым зноем юности и первого весеннего, незабываемого счастья.

Он прислонился близко-близко к нахмурившемуся и мокрому забору. Его ресницы потеплели от тихих слез.

Это было так давно… так давно…

И это маленькое теплое воспоминание запрыгало так весело в его душе, как расшалившийся под солнцем зайчик.

Веселая, счастливая улыбка была в его печальной жизни… А потом пришли люди в его уголок, куда он радостно запрятался с своей улыбкой. Они сказали: «Эй! Есть у тебя что-нибудь светлое, хорошее и чистое в душе? Отдай сейчас! У нас не полагается. А не отдашь добром, мы возьмем силой». И они взяли, украли его радость…

Порывом ветра сорвало с его задумавшейся, низко наклоненной головы широкий капюшон. Он вздрогнул. Он поглядел вокруг себя такими добрыми и грустными, не понимающими ничего глазами и начал плакать тихо-тихо…

Он с укоризной посмотрел на грязную, покрытую темневшимися лужами дорогу, на темные дома, в которых живут люди, и на темное небо с обрывками грязных нахмуренных туч… И он сказал:

– Зачем вы взяли мою радость, зачем вы взяли у меня все то хорошее, что жило и смеялось в моей душе… Теперь вы говорите мне: вот стоит пьяный и загубленный, преступный человек!..

И он глядел – глядел на небо, и на землю, и на дома…

А потом он закутался крепко плащом, закрыл глаза и сказал тихо, почти беззвучно шевеля губами, своему сердцу:

– Как светлая, нарядная, порхающая бабочка, затрепетало это теплое воспоминание в моей груди. Я ведь давно не плакал, и вот теперь я чувствую – мои ресницы потеплели от чистых слез… С этим воспоминанием, которое так ласково согрело мою душу, – я снова вернусь в жизнь, и я потребую, возьму назад все то, что у меня украли люди.

Он стоял долго. Стоял всю ночь… Не плакал. И он глядел спокойным затуманившимся взглядом на низко опустившееся небо с разорванными грязными и медленно ползущими рядами туч.

Он думал: «Пусть темнеет небо… Пусть надвигаются суровые и угрожающие тучи… Пусть плачет ночь! Как ни сгущается этот холодный враждебный мрак – за тучами таится солнце…»

И когда утро наступило, туманное, с поднявшимся и посветлевшим небом, то он пошел спокойными шагами…

И когда люди, встречавшиеся ему, недоверчиво глядели на него, то он не отвечал им гневом и презрением, – но в его взгляде отражалась немая и глубокая печаль…

Под черной аркадой

В узком и темном переулке около порта ютился старый дом. Несколько окон по фасаду были всегда закрыты решетчатыми ставнями. Поросшая местами темно-зеленым мохом черепитчатая крыша сурово и печально придавливала дом, словно стараясь скрыть его, прижать к земле.

Было темно и поздно.

– Пойдем туда! – сказал высокий молодой блондин, закладывая руки в карманы панталон и любопытными веселыми глазами оглядывая запертые ставни.

– Куда? – Его товарищ с кудрявою бородкой слегка поморщился, лениво замедляя шаг.

– В это убежище «Под черной аркадой». Выпьем вина. Увидишь там Луизу.

На них пахнуло сыростью и спертым воздухом из узкого глухого коридора.

– Тут дьявольская лестница, – шептал блондин. – Того и гляди, что свернешь себе шею. Ну, осторожнее. Уж эта глупая Ради не позаботится об освещении.

– Ты часто тут бываешь?

– Приходится.

Вверху горела керосиновая лампа, и свет ее лениво, каким-то желтым тусклым расплывшимся пятном падал на пол.

В глубине, за стеной, раздавались веселые звуки рояля и женских смех, стихавший на высокой ноте. И всякий раз эта высокая серебряная нота словно впивалась в сердце.

А вокруг было тихо. Вся жизнь, с ее тревогами, с ее борьбой, с ее гигантскими усилиями и с ее поражениями, как будто оставалась там, далеко… А тут, в этом доме «Под черной аркадой», жизни не было и смерти не было. Замирала тут всякая мысль, погибало тут всякое чувство… Что-то вакхическое, знойное рыдало и смеялось в мелодии рояля.

Дверь отворилась, и показалось бледное лицо старухи в черном платье.

– А, бабушка Ради, – сказал блондин, снимая шляпу. – Хотелось бы пройти, не заходя в салон, к Луизе.

– К Луизе? – У старухи был звучный голос, который безо всякого усилия скользил с ее иссохших губ. – Идите через эту дверь. Там, в коридоре… Вы знаете ведь, Жан?

Низкая дверь, завешенная полосатою портьерой, поблекшей и с истертым краем, словно его стирали, уничтожали и разрывали руки, касавшееся к нему долго, долго…

Луиза, в пестром шелковом капоте с открытым воротом, курила сигарету, свернувшись на конце дивана. Она не повернула головы, словно ей было безразлично – кто ни войдет к ней. Ее изящное и бледное лицо дышало скукой, отвращением ко всему, какой-то брезгливой гордостью.

После целого дня, проведенного в сне, в тяжелом сне после бессонной ночи, – этот вечер, огни, звуки музыки, песни казались ей каким-то продолжением ее дневного сна. Все спутывалось в голове – действительность и грезы.

Когда действительность бывала слишком грубой, она с недоумением смотрела на нее. Ей вспоминалось тогда то, что было умершим, – ее исчезнувшее прошлое. Оно было иным, чем эта грубая и словно падающая все ниже действительность вокруг нее. С недоумением она тогда приподнимала руки и прижимала их к вискам, повторяя с каким-то безумием, разрывающим сердце: «Не думать! Не думать!»

В углу, на маленьком столе горела лампа с бледным абажуром. Луиза медленно поворотила голову, когда Жан, наклонившись, сказал:

– Ты нас должна развлечь немного – мы скучаем.

– А, это вы! – И в ее голосе скользнула усталая холодная тоска. Ей показалось в это самое мгновение, что кто-то хочет оковать ее тяжелыми цепями, и защищаться невозможно.

– Развлечь? – Она привстала на своем диване, и ее волосы курчавились и отливали золотом около белой шеи.

– Развлечь? Вина хотите? А если вы хотите, я развлеку вас по-другому: я вам сыграю на моей старой скрипке песню.

Ее глаза блестели светлыми кругами под темной линией бровей. Зубы ее слегка блестели под губами, а губы были бледными, как будто солнечный горячий свет не целовал их никогда своим теплом и лаской.

Скрипка мягко поет, и серебристая мелодия слетает со струн. И в комнате повеяло чем-то спокойным, чистым, детским. Потом неровною, тревожною волною полились другие звуки, в которых что-то обрывалось, стонало, рвалось куда-то на простор и затихало. А потом зазвучали звенящие ноты отчаянья – они срывались с визгом и перешли в простые грустные безжизненные звуки.

– Теперь вина… Вина хотите? – сказала медленно Луиза. – О, тут у нас «Под черною аркадою» хорошее вино… Мы можем много, много пить, пьянеть и забывать про все. Ведь мы – «Под черною аркадою».

Сюда не нужно приносить никаких чувств… Здесь все позволено, здесь все возможно…

С знойной мелодией пел рояль вдали. И воздух вздрагивал с какой-то тихой грустью, словно и он не мог быть светлым и спокойным, словно и он страдал и тосковал – о солнце и свободе.

За решеткой

Тюремная больница. В мужской камере выпили чай. Арестанты в халатах, наброшенных на плечи, как плащи, медленно ходят, ходят. Кое-кто спит на койках и кое-кто читает. Всех томит скука.

Тут и подследственные, и отбывающие срок, и каторжане.

В коридоре молодой надзиратель разговаривает с женщиной из уголовных через решетку ее двери. Наполовину дверь – стеклянная, одно стекло разбито.

– Сухенькая, не жирная! – И надзиратель протягивает руку и хлопает по плечу женщину.

Она лениво сбрасывает эту руку движением плеч.

– Была жирной, да жир-то ушел неизвестно куда.

– Тюрьма, – говорит надзиратель, – одно слово. Да и женщина – тоже тюрьма, когда приворожит.

– Надзиратель, зовут!

Он уходит, и женщина тихо подходит к окну. Окно высоко, и за решеткою виднеется полоса сияющего неба.

– Покурить! – Женщина свертывает папироску и холодным безжизненным взглядом не отрывается от узкого ключа блистающей лазури. Вверху мелькают чернеющие точки летящих птиц.

– Кто там такая в «женской»? – тихо спрашивает каторжанин Артемий у Гришки.

– Уголовная, из барынь, молодая.

– Ну, ступай на разведки.

– И то пойти.

А женщина по-прежнему угрюмо смотрит на полоску неба и на чернеющие точки птиц. И она вспоминает свой первый день тюрьмы. Ей казалось тогда, что она дня не выживет, что она задохнется там, в клетке. А теперь ничего: спокойна, привыкла. Жить можно…

Синеватый дымок слетает с ее губ и вьется тонкими кудрями, скользя в окно.

– Тссс! Табачку не желаете, барышня? Готовые есть папиросы, под названием «Бижу». – И улыбающаяся физиономия Гришки показывается возле решетки.

И женщина подходит к двери, берет коробочку «Бижу». Вид этих тонких папиросок напоминает ей все ее прошлое, такое близкое и так безмерно удалившееся от нее за эти несколько месяцев: и отдельные кабинеты, и сюртуки мужчин, пропитанные тонким запахом сигар, все сказанные ею и слышанные ею грязные слова… И ни сожаления. Все это далеко теперь ушло…

– Вы тут за что? – говорит Гришка.

– За что? – Она поводит нервно своими стройными плечами. – Так, – говорит она.

Гришка знает политику, и он не спрашивает больше.

– У вас колечко, – говорит он нежно. – От друга?

Она смотрит на свое кольцо – золотое, с небольшим и блестящим рубином.

– Хорошее колечко! – говорит Гришка.

– А вы за что тут? – спрашивает женщина.

– За воровство мы… Хорошее колечко!

Плутоватые узкие глаза его не отрываются от ее пальца. Она смеется.

– Оно так нравится? Возьмите, за папиросы вам. – Она снимает с пальца узкое кольцо.

«Рубля три дадут смело, – оценивает Гришка про себя. – И зачем отдает?»

К ним подходит Артемий. В больнице он без кандалов, и его умное серьезное лицо с глубокими глазами как-то не вяжется с его халатом и решетками.

– Вот барышня подарок сделала, – говорит Гришка.

Артемий быстро взглядывает на молодую женщину, лениво прислонившуюся к косяку.

– За что вы? – скользит его шепот.

Она молчит, и они несколько минут серьезно смотрят друг на друга.

– Завертелась, запуталась… – говорит она тихо. – Теперь же как-то все равно мне – тюрьма и воля.

– Ну, воля лучше, – говорит Артемий. – Теперь в этой тюрьме я из-за воли. Я с каторги все бегаю: вернут меня обратно в каторгу – я снова убегу. Так и живу. Плети, понятно. Ведь «лишенный всех прав состояния». Ко всему привыкнешь. А все же воля лучше! Подышишь воздухом, понюхаешь, расчистишь нос, а там опять… Иногда все же удается пожить подольше на свободе, и широко пожить. Вот теперь сплоховал. А вам куда? На Сахалин?

– Нет, мне только тюрьма.

– Сахалин-то потом: он придет еще.

И ее губы чуть-чуть трогает улыбка. Не все ль равно – Россия или Сахалин?

– Может, и будет Сахалин.

– А Сибирь все же лучше, простору в ней много. Вернут на каторгу – сбегу… Китайского мне винограда теперь хочется. Поел бы.

– Эй! В камеру! На место!

Надзиратель вернулся и кричит у порога.

– Спасибо за колечко вам, – тихо шепчет Артемий. – Все развлечение будет.

И он уходит медленно, натягивая свой халат на плечи.

Маргаритка

Андрэ закурил сигару, опираясь в край парапета из серого камня.

– Посмотрите, Луи, каким спокойствием, каким величием веет от этой задремавшей дали вод. Озеро тихо и спокойно облеклось в свою голубовато-серую одежду и закрыло глаза. Оно не хочет ничего знать о безумиях и о глупостях людей, о том, что люди называют жизнью. Живут ли люди или же эта жизнь затихнет и умрет, и вместе с ней умрет ее несносный глупый шум, – озеру дела нет. Оно будет, как и всегда, спокойно погружаться в свое красивое и светлое раздумье, окутываясь дымкою туманов или сверкая яркою лазурью. В нем нет зла и страданий, – как нет зла и страданий в тихом шорохе леса над озером, в меняющейся, вечно торжествующей, вечно прекрасной глубине небес. А эти маленькие существа, пигмеи, люди, – они мечтают лишь о том, чтобы побольше сделать зла друг другу, и этим наслаждаются.

Упрямые глаза Луи стали еще упрямей.

– Нет! Ваша природа мертвая, безжизненная. Она не знает зла, она не знает и добра, а люди думают о зле, чтобы бороться с ним, и добре, чтобы оно царило… Почему вы не любите жизни, Андрэ? Вы так много страдали?

Андрэ печально улыбается и смотрит в сторону.

– Я ничего не расскажу вам о себе. Поговорите лучше вон с той девушкой, которая стоит и тихо плачет, склонившись головой над озером. Я ее знаю. Спросите у нее.

Они подходят к девушке, и она медленно повертывает к ним свое заплаканное и побледневшее лицо.

– О чем вы плачете так горько, Жанна?

Ее глаза темнеют и горят.

– Город взял у меня мое счастье. Вы знаете, оно было так мило и так невинно, мое счастье… Оно росло, как маленькая маргаритка, среди других душистых трав, на берегу родной воды, любуясь утренней зарей, вдыхая свежесть вечера. Оно было довольно собой, мое счастье; оно было довольно прохладою сумерек, жаром полдня и солнца и плеском воды. А потом пришли люди и стали говорить между собой: «Как хороша эта серебряная маргаритка! Ее нужно сорвать…» Они ее сорвали и вложили в букет вместе с другими бедными погибшими цветами – родными цветами родной нам земли. Они сказали нам: «Теперь, цветочки, смейтесь! Мы опустим вас в воду, налитую в античную драгоценную вазу… Наслаждайтесь и смейтесь!»

– Они взяли нас в город, и там мы завяли. А когда мы завяли, тогда люди раскрыли окно и выбросили нас на пыльный тротуар. Друзья мои, если бы вы знали, сколько горя и сколько мученья испытали в грязи и пыли тротуара наши увядшие и умирающие лепестки… Сколько ужасных грязных ног прошло без сострадания по нашим маленьким свернувшимся сердцам… И я молилась тогда ветру, я просила его перенести меня к озеру и в струях его дать мне покой.

Луи спокойно смотрит на нее своими строгими упрямыми глазами.

– Вернитесь снова в жизнь! Только не будьте маргариткой, а будьте человеком и смело разделяйте все горести и все надежды других людей.

Андрэ печально улыбается.

– Нет, Жанна, бросьтесь в озеро! Когда вы снова возвратитесь в жизнь, когда вы сделаетесь человеком, то – поверьте мне – ваши страдания будут еще мучительней и злей, чем страданья простой маргаритки.

При лунном свете

Когда засыпает весь мир и над миром сверкает луна, – в молчании рощ, золотистых и темных, и вьется, и льется мольба соловья. Он молит, он плачет о грезе забытой – о грезе любви…

…И льются при свете лучей серебристых виденья и сны.

И сны раздвигаются светлой толпою над темной землей, склоняются тихо они к изголовью заснувших людей. Слова их скользят, как мелодия плеска играющих волн…

Они утешают больного в постели, забывшегося в полусне, они разгоняют мечты молодые в сердцах…

Вот склоняются сны к одному изголовью, к голове молодой. Лоб горит, и жемчужные капельки пота стекают по лбу из-под пряди густой. Ресницы дрожат, губы раскрыты и тихо лепечут слова:

– Никаких идеалов на свете не стало. Сострадание одно… Человечество стонет больное, человечество жалкое дрожит… И ему помогать, ему жизнь отдавать… Идеалов на свете не стало.

И смеются бесшумно волшебные сны, колыхаясь под ветвью сирени. И чело лучезарное тихо они наклоняют над сонной постелью. И их шепот скользит, как бесшумный полет насекомых ночных, как движенье цветка под луной, – и скользит, и скользит, и скользит…

– Сострадание… это мечта, а мечтам ты не верь никогда. Поднимай свою голову смело – смотри вверх, смотри вверх! Бродят там идеалы великие… Их учись понимать, их учись уважать, наполняй ими сердце широко… Идеалы дают людям жизнь, поднимают высоко.

«И все тверже шаги, все сильней голова, все могуче и жизненней сердце у людей, поднимающих головы вверх, у людей, не боящихся солнца…»

«Сострадание… это мечта, а мечтам ты не верь никогда».

Во сне

Мне снилось: я был прикован… Мне снилось, что я был прикован к скале.

Свободное море привольно неслося к далеким, далеким странам. А я был прикован и тщетно в порыве безумного гнева цепями звенел. При каждом движении острые цепи впивались, врезались мне в плечи до ран. И руки свободным и гордым движеньем борца поднимая, я морю кричал: «Свобода! Спаси!»

Летящие птицы смеялись коварно над криком безумным моим. Его заглушая, волшебные песни, звенящие песни запели они:

– О, море, не слушай ты стонов раба… Зачем тебе слушать мольбы о свободе, зачем тебе знать о страданьях людей… Споем тебе песни, где грезы и розы сплелись в безмятежной красе. Споем тебе песни о наших мученьях, прозрачных и нежных, – о наших мечтах мы споем безмятежных. А люди… Пусть люди страдают и рвутся в тяжелых оковах своих. И пусть их призывы к борьбе раздаются, и пусть замирают… Не нужно нам их! В нашем покое приветно и нежно песни несутся о грезах и снах, и о кудрях разметавшейся тучки, и о росе, задремавшей в цветах.

Бурному морю пели так птицы. Бурному морю я из темницы снова и снова кричал. Цепью тяжелой своей потрясая, образ свободы святой вызывая, бурному морю кричал:

– Птиц ты не слушай, свободное море, цепи с меня ты сними… Минут невзгоды, уйдет, море, горе: песни спою я свои. В песнях моих пронесется стальною радугой радость моя. В песнях моих засверкает красою наша родная земля. С дивною силой польются напевы счастья земли… Море – о, море свободное! – только цепи с меня ты сними.

Грезы

Тянутся грезы, сонные грезы, как длинные нити скользящего жемчуга… Тянутся грезы…

Душная ночь за окном притаилась, льет мне отраву свою – в сердце мое… Это сердце разбилось, прокляло жизнь и судьбу.

Грезы мои улетают, влетают, тихо скользя… Ночь, притаившись, мне шепчет коварно:

– Жить так нельзя! Сбрось же ты путы земного страданья, горя, любви… С ласковой негой немого лобзанья уст моих сладко умри. Словно сестра твоя, я обойму тебя… Тихо умрешь! И без страданья, без крика, без боли к смерти уйдешь.

Тянутся грезы мои прихотливые, чертят узоры в душе… Нити жемчужные, нити красивые тихо дрожат в полусне. Ночь, притаившись, бесшумно смеется там, за окном. Грезы летят, улетают и вьются – в горе немом.

Ночь приближается, грезы меняет, к жизни зовет: снова о жизни, о силе, о правде с верой поет.

– Ты погляди на людские страданья… Сколько их льется вокруг! И малодушие, и колебания ты отгони, милый друг! Веря в себя, укрепляйся надеждой, муки души заглуши… Светлой и твердой железной одеждой сердце от бурь защити… В детстве тебе улыбалось светлое солнце с небес. Взгляд ты от солнца потом отвратила: солнце – без сил и чудес. Люди, идущие стройно, шеренгами, грозно позвали тебя в их ряды: шла ты – не верила, в муках неверия скоро ты их потеряла следы. И не ищи ты теперь, боязливая, этих забытых следов: сердце свое прихотливое в жизнь понеси без оков.

Тянутся грезы мои одинокие, в ночи безлунной, как жемчуг, блестя… Звезд потухающих очи глубокие с неба ночного глядят на меня. Ночь удаляется с шелестом ласковым темных одежд… Утро приблизится с цепью сверкающей светлых надежд… Тянутся грезы мои прихотливые, тянутся, тихо звенят. Птицы ночные, из сердца, пугливые, с ночью моей улетят.

– Слово «свобода» твердя, как молитву, смело иди ты на битву! – ночь, улетая, мне гордо поет.

Утро зовет.

Обман

Задумавшийся молодой художник лежал в густой траве с лениво колыхавшимися свежими цветами.

Губы его были слегка раскрыты, словно они хотели говорить и не могли, – и улыбались. Его глаза глядели ласковым влюбленным взглядом на небо, тихое, с пурпурным отворотом, и на тихую пляску листвы, темно-зеленой, с бледно-золотистыми и словно умирающими пятнами.

В камышах, на цветке белой лилии притаился веселый и хитрый божок, которого прозвали люди – «Временем». Он – хитрый, коварный. Он прячется всегда с таким искусством, что никогда его не разглядишь. А спрятавшись, он шепчет, лениво шелестя бескровными и дряхлыми губами, скривившимися в детскую улыбку:

– Живите, забывая обо мне, и думайте, что меня нет. Я тут!

Пурпурный отворот темнеющего неба растаял и исчез. Все вокруг задрожало с какой-то негой – лес, вода и поля. Чья-то рука разбросала по небу облака, словно темнеющиеся причудливые пряди мягко повисли в воздухе.

Серебристый туман обнимал сонный воздух. И у того, кто улыбался, раскинувшись в густой траве, улыбка сделалась таинственней: может быть, он заснул, а может быть, он ждал…

Прижавши спелый колос на длинном стебельке к своим губам, стояла перед ним прозрачная, сверкающая девушка, и словно крупные жемчужины, глядели на него ее задумчивые влажные глаза. На голове ее цвели жасмины, хорошенькие ландыши и свежая пахучая сирень.

И трава зашуршала под быстрым движением.

Он схватил ее руки.

– Теперь ты моя пленница. Ведь ты – природа? Теперь – моя! Мы будем вместе жить, любя друг друга. Прижимаясь к груди твоей, крепкой и чистой, я узнаю все тайны и всю красоту твоей жизни… И когда захочу говорить – скажу правду. Не будет лжи, не будет спутанных задумчивых химер с лукавыми глазами в моих торжественных и полных красоты словах.

Она молчала и держала в своих губах дрожащий колос.

В ее глазах обмана не было: они были чисты, доверчивы и тихи.

Он крепче сжал ее в своих объятиях. И темная трава лениво колыхала около них посеребренные цветы.

Со звоном ландышей и с жгучим ароматом сирени, спустившейся своими светлыми лиловыми ветвями с ее волос, она склонила к нему голову, как будто для любви.

Зашуршала листва пробужденных лесов…

Расцвели на воде, на полях и в лесах золотые живые цветы. Аромат их так сладок, так жгуч, что дыханье и жизнь улетают. Вместо жизни живет ярких грез хоровод, и манит, и зовет…

На листках белой лилии тихо сидит притаившийся хитрый божок. С губ его безобразных скользит и летит его вечный привет: «Тут! Тут! Тут!»

Журавли – далеко, далеко – полетели толпой.

Небо серо-лиловым покровом своим обвило наготу, и затихло, и спит, позабывши о чарах ночных.

Никого… Даже колос ее не упал, не остался на влажной траве, облитой, как росой, серебристым дождем чьих-то трепетных слез.

Он не мог удержать ее силой своей и любовью своей и не мог узнавать ее тайн, ее снов, наклонившись к прекрасной груди.

Камло

По улицам Мазарин каждый вечер ходит с газетами камло, дядя Клеман, маленький, худенький сгорбленный старичок.

Его клетчатые панталоны заштопаны, сюртучок порыжел, из-под надвинутой на лоб шляпчонки торчат клочья седой бороды.

Он ходит и кричит своим унылым, дребезжащим, разбитым голосом: «La presse! La presse! Voila la Presse!» Он ходит и зимой, и летом.

– Эй! Сюда иди, дядя Клеман, – кричит из бара на углу жирный Вайан, хозяин бара.

Дядя Клеман повертывает нос на крик.

– Нумерок Presse, – говорит он. – Есть новые известия об убийцах человека, изрезанного на куски.

– И нумерок, и заходи, дядя Клеман, выпьем абсенту.

– О? – говорит камло.

Он входит в бар и складывает ворох своих газет на табурете. Голова его лысая, нос синеватый, и добродушные глазенки оживляются.

Он садится с хозяином в уголок бара и льет абсент сквозь ситечко с двумя кусками сахара в стакан, наполненный водой.

– Ловко придумано, дядя Вайан, озяб я.

– Я вижу, – говорит Вайан, – идет наш дядюшка Клеман и верещит, верещит как козленок. И думаю: позвать его, озяб.

Клеман смеется стариковским смехом.

– Озяб, озяб… – Он прибавляет с меланхолическим покачиваньем головы: – Привык.

– Ты живешь-то один, что ли, дядя Клеман?

– Один. Раньше был не один.

– А с кем же?

– С женой и двумя дочками.

– Где же они?

Клеман молчит, и бесконечная беспомощная грусть овладевает его морщинистым лицом. Потом он делает широкий жест.

– Там они… в Сен-Лазарете.

– За что же? – взгляд Вайана сочувствует.

– Девчонки-то за проституцию, а все три вместе с матерью – за воровство.

– Вот история, – бормочет Вайан, – невесело тебе, должно, друг!

– Не осуждаю я, – говорит медленно Клеман, – с сердцами они все с хорошими. Мать-то моих девчонок добрая. Трясется надо мной: «Отец, ты не простудишься? Укутайся!» – Сама не ест, а мне дает. А дочки… И когда маленькими были, то ласкались, и выросли – ласкались. Ну, потом закрутились, по широкой дороге пошли. А все ласкаются. И табачку мне купят, и абсентом меня угостят, и сюртючок мне новый… И как они решились? Захотелось получше пожить, надоела нужда? Воровство – преступление, ужасное дело. Вот я же не ворую, хотя и беден. Но я не осуждаю их, не осуждаю: они с сердцем, с большим, с большим сердцем. И сказано еще: не осуждай. Только не нужно прибавлять: не судим будешь, а просто нужно говорить: не осуждай.

Клеман сосредоточенно смотрит в стакан, словно надеясь увидеть там разгадку жизни.

Вайан молчит. Он не знает: осудить нужно или нет. С одной стороны… С другой стороны… Он не знает.

Стаканы выпиты, и они дружески прощаются.

– La presse! La presse! – снова кричит Клеман. Он идет по направлению к Сен-Жерменскому бульвару.

Его крик, дребезжащий и жалобный, теряется в шуме и грохоте улиц.

Судьба Маринет

Улица Вожижар, вблизи Люксембургского сада, тиха в этот поздний час ночи. В одном из верхних окон большого углового дома горит огонь, блестя голубоватой точкой.

Леон Дени, художник, в рабочей блузе, запачканной местами красками, сосредоточенно глядит на бледный голубой огонь спиртовой лампы, над которой поставлен кофейник.

Ночь без сна… Сжимая нервным жестом голову, он смотрит на огонь и думает.

Что-то обрушилось. Он чувствует какую-то больную тяжесть в своем мозгу. Жизнь его, безмятежно и ровно катившаяся, потерпела крушение.

– Не спишь еще? – говорит женский голос.

– Нет еще, Маринет.

Он вздрагивает и сжимает голову руками.

– Маринет виновата…

Он снова думает. И образы, и мысли переполняются в его мозгу и давят его пестрою и сложною картиной прошлого. Белый домик из Алжира, семья… Потом годы ученья в Париже и мечты об искусстве. Потом работа в ателье, в котором было так много солнечных лучей, так много промелькнуло там улыбок утра. Работа в ателье, сначала одинокая, потом согретая любовью женщины… Маринет пришла ночью: она сняла свои запачканные башмаки, развесила перед камином юбки и, повернувши голову, сказала бледными губами:

– Леон, ты хочешь, я останусь?

Тихий, сдержанный, кроткий, он привык уважать и любить Маринет, ее спокойную улыбку, и ясность мысли, и ее любовь.

– Маринет, твой отказ неизменен?

– Чего ты хочешь от меня, Леон? – И Маринет подходит к нему близко, прижимаясь. – Леон, чего ты хочешь? Нам было хорошо тут, в этом ателье, среди картин, с нашей светлой наивной любовью… Теперь ты возвращаешься домой, в семью. И мне ехать туда? Уехать, сделавшись твоей женой? Леон! Ты понимаешь: это невозможно.

– Но почему? Ведь я люблю тебя. Почему наше счастье не может остаться, почему невозможна семья?

Маринет вздрагивает и бледнеет.

– Париж… Париж… – говорит она тихо. – Я не могу, Леон. Почему мы не встретились раньше? Если бы мы встретились тогда, когда я была маленькой цветочницей с бульвара Сен-Жермен… Тогда я весело носила коробки с шляпами, одетая в простое светленькое платье, и улыбалась солнечному утру, и мечтала тогда о любви… Видал ты пожелтевшие листочки трав, вырастающих между камней, под солнцем? И я – такая травка… Камни Парижа с жестокостью взяли все здоровые, светлые чувства моего бедного нераспустившегося сердца. Я хотела семьи; я с любовью мечтала о куче детей. Я не могу быть теперь матерью, и у меня не может быть семьи. Семьи не может быть – зачем же быть твоей женой?

– Я люблю тебя.

Маринет осторожно снимает кофейник.

– Если детей не будет, если семьи не будет, то будем мы, вдвоем… А ведь наша любовь…

Маринет медленно кладет два куска сахара в стакан.

– Разве ты меня знаешь? Разве ты можешь быть уверенным в моей любви?

– Значит, ты…

– Не отталкивай, выслушай!

Она садится возле ног его, на черепитчатом полу пустынной мастерской, погруженной в прозрачный немой полумрак.

– Я знаю, что есть женщины, которые рождаются лишь для того, чтобы быть погибшими, погубленными жизнью. Я не знаю, зачем это нужно, зачем эта жестокость. Но это так. Вся моя жизнь говорит: это так. Зажигаются звезды на небе весной, и ласково дрожит своими свежими листами бледно-зеленая зелень садов… Сердце хочет любви. А знаешь ли ты сердце маленькой работницы? Какое нежное, доверчивое, хрупкое… Как оно верит! И как легко разбить его, это доверчивое сердце… При первой же встрече с любовью и с жизнью… С какой болью дрожит потом сердце, когда поймет, что нет надежд, что нет возврата. Не жена, не мать, не царица любви – Маринет идет в мире, измученная и потрясенная трагедией жизни…

Он обнимает ее.

– Ты забудешь…

Он привык к ней, он хочет ее удержать. А то, чем болит ее сердце, – забудет.

Маринет отстраняется.

– Нет, не забуду. Много можно забыть, но нельзя выбросить из сердца того, что с ним сжилось. Знаешь, камни так жадно сжимают дрожащий жалкий стебелек травы. Уйти нельзя: в душе всегда звучат воспоминания. Воспоминания так сильны, так ядовиты, так живучи: забыть нельзя. Хочешь отравы и хочешь безумия – иди к Маринет. А если хочешь светлой спокойной жизни с надеждами на счастье – уходи.

Она тихо подходит к окну:

– Вон, вон, смотри! Там внизу, на камнях мостовой – следы ног Маринет. С вечной болью в душе Маринет идет в мире. Эта жизнь нам привычна, эта жизнь обняла нас так крепко… Нет, нет!

У лазурного моря

Задумчивый взгляд светлых глаз устремлен в даль лазурного моря.

С бесконечною кроткою лаской набегают, скользят, убегают голубые, блестящие волны. И с певучею, тихой гармонией раскинулось море, словно показывая солнцу красоту свою.

– Красиво… Но есть что-то отталкивающее и бесстыдное в этой великой красоте…

Человек наклоняет задумчиво голову – белокурую крепкую голову северянина, оторванного от родной страны. И в его памяти проносятся картины, далекие картины прошлого.

Перед его затуманенным взглядом море меняет свой цвет. К берегу резко скользят и взлетают темные волны с стальными краями.

Чудится – низко нависло над морем небо суровое с грозными тучами. Тучи разорваны, словно измученный парус под натиском бурной волны. Нет красоты и улыбки сияющей… Мрак и могучая сила кругом.

Лодка несется вдали, в этом море… Крепко сжимают спокойной рукой весла тяжелые люди, привычные к бурям, к страданьям, к борьбе. Лица суровые, морем обвеяны, ласки и кротости нет…

И белокурый человек глядит с любовью вниз, словно готовясь броситься на помощь, протягивая руки морякам.

«Вот для меня – родное море, – думает он. – Тут красоты нет, нет ярких красок блещущей лазури и золота, рассыпанного солнца. Тут сила и борьба, стальные волны, игра на жизнь и смерть…»

И кажется ему, что моряки печально говорят: «Тут – страданья, которые должен делить вместе с нами и ты, потому что ты – наш».

Куда сердце зовет

Война с Абиссинией в разгаре… Джулия медленно дочитывает строчки последнего известия с театра войны. Вот уже несколько недель она каждое утро не выпускает листов Il Secolo из рук, пока не прочитает все.

– Теперь это последний раз… Слава богу! Я еду…

Она оглядывается вокруг себя, и это резкое решительное слово «еду» не кажется ей странным и печальным. Так нужно! Она еще раз пересматривает вещи, которые она берет с собой в дорожном чемодане. Ничего лишнего… Несколько пар манжет, воротники, две смены платья, самого простого, ночные туфли… Ни одной книги даже не нужно брать. Она глядит на крупные жемчужины ее старинных четок. Она колеблется, потом берет и прячет в чемодан эту реликвию ее исчезнувшего детства.

Теперь проститься нужно с мужем, сказать ему, что она едет к матери, в Фраскати. Солгать… Ну, без лжи невозможно.

Она подходит к зеркалу и медленно прикалывает к своим темным волосам широкополую коричневую шляпу с густою белою вуалью. И это бледное лицо с красивыми глазами, может быть, скоро будет мертвым.

И она делает несколько нервных и нерешительных шагов по комнате, потом садится в кресло. Ей начинают снова чудиться безжизненные мертвые пески под красноватым раскаленным небом с неровной линией неподвижных враждебных гор вдали. И эти белые палатки, и умирающие бледные родные ей солдаты… Нужно ехать туда, помогать. А в ее сердце, против воли, презрительно звенит, визжит и заглушает все холодный смех. Не за тем она едет!

Джулия хмурится, ей делается холодно, и ее руки прижимаются к вискам. В ее сердце звучат, словно вырезываются какими-то уродливыми буквами, спокойные слова: она едет туда потому, что ей тут скучно жить.

И Джулия хмурится, сжимается, потом встает с каким-то вызовом. Ну что ж! Ей скучно жить! Она задумывается на несколько мгновений. Да, это правда… Она поехала бы, не колеблясь, с какой-нибудь опасной экспедицией к Северному полюсу. Теперь же она едет на войну… С ее решения срывается все обаяние сострадания и жертвы, но зато под ним бьется энергичное страстное сердце…

И она ходит быстрыми и твердыми шагами из угла в угол. Она всегда мечтала о чем-то фантастическом, необычайном… Она мечтала еще девочкой, разгуливая по ночам под темными каштанами родного садика в Фраскати. Луна светила ей и все ей обещала… Какая добрая луна! И вместе с замечтавшеюся девочкой мечтали также древние обезображенные временем и человеческими грубыми руками статуи, белевшиеся около ручья, и старые нахмурившиеся каштаны, развернувшиеся, словно черные крылья каких-то неподвижных гигантских птиц… Мечтала нежная роса, разбросанная розоватыми сверкающими каплями по посветлевшим, фантастическим от лунного сиянья, лужайкам маленького сада. Она, эта заброшенная в садике, вдали от жизни и от знания жизни, девочка, мечтала о трагической и притягательной своею красотою жизни. Какая добрая луна светила ей тогда, в дни ее детства…

И она вышла замуж. Утро… Джулия в капоте и в туфлях на босую ногу сидит возле стола. Вернулась с рынка старая Аннунциата, и Джулия записывает в толстую тетрадь хозяйственные счеты.

– Зачем вы покупаете так много макарон, Аннунциата, – ведь их почти никто не ест… Почем персики? Сколько купили лимонов?..

Потом обед в красивой улыбающейся новыми обоями столовой. Зеленый попугай кричит без толку что-то в своей клетке. Муж наслаждается обедом. В раскрытое окно заглядывает небо и насмешливо дразнит ее вызывающей яркой лазурью. По небу весело скользят сверкающие белизной своей причудливые облака, словно отважные морские паруса в раздольи моря…

Потом визиты, дамы в модных платьях, и шоколад в японских тонких чашках, и сплетни… Муж тут же равнодушно курит свою гаванскую сигару, вытягивая на подушке ноги и щурясь, и ни о чем не думает. Но вечером она одна долго стоит возле окна и, с отчаяньем в сердце, безучастно глядит, как вдали, в конце улицы, мягко темнеет, окутываясь холодом и мраком, громада Колизея.

Джулия хватается рукой за голову. Нет! Нет! Опасности, мучительные жизненные бури, разбитые мечты, надломленная жизнь, и даже смерть, все… Но не этот покой…

Дверь открывается, и входит муж.

– Ты уезжаешь уже, Джулия? Оделась?

И она рассеянно перебирает кисти своего халата.

– Да.

Муж думает.

– Ты не забудешь привезти цукатов?

Его красивое спокойное лицо, со слегка отвисшим подбородком и со складками около глаз, немного оживляется.

– Ты знаешь хорошо, что я ценю только цукаты приготовления твоей матери… Привет ей от меня!

– Я привезу тебе цукатов.

Джулия, молча, еще раз разглядывает в зеркале свое лицо с красивыми глазами. Если ей нужно будет умереть – она умрет. А может быть, теперь ее жизнь будет чем-то новым, и сильным, и ярким… Какой-то яркою грозой засветит и сверкнет над ночью ее прошлого, сожжет ее неведомым для нее счастьем, – а потом исчезнет.

Под окном идут ряды солдат. Звуки музыки гордо поют о победе, заглушая печальную нотку, которую насвистывает смерть.

Джулия целует мужа и идет к двери.

А он отрезывает медленным движением серебряной машинки кончик сигары.

– Прощай… – И Джулия нетерпеливым жестом освобождает длинную оборку юбки, зацепившуюся у порога.

У подъезда ее ждет карета.

Сестра Селестина

Внутренний двор отеля «Дье». По галерее прохаживаются кое-где больные в халатах, еле двигаясь. И сестра Селестина выходит тоже на галерею, вся возбужденная и нервная.

Все ее маленькое, худенькое тело старой девы трясется от волнения. И ее узкое лицо порозовело между двух громадных и густо накрахмаленных белых крыльев чепца.

Она сжимает свои тонкие сухие руки.

– Это ужасно, это ужасно! Это наваждение… Сам сатана явился искушать меня. За что?

И сестра Селестина не знает, что с ней, почему она мучается.

Это началось с того самого дня, когда к ним, в отель «Дье», привезли эту женщину, отравившуюся… Она хотела умереть: она так вырывалась, кричала, когда ей в горло лили воду. А потом она стихла, понемногу она ожила. И вскоре сестра Селестина подметила даже что-то вроде улыбки, проскользнувшей по тонким губам ее. Это было тогда, когда больная читала длинное письмо, полученное ей. От кого было это письмо? И с этих пор… О, у нее, должно быть, много неведомых и странных тайн, у этой женщины.

Она так много получала писем! И конверты все были исписаны совершенно различными почерками. И всякий раз все та же самая улыбка скользила по ее лицу и исчезала в ее взгляде.

И сестра Селестина измучилась. У нее, дожившей уже до сорока пяти лет, не было тайн. Ни одной тайны!

Она все больше думала о жизни этой женщины, о своей собственной… И ее худенькое тело все изгибалось, скручивалось от непонятных для нее мучений.

И эта женщина для нее сделалась такою притягательной…

Она ежеминутно входила к ней в палату и подолгу украдкою смотрела на нее. Она казалась ей красивой, с ее загадочными светлыми глазами, с ее характерной и резкою усмешкой.

Была весна. Над Парижем смеялся апрель, одевая его в золотистый прозрачный, играющий блеск, распуская над ним опахало из яркой лазури…

В это утро сестра Селестина была совсем расстроена: она слышала, как эта женщина засмеялась во сне. О, что за смех! И сестре Селестине казалось, что ее сердце разрывается, что ее всю сжимает острая тоска.

Она в смущении рвет свой носовой платок.

– Но она некрасива, она некрасива, эта женщина, – твердит она с несвойственной ей злобой, – за что ж ее так любят?

Она старается припомнить хоть один момент из своей жизни, когда за нею кто-нибудь ухаживал. Она перебирает в своей памяти всех докторов и всех студентов, бывавших в отеле «Дье»… Никто!

– А ведь не очень, в самом деле, я некрасива! – Она вытаскивает из кармана зеркальце и смотрится. Ее лицо, изъеденное оспой и веснушками, покрытое морщинами, кажется ей таким красивым, нежным.

– Я, право, недурна еще! – бормочет она весело.

Мимо нее по галерее проходит стройный и красивый студент Девиль, интерн. Он останавливается и, насвистывая, осматривает, нагнув голову, свой лакированный башмак.

Селестина подходит к нему.

– Господин Девиль, – говорит она быстро, – мне нездоровится теперь, у меня часто головокружения…

И ее голос, против ее воли, ломается и принимает неприятный визгливый и кокетливый оттенок; в узких глазках ее блестит вызов.

И Девиль удивлен. Эта почтенная старушка Селестина начинает как будто кокетничать. Какая муха ее укусила!

Он улыбается натянуто и сухо.

– Обратитесь к профессору, – говорит он ей коротко.

И он уходит, напевая: «Vous êtes gentiles… O, amoureuses! O, amoureuses!»

И Селестина стоит вся бледная.

– Старая дура, старая дура! – бормочет она. – О, какая же ты – старая дура!

– Сестра! Сестра! – слышится из ближайшей палаты чей-то слабый и стонущий голос.

И сестра Селестина сейчас же направляется туда, куда зовет ее чужое горе. И она поправляет подушки, меняет компрессы, укутывает одеялом со всех сторон больного и подает ему питье.

– Сестра, вы ангел! – говорит он тихо, и в его голосе звучит вся его благодарность за ее постоянный и нежный уход.

И Селестина вздрагивает. От этих тихих слов она как будто успокоилась.

Она слегка краснеет, когда проходит по галерее мимо того места, где она говорила с Девилем. Но сейчас же лицо ее принимает обычный свой вдумчивый и бесконечно добрый вид.

Она вздыхает облегченно всей своей плоской грудью и тихо говорит:

– Живите вы, красивые, – любите, будьте любимы, наслаждайтесь, страдайте… А у меня есть долг, мой долг: смягчать страдания.

К вершинам гор

Солнце мягко смеется, золотя своим блеском красноватые крыши деревни, расположенной у подножья блистающей белизной своей снежной Юнгфрау… Под деревянным резным балкончиком одного домика деревни, на зеленой траве, от которой идет укрепляющий бодрый запах свежей земли, лежат два мальчика. Их золотые волосы блестят на яркой зелени. Босые ноги их, с коричневым загаром и с резко выделяющимися ногтями, спокойно и уверенно раскинулись, и мальчики мечтают.

– Вот федеральный праздник близко. Зажгут огни на всех вершинах гор…

– Только не на Юнгфрау. Юнгфрау – это гора страшная. Она не любит, когда люди подходят к ней, взбираются своими смелыми ногами до ее неприступных высот. Я не верю тому, что люди поднимаются так высоко, к ее белому снегу, к ее голове. Им это только кажется. Они идут и идут, цепляясь крепко друг за друга, а гора прячет свою голову, обманывает их, и они верят, что стоят на высоте… Туда нельзя взобраться никому: там чудеса, таинственная жизнь великих горных духов. Может ли грудь простого человека дышать этим волшебным воздухом, которым дышат духи…

– А зачем туда людям идти? Гораздо лучше жить на скатах гор, поросших жирною зеленою травою, на которых пасутся коровы, позвякивая бубенцами…

– Да, удобнее жить тут, на скатах… – И мальчик надувает губы. – Жить спокойней внизу. Но мне все кажется, что хорошо бы было знать, что делается там, на этой высоте, которая блестит так гордо. Мне кажется, что я туда взойду, когда буду большим, взойду туда, где никто из людей еще не был, – на высоту, на голову Юнгфрау. Когда буду большим, когда у меня будут крепкие плечи и твердые ноги. Я там увижу чудеса. Я, видишь ли ты, не ленив, но мне кажется скучной жизнь деревни, работы, – одно и то же, и все известно. А там увижу источник всех сказок, источник чудес…

– Сорвешься, упадешь и разобьешься.

– Ну, что же! Разбить голову после того, как узнаешь все, что хочешь знать…

И мальчики мечтают, наклонив к земле головы и перемешивая с яркими зелеными стебельками травы свои кудри, золотистые, с медным оттенком. Над ними воздух льется с мягкой негой. Где-то вдали звенит и плачет песня о том, как девушка, хорошенькая девушка, пошла искать свое потерянное счастье в городе, и о том, как она там погибла…

Погибла вдали от деревни,

Погибла вдали от семьи…

И другой женский голос повторяет с глубокой печалью:

«Погибла…»

И вершина Юнгфрау, белая, сверкая своим чистым, слегка розовеющим снегом, затихает в раздумье прозрачного вечера…

Всегда к вершинам, всегда к вершинам, искать чудес… А чудеса таятся только в сердце самих людей – в этом капризном сердце, которое само не знает ясно того, к чему оно стремится, ищет чудес и погибает.

Без любви

Восемь часов уже пробило, и Свангильд Моллер выходит из ворот большого дома на улице Воклэн. И она медленно идет возле аптеки на углу и переходит улицу.

– Какая же тоска! Идти к Пьеру, подниматься на шесть этажей, считать ногами эти знакомые и надоевшие ступеньки… И в результате? – ничего в результате. Такая же томящая бессмысленная пустота в душе, как и теперь.

Она задумчиво идет по маленькой и оживленной улице Бертолэ, заглядывая во все крошечные овощные лавочки. Лишь бы время продлить.

– Не купить ли консервы из омара для ужина. – И она идет дальше. – И омаров не нужно, и ничего не нужно, тоски бы только не было.

На Пор-Рояле под ее ногами шуршат сухие листья. Бульвар ей кажется таким пустынным, мертвым и скучным.

«Чего бы нибудь сильного, такого сильного, чтоб потрясло всю душу», – думает она.

Не счастья, нет! Глупое слово это – счастье. Люди его нарочно выдумали, чтобы обманывать себя, – как будто без обмана хуже жить.

И она тихими шагами подходит к подъезду дома, где живет Пьер Дартон. Привратница не говорит ей ничего: Пьер, значит, дома. И она поднимается вверх.

– Раз, два, три… – машинально считает она.

– Ведь я прекрасно знаю все, что меня ждет. Вот это-то меня и бесит. Звонок… Медовый голос Пьера: моя дорогая… Дорогая! Пожертвовал бы он для меня пустяком каким-либо, одним свои волосом… Нет, нет. Он гладкий такой, чистенький, на нем нет ни соринки, и в душе его нет ни соринки. Уж лучше, если бы там была грязь…

Она звонит. Пьер появляется со свечкою в руке. И его губы улыбаются, и его карие глаза такие светлые, такие светлые.

Свангильд проходит мимо него в комнату, не говоря ни слова.

– Ты не в духе, Ниниш?

Она снимает шляпу и сбрасывает нервным жестом свое пальто.

– Приготовь чай. Мне нездоровится.

Он начинает суетиться возле своей спиртовой лампочки.

– Поцеловать меня, я убежден, ты не намерена?

– Нет, не намерена.

– Не почитать ли нам пока Верлэна, до чая?

– Я не хочу читать с тобой Верлэна.

– А с кем же?

– Одна, сама… Мне кажется, стихи Верлэна будут такими паточными, липкими от сахара, если ты будешь их произносить.

– Ты не в духе? Не нужно. – И он ложится на диван, окутывая себя пледом.

– Ниниш, иди сюда! – Она подходит.

– Какой ты чистенький, мой милый Пьер! Запачкайся когда-нибудь нарочно, хоть один раз. Тогда ты будешь все же оригинальнее немножко.

Он целует ее возле уха.

– Пьер! Знаешь, я презираю все твои убеждения, глубоко презираю.

– Ну, – говорит он, – это совсем не дело женщины – понимать какие-либо убеждения. Женщины… женщины созданы, чтобы любить и быть любимыми.

– Забавный взгляд на женщин! – Она смеется и принимает трагически-убитый вид:

– Пьер! Я тебе изменила.

– Ты шутишь? – И выражение его лица меняется; оно встревожено.

– Ниниш, ты шутишь?

Она лениво смотрит на него.

– Пока… шучу. Я пойду теперь к окну и буду любоваться огнями и слушать, как шумит Париж.

– Это прекрасное занятие продлится до утра?

– Посмотрим.

Свет лампы под абажуром цвета розовых увядающих роз мягко скользит по желтым драпировкам окон и двери и падает горячим золотым пятном на ярко-красный экран камина. Пьер смотрит и любуется.

– Пьер, ты спишь?

– Нет, не сплю. Я думаю о том, как женщины жестоки.

Свангильд растворяет окно. К ним доносится гул – сдавленный и звучный, – гул большого города, который движется, работает, живет.

– Слышишь, Пьер? Слышишь, слышишь? Париж шумит! Как море осенью… Ты знаешь, он приковал меня к себе, Париж. Я встретила бы на родине, может быть, больше уюта и тепла, чем здесь. Но я туда не еду, живу здесь – тоскующей, мечтающей о чем-то, чего я не могу пока понять, но чего я хочу. Здесь веет, в этом тусклом воздухе, над очертаньями громадных зданий, под низким небом, чем-то таким, что будит и зовет – вперед! И когда небо слишком низко спускается свинцовыми объятиями к земле, тогда я жадно протягиваю руки к небу, чтобы схватить мое неясное желание, которое, мне кажется, летает там, среди причудливых бегущих облаков. Я опускаю вниз пустые руки, а все-таки тоска не умирает и живет.

– Иди сюда, Ниниш! Ты будешь около меня говорить все твои слова – мурлыкать, словно кошечка. Я буду слушать.

Свангильд наклоняет над улицей голову.

– Смотри, смотри. Еще движение внизу. А скоро потухнут все огни, будет темно на улице, и холодно, и жутко, и тихо-тихо. И по Гобленам кое-где, близко от нас, будут прохаживаться женщины с набеленными лицами. Им холодно, им холодно. И они съеживаются, дрожат от холода, и от тяжелого жуткого чувства. И все же они стараются сохранить свой спокойный непринужденный вид и щегольским движением приподнимают юбки. Абсента им. И согреться, согреться. А под мостами, на нижних улицах, притаятся, когда ночь наступит, воры и бродяги. Им тоже нужно жить и нужно есть… Когда у меня сил побольше будет, то я пойду бродить по всему свету и узнаю всю жизнь – всю, всю жизнь.

И под всеми мостами я тоже пройду.

И Свангильд прибавляет со смехом:

– Тогда я не вернусь уже к тебе, Пьер: побоюсь тебя запачкать.

Вечер в Санта-Лючиа

Che farò senza te, mia cara?

Che farò senza te?

– О ком поешь так жалобно?

Джузеппе молча складывает весла на дно лодки своими темными руками. Его крепкое, сильное тело, обтянутое полосатой курткой и заплатанными панталонами, выделяется, словно живой силуэт, на фоне светлой, волнующейся резкими изломанными линиями воды.

– О француженке! Это он так поет о француженке!

Молодая, красивая женщина в белом капоте присаживается на каменную тумбу и, подняв свои стройные руки, поправляет прическу. В волосах ее, черных и пышных, золотою змеей блестит обруч.

– О какой?

– О замужней француженке. Приезжала тут с мужем и жила в той лачужке, с дверью в море, что находится возле палаццо.

Целыми днями она лежала на пороге, с голой шеей, полоща в море руки. И вот она влюбилась в нашего Джузеппе, хотела с ним куда-то убежать… Ты, говорит, сильнее и красивее моего мужа…

Торговка фруктами смеется, оскаливая зубы. И от ее неосторожного движения из корзинки упали зеленые фиги, обнажая свою розоватую внутренность.

Джузеппе сердится.

– Иди к себе, Тереза! Вон хозяйка с балкона зовет. Ведь ты на привязи, ты не свободная, – так и не забывай об этом. Посмотри, с какой яростью машут тебе эти жирные руки!

Тереза вздрагивает.

– Да, мне пора!

Ее лицо как будто блекнет, и не блестят ее красивые глаза. И ее стройная, высокая фигура, и ее пышная, тяжелая прическа становятся такими жалкими, и потускневшими, и грустными. Золотая змея ее обруча заблестела, как медь.

– Да, да, я – не свободная!

Она сжимается. Ее глаза с задумчивой покорностью глядят на море, на его вольную светящуюся ширь.

– О, как страшно Везувий горит, – говорит она тихо.

– Иди, Тереза! Будет плохо…

Торговка фруктами удобней взваливает на плечо свою корзину, приготовляясь уходить.

Тереза вспоминает о своей жизни, об унижении, которое ее зовет и ждет.

Она идет и оборачивает голову.

– Легла бы теперь в эти тихие волны и поплыла бы, поплыла… Но куда? Ведь везде для меня то же самое…

А Джузеппе спокойно садится на краю своей лодки, закуривая длинную, дешевую сигару.

– Совсем в неволе женщина… Я служу морю, а она…

Он мечтает. Он думает о Мариетте, живущей в горничных у старой англичанки.

– Мариетта накопит деньжонок, и я тоже… Мы женимся и будем жить около моря, в маленьком домике с раскрашенными потолками и с стульями, сплетенными из камыша, окрашенного яркою, зеленой краской… Море будет кормить и ласкать нас и наших детей…

Его зубы блестят под щетиной его жестких черных усов, и, улыбаясь, он глядит на море, мягко темнеющееся в прозрачном сумраке спокойного, приветливого вечера.

Он глядит на пурпурное пламя Везувия, вспоминая Терезу.

– Ее море не будет кормить и ласкать. Она морю чужая потому, что она продала свою жизнь и свободу… А почему же продала?

Он вспоминает эту добрую, красивую Терезу, когда она была еще ребенком и бегала по берегу, блестя из-под короткой юбочки своими нежными коричневыми загоревшими ногами. А потом с ней стряслось…

И Джузеппе задумчиво смотрит на пламя Везувия, такое страшное и пожирающее темноту своим кровавым, торжествующим огнем… И он молитвенным движением складывает руки.

– Так страшно бывает на море во время безжалостной бури. А на земле не прекращаются они, эти тяжелые, безжалостные жизненные бури. Много гибнет людей. Помоги же, Мадонна, всем людям, одиноким, терпящим крушение на земле и на море…

Вечер низко спустился и мягко целует засверкавший огнями Неаполь и тихое море…

В темную ночь

Он сам не помнит и не знает, как он попал к ней, в ее комнату, как очутился с ней вдвоем.

Он, Ферди, влюбленный до безумия в свою жену с золотистыми длинными волнами кос, он, Ферди, у которого есть маленький ребенок, самый красивый ребенок в свете.

Он очутился, ночью, вдвоем с этой женщиной, с возлюбленной своего лучшего друга… Невозможно!

И он садится на ее постель, стараясь все припомнить, все обдумать, – все, все припомнить, чтоб ничего не оставалось для него неясным. Он был с ней в театре, потом на каком-то балу, где было много женщин с обнаженными руками. И Кайя, тоже с обнаженными руками, смотрела на него.

Теперь он понял, почему он здесь. И то только потому, что она так смотрела своими странными блестящими глазами, которые притягивали, втягивали его слабую волю.

И он оглядывает ее комнату с громадным зеркалом над камином, в котором мягко, с красноватыми искорками, горят уголья. Как эта странная и прихотливо убранная комната мало походит на комнату его жены. Он прислушивается к холодному, резкому стуку дождевых капель за окном.

– Будем пить, – шепчет он.

Она тоже не понимает, зачем он тут, в ее комнате и сидит рядом с ней, – и зачем она тут.

Красивые руки ее слегка вздрагивают, глаза ее печальны.

– Пить? – говорит она нервно. – Зачем пить? – И она смотрит на его правильный, резкий профиль почти враждебно.

– Будем пить, – повторяет он тихо. Он наливает два стакана.

Они печально смотрят друг на друга, словно надеясь найти один в другом опору и поддержку, чтоб разойтись. Он наливает еще два стакана.

– Выпьем еще…

Неясный и мучительный туман сжимает их смущенные взволнованные головы.

Он пристально разглядывает ее плечи – ее стройные плечи, свободно выходящие из серого шелка корсажа.

– Как хороши у тебя плечи, – говорит он и ясно понимает, что он отсюда не уйдет. И ему вспоминается в розовых, нежных и мягких, и потухающих уже лучах все его тихое и не нарушенное до сих пор ничем счастье.

Он вздрагивает весь от ненависти к ней.

– Низкая! Низкая! Это ты виновата…

У нее голова разболелась, перед нею все кружится.

– Почему же я – низкая? Почему? – с раздражением кричит она и резким жестом срывает свою шляпу. Ее темные, пышные волосы растрепались волнистыми прядями над узким лбом.

Он с злобою сжимает ее руки и оставляет красноватые следы на ее белой коже.

– Ты – низкая! – повторяет он тихо. – Ты – хитрая! Ты, как змея, впилась в меня. И теперь торжествуешь?

– Нет, – говорит она, протягивая руку за стаканом. – Ты сам хотел прийти, я не звала тебя – слышишь? – я не звала тебя.

Голова ее кружится все сильней и сильней, и череп так болит, словно раскалывается от боли. И она наклоняет свою голову близко к подушке. На побледневшем, как полотно, лице краснеют ее губы, как кровяное влажное пятно.

– Я тебя ненавижу, ты так коварна, – бормочет он, сжимая ее пальцы. И ему кажется, что серый непроницаемый туман переполняет комнату, окружает кольцом их обоих и сжимает их крепко нестерпимым объятием.

У нее в голове проясняется, и она вспоминает, что человек, которого она так сильно любит, ждет ее в этот час. Он ждет ее в своем громадном одиноком ателье, положивши красивую голову на подушки дивана, прислушиваясь и страдая от муки ожидания.

– Нет же, нет! – говорит она резко. – Оставь мои пальцы. Ведь я должна идти.

– Куда? – говорит он. – Неужели ж ты не понимаешь, что нам уходить некуда, что мы пришли к чему-то темному, ужасному в нашей жизни, от чего нет спасения. Все прошлое осталось позади, и я не в силах и не имею права туда вернуться. Никогда, никогда не вернусь. Ты понимаешь ли? Человек жил спокойно и тихо, думал только о счастье, о своем счастье, и был счастлив. И вдруг в душе его, неведомо откуда, из каких глубин, поднимается что-то жестокое, темное… Отталкивает от него все его прошлое и заставляет упасть так низко, что никогда уж не подняться. Воли нет, исчезает, – он не в силах бороться. Беспомощный и словно связанный, он совершает все, что говорит ему это жестокое и темное в его душе – ворует, убивает. Ты понимаешь ли?

– Я ничего не понимаю, – говорит она. – Слышишь? Мне кажется, колокола звонят.

– Какие там колокола? Ты понимаешь ли, как я страдаю?

– Я ничего не понимаю. Нет, не колокола. Мне кажется, что это прибой волн. Я потерпела раз крушение на море, я тонула в холодной воде, и волны – темные, блестящие – надвигались на меня, обливали меня острой пеной, и душили… Да, это прибой волн.

Он зажигает спичку и закуривает сигарету.

– Нет, нет, это в ушах звенит. Послушай! Ведь у меня там, в Брюсселе, жена, которую я люблю и любил. Если я у тебя останусь дольше, то я к ней не вернусь: она не простит мне, и я сам никогда не прощу себе. А между тем я так хочу вернуться к ней. Послушай, не удерживай меня. Я возьму шляпу, пальто и зонт. Я уйду. Отворю тихо, без скрипа, твою дверь. Спущусь по лестнице, не зажигая спичек, и вернусь в свой отель. Не удерживай… Всю жизнь я буду помнить о тебе, благословлять тебя.

Она сурово смотрит на него холодными глазами из-под спутанных, низко спустившихся прядей темных волос.

– Уходи, уходи… – говорит она с мукой. – Ты говорил о чем-то темном. Ничего нет такого у нас в душе. Это темное – сам человек, когда у него твердости нет, силы нет. Вот как у игроков… Я много раз это видела, когда я была в Монте-Карло. Ты говорил мне о твоем счастье и о моей вине. Ты ошибаешься, – нет, лучше: ты лжешь. Не я, так другая. Но ты меня запутал: через тебя я теряю того, кто мне дорог и кто меня любит. Он меня не простит. И если мы останемся тут, в этой комнате, то мы останемся надолго вместе – связанные, страдающие, ненавидя друг друга. Я теперь ясно понимаю: я более не слышу прибоя волн. Пусти меня. И я поправлю волосы, я надену пальто, и я пойду по тихим улицам, знакомою дорогой. И я приду, как всегда, освеженная, уверенная, чистая, к тому, с кем я навеки связана. Пусти меня.

Она приподнимается, придвигает к нему близко-близко лицо.

Взгляды их встретились.

Капли дождя стучат в окно холодными и резкими ударами; потом они сливаются, стекают вместе по стеклу, одной струей.

Камин потух.

Кайя лежит, закрывши светлые глаза густыми темными ресницами: не то спит, не то дремлет. Голова у нее не болит, ей хорошо.

– Тот, другой, никогда не узнает… – мечтает она медленно, в каком-то полусне. Откуда же ему узнать? Она скажет ему, что больна была, не могла прийти вечером. Завтра утром она прибежит в ателье, и прижмет нежным жестом лицо свое, спокойное, без лжи, к его широкому плечу, и скажет: «Здравствуй, мой милый! Я пришла к тебе рано. Я люблю тебя, жизнь моя, солнце мое!» И она скажет правду: она любит его до безумия, без него жить она не может. Он для нее – единственное солнце, золотистое солнце всей жизни…

И Ферди поднимает голову и мрачным взглядом окидывает комнату. Голова так болит, и по вискам словно что-то стучит стальными молоточками, впиваясь заостренными концами в кожу висков.

– Преступник! – Он хмурит брови, сжимает лоб рукой. Возврата к прошлому уж нет. Он сам отрезал всякую возможность возвратиться. Сам убил свое счастье. Дело сделано – страшное дело, преступление, убийство. Прийти теперь к жене, взглянуть в ее правдивые и чистые глаза и сказать ей: я обманул тебя жестоко, и обманул сознательно. О, с каким отвращением и горем посмотрит она, с каким презрением и страданием она уйдет. И, уходя, возьмет с собой ребенка. Нет, это невозможно все…

Он смотрит на окно и вспоминает, что за окном бездна и внизу – внизу мокрые камни двора.

– Уйду туда, – бормочет он с усилием, – брошусь вниз…

Взгляд его падает на Кайю.

– Вместе с ней… Это она, она виновата. Вместе с ней! Обнять ее, сжать, крепко сжать, смять с головы до ног…

Он наклоняет к ней свое лицо.

– Ты хочешь умереть?

Она смеется в полусне, растягивая губы и жмуря светлые глаза.

– Ты с ума сошел, Ферди?

– Да, я сошел с ума. Я – сумасшедший, безумный человек… Ты хочешь умереть?

Он сжимает ее таким жестким и гневным объятием, он словно наслаждается и ненавидит в одно и то же время.

Она бледнеет, и широко раскрыты ее светлые глаза.

– Безумный, безумный!.. – кричит она. – Я хочу жить. Умирай ты один. Умирай! Умирай! Оставь меня! Оставь меня! Ты меня душишь, я не могу дышать. Не хочу умирать… И я люблю – люблю Ренэ… Ренэ! Ренэ! Ренэ!

Она откидывает голову, лицо ее синеет. И тело ее бьется и дрожит в его объятии.

И он несет ее, сжимая крепко-крепко, как драгоценность, которую боится потерять.

Несет ее к окну – уверенный, решившийся.

Веселый сад

Этот сад за высокой стеной цветет…

Робкой походкой по темному небу ходит луна, словно все тайны земные выведать хочет она. Взгляд ее, бледный, холодный и грустный, к саду прикован ночною порой. Глядя на счастье, на радость земную, – холодно, жутко бродить ей одной.

Из глубины потемневшего сада с страстною силою песня летит. В этой взволнованной песне гордая сила звучит.

– Смело взберемся на горные кручи самой опасной тропой. Пусть не пугают нас грозные тучи, – смелой взберемся толпой!

– Страшен и труден подъем на вершины темной ночною порой. Тихи, спокойны и мирны равнины, – мы не пленимся их жалкой судьбой.

– Смело взберемся могучей толпою к белой вершине родных ледников. Путь поднимается страшной тропою… Мы – из породы орлов!

– Крылья нужны будут – крылья добудем. К небу стрелой полетим… гордо про темные бездны забудем… Мир осветим!

– Как бы высоко судьба ни хотела счастье забросить мое, – с муками сердца и с муками тела, – все ж доберусь до него!

Из глубины потемневшего сада песня летит. И у того, кто поет эту песню, сердце от счастья дрожит.

В небе луна посинела: холодно, жутко одной. Скоро она удалится с вялой бессильной тоской.

Песня из сада несется и льется: спеть нужно всю до конца. Скорбью и горечью дышат, как ядом, песни печальной слова…

Мы поднимались с надеждой безумной к дальней вершине из белого льда… Юность бывает всегда неразумной – нам не добраться туда никогда.

– Мы ведь не птицы; мы – люди бескрылые. Разве мы можем летать? Лучше вернемся мы тихо, унылые, – в наши берлоги от скуки зевать…

День загорелся веселой улыбкой, золотом мир зажигая, смеясь… И улыбаются старые люди, прежним безумствам дивясь…

– Глупая молодость! Как хорошо нам в теплом приволье сидеть и на равнины, гретые солнцем, с сытым довольством глядеть…

Если ж порой прорываются ноты боли, страданья, тоски – это тогда вспоминаются людям сада веселого сны…

Когда мир спит

Небольшая уютная комната тонет в голубоватом мягком свете. В камине горят угли.

Возле камина в длинном кресле сидит норвежец Освальд Морк. Его плечи широки; задумчивая меланхолия блестит во взгляде зеленоватых глаз.

Он медленно, как бы прислушиваясь и волнуясь, проводит по виолончели своим смычком: виолончель поет глубокими и бархатными звуками.

– Слушай, Камилла, – говорит Освальд, – это моя симфония «Когда мир спит…».

Звуки стали слетать серебристыми, чистыми нотами, и комната наполнилась воздушными видениями, прозрачными и светлыми. Они скользят, эти видения, словно живые и словно вызванные силой чар с родных утесов, задумавшихся и склонившихся над бурным морем.

– Ты чувствуешь? – сказал Освальд. – Пахнет морем и севером… И видения эти – родные туманы, поднявшиеся из глубин морских. А может быть, это – живые существа… Не знаю… Но слушай! Это она теперь. Она – видение, летающее над морями и над прибрежными утесами, купающимися в соленой пене волн. И до кого оно дотронется, это видение, кому оно покажется, тот до безумия влюбляется в него и умирает от любви. Если же оно заглянет в душу человека, то душа наполняется дивной, безумной мечтой. Человек этот сходит с ума. Ведь мечты не живут на земле… Знаешь ты?

Камилла медленно подходит к его креслу из своего угла и ласково проводит своей рукой по его волосам и по его губам.

– Освальд, ты так бледен… Не играй больше!

Освальд кладет смычок на стол.

– Камилла… Мне кажется, что это бледное видение взглянуло в мою душу. Когда я думаю об этом, то я так ясно чувствую, как мои волосы шевелятся от ужаса.

Она смеется звонким смехом и наклоняет голову к его плечу.

– Освальд! Освальд! Ведь я не допущу твое безумие приблизиться к тебе. Я отгоню его моей любовью.

– Да, пока ты со мной.

– Я всегда с тобой буду.

– А если не захочу, чтоб ты была со мной? Если я слишком буду презирать тебя?

– Презирать… Я думала, что ты свободнее, Освальд. За что же презирать? За прошлое?

– Да, да, за прошлое. Я пишу книгу – знаешь? – книгу о женщинах, проходящих по миру. Все эти женщины проходят. Ассириянки и вавилонянки, разбросанные по большим дорогам и отдающиеся всем прохожим «в честь богини Милиты». И Фрина, гетера Эллады, которую судьи оправдывают, посмотрев на ее обнаженное тело. И римские патрицианки, одевавшиеся по ночам в одежду куртизанок. Все… И во всех этих женщинах, проходящих по миру, таится желание расточать свое чувство, разрывать на куски и разбрасывать эти лохмотья по миру. И ты – такая. Когда я думаю об этом твоем прошлом, то мне не нужно – слышишь ли? – не нужно твоей любви. Иди к другим и предлагай им ложь твоего чувства. Какое может быть у тебя чувство, раз ты всю жизнь разменивала его на мелкую монету? И ты так щедро разбрасывала эти кружки из золота направо и налево, любуясь, как полетом бабочек с золочеными крыльями. И я люблю тебя, когда не думаю об этом. В небе одно ведь солнце, а падающих звезд, которые не могут жить на небе, так много-много бывает осенью. А мне не нужно падающих звезд, я хочу солнце.

Камилла смотрит на него остановившимся и побледневшим взглядом.

– Освальд, – говорит она с тихой грустью, – я не могу дать тебе солнце.

Освальд опять берет смычок, и медленные затуманенные звуки его симфонии «Когда мир спит…» льются такими грустными, страдающими, мягкими аккордами, как реквием над морем после бури.

Камилла молча слушает. Она садится у его ног на низенькой скамейке и смотрит на него: он ей дорог, она его любит. И она думает: «Видение взглянуло в его душу, наполнило ее безумной мечтой. Но это все же не безумие. Нет, нет! Желание “одного” чувства – не безумие… Идеал – одинокий, как солнце».

И она смотрит на него остановившимся и побледневшим взглядом. Губы ее красны, как яркие цветки склонившегося, дремлющего мака.

– Освальд! – говорит она тихо. – Освальд! Я остаюсь с тобой: ведь все же я отдаю тебе самую крупную из всех монет разбросанного мною чувства.

Освальд печально улыбается. Он наклоняет голову.

Его симфония «Когда мир спит…» кончается мучительным аккордом, в котором слышится, как разбивается труп моряка о прибрежные скалы.

В комиссариате

– Господин комиссар, уверяю вас, что я – честная девушка…

– Но, моя милая, все сведения, собранные мною, говорят против вас. Будьте благоразумны, не говорите глупостей! Ведь вы работали в кафе Au petit chien, qui fume?

– Работала…

– На деньги, заработанные вами, содержали вы Шарля Мюгэ?

– Да…

– Чего же вам еще? И притом Шарль Мюгэ – один из самых отчаянных в среде сутенеров. Неужели же вы будете упорствовать и утверждать, что вы – честная девушка…

На красивом лице комиссара мелькает усмешка. Эта хорошенькая непонятливая девушка, такая глупая, начинает его забавлять. Он смотрит на нее в упор своими темными глазами и стряхивает пальцем пепел своей сигары.

Но женщина не убеждается его словами, она приподнимает на него свои испуганные и наивные глаза.

– Да, я – честная девушка.

– Каким же образом?

Улыбка комиссара растягивается в веселый смех.

– Я не была зарегистрирована.

– А теперь будете зарегистрированы.

– Господин комиссар… – в голосе девушки звучит страдание, – отпустите меня.

– Невозможно.

– Отпустите меня! Когда меня зарегистрируют – я буду конченой. Вы понимаете меня: я буду конченой. Тогда у меня уже не будет надежды на спасение. Теперь же я мечтаю о новой жизни: я думаю, что мне удастся вырваться из лап Мюгэ. Если бы вы знали, что за человек этот Мюгэ! О, он не так легко отпустит из своих рук добычу… Ведь с ним нужно бороться, бороться! Он меня мучает… Я его не люблю… Я должна делать все, что он приказывает мне. Иначе он меня убьет. И я мечтала, я мечтала… Отпустите меня!

– Дитя мое, вы требуете невозможного…

Лицо девушки сильно бледнеет.

– Но я себя убью… убью…

Она почти выкрикивает эту фразу с каким-то хриплым стоном. Взгляд комиссара становится усталым: он столько слышал криков, и эти крики – бесполезны.

– Сядьте там, на скамье, – говорит он спокойно, – и подождите, пока не явятся, чтобы отвести вас в Сен-Лазар.

И девушка, пошатываясь, отходит в сторону и садится на длинной скамье. Голова ее низко опущена и брови сдвинуты, в ее мозгу идет тяжелая упорная работа.

И это слово становится для нее близким, таким ужасно близким – Сен-Лазар… Широкие ворота распахнутся перед ее беспомощной фигурой и поглотят ее. Распутницы, воровки и женщины-убийцы – все там.

Сен-Лазар! Сен-Лазар! Он близок теперь, близок… Она уже чувствует мучительное, смрадное дыхание его вблизи себя. Чудовище…

Клеймо будет положено. Она уже чувствует, как это едкое клеймо жжет ей лоб так больно, что эта боль отзывается и в ее сердце. Это бедное, глупое сердце – зачем же оно бьется с такой болью? Ведь страдает она или нет – никому нет до этого дела. Страдает она или нет, ведь все равно ее поволокут в тюрьму.

Ее глаза приподнимаются, и взгляд становится свинцовым и тяжелым. И морщинки печали и скорби словно спадают с ее бледного лица.

– Подними голову, – бормочет она тихо, – и смотри всем в глаза!

На губах ее – вызов.

Дверь отворяется, и появляется усатое лицо городового.

– Лора Ришар! – Она встает.

– До свиданья, господин комиссар.

Ее голос звучит так бесстыдно и резко, что комиссар невольно вздрагивает и с удивлением смотрит на нее.

На морском берегу

Тум…

Волны с белою пеной лениво пробирались в густом тумане к берегу и ударялись с силой…

Тум…

Берег низкий, заваленный кучами серых круглых камней.

И когда волны уходили вереницами от берега в бушующую даль, то было слышно, как смеялись камни. Они смеялись тихо и раскатисто, словно им было весело, словно холодная вода пощекотала их…

Туман, густой туман… Холодная, однообразная, тяжелая пелена серого тумана… Как будто море поднималось к небу, как будто небо опускалось к морю.

И с берега светился тусклою звездой огонь из окон домика Жана Лакура. Казалось, этот мутный красный и словно плачущий огонь хотел пробиться сквозь туман, а потом весело расплыться своим дрожащим светом в море.

Тетка Жермена, медленно и осторожно, своими длинными худыми пальцами раскладывала скучный и надоевший ей пасьянс на маленьком столе.

Жан Лакур прислонился к окну.

– Какой туман… – прошептал он тихо.

Лампа горела сиротливо под красным старым абажуром с бумажною сиреневою веткой. В камине тлелись угли.

Тум…

И было тихо. А потом снова резкие удары с какой-то злобной радостью забились возле берега…

Тум… Тум…

Тетка Жермена подняла свое лицо, казавшееся узкою полоской воска среди широких сборок ее белого чепца.

– Спит она?

У Жана было смуглое и крепкое лицо, обвеянное морским ветром, обмытое соленою морской волной.

– Не знаю… Посмотрю.

Тяжелою походкой он подошел к белевшему пологу.

– Мари, ты спишь?

– Нет…

На постели под одеялами лежала какая-то согнувшаяся, скомканная масса. На голубой подушке выделялась своими белыми бинтами голова с развившеюся длинной черной прядью.

Голова заметалась тревожно.

– Пить… Пить…

Жан торопливо отошел к столу, чтобы приготовить сахарную воду.

Тетка Жермена одним жестом смешала карты и подошла к постели.

– Мари… Ты так плоха. Хочешь, чтобы я сходила за кюре?

Больная покачала головой.

– Нет, не хочу кюре.

Глаза ее тоскливо потемнели под белою повязкой. А на губах ее мелькнули красные и словно радостные капли крови.

Тетка Жермена развела руками с ужасом, потряхивая сборками чепца.

– Кровь… У тебя кровь, Мари. Ты так плоха. Ты вся изрезана. Скажи нам, кто тебя изрезал. И мы пойдем в полицию. Бродяга? Старик иль молодой?

Жан подошел с стаканом.

Больная протянула губы и стала пить.

Тетка Жермена осторожно присела на краю постели.

– Скажи, Мари, ведь ты ходила вчера вечером в Бомон к Луиз Делепин?

Глаза больной блеснули.

– Да… Я вчера вечером ходила к Луиз Делепин в Бомон…

И стены домика как будто вздрогнули от ярости бушующего моря. С холодным гневом раздавались резкие и злобные удары волн…

– Распятие… Дайте распятие мне…

– Хочешь кюре? Хочешь кюре?

– Нет… Нет…

И маленькое тонкое распятие было положено возле покрытого холодным потом подбородка больной Мари.

Ее глаза еще сильнее потемнели, а губы стали вздрагивать.

– Тетка Жермена… Правда? Правда? Я умираю?

Тетка Жермена покачала головой.

– Бог знает… Скажи нам, кто тебя убил.

В камине зашипели угли и стали тухнуть. Седой туман обвил своим волнистым покоряющим объятием стекла окон.

– Скажи, Мари…

Больная начала стонать.

– Море грозит мне… Слушайте… Я скажу правду. Ведь… я умру! Я скажу правду.

И она сделала тревожное усилие, чтобы поцеловать своими бледными губами лежавшее возле лица ее распятие.

– Я скажу правду. Бог меня простит…

Она тревожно заметалась и согнулась, с подергивавшимися бледными губами… И потом тускло посмотрела на наклонившихся к ней мужа и старуху своими темными глазами.

– Я не ходила никогда в Бомон, к Луиз Делепин… У меня был любовник. Два года. Я его встретила на берегу. И я к нему ходила часто, часто… Туда, за скалы… А кто он – не знаю. Его глаза меня ласкали и пугали. Его объятия были крепки… И я его любила там, на берегу, под песни моря. Потом он стал просить меня, чтобы я уехала с ним далеко… Куда – не знаю. Далеко… Я не хотела бросить море, на берегу которого я выросла. И вот… Он крепко сжал меня в своих объятиях и начал покрывать меня ударами ножа. Потом ушел. Тогда я приползла домой…

Густой седой туман широкими изогнутыми лентами дрожал возле темневшихся окон. Он словно распростер свои могучие и длинные объятия, чтобы схватить и отнести в подарок морю жизнь, которая неслышно освобождалась из согнувшегося на постели тела женщины.

На белую повязку головы упала красноватая трепещущая тень от старой лампы…

Тум…

Торжественными, громкими ударами забилось море возле берега, словно с ликующею радостью…

Тум… Тум…

Путники

Поле с коричневою, высохшей травой. Вдали с ним сливается небо. Солнце светит; оно зажигает золотыми полосками поле. Среди коричневых стебельков трав лениво ползают с тоскливым, медленным жужжаньем чернокрылые мухи.

В поле лентою вьется дорога. Не отклоняясь и не останавливаясь, согнувшись под своими ношами, идут два путника. Видны только их спины.

Старик идет унылою походкой. Он знает: ему нужно идти под этими палящими лучами, сгибаясь под тяжестью ноши, – идти, пока он не придет к своей смерти. Когда он вышел на дорогу, он верил в счастье, он думал, что дойдет до солнца, и понесет его, засверкает с ним над миром. Он шел тогда, размахивая весело руками, отмеривая звонкие шаги. К солнцу! К солнцу! Каждый шаг приближает его туда – к солнцу.

Он шел, он шел… И солнце было далеко. Его лучи сжигали кожу бедного мечтающего путника все беспощаднее, все злей. Оно так было далеко, так далеко – блестящий золотой кружок на синем небе! И путник приходил в отчаянье: он бежал, истощал свои силы, он кидался на землю и бился в слезах. О, нет, все то же: поле, ноша и трудный и безрадостный путь…

И как блестит, словно смеется в своем блеске обманчивое злое солнце! Он шел, шел… Его волосы стали седыми; поредевшей волною спадали они на коричневый страждущий лоб. И уста не смеялись и не шептали больше небу волшебных слов надежды. Они стали покорными, бледными, – они сжались от близости смерти. Слова надежды разлетались, и не осталось ничего в его душе. Словно после покоса! Словно время скосило, как жнец косит траву, все мечты, все надежды души.

С ним рядом идет весело ребенок, размахивая шаловливо своими розовыми нежными ручонками.

По временам по полю раздается, звенит и блещет серебром его счастливый смех. Он думает о том, что он дойдет до солнца, возьмет его и засверкает с ним над миром. «Тогда трава не будет такой коричневой – она позеленеет», – мечтает он.

Вперед! Шаги отмеривают время, солнце жжет беспощадным и злым своим смехом, а в конце поля неизбежно ожидает то, что все люди зовут смертью.

Моряки

Парус направим свободно и смело к дальним краям…

Взвейся гордо, серебряный парус, и заблести… Морю суровому и неприветному радость свою возвести! Длинные волны глубокого моря с гневом летят… Белые чайки, летая над морем, громко кричат.

Все побороть нам в пути неприветливом, край наш родной, пожелай… Море ряды своих волн угрожающих гордо на нас высылай! Мы не боимся трудов и страданья в море немом. Парус взовьется… Затихнут рыданья в селенье родном. И полетим мы, как белая чайка, грудью вперед… Смело, друзья! Без тоски и без страха… Смело, вперед!

Женщин покинем мы дома, дома покинем детей, – много чинить им оставим старых сетей. Женщин и девушек дома оставим мы сети чинить. Мало ль на свете есть женщин красавиц… Будем любить! Грудь и тверда и сурова: сердце стальное в груди… Парус натянем, расправим и снова будем в пути. Путь нас зовет и манит красотою бурных ночей… Путь, озаряемый ярким сияньем звездных очей…

Звездные очи горят и сверкают в мраке ночном. Нас, моряков, ничего не пугает в море немом. Смело расправим мы парус могучий и поплывем… Ночью ли, днем ли, корабль наш летучий светлой волной обольем. И полетим мы на крыльях свободных смело, вперед, – нас красота наслаждения, опасности, битвы зовет. Много узнаем чудес и страданья в дальней стране… Будут нам чудиться вздохи, рыданья в забытой семье…

Мы, моряки, ничего не боимся, мы ничего не хотим… Гордо и вольно, как чайка морская, в море летим. Если случится несчастье, буря корабль разобьет… Новые тучи бесстрашных в море наш берег пошлет.

Сборник «Черная пантера»

«О, человек, ты – зеркало Двух Миров. Внимательно созерцай себя, чтоб, всматриваясь в видимое, ты понял скрытое».

Мусульманский поэт Ассади

Рассказы

Черная пантера

В одно прекрасное утро Альфред Д**, утонченный художник, случайно зашел в зверинец и, между прочим, долго стоял перед клеткой недавно привезенной великолепной черной пантеры.

—

Пробило полночь. Альфред Д** вернулся домой из кафе, где он просидел целый вечер. Не понимая современности, он инстинктивно сторонился людей, с которыми ему приходилось сталкиваться, и удивленно вслушивался в их слова, не имея сил оторваться от своих грез. В кафе он, впрочем, чувствовал себя легче, чем где бы то ни было в другом месте среди людей. Черные силуэты мужчин и пестрые, изысканные, как махровые цветы, силуэты женщин, скользящие, исчезающие в мягком, золотистом свете, казались ему волшебными призраками, незнакомыми с грубой ничтожностью повседневности, влюбленными в Красоту, в великий ритм Света, прекрасными детьми вселенной, опьяненными жизнью, как мотыльки блеском солнца. Он довольствовался созерцанием. Он не любил разочарований; ему нравились только абсолютные ценности, хотя они были миражом.

Войдя в спальню, Альфред Д** разделся и лег в постель. В его спальне господствовали лиловатые тона, побледневшие от скрытой в них страстности, немножко тусклые, блеклые, гармонирующие с тихим, неслышным полетом Мечты. Отблеск зажженных свечей – у него никогда не горели лампы – отражался прозрачным, слабым сиянием на хрустале флаконов. Вдруг Альфред Д** совершенно неожиданно вспомнил о черной пантере.

В ту же минуту у него сжалось сердце.

Медленно распахнулись лиловатые драпировки двери. На пороге появилась черная пантера.

Альфред Д** вскрикнул. Но не могло быть никаких сомнений: это была та самая черная пантера, которую он утром видел в зверинце. Она остановилась на пороге, как бы выжидая, с серьезным видом, с напряженно горящим взглядом, изогнутая и хищная. Потом она сделала шаг, на минуту о чем-то задумалась, как мечтающая кошка, и медленно стала приближаться к постели.

Альфред Д** закрыл глаза рукой. Он дрожал всем телом и шептал умоляющим голосом:

– Уйди… уйди…

У него опять сильно сжалось сердце. Подчиняясь чьему-то безмолвному приказанию, он отнял руку от глаз.

Черной пантеры в комнате не было.

Возле его постели стояла женщина.

Это было не так страшно. Он стал ее рассматривать. Она стояла в легкой, серебристой, слегка шелестящей одежде. Тонкие, сверкающие излучения струились вокруг нее в воздухе. Ее тело было белизны алебастра. Черные волосы тревожащими кудрями спускались с головы. Губы ее были сомкнуты, лицо – недвижно и бесстрастно. И тут он увидел, что у нее были глаза черной пантеры. Кровь застыла в его жилах. Сердце почти перестало биться. Женщина властно протянула руку, губы ее разомкнулись. Он совсем терял сознание. Напрягая последние усилия, он прошептал:

– Заклинаю тебя, уйди.

Она презрительно улыбнулась. Голова ее слегка откинулась, словно ее оттягивали назад тяжелые волосы. Рука ее опустилась. Альфред Д** закрыл глаза. Когда он открыл их, женщины не было возле него, но ему показалось, что за драпировками мелькнула черная пантера.

На другой день, когда время близилось к полночи, Альфред Д** свернул свои рукописи, связал их красным шнурком, взял желтую хризантему и, любуясь изяществом ее лепестков, глубоко задумался. Придет или не придет Она? Он не мог сказать себе, хочет или не хочет он ее видеть, внушает она ему ужас или странное, жгучее любопытство. Он бросил хризантему, разделся и лег в постель. Виски его болели. Голова немножко кружилась. Легкая усталость охватила тело. Он не мог больше думать о черной пантере. Наслаждаясь и нежа свою утомленную мысль, он стал рисовать себе упоительные картины Востока. Благодаря привычному усилию воли он вскоре мог представлять себе эти картины с поразительной реальностью. Вместо потолка, разрисованного азалиями, вверху затемнелось глубокое небо в серебряной лунной вуали. Ему казалось, что он слышит тихий плеск металлически-светлых, слегка позолоченных вод среди густых камышей. Резкая мелодия, наводящая ужас, заставляющая содрогаться и предчувствовать чудо, неслась откуда-то издалека. Белые фигуры медленно склонялись около воды. Каждое движение выдавало их благоговение к святости совершаемого обряда. Кто-то тихо напевал вечный гимн Любви. В ясной прозрачности лунной вуали засветились алмазные горы. В воздухе разлились острые сладостные благоухания, подобные ароматным каплям росы на лепестках багряных цветов. Потом внезапно мелькнули перед ним лиловатые драпировки и хищный, насторожившийся силуэт черной пантеры.

Альфред Д** очнулся: перед ним стояла вчерашняя женщина.

Она стояла нахмуренная и печальная. Она, казалось, хотела заговорить: губы ее раскрывались, но она молчала. Красный шарф обвивал ее тело. Глаза ее жутко мерцали – ее глаза черной пантеры. Глубокая скорбь омертвила ее лицо. Альфреду Д** не было больше страшно, он испытывал к ней жалость и любовь. Он смутно стал понимать, что их связывало нечто вечное, как мир.

Она вдруг обрадовалась, словно почувствовала благоприятный для нее ход его мыслей, и подошла ближе.

Он сказал тихо, с непреодолимо нежной интонацией, с какой влюбленный мужчина обращается к женщине в горе:

– Чего ты хочешь? Заговори, если ты можешь…

Она просияла и улыбнулась. Она стала подобна всем земным женщинам, которых даже в великом горе радуют нежные безделицы. Ее тело порозовело. Груди упруго колыхнулись. Красный шарф скользнул на пол. Она качнулась, как лиана, ласкаемая ветерком, и сказала, блестя глазами, звенящим голосом, похожим на страстное пение виолы:

– Я тебя люблю. Я тебя любила всегда.

Она наклонилась к нему, торжествующая, и сказала:

– Всегда! Всегда! Всегда!

Альфред Д** содрогнулся. Ему почудилось, что он слышит железный крик пламенных сфер, вращающихся в Вечности. Ему показалось, что он понимает великий закон, первооснову мира. Воздух потрясся от пролетавших невидимых Сил. Губы женщины стали коралловыми. Тонкие золотые звездочки с бриллиантовыми лучами вспыхнули на ее волосах. Она глядела на него, неотразимая и непонятная, как сама вселенная, как темная глубь вселенной. Проходили мгновения созерцания, трепета и любви…

Женщина подошла ближе. Она сбросила тунику и стояла ослепительная в своей наготе. Ее глаза жгли. Уста пламенели. Она протянула руки. Стан ее изогнулся. Она сияла, строгая, неумолимая, в величии своей Любви. Она была как дух, рожденный в мраке бездн и сверкающем вечном Свете. Она несла в себе свое добро и зло. Ее «да» было «да».

Вдруг она сделала прыжок пантеры. Ее губы раскрылись в ужасной улыбке. В глазах заблистала жестокость. Она остановилась перед ним, как воплощение первобытной божественной страсти, подобной буре.

Альфред Д** простер руки, пытаясь оттолкнуть ее, и с его губ сорвался жалкий стон:

– Уйди! Уйди! Я не могу… Я боюсь… Боюсь… Боюсь…

Женщина отшатнулась с гневным жестом. Потом она презрительно засмеялась и, бледная, швырнула ему в лицо свой красный шарф.

За драпировками мелькнула рассерженная черная пантера. Все исчезло. В спальне стало тихо, как в могиле.

Весь вечер следующего дня Альфред Д** думал о Ней.

Без Нее жизнь казалась ему бредом, как обманувшая надежда. Жизнь? Сочетания красок, ритм слов, поэзия, создаваемая мечтой, с жалобным вздохом опадающие золотые осенние листья, утомленные ожидания… Разве это не Она вливала кровь в мертвое слово «жизнь»? Разве это не Она заставляла горячие лучи солнца волновать сердце счастьем? Она – первая звезда, последний луч, ужас без исцеления, радость без границ, без конца, без начала. Она – на пороге между тем, чем мы были, и тем, чем мы будем. Она – сердце мира, Любовь.

Он зажег свечи в спальне. Задернул занавеси окон. Сел в маленькое кресло и, держа в дрожащих руках маленькую мраморную Афродиту с гиацинтовыми глазами, застыл в ожидании возлюбленной. Он теперь ее не боялся. Он ее ждал. Он надеялся слиться с нею в любви без разлук.

Часы пробили полночь. Ее не было.

Час ночи…

Иногда Она обманывает? Драпировки двери оставались недвижными, не шевелились.

Альфред Д**, пораженный отчаяньем, встал с кресла, подошел, шатаясь, к постели, разделся и лег, с ужасом думая, что самое драгоценное в его душе, вероятно, умерло.

Может быть, ему снилось… Ему казалось, что он лежал в розовом саркофаге, превратившийся в мумию, с бесстрастной улыбкой, со сложенными руками. Его везли в раззолоченной галере по течению широкой реки, у которой, должно быть, не было берегов. Волны звучали, как музыка цимбал. Вверху, в небе, истомленном, бледно-смарагдового цвета, белые птицы сливались с белыми облаками в священной пляске. Огромная луна в тоске ждала возлюбленного, заранее зная, что он не придет. Странные, темные слова приносил с собой ветер из далеких пустынь, с горных вершин, с нездешних небес. Откуда? Куда? Он увидел перед собой женщин в ярких одеждах, с гибкими телами, с зовущими улыбками, с воркующими словами. Но он не хотел их. Он знал, что сердца их трусливы, малодушны и таят в себе жалкую, кратковременную любовь, исчезающую, как дым, подобную обманчивому туману. Они пели, плясали, бросали цветы, фантастические в сапфировом блеске. Они ломали руки, отягченные браслетами, и проливали крупные, светящиеся слезы. Они кидались к его ногам с влюбленным стоном. Но его сердце оставалось равнодушным.

Звезды умеют говорить? Разве это не они сказали: «Мир – Любовь»?

И тогда растянули пурпур, выцветший, лиловатый, наподобие шатра. Черная пантера появилась из-за драпировок. И Она – вечная, единственная, желанная – приблизилась к нему с красным цветком в руке.

«Ты могла бы запоздать на целое столетие, я бы ждал тебя, – подумал он. – Я бы ждал тебя, если бы ты даже никогда не пришла. Любовь – слово, соединяющее жизнь со смертью. Я тебя люблю!»

На этот раз она пришла, как могущественная королева. Туника ее была золотая. Мириады бриллиантовых звезд реяли и рассыпались в воздухе радужными огнями. В ее руке красный цветок сверкал, как солнце, сорванное ею с неба, чтобы завладеть им, избранником. Ее черные волосы сплетались с тысячью жемчужных нитей и рубиновых молний. Ее каждое движение было огнем, желанием, мольбой возлюбленной. Она могла любить, потому что умела страдать и повелевать. Она была единственной, потому что другой не существовало. У нее были глаза зверя, пламенеющие, сожигающие, желающие взять в одно мгновение целый круг жизней. Ее уста таили в себе смерть, как кубок с ядом. Ее сердце скрывало в себе неумирающую жизнь.

Она бросила красный цветок к его ногам и сказала, как невольница, истерзанная бичами:

– Я тебя люблю!

Он знал, что это правда, но прошептал с улыбкой:

– Повтори еще.

Тысячи молний взвились вокруг нее голубыми огнями. Ее волосы взметнулись по плечам, как змеи. Бешеным жестом она сбросила золотую тунику. Ее губы стали багряными и увлажнились кровью. Она сказала опять:

– Я тебя люблю!

В звуке ее голоса ему почудился железный крик пламенных сфер, вращающихся в Вечности. Он понял тайну Ужаса и Любви. Он протянул к ней руки и сказал голосом отдающегося навсегда:

– Жизнь без разлук…

Она медленно наклонилась к нему, трепеща всем телом. Он обнял ее. И в момент Наслаждения, превосходящего всякую радость мира, как солнце превосходит своим блеском светляков, он почувствовал, что в его сердце вонзились хищные смертоносные когти.

—

На другое утро Альфреда Д** нашли мертвым в постели. В то же утро сторожа городского зверинца, обходя калитки, увидали недавно привезенную великолепную черную пантеру без признаков жизни.

В маленьком домике

Курьерский поезд примчался…

Мне, впрочем, нет до него никакого дела, потому что я никуда не собираюсь уезжать и останусь жить в моем маленьком домике около станции.

Домик окрашен в красный цвет. Он деревянный. Ставни резные, с зелеными травками и журавлями. Мне кажется, что ни в одном море не найдется более уютной раковины, чем та, с которой я так свято слил свое существование. Когда мне приходит в голову мысль пройтись по окрестному лесу и пострелять диких уток и вальдшнепов, то ступеньки крылечка прилипают к моим ногам и удерживают меня своей любовью. Милые ступеньки! К вам, кирпичным ступенькам, прикасались ноги женщины, которую я когда-то любил…

Самовар окутался беловатым паром. Его песенка напоминает мне тихое пение монахов, скучившихся в подземелье без огня и без солнца и воссылающих хвалу Богу за дарованную им жизнь. Мне приятно соседство этих монахов. Я тоже – монах в подземелье.

Белое кружево занавесок с голубыми ленточками закрывает меня от жизни, от железных локомотивов, от железных сердец и от железных голосов земли.

Не нужно! Не нужно! Разве вы не чувствуете, как мне сладко в моей теплой ванне, вода которой пахнет пармскими фиалками, а приготовленное рядом полотенце расшито нежными пальчиками моей прабабушки… Оставьте меня в покое! Творите жизнь без меня – творцы жизни!

Сонное бездействие и черная тишина. Снова я вспоминаю о той, кого я любил так нежно, словно я был лебяжьим пухом или угасающими сумерками… Когда я встретил ее и полюбил ее – я обещал ей солнце, луну и звезды. Ее только что выпустили из пансиона. Она была наивна, как пансионерка, и поверила моему обещанию. Но я мог подарить ей только сердце мое и любовь мою.

– Только-то? – прошептала она. – Где же солнце и звезды?

Я стал смотреть на нее долго, кротко, как преданная собака.

Взгляд мой был тихой стрелкой, ранившей ей сердце, как птичку, и она пожалела меня.

– Ничего… ничего… Мы отдохнем тут, в этом домике, а потом солнце обожжет нас своим огнем, а звезды зачаруют сказками…

– Да… Да…

– Потом! Потом!

Медленно и мирно потекли наши дни. К обеду приготовлялось мясо с жирною подливкой, а по утрам мы пили кофе. Маленькая собачка звенела колокольчиком и разносила радость по всем комнатам. Это, впрочем, были не комнаты, но святилища нашей любви…

Боже… Пусть бешено кричит над миром железный голос земли, мне нет до него никакого дела.

– Велика любовь сердца!

Она вздрагивала и хмурилась, но, слыша слезы в моем голосе, говорила смягченным тоном, не опуская ресниц над странно загоравшимися глазами:

– Велика любовь сердца!

– Наша любовь?

– Велика любовь сердца!

У нее был молитвенник с золотым образом. Пансионское ее сокровище. И часто, сдвинув брови, она прочитывала строчки, а потом испытующе, долго и строго смотрела на меня.

Однажды вечером она лежала и перелистывала свой молитвенник. Окна были закрыты, но за окнами был вечер, лесной вечер, благословенный вечер.

– Есть ли Бог?

И посмотрела на меня по-детски, как маленькая причастница в белой одежде. Они так прелестны, эти маленькие причастницы, с трепетом ожидающие таинства… Но я чувствовал, что в сердце ее зарождается недетская тоска, которая разразится бурей.

– Зачем нам знать, есть Бог на свете или нет? Будем думать, что есть. Бог сотворил нас такими счастливыми.

Около губ ее легла страдальческая складка, и она не улыбалась:

– Мне нужна вера, которая бы сожигала сердце мое, как пламя «пещи огненной». Или мне не нужно никакой веры. Я хочу знать, есть ли Бог. Я пойду по всем дорогам жизни и буду спрашивать – есть ли Бог? Я пойду в темные монастыри, где люди замурованы за толстыми стенами и под сводами сгорают восковые свечи. Я пойду к буддийским бонзам, которые гнусливо распевают свои гимны. И к индусским факирам, лица которых измождены, как лица мучеников… Я спрошу! А потом я спрошу свое сердце, добьюсь ответа у деревьев, у тихих рек и у ничтожных полевых цветов…

– Зачем нам думать о Боге и мировых тайнах, раз у нас такое счастье и любовь в сердце?

Она не ответила на мои поцелуи и продолжала перелистывать молитвенник…

Был осенний вечер. Мягкий осенний вечер. Мы раскрыли немного окно и блуждающими глазами смотрели на небо, сотканное из лиловых нитей воздуха, на деревья, в листве которых дрожало золото, словно какие-то алхимики магическими словами превратили листья в золото.

Она думала о чем-то.

– В чем красота? – спросила она тихим голосом, и, вероятно, демон-искуситель заставил ее голос вздрагивать чудными нотами тоски и страсти.

– Красота? Это ты. Это наша любовь.

Она улыбнулась, и в ее улыбке было что-то страшное.

– Нет… нет… Я пойду в жизнь. Я нагляжусь на все лазурные озера и моря, на строгую красоту севера и на безумную красоту юга, на огненные праздники столиц, на тихое уныние долин, укрывшихся между каменных гор со снеговыми кудрями. Я нагляжусь на красоту свободы, на красоту отчаянья, на красоту преступлений и страсти…

Когда она заснула, я подумал: «Разве тут не хорошо? Зачем нам думать о разных ужасах? Разве тут не хорошо? У нас такие мягкие ковры, белые занавески и чистые сердца». Самовар мой потух и перестал петь. Сердцу моему стало холодно.

Какая она была бледная и как она печально смеялась, когда сказала мне:

– Я вижу, что ты не хочешь идти искать вместе со мной солнце и звезды, Бога и Красоту. Ты предпочитаешь нашу тихенькую жизнь, мягкую, как теплое тесто. Я не хочу! Я не могу уйти одна, потому что я не знаю даже этого леса, я заблужусь на тропинках его, и меня разорвут волки. Но я могу узнать одну тайну, и ты не можешь запретить мне узнать эту тайну… тайну смерти…

– Мы узнаем ее, когда наши волосы станут седыми.

– Я не хочу ждать. Знаешь: яд приближается к моему сердцу. Мои ноги похолодели.

Я пришел в ужас.

– Ты шутишь? Мы раскроем окна. Мы побежим к станции. Это близко. Видишь желтенький домик? Мы сядем в поезд, управляемый чудовищным локомотивом, и он с адским свистом понесет нас по миру… по всему миру… моя светлая, моя сереброкудрая!

– Мои руки похолодели. Яд приближается к моему сердцу. Я умираю, а все осталось для меня неведомым, словно я не жила.

И вот я один. Я спокоен: никуда она не убежит из металлического гроба.

Я спокоен: никогда не встанет она из металлического гроба – Тоска моя!

Кричи, железный голос земли, кричи!

Павлины

Я забираюсь в самый темный угол моей мастерской. И все же я не уверен, что яркий солнечный свет не настигнет меня тонкой полоской, словно выкованный из золота. Сегодня утром я не могу выносить солнечного света, тяжело становится на сердце, и оно словно придавливается могильным камнем. Я смотрю на пыльный пол и на блестки каменного угля, разбросанные около железной печки. У меня сегодня еще не убирали: в углу окурки, скомканные бумаги…

Я сажусь на сломанный стул около железной печки и начинаю думать о своей судьбе, о безжизненности красок на моих картинах, о заколдованном круге, очерченном возле меня чьей-то невидимой и всесильной рукой. Ну, как же не поверить в Рок, если мне никогда ничего не удается? Очевидно, Рок существует. И притом очень несправедливый. Какие-нибудь умники, пожалуй, скажут, что нужно работать, хорошенько работать, и тогда все пойдет как по маслу. Ну а я не работал? У меня кружится голова, и я чувствую себя слабым, как молодая девушка после болезни. Больше всего меня огорчает безжизненность моих красок. Когда я хочу нарисовать маленького веселого клоуна, он появляется заплаканным, недоверчиво глядящим на хлыст директора и с несколькими синяками на тонкой коже бледного молодого лица. И так всегда, всегда…

Сердце мое, неужели ты не знало красных триумфов жизни? Ты не слышало никогда стука побеждающего меча? Тебе неведома радость, с какой изгнанник топчет ногами уничтоженное препятствие? Тебе близка только печаль, зарождающаяся и угасающая, подобно сумеркам?.. Ты не умеешь мстить и ненавидеть, грустное сердце, полюбившее закатную пурпуровую тень?..

О, мое сердце, в загробной жизни тебя не полюбят Валькирии!

Я смотрю на тусклых павлинов, которых я нарисовал на желто-голубом фоне, и на бахрому их перьев, купающихся в крови.

«Если б я только был здоровым человеком, а не калекой! – доносится вдруг до меня голос моего старого друга, у которого были сломаны ноги и руки, – с каким экстазом, с каким молитвенным экстазом воспринимал бушующую возле меня жизнь». И он с завистью смотрел, бедняга, на мое здоровое тело.

Ах, если бы у меня не было пройденного раньше крестного пути!.. я теперь тоже калека. Я слишком много страдал, и душа моя теперь опустошенная, как земля после великого людского бунта. Я – растение, никогда не видавшее света и питавшееся только влагой гнилых болот. И как сдавленное рыдание, меня душит темная жалость к самому себе. К самому себе и к другим.

По деревянной лестнице слышится топот ног, обутых в грубые башмаки. Я хорошо знаю, кто ко мне идет. Это служанка, которая приходит по утрам убирать мою мастерскую. Она стучит в дверь и, вероятно, думает, что мне приятно ее видеть. Ну а мне все равно. Я только не люблю беспорядка.

– Входите же, – говорю я раздраженно и застегиваю ворот своей синей блузы.

Она входит в ярком платье с ситцевыми бантиками, с завитыми волосами и с стеклянными серьгами. Впрочем, она хорошенькая.

Я часто спрашиваю себя, любит ли она меня или нет. Ведь она работает у меня уже год. Я думаю, что да. И мне хочется, что да.

Она начинает мести и немилосердно стучит щеткой и башмаками. Иногда она поворачивает ко мне розовое лицо с ямками на щеках и задает мне разные вопросы: «Слышал ли я музыку на улице? Играла полковая музыка, и притом очень хорошо». Она воодушевляется: «Особенно старались трубачи. Она раньше никогда не слышала таких прекрасных трубачей». «Да», – отвечаю я. И думаю, что она нарочно надевает лиф с таким низким вырезом. Грудь у нее, как у молодой русалки, бледная, небольшая и нежная, истомленная ласками лунного блеска и поцелуями серебряной воды… Девушка наклоняется и поднимает упавшую кисть. Я вижу розовый кружок на ее левой груди. «Целовал его кто-нибудь?» – спрашиваю я себя, и мне становится почему-то холодно.

Девушка, ничего не замечая, рассказывает о прогулке, которую она на днях совершила со своими подругами. «Наломали березок. Нарвали цветов… Лиза поссорилась с приказчиком».

Она подходит ко мне ближе, от нее сильно пахнет дешевыми наивными духами.

Бедняжка! ведь она тоже хочет нравиться!

– А не видали ли вы там, в роще, зарю? – спрашиваю я. – Это такое растение, с желтыми цветками кучкой, от нее болит голова.

– Нет, – говорит она.

Губы наши так близки, близки… Но ей понадобился коврик, она его хочет выколотить на лестнице. Хорошо! хорошо!

Она стучит палкой по коврику. И я представляю себе пыльную лестницу, дрожащую в золотых искрах.

Ах, если бы я был деревенским парнем и мы жили бы в деревне… Мне кажется в настоящую минуту, что нет большего счастья, как обнять ее и повалиться вместе с ней на теплую землю, под стог душистого сена, где в сонном вечернем воздухе слабо и кротко вздыхают умирающие васильки… Вдали красные отблески догоревшего солнечного пожара. И росистая трава… Чьи-то бледные руки вышивают жемчугом по зеленому бархату трав и по желтому сукну сжатого поля.

– Пыльный ваш ковер, – говорит девушка и кладет его у постели.

«Когда нет солнца и когда ночь, – думаю я, – можно зажечь красный костер… И почему это не хорош костер, сложенный из щепок и сухих веток? Ведь он тоже разгорается праздничным пламенем и поднимается к звездам…» Разве не так? Я встаю со стула и подхожу к девушке. Она совсем не сопротивляется и быстро отдается своим гибким и мягким телом… Глаза ее темнеют и становятся жестокими.

А я так нежен, как первый весенний цветочек, только что раскрывший свою чашечку… Любовь! Любовь! как бы ты ни зарождалась, ты всегда прекрасна, Любовь! О, будь ты благословенна!

– Ну, мне некогда, – вдруг грубо говорит девушка и тяжело дышит. Она вскакивает, выпрямляется и смотрит на часы, которые висят на стене, и что-то соображает.

– Некогда, – повторяет она.

Грудь ее как-то удовлетворенно поднимается и опускается.

Это ее башмаки застучали по лестнице?

Да, она ушла. Сказка оборвалась.

Сказка!

Я сажусь на постели и печально оглядываю свою убранную мастерскую. Теперь все в порядке.

Сказка!..

Внизу, в угловом чулане, живет гравер с закрученными черными усиками. Девушка побежала теперь к нему. Он тоже любит порядок.

Меня теперь не пугает солнечный свет. Мне все равно.

Я гляжу на усталых павлинов, купающих в бледной крови бахрому своих перьев… И мне кажется, что они оживают, эти павлины, они отделяются от полотна, размножаются с невероятной быстротой и наполняют всю мастерскую своими сломанными перьями, тусклой бахромой перьев, волочащейся в мутной крови… холодными, безжизненными призраками наполняют они воздух. Они стоят, как вечная стена, между мной и ликующей силой жизни.

И мне трудно дышать. Мне трудно двинуться с места. Я не могу громко крикнуть. Проклятые павлины!.. Я не могу управлять своей жизнью, как Гелиос быстрой своей колесницей!

Павлины… Павлины… Павлины…

Проповедник смерти

Наконец-то он пришел в наш город, населенный веселыми жителями и расположенный на берегу моря, днем лазурного, ночью серебряного, – этот ужасный проповедник смерти. Кровь стыла в наших жилах, когда мы услышали: «Он тут! Он там!..» Убеленные сединами старцы опускали головы и плакали, как маленькие дети. А дети не давали матерям своим покоя, терзая их уши криком. Возлюбленные целовались украдкой. Горечью были напоены их поцелуи. Солнце казалось нам маленьким и несветлым, а Сотворивший вселенную – неумелым метателем диска, не заслуживающим лавров. Как бы мы ни хотели жить, мы знали, что он придет – проповедник смерти!

Вот мы его увидели!

Удивлению нашему не было границ. Это был человек обыкновенного роста, стройного телосложения, одетый в белую льняную тунику, имевший привычку горбиться и, наклонив голову, смотреть исподлобья. Так вот он – торжествующий над желанием каждого существа продлить свою жизнь! Право, в нем нет ничего страшного. Дети наши увидят своих внуков. Да! Да! Но мы тогда не знали неотразимой силы его логики, молний его красноречия, мы не слышали его голоса. Мы, бедные слепые дети радости!

День был жаркий. Мы поминутно утоляли жажду. И толпа все прибывала…

Скоро на набережной негде было упасть яблоку. Многие устремились на корабли и смотрели оттуда. Даже мачты были унизаны людьми в развевающихся праздничных одеждах. Одна бесстыдница, воспользовавшись случаем, сняла с себя одежду и стояла голая. Тело ее было как виноградина, приятная на вкус.

Как и в других местах, он развел огромный костер и указал на него толпе. А когда заговорил, мы поняли, что солнце скоро навеки потухнет для нас и уста наши перестанут дышать. Его наука ненависти была поистине сильней нашей науки любви.

Уныние овладело нами, как неслыханная чудовищная зараза. Вихрь неутолимого отчаяния пронесся над нашими душами.

Первою бросилась в огонь прекрасная танцовщица, бывшая нашей отрадой. Первая жертва его пагубного проклятого колдовства. Разве тело твое создано не для любви, соблазнительница?

Как стадо обезумевших баранов, многие-многие люди ринулись в огонь.

– Зачем нам думать о совершенстве слова? Не умирает ли бесследно каждый звук, едва успев родиться! А мы считали себя мудрыми! – так рассуждали утонченнейшие из наших риторов.

– Что такое счастье? – шептали побледневшими губами девушки. Их нежные груди дрожали, как вспугнутые голубки. – Разве есть на земле счастье? Вот мы должны теперь умирать. А ведь мы еще ни одной ночи не провели с теми, кого любим.

– Какая смешная вещь – жажда власти у рабов тления! – говорили сановники.

– Всю жизнь нести бремя скорби? Разве мы ослы? Разве смерть – не величайшее счастье? – роптали невольники.

Люди переговаривались, толкались.

Многие плакали, ломали руки, рвали на себе волосы. Многие в исступлении предавались судорожным ласкам на глазах у всех.

Расталкивая поредевшую толпу, к костру подбежали, запыхавшись, в запыленных, смятых одеждах, с разметавшимися волосами, с истомленными негой лицами, семь женщин из лупанария.

Да! Да! Они тоже хотят смерти! Разве они хуже других?

Заткните себе глотки, бесстыдные лжецы! Разве не спали с ними самые знатные и самые прекрасные из граждан?

Шесть женщин не замедлили прыгнуть в костер, но седьмая остановилась.

Это была совсем молоденькая девушка, недавно поступившая в лупанарий. Волосы ее напоминали золотую паутину. Руки и плечи поражали своей изящной красотой. Может быть, она была дочерью солнца, светлая и невинная продавщица поцелуев!

Остановившись в нерешительности, она сказала так громко, что все ее услышали:

– Разве не могу я умереть завтра? Я очень хочу жить!

Все стоявшие вблизи нее оторопели.

Тогда двое юношей с темными, загорелыми затылками и знойными глазами повторили громким голосом:

– Разве мы не можем умереть завтра?

– Разве мы не можем умереть завтра? – повторил бледный философ с тяжелыми веками и напряженно сдвинутыми бровями.

Толпа разом зашевелилась. Кипучая волна жизни охватила ее. И все пришли в неописуемое смятенье. Сзади на нас еще напирали хотевшие смерти, но мы, стоявшие к костру ближе, вернулись к жизни.

– Не лучше ли остаться жить? – закричали мы изо всех сил, напрягая шейные мускулы и подняв руки, хлопали в ладоши.

Смеясь и ликуя, как веселые юноши, собравшиеся для гимнастических упражнений, прогнали мы проповедника смерти.

Любовь

Печаль каждого часа, печаль каждой минуты…

Мне кажется, что возле белых прекрасных прялок бросили грязную и ненужную пряжу.

И я понимаю теперь, как страшно бывает барке, когда она разбивается о рифы в беззвездную ночь.

Разве я не ждала его много дней и ночей? Разве не стояла около двери? И сегодня я жду его!

Но он ко мне больше не придет.

Комната моей матери наверху, думаю я. Это не всегда так бывает. Окно мое близко к земле. Это тоже не всегда так бывает. Он мог приходить ко мне и уходить от меня никем не замеченный.

Но он никогда больше не придет ко мне.

Я сижу одна в комнате и слушаю, как стонут старые часы, которые висят на кухне.

– Приди ко мне, – говорю я громко. – Я хочу обнять тебя… Пахнет землей и травами. Кровь моя зажжена огнем. И если б у меня была тысяча тел, я отдала б их только одному тебе.

Жалкое сердце женщины…

Разве это не правда? Разве я лгу?

Я сижу одна в комнате и слушаю, как стонут старые часы, которые висят в кухне. Лампа моя догорает. Бледны желтые пятна на темном кирпичном полу. У порога моего – горе. Оно плачет – мое горе. Оно знает, что под моим потолком, среди моих стен никогда больше не будет эльфов, ткущих из белых грез коротенькие сказки.

Около дома тихо. За моими окнами тихо. Возле моих окон никто не ходит. И никто не стережет моего взгляда. Прозрачен воздух. Влажны тени, упавшие от деревьев. Я никого не вижу. Не слышу никакого шороха.

Долго ль я буду ждать? Я не хочу больше ждать.

Я встаю. Я не хочу больше ждать. Разве это ожидание приведет к чему-нибудь? Я иду по темным сеням с зажженной свечой. Я иду по темному двору с зажженной свечой. На камышовой крыше спят аисты. Травинки на дворе приникли одна к другой, как ласковые маленькие дети, свернувшиеся клубком в постели. Кругом жемчуг росы: белые сны проливают слезы.

Сердце мое дрожит от грусти… Далеко то озеро, на серебряных водах которого спят все звезды! Если бы я услышала звуки своих шагов, я б умерла на месте. Я иду к сараю, где спит наш работник. У того, кого я любила, были черные глаза и золотистые усы, как у принца. Но не иду ли я теперь к сараю, где спит наш работник?

Не думать! Не думать! Когда думают – убивают решимость. И это бесполезно, потому что я уже переступила покатый и незаметный порог, отделяющий прекрасный дом от землянки. Тело мое ведет мою душу, и они поддерживают друг друга, как два слепца.

Лягушки у плотины квакают. Там, у плотины – ивы и прохлада светлой воды.

В сарае душно. Коровы жуют сено. Пламя свечи мигает и колеблется. Коровы повернули головы и смотрят на меня большими глазами. Тело мое дрожит под тонкой льняной рубашкой. Коса моя распущена. Камешки на дворе до крови расцарапали мои босые ноги. Я нерешительно подхожу к постели мужчины. А еще так недавно я подходила к постели мужчины с гордостью.

Я приближаюсь к работнику и бужу его:

– Проснись!.. Слышишь?

Он потягивается, зевает и протирает заспанные глаза.

– Как я крепко спал, – говорит он. – Мне снилось, что я хожу по двору. Возле свинушников. И коровы ходили тоже. – Он опять зевает, и у него рот раздирается чуть не до ушей. Ему мало до меня дела. В волосах у него соломинки.

– Ты знаешь, – говорю ему я, – что ко мне по ночам приходил любовник?

Он трясет головой и что-то соображает.

Потом он гладит меня по груди своей тяжелой лапой. Из моих слов он понял, что меня теперь можно гладить по груди. Он теперь, наверное, думает: вот пустяки! Разве у нее не было любовника?

Если б он знал, какой у меня был любовник! И какая у меня любовь!

– Он ко мне никогда больше не придет, – говорю я ему.

– Это ловко сделано. Право, это очень ловко сделано, – отвечает работник. И зрачки у него расширяются. – И значит, он никогда больше не придет к тебе?

И тут я вижу, что ему хочется темных объятий, которые отнимают у человека любовь.

– Хочешь, чтоб я осталась здесь на ночь? – говорю ему я. И я не узнаю своего голоса. Я говорю чужим голосом.

Он смеется. Зрачки его расширяются, глаза становятся дикими, как глаза зверя.

Это звенят маленькие звездные лучи? Нет, это только мое воспоминание о звоне звездных лучей. Ведь они далеки теперь. Я сажусь на солому.

– Я к тебе и еще приду… Потому что, видишь ли, тот, другой… он ведь уж никогда… ты слышишь? Слышишь? Никогда больше не придет ко мне.

Больше я, право, ничего не могу ему сказать.

«Может быть, у кого-нибудь и были черные глаза и золотистые усы, как у принца, – думаю я. – Но только у кого это? Я, должно быть, забыла».

Кровавой волной захлестнуло мои глаза.

Что это?.. Утро? Неторопливый зеленоватый рассвет пробирается сквозь закрытую дверь в сарай. Он идет маленькими золотистыми дорожками. Внимательно и заботливо он заглядывает в самые темные уголки; ему хочется знать, как спали коровы и как я провела здесь ночь.

Аисты проснулись.

В саду теперь, должно быть, трепет и жизнь.

На горизонте торопливо работает заря: она готовит из золота колесницу для солнца. А потом солнце поедет к небу на огненных лошадях.

Солнце в короне! Солнце, источник любви!

О, что мне теперь до всего этого?

Я знаю, что уродливое и прекрасное разделены слишком высокой стеной.

И разве я не слышала, как навсегда захлопнулась где-то дверь?

Багряное покрывало

Она походила на бледный весенний цветок, засиневший в густо-золотом сумраке лесной чащи. Танцуя на балах, прогуливаясь по улицам, принимая гостей в большой красной гостиной, в светящемся перламутровом зеркале она искала взглядом своего избранника.

«Его» нигде не было. Золотой порог, значит, недосягаем?.. Золотой порог! Белоснежные ступени, осыпанные красными кровавыми розами, сияют где-то в беспредельной дали. Дверь заперта. Дверь извечного счастья, существующего не только на земле, но и в иных мирах… Ей не улыбнутся розовые пажи, поднимая светильники. Никогда! Как жутко печален ритм этого слова! Никогда! Никогда! На мраморные плиты склепа никогда не падает луч солнца…

Ее ресницы опускались все ниже: она не хотела глядеть на людей, чуждых ей и ненужных. На губах ее легла горечь, складка горечи.

Лицо ее все бледнело. Оно походило на восковые лица Мадонн. Она стала изучать течение звезд, их золотые пути, сияющие голубые станции, мрачные пространства, отделяющие от нее, земной узницы, белый чертог, приготовленный для нее где-нибудь в глубине вселенной. По ночам она стояла у окна. Черные волосы спускались покрывалом на тонкие плечи. Ее печальные глаза глядели вверх с тоской. Какой маленькой, жалкой казалась ей земная любовь!

«Он» там… там… Она улыбалась и говорила: «Приду!» Деревья сада качались, утвердительно кивая темными коронами.

Она больше не говорила: «Никогда!» Она говорила: «Скорей!» Когда-то еще удастся распутать моток скользких серых нитей жизни… Когда-то…

Скорей! Скорей! Она дрожала от ожидания Счастья. Сколько еще ступеней придется пройти? Как мучительна разлука! Каждый шаг причиняет такую боль! Потом наступит сияющая минута смерти. Ее бледную оболочку похоронят в земле. Она облечется в новое тело, струящееся, как небесный эфир, одаренное безграничною способностью наслаждаться. Она улетит к «нему». Тогда земная любовь покажется ей грубыми, печальными сетями маленькой темной лжи.

Какая любовь там! Непостижимые чары объятий, ждущих ее в белом чертоге! Она могла только предчувствовать. Какие огни!.. Для такой любви нужно перестать быть земным существом.

Она не хотела лечиться, отказываясь от лекарств, предлагаемых ей врачами.

Когда ее спрашивали о причине ее равнодушия к своему здоровью, она отвечала коротко:

– Меня не радует жизнь на земле.

– Где же вы хотите жить, как не на земле?

Она молчала.

Это был каприз, слабая вспышка угасающей в ней жизни: ее пригласили в маскарад, она согласилась.

Ослепительно-пестрой процессией проходили по залу маски. Тут было знойное яркое золото, царственные фиолетовые ткани, переливы огня, одновременно вызывающие веселость и мысль о трагизме похорон. И загадочность голубого цвета, и откровенная хищность зеленого. И светлая тайна белого цвета, раскрывающаяся где-то не на земле.

Она вошла в зал, ни о чем не думая, двигаясь, как призрак, в огненном парике, в одежде, расшитой жемчугом, с багряным покрывалом.

И в ту же самую минуту она поняла, что «он» был здесь, на земле. «Он» стоял в стороне, разговаривая с кем-то, раздраженно, натянуто улыбаясь.

Она «его» узнала.

Их познакомили.

– Мне кажется, что я вас знаю давно, – сказала она.

«Он» рассеянно улыбнулся:

– Это бывает. Я недавно встретил одну женщину. Представьте себе: женщину-клоуна… И я тоже подумал, что знаю ее давно. Вы улыбаетесь? Вам это кажется забавным? Что касается меня, я нахожу это необычайно смешным фарсом. Это, я думаю, не что иное, как причуды Судьбы.

Ее руки задрожали: она сломала веер. Что это значит? Зачем ему женщина-клоун?

Они стояли у окна.

«Он» сказал:

– Слышите! В парке шуршат осенние листья. Это не здешняя музыка. Это вестники смерти, с золотыми литаврами. Она приближается к нам. Я чувствую ее близость…

«Он» прибавил:

– Я говорю вам глупые, смешные вещи – не придавайте им значения.

В эту минуту в зале смолкла музыка. Кто-то неосторожно уронил бокал. Звон разбитого хрусталя наполнил воздух ужасом.

Она скоро покинула бальную залу.

Приехав домой, она, не раздеваясь, легла на диван в слабо освященной спальне.

Теперь она узнала настоящую земную любовь, с ее терзающей ревностью, с беззвучной бездной ревности.

Острые когти разрывали ее тело. Ее сердце обливалось ядом. Она вся извивалась, бессильная облегчить свое горе. Зачем людям дана любовь?

Потом она встала, решившаяся, суровая: она поедет к «нему». Теперь, сейчас же, в эту самую минуту, ночью… Иначе лучше умереть!

Луна спокойно устилала серебром крыши домов и мертвые улицы.

Возле дверей «его» спальни старый слуга сказал:

– Мой господин недавно вернулся. Он заперся. Я боюсь его тревожить.

Она постучала в дверь. Ответа не было.

Тогда она растворила дверь.

Какие огни!

Она улыбнулась.

Но тут она увидела… она увидела, что «он» висел между шкафом и пианино. Да! Да! «Он» висел на веревке, привязанной к гвоздю, с страшным, обезображенным лицом. Это было нестерпимо. Это было неожиданно и нестерпимо. На столе была записка. Она прочла:

«Я умираю, потому что безнадежно люблю госпожу Бэллит, женщину-клоуна».

Это было неожиданно и нестерпимо. Она стояла, сжав руками голову. Волосы ее парика блестели, как загоревшаяся бронза. Что такое? Право, череп, кажется, сейчас лопнет. Он разлетится на мельчайшие кусочки. Мозг, должно быть, обладает свойствами взрывчатых веществ.

Значит, все – Ложь: ее предчувствия, ее мечты о любви, ее вера? Вот «он» висит теперь мертвый. Она засмеялась. Старый слуга, дожидавшийся в коридоре, услышав ее смех, ушел, успокоенный.

Значит все – Ложь?..

Смех вырывался из ее горла, сжатого, как тисками, спазмом, пронзительными стонами.

Только Ложь?.. В припадке бурной веселости, граничившей с безумием, она закружилась по комнате в отчаянной пляске. Ее волосы разметались. Грудь судорожно вздыхала. Щеки покрылись яркими пятнами.

Багряное покрывало летало за ней, как крылья.

Значит, все – Ложь?.. Изгибаясь, как вакханка, она плясала возле мертвеца, рядом с мертвецом, касаясь его своим телом. Все – Ложь?.. Кружась и танцуя, она мечтала об оргиях страсти, полных бесстыдства, желтых роз гнева и злобных криков.

Она мчалась без удержу, дерзко касаясь своим покрывалом висящего мертвеца…

И вдруг – совсем, совсем неожиданно! – она поняла, что и ее Любовь… ее Любовь была тоже Ложью. Пробил час, назначенный ей в вечности для совершения и искупления. Покрывало ее опустилось, как мертвые крылья. Не угадав, она должна была вернуться в сумрачные пространства, непостижимые для земного сознания.

Не было солнца!

Четыре маленьких уличных оборванца предавались оживленным прениям. Они старались решить: пьян лежавший возле них человек или сумасшедший. Они даже забыли о том, что нужно бежать просить милостыню. Проворные и шаловливые, похожие на уродливых обезьянок, маленькие нищие – неизвестно зачем брошенные судьбой в мир – жестикулировали и смеялись.

Человек, лежавший на земле, не обращал на них никакого внимания. Его жизнь?.. Это была светлая, звездная поэма, волшебная сказка. Не всегда сказки кончаются хорошо…

Он вырос в Лесу, в царстве нежной прохлады и оранжевых теней, зеленого и золотого блеска, таинственных слов, ликующих грез, опьяняющих радостей. Душа Леса стала его собственной душой. У них были одинаковые желания и одинаковые надежды. У них было одно сердце, одни и те же мечты. Но все же он ушел из Леса. Ему захотелось увидеть город, каменные строения, блестящие искусственные огни, людские радости.

В городе он встретился с ней…

Он знал о ней очень мало. Зимой она носила черную одежду, летом – лиловую и белую. У нее были темные волосы, хищные глаза, красные, как кровь, губы. Она жила в странном доме, похожем на белый помертвевший мавзолей. Она имела привычку, когда ей что-нибудь не нравилось, кусать губы, разрывать перчатки и все, что ей в ту минуту попадалось под руку. Не была ли она Зверем, нуждавшимся в укротителе? Этого он не знал.

Он полюбил ее. Он ходил и вздыхал: «Мое солнце! Моя огненная королева!» Он не умел писать стихов. Это было для него большим горем. Если бы он умел, он написал бы множество книг. И все о своей любви к ней. Он смотрел на луну, стал робким и суеверным, проделывал все, на что способны одни возлюбленные.

Наконец ему удалось объясниться с ней.

Это случилось на званом вечере. Они сидели у окна. Рядом с ними играли в карты. В другой комнате чопорно танцевали. Было немного скучно: всегда бывает скучно, где нет призрака Счастья.

Она положила руку на подоконник и сказала:

– Мне хочется навсегда отсюда уехать!

На ней было платье цвета радуги и грозовых туч.

Он осмелился и стал говорить ей о своей любви. Он говорил бессвязно, повторяя одни и те же слова, запутываясь в длинных фразах.

Она слушала насмешливо, поглядывая на крыши, на небо, на луну; потом сказала пренебрежительно:

– Этого не может быть. О чем вы говорите? Этого… этого никогда не случится.

Она улыбнулась с холодным высокомерием:

– Я хочу богатого мужа.

Он догадался и просиял:

– Но у меня есть состояние. Хорошее состояние… У меня есть Лес и деньги.

Она опять улыбнулась, но на этот раз с состраданием, обнажив свои хищные зубы. Глаза ее блеснули, как таинственные драгоценные камни:

– Но ведь мне нужно сказочное богатство. Я презираю пошлое довольствие мещан. Я хочу жить, как царицы былых времен. У вас сейчас смешное лицо!.. Я открываю вам свою душу!

Она посмотрела на него с торжеством:

– Одна из моих родственниц повезет меня за границу. Она очень богата. Она была раньше артисткой и пела, как Патти. Если бы вы видели ее бриллианты! Можно сойти с ума! Если в игре жизни ставка – они, колебание преступно…

Она вздохнула и перевела дыхание.

– Вы обо мне услышите. Моя жизнь будет прекрасным сном. Я этого хочу! Я не боюсь никаких бурь и никакого осуждения. Я создана, чтобы попирать ногами всяческую боязнь и убожество.

Он пробормотал:

– Ну а любовь?..

Она засмеялась и стала необычайно красивой:

– Любовь?.. Я об этом подумаю после.

Теперь он убедился, что она – Зверь. Он сказал, обессиленный, готовый умереть на месте:

– Значит, никакой надежды?

Она ответила ледяным тоном:

– О, никакой!.. Для вас я недоступна.

С этого дня – отмеченного черной печатью в книге его жизни – начались его бедствия. Он предался пьянству и разврату. Он бросал свое золото на прилавки вертепов. Раньше он и не подозревал, сколько грязи и потрясающего ужаса таится во внешне приличной жизни общества. Он видел теперь гнилые, посинелые раны человечества, окровавленные, облитые гноем. Человеческие души – вечно страдающее Созданное – были ниже звериных. Но он ходил в эти вертепы убийц, воров и обманщиков совсем не как моралист: он ходил как Жертва. Он искал забвения. Он наклонялся к мутной влаге зараженных источников, желая утолить не утолимую ничем жажду.

Он отдавался любви продажных женщин. Эти странные существа всегда обманывают приходящих к ним. В мировой экономии сил они являются воплощением брошенной в жизни роковой Иллюзии. Опьяняя страстью, терзая поцелуями, они в то время думают совсем о другом. Они никому не принадлежат. Приходящие к ним уходят поруганными, оскверненными сближением, не освященным любовью. Они уносят в своей душе Грех, Ад и Грусть. Они возвращаются к ним, потому что убийц всегда тянет к месту совершенного ими преступления. Они возвращаются, потому что поцелуй Греха запятнал их души. Что касается этих женщин, они остаются невинными. В их душах может расцветать весна и всходить солнце. Они остаются навеки легкомысленными, нежными детьми сердца Природы, обольщенными Роком. Если они кончают с собой, то это только из-за нищеты или усталости. Они не ответственны, потому что они – лепестки, сорванные порывом Бурь.

Наконец, ему пришлось продать Лес, свою собственную душу. Полученные деньги канули в ту же бездну с головокружительной быстротой. У него ничего не осталось. Он ходил в лохмотьях, страшный, отвратительный. Он ходил в жизни один и понял, что всегда был Один.

В этот день он проходил мимо строгого городового, погруженный в мертвенную задумчивость, с мечтой о смерти. Раньше этот городовой часто видел его проезжавшим в экипаже и не обращал на него внимания. Но теперь, видя его в лохмотьях, он обратил на него внимание, проявив его в суровом взгляде. Городовые – мрачные персонажи человеческой драмы. Они обязаны видеть только Ужас, Уродства и Преступления. Заметив, что «Подозрительный» направился в сторону «Виселичных Рвов», где имеют привычку отдыхать после трудов жалкие нищие, он успокоился. Он удовольствовался тем, что наскоро начертал в своей памяти его приметы. Люди, носящие лохмотья, с трагической неизбежностью увлекаются на путь преступлений: результат наблюдений городовых!

Подойдя к «Виселичным Рвам», возле которых краснеет ржавая кровь кирпичей – остатков разрушенных тюрьм, – он вытянулся на земле и стал думать о смерти. В своих отрепьях он бережно хранил пузырек с ядом. В этот день небо было покрыто тучами; мрачные, желтоватые отблески ложились на взрытую, темную землю.

Плутоватым ребятишкам надоело спорить. Они захотели услышать «его» голос. Они решились бросать в него желудями, комьями земли, сухими листьями.

Тогда он вскочил, рассвирепевший.

Устрашенные дети в ту же минуту прыснули во все стороны, оставив на месте свои скромные сокровища: хлебные корки и несколько испорченных, синевато-коричневых слив, найденных ими в мусорном ящике. В ту же минуту в небе раздвинулись тучи и засияло солнце, заливая землю бледно-золотыми струившимися лучами.

Тогда совершилось чудо. Нужно, впрочем, оговориться, в этом проявлении человеческой души нет ничего чудесного: оно слишком естественно. Он улыбнулся. Рассеянным жестом он уронил на землю пузырек с ядом. Его озарила мысль: все могло быть хорошо, если бы в минуту объяснения с ней светило солнце…

Он быстро зашагал по дороге, удаляясь куда-то – неведомо куда – от «Виселичных Рвов», и бормотал:

– Тогда не было солнца! Вот почему оно так случилось!.. Не было солнца!.. Как я об этом не подумал раньше… Не было солнца!

Он продолжал идти, охваченный надеждой, с непреклонным лицом, как символ человеческой души, всегда стремящейся к победе и все еще непобежденной. Нужно было идти, идти, идти – до последней грани Возможного. Он впивал своим ужасным, воспаленным взглядом обманчивую ласку Золота. И все резче, все явственней, все обольстительней сверкала в нем эта чудовищно наивная, бессмертная, светящаяся мысль: «Не было солнца!»

Рамбеллино

В газетах появилось странное объявление:

«Чудо! Изобретен автоматический человек. Его зовут Рамбеллино. Он может ходить и в совершенстве воспроизводит все человеческие жесты. Но самое поразительное: он дает концерты! Техника его изумительна. В игре его чувствуется вдохновение великого артиста. Надеемся, что всякие комментарии излишни. Идите и удивляйтесь! Вы, наверное, не замедлите прийти к убеждению, что Жизнь слишком сложна и загадочна. С почтением, изобретатель автоматического человека, Американец Д*. У*. В*.». Затем следовал адрес.

Маленькая графиня вздрогнула, прочитав объявление.

– Как это интересно! – сказала она.

Она задумчиво посмотрела на малиновую портьеру, очевидно, о чем-то соображая, что-то взвешивая, принимая какое-то решение. Потом она поставила чашку с недопитым шоколадом на стол, прищурила глаза, поправила каштановые букли и равнодушно сказала мужу:

– Надеюсь, ты возьмешь мне билет. Мое любопытство сильно затронуто.

За окнами, выходившими в сад, первые осенние листья кружились в воздухе, подобно золотым печальным птицам.

«Осень, напоминание о смерти, – подумала маленькая графиня. – Если я иногда не понимаю, зачем смерть, раз ничего еще не сделано, то чаще я не понимаю, зачем жизнь, раз нечего делать… Когда наши души находятся под гипнозом Красоты, это хорошо; но если их гипнотизирует мелкое, пошлое, грязное зло…»

Она подошла к окну, посмотрела на поредевшую листву, сквозь которую местами – направо от окна – уже виднелись уродливые пятна высокой каменной ограды. Сад обнажался. Мокрые, усыпанные желтым песком дорожки уходили в серебристо-лиловатой грусти сумерек в безвестную даль. Не к замку ли верного рыцаря? Маленькая графиня резко засмеялась безжизненным, холодным смехом. Ее любимая собачка насторожила уши.

Дело было в том, что маленькая графиня никак не могла примириться с действительностью. Ее безумно тянуло к Средним векам, к эпохе турниров, крестовых походов, удивительных замков, удивительных приключений, к мрачному, невыразимо гордому величию угасших человеческих страстей… Притом ее мало заботила отдаленность этой эпохи; ей не приходилось останавливаться на мысли, что ее склонность могла показаться чем-то искусственным, насильственно привитым. Она думала – безусловно признавая законность любви к современности, – что История – не что иное, как воплощение в строго определенных формах бессмертных идей, в свою очередь являющихся ничтожной каплей в бездонном море Вечности, – и что эти идеи во всей их совокупности, могут быть близки всякому, принадлежащему к человеческой семье.

– Если бы любовь… настоящая… Любовь как прообраз, как символ…

Она вздохнула. Отошла от окна, шурша сиренево-розовым шелком, полюбовалась альбомом изысканно-нежных гравюр и исчезла за портьерой, как тоскующее, странное видение.

В ее комнате была мебель с перламутровыми инкрустациями, зеленые ткани, забавные фигурки из слоновой кости, широкие листья оранжерейных растений. Она сняла платье; на минуту остановилась перед зеркалом с обнаженными руками. Эти руки были тонки и невинны. Нежные плечи казались плечами девочки. В немного резких, прямых линиях рта таилось странное нетерпение, ожидание трагедии. Большие глаза были преступными и чистыми одновременно. Это были глаза существа, способного на Любовь и не боящегося смерти, если Любовь захочет скрыться под маской смерти. В ее существе уживались кроткая нежность полевого голубого цветка и откровенная жестокость туберозы. Разве это не она стояла у окна круглой башни в трепетном ожидании юного жениха? Разве это не она бросила перчатку на арену, наполненную зверями, желая, чтобы ее возлюбленный поднял перчатку? Она обещала любовь, но могла поднести, как дар, смерть.

Маленькая графиня надела амазонку и шляпу, взяла хлыстик и вышла через боковую дверь на небольшой внутренний двор.

Когда она, ловко держась на лошади, очутилась за городом, ее окружили голубые угасающие горизонты, жемчужная вуаль еще теплого вечера окутала ее, темные очертания молодых перелесков поджидали ее, как насторожившаяся толпа людей и зверей. После часа бешеной езды она увидела еле уловимый, словно намеченный серебряным мазком волшебной кисти полумесяц. Она подобрала поводья и громко сказала дрогнувшим голосом, прозвучавшим в прозрачном воздухе как торжественная клятва: «Если любовь, то – навеки…»

После концерта никто не мог дать себе отчета в том, что такое был этот таинственный пианист: человек или автомат… Все были страшно взволнованы и заинтригованы. Дыхание вечного Загадочного коснулось душ всех присутствовавших. Маленькая графиня, подойдя к эстраде, бросила к ногам феноменального пианиста очень красную, почти кровавую розу. Их взгляды встретились. У него были необыкновенные черные глаза. Содрогнувшись всем телом, она инстинктивно поняла, что «да… да… да…». Этот человек – или автомат – обещал ей не банальную историйку, но поэму вечной любви. Насильственно улыбнувшись, она отошла, побледневшая, играя веером.

Маленькая графиня подошла к большому, высокому дому, ничем не отличавшемуся от других домов. Это было грубое, убогое произведение современной архитектуры. Она остановилась у подъезда, охваченная сомнением: неужели он живет в этом доме? Рука ее – без перчатки, похожая на белый странный цветок – все же прикоснулась к звонку. Ей отворил чопорный американский слуга.

– Кого вам угодно? – спросил он.

Она ответила:

– Рамбеллино.

Он спросил опять:

– Кого прикажете доложить?

Она гордо выпрямилась и сказала, с слегка удивленной улыбкой:

– Я – возлюбленная Рамбеллино.

Бритое лицо лакея скорчило гнусную гримасу:

– Господин Рамбеллино – автомат, изделие моего барина. Впрочем, я – только слуга…

Он распахнул перед ней дверь.

Маленькая графиня, приподняв вуаль, пошла за ним. Где она? Ее путь лежал по бесконечным залам необычайных размеров. Высокие потолки исчезали во мраке. Она видела только голые, мрачные, строгие стены. Кое-где на стенах висело древнее оружие. В одной зале топился камин: черные тени, с высунутыми языками и когтистыми крыльями, прыгали по стенам. Красное пламя, с вкрапленным в него золотом, казалось выходившим из чудовищного жерла. За одной дверью послышались тяжелые шаги закованных в железо людей. Маленькая графиня дрожала, но продолжала мужественно следовать за лакеем.

«Путь к Любви идет не по тропинкам, украшенным розами, но по хрупким мостам над безднами, – подумала она. – Я теперь это знаю. И я… не боюсь».

Вдруг лакей с особой торжественностью растворил дверь.

Маленькая графиня вскрикнула. Комнату затопляли голубые лучи. На пороге стоял Рамбеллино. Лицо его было – как и во время концерта – бледно и неподвижно. Черные глаза сияли ослепительным блеском.

Когда лакей исчез, маленькая графиня сказала:

– Мой возлюбленный! Я пришла…

Он ничего не ответил, но она поняла, что он подумал: «Я тебя ждал!»

Потянулась вереница удивительных дней. Маленькая графиня наконец близко соприкоснулась со Счастьем – чудесной звездой, золотым неуловимым мотыльком… О, теперь этот мотылек трепетал своими волшебными крыльями в ее очарованном сердце. Она стала жить двойной жизнью: скучной и ненужной – среди людей, сверкающей, как молнии, – в объятиях Рамбеллино. Она поняла теперь, что внешняя «материальная» жизнь вещей и людей отделяется от их истинной бессмертной жизни тонкой хрустальной дверью, которую нужно уметь отворить.

Рамбеллино никогда не говорил, но она все же понимала его мысли. Они струились изумительными световыми токами. Они переливались в ее благодарном, потрясенном любовью сердце, как огни бриллиантов, как яркая кровь рубинов, как прелестный жуткий соблазн изумрудов. Иногда же его мысли передавались ей подобно опьяняющей волшебной музыке. Она наслаждалась симфониями мыслей. Это было прекрасней слов. Она, не помня себя, бросалась в его объятия и понимала, что мучительная и чарующая пытка страсти – когда тело касается вечных завес бессмертия – нездешнего происхождения.

Их любовь была восхитительной розовой жемчужиной.

Однажды, сидя в своей комнате, с сердцем, полным любовью, маленькая графиня увидела, что на опалово-серой драпировке окна качалась тусклая тень. Это был, понятно, пустяк, обман зрения, но все же глядеть на нее было невыразимо тягостно. В ту же минуту маленькой графине пришла в голову грубая, жесткая мысль. Почему Рамбеллино никогда не говорит? В эту минуту она забыла, что знала все его мысли. Почему он никогда не говорит? Он ее не любит? Он – жалкий автомат, подражающий «человеческим» жестам! Она заплакала от ужаса и боли, она больше ему не верила, она ломала руки, металась по комнате, крича диким, пронзительным криком. Перед ее окном медленно и зловеще пролетела большая летучая мышь. Совсем оголившиеся деревья жалобно и тревожно качнулись. Ветер скользнул над крышей и свистнул в трубу. Кто-то печально засмеялся… – оборвалась струна лютни, висевшей на белой ленте?..

– Нужно, чтобы он меня ревновал, – прошептала маленькая графиня помертвевшими губами.

Она пошла к мужу и сказала ему:

– Я хочу, чтоб Рамбеллино играл у нас: это будет забавно! – Она засмеялась чужим, странным смехом.

Ее муж повел стеклянными глазами и на другой же день исполнил ее желание.

Дом сверкал огнями. Когда Рамбеллино, кончив играть, проходил мимо одной ниши, – притаившаяся там маленькая графиня, поджидавшая его, разговаривая с очень скучным юношей, быстро упала в объятия этого юноши. Рамбеллино, ничего не сказав, прошел мимо.

На другой день маленькая графиня стояла возле двери комнаты Рамбеллино, дрожа и плача.

Он был не один в комнате. Американец Д*. У*. В*., с растрепавшейся шевелюрой, с красным от гнева лицом, потрясал кулаками.

– Это невероятно! – кричал бесстрашный изобретатель. – Я вас выдумал и сделал. Вы – автомат, движущаяся машина. Я ведь не мог одарить вас «волей». Вы не смеете покидать меня. Я получил на вас патент! Я привлеку вас к судебной ответственности!

Рамбеллино, не обращая на него никакого внимания и оставляя его в полном отчаянии, подошел к двери и, увидев маленькую графиню, сказал ей – сказал удивительно чистым, мелодичным голосом:

– Отчего у тебя нет веры?.. Моя жизнь на земле теперь кончена.

Он исчез.

Маленькая графиня, шатаясь, прошла по залам и, очутившись на улице, с душой, терзаемой невыразимым страданьем, подумала, что и ее жизнь на земле тоже кончена.

И в ту же минуту она стала смутно и радостно на что-то надеяться…

Американец Д*. У*. В*. поместил в газетах новое объявление. Вот несколько слов из него:

«Мой автомат, изготовленный моими человеческими руками, исчез. Он меня разорил! Обращаюсь к властям! Но все же случившееся со мной превышает мое понимание. Это из области сверхъестественного. «Воля» развилась у него самостоятельно, без моего участия».

Он добавлял, не без меланхолии:

«Должно быть, “воля” – самозарождающийся микроб… Или… Я отказываюсь от дальнейших предположений. Я сейчас болен… У меня расстроены нервы…»

Пьесы

Побежденные

Действие I

Небольшая гостиная. Две двери. Два окна. Пианино. Зеркало. Диван и кресла обиты темной материей. Круглый стол. Возле окна – небольшой письменный стол. Барон Альберт Б*** играет неаполитанскую песню, полную южной страсти. Тонкий юноша, похожий на несложившуюся девушку. Аристократические руки. На нем черный бархатный костюм. Нежная стройная шея совершенно обнажена. Длинные белокурые кудри. Правильное лицо с печальными глазами. Эмма Рунге сидит возле пианино в кресле. Ее густые волосы фантастически причесаны. Альберт внезапно обрывает игру.

Эмма. Зачем вы? Как это было хорошо!

Альберт. Я хотел еще немножко полюбоваться на вас. Вы меня скоро прогоните.

Эмма. Какой деспот! Впрочем, вы правы. Через двадцать минут мой муж придет сюда. Сегодня он опоздал и обедает один. Какой вы счастливый! Вы – настоящий артист!

Альберт. Я никогда не буду давать концертов.

Эмма. Почему?

Альберт. Отец мне не позволит.

Эмма. Вот оно что. Но вы любите музыку?

Альберт (нерешительно). Да, я думаю.

Эмма. Вы похожи на монашка. У вас такая прозрачная, бледная кожа. И как вы играете… Слушая вас из другой комнаты, непременно подумаешь, что вы – брюнет… (Раскрывает веер.)

Альберт (целует ее руку). Я так люблю глядеть на вас.

Эмма. Как смешно мы с вами познакомились! Какой безумный дождь застал нас в парке! Я бежала и увидела вас, плачущего… без зонтика…

Альберт. Я не плакал.

Эмма. Я предложила вам укрыться под моим зонтиком.

Альберт. У меня нет ни сестер, ни братьев. Я люблю вас, как сестру. А главное, вы не предъявляете ко мне никаких требований. Вы оставляете меня совершенно свободным.

Эмма. Дитя, дитя… Такой хрупкий и нежный, как очаровательная пансионерка, – и вы уже объехали весь мир.

Альберт. Отец меня возил.

Эмма (задумчиво). Охота на львов в Африке!

Альберт. Убивали охотники-туареги. Мы стояли в стороне и смотрели.

Эмма. Эти туареги…

Альберт (содрогаясь). Страшные люди.

Эмма. Нет, они, должно быть, прекрасны.

Альберт. Вы хотите казаться эксцентричной?

Эмма. Ничуть. Я такова по натуре. Это у меня в крови.

Лицо Альберта омрачается.

И потом охота на тигров в джунглях… (Откидывает голову. С жесткой звучностью в голосе.) Удивительная поэзия! Как золотое вино!

Альберт. По приказанию моего отца индусы убили тигра-людоеда.

Эмма (сжимает его руку, впиваясь в нее ногтями). Как это хорошо! Как это хорошо! Я вам завидую! Они, понятно, убили его не сразу? Он судорожно метался? И его взгляд!.. Его взгляд!.. О! Его взгляд!..

Альберт (печально). Это был старый, очень старый, великолепный тигр.

Эмма (удивленно). Вам его жаль?

Альберт. Мне жаль побежденных… (Смотрит на свою руку.) Вы меня немножко ранили.

Эмма. Простите, мое дитя. Я нечаянно… (Приподнимает голову.) Мне больше нравятся победители.

Альберт. Вы в них разочаруетесь.

Эмма. Именно?

Альберт. Побеждает грубое насилие.

Эмма. А погибает?..

Альберт (смотрит перед собой взглядом лунатика. Очень тихо). Я думаю: Красота.

Эмма. Вас не тянет в монастырь? На всю жизнь… спрятаться в подземелье…

Альберт. Да. Больше всего я люблю старые церкви. Особенно один древний собор в южной Франции. Его построили, должно быть, какие-то циклопы. Он подавляет своими размерами, суровостью линий. Но внутри – я пережил там пленительные минуты! Полумрак и только красные огоньки лампад. Душой овладевает непонятная тоска по небу. Хочется улететь… Движутся тихие призраки с сомкнутыми устами… В гиацинтовой жуткой тьме… Еще минута: и – темный покров поднимется. Я представлял себе, что за стенами собора – Средние века, феодализм, вся развращенность, дикая жестокость и соблазны того времени. А тут, внутри… В душе растет странная сила, увлекающая своей сказочной прелестью в иной мир. Душа раскрывается, как лазурные крылья. (Очень серьезно.) Вы этого, может быть, не слыхали: некоторые монахи знают тайну непередаваемой словами сверхъестественной жизни.

Эмма (задумчиво). Это было бы удивительно. (Поглаживает его руку.) Идите туда, в подземелье. У вас душа монаха. Маленького средневекового послушника, мечтательно влюбленного в Мадонну.

Альберт. Я это знаю.

Эмма. И что ж?

Альберт. Мой отец – бешеный человек. Если я уйду в монастырь, он придет и разрушит его, сожжет, убьет всех. И потом убьет самого себя. Он любит меня больше жизни.

Эмма. Тогда женитесь на какой-нибудь прелестной неземной девушке. Вам тяжело жить одному.

Альберт. Никогда. (С силой.) Никогда! Никогда!

Эмма. Почему?

Альберт. У меня всегда перед глазами страшный пример.

Эмма. Это любопытно. Какой?

Альберт. Моя мать была похожа на лилию, на бледную принцессу. И вот она…

Эмма. Она…

Альберт. В одно прекрасное утро она убежала с красивым конюхом. Эта история известна всему свету.

Эмма. Как хорошо!

Альберт (потрясенный). Хорошо?

Эмма (смущенно). Я совсем не то хотела сказать… Это ужасно. И ваш отец?

Альберт. Я думал, он разобьет себе голову о стену: так он страдал. Это страданье нельзя забыть. (Наклоняет голову.) Оно врезается в память и клеймит ее. Как раньше клеймили каторжников…

Эмма. И ваш отец?

Альберт. Он помчался в погоню за беглецами. Он нагнал их у подножия Альп. Он приказал зашить их – мою мать и конюха – в мешок из воловьей кожи и медленно-медленно, осторожно, с самой деликатной осторожностью, на канатах, спустить их в глубокое ущелье.

Эмма. И они…

Альберт. Остались там.

Эмма. Это ужасно! Что они чувствовали перед тем, как умереть!

Альберт. Я никогда не женюсь. Вообще жизнь для меня – ужасное бремя. Это превышает мою выносливость. С каждой минутой у меня становится все меньше сил и терпения.

Эмма. Что вы будете делать, дитя мое?

Альберт. Если отец умрет раньше меня – уйду в монахи. На Монте-Кассино…

Эмма. Ребенок… (Прислушивается.) Рунге кашляет. Идите, мое дитя. (Целует его.) Я целую вас, как сестра.

Альберт. Вы позволите мне прийти еще?

Эмма. Да, да…

Альберт уходит. На пороге оглядывается еще раз.

Рунге (входит. С недовольным видом). Обед сегодня никуда не годится. О чем ты только думаешь?

(Эмма сидит, не двигаясь.)

У тебя опять такое лицо… как у жертвы, ведомой на заклание…

Эмма. Я не умею притворяться, когда меня оскорбляют.

Рунге. Притворяться! Самое важное: не раздражать своих ближних.

(Эмма берет аккорды.)

Я начинаю думать, что семейное счастье – миф. Помнила бы, из какой ты семьи!

(Эмма захлопывает крышку пианино.)

(Усаживается в кресле около круглого стола.) Я не могу без ужаса подумать об этом угрюмом доме с тремя колоннами. (Закуривает сигару.) Мерзость запустения…

Эмма. Мне противно слушать. Я должна забыть. Я довольно там натерпелась.

Рунге. Твоя бабка по матери умерла от белой горячки. Твой брат – идиот. Твоя сестра…

Эмма (с резким жестом). Кошмар!

Рунге. Где она теперь?

Эмма. Может быть, в сумасшедшем доме.

Рунге. Твоя мать тебя ненавидела.

Эмма. Могу сказать, что у меня никогда не было матери.

Рунге. Тебя ждала гибель. Один раз ты травилась спичками. В другой раз тебя вынули из петли.

(Эмма молча поправляет волосы. Ее руки вздрагивают.)

Ты должна благодарить меня всю жизнь.

(Эмма играет веером.)

Вместо этого ты бесишься.

(Эмма бросает веер.)

Ты начинаешь беситься, как только спускаешь ноги с постели. За тобой не дали приданого. Ты вбила себе в голову, что ты – центр, вокруг которого вращаются все светила. Это совсем детская точка зрения. Ты должна понять жизнь. Право, она совсем не маскарад с приключениями.

Эмма. У меня всегда смерть в душе. Я чувствую себя чужой в жизни. Я страдаю… (Ее голос дрожит.)

Рунге. Ну, ну! Пожалуй, заплачешь. Я не умею ухаживать за женщинами. (Придвигает себе пепельницу.) Никогда не умел. На это взять каких-нибудь бездельников. У меня другая цель.

Эмма (мечтательно). У меня тоже разные желания.

Рунге (подавляя улыбку). Например?

Эмма. Я хотела бы построить себе нечто вроде Вавилонской башни среди океана. Я жила бы внизу, в большой комнате, похожей на склеп… А по ночам взбиралась бы на вершину… Внутри башни – узкая лестница… Я взбиралась бы голая, с распущенными волосами. И там, на вершине… очень-очень высоко над землей… башня выше Монблана… играла бы с бурей…

Рунге. Это пикантно. Надолго ли хватило бы тебе этой затеи?

Эмма. Надолго ли?.. Об этом я никогда не думаю.

Рунге. Это стоило бы денег!

Эмма (презрительно). Ну, вот! Думать об этом!

Рунге (встает и подходит к письменному столу). Однако пора за дела. У меня в голове цифры, цифры, цифры… Если бы эти цифры представляли собой реальную ценность, выраженную в банковых билетах или золотых слитках, мы могли бы купить целые города, половину земного шара, земной шар. (Рассматривает бумаги, некоторые кладет перед собой, другие отбрасывает в сторону. Закуривает другую сигару.)

Эмма (встает, поправляет на диване подушки и ложится). Погружаюсь в нирвану.

Рунге. Не понимаю все-таки, почему ты скучаешь. Ты живешь в столице.

(Эмма берет со стола папиросу и закуривает.)

Ты не думала об этом серьезно. Столица – не какой-нибудь глухой городишко.

Эмма (любуется кольцами дыма). Я вижу только людей, озабоченных маленькими расчетами. Это очень скучное зрелище.

Рунге. Ну-у… этого нельзя сказать. Колоссальный рост промышленности и торговли за последнее время – не шутка. Это работа гигантов.

Эмма. Вот в чем главное: жизнь забыла о заключающейся в ней тайне.

Рунге. Теперь боги исчезли. Теперь люди рождаются глухими для таких пустых слов. Они больше не фантазируют.

Эмма. У них старческая кровь. (Задумчиво.) Ты знаешь историю отца Альберта?

Рунге. Слышал что-то. Он – сумасшедший.

Эмма. Сумасшедший!.. Я читала медицинские книги. Медицина называет сумасшедшими всех людей с сильными страстями. Она рассматривает как болезнь все эффектное в человеке, таинственное, необъяснимое. (Приподнимается на подушках.) Я люблю безумных мечтателей.

Рунге (пристально смотрит на нее). Иногда в твоем взгляде…

Эмма. Я думаю, что люди времен свайных построек были неизмеримо выше.

Рунге. Ты очень красива.

Эмма. Единственная моя радость. Я часами стою перед зеркалом. (Сдвигает широкие рукава на плечи.) Посмотри.

Рунге. Руки, как у античной статуи.

Эмма (распускает волосы). Огненно-золотые волосы.

Рунге. Да. Цвет волос изумителен.

Эмма. Смотри. Вот так. (Спускает пряди волос на виски, придерживая их руками, и поднимает глаза.)

Рунге (с блеснувшими глазами). Чертовски эффектно. (Подходит к Эмме и целует ее.) Моя валькирия… (Садится на край дивана и играет ее волосами.)

Эмма. Я хочу поселиться на твоей маленькой лесной дачке. На всю жизнь. Мы разукрасим дом снаружи и внутри. Ты будешь сидеть над своим ученым сочинением… Там я успокоюсь. Меня не будут мучить неисполнимые желания.

Рунге. Это невозможно. Я должен оставаться здесь, на своем наблюдательном посту.

Эмма. Кого ты хочешь подстерегать?

Рунге. Судьбу… Иногда она делает знак.

Эмма (мрачно). Зачем тебе ее знак?

Рунге. Чтоб быть на высоте, ворочать миллионами, создавать предприятия, накоплять богатства…

Эмма. Это значит: потерять жизнь.

Рунге. И в то же время пользоваться золотыми плодами человеческой изобретательности. Жизнь – жестокая игра. У нее – своя логика. Если не хочешь быть растоптанным, надевай шкуру зверя.

Эмма (тихо). Альберт прав. (Ищет на столе спички и закуривает.)

Рунге. Ты поймешь это после, когда хорошенько раскусишь жизнь. Твои аппетиты дремлют. Они проснутся. Ты тоже – алчный зверь. Нужно только подождать момента, когда ты прозреешь.

Эмма. Я люблю все редкое, сильное в человеке. Но в красоте нет ничего низменного. Я – не зверь.

Рунге. Прежде всего деньги, деньги и деньги. Это магическая формула. У меня пока только долги. А я вовсе не хочу умирать на соломе.

(Звонок.)

Кто это? Скорей приведи себя в порядок. (Уходит.)

(Эмма подбирает и прикалывает волосы.)

(В передней.) Как я рад! (Входит вместе с Крюднером.)

(Крюднер – плотный блондин средних лет, с круглой головой, с круглыми стремительными глазами. В каждом движении – энергия и вызов.)

Крюднер. Сейчас запляшете…

Рунге (бледнея. С расширенными глазами). Именно?

Крюднер (торжественно. Вполголоса). Мы получили концессию.

Рунге. Что? (Пошатывается.) Эмма…

(Крюднер быстро прикладывает палец к губам. Эмма подходит.)

Поздоровайся.

(Крюднер протягивает ей руку.)

Эмма. Вы принесли какую-то новость?

Крюднер (небрежно). Поднимаются наши фонды на бирже.

Эмма. Вы всегда думаете только о делах. Должно быть, в вашей жизни не было ни одной легкомысленной минуты.

Крюднер (с высокомерной улыбкой). Нужно бороться. Каждое утро жизнь раздает свои лозунги. Точность приказания – точность исполнения.

Эмма. А!.. Это что-то из области прикладной математики.

Крюднер. Я отниму у вас вашего супруга. Предстоит скучный деловой разговор. Алгебра и геометрия без риторики.

Эмма (покорно). Я всегда скучаю.

(Крюднер пожимает ее руку. Рунге целует ее. Они оба уходят.)

(Подходит к зеркалу.) Если бы познакомиться с отцом Альберта… «Бешеный человек»… (Идет к пианино и перелистывает ноты.) Тоска… (Лицо ее оживляется.) Впрочем, ведь есть средство. В буфете две бутылки коньяка. Если попробовать… (Уходит и приносит бутылку и рюмку. Пьет.) Можно еще лучше. Бокал… (Приносит бокал, наливает и пьет.) Однако… (Садится у круглого стола, наливает и пьет еще.) Теперь я чувствую, как вертится земля. Сейчас я упаду! (Держится руками за стол.)

Мы налетели на комету. Она рассыпалась брызгами… Голубой цвет сливается с розовым… Растворились золотые врата… Мои мысли кружатся… Все-таки нужно зачем-то жить?.. Это для меня самый темный, непонятный пункт… Тут все мудрецы разобьют себе головы… Какие-то роковые силы… (Голова ее склоняется на стол.) Бокал падает на пол и разбивается.

Действие II

Терраса отеля. Прямо и налево – деревья. Из-за них кое-где виднеются дома с плоскими кровлями. Направо дверь, полузакрытая драпировкой. На террасе – Рунге, Эмма и доктор Вернер. Этот последний – старик. Лицо его часто меняется: то кажется безжизненным, как у трупа, то оживляется огнем юности. На Эмме – восточный костюм. Лунная ночь.

Вернер (Рунге). Вы еще ни словечком не обмолвились о том, какое впечатление произвели на вас пирамиды.

Рунге (пожимает плечами). Ваши пирамиды мне не понравились. Я не люблю гимнастику. Вот Эмма прыгала, как газель.

Вернер. Не понравились?

Рунге. Эмма, что ж ты молчишь? Восторгайся!

(Эмма, наклонившись, разбирает цветы.)

Откровенно говоря, я не нашел ничего замечательного во всем вашем хваленом Египте. Вздорный мусор, хлам… (Придвигает к себе пепельницу.) Слуга покорный. Не стоило тащиться в такую даль! (Лениво покачивается в качалке.)

Вернер. Современность отравила вас своим ядом. Вы не хотите понять душу этого древнего царства.

Рунге. И понимать нечего. Отвратительное суеверие. Тогда ведь шага нельзя было сделать без ритуальных расшаркиваний. Человек не думал о самом важном и священном: о Себе. Его гордость растворялась в страхе перед богами. На каждое «хочу» – миллион «не смей». (Пускает кольцо дыма.) Это мы, европейцы, сорвали покров Изиды и, узрев там пустоту, возвеличили свое Я.

Вернер. Мое мнение о древности иное… (Смотрит на часы.) Извините, мне сейчас нужно узнать, нет ли телеграммы. Через десять минут вернусь.

Рунге (любезно). Пожалуйста…

(Вернер, сгорбившись, идет к двери и скрывается за драпировкой.)

Я не могу сказать, чтоб твое поведение меня удовлетворяло.

Эмма. Про что ты, собственно, говоришь?

Рунге. Про вчерашний бал.

Эмма. Вот что! Но, видишь ли, я еще не привыкла к богатству.

Рунге. К этому вовсе не так трудно привыкнуть.

Эмма. Мы недавно разбогатели… Это такое чудо.

Рунге. Никакого чуда. Мы с Крюднером нашли золотые россыпи.

Эмма. И при этом не было… (Пристально смотрит на Рунге.)

Рунге. На что ты намекаешь?

Эмма. Я слышала – из красной комнаты, когда мы были на Фирвальдштетском озере – твой разговор с Крюднером.

Рунге. Ну и что же? Никаких доказательств…

Эмма. Это – твое дело. Если ты захотел совершить, ты должен приготовиться и к тому, чтоб… отвечать, хотя бы перед самим собой. (Пожимает плечами.) Я понимаю, что для тебя деньги…

Рунге. Единственное. Все – мираж. Единственная реальность – люди, нагруженные золотом. (Вынимает из кармана горсть золотых монет.) Бог человечества! Теперь все мечты мои осуществились. Еще лет тридцать купания в деньгах… Можно жить долго… (Играет золотом.) Дело, впрочем, не в этом. Ты кокетничала с Вильде.

Эмма. Я была с ним любезна.

Рунге. И только? (Сжимает ее руку.) И только?

Эмма. Что с тобой? У тебя совсем железные руки. Я буду кричать!

Рунге (выпускает ее руку). Ты не влюблена в него?

Эмма. Ты с ума сошел? Я?.. Чего ты, наконец, от меня хочешь?

Рунге. Ты не влюблена в него?

Эмма. Ты сошел с ума!

(Рунге молча играет золотом.)

Вернер (появляется из-за драпировки). Вот и я.

Рунге. Я оставлю вас с Эммой, доктор. После беготни по этому мусорному ящику я еле на ногах держусь. Завтра – к вашим услугам. (Пожимает ему руку и уходит.)

Эмма. Я все время смотрела… Что это у вас за браслет на руке?

Вернер (садится). Это – талисман.

Эмма. Отчего я его раньше не видела?

Вернер. Он прятался под манжетой.

Эмма. Меня совсем опалило солнце. Я все еще не могу прийти в себя после дневной жары… Я вам нравлюсь в этом костюме?

Вернер. В вас есть что-то трагическое…

Эмма. Вы видели, как я танцевала на балу?

Вернер. В каждом вашем движении была Смерть.

Эмма. Вы любите говорить неприятные вещи. (Наклоняется над цветами.) Странный запах у этих цветов. Не знаю, как они называются… Вот желтые розы пахнут мускусом. Вы любили когда-нибудь женщину?

Вернер. Да. Один раз… Феллашку…

Эмма (недоверчиво). Неужели?

Вернер. Уверяю вас. (Задумчиво.) Стройную феллашку с бронзовой кожей.

Эмма. Я не люблю смуглых женщин. Очень смуглых…

Вернер. Прежде всего: страсть. Когда она вонзается в сердце человека…

Эмма. Да! (Разбрасывает цветы.) Где она теперь? Она, понятно, умерла? Это ведь было давно?

Вернер. Я ее убил. Она изменяла мне решительно со всеми.

Эмма. В багряном блеске пустыни…

Вернер. Что такое?

Эмма. Ничего. Вы не раскаиваетесь?

Вернер. Нет. Это была любовь.

Эмма. Но она-то хотела других…

Вернер (жестко). Извините. Мне до этого не было никакого дела. Вы рассуждаете, как ребенок.

Эмма. Где вы ее похоронили?

Вернер. Зарыл в пустыне.

Эмма. Она сопротивлялась?

Вернер. Когда?

Эмма. Когда вы ее убивали?

Вернер. Да. Она была как бешеная.

Эмма (задумчиво). Хотите персиков, доктор? В вас нет ни одной черты современного человека. (Придвигает ему корзинку с персиками.) Я не поражаюсь. Я только констатирую факт. Вы пришли из Средних веков.

Вернер. Да. (Выбирает себе персик.) Тогда жили люди, о которых потом писали: «С детства возлюбил он одиночество, тишину и святые книги». Как хорошо уйти на всю жизнь в пустыню. В этом решении – страшная красота.

Эмма. Ну, вот! Я убеждена, что вы страдаете жесточайшей бессонницей…

(Из-за деревьев выходит Вильде. Он опять скрывается. Эмма его видит. На лице ее счастливая улыбка.)

Пейте вино. Вы – не мусульманин?

Вернер. Нет. (Пьет.)

Эмма. У вас было бы двести жен.

(Вильде опять показывается. Он закуривает сигару.)

Мусульманам можно. (Садится на качалку и медленно раскачивается. На ее волосах, на руках и на шее сверкают бриллианты.) Большая низкая зала и – двести красавиц. Целый гарем. Все они соблазнительны… (С трудом переводит дыхание.) Иногда можно умереть от счастья! (Качает головой.) У вас дурные мысли. Нехорошо, доктор. У меня не было ни одного любовника.

Вернер. Ах, нет, нет! Я стар! Но только… иногда мне бывает очень тяжело.

Эмма. Вы, наверное, чувствуете на своих плечах тысячу пудов старости. Какой это ужас!.. Но что сейчас за ночь!

Вернер. Вы дрожите, как в лихорадке.

(Огонек Вильде исчезает. Эмма подходит к дереву и привешивает платок.)

Что это значит?

Эмма (резко звенящим голосом). Это значит: я люблю…

Вернер. Для кого этот знак?

Эмма. Меня опьянила луна. (Садится в качалку).

(Входит Зора Феникс. У нее пепельные волосы. Большие голубые глаза. Совсем невинное лицо. За ней входит Горничная.)

Зора. Здравствуйте, господа! Ананасной воды, Люсиль! (Пьет воду.) Как меня сегодня принимали! Я думала: рухнет зала!

(Горничная уходит.)

Эмма. У вас чудный голос.

Зора. А то бы мне пришлось быть портнихой! Я – из бедной семьи.

Эмма. Вы любите жизнь?

Зора (стоит в позе влюбленной девушки). Жизнь – поэма!

Эмма. Маленький Энрико…

Зора. Я его обожаю. Это все глупости, что говорят о греховности любви. Пусть она процветает! Если бы не любовь, на земле была бы сплошная темная ночь. Люди не видели бы ни одной звезды. Нужно отдавать сердце…

Эмма. Браво, Зора!

Горничная (входит). Приехал тот господин, который подал вам венок с лиловой лентой… спрашивает…

Зора. Эта горилла? (Делает гримаску.) Его визит не предвещает мне большого веселья. Но он оставит целое состояние. Живо, Люсиль… Господа, я надеюсь все-таки увидеть солнце и день! И небо, полное звезд!

(Они убегают.)

Вернер. Мадемуазель Зора Феникс пользуется вашими симпатиями?

Эмма. Она не притворяется. Она не боится, что ее звезды окажутся поддельными.

Вернер. Она принимает позумент за золото. (Смотрит на Эмму.) У вас лицо патрицианки.

Эмма. Я и мадемуазель Зора Феникс – подонки общества.

Вернер (тихо). Это ничего не доказывает…

Эмма. Опять переселение душ?

Вернер. Почему бы и нет? Почему бы и не быть переселению душ? Не шутите с этим. Я отказываюсь, я не понимаю… Я колеблюсь на границе между земным миром и миром потусторонним… (Вздыхает.) Если б не сомневаться!

Эмма. Вы знаете Фреда Вильде?

Вернер. Его, кажется, зовут Фрицем.

Эмма. Это по-норвежски: Фред. Его так привыкли звать.

Вернер. Я его совсем не знаю. Впрочем, встречался…

Эмма. Вы его не знаете… (Снимает браслет и любуется бриллиантами.)

Вернер. Он вас интересует?

(Эмма удивленно пожимает плечами.)

Вы, понятно, любите мужа?

Эмма. Ну, понятно.

(Вернер, с потускневшими глазами, кивает головой. Морщины на его лице становятся глубже.)

Если нет воли… Если…

Вернер. Сердце уже пронзено…

Эмма. О чем вы говорите?.. У вас сейчас неприятный голос.

Вернер. О вашем грядущем отчаянии. Иных людей оно поджидает.

Эмма. Я верю в счастье. (Разбирает цветы. Розы откладывает в сторону.)

Вернер. Это говорят.

Эмма. Повторяю, что я верю в счастье. У меня в руках молодость. (С вызовом.) Любовь…

Вернер (устало). Кто вверяется неведомому кормчему, должен заранее приготовиться к гибели.

Эмма (подходит к нему). За деревьями – огонек. Посмотрите. (Кладет руку на его плечо.) Доктор Вернер, как одиноко жутка была моя жизнь!

Вернер. Без любви… (Глаза его закрываются.)

Эмма. Ну а если?..

Вернер (снисходительно кивает головой). Вы узнаете сами.

Эмма (опять садится в качалку). У меня расстроены нервы. (Раскачивается. Говорит почти грубо.) Вы часто намекали мне на свою веру в бессмертие души. Я думаю, что ларчик открывается просто. Вам нужно залечивать свое горе. Вы – неутешный любовник.

Вернер (тихо). Не нужно прикасаться неосторожно.

Эмма. Даже теперь?

Вернер (с потускневшими глазами. Покачивает головой). Когда-нибудь мы уйдем в могилу…

Эмма (с ненавистью). Вам завтра рано вставать, доктор.

Вернер (ворчливо). И совсем не рано.

Эмма. Прощайте.

Вернер. Меня вам бояться нечего.

(Эмма молча раскачивается. Несколько роз падает на пол.)

Вы меня прогоняете с террасы в лунную ночь. (Целует ее руку. Изысканно, по-старомодному, кланяется и скрывается за драпировкой.)

(Эмма поднимает розы и надевает браслет. Из-за деревьев выходит Вильде и подходит к террасе.)

Эмма (не спуская глаз с двери). Когда?

Вильде (говорит вполголоса). Сегодня ночью.

Эмма. Сегодня… Я еще не знаю…

Вильде. Вот на всякий случай. (Бросает на стол крошечный пакетик.)

Эмма (серьезно). Это яд?

Вильде. Что за безумная мысль! Сонные порошки. (Быстро исчезает.)

(Эмма встает с качалки. Входит Рунге.)

Рунге. Доктор ушел?

Эмма. Да.

Рунге. Ты все мечтаешь?

Эмма. Я только что собиралась идти спать.

Рунге. Знаешь, Эмма…

Эмма. Что такое?

Рунге. Я в тебя не был влюблен…

Эмма. Теперь, я думаю, мы можем не поднимать больше этого вопроса.

Рунге. Теперь я влюблен в тебя.

Эмма. Ну вот!

Рунге. Теперь я понимаю каждого мальчишку, крадущегося к балкону возлюбленной…

Эмма (улыбается). Впрочем, ты подарил мне деньги.

Рунге. Как тебе не стыдно. Точка зрения…

Эмма. Ведь они – единственное…

Рунге. Любовь и деньги! Я смотрю трезво на жизнь…

Эмма. Очень трезво! Такой не пропадет…

Рунге. Ты стала замечательной женщиной. Тебя можно воспевать в балладах и трубить о тебе на всех площадях. (Пожирает ее взглядом.) Такой женщиной можно гордиться!

Эмма (польщенная). Какие комплименты!

Рунге. Бедность – страшная драма. Когда я был беден, я презирал себя. Я презирал тебя. Я был зол, омрачен, неблагодарен судьбе. Вместе с богатством любовь явилась моему сердцу, как яркий луч. У меня открылись глаза. Ты понимаешь? Я стал мужчиной. Я боготворю тебя. Ты будешь светильником, озаряющим мою жизнь… маленькой гурией…

Эмма. Нужно скорей с этим кончить…

Рунге. С чем?

Эмма. Я тоже люблю тебя. Мое горе умчалось. (Бросается в его объятия.) Неужели ты не знал, как я люблю тебя!.. У меня кружится голова. Луна кажется еще ярче. (Целует его.) Выпей вина. (Подходит к столу и медленно наливает два бокала.)

Рунге. За наше будущее!

Эмма. Да! Да!

Рунге. Чудная гурия! (Хочет обнять ее и пошатывается.) Как меня, однако, клонит ко сну… (С бессмысленным выражением лица тяжело падает в кресло и засыпает.)

Эмма. Эти порошки – удивительное средство против бессонницы. (Закрывает лицо чадрой.) Фред меня ждет… (Подходит к краю террасы и опирается на балюстраду.) Я люблю!.. Любовь пылает во мне, как огонь. Весь мир преобразился… Теперь другие звезды! И другая луна! И другая земля! Мы победим! Нас ждет подвиг. (Стоит не двигаясь. Потом медленно идет к двери.) Никого… (Опускает драпировку.) До сих пор я не знала Любви. Я даже не подозревала об ее существовании. Я жила как ребенок… (Запирает дверь на ключ.) Она внушает мне радость и ужас. У нее два лица. (Подходит к краю террасы.) Жизнь и Смерть! (Спрыгивает в сад.)

(Из-за деревьев появляется Вильде. Они бросаются друг другу в объятия.)

Действие III

Кабинет Вильде. На большом письменном столе в хаотическом беспорядке разбросаны рукописи. Лампа с зеленым абажуром. Широкий кожаный диван. Кресла и стулья. Прямо – дверь в переднюю. Направо – дверь в гостиную. Налево – дверь стенного шкафа. Дождливый, туманный день. Вильде сильно взволнован. Шеффлер стоит около стола. Лицо его слегка подергивается. Он, видимо, старается сдержать себя. По наружности его можно принять за пастора. В петлице его сюртука белая хризантема.

Вильде. Я не понимаю, чего они, собственно, хотят… Это – травля. Они травят меня, как собаки зверя.

Шеффлер. Они не допустят тебя читать лекции в Тиволи-клубе. Они сделают все. Они тебя не допустят… (Вертит в руках пресс-папье.) Подумай, Фред! Ты мог бы жить безмятежно.

Вильде (задумчиво смотрит перед собой). Теперь я поднимаюсь на высоту.

Шеффлер. О чем ты пишешь?

Вильде. Я хочу, чтоб мир облекся в солнце.

Шеффлер. Времена мечтателей канули в вечность. Теперь…

Вильде. Стоит захотеть…

Шеффлер. Это – фантазия. Общество прочно осело. Оно подобно разбитому кораблю, врезавшемуся в ил. Оно не позволит играть собой, как парусом, брошенным в бурное море. Ты выступаешь на трагических котурнах, которые вызывают смех и ненависть. Фред, ты погибнешь. Общество – сила…

Вильде. Я верю в иную силу.

Шеффлер (в его голосе печальная надломленная торжественность). На земле теперь Ночь.

Вильде. Должны гореть звезды. (Шире раздвигает драпировки окна.) Я не покину своей позиции. Никогда пророки не обращались в бегство.

Шеффлер. Пророки! (Пожимает плечами.) Твоя мысль витает где угодно, но не в действительности. (Закуривает сигару.) Тебя сотрут.

Вильде. Посмотрим.

Шеффлер. Тебя стерли.

Вильде. Именно?

Шеффлер. Все твои векселя опротестованы.

Вильде. Не может быть!

Шеффлер. Не может быть! Я тебе говорю. Это еще не все. Выкопали из могилы забвения твою историю с Генриеттой.

Вильде. Не может быть…

Шеффлер. Ты увез эту несчастную из сумасшедшего дома.

Вильде (сухо). Я об этом не забыл.

Шеффлер. Ее предсмертное отчаяние обратилось в оружие против тебя. Это еще не все. На твоей совести – Эмма Рунге, которую ты не любишь.

Вильде. Кто тебе сказал? (Разбирает рукописи.)

Шеффлер. Ты продолжаешь бывать у Амелии…

Вильде. Ложь.

(Шеффлер пристально на него смотрит. Вильде нервно разбирает рукописи.)

Шеффлер. Она стреляла в себя, когда узнала, что ты ее не любишь. И теперь она – слепая.

Вильде. Это не любовь с ее стороны.

Шеффлер. Не любовь?

Вильде. Это – месть. Она мне мстит. Ежедневно она подвергает меня самой утонченной пытке, заставляя смотреть на ее страданье.

Шеффлер. Не любовь? (Рассеянно.) Значит, Солнце теперь недосягаемо. (Опять смотрит на Вильде.) Ты безумно растратил свое наследство. Ты собирал самых грубых публичных женщин и наряжал их в платья, вышитые бриллиантами.

Вильде (небрежно). Это было красиво.

Шеффлер. Но кто были эти женщины, которыми ты окружал себя?

Вильде. Это все равно. Это блестело… Мне казалось, что танцуют феи в светло-опаловых сумерках. (Смотрит перед собой.) Пляска призраков.

Шеффлер. И ты обвиняешь…

Вильде. Обществу нет дела до моих человеческих слабостей. Оно должно взирать только на тот великий путь, который я ему указываю. Остальное – моя личная жизнь. Я запираю дверь перед сплетнями.

Шеффлер (смотрит в окно. Лучи солнца слабым золотом прорезывают серую пелену). Прокаженный пророк теряет свою величавую силу.

Вильде (с насильственной улыбкой). Ты хочешь, чтоб я превратился в настоящего фиваидского аскета?

Шеффлер. Я хочу, чтоб ты бросил свои сумасбродства.

Вильде (с прорывающимся отчаянием). Даже ты не веришь в мою искренность!

Шеффлер. В особенности твоя пресловутая школа вызывает бурю негодования. Говорят, что ты развращаешь юношество… История с этой школой может кончиться для тебя трагически.

Вильде. Если слепые не видят…

Шеффлер (возвышает голос). Не всякий путь ведет к прозрению.

Вильде. Мой светоч – единственный. Я хочу, чтоб люди были подобны богам Эллады. (С жестом, полным беспомощной грации.) Чтоб каждый жест их был гармоничен. Чтоб слова их звучали, как музыка… как арфа с золотыми струнами. И – чтоб мелодия сфер была мелодией жизни на земле.

Шеффлер (серьезно). Закрой свою школу.

Вильде. Ни за что!

Шеффлер. Как хочешь. Что касается меня, я не верю в красоту человеческой души. То человечество, которому я молился, – мираж. Я молился человечеству, облеченному в белые одежды, с кристальными сердцами, понимающими Вечность, и Лазурь, и Любовь. (Идет к двери и поднимает портьеру.) Я теперь не верю.

Вильде. Ты уходишь?

Шеффлер (глаза его становятся стеклянными. Зрачки удлиняются). Может быть, я еще приду. (Уходит.)

Вильде. Я тоже не верю. В этом я могу признаться только самому себе. (Задумчиво.) Шеффлер прав. Векселя… Петля затягивается… Abyssus abyssum invocat…[14] И притом, разве я люблю Амелию? (Садится к столу и наклоняется над бумагами. Мечтательно.) Я хочу победить! Я буду говорить на площадях. В белой мантии апостола… Красота должна владычествовать над жизнью… (Его голос звучит резко в металлическом ритме слов.) Ad majorem Dei gloriam…[15]

(Входит Эмма. На ней темное платье. Она идет ощупью. Голова ее слегка откинута. На лице – тень Смерти. Вильде оглядывается и опять наклоняется над бумагами.)

Эмма (идет на середину комнаты с протянутыми руками). Фред, ты здесь? Я слышу шелест бумаги… Мне все кажется, что я хожу по какому-то темному подземелью. Я слышу только свой голос в этой похоронной зале. Это меня раздражает. Забавная история! Ослепнуть! Я не хочу жить среди мертвецов! (Вздрагивает.) Это сон? (Идет к окну.) Или я уже сошла с ума?

Вильде (мягко). У тебя слишком расстроенное воображение.

Эмма. Земля кажется мне кладбищем. Разве люди теперь живут?

Вильде. Что ты говоришь?

Эмма. Они – маленькие лживые мертвецы.

Вильде (устало). Их нужно воскресить.

Эмма. Они воскреснут только в день Страшного суда. Теперь… (Протягивает руку.) Мои руки касаются только бездушных холодных стен. Кругом – мертвые. Их жизнь – песнь похоронных колоколов. Острым ударом впивается каждый звук в мое сердце. Я не могу… Какой ужас! Отнимите у меня жизнь! (Подходит ближе к Вильде.) Фред, уйдем отсюда…

Вильде. Куда мы уйдем?

Эмма (презрительно). Какой ты жалкий!

Вильде. Я должен оставаться здесь.

Эмма (медленно. На губах ее скользит улыбка). Ты ведь не веришь.

Вильде (резко. Измученным голосом). Да, я не верю.

Эмма. Что?

Вильде. Я ни во что не верю. Теперь миром владеют темные силы. Солнце умерло… Красота умерла.

Эмма (опускает руки. С неподвижным лицом). Красота умерла.

Вильде. Она была как золотой огонь.

Эмма (приподнимает голову. На ее лице – выражение экстаза). Какой сияющий свет!.. Я – в белой зале… Белое солнце загорается надо мной! Белое солнце меня жжет! Я ищу Любовь!.. Она, должно быть, близко… (С жестом отчаяния.) О, как она далеко! Ее нет в моем сердце… (Испуганно, словно затверживая урок.) Фред, я тебя люблю! Фред, я тебя люблю!

(Вильде молчит.)

Где ты, Фред? Ты далеко… Фред! Фред! Фред!.. Ты слышишь? И мы тоже – мертвые.

(Вильде закуривает сигару.)

О, какой холод, ужас и отчаяние во всей вселенной!.. Звезды кричат: любви нет! Солнца кричат: любви нет! Они в горе разметали свои огненные одежды. Как страшен лик солнца!

Вильде (смотрит на нее). Ты внушаешь мне ужас.

Эмма (с насмешкой). Мертвые – ужасны.

В передней звонок. Входит служанка и подает Вильде письмо.

Вильде (просматривает письмо). От Шеффлера… Сейчас вернусь… (Быстро уходит.)

Эмма (стоит, не двигаясь. С суровым лицом). Призрак… Я знаю, что передо мной призрак… (Протягивает руки.) Я тебя не вижу. Я не могу тебя видеть. Я – слепая. (Улыбается.) Но я знаю: ты – Смерть!

(В передней звонок. Входит Рунге. У него постаревшее лицо. Подвязанная длинная седая борода. В каждом движении – надменная уверенность.)

Рунге. Эмма…

Эмма. Кто это?

Рунге. Я, Рунге.

Эмма. Зачем ты пришел?

Рунге (всматривается в нее. Удивленно). Что с тобой, Эмма? У тебя… глаза…

Эмма. Я – слепая. Разве ты об этом не знал?

Рунге. Нет. Почему это?

Эмма (тихо). Почему?

Рунге (рассеянно). Да, да… Ты слышала о том, что недавно произошло в городе?

Эмма (с усилием о чем-то соображает). Золото солнца падает пурпурной мантией на мертвую землю…

Рунге (нетерпеливо). Ты говоришь совсем не о том… Мы допустили оплошность. Крюднера арестовали. Нам грозит каторга.

Эмма. Крюднера? Ах, да, да!.. (Сдвигает брови.) Какой лозунг ему сказала сегодня утром жизнь?

Рунге. Эх-ма! Она его без разговоров уволокла за шиворот. (Смотрит в окно.) За мной следят… Но это ничего. Один погибает, другой побеждает. Я не теряю уверенности, что венец жизни – мой. Через несколько часов я удираю за границу. (Озабоченно.) Спрячь меня на это время. Куда-нибудь… получше… Чтоб не увидел Вильде.

Эмма (равнодушно). Налево – дверца. Это – стенной шкаф. Спрячься туда.

Рунге. Прекрасно. (Отворяет дверцу шкафа.) Я не знаю, Эмма, зачем ты родилась на свет. Жизнь принадлежит таким, как я.

Эмма. Таким?..

Рунге (с усмешкой). Дороги бывают разные. Но… сила воли… (Прячется в шкаф.)

(Эмма нащупывает кресло возле дивана, садится и застывает в неподвижной позе, с бесстрастным лицом, с вытянутыми на коленях руками. С улицы доносятся отдаленные крики. В передней звонок. Входят Вильде и Шеффлер.)

Вильде. Они осмелились осыпать меня оскорблениями… Бросать в меня камни!

Шеффлер. Я тебе говорил.

Вильде (потрясенный). Стоит ли жизнь таких страданий и борьбы! Не лучше ль отказаться от всего… Навеки… Сказать: исчезни, жизнь, огонек болотный!

Шеффлер (пожимает плечами). Я тебе говорил.

(С улицы кто-то швыряет камень в окно. Он разбивает стекло и падает на середину комнаты. Эмма приподнимает руки и опять опускает их.)

Вильде. Это…

Шеффлер. Прелюдия к финалу.

(В передней звонок. Входит Браун. Солидный господин с широким лицом и широкой бородой.)

Браун. Господин Вильде?

Вильде. Это я.

Браун. Мой единственный сын учился в вашей школе…

Вильде (рассеянно). Весьма возможно.

Браун (говорит все время медленно, делано-спокойным голосом). Я – богатый коммерсант. Я хотел, чтоб мой единственный сын был моим помощником и наследником, продолжателем моего дела. К несчастью, вы встретились на его жизненном пути…

Вильде. Обвинительный акт?.. (Садится к столу.)

Браун (продолжает говорить, стоя около двери. Его глаза вспыхивают). Вы не ошиблись. Обвинительный акт… Я не потерпел, чтоб мой сын превратился в женоподобного юношу с длинными кудрями. Мне не нравилось, что он декламирует греческие стихи и играет на лютне.

(Вильде закуривает сигару.)

Меня выводила из себя его разорительная страсть к дорогим картинам и отвращение к практической, деловой жизни. Его безнравственность доводила меня до отчаяния. Я боялся и ненавидел его презрительную улыбку. Его изысканная манера смотреть свысока заставляла меня предчувствовать крах всего моего состояния… Его философия представляла для меня ряд безумных причуд… Я запретил ему переступать порог вашей школы. Я подверг его строжайшему домашнему аресту, чтоб он мог одуматься… Он (ближе подходит к Вильде)… он отравился. Я пришел свести наши счеты.

Вильде. Это вы бросили камень в окно?

Браун. Вы с ума сошли… Я, понятно, могу убить вас, как собаку, из-за угла… Но я предлагаю вам поединок. (Вынимает из кармана два револьвера.)

Вильде. Я не отказываюсь. Жажда жить убывает во мне с каждой минутой, как море в часы отлива. (Встает и бросает недокуренную сигару.)

Браун. Желаете осмотреть револьверы? (Кладет револьверы на стол.)

Вильде (небрежно). Это безразлично. Надеюсь, оба револьвера заряжены. Ваши условия?

Браун. Пять шагов. Стрелять, пока один из нас не будет убит.

Вильде. Прекрасно…

(Шеффлер молча отсчитывает шаги, отмечает места противников мелом и садится возле Эммы.)

Браун. Приступим к делу.

Эмма. Что это? Убийство? (Встает с протянутыми руками. Потом опять садится и вытягивает руки на коленях.)

(Вильде и Браун становятся на места. Прицеливаются. Стреляют. Вильде стреляет вверх. Выстрел Брауна убивает его наповал. Он тяжело падает навзничь.)

Браун. Я исполнил свой долг… (Берет шляпу и идет к двери.)

Шеффлер (пожимает плечами). Вы убили мертвеца.

Браун. Это меня не касается. Мое почтение. (Уходит.)

Эмма (встает). Он убит? (Нащупывает руками дорогу, приближается к трупу.) Фред… Фред… Фред…

Шеффлер (подходит к ней). Оставьте его.

(Рунге отворяет дверцу шкафа и тихо, незамеченный Шеффлером, уходит из комнаты.)

Оставьте его. Он умер еще раньше. И мы оба тоже – мертвые.

Эмма (нащупывает голову Вильде и целует его в лоб). Может быть, за гранью, отделяющей нашу земную жизнь от Вечности…

Шеффлер. Amen.

(За стеной, где шкаф, кто-то тихо играет «Реквием» Моцарта.)

Слышите? (Лицо его освещается странной улыбкой.) Это американский пианист… Слышите? Привет мертвым…

Эмма. Да… да… (Стоит, наклонив голову.)

Шеффлер (закрывает лицо руками). Видите ослепительные молнии?..

Эмма (протягивает руки). Это – чудо. Я вижу ослепительные молнии…

Шеффлер. В вечном движении идем мы, мертвецы, к Жизни. Теперь молнии белоснежные…

Эмма. Я вижу! Вижу!

Шеффлер. Теперь они багряные и золотые, как будто Солнце вонзило в них свои Лучи. В предсмертных криках должна быть радость…

Эмма (благоговейно). Да!

Шеффлер. Жизнь – не здесь.

Эмма (таинственно прикладывает палец к губам). Там…

(Они смолкают, словно окованные усталостью и ожиданием. Американский пианист играет громче.)

Занавес

«Голубой павлин»

Стена королевского парка, окруженная высокими деревьями. Видна одна башня. Сбоку – стена трактирчика «Голубой павлин». Из-за деревьев выбегает молодой придворный. В ту же минуту появляется Бенина. На ней коротенькая полосатая юбочка. Голубой корсаж. Рукава перехвачены лентами. На голове чепчик; из-под него выбиваются золотистые волосы. Она любит жизнь.

Молодой придворный (загораживает дорогу). Кто идет?

Бенина (звонким голосом). Любовь до гроба!

(Они бросаются друг другу в объятия.)

Бенина. Солнышко! Как я тосковала! Приходи сегодня к башне… Лишь только лунный свет зальет эту лужайку, и парк, и озеро!

Молодой придворный (он влюблен в первый раз. Безумно целует ее). О, любовь! Свет жизни! В самых жарких своих сновидениях я не предугадывал ее прелести…

Бенина (вырывается. Ее чепчик слетает с головы). Тише! Видишь…

Молодой придворный (выпрямляется. Его движения полны стремительной силы). Кого?

Бенина. Иди скорей… Я не одна… (Оглядывается и прикладывает палец к губам.) Принцесса Лис…

Молодой придворный. Принцесса?.. (Быстро целует Бенину.) Милый ангел! (Скрывается за деревьями.)

Бенина (проворно надевает свой чепчик). Должно быть, криво. Без зеркальца нельзя надеть удачно…

(Входит Принцесса Лис. На ней длинное белое платье без рукавов. Черные косы спускаются до колен. На голове – жемчужные нити. Лицо бледно и прекрасно.)

Принцесса Лис. Здесь кто-то был с тобой.

Бенина. Никого, принцесса.

Принцесса Лис. Нет! Нет! Я слышала, как шелохнулись ветки быстро.

Бенина. Должно быть… птицы… перелетая…

Принцесса Лис. Пленительная юность?

Бенина. (Потупляет глаза.)

Принцесса Лис. Твой женишок, малютка?

Бенина. Бедным служанкам думать о женишках? Мы – лани, за которыми бегут охотники.

Принцесса Лис (берет ее за подбородок с ласковой улыбкой). Дружок?

Бенина. Это верней.

Принцесса Лис. И первый?

Бенина. Мы – бедные невольницы причуд и нежности мужчин! (Хочет притвориться смущенной.) Ни первый, ни… последний…

Принцесса Лис (гордо). Но я… я ведь – принцесса! Я буду любить только одного. Любить его всю вечность, которая переливается волшебным золотым кольцом от земли к Богу и к земле от Бога. (Вздрагивает.) Смотри, Орелио!

Бенина. Где?

Принцесса Лис. Вон, за деревьями.

Бенина. Да. Да. Я вижу.

Принцесса Лис. Его берет с пером. И его кудри. Иди и спрячься, Бенина.

(Бенина исчезает.)

Как сердце бьется! Мне словно предстоит вступить в безлюдный лес. Но это ведь Орелио… Прочь страх!

(Входит Орелио. Прелестный паж.)

Принцесса Лис. Здравствуй!

Орелио. Я пришел…

Принцесса Лис. Но ты смотреть не хочешь на меня…

Орелио. Принцесса…

Принцесса Лис. Я – твоя невеста. В небесный круг любви с тобой заключена.

Орелио. Моя невеста… Рай сияет в твоем взгляде. (Целует ее руку.)

Принцесса Лис. Ты можешь… Для девушки это нехорошо. Но я – почти твоя жена. (Потупляет глаза. Потом смотрит на него.) Поцелуй меня!

(Они бросаются друг другу в объятия.)

Орелио. Как раскаленное железо, жжет этот поцелуй…

Принцесса Лис. Мой муж. (Стоят, обнявшись, не помня себя от счастья.)

Орелио. Я знаю маленькую церковку на дюнах. Там так пустынно. Там только море стонет о любви, мятежно содрогаясь, лобзая бледных мертвецов… Там только ночь завороженная неведомо о каком счастье плачет…

Принцесса Лис. Там Бог соединит нас на всю жизнь.

Орелио. Мы сядем на корабль и поплывем в иную землю.

Принцесса Лис. К иному небу… В сердце затаив, словно жемчужину бесценную, любовь.

Орелио. Ты помнишь, мы вчера гуляли возле озера. Твоей одежды даже коснуться я не смел.

Принцесса Лис. Вода была серебряная. Влюбленный ветер не волновал ее.

Орелио. Лилии спали.

Принцесса Лис. Их белые невинные тела дрожали на листах. Вверху луна…

Орелио. Как ты, прекрасная…

Принцесса Лис (покачивает головой. С лукавой улыбкой). Но я счастливее… (Смотрит на него.) Мой муж, Орелио, ты находишь прекрасным мое лицо?

Орелио. Да! Да! Небесный лик играющей с цветами феи.

Принцесса Лис. А волосы…

Орелио. Они – как царственные змеи.

Принцесса Лис. Это не все… Смотри. Ты – муж мой. (Расстегивает на плече застежку. Ее грудь обнажается.)

Орелио. Две лилии – твои перси. Волшебная в них сила… (Покрывает грудь принцессы Лис долгими поцелуями.)

Принцесса Лис (содрогаясь всем телом). Я умираю!.. Любовь моя – магическое зеркало, в котором отражается вся вечность и небо с звездами!

(Они стоят неподвижно, охваченные почти религиозным экстазом.)

Орелио. Любовь…

Принцесса Лис. Она сильней всего на свете. Сильней огня, вражды, меча…

Орелио. И смерти…

Принцесса Лис. Да. И смерти.

(За деревьями слышен легкий свист.)

Принцесса Лис. Бенина. Когда увидишь над башней флаг голубой – бежим! Нас ждут вдали корабль, и море в грозной бурной пляске, и жизнь, похожая на сказку…

Орелио. Моя жена!

Принцесса Лис. Орелио!

(Орелио исчезает. Появляется Бенина.)

Бенина. Кто-то идет там у стены. Как будто старец дряхлый…

Принцесса Лис. Скорей!

(Они уходят. Из-за деревьев выходят Черный Рыцарь и Шут. Оба горбатые. Они подслушивали.)

Черный Рыцарь. Ты слышал?

Шут. Бог наградил меня ушами, как и других двуногих.

Черный Рыцарь. Принцесса Лис…

Шут. Право, нет ни одной матери, которая не подарила б своей дочери Евина яблочка. Девушке всегда хочется выйти замуж.

Черный Рыцарь. Замуж!.. Но за кого?

Шут. Надо полагать, за красивого юношу. За того, кто умеет гордо ходить по залам и не постыдится протанцевать.

Черный Рыцарь. Ты – негодяй. За человека знатного…

(Шут смотрит на него с насмешкой.)

Черный Рыцарь. Ты – негодяй! (Замахивается мечом.)

Шут (вызывающе поднимает голову). Я не дорожу своей жизнью.

Черный Рыцарь (опускает руку). Как я люблю ее! Король мне обещал ее. Я думал, роскошью великой усыплю…

Шут. …пять ее чувств.

Черный Рыцарь. Молчи! Что нежностью глубокой я куплю ее любовь. Благоухающую чашу мирры… Что я в своих объятиях буду держать эту красавицу. Что ее кудри упадут на мои плечи. Что наши губы соединятся в поцелуе, безумном… как проклятье!

Шут. Что вы говорите?

Черный Рыцарь (мрачно). Разве Любовь – не проклятье?

Шут (вздрагивает всем телом). Иногда…

Черный Рыцарь. И вот теперь мальчишка глупый… Меча держать в руке он не умеет… Украл ее любовь…

Шут. Надеялись вы, вижу.

Черный Рыцарь. Надежда эта – жизнь была моя.

Шут. О, Рыцарь… но… горб ваш…

Черный Рыцарь. Хотя бы сотня у меня была горбов, любовь от этого не меньше!

Шут. А все-таки… Подумать не мешает. И взвесить! И понять!

Черный Рыцарь. Убирайся к черту!

Шут. Когда-нибудь я буду у него в гостях…

(Черный Рыцарь замахивается на него мечом.)

Простите, я фехтованью не учился.

Черный Рыцарь. Чертово отродье! На виселицу живо вздерну.

Шут. Удел шута – подняться высоко. (Ближе подходит к Черному Рыцарю.) И я любил когда-то, Черный Рыцарь. И без ответа… И любовь не умерла…

Черный Рыцарь (Закрывает лицо руками.) Иди, иди…

(Шут медленно уходит.)

Черный Рыцарь. Нужно сказать об этом королю. Убить пажа придется. Мальчишку. Вора. Тогда она – опять моя. (Торжественно поднимает меч.) Миллиарды жизней с ней или – миллиарды без нее смертей… (Всматривается в сторону.) Король?.. Да! Да! Король!

Король. (Дряхлый старик. Идет, согнувшись, еле передвигая ноги.) Я вышел погулять, мой сын. Погода ясная…

Черный Рыцарь. Погода… Король, я должен вам сказать…

Король. Мятеж вассалов? (Глаза его грозно загораются.) Я покажу еще, что я – король! Скажи мне: кто восстал? кто недоволен? кто хочет вырвать власть из моих рук?

Черный Рыцарь. Нет, нет…

Король. Но что же?

Черный Рыцарь. Принцесса Лис… Она…

Король. Твоя невеста… Племянница моя… (Вытягивает шею.) Я слышу… слышу…

Черный Рыцарь. Она…

Король. Больна?.. Душа души моей!

Черный Рыцарь. Нет! Нет! Она…

Король. Что с ней? (Схватывает его за руку.) Все говори мне.

Черный Рыцарь. Влюблена в жалкого пажа Орелио…

Король. В Орелио?.. Кудрявый мальчик!.. Она, бедняжка, значит, его любит! (Умоляющим голосом.) Откажись от нее, сынок…

Черный Рыцарь. Я… Все равно… Я откажусь… Но…

Король. Но?..

Черный Рыцарь. Король-сосед хотел на ней жениться. Если она моей женою будет, он потерпит. Но если он узнает о таком позоре…

Король (на лице его появляется растерянное выражение. Он смотрит, как испуганный ребенок. Его дряхлость становится ужасающей). Сосед?.. Да! Да! Он уж давно неблагосклонным оком смотрит…

Черный Рыцарь. Война, король, война!

Король. Боюсь!.. Боюсь!.. Боюсь!.. Мне холодно! Мой плащ меня не греет. И солнце будто светить не стало. Доверчиво. Я очень стар!

Черный Рыцарь. Я уже вижу королевство ваше опустошенным. Поля залиты кровью. Пожары возвышают свои гребни, как море в бурю. Без трона вы… Без мантии драгоценной. Бедняк, как придорожные все бедняки.

Король. Беспомощно. Сжалься, посоветуй…

(Черный Рыцарь молчит.)

Король. Ты – сын мне. Хоть и побочный сын… Но сын по крови. Других детей у меня нет. И я – отец тебе… Я мать твою любил такой любовью, какою прах земной, в пыли рожденный, пылает к Солнцу!

Черный Рыцарь. Они должны сегодня же бежать.

Король. О, горе! горе! горе!

Черный Рыцарь. Догнать?

Король. Все, что ты хочешь, сын мой.

Черный Рыцарь. И если паж, мальчишка, сопротивляться будет…

Король. Все, что ты хочешь, сын мой.

Черный Рыцарь. Убить его?

Король. Все, что ты хочешь, сын мой.

Черный Рыцарь. Мы будем спасены.

Король. Я стар… я стар… я стар… Проводи меня, сын мой. Я пойду спать. Я трясусь, как лист. Ребенок может повалить меня на землю.

(Черный Рыцарь уводит его.)

Я ветх деньми…

(Входят Бенина и старый придворный. Он смотрит на нее глазами влюбленного кота. Она кокетничает.)

Старый придворный. Старички лучше, значит?

Бенина. Еще бы! Я старичкам всегда отдаю предпочтение.

Старый придворный. Подарочек я дам хороший. Ожерелье…

Бенина (ласкается). Ты кажешься мне молодым, как луч весны!

Старый придворный. О, птичка с сердцем нежным!

(Они бросаются друг другу в объятия.)

Скорей! Скорей! К «Павлину голубому».

Бенина. Возлюбленный мой, милый…

Старый придворный. Радость жизни…

(Они почти убегают. Из-за деревьев выходят молодые рыцари. Они стремительны, задорны, дерзки и плутоваты. Высоко ценят счастье молодости и отвагу.)

Первый рыцарь. Тсс… Я видел сейчас Бенину под ручку с каким-то старым хрычом. Они пошли к «Голубому павлину».

Второй рыцарь. Подкараулим?

Третий рыцарь. Нужно ее поучить хорошенько.

Четвертый рыцарь. Ни во что ставить молодость?!

Первый рыцарь. Она пылает нежностью к богатым кошелькам, хотя бы их владельцы были стары…

Второй рыцарь. Распутница!

Третий рыцарь. На площадь ее!

Четвертый рыцарь. Голую!.. Сорвем одежду!

Первый рыцарь. К позорному столбу!.. Ведь нужно хорошенько внушать беспутным дурочкам, что только молодость – (с величественным жестом) владычица любви!

(Они прячутся в кустах. Входит девушка, дочь хозяина «Голубого павлина». Непомерно толстая.)

Дочь хозяина «Голубого павлина». Раздалась я, как бочка, а все же как томлюсь я, как томлюсь и хочу любви! Если не выдаст замуж батюшка… тогда… (Со стоном, напоминающим воркованье тоскующей горлинки.) погибни добродетель!.. (Решительно.) Совершу все семь смертных грехов… Сил моих нет… Дыханье спирает… Томность какая-то овладевает сердцем… Ох! Ох! Ох! Скорей пойти растянуть шнуровку… (Быстро уходит.)

(В кустах смех. Один из рыцарей выглядывает, собираясь побежать вдогонку. Другие его удерживают. Водворяется спокойствие. Входит Бенина.)

Бенина (со счастливой улыбкой. К ее юбочке кое-где пристали соломинки). Ну ожерелье!.. Жемчуг!.. Как прекрасен!.. Как нежен его цвет!

Первый рыцарь. (Он, а за ним все рыцари прыгают из-за кустов.) Потаскушка!

Бенина. Ай! Ай! Ай! (Крепко сжимает в руке ожерелье.)

Второй рыцарь. Потаскушка!

Третий рыцарь. Негодная!

Четвертый рыцарь. Бесстыдница! Пренебрегаешь молодостью нашей!

Первый рыцарь. Продажное мясо!

(Они бросаются на Бенину и подкидывают ее на лужайке, как куклу.)

Бенина. Ай! Ай! Ай! (Не выпускает из руки ожерелье.)

Второй рыцарь. Мы выбросим тебя нагую на площадь городскую!

Третий рыцарь. Мы позабавимся… На горе, девы, вам, в пример врагам!

Четвертый рыцарь. О, потаскушка!.. Срам какой! ай-ай!

Первый рыцарь. К позорному столбу! Наш суд нелицемерен…

(У Бенины разорван корсаж. Волосы распустились. Ожерелье она все же держит в руке. Рыцари подхватывают ее и уносят, несмотря на ее крики, полные смертельного ужаса.

Над башней взлетает голубой флаг. Вскоре появляется Принцесса Лис. Она в костюме пажа.)

Принцесса Лис. Не знаю, где Бенина… Я сама повесила флаг над башней. (Робко.) Орелио! Орелио! Где ты, Орелио?

Орелио. Здесь! (Выбегает из-за деревьев.)

Принцесса Лис. Идем скорей!

Орелио. В парке старик играет на лютне. Я считал минуты…

(Они бросаются друг другу в объятия.)

Принцесса Лис. Перед лицом твоим, Небо, – навеки!

Орелио. Навеки!

(Выбегает Черный Рыцарь.)

Принцесса Лис. Черный Рыцарь, вы нас не выдадите? Нет?

Черный Рыцарь молчит.

Принцесса Лис. У вас страшное лицо…

(Черный Рыцарь поднимает меч.)

Орелио. У меня нет меча!

Принцесса Лис. Значит, смерть?

Орелио. Он нас убьет… (Крепко сжимает принцессу Лис в своих объятиях.)

Принцесса Лис. Я говорю: значит, смерть?

Черный Рыцарь. Да…

Принцесса Лис. Мы увидимся в раю, Орелио!

(Черный Рыцарь подходит к ним ближе.)

Орелио. Убивай скорей! (Принцессе Лис.) Не забудь сказать в раю ангелу у золотых дверей, что ты – моя жена.

Принцесса Лис. Как можно!

Орелио. Скорей! Ты нас не разлучишь…

Принцесса Лис. Скорей!

(Черный Рыцарь пронзает Орелио мечом. Орелио падает мертвый.

Принцесса Лис. Теперь моя очередь. Ну, Черный Рыцарь…

Черный Рыцарь. Будь моей женой. Король этого хочет.

Принцесса Лис. Я – жена Орелио. Убей скорей. Любовь внушает мужество неслыханное мне…

Черный Рыцарь. Он умер.

Принцесса Лис. Что значит смерть?.. Есть рай и жизнь. Убей скорей. Я хочу сию же минуту соединиться с Орелио…

Черный Рыцарь. Какое нетерпение, пылкая супруга… Я тебя не убью.

Принцесса Лис. Нет?

Черный Рыцарь. Я возьму тебя к себе, мою жену. Я окружу тебя богатством, как восточную царицу. Я буду твоим рабом. Я люблю тебя больше жизни.

Принцесса Лис. Мне ничего не нужно. Я люблю Орелио.

Черный Рыцарь. Труп между нами. Холодный труп.

Принцесса Лис. К тебе, Орелио! (Быстро выхватывает кинжал и закалывается. Она падает рядом с Орелио.)

Черный Рыцарь. О, Лис, малютка Лис!.. (Стоит, как обезумевший.) Свершилось!.. Проклятый горб!.. Они счастливы даже и теперь… Проклятый горб!.. (Отходит, ломая руки в отчаянии.) О, Небо! Небо! Небо! Сжалься!.. Нет! Нет! Не нужно жалости. Ты меня оскорбила. Черный Рыцарь не прощает оскорблений. Безумное Небо! Я буду слугой Вельзевула в аду! Мы еще сразимся!

(Входят три девушки из «Голубого павлина». В ярких платьях. С пышными прическами.)

Первая девушка. В сумерки золотая звезда…

Вторая девушка. Взойдет над синим озером…

Третья девушка. Что-то меня ждет? Кто придет? В чьих объятиях сегодня я буду? О!.. Меня неизвестность пугает. Я боюсь. Нужно идти вперед. Я боюсь.

Все три девушки (увидев мертвую принцессу Лис). Принцесса… О-о-о!

Черный Рыцарь. Если б не горб… Она меня б любила… Принцесса Лис… (Стоит, погруженный в отчаянье. Девушки из «Голубого павлина» смотрят на него с состраданием.)

Первая девушка. Судьба нить жизни прядет.

Вторая девушка. Она ее тонко совьет.

Третья девушка. В какой час обрежет?

(Входит Бенина. На ней одежда послушницы. Она очень бледна.)

Бенина. Принцесса Лис! Убита! Умерла! Я опоздала… (Стоит, не двигаясь.) Принцесса! Тяжела мне жизнь теперь. Тоска мне давит грудь… Я ухожу в монастырь. Прощай, веселье бедное Бенины! Прощай, любовная игра! Бенина идет в могилу. Разве монастырь – не могила? Прощай, принцесса Лис! Вот ожерелье. Это – жемчуг. Возьми его себе для четок. Молись в раю за Бенину. (Наклоняется, кладет жемчуг на грудь принцессы Лис и медленно уходит с величием Осужденных.)

(Входит мать Черного Рыцаря. Она опирается на посох. Вся закутана в темную одежду.)

Мать Черного Рыцаря. Мой сын! Король зовет тебя. Он умирает… Долг твой…

Черный Рыцарь. Долг мой здесь остаться. Кого люблю я – умерла она.

Мать Черного Рыцаря. Возможно ль? Лис?

(Входят вельможи. Один из них несет корону.)

Вельможа, который держит корону. Король скончался…

Девушки из «Голубого павлина». О-о-о!

(Со стороны королевского замка слышен протяжный глухой звон колоколов.)

Мать Черного Рыцаря. О-о-о! Как гудят колокола! (Величественно обращается лицом к вельможам.) Скажите, чтоб замолкли. Я – королевская любовница. Я запрещаю. Я еще буду бороться со смертью. Я отниму… Я поцелуями его себе верну… (Черному Рыцарю.) Я тоже знаю Любовь. (Уходит.)

Черный Рыцарь (смотрит ей вслед с мрачной усмешкой). Счастливую? Или отверженную?.. Есть разница ничтожная, о, моя мать!

Вельможа, который держит корону. Возьми корону. Исполни волю короля.

Черный Рыцарь. Идите. Я отказываюсь. Выберите себе короля с прямой спиной. (Ему подают корону.) Слышите?.. Короля с прямой спиной! (Подходит ближе к принцессе Лис, роняет меч и закрывает глаза рукой.)

Первая девушка из «Голубого павлина». Смотрите! Смотрите! Смотрите!

Вторая девушка из «Голубого павлина». Судьба бесстрастно совершает путь.

Третья девушка из «Голубого павлина». Она поражает в назначенный час.

Черный Рыцарь (наклоняется и берет кинжал из руки принцессы Лис). Любовь, перед тобой покорно я склоняюсь, как пред властителем безмолвный раб. (Закалывается.)

Рассказы вне сборников

Notturno[16]

Пахнет жасминами, розами… И озеро серебряное спит.

Ночь спустилась, воздушная, к озеру и обняла его нежным объятием голубых засверкавших лучей. В сонном плеске серебряных волн звенят обещания, мольба, – словно песня, русалка несется с задремавшего тихого дна.

В неволе русалка: не может она сдвинуть своды немые воды, – и там бьется и плачет она, к жизни рвется она и к любви.

И над озером тихим заснувшим сидит в ожидании женщина… В белом длинном плаще, разметав по спине волны пышные темных волос.

Она ждет, она ждет… Он придет! И ресницы спустились над пламенем глаз, чтобы скрыть от небес, от земли всю безумную жгучую страсть и весь трепет, всю жажду любви. И под чарами яркой, веселой луны замечталась, забылась она… Все отдать без возврата, без жалоб, без слез, жадно выпить свой кубок до дна… В вереницах пленительных сладостных грез потеряться, исчезнуть, заснуть.

Он придет, он придет… Вот услышит шаги по кремнистому скату горы… И прижмется к нему, и отдастся во власть – без возврата, без жалоб, без слез.

Ночь блестит и горит над заснувшей землей серебристой, искристой луной, обнимает ее ароматом цветов, сладкой негой желанья и сна…

И рыданья, и крики русалки летят с задремавшего тихого дна…

И над озером женщина тихо сидит. Она ждет… Он придет! Ее стройные руки горят и дрожат, ее грудь и пылает, и жжет. Она знает, что ночь эта скоро пройдет, и покинет ее навсегда тот, кому она все отдает, – когда утром заблещет заря.

Но не все ли равно – ночь, две ночи и вечность?

Не все ли равно? Промелькнет, улыбаясь, мираж, и умрет.

Отцветут и умрут лепестки ярких роз.

Он придет – в ожидании сладкого сна задремала, затихла она. Без возврата отдать себя, выпить до дна кубок жизни, любви… А когда заблестит над землей пробужденного солнца заря и когда с ней расстанется тот, кому с счастьем отдастся она, – тогда взглядом и сердцем своим за ним станет следить, чтоб всю жизнь этим сердцем своим эту ночь не могла бы забыть.

И смеется воздушная ночь над мечтою наивной ее: ведь, когда загорится заря над лазурной водой, – свое сердце, любовь, всю себя она в озеро кинет с тоской.

Из дневника[17]

7 августа. Бесконечные длинные дни и бессонные ночи… Я никуда не выхожу, и ко мне не приходит никто. Иногда постучит в дверь консьержка: «Для Вас письмо, madame…» Письмо… Я вздрагиваю каждый раз от сумасшедшей мысли – может быть, от Эдмонда? Жалкая мысль! Разве не знаю я, что этого не может быть. И я хожу по своим комнатам, не зная, что мне делать, за что мне взяться. Пусто…

Так пусто в сердце! Когда я медленно прислушиваюсь к сердцу – мне кажется, что я спускаюсь к саркофагу, что я стою над урной смерти. Так холодно! Прошли пылающие дни июля, исчезло лето.

Мне трудно сделать несколько шагов. Вблизи – парк Монсури. Нет, нет, я не люблю его за его светлую зеленую лужайку, которая спускается, смеясь, переливаясь розоватою росой на солнце, от площадки, заросшей густыми деревьями. По вечерам я открываю окна и долгим взглядом смотрю на печальные белые стены; потом смотрю налево: там, вдали, за решеткой, – вокзал.

Мне делается страшно, когда подумаю, что у меня нет больше счастья. Ведь оно было; оно было – моим. Какие же силы в мире могли у меня взять, что принадлежало мне. Я мучаюсь… Люди и жизнь сказали мне жестокую бессмысленную фразу: ты не имеешь права… Мне кажется, что я одна могу сказать – имею право или нет. Мне кажется, что жизнь окутана такою тонкой и нестерпимо цепкою паутиною – ложью. Она цепляется за волосы, закрывает лицо мягким шелком, затемняет смысл жизни, – а потом забирается в горло и душит. Я не думала прежде об этом: я жила слишком крепкой и радостной жизнью. Как странно теперь чувствовать прикосновение к лицу этого мягкого уродливого шелка…

Сегодня целый день лежала на диване и любовалась на беспощадную и радостную жизнь большого паука в углу…

Уничтожай их, этих мух! Не лги хоть ты.

10 августа. Это сияющее солнечное утро, которое мне стоило так много мук, перед которым я стою с таким больным недоумением, опять блестит передо мной своим лазурным небом. Я отворачиваюсь от окна; зачем смотреть на это небо: оно лжет тоже. Ведь оно освещает своею лазурью всю великую жизнь и говорит: живи. А жить нельзя.

Только сделаешь шаг – и наступишь сейчас же на добродетель или принцип, которые спокойно разлеглись на солнышке. Живи, не двигаясь.

Надоело лежать на диване. Хожу весь день из угла в угол. И мне вся жизнь, весь мир представляются в виде тесных коричневых клеток моих комнат. Мне не хочется думать о недавнем, о пережитом. От этого веет суровым губительным холодом склепа. А у меня в душе все же дрожит родник веселья. А у меня, в этом веселом уголке моей души, звенят иные голоса кристальным звоном. А у меня в душе звенит кристальной радостью мой смех, – звенит, как крик развеселившегося фавна, склонившегося к зеркалу воды. Он звенит, звенит, рвется на волю – дальше, дальше от склепа! Хочу жить… В моем сердце царит эта страсть к ярким звукам, к веселым словам, к счастью жизни, к свободе, к борьбе…

14 августа. Прошел ровно месяц. Эдмонд сидел тогда возле стола и нервно рисовал какой-то силуэт без головы, с раскинутыми длинными руками. Он повернул ко мне лицо, такое побледневшее, с такими грустными, темнеющимися глазами. Его глаза казались мне всегда глазами женщины, с золотыми искорками чувства. А в широких холодных зрачках светит мысль.

– Прочти… – Он протянул письмо.

Какой неровный жалкий почерк, и неразборчивый… Какое грязное письмо… Я прочла с отвращением.

Как сияло тогда это светлое утро июля… Оно так весело светило, смеялось, обещало…

А взгляд Эдмонда неподвижен и печален. Такие мертвые глаза!

– Зачем было тебе читать это ужасное письмо? – сказала я.

Тот же взгляд из-под темных тяжелых ресниц.

– Что с тобой, Эдмонд?

– Правда?

– Правда.

И какая-то книга упала со стуком.

– Ну, что ж! Какое тебе дело, мой обожаемый, до этой правды? И до всего моего прошлого? Какое дело? Ведь я люблю тебя. Моя любовь к тебе – такая преданная, крепкая, такая радостная, чистая…

Тот же взгляд. Я тогда поняла всю безумную муку души его, – его души, отличной от моей.

– Эдмонд! – Мне хотелось смеяться и плакать, обнять его и рассказать ему, как я его люблю.

– Прощай… – Такое острое, глухое и безжизненное слово.

– Прощай… – Я повторила это слово с такой же ясною жестокостью, с какой его сказал Эдмонд.

27 августа. Я лежала все утро на широком диване возле раскрытого окна. Я смотрела на яркое небо, и я смотрела в раскрытое передо мною мое сердце.

Прости меня, небо! Я клеветала на тебя, когда я говорила тебе с гневом о твоей лжи. Нет, ты не лжешь. Ты расстилаешь надо мной свой светлый голубой шатер сверкающего блеска и обнимаешь мое тело теплотой. Ты тихо говоришь мне тихие слова, и то же самое мне говорит и мое сердце:

– Живи дальше от склепов. Живи своим чувством. Живи так, как подскажет тебе твое сердце. Дурному оно не научит, и меру вещей оно знает. Оно научит правде жизни, обнаженной, прекрасной и чистой; правде жизни, которая гордо зовет идти всегда вперед; правде жизни, которая верит и любит, перед которой жизнь, со всем ее величием, со всем ее ничтожеством, – живая жизнь.

Диссонансом звучит во мне мертвая нота, одна мертвая нота… Жизнь заглушит ее.

Эдмонд! люблю тебя, и говорю тебе, и повторю тебе: прощай.

Вечер в Кларане[18]

Нежным блеском горят задремавшее озеро и голубые прозрачные горы, словно скользящие и поднимающиеся до неба. Фосфорический бледный огонь обнимает собой всю затихшую светлую даль воды, гор и неба. Эти горы прозрачны и сливаются с небом; вода не движется и не живет: она блестит.

На каменный холодный парапет, тянущийся полоской вокруг озера, бессильно падает рука больной старухи, и ее тусклые глаза печально, безучастно смотрят вдаль. Человека не видно в чертах этого полустертого, как будто переставшего уже жить, и бледного, как желтоватый воск, лица. Седые волосы прилипли к ее лбу, свинцовый взгляд тяжел и равнодушен, а сморщенные губы ее сжаты, словно они никогда в жизни не смеялись, не целовали никого, не дрожали от гнева и боли.

И она говорит другой жалкой старушке, коренастой и мрачной, с бантом лент под тупым подбородком: «Болит у меня поясница, иногда спину не могу разогнуть; в желудке шишки словно сделались какие-то, – так подпирает, подпирает… А плечи стали мне чужими, немы, как камень, и без жизни».

Ее слова бессильно падают глухими звуками, которые не вызовут и не зажгут ничего больше в жизни.

Вблизи них приютилась красивая пара и любуется ласковым вечером, обнимающим их поцелуями чьих-то влажных невидимых уст.

– Веришь ли мне и любишь ли меня…

Его рука слегка дрожит, касаясь ее стана, и его хищные глубокие глаза засматривают с жадностью в ее неопытное сердце.

Она молчит и вздрагивает вся от этого волшебного объятия весны, любви и молодости, полной сил. Завитки ее темных волос растрепались, играя из-под белой, обвившей кольцом ее шляпу вуали.

Сердце дрожит – дрожит тысячью отзвуков всепокоряющего и могучего инстинкта. Правда… Ложь… Все равно – торжество всегда будет за ним, за этим темным чувством, с соблазном в полусомкнутых глазах.

– И люблю я, и верю…

Глаза ее слегка приподнимаются и робко смотрят в другие, чуждые глаза. Как будто там обман, и этот взгляд так хищен и так страшен… Ну что ж! Ведь один только раз в жизни любят.

– И верю, и люблю…

И она медленно склоняется к его плечу своей красивой головой.

Даль туманится призрачной дымкой серебристого блеска луны.

Недалеко, в тенистом садике, играют расшалившиеся дети, и их веселые уверенные голоса звенят, звенят… В этом смехе как будто звучат гордый вызов и твердая вера переделать всю жизнь.

Подкравшись, равнодушно луна льет свой холодный свет…

Другой мир[19]

Узкий мрачный пассаж du Pout Neuf. В одном конце его, соединяющемся с улицею Мазарини, в стене направо, несколько ступенек, обитых облупившеюся старою клеенкой, ведут наверх. На площадку первого этажа выходит дверь с простою белой занавеской: это бюро отеля.

Отель маленький: только 17–18 номеров, с обстановкой, носящей печать неприхотливой, веселящейся богемы. Сюда приходят часто пары, которые спокойно сходятся только затем, чтобы сейчас же разойтись. Тут же живут и постоянные жильцы: студенты, художники, приказчики из магазинов Сен-Жерменского бульвара.

Номер десятый занят русским студентом Андреем Сенцевым.

Сенцев – стройный высокий брюнет, с детским взглядом нахмуренных глаз. Эти красивые глаза всегда с какою-то тревогой устремлены вперед – словно они чего-то ищут, ждут, надеются; и очень часто взгляд их омрачается тяжелою неудовлетворенностью. Светлая молодость – первая молодость – с ее надеждами все знать, все победить – прошла. А все ж в его душе живут неясные мечты с неясными надеждами.

– Я сам себе напоминаю часто алхимика, стремящегося олово превратить в золото… – говорил Сенцев с доброю улыбкой, в которой тихой тоненькою змейкой скользила горечь.

Темнеет. Возле раскрытого окна волнуется тяжелый мутный туман осенней, покрытой серыми, низко спустившимися облаками ночи.

На мраморе камина, возле хорошенького гипсового мальчика, горит свеча.

Сенцев, в синей рубашке, свободно падающей с плеч, широкими шагами ходит по узкой комнате, пощипывая усики.

Он положил на стол прочитанное им письмо своей невесты, наполненное трогательными словами.

Он ходит быстрыми шагами. Он думает не о своей невесте, а о другой – о той, которую он так любил, с которой он с таким страданием разошелся, которая теперь одна…

Она тут, в нескольких шагах, в другом отеле, возле академии художеств. В ее окне теперь огонь, такой холодный, одинокий и освещающий колеблющимся желтоватым светом ее комнату.

Она сидит возле окна в своем громадном красном кресле, облокотившись о решетку, и тихо смотрит светлыми глазами на облака, кудрявящиеся в туманном небе и обнимающие башню старинной церкви. Она неясно выделяется на темном фоне темного окна, задумавшегося белым силуэтом.

И ему хочется пойти туда, постучать в дверь, дойти к ней и с теплым дружеским участием брата поговорить с ней, успокоить и обещать ей счастье в будущем, которое ее, наверное, где-нибудь ждет.

Но если б это была прежняя Наташа… Она поверила бы, стала бы его с надеждой слушать. А эта новая Наташа не поверит! Ее блестящие глаза бывают часто злыми – такими злыми, словно все ее страдание переродилось в ней в глухую ненависть. Она может так зло посмеяться над ним. И, блеснувши упрямо глазами, она может сказать: «Уйди! Уйди! Я буду жить так, как сама я хочу».

Его рука немного вздрагивает. Как сама… Но ведь нужно как все… И он перебирает все, что жизнь ей может дать: наука, другая, новая любовь… А если она этого не хочет? Она упорно, день за днем, работает своею головой и ищет с жадностью какого-то ответа на свой мучительный вопрос.

В эту минуту она, может быть, разгадывает тайну жизни, разглядывая облака. А может быть, идет одна по улицам, окутанная складками тумана, и с грустью ждет какого-то ответа от темного, сверкающего желтыми огнями гиганта-города.

Еще недавно, опираясь головой на руки и улыбаясь своим красивым хитрым взглядом, она ему сказала: «Мне кажется, что я уже ушла из прежнего моего мира, в котором я жила. Я теперь радостно вступаю в новый мир – в другой, неведомый мне до сих пор».

– В чем этот мир? – спросил он у нее.

Она не отвечала на вопрос. Потом, своим привычным мягким кошачьим движением вытягивая тело, она сказала: «Видишь, у нас не думают и не живут радостью жизни…»

Сенцев с отчаянием остановился у своего окна.

– Только не это, нет! Наташа. Ведь это может провести тебя… Ведь ты не можешь этим жить? Ведь ты вся целиком взята от прежнего покинутого тобой мира… Как мне сказать ей, чтоб она поверила?

Он молча поглядел на серое спустившееся небо, а потом стал глядеть вниз на улицу, где в темноте тихо ходили люди.

И ему кажется, что он ее увидел, свою Наташу, идущую своею быстрою и осторожною походкой, среди людей, внизу, на улице.

И ему кажется, что она все нашла, что было нужно ей, – свой жизнерадостный могучий идеал… Идеал из другого мира, так чуждого ему, так непонятного.

– Это ужасно… Ты слышишь, дорогая моя девочка? Это ужасно… Ведь все, что ты так легкомысленно считаешь жизнерадостным, – все, все это преступно.

И ему кажется, что в ее поднятых к нему глазах сверкает сильная живая радость, которую ему не потушить.

Благословить ее… Нет, нет! Проклясть…

О, нет! И он в бессильи и тоске глядит на улицу, окутанную серой пеленой тумана.

При блеске звезд[20]

Летняя ночь…

Темный лес неподвижен и спит; сон его крепок и тих: целый день греет солнце, а ночью прохладно.

Около маленького узкого болотца, закрытого нависшим ивняком со склоненными, нахмуренными ветками, волнение и шорох. Что это там? Может быть, свадьба у лягушек? Может быть, похороны старого ужа?

У темного, большого леса есть свои маленькие тайны, своя большая жизнь; но он об этом не расскажет.

Он не расскажет, например, о том, как умирает старое большое дерево: в своем предсмертном скрипе оно передает затихшим и притаившимся вокруг него деревьям все свои заповедные думы.

И не расскажет лес того, о чем думает целыми днями улитка, как влюблены бывают светлые лесные колокольчики, о чем рассказывают облака и залетающие в лес орлы…

Один раз прилетела сердитая молния и убила насмерть старый дуб. Лес знает, за что.

Может быть, дуб этот был гордым и капризным, и сбросил гнездо малиновки, и погубил птенцов, которые были так малы, что не могли еще летать. Природа не любит такой крови. Она серьезно говорит: «Пожирайте друг друга тогда, когда вам нужна пища».

У темного большого леса есть свои маленькие тайны, своя большая жизнь.

А это что? Процессия под темными нагнувшимися травами живых блестящих изумрудов…

Хоронят майского жука…

Звезды горят. Лес спит. Процессия светляков скрывается за темными кустами, и травы шепчутся.

А человек, который мечтательно думал, разглядывая тихую картину леса во время сна, опомнился.

– Ведь я пришел сюда за чем-то? Да! Да! Я пришел сюда к филину.

Человек этот раньше жил долго в лесу, и он знал язык птиц.

И вот он стал говорить:

– Эй! Где ты? Филин!

Ближайшие деревья пробудились, они хотели рассердиться, потом узнали человека и сонным голосом ему пробормотали:

– Никак-то ты не можешь успокоиться!

В это время раздался крик филина.

И человек поспешными шагами подошел к нему:

– Послушай, филин! Я хочу знать, как нужно людям жить, я много жил среди людей, я спрашивал всех мудрых и великих, я прицеплялся, как навязчивый комар, к их лбам, чтоб узнавать их мысли, я прилеплялся маленькой букашкой к их жилетам, чтобы подслушивать их чувства. Мне кажется, они мне говорят не то, о чем мне говорила раньше великая природа, когда я жил в лесу. Вот я пришел к тебе. Ты, право, мне напоминаешь своим таинственным и хмурым видом какого-то ученого, которому открыто все…

– Без комплиментов, – сказал филин. – Ты спрашиваешь мое мнение? Чем я богат, тем буду рад. По закону мы, птицы, насекомые, животные, должны питаться птицами, животными и насекомыми. Вы, люди, можете жить лучше: ведь вам не нужно употреблять друг друга в пищу. Вы нас счастливее. А между тем вы пожираете друг друга, вы убиваете друг друга насмерть. И вам не нужно быть такими кровожадными. Затем, я думаю, вы слишком любите употреблять одно словечко – «первый». У вас много тщеславия. Вы мне напоминаете павлинов, которые ведь думают, что их хвосты – самая «первая» вещь в мире. Забудьте это слово – «первый»… Оно вам пожирает сердце и делает вас кровожадными. Будьте не «первыми», а будьте совершенными. Ведь совершенными вы можете быть все, «первое» же местечко – везде одно.

– А что еще ты скажешь мне?

– Довольно этого, – ответил филин. – Я голоден. Я полечу теперь на поиски каких-нибудь несчастных птичек или мышей, чтоб утолить свой голод. А ты рассматривай теперь чарующую красоту, гармонию природы. И пусть сердце твое не смущается, если порой ты услышишь тут крики страдания. Ведь это тут необходимо, но в человеческом-то мире такие крики не должны звучать.

И филин улетел. При блеске звезд в лесной траве серебряными каплями светилась свежая роса.

В Бисетр[21]

– Это началось от той минуты, когда я увидел плавающее в небе маленькое облачко… Оно было похоже на прядь вьющихся белокурых волос… В нем не было ничего страшного… И, однако же, с этой самой минуты у меня началось…

Сумасшедший взглянул на нас острыми, блестящими и хитрыми глазами, и его темное небритое лицо, словно подернувшееся какой-то сероватой плесенью около губ, задумалось. Он расстегнул небрежным жестом ворот своего халата и посмотрел на нас еще раз.

– Да, это так случилось… – сказал он тихо… Я тогда не был счастливым… Я тогда жил одиноко… По вечерам бывали иногда у меня женщины… Не часто! Это всегда немножко разорительно… А главное, я чувствовал к ним отвращение, и сострадание, и ужас перед ними… Ясно ли вы представляете себе, что такое – публичная женщина? А!.. Ведь когда думаешь об этом, то ужас начинает тихо-тихо подбираться к сердцу, щекочет, как иголками, затылок, потом терзает – играя на нем, как на струнах скрипки – спинной хребет… Нет, нет! Вы подумайте только! Вот я встречаю женщину… Уже все равно какую… Встречаю женщину и говорю ей: «Ты голодная? Иди ко мне на несколько часов, и ты будешь сыта». Вы понимаете? Она идет ко мне. И я все время чувствую к ней отвращение, такое отвращение… до тошноты… так как она все время упорно, непрерывно думает о том, выплатят ей или же нет, и притом сколько ей заплатят. Она осматривает мебель спальни, стараясь угадать по этим внешним призракам, насколько я богат. Она осматривает все холодным, круглым взглядом. Она осматривает все – брелоки на часах, ботинки и жилет… В уголках ее глаз я замечаю омерзение, печальное и скорбное, к самой себе, ко мне… Ведь ей противны каждое мое прикосновение, каждый мой жест, каждое слово – до глухой ненависти, до проклятия… И это вызывает жалость к ней, такую грустную, мучительную жалость, как к бедному ребенку. В ней борются эти два чувства – желание продать себя и омерзение ко мне. Я это чувствую, так как я вижу, с какой тревогой она дышит, как беспокойно и как нервно она кусает свои губы. Презрение, немножечко презрения во взгляде – потом сейчас же умоляющий покорный взгляд. Она тут совершает что-то чудовищное и нечеловеческое по своему циническому героизму: она меня целует, она мне говорит слова любви, дышащие бесстыдной профанацией… Это такие тихие слова, почти безумные, и когда человек говорит их, то ему кажется, что он весь мир сжимает с нежностью в своих объятиях, всю любовь всего мира… Она с таким неподражаемым искусством притворяется, это голодное создание. Я чувствую тогда перед ней ужас: я отдаю ей деньги, я выгоняю ее вон и, спрятавшись за занавесками окна, я долго, молча, весь потрясенный, гляжу, как она медленно уходит, как исчезает за углом улицы, ленивая, довольная… О!.. Каждый жест ее, каждая линия тела, каждая складка платья позорно выражают ненасытную жажду уважения, падения… продажи…

Сумасшедший замолк, вытер лоб; потом, по-детски улыбнувшись, он начал говорить нервно, быстро, долго невнятные, лишенные значения слова… Эти слова бежали быстро, развертываясь перед нами мягким шелестом, как разноцветные пылающие ленты…

Потом он вспомнил и вернулся к прежнему рассказу:

– Да, да… Однажды вечером, когда шел дождь, я медленно гулял возле Мадлены с своей собакой. Цветочный рынок выставлял свои пустые деревянные бараки, в которых не было ни одного цветка, ни одного растения. Мадлен темнела, стройная, с своими дивными колоннами, с нахмурившимся в темноте фронтоном…

В кафе, на углу Королевской улицы, сидели пьяные мужчины… И там ходили женщины с букетами фиалок…

Я знаю хорошо, что многие из этих женщин – проститутки.

Я подошел тогда, подкрадываясь, как животное, к одной из них. На ней был шерстяной корсаж и вязаная темно-красная косынка на плечах. В волосах – гребешки… В углах губ – выражение нахальства и вызова… Около карих глаз темнели две веснушки на ее белой, малокровной, больной коже.

Я потоптался около нее и тихо прошептал несколько слов.

Она взглянула на меня доверчиво и выжидательно… Еще несколько слов, определяющих наши взаимные отношения… Согласна… У нее маленькие руки, немного покрасневшие от холода, и на щеках два розовых пятна…

Сумасшедший вздохнул.

– Звали ее Викториной-Марией… Моя постель была возле окна… И, положивши на подушку голову, касаясь своим телом ее инертного, почти враждебного мне тела, я посмотрел в окно. Небо темнело. Внизу, на углу улицы Пигаль, блестел своими красными огнями, впивавшимися в глаза и в сердце, ночной кабак… А небо было строгое, угрюмое и доброе. Оно темнело, расстилаясь своей таинственной темнотой, как вечная загадка жизни… Викторина была мне противна. Я попробовал с ней говорить. Замолчал. Стал курить и кусать с острой злобой мундштук. Дым ел глаза, горечь пожирала мое сердце, такая ненасытная, глотая слишком крупные куски, давясь… Викторина сказала: «Луна…» Я посмотрел опять в окно. Небо стало светлей, сероватей… Луна блестела, желтая, прозрачная, и около нее капризно плыло облачко… В нем ничего не было страшного… Что со мной сделалось?.. Небо раскрылось там, где была желтая луна, и облачко… И вот душа моя раскрылась тоже и заплакала… И Викторина перестала быть противной. Я посмотрел в ее глаза, на две ее веснушки возле глаза, возле левого глаза…

Я в ней увидел то, чего я никогда еще не видел: человека! Увидеть человека и знать, что он живет среди чудовищ, называемых людьми!

Сумасшедший вздохнул. Белки глаз испестрились кровавыми жилками.

– Да, я убил ее, – сказал он просто… – Да, я убил ее и сделал великое, доброе дело… Меня взяли сюда, меня мучили, меня взяли сюда…

Его голос тоскливо хрипел.

– А знаете ли вы, – сказал он, вздрогнув… – Кого нужно было сюда сажать?.. Всех, кто делает жизнь зверским пиршеством, мешает людям сделаться людьми, мешает небу раскрываться, показывать капризное и белое, невинное, как небо, облачко… Их… Их…

Его глаза стали свирепыми. Он отшатнулся от нас с резким жестом…

Мы незаметно удалились.

Сказки черных ночей[22]

Мучительные сны веют над изголовьем моим, и черные ночи рассказывают мне сказки.

Взмахивая крыльями и впиваясь в меня окровавленными поцелуями, рассказывают мне сказки черные ночи…

Когда мне становится невыносимо скучно – так скучно, что меня раздражает собственное тело и я испытываю непобедимую ненависть к собственному дыханию, – я запираю дверь, занавешиваю окна, зажигаю свечи и остаюсь наедине с моей тайной, с моим преступлением. Много призраков появляется передо мной, но самый явственный призрак – мое преступление. Оно во мне, во взгляде глаз моих, в дыхании моем, в биении сердца моего. Угрюма моя комната. Тускло горят свечи. В глубине сердца моего – визгливый хохот, словно забрался туда злой бесенок с насмешливыми словами…

Ах, не мучай! не мучай!

И я начинаю смеяться. И громко я смеюсь – перед двумя горящими свечами, наедине с моим преступлением, – громко смеюсь я.

Зори были кровавыми и зовущими к крови, зрачки людей – трусливыми, жизнь – нелепой и скучной. И жил я, словно бледный призрак среди бледных призраков, словно хищный зверь среди хищных зверей, словно загубленное и несчастное дитя среди загубленных и несчастных детей…

Бог мой! Бог мой! Зачем отвратил Ты лицо Твое?

Когда туманные немые сумерки дрожали извилистой дрожью, подобно смущенной улыбке на невинном лице, – как тосковал я! Как хотел я тихого взгляда, бездонного от любви!

Нет!

Люди внушили мне, что на свете нет ни доброты, ни любви; а есть только насмешка над добротой и любовью. Жизнь – цирк, в котором клоунами служат ум и сердце. Это мне внушили люди. Об этом говорили мне изысканные нежные сонеты, в которых плачут и звенят слова. Об этом говорила философия. Об этом говорили трусливые и лживые зрачки людей…

Обожествление личности – это меня занимало.

Но зачем же рожден я безумным и искренним? Зачем не удовольствовался я модными галстуками? Модным фасоном шляп? Зачем я не удовольствовался декламацией модных слов об убийстве, о крови, о нарушении человеческих и божеских законов, об угрызениях совести?

Зачем? Зачем?

По изломам и извилинам таинственной судьбы человеческой шел путь мой, но смеялся я над безднами.

– Смелей, мой конь! – кричал я в упоении, смеясь над ужасами бездн… – Смелей! Не бойся, что внизу скелеты… Топчи копытами сердца и жизни, топчи чувства и крики, топчи Бога!.. Шире дорогу проснувшейся личности! Развевайся, конская грива! Развевайтесь, мои королевские волосы! Смелей, конь мой!..

Угрюма моя комната. И громко я смеюсь – перед двумя горящими свечами, наедине с моим преступлением – громко смеюсь я. Я весел! Весел! Но зачем же четыре змеи – четыре больших ядовитых змеи – терзают грудь мою и сердце мое?

Уползайте, змеи! Больно терзаете вы грудь мою и сердце мое. Перестаю я смеяться. И, дрожа своим скорченным телом, страшно кричу я в сердце моем: «Бог мой! Бог мой! Зачем отвратил Ты лицо Твое?»

Зачем четыре змеи? Ответьте мне, люди, зачем четыре змеи?

Светлые были глаза твои, женщина. Радостна была любовь твоя, женщина. С доверием великим глядела ты на меня, как на Бога твоего, женщина. Но пресытился я нежным твоим телом, хрупким, как тело ребенка, и растворил я дверь жилища своего перед тобой, помертвевшей от ужаса, и выбросил тебя – цветок надломленный – на перекресток жизни и смерти.

Хотел. Хотел. Хотение исполнено. Алой горячей кровью забрызгал я корону моего хотения. Рубинами украсилась моя корона. Король! Король!

Но зачем же четыре змеи? Оторвите их! Оторвите! Слышите? Слышите?

Ни звука. Тихо. Я погребен. Пальцы впиваются в доски гроба, в шероховатые доски, сколоченные ржавыми гвоздями. Паутина в гробу. Летучие мыши в гробу. И последнее мое отчаянье со мной в гробу. И земля на губах моих.

И чудится мне, кричит кто-то: заживо погребенный! Кричит кто-то с злым смехом: заживо погребенный!..

Где же ты теперь, женщина? В какой могиле лежишь ты с переломанными костями? По какой смрадной улице ходишь ты с изуродованным лицом и кричишь от боли? В каком аду, земном или подземном, лик твой прекрасный? На какой веревке ты повесилась?

Перестаю я смеяться. Проклятия закипают в сердце моем. Перестаю я смеяться. И, дрожа своим скорченным телом, страшно кричу я в сердце моем: «Бог мой! Бог мой! Зачем отвратил Ты лицо Твое?»

Смерть[23]

Как-то вечером мы сидели в комнате Себастьяна и курили.

– Я почти всегда дома, – сказал Себастьян. – Иногда мне кажется, что я погребен. Сюда не доносится ни малейшего шума. Я слышу только мерный и печальный колокольный звон, оплакивающий человеческую доверчивость…

Он засмеялся. Смех его производил неприятное впечатление: казалось, что смеется кто-то внутри него, нисколько не заботясь о настроении самого Себастьяна.

Мы продолжали поглощать табачный дым.

Я был тогда на третьем курсе. Мой товарищ – тоже русский – уже кончил и писал ученое сочинение по невропатии. Что касается Себастьяна – художника по профессии, – то это было в высшей степени странное и интересное существо, то исчезавшее, то снова появлявшееся на нашем горизонте. Мы всегда находились под влиянием суеверного страха, когда он своим тихим голосом начинал говорить нам о темных силах, рождающих людей и посылающих их в жизнь на никому не нужные и бесполезные страдания.

– Страданье – зло, – говорил он с горечью, – а между тем все на нем зиждется, все им управляется и все им кончается.

Он часто бывал печален и казался чем-то раздраженным.

Служанка принесла нам по чашке черного кофе. Разговор оживился.

Мы, по обыкновению, стали горячо трактовать о явлениях, коварно ускользающих от возможности какого-либо истолкования и научного объяснения.

Себастьян сказал:

– А не думаете ли вы, что смерть – тоже существо, невидимое, непостижимое, но живущее своей особенной и вполне конкретной жизнью?

Мы в качестве медиков улыбнулись.

Себастьян продолжал оставаться серьезным.

– Не смейтесь надо мной. Я все же утверждаю, что смерть – особенное существо, одаренное чудовищной волей к уничтожению, страшное, как разрушающиеся планеты, и играющее в мировой жизни – если можно так выразиться – роль официального палача.

Он вдруг побледнел и с внезапно осунувшимся лицом сказал шепотом:

– Я убежден, что один раз в своей жизни чувствовал ее присутствие возле себя.

Он быстро встал, подошел к окну и пригласил нас полюбоваться на деревья, тонувшие в синеватой мгле вечера, и на далекий горизонт, свернувшийся между землей и небом, как фиолетовая змея. В небе медленно таяло облако…

Себастьян сказал:

– И все это нужно отбросить, как излишний балласт, когда она этого потребует.

Он опять сел в кресло и закурил папиросу:

– Это случилось после моей последней прогулки по Средиземному морю… Я ехал в поезде и был в вагоне совершенно один. Настроен я был спокойно и только чувствовал себя очень усталым и хотел скорей лечь в постель. И вдруг меня охватывает непобедимый… ни с чем не сравнимый… безумный страх. Мне показалось, что в вагоне, кроме меня, есть еще кто-то.

Себастьян закурил новую папиросу.

– Кто-то был в противоположном углу вагона.

Мускулы моего тела сжались от ужаса и крепче… крепче… крепче притиснулись к моим костям. Я не мог перевести дыханья. Железная петля стянулась вокруг моей шеи. И ясно, отчетливо, холодно я сознавал, что в вагоне, кроме меня, есть еще кто-то.

Он затушил недокуренную папиросу и прибавил:

– Это была она.

Мой товарищ сказал:

– Вы придаете слишком много значения простому расстройству нервов… – И он по этому поводу прочел целую лекцию.

Несмотря на сгустившиеся сумерки, я различил легкую улыбку на губах Себастьяна.

Он ничего не ответил.

Высокие сосны выделялись на мутно-лиловом небе, как черные минареты.

Себастьян встал и, не зажигая огня, пригласил нас пройтись.

Надев шляпы, мы вышли из дома и стали спускаться к морю.

В небе были кое-где вкраплены золотые песчинки звезд. На горизонте темнели скучившиеся круглые облака. Издали доносился плеск весел: уплывала куда-то лодка, и на ней слабо блестел фонарь, как прицепившийся к корме светляк.

Нам не хотелось говорить.

Сон! Может быть, все только сон…

Может быть, единственно истинным и реальным является только смерть, которая все истребляет, не руководствуясь никакой целью, а потому что «tel est son bon plaisir»…

На другой день Себастьяна нашли с перерезанным горлом. Он написал: «Когда она делает знак, человек должен за ней следовать»…

Легенда черных снов[24]

Теперь ночь.

Только что пробили часы на старой колокольне.

Ночь…

Не знаю – сплю я или нет?

За моей дверью – ряд неосвещенных комнат… темных комнат. В занавешенные окна кто-то стучится… я это слышу, кто-то стучится в занавешенные окна иззябшими оледеневшими пальцами.

И я знаю: стучатся «они». Там, за окном – «они»…

Это было лет тридцать тому назад. Вражеские полки вступили в наш округ. Все окрестные селения героически решились на отчаянную оборону. Руки, привыкшие к плугу, схватились за дубины и дедовские старые мушкеты. На смерть! на смерть!.. Зажигали дома, убегали в леса, прятались там в засаде. И это делали те жалкие рабы, которых я с самого детства привык не считать за людей и видел их всегда покрытых трудовым грязным потом… Казалось, воздух и земля кричат: на смерть! на смерть!..

И я смеялся, я смеялся: о чем же хлопочут рабы? Что они могут защитить? Свою землю? Но ведь она ничего не дает им, кроме кровавого пота. Свою честь?.. Но разве у них есть честь?..

Что же касается меня, то я хотел укрыться в одном из самых отдаленных подземелий замка, вместе с моими слугами.

И когда из-за леса донеслись звуки выстрелов, раскатистые звуки выстрелов, я подошел к дворецкому и велел ему созвать слуг.

– Господин, – ответил дворецкий, и я видел, как дрожала его нижняя челюсть: она дрожала с такой силой, что он стучал зубами, – все слуги убежали в лес с крестьянами.

– Бунтовщики! – крикнул я, стукнув кулаком о стол. – Без моего разрешения… В таком случае нам придется спасаться вдвоем. И притом не медля ни минуты. Ты слышишь… уже начали стрелять!

Я был жестоким человеком, и дворецкий меня боялся. Ноги его подкосились, но он сказал твердым голосом:

– Господин, тебе одному придется спасаться, и я также ухожу в лес… Как я могу покинуть братьев?

– Ты негодяй! – закричал я изо всех сил и хотел его ударить. Он отодвинулся, моя рука повисла в воздухе, и в глазах его было столько печали, что я невольно опустил взор.

– И ты, господин, тоже – сын этой земли… Ее теперь оскорбляют. И наши кладбища тоже оскорбляют… Не отвечай мне ничего. И подойди к окну…

Я подошел к окну. Я как-то разом потерял свою самоуверенность и подошел к окну.

«Что там такое?» – думал я, подходя к этому окну…

Над лесом загоралась бронзовая полоса пожара. И выстрелы трещали явственно. На дворе стояли крестьяне.

– Враг близок! – закричал мне один из них. – Чужестранцы оскорбляют нашу землю. Жители деревень ждут тебя в лесу. Веди нас не на жизнь – мы о ней и не думаем, – а на смерть, потому что мы готовы умереть!

Лица у них были простые и грубые, глаза горели воодушевлением.

И я сказал им громко:

– Ступайте прочь!

Я разглядел, как они побледнели.

– Должно быть, мы ослышались… Жители деревень ждут тебя в лесу…

– Ступайте прочь! – повторил я отчетливо.

Выстрелы стали страшными. Затряслись стены замка. К лесу подкатили пушки.

– Ты преступней всякого убийцы на большой дороге, – сказал один из крестьян. И потом тот же голос прибавил:

– Изменник!

Они больше ничего не сказали. И я их больше никогда не встречал на земле, так как их всех – крестьян, их жен, детей и матерей, и слуг моего замка, и моего дворецкого, – их всех перестреляли в ту же ночь.

Метко стреляли вражеские пули в ту проклятую ночь.

Я торопливо схватил фонарь. Медлить было нельзя.

Выстрелы все приближались, все учащались… Дрожащими руками открывал я одну за другою потаенные двери, с решимостью отчаянья сбегал по лесенкам, узким, как мышиные норы. Когда за мной бесшумно захлопнулась последняя из всех дверей, я вздохнул с облегчением.

«Сюда не придут, я спасен», – думал я, с лихорадочной поспешностью устраивая себе постель из подгнившей соломы.

В подземелье было тихо, как в могиле.

Выстрелы сюда не доносились.

И я лежал на подгнившей соломе… сколько часов? сколько дней?

Потом в дверь застучали.

Я подумал, что это – вражеские солдаты. Но ведь солдаты стали бы ломиться в дверь. И они скоро сорвали бы дверь с петель и показались бы на пороге моего погреба. В дверь никто не ломился, а стук все продолжался – явственный, болезненно-отчетливый и громкий, как стук испуганного сердца.

Сначала я никак не мог прийти в себя от изумления. Но потом я догадался. И как я сразу не догадался? Это были «они». Это стучали «они». «Они» пришли из леса…

Я катался по полу и стонал от страха. Потом я дико закричал от страха.

Но разве «они» могут сжалиться?..

«Они» никогда не сжалятся, «они» уже проникли в мое сердце, «они» уже стучат по стенкам сердца – я это слышу, – они стучат по стенкам сердца иззябшими оледеневшими пальцами…

О, пусть умрет мое сердце – и прекратится этот стук! Пусть умрет мое сердце – и прекратится этот адский, невыносимый, этот неистребимый стук! Этот вечный стук!

Я чувствую, что глаза мои разом наливаются кровью и выскакивают из орбит. Мне пришла в голову ужасная… слишком, слишком ужасная мысль. А если и в могиле я буду слышать этот стук?

Куда мне скрыться?

Сиреневый дом[25]

За окнами снег, занесенный снегом забор. Низенькие домики. Белые колокольни. Тихенький городок. С слободками…

В «темной» передней половицы скрипят, ухают, лениво перекликаются. Будто серенькие, никому не нужные мышки забегали. Это Лида. Ей восемь лет. На цыпочках, украдкой, в «темную» переднюю из детской приходила к некрашеному шкапу с книгами. Утащила книгу. Вприпрыжку, с холодком по всему телу – мимо гостиной. Сестренка Леля умерла. В гостиной лежит. Поддразнивая, жмурясь, вызывая зыбкие тени, горят там свечи. К себе, в детскую. Нина теперь с осени до лета в Москве живет, учится.

Лида кладет книгу под подушку, завтра будет читать. Сидит на постели. Дрожащий свет лампадки падает на голенькие плечи. О смерти думает. О том, что Лелю завтра в землю зароют. Черненькая бесплотная тень по комнате скользит, палец к своим губам прикладывает. Нет ее… Лида кричит не своим голосом. Няня проснулась: «Спи! Спи! Чего там?.. Пригрезилось!»

Белая тихая метель, как любимая мать, прижимается к замерзшему оконному стеклу белым лицом. Сторожит.

Лида бегает по всему дому. Загляделась на огонь в печке в столовой. Там – красненькие духи. Огненные саламандры. Не сгорают. На чердаке – темный, мохнатый домовой. Забегала к брату Леониду в комнату, попробовала покурить из Леонидовой трубки, горький дым, закашлялась. Покружилась, раздувая платье. В гостиную. Темные фикусы с твердыми листьями. Чайные розы. Олеандры в кадках. Кактусы, как круглые темно-зеленые дыни. На диван, с ногами. Плотно, уютно ложится. По целым часам слушает тихие, чуть внятные диванные сказки. Все вещи говорить умеют: живые.

Весна началась, снег стаял. Жаворонков пекли, с изюминками-глазками. Как по щучьему велению, птицы прилетели.

Разрыхленная, мягкая, душистая земля в саду. После ливней – прозрачная тишина. Лиде скучно. Долго смотрит на голубовато-золотое, паутинное небо. Улететь бы! Что хорошего в саду? Мокрые скамейки: сесть нельзя. Хлюпающие лужицы. Сад – загородка. Скучный сад. Глухонемой сад, хоть и птицы поют. Опротивело все. Холодная злость в душе. Тоска.

С хитрым лицом пробирается Лида по комнатам. Неотступное желание гомозится в сердце. Спички в руке. Поджечь что-нибудь. Поджигает полотенце. И сейчас же – испугалась… Горничная Маша, с напомаженными, тугими волосами, выручила, потушила.

Лида по двору бегает. Дурь как рукой сняло. Солнышко согрело землю, обсушило. Родное солнце! Петухи зорко смотрят. Куры – разноцветные – крепкими лапами навоз разгребают. Кучер Ненашев, с хитрой мордочкой, с воробьиными глазками, на середину двора старый фаэтон выкатил: чистит. Голубое небо, стеклянный купол. Пахнет дряхлыми, разогревшимися на солнце деревянными сараями.

Ненашев, вычистив фаэтон, вкатывает его обратно в сарай. В сарае твердый земляной пол. Сквозь щели, из сада – густой пряный запах, золото солнца, птичье щебетанье. Ненашев укладывается вздремнуть в сарае. Спит. Шуршат тяжелой могучей тучей колосья. Жадные. Солнце любят, дождь любят черноземные ржаные колосья. Солнце закатилось. Заря красный платок расстилает. В сарай оса влетела. Обозленная. С утра она не в духе. Кабы не шмель тот: испугал ее. Жалит. Ненашев даже не пошевельнулся: земляную грудь родную сосет во сне.

Нина на лето приехала. С Лидой они раздружились. Нине тринадцать лет. Густая золотисто-каштановая коса. На висках волосы кудрявые. Во взгляде часто застывает что-то девически-удивленное. Ходит замедленной походкой: ребенок, сознающий себя женщиной… У брата Леонида дела по горло: грядки разбивает. Цветник. Огород. Ухаживает за грядками с нежной материнской любовью. В земле весь: руки, блуза, лицо. Крепкий стал он, гордый. «Земляной» человек. Близко, лицом к лицу к земле наклоняется, душу земли любит. Пахать бы ему пашню. За плугом ходит. Золотой рассвет в поле встречает.

В доме ремонт. Оклеивают стены новыми обоями, красят полы. Рабочие снуют. Бородки клинышком, серьезные. Везде лесенки, ведерки. Маслянистый густой запах.

Вся семья в сад теперь переселилась. Спят на балконе. На темные, подгнившие, с рыжеватой трухой в щелях, доски тюфяки постилают. Ужинают тоже на балконе. Из-под абажура зажженной лампы – острые золотые лучи. Золотыми стрелами просверливают темную, заспанную, неподвижную листву. Оживает все невидимое днем. Светлячки с коротенькими свечечками тормошатся. Дело у них есть. Недаром на земле росу пьют. Запахи, острые, нежные, от травы, от земли, от листьев, от земляничных гряд. Холодноватая жуть обнимает тело. Крепко спится. Черненькие старушки, ночные побирушки – днем они кочки – в длинных ландышевых листьях. Под вишнями.

Сливы-скороспелки. Нежно-желтые, с багрянцем. Кровавая малина. Зной! Зной! Багряно-золотой, жужжащий томительный зной… Пить хочется.

В тени бузинного куста – воробьиное кладбище. Тяжелыми, непонятливыми прожорливыми жуками бродят воробьиные души. В природе нет смерти. Насилия, убийства – нет преступления в природе. Щиплющие сердце, холодок нагоняющие, легкие забавы.

В глубине сада – высокий бугор. На нем трава, густая, сочная, жирная, объевшаяся. Трава-обжора. Любит втягивать земляные соки в зеленое узкое брюшко. Почерневшие кирпичи. Баня тут была раньше, сгорела. Лида днем на бугре сидит. Гарлупу[26] ест и ягоды. Книги из некрашеного шкапа читает, разрозненные томики Жорж Занд, Дюма. Каштановые космочки на лицо свисли. Лицо загорелое, подвижное, как у обезьянки. Стройное тело, гибкое, проворное. Хитрые, ловкие ящерицы кругом шныряют в траве. У них особенная ящеричья жизнь, ящеричья любовь. Возле бугра – беседка. Под мостиком, в узкой канавке с мутно-грязной водой – лягушки сказочные, с золотыми коронками. «Царевны-лягушки, вспомните обо мне в заколдованном замке!» Лида и сама не знает, кто она. Может быть, птица с ясной неутомимой радостью в сердце. Может быть, ящерица. Может быть, лягушка. Счастливым лицом зарывается в мягкую траву. Быстрыми, проказливыми ногами швыряет вниз с бугра кирпичи. Муравьиная орда – черные татарчата – атаковали бугор. Она защищается.

Лида при помощи лассо неутомимо ловит диких лошадей. Куриные перья воткнуты в волосы. Лицо бронзовое, как у заправской дикарки. Чулки спустились. Платье разорвалось. Возле бугра, по круговой дорожке, по лягушечьей дорожке, по муравьиной дорожке, по пчелиному малиннику. В «дикую» конюшню, под балкон. Вдоль забора – густые, пахучие сиреневые кусты с пыльными, мягкими листьями.

Лунные лучи. Лунные широкие, расплывающиеся круги… Лида всю ночь до утра плачет. Нина попалась. Тоже стащила книгу из некрашеного шкапа. Поймали. Отняли. Шкап заперли на замок. Лиде теперь одни учебники остались, да календари, да «Задушевное Слово»[27]. Всю ночь до утра плачет. Утром поспать не удалось. Утром солнышко пятку пощекотало. Разбудило.

Мать берет Лиду с собой на кладбище, на Лелину могилку. Идут пешком.

– Я хочу, мама, жить в старинном замке. В таком, где тамилиеры.

– Какие тамилиеры?

Лида сама не знает. Они страшные. Они в лунные ночи ходят… Мальчишки на улицах змеев пускают. Нежные краски затихающего дня. Безлюдье бедных улиц. Из-за кудрявых садиков и красных крыш – «Казанская» колокольня. Возле нее в глиняной избушке – Пашка-сумасшедший, тридцать лет на цепи. Баб к нему много ходит, булки носят. О судьбе своей бабьей спрашивают с замирающим сердцем. Из мычащих звуков сами ответ составляют. Бабы храбрые. Пашка-сумасшедший – самый страшный из Лидиных снов.

– Отчего, мама, люди сходят с ума?

– Бог велит.

Бог велит? Как страшно!.. Дошли до кладбища.

Постояли возле Лелиной могилки, покрестились.

Прохладные длинные тени вытянулись и сцепились пахучими голосами. Лягушка по дорожке скачет. Она родная, лягушка! Пахнет томной усталой сыростью. Хорошо мертвецам в земле. Но Лида все-таки мертвецов боится. Они, положим, с ангелами, в небе… А вдруг куснут? Идет по середине дорожки. Мать сбоку.

Зашли куда-то далеко, не разберешь. Деревья темные, строгие. Домик священника, Ивана Яковлевича. Его так и зовут: Иван Яковлевич, а не батюшка. «Мама, скорей к воротам!» – Иван Яковлевич страшней мертвецов. Черту душу продал. По ночам с чертями в карты играет. Пробовали. Жаловались на него архиерею заспанные, с намасленными волосами мещане в чуйках. Владыка только засмеялся, не поверил.

– Мама, скорей к воротам!

Не успели. Иван Яковлевич навстречу идет. Из домика. Шуршит шелковая ряса.

Мертвенное лицо… Лиде не страшно: любопытно. Иван Яковлевич с матерью разговаривает. «Ну, и что же? В азартные…» Засмеялся печально, резко. Недобрый, должно быть.

Шелк рясы шуршит. В гущу деревьев куда-то зашли. Повернули. К воротам идут. Прощаются у ворот.

Лида хочет перекреститься. Пальцы не сжимаются. Жуткое что-то вошло в душу, темное… Необъяснимое. Сумерки лиловатые, грустные. Вдоль бугорка жесткий репейник растет, жгучая крапива, желтые одуванчики. «Мама, я сегодня ночью спать буду бояться!»

Ремонт давно кончился. Ночь.

– Ты, Лида, только не пугайся!

– Ты, тетя Мила, к заутрене?

– Пожар… не пугайся!

Пожар… Вскакивает. Пуговицу полотняную оторвала у лифчика. В панталончиках запуталась: не нужно! Босыми ножками…

В гостиной… в зале – багровые окна. Огонь полыхает. Море. Жутко трещит где-то совсем недалеко горящее дерево. Ноги, как намазанные клеем, к полу прирастают. И вдруг: «Сад сгорит!.. Дрянь! Накликала! Говорила: хоть бы разочек на пожар взглянуть… накликала!»

Бежит, визжит, на балкон. «Не горите, деревья милые!» Руками к деревьям тянется. Губами воздух ловит. Без чувств падает.

Осень. Тяжелую золотую пряжу напряли нежные, кроткие осенние пальцы. Мягкой печалью устилается земля, как сиренево-серым саваном. Птицы улетели. Кто их, право, знает, куда они улетели! Мать в своей спальне на несколько дней заперлась. Лиду туда не пускали. Мальчика оттуда принесли, крошечного, красненького, сморщенного. Володю. Должно быть, из клюквенного киселя сделали. «Недоношенный…» – говорят. На лежанку положили, лежанку топят. Пожил. Умер. От трупика нестерпимым зловонием несло.

Лида после пожара поболела, оправилась. Серьезней стала. Ходит в драповой кофточке по саду. Первый осенний утренник щиплет лицо. Тишина мягкая, молитвенная. Из-за деревьев – дом, старый, деревянный, сиреневый. От дождей, от времени порыжели местами стены. Кровавые пятна на старом доме. Тускло-жемчужные рыбы-облака в сером небе. Кто-то нашептывает из орешника опьяненную радость прощальных слов. Нет ящериц. Нет лягушек. Нет муравьев, злых татарчат. Умерло что-то в душе Лиды. Рождается что-то в душе Лиды. Хочется заломить руки, крикнуть. И жалко. И хорошо. Не то грусть, не то радость пляшет в золотом платье, с красной сборкой, под осенними ягодами.

Церковь на кладбище[28]

Деревенские избы на сером небе, как темные пятна. Днем из труб беловатый дымок. Тихие думы слились с бледным колоритом неба, с оранжевым огнем закатов, с черным цветом земли. Монотонные, размеренные, бедные заботы.

В помещичьем саду – воробьи и галки. Беззвучная жуткая тишь. Осень ходит. Усталая. Старушечьими шагами шмыгает по дорожкам. Закуталась в заплатанную кацавейку и понурилась. Сухим шелестом шепчет. Ничего-то она не может сказать радостного ни деревьям, ни птицам, ни людям. Ветерок ее следы заметает.

В доме, у окна под балконом, старик сидит, смотрит, думает. Смотрит, как осень ходит, кивает ей лысым черепом, подмигивает: желанная гостья! Но он другую ждет, не эту. Тоже придет. С холодным, тяжелым заступом. Скоро ли? Темные, зыбкие, слабые мысли о чем-то потерянном, растраченном, бесполезно погибшем. В сердце горел самоцветный огонь. Потух. Заячий халатик плохо греет. Истрепался. Из окон дует. Стены продрогли. Темное умирающее жилище. Жмется старикашка в халатике. Бессильный. Грусть. Страшная грусть одиночества и раскаянья. Железная грусть и гнев. К чему жизнь? Кому понадобилось начертить убогий силуэт его в бездомной книге бытия?

К помещичьему саду кладбище примыкает возле красных кирпичных ворот. Ветлы. Большие ветлы. Клены. Темные земляные могилки. Деревянные кресты – бедные символы бессмертной человеческой надежды.

У церкви – сельские попы, старый помещик. По всему кладбищу – крестьянский прах, крестьянские наработавшиеся, усталые тела. Кладбище ждет всеобщего воскресения. «Встанем, преобразимся, – думают мертвецы. Немножко еще только полежать тут, под землицей. Ничего. Кости терпят. Тайна Твоя велика, Творящий, Неоскудевающий!»

Под землей гниение, смрад, осклизлые кости. В душах покойников торжествующая надежда, прекрасная, как утреннее золотое солнце. «Смертью смерть поправ». Великая надежда.

Церковь уже давно-давно не ремонтировалась. Нужно бы, а кому? Летом кругом нее – крапива, репейник, нежная, изящная, мягко-пахучая полынь. Внутри иконостас, с тусклыми, облупившимися, скорбными изображениями страстей Господних, с вдавленными щеками мучеников, с желтым, потрескавшимся телом Христа, вышедшего из гроба. От тления к вечной жизни. К запечатанным дверям Тайны. Церковный староста на свечки скуп. Когда вечерню служат, в церкви совсем темно. Кое-где трепетные золотые огонечки. Старухи толкаются. Одна – подслеповатая – каждому норовит отдавить ногу. Но все же на служении, несмотря на сырость и противный запах потной, грязной одежды, ангелы присутствуют. Потрясают бессмертными крыльями, легкие, серебряные и веселые. Знают.

На паперти всегда стоит огромный нищий, с черной, скрюченной рукой. Под образком Андрея Первозванного. От лампадки – золотые струящиеся лучи. У него одно слово: «Грех». На что бы он ни посмотрел, на небо и на землю, на человеческое горе, на человеческую радость… Тяжелое, властное, злое слово. Ничего нет. Погибель. Геенна огненная. Вечные муки.

Старый дьячок этого нищего не любит. Пройдет мимо, махнет черной ряской, прищурится, остановится: «Христос о радости говорил, а ты каркаешь…» Не любит. Отвернется, нахмурится, пойдет по темным, холодным плитам внутрь церкви, под ветхие строгие своды, к своей вере, своим упованиям, своему торжеству. Маленький, сгорбленный, тихий дьячок.

Обедню отслужили. Дьячок взглянул на кладбище. Коричневато-мутные тона. За кладбищем – обрыв крутой. Заливные луга. За лугами – широкая Цна. Лиловатая, безответная полоса горизонта. Солнышко выглянуло: огонек вечной Божьей лампадки. Сухие травки на могилах позолотились. На земле скомканные кленовые листья, как из темной меди.

Дьячкова изба у кладбища. Пустые хлевушки на задворках. Щели в оконцах тряпками заткнуты. Внутри избы – убожество, и запустение, и покорность. Божья воля. Его светлая, ликующая воля. Поросенок тычется проворным пятачком в корытце. Хрюкает. Почернелая печь. Дочь Анютка, немая. «Порченая», «Божья» девка. Синие сияющие, удивленные глаза. Детское, невинное лицо. Твердые, бледные губы. Немножко золотых веснушек. Рыжая коса.

На все Его воля. Бог все знает, мерит, весит, видит. Бог – солнце, буря, темь людских душ, священный огонь людских душ.

Растопили печь. Поели. Поросенок тоже. К святкам резать его. Дьячок за псалтырь сел. Буквы-то почти стерлись, больше по памяти. Мягкая, грустная тишина. Анютка – неподвижная, спокойная и ясная. На небе аметистовая ласковая пелена. Бог шел, с плеч уронил: упала.

Зазвонили к вечерне.

Опять паперть. Огромный гнусливый нищий. Безумно-злое черное слово его «грех». Растет, гремит дьявольским громом над бедной землей. Змеиный смрад по земле ползет. От горя земля раскололась на части. Ад виден – серный, багровый. Тьма. Ужас. Проклятье.

После вечерни Анютка зарезалась. Большим кухонным ножом. Наступил ее час. Лежит невинная, белая. Густая рыжая коса. Синий фартук разостлался на земляном полу. Кровь.

Лунная ночь. Серебряно-голубая. Миллионы сердце молятся тебе, светлое небо. Легкие серебряные нити соединяют твердь и нетвердь, живое и сущее, преходящее и вечность, лучи людских мыслей и нездешнюю мудрость.

Дьячок в церкви читает над Анюткой. Старенький, согнувшийся. Светится сморщенное лицо. На аналое священник крест забыл золотой. Одна свечка у соснового некрашеного гроба. Великомученики смотрят с иконостаса. Мягкие, нежные, слабые тени. Лазурь трона Твоего, Господи, и грусть людской жизни…

Перед смертью[29]

Марья Михайловна умирала.

В большом доме, украшенном кариатидами и барельефами, замерла жизнь. Слуги ходили, как тени. Сыновья думали о тщете жизни. Внуки проливали искренние слезы. Пахло лекарствами. Доктора отдавали приказания. Золотые лучи солнца, проникнув сквозь неплотно сдвинутые занавеси, сияли в комнате умирающей, пробуждая голубоватую призрачную жизнь в хрустале флаконов.

Марья Михайловна умирала, окруженная богатством, почетом и уважением.

– Откройте окно, – сказала она, – мне душно. И оставьте меня одну.

В комнате стало тихо. Стучали большие часы с гирляндами роз и голубыми амурами. Весенний воздух оживлял странным ликованием все неодушевленные предметы – драгоценные и старинные, – наполнявшие комнату, обитую красной шелковой тканью.

Марья Михайловна тяжело дышала. На подушках, обшитых кружевом, покоилась ее голова с седыми волосами, с лицом, обтянутым пергаментной кожей. Взгляд потухал. Она поморщилась от острой боли, не оставлявшей ее ни на минуту, и стала думать о прожитой жизни.

В ней не было ничего такого, что выделялось бы, подобно пурпуру на белом камне.

Она вышла замуж за пожилого, очень богатого человека, подчиняясь советам благоразумия. Она беспощадно заглушала в себе все запросы, все сомнения, всякую тревогу. Сероватые тусклые тона ее жизни ни разу не озарились молнией. Она боялась выйти из равновесия, утратить невозмутимость души, нарушить гармонию изысканной обесцвеченности.

Вдруг она опять поморщилась. Но на этот раз не от боли. Весенний теплый воздух показался ей холодным. Лазурь неба побледнела. Возле самого окна угрожающе закаркали вороны. Марье Михайловне припомнился незначительный эпизод из ее жизни.

Вся ее семья провожала – это было уж очень давно, – одного из ее дядей, отправлявшегося в далекое путешествие. Был ослепительно яркий день. Камни набережной казались покрытыми белым лаком. Баркасы и рыбачьи лодки лениво покачивались, подобно темным, длинным рыбам. Золотые крылья трепетали на гребнях волн. У Марьи Михайловны захватило дыханье, когда она поглядела на необъятную ширь горизонта. В какие сказочные страны отправлялся этот большой пароход!

Она замечталась. Легкий ветерок разбросал по плечам ее локоны и нарумянил щеки. Она подняла глаза. В эту минуту пароход стал отплывать от берега.

Она до сих пор не могла дать себе отчета в том, что тогда с ней случилось…

Ей захотелось тоже уехать – уехать в неизвестность, полную опасностей, искушений и торжества.

Она стояла, потрясенная своим желанием, с развевающимися волосами, готовая кинуться куда-то, к горным вершинам, к источникам иной красоты, к сиянию иной мудрости. Это длилось, впрочем, только несколько мгновений. Потом она опомнилась. «Я становлюсь нервной», – сказала она себе, пожав плечами.

Она выпрямилась, гордая и равнодушная. Уезжая с пристани, она не удостоила прощальным взглядом исчезающий пароход…

Теперь эти минуты снова ожили в душе умирающей.

Сдвинув брови и стиснув холодеющие губы, она стала думать не теми словами, которыми она думала всю свою жизнь, но совсем другими, о существовании которых она даже не подозревала. Она оценивала свою жизнь с точки зрения другой правды, бывшей до сих пор ей неведомой.

Вороны опять оглушительно каркнули.

Большие часы хрипло пробили двенадцать раз. Марья Михайловна почувствовала свою беспомощность перед властью времени. На ее лице – в первый раз за всю жизнь – отразилось страдание. И она умерла, терзаемая сожалением, что тогда не уехала в дальние страны, полные неожиданностей и чудес.

«Белый ключ»[30]

Кабинет Льва Михайловича выходил окнами в сад. Ясная хрупкость неба, бледноватые тона его возвещали о начале осени.

Простившись с Яковом Андреевичем, Лев Михайлович позвонил:

– Позовите барышню.

Отвернувшись от окна, он стал барабанить пальцами по столу. В конце концов, этот вопрос нужно когда-нибудь решить.

– Яков Андреевич сделал тебе предложение, – сказал он дочери.

У нее немножко вытянулось лицо. Она привыкла к мысли о замужестве, но ей казалось, что это будет не так скоро, не теперь. Она вздохнула. Ее взгляд рассеянно скользнул по трепетавшей листве. Яков Андреевич ей нравился. Она подошла к окну и ответила:

– Что ж, я согласна, папа.

На его глаза навернулись слезы.

– Ну, будь счастлива. Это, видишь ли, главное. Это самое главное в жизни.

Она продолжала стоять у окна. Воробьи чирикали. Важность сказанных слов выяснилась перед ней во всей своей бесповоротности. Она тихо позвала Полкана, с грязными лапами пробегавшего под окном. И подумала: «Неужели все в жизни совершается так просто?»

Всю зиму шили приданое. Прошли святки. Начались приготовления к свадьбе; огромный дом загудел, как улей. Ольге казалось, что все это не имело никакого отношения к ее судьбе, к ее будущему. Ее свадьба! Она чувствовала себя неготовой к такому серьезному шагу. Ей хотелось теперь взять назад свое слово. Когда наступил назначенный день, она почти испугалась. Подойдя к окну, она долго, сосредоточенно и ни о чем не думая, смотрела на амбар с высокой крышей. День был солнечный. На крыше ворковали голуби. Она взглянула на небо: белые облака, похожие на паруса, медленно плыли и таинственно исчезали где-то вдали, таяли в воздухе. Существовали они в действительности? Она всматривалась, неподвижная, почти оцепеневшая. У нее сжалось сердце. В первый раз у нее зародилась жуткая мысль о том, что жизнь – нечто преходящее, неустойчивое, возникающее только затем, чтобы исчезнуть – может быть, навсегда.

После венчанья она сейчас же уехала с мужем в «Белый ключ». Возок быстро помчал их по пустынному полю, спрятанному под сугробами, внушавшему бесконечное уныние. Кое-где виднелись ветряные мельницы, избушки. Яков Андреевич от времени до времени произносил слова. Ольга всматривалась в него сбоку, думала с замиравшим сердцем: «Он – мой спутник на всю жизнь: что меня ждет?» Большая птица взвилась над ними, скрылась в глубине неба. Ей вдруг тоже захотелось улететь. Необозримость равнины наводила на нее тоску. Она спросила:

– Скоро?

В ее голосе прозвучало нетерпение.

Он ответил:

– Сейчас. Вон за той рощицей увидим усадьбу. Ты устала?

Она раньше не видела «Белого ключа». Когда обогнули рощицу, она стала с любопытством всматриваться в кучи строений, разбросанных среди бесчисленных групп белых деревьев. В этом месте она проведет всю жизнь. Она машинально твердила: «Приехали… приехали…» Ей хотелось поскорей увидеть дом. Подкатили к террасе. Слуги ждали. Собаки вертелись; их было множество.

Чрез длинную залу с портретами прошли в столовую. Она взглянула на себя в зеркало: под глазами обозначались легкие темные круги.

После ужина муж спросил у нее:

– Ты устала? Хочешь пройти к себе?

Она кивнула головой.

Войдя в спальню, она поставила тяжелый бронзовый подсвечник на круглый стол и огляделась: это была большая комната с розовыми обоями.

Она разделась и легла, почувствовав себя разбитой после суетливо и тревожно проведенного дня. Муж, понятно, скоро должен прийти к ней. По ее телу скользнула странная дрожь. Ей захотелось убежать куда-нибудь; на страницах романов, описывавших любовь, героини испытывали совсем другие чувства. Она ясно поняла, что не любила своего избранника; она увлеклась им, но это увлечение, должно быть, уже прошло. Думая о муже, она испытывала теперь только стыд и боязнь. И притом, все должно было совершиться так просто, точно так же, как совершаются все мелкие события жизни. Она подошла к двери и отперла ее: это ведь нужно. Ее сердце стало биться с такой силой, словно готово было разорваться. Она опять легла и потушила свечку.

В соседней комнате завозились мыши. Она плотней закрылась одеялом и никак не могла отогнать от себя мысль о привидениях, появляющихся иногда в старинных домах. Потом ее охватил ужас. Ей почудилось, что кто-то подошел к ней. Ее лба коснулось ледяное дыхание. Она слабо крикнула. Услышав голос мужа в коридоре, она вздохнула с облегчением: с его приходом страхи исчезнут, призраки спрячутся. Он вошел и спросил шепотом:

– Ты заснула?

Она ответила:

– Нет, я еще не сплю.

Он ощупью подошел к ней, наклонился и жадно, почти грубо поцеловал ее в губы. Она не повернулась. Когда он дотронулся до одеяла, она подумала, что ей нужно теперь подчиняться – подчиняться чужой воле, не предъявляя своих требований.

Он в темноте обнял ее и спросил:

– Ты меня любишь?

Она отчетливо сказала:

– Да.

Утром она долго сидела на постели и глядела в окно. В душе у нее было пусто. Небо сияло, яркое и праздничное. Большие деревья были украшены миллиардами бриллиантов. За деревьями виднелась крыша одноэтажного флигеля, тоже белая от снега.

Она подумала: «Я – теперь женщина». Эти слова не возбудили в ней радостных ощущений.

После чая и завтрака – они встали поздно – муж ласково поцеловал ее и сказал:

– Я скоро вернусь.

Она взглянула на него, когда он уходил, с победоносным видом дымя трубкой: он пошел навестить заболевшую лошадь. В первый раз Ольга задала себе вопрос: каковы, собственно, были интересы, чем наполнена жизнь ее мужа? Неужели его занимали только хозяйство, охота и лошади? Но ведь таков же и ее отец. Таковы все соседи. У нее самой тоже не было никаких высших целей. До сих пор она жила почти бессознательной жизнью, как живет растение. Она подумала о бесконечном ряде лет, который ей придется прожить здесь, в этом доме, наедине с мужем. Никаких перемен в ее жизни не будет.

Она почувствовала себя обиженной. Значит, для этого она родилась на свет? Отчего она раньше не задумывалась над этим вопросом? Но какой у нее был выход? Жизнь старой девы! Или замужество с другим человеком, таким же, как Яков Андреевич… Ей казалось, что она посажена в клетку. Сверкающее небо не радовало ее взгляда. За окном расстилалась белая унылая равнина. Возле крыльца верхушки деревьев не двигались; они уходили ввысь, как серебряные шатры. Что же такое жизнь? Может быть, она – кошмар, ненужный сон, которого можно было бы избежать, не родившись.

На другой день она решила осмотреть дом. В портретной ее испугал ряд безжизненных глаз. В нижнем этаже были только жилые комнаты. Ольга оглядела их рассеянно. Она остановилась в будуаре, обтянутом зеленым с кружочками шелком. Гардины были полуспущены. Пахло увядшими цветами, душистой серой пылью. Она провела пальцем по комоду, прочертив резкую полоску на серо-серебристом фоне; в эту комнату не входили со дня смерти матери Якова Андреевича. На полке красовались старинные часы: их механизм ослабел от дряхлости, стрелки застыли. Она стала открывать один за другим ящики комодов. Здесь были спрятаны целые богатства, бесконечные потоки кружев. Некоторые из них были тонки, как паутина; другие поражали изысканностью узоров, таивших в себе странные чары, заставлявших думать о таинственных альковах, жутких любовных сценах. Их было опасно трогать. Соблазнительные грезы дразнили своей несбыточностью. Зачем она вошла сюда, дышала отравленной атмосферой? Все равно в ее жизни никогда не случится ничего романического. Она стала открывать шкатулки. Перед ней заблестели драгоценные камни в причудливых оправах: серьги с подвесками, рубиновые полумесяцы, всевозможные кольца. Но ее больше тянуло к кружевам; она опять стала перебирать их. В одном шкафу она нашла множество табакерок. В углу, в ящике, ей попалась пачка писем с выцветшими буквами на пожелтевшей бумаге; письма были любовные. На одном из листков было приписано: «убитой…» Дальше слова были замараны чернилами; очевидно, дело шло о семейной драме. Она бросила письма на пол: ей не суждено любить!

В верхнем этаже тянулись анфилады парадных комнат, чопорных и торжественных. Ольга быстро прошла по ним и спустилась вниз по широкой лестнице. Она оставила дверь будуара незапертой. Ей опять захотелось войти туда. На больших часах пробило четыре. Коротенький зимний день уже кончался. Сумрак сгустился в углах. Она подошла к тому месту, где разбросала письма, и собрала их.

Потянулись серые, однообразные дни: они были тусклы, как пыльные стекла. Ольга отказывалась от прогулок. Целыми часами она лежала неподвижно на диване. Она больше не входила в будуар: старые письма наводили на нее тоску. По вечерам она подолгу вслушивалась в завыванья ветра, гудевшего в трубе, стонавшего в поле. Иногда она садилась у рояля и брала аккорды; меланхолические звуки расстраивали ее нервы. Приезжали соседи с женами; она разговаривала, смеялась.

К отцу она ездила редко. Он очень осунулся, страдал печенью. У них не завязывалось серьезного разговора о жизни. Заметив как-то скучающий вид дочери, Лев Михайлович сказал:

– Подожди, дети пойдут, веселей будет.

Эти слова привели ее в ужас. Зачем появляться на свет детям? Чтобы жить той же жизнью, как она и Яков Андреевич? Из глаз ее хлынули слезы. О, что за бред – жизнь!

Летом она все же оживилась. Поливала цветы. Гуляла по лугу, в лесу. Подолгу ходила взад и вперед по любимой аллее. Разве мечта не может превратиться в действительность? Она разбирала вопрос о судьбе; что она такое: смена ли событий, зачастую неожиданных, или нечто неподвижное, непоколебимое, как широкие ступени, вырубленные в граните? Она интересовалась: не дана ли человеку воля для того, чтобы он был смелым и создавал свой путь? Особенно она любила тихие часы раннего утра, когда ходила купаться. В воздухе пахло свежестью. Прежде чем сойти в воду, она стояла в купальне, любуясь своим отражением. Ей казалось, что она стояла на грани неба и земли. Камыши шелестели. Она вздрагивала, замирая в ожидании. Но кто мог прийти? Она смотрела тогда вдаль, на золотистый луг, на розовевший горизонт. Ее тянуло уехать куда-нибудь на край света, голова у нее кружилась, она протягивала руки, волосы развевались по плечам, ей хотелось кричать, совершить что-нибудь безумное, влюбиться…

Один раз к обеду приехал новый сосед, Александр Александрович Ржевский, купивший поблизости от «Белого ключа» лес и охотничий дом.

Ольга смотрела на него с любопытством. Ржевский был маленького роста; вид у него был самоуверенный до дерзости. К концу обеда она стала испытывать странное волнение, почти смущение, под его взглядом. Зачем он так смотрел? Она рассердилась. Волнение ее все усиливалось. Она спросила себя, какова была бы ее жизнь, если бы на ее пути вместо Якова Анлреевича встретился Ржевский?

После обеда пили чай и говорили о хозяйстве.

Ржевский встал и предложил пройтись.

Яков Андреевич отказался: привезли новые машины, он хотел осмотреть их. Он прибавил:

– Проводи, Ольга, до калитки.

Солнце стояло еще высоко; они шли рядом.

– Верите вы в предчувствия? – сказал Ржевский. – Когда я покупал этот лес, мне казалось, что моя прежняя жизнь оборвалась навсегда, что меня ожидает какое-то событие, очень значительное…

Он сделал грустное лицо:

– Может быть, я здесь умру.

Она смотрела вниз, переворачивала концом зонтика прошлогодние листья, казавшиеся бронзовыми. Потом она взглянула на него.

Его глаза безмолвно говорили ей о чем-то новом, чуждом ей до сих пор. Она почувствовала во всем его существе страстность зверя, дерзкий эгоизм хищника. В то же время она поняла, что именно это и притягивало ее к нему. Ее воля поглощалась его волей. Она с усилием протянула руку; ей не хотелось уходить.

– Вот и калитка…

Его глаза блеснули:

– Вы позволите мне заходить к вам?

Она подумала, что жизнь гораздо интересней и сложней, чем ей казалось раньше. И ответила:

– Мы – такие близкие соседи.

Ржевский начал часто появляться в доме. Он вел с Ольгой длинные беседы. Они говорили о ценностях жизни, развертывали их перед собой, как прекрасные ткани, любовались их узорами. Они говорили о будущих людях, несокрушимых титанах: тогда сумеют победить время и судьбу. Яков Андреевич равнодушно курил и подливал себе коньяк: он не любил рассуждений на отвлеченные темы.

Однажды Ольга встретилась с Ржевским в лесу. Обменявшись несколькими фразами, они пошли молча. Сосновый лес кончился. Потянулся березовый перелесок. На яркой зелени дрожали золотые пятна. От травы шел густой, пряный запах.

Молчание становилось почти неловким. Он сказал:

– Хотите быть искренней?

Голова у нее кружилась. Ей хотелось быть от него за тысячу верст или броситься в его объятия. Почему человек не может быть свободным, как ветер и птицы? «Я безнравственна, – подумала она. И возразила: – Я хочу счастья».

Он продолжал:

– Мы должны принадлежать друг другу. Вы это чувствуете сами.

Она не сопротивлялась, когда он обнял ее. Поднялся ветер. Березы шумели. Ей казалось, что она вступает в новую жизнь. В ней зарождалась таинственная свобода души, сбросившей все путы. Его поцелуй обжег ее губы.

Для нее началась сказочная жизнь. Она часто убегала в охотничий дом. На щеках ее появился румянец. Все существо ее обрело гармонию. Она нашла наконец того, кого искала бессознательно: властелина. Небо и земля сочувствовали ее любви. Ей казалось, что теперь она способна на все великие поступки.

Она не сомневалась в том, что их идиллия будет вечной: ведь это была любовь! Она благословляла теперь всю жизнь и все в жизни. Она училась наслаждаться. Она думала о том, что они уедут куда-нибудь, будут что-то завоевывать, победят.

Их неудержимо влекло друг к другу. Иногда, в минуты объятий, их касалось веянье смерти. Она тогда холодела и думала, что все безразлично для нее – жизнь, смерть, страданья – кроме любви. Она считала любовь оправданием и завершением всего, что есть и будет. Ей казалось, что в триумфальном шествии человеческих теней она – самая счастливая.

Лето близилось к концу. Ржевский стал скучать. Он по целым дням сидел на диване и курил или отправлялся скитаться по лесу и возвращался, утомленный, с нервной раздражительностью в голосе. Он мечтал о кругосветном плаваньи; мысль о богатстве и разнообразии жизни била по его нервам. История с Ольгой начала казаться ему бедной. Он спрашивал себя: «Прошла эта любовь? – И отвечал: – Прошла».

В начале осени он уехал.

Дожди не переставали; сквозь поредевшие деревья было видно поле. Ольга почти не выходила из своей комнаты. Черная пелена затянула ее судьбу.

Она часто сидела над картой; он уехал на пароходе – она это знала. Она пытливо всматривалась в линии морей, в точки, обозначавшие портовые города. Она представляла себе гигантские деревья, огромные горы, фламинго, рисовые поля. Она проводила целые часы в бесполезных мечтах. По ночам она не могла заснуть. Она ревновала. Она кусала себе губы. Кровь ее становилась огненной и жгла. Она на все согласилась бы, чтобы еще раз принадлежать ему. Жизнь ее обманула!

Однажды утром за ней прислали из усадьбы ее отца. Со Львом Михайловичем был удар. Это случилось неожиданно: теперь он лежал без сознания. Ольга поехала с мужем. По дороге она безучастно смотрела на белую унылую равнину, черные точки птиц, замороженные облачка. Подъезжая к воротам, она подумала, как хорошо ей жилось здесь, когда все ее мысли былии ясными, не затемненными страданьем. Из-за деревьев выглянул серый дом с белыми колоннами; в нем прошло ее детство. Как в темном зеркале она увидела пережитое.

После похорон она вернулась домой. Все было по-прежнему. Она ждала; ничего не случалось. Потом она стала забывать о счастьи, о возможности победить. Жизнь ее потекла без всяких изменений, опустошенная и нежная – нежная, как осенний воздух. Она все реже стала выходить в сад, даже летом. Год проходил за годом; их трудно было считать. Ее фигура округлялась. Она превратилась в грузную женщину с медленными движениями и усталым взглядом.

Дни менялись в сонном однообразии. Ее охватила страсть к вышиванью ковров. Яков Андреевич помогал ей; он стал часто прихварывать. В зеленом будуаре стояли пяльцы. Почти с чувственным удовольствием она погружала руки в волны шерсти, подбирала оттенки.

Однажды она кончила ковер и сидела у окна. Ею овладело тихое умиление; она стала думать о том, как незаметно и легко проходила теперь ее жизнь. Все невзгоды и печали исчезли. Значит, ее ждала теперь только смерть? Она долго смотрела на тонкие облачка, мелькавшие в небе, как обрывки белых волос. Ее неудержимо потянуло еще раз побывать в охотничьем доме. Новый владелец никогда не жил в нем. Наконец она собралась. Сойдя с крыльца, она пошатнулась: ее ноги стали совсем слабы. Она сказала горничной:

– Дай мне палку… какую-нибудь палку Якова Андреевича.

Сторож отпер дверь. Она вошла в узенький коридорчик и остановилась, с трудом переводя дыханье. Как давно, как давно это было! В доме все осталось без перемен; сторож только иногда обметал пыль. Она увидела птичьи чучела и оленьи рога в диванной. На письменном столе лежали забытые Ржевским книги. Она увидела свой портрет. Он его тоже забыл. Но теперь ее это не огорчило. В спальне она посидела в кресле возле кровати с голубым одеялом. Она ходила как в склепе. Все умерло. Не была ли и она мертвой? Она посмотрела в зеркало; на нее глядело чье-то взволнованное, тусклое лицо: это была не она.

Потом она вошла в большую залу, служившую раньше местом для стрельбы в цель; солнце играло на радужных выцветших стеклах. Она взглянула на пыльные, узкие подоконники и почувствовала, что вся жизнь ее остановилась. В этой комнате она пережила самые жгучие, бурные часы своей любви. Теперь здесь было тихо, как в разрушенном капище. Она могла теперь умереть. То, для чего нужно жить, для чего она родилась, – минуты счастья – умерли навсегда. Она была почти старухой, лишней на земле, ни на что не годной.

Возвращаться ей было трудно; ноги совсем отказывались служить. Она еле подвигалась по извилистой тропинке. Сосны качались от ветра. Дойдя до первого пригорка, она остановилась и села отдохнуть. Недалеко от нее загибались рельсы; строили железную дорогу. Она, вздыхая, положила рядом с собой палку. Раньше она пробегала здесь, легкая, как газель; теперь она отяжелела. Ее давно уж мучила одышка.

Она поглядела вдаль…

Страницы из дневника[31]

Я кончила гимназию и уезжаю навсегда из В***. Жизнь представляется мне подобно далекому городу, очертания которого теряются и расплываются в тумане. Что я знаю о жизни? Очень мало. Я ее знаю только по романам, и это иногда меня пугает и в то же время придает особенную прелесть мечтам о будущем. Что меня ждет?

Наконец третий звонок, поезд тронулся. Мать немедленно погрузилась в дремоту. Природа, которую я созерцаю из окна вагона, очень однообразна: промелькнет полустанок или станция, в глаза назойливо кинутся две-три «хихикающие» станционные барышни, красная шапка начальника, жандарм и – до свидания! – опять равнина, уходящая в бесконечность.

В соседнем отделении – казачьи офицеры; я перехожу туда, и мы начинаем разговаривать. Мне очень весело, хотя мы говорим самые обыкновенные вещи.

Наш лес… Луна блестит высоко-высоко в небе. Деревья неподвижны. Воздух душист и свеж. Поезд с грохотом проносится по мосту над узкой сверкнувшей серебряной лентой рекой Сорокой. На вокзале нас встречают отец и брат.

—

Я опять дома, и опять началась привычная жизнь. Я опять в своем родном городке.

Душное лето. Небо иногда заволакивается тяжелыми грозовыми тучами. Мирная жизнь. На улицах пронзительно кричат крендельщики. В воздухе висит облаками густая золотая пыль. Над всем царит томная, ласковая, вкрадчивая лень. Тихая наша глушь, своеобразно-поэтическая, сонная, не всколыхнувшаяся, еще не потревоженная никакими призраками, никакими «роковыми» вопросами, никакими призывами. Тихая наша глушь! В тебе мирно родятся, любят и умирают. В тебе водятся еще ворожеи, приколдовывающие сердца «лягушачьей косточкой», в твоих глубоких песках еще роются бедняки, ищущие клады, зарытые там некогда разбойниками, ты вся еще обвеяна, как диким ароматом лесных цветов, поверьями, наивным бредом исчезающих времен, суеверными страхами, светлой и нежной, иногда жуткой поэзией любви и жизни наших бабушек!

—

У нас в доме постоянная суматоха. Мать всегда объята каким-то зудом деятельности, передвижений и перемен. Что у нас делается чуть не каждый божий день, не приведи господи! Пыли одной сколько! Иной раз за сутки не прочихаешься! В «деятельные» дни с утра до ночи слышатся осторожные, значительно переговаривающиеся голоса, глухой шепот ног, скрип и треск передвигаемой мебели. Иногда весь дом загромождается мусором, кирпичами, глиной, ведрами с водой – потом все вычищается, выметается, понятно, ненадолго. А то нет-нет, и вдруг почудятся шорохи и запахи вольной кочевой жизни, в шатрах, под звездами! Весь дом неожиданно начинают ремонтировать. Нас всех переселяют в сад, и мы живем там, под свежею сетью деревьев, беспечно и лениво, как беспечные и ленивые дети кочевых племен. Иногда мы совсем снимаемся, примащиваемся на возы и переезжаем в другой дом, чтоб вести там такую же безмятежную, наивно-очаровательную, бесцельную жизнь.

—

Мать очень любит кур, и у нас во дворе их множество: хвастливые, надутые петухи, суетливые, прожорливые курицы. Она их и лечит. Она всегда серьезная, важная, неразговорчивая и редко улыбается. Какие мысли проносятся в ее голове! Говорят, она была очень красива. Теперь она носит какие-то бесформенные халаты. В те дни, когда нет передвижений, весь дом спит. Слышно, как пролетит муха, с сонным, однообразным жужжаньем. Мать лежит на кровати, не двигаясь, целыми часами. Она никогда не говорит мне о себе и не спрашивает меня ни о чем. Иногда я захожу к ней, она недовольно бормочет: «Вечно ты мешаешь! Только глаза заводить стала!» И опять тихо, тихо. В солнечных лучах кружатся нежные пылинки. Протяжно, звонко перекликаются петухи. Высокое, голубое небо, белые облачка. Выцветшие оконные стекла в сенях переливаются всеми цветами радуги. Воздух золотой и знойный. Неожиданно в доме начинается переполох: потеряли ключи или еще что-нибудь. И опять тихо, тихо.

Отец днем на службе. По вечерам он всегда читает вслух газеты. Когда он читает что-нибудь неодобрительное о «либеральных» мероприятиях, голос его звучит устрашающими громовыми раскатами. Моя кошка Фру-Фру всегда пугается и удирает со всех ног! Если при отце заговорят о социалистах, он приходит в величайшее раздражение. Но он очень добрый. Меня, наоборот, очень интересует борьба социалистов в Германии; мне иногда приходится читать об этом в газетах. Я, вообще, думаю, что от успехов борьбы социалистических партий не только немецких, но и всех других зависит лучшее будущее всего мира. Подумать только, что делалось у нас во времена крепостного права! Мне очень жаль крестьян, потому что они живут такой убогой, невежественной жизнью до сих пор. Мне самой тоже хотелось бы приносить людям пользу, но только я знаю, к чему приложить свои силы и каковы мои силы. У тети Лары своя печальная, тихая, нежная, опустошенная жизнь. Она никогда не была замужем, тетя Лара. Глаза у нее красивые, большие, черные. Она всегда перебирает свой сундук или занимается рукодельем. Ее руки привыкли к крючкам и иголкам, к разноцветным шелковым нитям, к тонкому кружеву. Иногда она вышивает в пяльцах. Брат всегда чем-нибудь занят. В его комнату и войти нельзя, до того она загромождена: у него электрические машины и батареи, фотографической аппарат, чертежи, вычисления, рисунки. По вечерам он играет на флейте или на цитре. Я знаю, что девушка, которую он любил, вышла замуж за другого. Он пишет стихи и никуда их не посылает.

—

По утрам я долго лежу в постели и читаю «Анну Каренину». Какая чудесная, глубоко-человеческая красота в этой книге! Но меня раздражает княжна Сорокина. Мне представляется что-то беззастенчивое и гадкое, пробирающееся в чужую сокровищницу. И когда я думаю о княжне Сорокиной, мне становится больно, словно у меня самой украли что-то дорогое, бесконечно любимое. Тихие-тихие дни, светлые, нежные ночи. Тяжелый зной. Городок наш кажется вымершим. Проезжают водовозы. Кричат крендельщики. Лениво, спросонок тявкнет какая-нибудь собачонка. Слепой звонарь проходит по улице.

Тихое солнце над городом, над рекой и над лесом. Где они, страсть и бурная жизнь? Нужны ли они? Мягкая, вкрадчивая бархатная дремота смыкает мне глаза. Как нежны и причудливы все восприятия в этом золотом тихом зное. По стенам бегают светлые солнечные зайчики. Длинные, трепещущие от пыли золотые лучи легли по полу. Мухи веселятся и затевают легкие хороводы и пляски возле моей постели.

—

Иногда, по вечерам, у нас бывают гости: играют в винт. Все они – люди с положением, солидные, говорят о «житейском», мне с ними скучно. Я ухожу в свою комнату и упиваюсь творениями великих мастеров слова. Я люблю слова и люблю читать вслух. За окнами – ночь. То, что я читаю, властным пленом заполоняет мою мысль. Все мое существо жутко волнуется. Невидимые, неразрывные нити соединяют меня со всей землей, со всеми чувствами, со всеми людьми.

—

По вечерам ко мне довольно часто приходит кухарка Прасковья. Она усаживается на полу возле моей постели, смуглая, как цыганка, и рассказывает о своей жизни. Она вдова, молодая. Мужа ее придавило бревном на пожаре, а дочь с перепугу сделалась идиоткой. От Прасковьи веет неизбывной силой. Она верит в святой смысл всякого бытия. Мне тепло возле нее. «Расскажи, Прасковья, как ты венчалась?» Я перебираю пальцами свои темные волосы. Жизнь в Солдатской слободе, в пригороде, такая же, как и у нас, муравьиная, незаметная, полная своего особенного значения. Низенькие домики. Золотые пески, золотая пыль.

Прасковья разгорается и хочет рассказать мне о «запретном». Я затыкаю уши и говорю: «Не хочу слушать! Молчи!»

Ночью у меня всегда горит лампадка. Мягкий свет. Я томлюсь. Мне душно. Раскрываю окно. Тело дрожит. В душе – невнятная тревога. Странные, слабые шорохи ночи. Что ты такое, жизнь?

—

Хозяева нашего дома живут во флигельке. Они – старички; его зовут Иваном Ивановичем, ее – Марьей Федоровной. Он – высокий, немножко сутуловатый; с усами, очень добродушный, любит говорить «ученые» слова. Она – сухенькая, с правильными чертами лица. Глубокой беззаветной нежностью обвеяна жизнь этих старичков. На окошках у них герани и тюлевые занавески. Как войдешь, сейчас же запахнет какими-то травами, мятой, пылью, лампадным маслом. Вдоль стен – длинные, узорчатые сундуки, и в них разный хлам. Я захожу к ним. У них тихо. Мурлычет кошка. Тюлевые занавески закрывают от жизни. На стенах – олеографии. Иван Иваныч говорит «ученые» слова…

—

Теплая дрожь темных желаний охватывает меня. Я сижу на крылечке с Феей, моей маленькой горничной. Влажный воздух. В сенях соседнего дома замелькал огонек. «К Марье друг пришел», – говорит протяжно Фея. Я тоже смотрю на мелькающий огонек. «К Марье друг пришел», – повторяет Фея. По двору бродят лунные призраки.

Мы выходим из калитки на улицу. В окнах домиков темно. Налево тянется длинный забор. Сонная, мирная жизнь; просыпаются, переживают простые чувства, ложатся спать. В небе рисуется силуэт белой колокольни. За городом – луг, река Сорока, лес, затихший ночью в таинственной немотствующей жизни.

Издали, из серебристо-голубой мглы, доносится свисток локомотива.

Я наконец узнала от Прасковьи все, все про любовь. Я слушала ее в темноте, отвернув лицо…

—

В нашем саду густая зелень, тихо и прохладно. На дворе кудахтают куры. В доме передвижения и перестройки. Я затихла и часто хожу гулять в лес. У реки – цыганский табор, развешано грязное, яркое тряпье. Пахнет травами. Воздух теплый. Я вхожу в лес и чувствую, что меня легко склонить и на доброе, и на злое – вообще, мне как-то трудно провести грань между добром и злом – до того я неустойчива и до того люблю жизнь.

—

Томная прохлада под сенью лесных деревьев. Вот лес не дрогнет – тихий, величавый, важно поднимаются к высокому небу вершины старых деревьев. А вот вдруг прогалина – сколько золотого блеска неожиданно хлынет. И опять глухая, сумрачная, странно волнующая тишина. А вот что-то колыхнуло все деревья, ропот, проносится быстрый ветер, крупные капли дождя. Я прижимаюсь к стволу дерева, совсем промокшая, и счастливо улыбаюсь.

—

Как хорошо пробираться в густой, высокой траве. Солнце сверкает ослепительно. Я иду в траве, потом поднимаюсь по песчаному откосу, прорезанному корнями деревьев. Кажется, что протянулись золотые, дрожащие нити в воздухе и горят. Мечты, как они несбыточны и волшебны!

—

Над городом опять удушливый золотой зной и золотая пыль. Ребятишки пускают змеев. Сонная дремота, жужжат мухи. Все ощущения кажутся мне блестящими блестками, внезапно вспыхивающими и сейчас же угасающими. По вечерам тетя Лара сидит на крылечке и говорит нежные слова нашей собаке Фаусту. Она в стоптанных туфлях, широкой кофте, и волосы у нее связаны в жиденький узелок. «Тетя Лара, я хочу влюбиться». «Влюбись», – машинально говорит тетя Лара.

—

Мы с матерью едем погостить в Лачиновскую усадьбу, к тете Елене. Тетя Лара уже там. Едем по железной дороге. На вокзале нас ждут лошади. Смешной уездный городок. Дома разбросаны сиротливо, как отбившиеся от стада овцы. Пустыри: город недавно горел. На главной улице вывеска: «Килка самолучша». Садов, как в нашем городке, нет. Начались поля. Тарантас мягко покатился по ровной пыльной дороге. Ехать пятьдесят верст. Мать сейчас же погрузилась в дремоту. «Мама, посмотрите, как хорошо!» – «Видела», – говорит она и кивает головой уже во сне.

Кругом необъятные поля, мягкая зелень, синеющие горизонты. Золотой зной. В воздухе чудесное трепетание теплых лучей. Душа рвется навстречу простору. Попадаются деревни, села. Крестьянки с наивным любопытством смотрят на нас. Улыбаюсь, не знаю чему. На горизонте – лес. Проезжаем мимо – а вот уже лес потонул в сиянии. Становится слишком жарко. У меня против воли смыкаются глаза…

Как прекрасно Лачиново! Старый парк с вековыми липами… Детей у тети Елены много. Нам обрадовались. Шум, гам, смех, шутки, росказни. Все Ольховские – здоровые, «черноземные». Но жизнь у них такая же, как у нас, только более изобильная и тучная. Все то же: лень, беспечность, бесцельная, усыпляющая, убаюкивающая дремотными грезами жизнь. Просто приятно жить: будто легко качают волны и дремлешь.

—

За березками прокуковала в последний раз кукушка. Воздух теплый, как парное молоко. Тени сливаются. В Лачиновской усадьбе все объяты ленивой истомой. Парит; будет гроза. Я сижу в полутемной гостиной и, сама не знаю почему, начинаю тосковать. Минуты медлительно скользят. Зеркала окутаны сумраком. В соседней комнате Лидия играет бесконечно грустную, жуткую мелодию. Я представляю себе ее тонкие, стройные пальцы. Звуки, как живые существа, кружатся в воздухе, они неуловимо становятся частью воздуха, атомами воздуха, вместе с воздухом проникают в меня и заставляют меня страдать. Еще минутка – и я закричу диким голосом от непонятного ужаса. Входит Андрюша и садится рядом со мной. Я успокаиваюсь. Я вижу только, как блестят его глаза. Андрюша – гимназист и плохо учится. Я думаю, что он – слишком «черноземный» и потому не может хорошо учиться. «Андрюша, тебе снятся страшные сны?» Он молчит и кладет голову ко мне на колени. Я начинаю гладить его волосы. Какие-то электрические искорки пробегают по моим пальцам. Я чувствую, что Андрюша дрожит всем телом. Я тоже вздрагиваю. Меня охватывает странное волнение, и вдруг я начинаю понимать причину своей тоски. Я порывисто отталкиваю Андрюшу и встаю. Мне душно. Лидия кончила играть и входит в гостиную. «Пойдем на курган», – говорит она неестественно-возбужденным голосом. Мы проходим по цветнику; голова кружится от острого, пряного запаха цветов.

Мы ложимся на густую траву. Я не вижу Лидии и только чувствую теплоту ее гибкого, нервного тела.

– Я не могу жить в Лачинове, – говорит Лидия глухим, страшно звучащим шепотом. – Я здесь задыхаюсь. Если папа не даст денег, буду голодать, но все-таки поступлю в академию.

Ярко блеснула молния. Раскат грома. Я думаю, что у Лидии не хватит решимости.

– Ты никуда не поедешь…

– Поеду…

Неожиданно проливной дождь. Будто рои жужжащих пчел обрушились на листву. Мы кинулись со всех ног к дому…

Засыпаю и слышу шум ливня.

Утром чудесный солнечный свет.

Мы с Толей едем кататься верхом.

Русские равнины! Хороши вы, непостижимо хороши в вольном своем просторе. Вдруг всей душой рванешься к вам и замрешь от неожиданно взволновавшего тебя чувства. Будто душа соприкоснется на миг с вечностью. Вот они раскинулись, зеленые и пахучие, ветерок колышет спелую рожь – крестьянское добро, – и волнуется она, как начинающее утихать море.

Лошади быстро мчатся с глухим топотом. Дорога не пылит. Мы отдохнули немного под деревьями и опять помчались. Вперед! Меня охватывают темные желания. Вперед, без оглядки! Узкая лощинка, светлая ключевая вода пробивается – перескакиваем. У меня волосы растрепались, обнажилось колено. В голубых глазах Толи замечаю странный блеск. Мчаться!.. так, чтобы дух захватило!..

—

Женя очень взволнован какой-то статьей об «антидарвинизме». Его так и зовут теперь «антидарвинистом». Я сунула на минутку нос в эту книгу. Ах, нет! Мне просто хочется жить, и меня интересует жизнь без всякого отношения к тому, как ее рассматривают господа ученые и – в частности – Дарвин.

Тихий облачный вечер, мерцают звезды, старый Лачиновский парк затих. От цветника доносится опьяняющий запах. На балконе зажжена лампа; разговаривают. Я сижу на качелях, и Женя тихо меня раскачивает. Легкие тени важно и торжественно, как прекрасные дамы на старинных гравюрах, бродят в аллеях парка. Женя говорит что-то утомительное и скучное; я не слушаю. Я думаю свои думы, и они порхают, как пестрые мотыльки в безветренный день, когда очень жарко.

Неожиданно для себя самой я говорю: «Я уеду из дома». Женя улыбается. «Ты скоро сломишь себе шею». И в глазах у него такой же блеск, как у Толи. «Как?» – спрашиваю я. «Ты ведь понимаешь?» Я вытягиваю руку и крепче схватываюсь за веревку. «Может быть». Я улыбаюсь. «Может быть…» Кружевные облака неподвижны в небе.

—

Этот разговор был вчера. Сегодня я весела целый день. Мы бегаем с Женей по парку. Тетя Лара увидала нас и побежала за нами, смешно кувыркаясь, как растерявшаяся перепуганная курица. Мы спрятались за деревьями и притаились. Она кричит: «Женя! Лара!» Мы выскочили. У нее взволнованное, рассерженное лицо. Она отводит меня в сторону и говорит: «Ты, Лара, добегаешься…»

—

Я думаю о тете Наде. Она тоже никогда не была замужем, как тетя Лара. Я знаю, что у нее был чудесный голос и жених-офицер. Дедушка не захотел, чтоб она поступила на сцену и вышла замуж за офицера. Такого отца можно возненавидеть; тетя Надя чтит его память и заботится о его могиле.

—

Сегодня лунный вечер, прозрачный-прозрачный.

Мы с Аглаей медленно прогуливаемся по ржаному полю. Дорога, белая, твердая, изъезженная колесами крестьянских телег, ведет, кажется, в бесконечность. Ни одного облака в небе. На горизонте вырисовывается мельница. От ржаного поля чудесно пахнет.

Аглая ровно ступает. Я смотрю на ее правильный профиль и черные глаза. Ее румяное лицо кажется теперь бледным. Я знаю, о чем она думает: она всегда мечтает об очень богатом женихе и об экипаже. «Как я не люблю детей!» – говорит она неожиданно. «А если у тебя будет ребенок?» – «Не будет». – «Ты этого не можешь знать». – «Никогда не будет», – говорит она и смеется. Мне жутко от ее смеха. Мне иногда кажется, что Аглая – сумасшедшая.

—

Толя приехал сегодня откуда-то совсем пьяный. Он сейчас же подошел ко мне и стал говорить что-то заплетающимся языком. Глаза его, всегда такие блестящие и красивые, теперь мутные и какие-то жестокие. Я боюсь и убегаю на «женский» верх. Он – за мной. Тетя Лара – за нами.

Я чувствую всем своим существом, что меня властно влечет к Толе.

—

Мне кажется, что я влюблена в Толю. Я волнуюсь, когда думаю о нем.

Сегодня приехал доктор. Он еще совсем молодой, у него старая жена. Может быть, потому он так меланхоличен. Мы все идем гулять. От ржаного поля веет сильным, крепким запахом спелых колосьев. Большая золотая луна блестит высоко в небе. Мы переходим по мостику через узенькую, тихо журчащую речку Каньшу и входим в сосновый бор. Торжественным покоем веет от высоких прямых сосен. Иногда кажется, нет-нет и проскользнет кто-то легкими стопами по прошлогодним иглам. Как тихо! Толя нагнулся и поцеловал меня. Мы возвращаемся по мирным, спокойным полям. У меня сердце сильно бьется. Из-за деревьев блестят огоньки усадьбы.

—

Мы с Толей едем кататься на лодке по озеру. Камыши неподвижны. В лунном блеске озеро кажется серебряным. Где-то далеко нежно и звонко прокричала неожиданно пробудившаяся птица. Я опускаю руку в воду: теплая вода. Толя перестал грести и смотрит на меня, улыбаясь. «Я в тебя влюблен», – говорит он. У меня сердце часто-часто бьется. Я вынимаю руку из воды. «И я в тебя влюблена», – бормочу я тихо. Он бросает весла, садится рядом со мной и обнимает меня. Я вся дрожу и отворачиваю лицо. Он целует меня в шею. «Не надо, не надо», – говорю я. Мы выходим на берег и медленно, не обменявшись ни одним словом, возвращаемся домой.

—

Мать целыми днями дремлет на балконе. Когда я подхожу к ней, она говорит: «Фу, жара какая! Отстань!»

—

Сегодня я проснулась очень рано.

Совсем не хочется спать. В саду тихо. Еще не чирикают птицы. Деревья неподвижны. Розовая заря нежно окрасила восток. Веет легким холодком. Я гляжу в сад, улыбаюсь и думаю о Толе.

Вечером ходила на гумно. Там и скотный двор. Крепкие жирные коровы жуют корм. Пахнет теплым навозом. Куры кудахтают. Скотница Арина показывает мне новорожденного теленка. У нее рябое, доброе лицо и платочек сбился набок. Я стою, окруженная курами, телятами, коровами, болтливыми индюками. Вверху – вечернее тихое небо. Теплый воздух. Я думаю о неутомимой, могучей деятельности природы, выражающейся в созидании бесконечно разнообразных форм и бесконечно разнообразных душ.

—

Вчера мы весь вечер целовались с Толей в беседке.

—

Мы сидим на кладбище: я, Аглая и Надя. Надя мечтает о деятельности сельской учительницы. «Как хорошо любить!» – думаю я. На могиле трава теплая. Кладбище окружено высокими кленовыми деревьями, из-за которых виднеются бедные понурившиеся избы. Заблаговестили ко всенощной. Потянулись к ветхому храму убогие прихожане. Мы возвращаемся домой. Цветет гречиха. Сладко пахнет. Серовато-лиловые облака плывут в небе. Придорожные ветлы слабо качаются. Чумазые ребятишки едут верхом на прутьях и орут. Из сада веет усыпляющей дремотой и прохладой. Последняя птичка чирикнула. Мы встречаемся с Толей на террасе и смотрим друг на друга, как обезумевшие.

—

Я сижу на ступеньках балкона и черчу палочкой по песку. Тихий вечер. Собаки лежат возле цветочных клумб. Ручной ворон перелетает по дорожкам. Темные желания мучают меня. Мне хочется любви, любви. Я вся дрожу.

Мы идем с Толей в парк. Лунные полосы дрожат на дорожках. Нет ни малейшего ветерка. «Я тебя люблю», – говорит Толя. Я чувствую прикосновение его рук и губ. Я закрываю глаза. «Я тебя люблю», – повторяет он и крепче обнимает меня. «И я тебя люблю…»

—

Я начала писать рассказ о любви и смерти молодой девушки, кончающей жизнь под поездом. Мне хочется передать на бумаге чувство самой безумной влюбленности. Голова у меня кружится. Рука дрожит. Я пишу какие-то бессвязные слова.

—

Вечерняя заря и тишина в поле. Мы идем с Толей по дороге. Нам встречаются крестьянские телеги; они медленно проезжают, поскрипывая. «Скоро мы уедем», – говорю я. Мы идем обнявшись. Я очень счастлива, и мне грустно при мысли о разлуке. Зачем об этом думать? Мы проходим мимо мельницы и спускаемся к озеру. Листья на кустах стали блекнуть. Осень уже не за горами.

—

Скоро уезжаем. Мы идем с Толей в парк. Темная ночь, глухо и тревожно шумят деревья. Иногда кажется, что кто-то подкрадывается в темноте. Мы сидим на скамейке обнявшись. «Ты меня не забудешь?» – говорит Толя. «Нет, не забуду». Я чувствую его горячее дыхание. Мне тепло, спокойно и грустно. Так скоро все кончится! Мне кажется, наша любовь была сном. Неужели все кончится?

И мне опять кажется, что кто-то подкрадывается в темноте.

—

Мы уезжаем из Лачиновской усадьбы. Все Ольховские едут провожать нас. Для тети Нади не хватило места на дрогах: она стоит возле калитки и улыбается в последний раз. Мы с Толей едем верхом. Я – на Огнянке, он – на Козодое. Мы мчимся вперегонки.

Проехали двадцать пять верст. Ольховские вернулись в Лачиново, мы с матерью, тетей Ларой и кучером Никитой едем на дрогах. Совсем стемнело.

—

Я начинаю плохо разбираться в своих ощущениях. Жизнь представляется мне темной, страшной загадкой, не дающей ответа. Мы переехали на другую квартиру. Тетя Лара везла в мешке нашу собаку Фауста, а я в корзине – кота и кошку Фру-Фру. Иногда я тоскую о Толе; он теперь в юнкерском училище. Наступила осень, полились бесконечные дожди, небо покрыто тучами. Сад обнажился. Птицы улетели. Двор грязный. Холодно. Я выхожу иногда на крылечко, но все так противно, грязно, безнадежно, что я сейчас же прячусь в дом.

Неуютно и как-то опустошенно в душе. Нет больше золотого зноя. Не слышно пронзительных криков крендельщиков.

Городок наш стал серым, скучным. Мокрые, понурые, безобразные домики обнажили внезапно все свои изъяны: густая сень деревьев не закрывает их больше. У одного домика какие-то обшарканные, облупившиеся стены, другой весь в пятнах неизвестного происхождения, на третьем крыша сидит набок, как шапка набекрень на пьяной голове, четвертый неожиданно обнаружил свой возраст, и ясно стало, что он стар, очень стар и недолго осталось жить ему. Длинные, мокрые, серые заборы уныло тянутся, как вереницы калек, с выломанными местами досками. Голые ветки деревьев торчат во все стороны. Каркают вороны. Жители городка тоже уже не такие, так летом, мирные, обвеянные душным золотым зноем, мечтающие о чем-то, безмятежно грызущие подсолнухи, – нет, и они тоже – хмурые, грязные, сердитые, переругиваются между собой и внезапно обнажают все свое душевное убожество, безотрадную скованность своей мысли, бессодержательность и угрюмую, хмурую скуку своей жизни.

Я хожу по своей комнате из угла в угол и упорно думаю: «Жить так больше нельзя!»

И я вижу из окон хмурое небо, закрытое тучами, мокрый забор, голые ветки деревьев, озябших, съежившихся ворон, безотрадную, унылую жуть осени.

– Жить так больше нельзя!

—

Иногда захожу к тете Ларе, но с ней не о чем говорить. У тети Лары в комнате всегда хранятся яблоки и приятно пахнет. Занавески на окнах белые. На постели белоснежные подушки, но постель смятая: тетя Лара нет-нет да приляжет, соснет часок, опять пробудится, начнет вязать или вышивать. Чего у нее только нет в разных узелках, картонках и большом желтом сундуке – вышитые коврики, тончайшие кружева, смотанные в клубки, гирлянды искусственных цветов, разные сувениры, бабушкины шали; на маленьком столике возле окна – разрисованная маками чайная чашка и серебряный кувшинчик или – как тетя Лара говорит – «кушинчик». У нее тихо, как в келье. Сама она сидит в большом платке и часто-часто моргает. Любила она? Нет, должно быть; она такая тихая и кроткая, робкая, как забившаяся в щель мышь.

—

Своего рассказа я никуда не пошлю; вышло что-то бессвязное. Я опять начинаю интересоваться социализмом и внимательно прочитываю все, что могу достать у Ольги Егоровны, учительницы городского училища, по этому вопросу, а потом размышляю, медленно прохаживаюсь по комнате, и так углубляюсь в свои мысли, что ничего не вижу вокруг себя. Довольно быстро я выясняю наиболее существенные пункты. Мое воображение неутомимо работает. Я представляю себе землю без городов, с бесчисленными фермами, разбросанными среди зеленых лугов и лесов, и новых людей, освобожденных от нищеты и слишком властно и мучительно управляющего жизнью закона конкуренции. Желанный закон заработной платы, унизительные условия, сопровождающие стремление человека к труду! Этого не должно быть. Я знакомлюсь с историей революционных движений в Западной Европе и с деятельностью русских революционных партий. Сильней всего мое воображение поражает Мюнцер.

—

Я замечаю, что мой интерес к революционным движениям как-то слабеет. Сама не знаю почему. Может быть, потому, что мне хочется жить самой непосредственно. Может быть, что у меня натура вовсе не героическая.

—

Все тускло, все мысли тусклы. Я совсем забросила свои «нелегальные» книги и тетрадки с размышлениями и предпочитаю читать романы, перечитывать классиков или просто неопределенно мечтать, лежа на кровати. В жизнь нужно входить смело, а я еще не знаю, есть ли у меня смелость. Я начинаю внимательней разбираться во всех своих душевных движениях и задаю себе вопрос: «Выйдет ли что-нибудь из меня?» На этот вопрос я ни за что не отвечу утвердительно, так как сознаю, что беспрестанно колеблюсь во всех своих решениях и мнениях, устремляюсь то к одному, то к другому, отклоняюсь от своих целей, потому что не умею настойчиво преследовать задуманное. Моя мысль поминутно расплывается и перемещается, как золотое солнечное пятно на стене, ее окраска меняется, как меняется окраска неба.

Серые тучи ползут в небе, как ненасытные чудовища, пожирающие солнечный свет. Я сижу целыми днями за какой-нибудь книгой, закутавшись в большой платок.

—

Выпал снег. Люди кажутся бодрей и все – румяные. Ко мне тоже временами возвращаются уверенность и душевное равновесие. Затопили печки. Стало веселей в доме. Опять передвигают мебель. (Осенью мать всегда хмурая и не проявляет своей обычной деятельности.)

—

Длинные зимние вечера, морозные ночи, днем бледное солнце. Оконные стекла разрисованы тончайшими узорами. Часто белая пелена метели закрывает небо.

—

Я еще не написала о наших знакомых, но они мне неинтересны. Один из них – директор банка; высокий блондин и, говорят, очень умный. Жена его тоже высокая и охотно поет, когда ее просят, хотя голосок у нее маленький. Потом председатель управы, очень богатый и старый. Жена у него веселая и удивительная хозяйка. Потом жена предводителя дворянства – сам он почти безвыездно живет в имении, – она была красавицей, а теперь… теперь только жалуется, что у нее много детей. Есть еще и другие. Все они мне неинтересны, потому что их жизнь уже сложилась, течет по ровному руслу, а я еще стою на пороге жизни, мечтаю о всяких несбыточных вещах. Встречаясь со мной, они говорят: «Здравствуйте, Ларочка! Ларочка все хорошеет!» Я улыбаюсь и исчезаю, а они садятся играть в винт.

—

К нам приехала погостить Аглая. Я очень довольна. По вечерам читаю ей вслух, но она зевает. Тогда я бросаю книгу, и мы начинаем разговаривать. Аглае хочется влюбиться, мне тоже. Мы лежим на постели. Я смотрю на правильный профиль Аглаи. Ее плечи немного обнажены. За окнами – метель. Ветер воет в трубе. Аглая говорит, вздрагивая и волнуясь: «Как хорошо целоваться!»

С ее приездом моя жизнь стала интересней, мы ежедневно ходим гулять и переглядываемся с прохожими. После прогулки мы возвращаемся по огромной пустынной площади, ярко освещенной луной. Ночной сторож проходит мимо нас с трещоткой. Кое-где лают собаки. Мы обе взволнованы.

—

Наступила весна. Аглая уехала в Лачиново. Кругом пробуждается нежная, весенняя, манящая жизнь. Как-то особенно звонко перекликаются женщины у ворот. На улицах журчат ручейки. Воздух пахуч и прозрачен. Я часто хожу гулять на железнодорожное полотно. «Быть свободной!» – думаю я. Взгляд мой охватывает бесконечный горизонт, разлившуюся реку, крошечные островки черной земли, затопленную мельницу, по-весеннему засиневший лес. Высоко в небе ласковое солнце. «Быть свободной! Преодолеть все препятствия!»

—

Весна совсем. На железнодорожном полотне расцвела розовая жимолость.

Наш городок удивительно помолодел. Странные метаморфозы бывают с домами. Весной они тоже оживают. Веселей стоят трубы. Свежая зелень заботливо прикрывает изъяны, причиненные временем и людской небрежностью. Вон тот дом стал совсем как новый, а вот этот даже щеголевато, будто прихорашиваясь, выглядывает из-за кустов черемухи и приветливо зазывает в свое лоно. Опять стали кричать крендельщики.

—

У нас в гостиной очень старая мебель, обитая красной полинявшей тканью. Нежные полосы лунного света дрожат и переливаются на полу. Я лежу на диване и мечтаю. Свежий весенний опьяняющий воздух вливается в раскрытое окно. Я слышу чьи-то шаги по тротуару. Какой-то офицер останавливается у окна и зажигает спичку, чтоб закурить папироску. На одно мгновение ярко освещается бледное красивое лицо. Офицер ушел. Мое сердце сильно бьется, и я как-то странно и радостно чувствую себя женщиной и думаю, что и для меня уготован светлый, благоуханный, чистый и прекрасный дар любви.

В столовой собираются к ужину.

Я долго не могу заснуть. Меня уже не мучают темные желания. Я думаю о любви, о радостной, светлой, чистой любви, соединяющей человеческие существа на всю жизнь. Мне кажется, что тысячи серебряных колокольчиков звенят под землей.

—

Я сижу у окна. «Пришло времечко любить», – напевает, наигрывая на гармонике, у ворот противоположного дома кучер Трофим. Я знаю, что он хочет пленить горничную Наталью. «Мне что-то все не спится», – говорю я нашей кухарке Прасковье. «Замуж пора», – говорит она и значительно и лукаво улыбается. Нет, я не хочу замуж, но мне хочется влюбиться.

—

Мне кажется, что я влюблена в офицера, которого видела два-три раза у знакомых. Он живет в маленьком деревянном домике у вдовы нотариуса. Его зовут Николаем Андреевичем. По вечерам я подкрадываюсь к его домику и подолгу стою у окна, закрытого ставнями. Я слышу только шаги, но этого с меня достаточно. Мне жутко, потому что я как-то воровски вторгаюсь в чужую жизнь. И мне приятно, потому что за этими ставнями живет таинственное, странное для меня существо, знакомое мне только по романам, – мужчина. Я припоминаю, как он смотрит немного исподлобья, и каждую минуту боюсь, что меня увидит какой-нибудь прохожий.

—

Я больше не буду ходить к окну Николая Андреевича. Я была вчера на концерте и видела князя В***. У него наружность кондотьера и в то же время нет той наводящей ужас жестокости, чувствующейся на лицах итальянских бандитов. Но оно так же пластически неподвижно. Он походит на прекрасный старинный портрет. Я не сплю по ночам и волнуюсь. Я часто прохожу мимо его красного кирпичного домика, полузакрытого густо разросшимися акациями. Но это – только мечта! Этот прекрасный князь недоступен. Я могу только думать о нем.

Я ухожу на кладбище, к могиле сестры Лели и подолгу смотрю на небо, на облака, на надгробные памятники и вдыхаю аромат листьев, скромных кладбищенских цветов и рыхлой от дождей черной земли. Жизнь пройдет, как сон.

—

Лето. Я сижу на берегу Сороки. Книгу я положила рядом с собой на траву. Неужели можно читать, когда переливается и блестит вода, ярко горит солнце, трепещет листва от легкого ветерка? Я не могу читать. Я взяла с собой Достоевского. Но я боюсь, и не только теперь, когда природа так хороша, лучше всяких книг, но и вообще. Он возбуждает странные, отравляющие мою душу желания. Именно отравляющие. Мне хочется быть Лизой и пойти после бала к Ставрогину, хочется быть Ставрогиным и умереть после того, как жизнь еще до смерти изжита даром. Бог знает, какие странные, нелепые желания зарождаются во мне, когда я читаю Достоевского. Мне хочется тогда отрицать жизнь, а это неестественно во мне, потому что я ее люблю. Да, мне хочется здоровой, совсем здоровой жизни. Жить просто и легко, как люди, всегда соприкасающиеся с природой, рано вставать и приветствовать зарю, зажигающуюся на горизонте нежными розовыми огнями…

Недалеко от того места, где я сижу, – водяная мельница. Я никак не могу понять, что такое добро и что такое зло. Во мне много порывов, любовь к жизни, ко всем ее проявлениям и любовь к себе, к своему телу, ко всем своим ощущениям и ко всем своим инстинктам, даже к самым низменным и звериным. Я думаю, что душа человеческая слишком сложна, чтоб ее можно было судить и осудить.

Легкие облака плывут в небе, я закидываю голову. Жизнь проходит так же незаметно, как проплывают облака. Вода зеркальна, и облака отражаются в ней. Лес задумчив, и деревья чуть-чуть колышутся. Я думаю, что, может быть, когда буду старухой, буду сидеть на этом же берегу, и тогда жизнь будет изжита, и нечего будет желать.

Вода блестит. Жарко. Солнце жжет.

—

Лето прошло совсем незаметно. Я решила наконец поступить на сцену. Если даже нет у меня таланта, все же будет хоть какая-нибудь жизнь. Замужняя сестра прислала немного денег. В половине августа я поеду.

—

Облаков больше в небе, чем летом. Иногда по вечерам в теплом воздухе чувствуются холодные струйки.

Мать уже говорила, что нужно осмотреть зимние рамы.

—

Я часто сижу у колодца и бросаю в него камешки или хожу по двору, по густой траве, и думаю о будущем.

—

Тихая ночь. Звезды сегодня кажутся особенно большими и блестящими.

Я думаю, что жизнь – удивительная сказка, прекрасная сказка, которую создают сами люди. Мне хочется быть Саламбо и смотреть на звезды. Мне хочется быть восточным поэтом и говорить слова, сладкие и опьяняющие, как сок виноградных гроздей.

На траве – роса. Легкий холодок.

Сегодня я уезжаю.

У отца расстроенное лицо. В первый раз замечаю, что у него легкая проседь в бакенбардах.

Мать провожает меня на вокзал, но она не находит ни одного слова, нужного моему сердцу, и я тоже не нахожу ни одного слова для нее в своем сердце. Мне очень больно: неужели мы – чужие?

– До свиданья, мама, – говорю я и чуть не плачу, потому что не нахожу нужных для нее слов.

– До свиданья, Лара, – говорит она и холодно прикасается губами к моим губам. И я не могу понять, жалеет она меня, боится за мою участь или ей решительно все равно и важны только те часы, когда она лежит на постели, вытянувшись и закутавшись в большой платок, и дремлет – или о чем-то грезит.

Поезд трогается. Я прощаюсь с моим родным городком. Закрываю глаза и припоминаю, как во сне уже, солнце, зной, маленькие домики, пыльные улицы, крендельщиков, тихую, притаившуюся жизнь захолустных людей. Мелькнула розовая жимолость, уже без цветов, Сорока, потянулся бесконечный Грибановский лес.

Ровные поля. Замелькали станции, маленькие и большие, переполненные суетящимися, торопливо бегающими людьми.

Я приезжаю утром. На горизонте синеют холмы. Сажусь в экипаж, посланный гостиницей. Вместе со мной садится какой-то маленький незначительный человечек с рыжеватыми усами, очень желающий быть любезным. Он изо всех сил хлопочет, чтоб мне было удобно, и при этом проламывает мою картонку, наступает на саквояж и вообще производит беспорядок. Он спрашивает меня: «Вы издалека?» Я так недовольна, что не считаю нужным отвечать. Наконец я в гостинице; внизу бегают торопливо и озабоченно люди, каждый по своим делам, и меня охватывает радостное сознание, что я тоже вхожу в жизнь, тоже займу свое место, тоже попробую бороться и завоевать что можно.

Сейчас же иду осматривать город, захожу в библиотеку и потом решаюсь, с сильно бьющимся сердцем, ехать в летний театр, чтоб узнать, могу ли поступить в труппу, игравшую в этом городе.

Возле низенького здания стоят бритые люди, очень неряшливо одетые. Мне неприятно думать, что это именно и есть актеры, мои будущие сотоварищи, но я все же спрашиваю, могу ли видеть антрепренера. Они начинают свистать, смеяться и говорить: «Антрепренер наш удрал». Я смотрю на их бритые лица недоумевающим взглядом и соображаю, что в городе есть еще антрепренер зимнего театра, и еду к нему. Мне отворяет дверь низенький, чопорный, очень худой человек и смотрит на меня надменно и пренебрежительно. Я чувствую себя оскорбленной. Он сообщает, что труппа набрана еще с Великого поста. Я возвращаюсь в гостиницу совсем расстроенная и узнаю, что рядом со мной живет актриса Елецкая. Иду к ней. Там сидят гости: высокий плотный пожилой блондин и брюнет необыкновенной красоты. Блондин, фамилия которого Вартов, сейчас же вызывается поговорить с антрепренером и устроить меня в труппу. Я возвращаюсь к себе, усаживаюсь на окно и начинаю смотреть на улицу. Напротив меня живет нотариус. Какой-то господин смотрит на меня из окна. Я ему улыбаюсь. Он раскланивается. Воздух теплый и немного пыльный. На горизонте синеют холмы. Играет шарманка. Вечером ко мне приходит Вартов и говорит, что дело улажено. Он такой солидный, с большой лысиной. Я ему благодарна и очень рада, когда он уходит. Итак, я – актриса.

—

Я переехала на квартиру к Анне Андреевне Олеговой, вдове судебного пристава. Она толстая и спокойная женщина. Все вещи у нее стоят на тех же местах, на которых стояли тогда, когда был жив ее муж, а он умер лет двадцать тому назад. И все ее чувства и отношения к жизни остались неизменными с дней ее юности. Но к ней привлекает ее редкая, трогательная доброта. У нее сын студент, и он скоро должен ехать учиться. Репетиции еще не начались, и я хожу по вечерам в городской сад слушать музыку. Сегодня неожиданно начинает лить проливной дождь. Какой-то офицер предлагает мне свой зонт. Мы вступаем в разговор. У него толстая, красная шея, масленые глаза и неприятная улыбка. Но говорит он хорошо, вставляет меткие замечания о театре и резко обрисовывает типы офицеров своего полка. Я испытываю к нему дружеское чувство. Он приглашает меня к себе. Я соглашаюсь. У него маленькая квартира. Он велит денщику поставить самовар и показывает мне альбом, в котором много карточек его невесты, умершей несколько лет тому назад. Он все время старается поцеловать меня. Я отстраняюсь и чувствую гадливость к этому краснолицему, с маслеными глазами, толстому человеку, страдающему одышкой. Ему удается поцеловать меня в щеку. Мне становится жутко и неуютно в этой маленькой квартирке, с комнатками, похожими на клетки, и с ободранной мебелью. Может быть, это – какая-нибудь ловушка? Я собираюсь идти домой. Он близко подходит ко мне, смотрит на меня в упор и говорит. «Вы мне страшно нравитесь!.. Ведь вам не в первый раз!» Беспредельный ужас сказанных им слов остро проникает в мою душу. Отдаться! Первому встречному! «Нет, нет, – отвечаю я, и голос мой дрожит, – вы ошиблись». Он сильно багровеет и говорит: «У меня хватит благородства отпустить вас, но другой этого не потерпел бы». Я выхожу на улицу, дождь прошел, желтая луна высоко блестит в небе, я вижу белую колокольню, тесные, сжатые ряды лавчонок, длинную улицу. «Какой кошмар! – думаю я. – В жизни, должно быть, много безумия и ужаса, о которых я не подозревала». Я ложусь в постель. Все это было дурным сном. Я стараюсь представить себе тетю Лару, вышивающую ковер, ее комнаты, белые занавески. В окно я вижу небо и звезды. Совсем тихо. Деревья неподвижны. И мне приятно сознавать, что я живу одной жизнью с этой тишиной, с этим небом, с этими звездами.

—

Сегодня мне кажется, что мне очень трудно будет выяснить себе, чего я хочу от жизни. Мои желания? Они разлетаются, как мотыльки или как стая пробудившихся на рассвете птиц. Этих желаний так много, и они так разнообразны. Я даже не могу удержать их надолго в душе. Но главное, я не могу ясно представить себе своего жизненного пути. И не только ясно, но и вообще не могу его себе представить.

—

Иду смотреть Волгу и вижу только узенькую речонку, затерявшуюся в песках.

—

Начались репетиции. Мне по утрам приносят какой-то грязный клочок бумаги и карандаш: я пишу свою фамилию на этом клочке. Началась деятельная жизнь. Я хожу в театр. Ставят какие-то старые, затасканные мелодрамы. Я мечтала о Шекспире! Эти мелодрамы наводят на меня скуку. Мне дали роль горничной. Актеры переговариваются между собой. Они все бритые, и их лица при грязноватом свете керосиновых лампочек кажутся увядшими, усталыми, какого-то пепельно-синеватого цвета. Свалены в кучи декорации. Люди ходят как тени и переговариваются замогильными голосами. В узенькое окошечко проникает тонкий золотой луч, и жутко освещается лежащая на декорациях слоями пыль. Актеры сообщают друг другу о том, где, как и что они играли.

—

Я думаю, что у меня нет призванья к сцене. Если бы оно было, я волновалась бы, играя даже роль горничной.

—

Я теперь часто ухожу в большой сад, примыкающий к квартире Анны Андреевны. Читать я не читаю, а так, смотрю на бледное, осеннее солнце, на начинающие желтеть деревья, вдыхаю тонкий, острый запах влажной земли. В воздухе протянулись белые паутинки. Тихое солнце над садом, над городом, над землей. Мне хочется сидеть долго, в полной неподвижности, ни о чем не думать и созерцать то, что я вижу. Скоро солнце будет еще холодней и бледней.

Где мне бороться с жизнью!

—

Анна Андревна познакомила меня с доктором Баровым и его женой.

Сегодня у нас был интересный разговор о сцене. Под конец доктор авторитетно заявил: «Вы пошли на сцену потому, что вас тянуло к богеме». Я сказала: «Нет. У меня были другие причины». И я знаю, что сказала правду.

Доктор этот с большими странностями, летом носит толстое драповое пальто и, говорят, не любит своей жены. Он ужасно к ней придирается. Она – толстая, красивая, любит его, мучается, заботится о нем и несколько раз пыталась кончить самоубийством.

—

Сегодня я встретила за кулисами того красивого брюнета, которого видела у актрисы Елецкой. Он прямо подошел ко мне и сказал, улыбаясь: «Мы ведь знакомы?» Худая и лысая актриса Валкина спросила меня: «Вы знакомы с Оронским? – И почему-то прибавила: – Как мне вас жаль!»

—

Вечером я встречаюсь с Оронским в городском саду. Мы идем, как старые знакомые, и разговариваем. Я очень волнуюсь. Он иногда поглядывает на меня своими черными прекрасными глазами и улыбается. «Вы любите жизнь?» – спрашивает он. «Да, – отвечаю я, – я люблю ее за все приманки, за все соблазны, за все добро и зло. Я думаю, что жизнь – волшебная и удивительная сказка». Он говорит: «Жизнь гораздо грубей и проще, чем вы думаете. И она не так фантастична. Можно сказать, что она вовсе не фантастична. У вас есть богатый покровитель?» Я не понимаю, неужели он говорит серьезно. «У меня нет покровителя, – отвечаю я, – и не может быть. Если я полюблю – я полюблю, и только». Он смеется и говорит: «Вы не понимаете жизни. С этим вы далеко не уедете. Жизнь нужно брать такою, какая она в действительности. Вы никогда не добьетесь успеха, если не будете брать жизнь грубо». Я не совсем ясно понимаю его слова. Неужели он намекает на то, что я должна продаваться? Впрочем, он, наверное, думает, что я – такая же, как большинство актрис, и легко могу идти на всякие уступки. Право, он совсем не знает, что во мне много гордости. Уже темнеет. У меня кружится голова. Его близость меня пьянит. Мы садимся на скамью. Я вижу только огонек его папироски. Журчит фонтан. Тихо играет музыка. Теплая августовская ночь. Небо темное в облаках. «Я могу в него влюбиться, – думаю я, – до потери рассудка».

—

Сегодня я рассказала Анне Андреевне о моей встрече с Оронским. Она пришла в ужас: «Ларочка! Вы знакомы с Оронским! Бросьте это, пожалуйста!» Я смотрю на нее с самым чистосердечным изумлением. «Почему?» – спрашиваю я. «Он опасный, гадкий, гадкий человек, – говорит она. – У его жены чахотка, потому что он постоянно изменяет ей. Вы понимаете, Ларочка, сколько горя видела эта женщина! Кроме того, он бездельничает, не работает, живет подачками жены…» В небе медленно плывут причудливые облака с нежно-серебряными краями. По улице проезжают пролетки. Воздух тихий. Пожелтевшие деревья неподвижны. Я поражена и думаю: «Это невозможно. Разве не может эти слухи распускать его жена?» И у меня кружится голова.

—

Анна Андреевна познакомила меня с акушеркой Насоновой и ее матерью. Это очень трогательная семья. Мать Насоновой была очень несчастна замужем и, когда овдовела, стала умолять дочь не выходить замуж до ее смерти. Но я думаю, что эта старушка не скоро умрет, и ее дочери, может быть, совсем не придется выйти замуж. У них маленький деревянный домик. Приятно пахнет яблоками и ванилью. Мебель старинная. Большое надтреснутое зеркало. Мягкие скамеечки, подушки. Обивка на мебели полинявшая, выцветшая, табачного и пепельного цвета. Клетки с канарейками. Две большие жирные кошки. Маленькая старушка сидит и вяжет. За окнами пожелтевшая листва. Красавица дочь нежно посматривает на старушку и читает душеспасительные романы. И таким теплом, уютом, глубокой любовью веет от их жизни.

—

Анна Андреевна познакомила меня с семьей землемера Красова. Он – старик, вечно заваленный делами и разъезжающий по уезду. У нее – «прошлое» и двое незаконных детей. Они живут дружно, по-товарищески. У него тоже дочь от первого брака, Нина, странная девушка, похожая на цыганку. Она рассказала мне о семейной драме: ее мать покончила с собой, когда узнала, что муж любит другую. В комнате Нины – портреты матери и вещи, принадлежавшие покойной. Мне делается жутко, когда я вдумываюсь в жизнь.

—

Сегодня опять встречаюсь с Оронским в городском саду. Он осыпает меня комплиментами. «Вы – очень хорошенькая, – говорит он мне. – Когда я смотрю на вас, у меня с такой нежностью бьется сердце. Я ведь отживший свою жизнь человек, а вы – весна. Да, да, вы – светлая, как весна…»

В эти минуты мне, право, кажется, что жизнь – сказка.

Он провожает меня. Мы садимся на скамье под черемухой возле нашего дома. Тихая улица. Блестят огоньки. Прощальная осенняя мягкость в воздухе. Он неожиданно наклоняется и целует меня в губы. Что со мною? Я испытываю острое, непривычно приятное ощущение и потом ничего не помню. Открываю глаза и вижу лицо Оронского. «Ты была в обмороке. Бедная девочка!» – говорит он. Мы сидим обнявшись, молча. Мне кажется, что проходит целое столетие. Он опять хочет поцеловать меня. «Не надо, не надо», – говорю я и иду домой. Мне не сидится в комнатах. Я медленно хожу по огромному двору, похожему на пустырь, ярко освещенному лунным светом. Необитаемый дом с мезонином и сараи кажутся черными. Все мое существо страшно взволновано. Губы совсем как обожженные, и мне кажется, что они вспухли. «Какое чудо – любовь!» – думаю я.

Ко мне подходит студент, сын Анны Андреевны. Он говорит что-то о своих занятиях. Я позволяю ему ходить рядом со мной. Он смотрит на меня с такой лаской. Мне кажется, что он робко и нежно влюблен в меня.

—

Сегодня я опять встречаюсь с Оронским. То, что он говорит, наполняет мою душу ужасом и смятением. Он предлагает мне познакомиться с каким-то графом, который ищет содержанку, и говорит, что тоже будет приходить ко мне. Я отвечаю: «Нет, нет, нет!» – и убегаю домой.

Вечером я рассказываю об этом Анне Андреевне. Она огорчена. «Я это предчувствовала, – говорит она. – Гадкий человек! Он хочет запутать вас и не только пользоваться вашей любовью, но и вытягивать от вас деньги…»

Я лежу молча и вспоминаю о бахроме на панталонах Оронского и о том, что он не носит перчаток. У Анны Андреевны такое доброе лицо. Я бесконечно благодарна ей. «Я не пойду к нему больше никогда, никогда, никогда!» – говорю я. В окно видно только небо. От него веет великим спокойствием. У меня безграничная грусть в сердце.

—

Сегодня у Анны Андреевны гости: Барова, акушерка Насонова и Красова. Я нервно возбуждена и говорю всякие нелепые вещи, что «все позволено». У меня большая тяжесть на душе. Я сама не знаю, зачем говорю все это.

—

Я написала антрепренеру письмо, в котором отказываюсь от службы в театре. Я теперь часто бываю у Красовых. У них гостят два помещика. Один – женатый, веселый и волокита. Другой – мрачный холостяк, который вечно повторяет: «Будем говорить о Шопенгауэре», – но мне кажется, что он никогда не читал Шопенгауэра. Когда я смотрю на них, мне вспоминается почему-то мой родной городок, солнечный зной, пыльные улицы, тишина. Они оба ухаживают за мной взапуски. Мне нравится дразнить их и кокетничать. Я раскидываю сеть плутовских уловок. Но я не вкладываю чувства в эту игру. У меня невесело на душе.

—

Сегодня я уезжаю к своей замужней сестре. Солнце заходит. Деревья совсем желтые и тихие. В воздухе чувствуется какое-то утомление. Вершины высоких деревьев багровеют в тонких солнечных лучах.

Жизнь приблизилась теперь ко мне. Она уже не кажется мне далеким городом, смутно выделяющимся в тумане. Я различаю явственней контуры этого города. Может быть, я подойду к нему, взберусь на башню и рассмотрю все детали и очертания. И жизнь влечет меня к себе, несмотря на открывающийся временами скрытый в ней ужас.

Рассказ Арова[32]

– Чудесная ночь, – произнес Аров.

Мы шли по широкой аллее Тиллермановой рощи, тянувшейся верст на пятьдесят и примыкавшей к помещичьему лесу возле села Грибанова. Вокруг было тихо и таинственно, как бывает в лесу в ясные лунные ночи.

– Чудесная ночь! – отозвался я.

Аров снял фуражку, провел рукой по светлым, заметно поседевшим на висках волосам, закурил сигару и сказал своим задушевным голосом:

– Очень захотелось мне пооткровенничать, вырваться хоть на несколько минут из своей скорлупы…

Василию Васильевичу Арову, инженеру путей сообщения и владельцу большого, благоустроенного имения, было лет под пятьдесят. Лицо у него было некрасивое и даже незначительное; росту он был невысокого.

– Мы все живем в скорлупе, – продолжал он. – Женщинам, впрочем, легче жить: они несравненно болтливее нас. Но мы? Когда мы бываем откровенными? Разве только в вагоне с совершенно незнакомым человеком, со случайным спутником, с которым больше никогда не встретишься… Вообще же, мы замкнуты, очень замкнуты. Мы никому не позволяем заглянуть в нашу душу. Мы словно боимся, чтобы другие не подметили нашего бессилия, нашего себялюбия, наших страданий. Наших пороков. Это старая истина, но мне иногда кажется, что живучи и правдивы только старые истины.

До нас донесся издали странный звук, похожий на выстрел. Аров поднял голову. Лицо его, озаренное лунным светом, было бледно; глаза блестели.

Он продолжал:

– Эти места мне знакомы; были они свидетелями единственной любви моей. Я любил не жену… Жена моя была крайне восторженное существо, всегда рассуждала о «важных материях» со всякими «хорошими» людьми. Из этих рассуждений толку, понятно, никакого не выходило, но она себя считала полезным членом общества. Детей у нас не было.

Он рассеянно огляделся.

– Прожили мы с ней лет десять, и, если бы она не умерла – она умерла от простуды, – я покончил бы счеты с жизнью.

Я взглянул на него с любопытством.

– Верно, батенька. – Аров резко засмеялся. – Смирный я на вид, но ведь и у меня есть, так сказать, запросы. Разве можно уничтожить в человеке зверя? Нет, нет! Самый чистый, самый святой из нас не может освободиться от своих звериных инстинктов, не может перестать желать, мучительно и тревожно желать, как не может луна перестать отражать солнечный свет. У Дарьи Андреевны инстинкты эти, по-видимому, никогда не просыпались. Стала меня тоска томить, по страсти. Я сам не знаю, честность это была или глупость, но я не решался бросить Дарью Андреевну или изменить ей. Помню, обрадовался, когда она умерла. Хоронил ее, слякотно было, грязные обрывки туч медленно плыли в небе, гадко было на душе. Была у нее подруга, Сонечка Балаева, глупая и красивая; сошелся с ней недели на три и уехал в другой город. Стал я сходиться на короткие сроки с разными женщинами, но скоро усталость меня охватила от этих историй. Мне хотелось встретить в женщине страстность, гибкий ум, душевную изысканность. Не помню, как это случилось, очутился я в близлежащем от этого леса уездном городе и прожил здесь около года. Познакомился я с помощником лесничего Сергеевым. А летом познакомился со старичками Зарницыными и их дочерью, Раисой Ивановной. Жили они на даче. Иван Борисович Зарницын забавный был старичок. Он был отставной майор, любил рассказывать анекдоты и ко всему на свете относился с величайшим добродушием. Перевелись теперь такие типы; нынче и отставные майоры – раздражительные, нервные. Жена его Вера Сергеевна была высокая старуха, прямая, будто палку проглотила. Что касается Раисы Ивановны…

В лесу – на этот раз явственно – раздался отдаленный выстрел. Аров прошел несколько шагов молча…

– Странное существо была Раиса Ивановна, что и говорить, – сказал он. – Лет ей семнадцать было. Росту была совсем небольшого. Глаза – синие, огромные – удивительно хороши были. Сколько в них было смелости, удали, нежности, глубокой, светлой жизни!

Чуть не ежедневно стал я ездить сюда на кордон. И прямо к Зарницынскому палисаднику: они там чай по вечерам пили. Раиса Ивановна сначала дичилась; начнет что-нибудь говорить, смолкнет и покраснеет (она легко краснела). И сейчас же нахмурится, сделает милое, «строгое» лицо. Мало-помалу стали мы вступать в разговоры. Она оказалась очень развитой девушкой. Спорила «по-женски», не признавая логики, но говорила красиво, ярко.

Сказала она раз: «Мне хочется бурной жизни». Посмотрел я на нее и подумал: «Эта говорит правду». Жуткое, грозное что-то засветилось в ее взгляде. Не помню, когда именно, в какой момент я ее полюбил. Любовь вообще не поддается объяснениям. Что такое любовь? Безумное, фатальное влечение. Это все, что можно сказать. Как и почему она зарождается, каким следует законам? Этого никто не знает. Даже люди, истерзанные любовью, погибающие из-за нее на каторге, даже они не знают ее происхождения, ее причин. Им ведомы только трагические следствия. В самом деле, почему именно дорога эта женщина, а не другая, этот мужчина, а не другой? Какие странные чары таит в себе иногда взгляд, улыбка, звук голоса, очертания рук, жест?

Вскоре после того как я полюбил ее, вернее, когда я уже мог дать себе в этом отчет, узнал я, что поляк один, железнодорожный служащий, часто стал посещать Зарницыных и Раиса Ивановна ходила гулять с ним. Я вырос в Польше и люблю поляков. Почти каждому из них присуще душевное изящество. Это уж, так сказать, национальная черта. Господин же этот был очень груб. Почему она предпочла мне его, я никогда не мог понять. Поговорил я с Верой Сергеевной, просил передать Раисе Ивановне мое предложение (сам не решился). Посмотрела она на меня, по обыкновению, так, будто ничего не поняла, сказала: «Хорошо». Вечером я – к Зарницыным. Раисы Ивановны за чаем не было. Остался ужинать. Опять ее нет. Вера Сергеевна вскользь сказала: «Рая сегодня зачиталась». Я спросил: «Ну а как дело наше?» Она вытаращила глаза: «Рая ничего мне не сказала»…

– Я хотел ее видеть, – страстно заговорил Аров. – Я хотел сделать ей предложение, хоть на короткое время связать наши жизни, такие несхожие. Вышел я от Зарницыных и увидел свет в оконце Раисы Ивановны – маленькое такое оконце, вроде слухового. Подошел я и увидел ее: сидела она, полураздетая, на кровати. Каморка была крошечная, так, пристроечка к кухне, с очень низким потолком. Горела свечка. Это так уж как-то запомнилось. Никогда еще не видел я подобной красоты женского тела! Смотрела она сурово. Руки были на груди сложены. У меня сердце забилось с такой силой, что я убежал в лес. В чащу забрался, дороги не разбирая. Читал я где-то, что в любви всегда таится желание убийства. Тогда я этому поверил…

На другое утро получил я телеграмму с известием, что моя мать при смерти. Не поехать нельзя было. Всегда, видите ли, случаются маленькие такие, незначительные события: слово неосторожно скажется, проливной дождь пойдет, телеграмма какая-нибудь, – и два существа в зависимости от этого соединяются или разъединяются. Я кинулся к Зарницыным. Раиса Ивановна не вышла. Вера Сергеевна сообщила, что ее дома нет. Сказал, что еще приеду. Приехал опять. Прислуга сказала, что барыня нездорова, а барышня с полчаса уж неизвестно куда ушли и не скоро вернутся. Я помчался к матери. Когда похоронил ее, узнал, что Раиса Ивановна уехала куда-то со своим поляком. Стреляться, верите слову, хотел. Потом писали мне, что бросила она скоро своего возлюбленного. Не поладили что-нибудь. Искать ее я не стал. Почему? Как вам сказать? Самая острая боль прошла, и боялся опять рабом стать. Слышал, что по какому-то делу о фальшивых деньгах ее к суду привлекали. Странная ведь была Раиса Ивановна. Стал я потом скитаться, строить дороги, – это занимательно, – несколько раз за границей был. И что вы думаете? Всю жизнь Раису Ивановну не мог забыть…

– Да, любовь, – произнес я, – непостижимая вещь.

– Непостижимая, батенька, – повторил Аров.

Мы вышли к железнодорожному полотну. Внизу извивалась река Сорока. Кругом, куда ни кинь глазом, тянулись прекрасные поемные луга. Сбоку поблескивала, как каким-то загадочным нечеловеческим глазом, красным расплывавшимся огоньком, светившимся, вероятно, из оконца пристройки, мельница купца Гладкова. Над лугами расстилался легкий туман. Пахло влажной травой.

Мы остановились. Из будки стрелочника вышла женщина в большом платке, постояла и пошла в лес.

– Авдотья, – позвал Аров.

Женщина оглянулась. Лицо у нее было изжелта-бледное, с резко выделявшимися черными бровями. Она испуганно поглядела и пошла дальше.

– Стрелочникова жена, – сказал Аров. – Я из их будки говорил по телефону. Куда она пошла ночью?

– На свидание, – неожиданно произнес возле нас чей-то голос.

Мы обернулись.

– Да она замужняя, – сказал Аров.

– А что из этого? – Говоривший был высокий, пожилой мужчина с длинными рыжеватыми усами. Глаза его глядели грустно и нахально. Одет он был как небогатый мещанин и довольно неряшливо. Он посвистал и продолжал стоять возле нас в непринужденной позе. Сухой профиль его смуглого лица резко выделялся. Мы с недоумением переглянулись.

– Кто вы такой? – спросил Аров.

– Курс держу, курсирую, – ответил незнакомец, решительно сплюнул и шагнул в тень.

Аров пожал плечами.

– Вы не находите, что свеженько? Впрочем, спустимся к реке.

– Там еще свежей.

– Ничего. У меня идея.

Мы спустились к берегу. Сорока приветливо серебрилась. Темный камыш на противоположном берегу чуть-чуть трепетал. От прибрежных кустов – ракитника и ивняка – веяло прохладой. Трава была мокрая от росы и холодная. Огонек в мельничной пристройке перестал расплываться и блистал одиноко, отчетливой желтой точкой.

– Сторожиха там больная, – сказал Аров. – Красавица была баба. Говорят, что ей подбросил кто-то приворотный корень, вот и сохнет. Глупости, понятно. Она – чахоточная.

Помолчав, он прибавил:

– Не покатаемся на лодке?

Я согласился, вскочил в лодку и взялся за весла. Аров сел на руле. Лодка дрогнула, качнулась и поплыла. И вокруг нас тоже все поплыло – трепетавший камыш, деревья, облака, мельница. Я подумал: «Река жизни уносит все в своем течении, и ничего не повторяется». Во мне смутно зароились воспоминания, знакомые образы появлялись и исчезали, неудержимо, страстно рванулась к ним душа. Так иногда вспомнится чей-нибудь взгляд, улыбка или жест, и станут они бесконечно дорогими, почти священными в памяти. А потом, к старости, останутся одни эти воспоминания, и ничего уже не будешь ждать, нечего будет сказать, разве скажешь: «Здравствуй, смерть!»

Пронзительный крик раздался за поворотом реки. Крикнула, должно быть, спросонок птица.

– Русалка! – улыбнулся Аров как-то жалко и печально и сказал: – А знаете что, пришла бы она теперь ко мне, Раиса Ивановна, подурневшая (ей уже за тридцать будет, да и жизнь ее трепала, должно быть), сказала бы: «Пойдем за мной?» Пошел бы, по совести говорю, пошел бы. Сказала бы: «Умрешь за меня?» Умер бы, пожалуй. Воскресло это все сейчас во мне. Эх, жизнь наша!

Он снял шляпу и неожиданно для меня запел. Голос у него был небольшой, глуховатый. Но удивительно западало в душу каждое пропетое слово. Пел он какую-то цыганскую песню, которую раньше не приходилось мне слышать. Лодка чуть заметно качалась среди широкой, водной пелены (река разливалась в этом месте, как пруд). Затихшие в лунном блеске деревья были теперь далеко от нас. Строго чернели их вершины. Пологий берег уходил вдаль.

– Хорошо, – сказал я тихо, когда Аров перестал петь; он ничего не ответил и сидел согнувшись. Лица его мне не было видно.

– Хорошо! – повторил я громче. И внятно кто-то отозвался мне на берегу. Луна на мгновение спряталась за облако. Потом снова она сверкнула, и неожиданно, по-новому засияла в ее блеске природа. Я подумал: «Зачем проклинают жизнь? Разве не о радости шелестит каждая свежая ветка, не о радости щебечет каждая птица? Не о той извечной, бессмертной радости, о которой люди забыли?»

Я посмотрел вверх, в светлую, сверкающую бездну; голова у меня немного закружилась.

Мы приближались к мельнице. На горизонте опять вспыхнул и стал расплываться красный огонек в окне больной сторожихи.

Примечания

1

У Брюсова написание фамилии именно такое. Сама писательница чередовала «е» и «э».

2

Цитаты из писем А. М. Моисеевой приводятся по материалам, хранящимся в РГАЛИ.

3

Так описывала ее в своих воспоминаниях жена символиста Георгия Чулкова Надежда Григорьевна (ОР РГБ. Ф. 371. Д. 6. Ед. хр. 1. Л. 36).

4

Блок А. А. Полн. собр. соч.: в 20 т. Т. 7. М., 2003. С. 172.

5

Тыркова А. А. Мирэ. Некролог // Русская мысль. 1914. № 1. С. 26–27.

6

Тыркова А. А. Мирэ. Некролог // Русская мысль. 1914. № 1. С. 26–27.

7

О восприятии Мирэ эстетики О. Уайльда подробнее см.: 1) Михайлова М. В., Кудрицкая С. В. Трагический и парадоксальный мир Оскара Уайльда в интерпретации А. Мирэ // Literatūra. 2021. № 63 (2). С. 70–87; 2) Михайлова М. В., Кудрицкая С. В. Оскар Уайльд и А. Мирэ: творческие параллели // О. Уайльд и Россия: проблемы поэтики и рецепции / Ред. – сост. Е. В. Кузнецова. М., 2023. С. 146–160.

8

Мирэ А. Оскар Уайльд. «Портрет Дориана Грея» // Вопросы жизни. 1905. № 4–5. С. 212.

9

Кнут Гамсун был любимейшим ее писателем. С его романом «Пан», главным героем которого как раз и был Томас Глан, она не расставалась. Но увидеть в пермском агрономе прекрасного романтичного отшельника Глана?!! На это была способна только Мирэ.

10

Мирэ А. Белый ключ // Новый журнал для всех. 1910. № 24. C. 56.

11

Колетт (полное имя Сидони́-Габриэль Колетт 1873–1954) – французская актриса мюзик-холла, писательница, журналистка; одна из звезд Прекрасной эпохи. Первые романы по настоянию мужа публиковала под его фамилией. Александра Михайловна могла читать ее цикл о молодой девушке Клодине: «Клодина в Париже», «Клодина в школе». Они, несомненно, повлияли на ее автобиографическую повесть «Страницы из дневника».

12

Юшкевич П. А. Мирэ. Некролог // День. 1913. 9 декабря.

13

Тыркова А. А. Мирэ. Некролог // Русская мысль. 1914. № 1. С. 26–27.

14

Бездна бездну призывает (лат.). Слова из Псалма Давида (41:8). Ср. аллюзия Ф. Ницше: «Когда ты смотришь в бездну, бездна также смотрит в тебя».

15

К вящей славе Господа (лат.).

16

Нижегородский листок. 1903. № 198. 23 июля. С. 3.

17

Нижегородский листок. 1903. № 198. 23 июля. С. 3.

18

Нижегородский листок. 1903. № 205. 30 июля. С. 3.

19

Нижегородский листок. 1903. № 228. 22 августа. С. 3.

20

Нижегородский листок. 1903. № 305. 7 ноября. С. 2.

21

Нижегородский листок. 1904. № 74. 15 марта. С. 2.

22

Вопросы жизни. 1905. № 6. С. 221–223.

23

Перевал. 1906. № 2. С. 29–30.

24

Прометей. 1906. № 2. 25 марта. С. 17–18.

25

Еженедельник «Столичной почты»: иллюстрированное литературно-общественное и научное приложение [к газ. «Столичная почта»]. 1907. № 33. С. 515–518.

26

Сурепка, дикая редька – растение с условно съедобными плодами.

27

Популярный детский журнал, издавался в конце XIX – начале XX века в Петербурге.

28

Час. 1907. № 57. 29 ноября. С. 2.

29

Наш путь. 1908. № 183. 20 мая. С. 2.

30

Новый журнал для всех. 1910. № 24. C. 49–58.

31

Жатва. 1912. № 3. С. 157–191.

32

Утро России. 1912. 18 февраля. № 40. С. 2.

Content

А. Мирэ
Черная пантера
Антология

В поисках настоящей любви

Сборник «Жизнь»

Жизнь

На мостовой

Скрипач

Ночь

Минуты

Беппо

В лесу

Деларош

На высоте

Среди болот

Лиен

На Левкадской скале

Художник

Две из многих

Эдикт

В безлунную ночь

Два гнома

На золотом песке

Без дороги

Одиночество

На своем месте

Ночью

В мансарде

Его ответ

На Сене

Служанка

Кармен

Среди жизни

После заката солнца

Ядовитый цветок

Сумерки

Томазо

Кубок со змеями

Под темным небом

Под черной аркадой

За решеткой

Маргаритка

При лунном свете

Во сне

Грезы

Обман

Камло

Судьба Маринет

У лазурного моря

Куда сердце зовет

Сестра Селестина

К вершинам гор

Без любви

Вечер в Санта-Лючиа

В темную ночь

Веселый сад

Когда мир спит

В комиссариате

На морском берегу

Путники

Моряки

Сборник «Черная пантера»

Рассказы

Черная пантера

В маленьком домике

Павлины

Проповедник смерти

Любовь

Багряное покрывало

Не было солнца!

Рамбеллино

Пьесы

Побежденные

«Голубой павлин»

Рассказы вне сборников

Notturno

Из дневника

Вечер в Кларане

Другой мир

При блеске звезд

В Бисетр

Сказки черных ночей

Смерть

Легенда черных снов

Сиреневый дом

Церковь на кладбище

Перед смертью

«Белый ключ»

Страницы из дневника

Рассказ Арова

Примечания