Марго Эрванд

Слепой жребий

Портрет убийцы. Триллеры о профайлерах

© Марго Эрванд, 2024

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2025

Пролог

Пять лет назад моя жизнь раскололась на части, точно фарфоровая ваза, которую я не удержала в руках.

Был ли это мой выбор? Сознательно ли я пошла на этот шаг?

Едва ли.

В тот день, открывая дверь своей квартиры, я с уверенность смотрела в будущее. Я видела себя…

….успешным профайлером, который научился во благо общества использовать монстра, живущего внутри;

… женой и, может быть, даже матерью, счастливой и гармоничной;

… дочерью и сестрой, доброй и самоотверженной;

… подругой, преданной и чуточку безрассудной.

Все в моей жизнь выглядело идеальным…

… вот только дверь в тот день закрыла не я…

Я не выбирала кричать и сопротивляться… не выбирала проходить через ад под названием насилие…

… но это я выбрала в тот день прийти раньше с работы, чтобы подготовиться к празднику. Мне исполнилось 25, и этот ублюдок сделал так, что я запомнила этот день на всю жизнь…

Не думаю, чтобы это было случайностью. Это был его выбор, а мой…

… я выбрала смерть.

Глава 1

Когда я выхожу из метро, на улице довольно темно, тусклый свет уличных фонарей слабо освещает дорогу, покрытую мокрыми пожелтевшими листья. Сегодня в Нью-Йорке пошел первый снег и резко похолодало. До дома всего пара кварталов, но я неожиданно для себя тяжело вздыхаю, отправляя в воздух облачко морозного пара.

Ненавижу это время года. Ненавижу сумерки: липкие и холодные.

Поднимаю воротник своего пальто, тревожно озираясь по сторонам, после чего делаю шаг вперед, вступая в схватку с промозглым ноябрьским ветром.

Я стараюсь двигаться быстрее. В шаге от меня старушка осторожно переставляет перед собой ходунки. Я едва на нее не налетела, успев в последний момент резко увернуться, задев плечом молодую женщину. Она не реагирует, точно не замечает меня. Смотрю ей вслед и вижу, как она льнет к груди какого-то коренастого мужчины с блестящей лысиной. Позади идет пара подростков, девушка с бейглом, женщина с тяжелым пакетом из гастронома. На улице полно людей, но никому из них нет до меня дела. С губ слетает вздох облегчения.

Показалось.

Вот уже неделя, как медиум Джена находится в отпуске. Вот уже неделя, как я использую студию для спиритических сеансов как кабинет расследований. Хрустальный шар, свечи, карты и прочие магические атрибуты пылятся на кушетке, в то время как стол завален распечатками личных дел преступников, выпущенных на свободу в прошлом месяце.

Там все: и мелкие воры, и наркоманы, и убийцы, и, разумеется, насильники. И хотя у меня нет уверенности в том, что среди них есть тот единственный ублюдок, которого я ищу, я продолжаю рыться в их делах от рассвета до заката, вглядываясь в их лица до тех пор, пока мне не начинается казаться, будто я могу слышать их запах и дыхание.

Последним, кого я пыталась понять сегодня, стал Маркус Уорд, мужчина, десять лет назад выследивший свою девушку в парке и нанесший ей больше двадцати ножевых ранений. Его одутловатое лицо с рытвинами и шрамом на щеке до сих пор стоит у меня перед глазами.

«Еще только один квартал, и я дома. В безопасности», – проносится в мыслях, и я снова напряженно озираюсь.

От одной мысли о безопасности у меня по коже бежит мороз, и я точно знаю, что причина тому не усилившийся ветер. Бессмысленно и дальше отрицать очевидное, я сознательно заставляю себя думать об Уорде, чтобы не впасть в отчаяние, чтобы не позволить панике завладеть моими мыслями.

Еще будучи в метро, я поймала на себе чей-то пристальный взгляд. Вагон был полным, пассажиры плотно жались друг к другу, синхронно покачиваясь на поворотах. Стараясь сохранять равновесие, я вглядывалась в лица попутчиков, пытаясь найти единственно нужного.

«Кто это? Старый знакомый? Снова Ник? А может быть, пациент, или…»

Мужчина, одетый в черный плащ, в кепке, натянутой на глаза, стоял у другого входа, и его надежно укрывала крупная высокая женщина. Все, что я видела, – это крепкую мускулистую кисть, плотно сжимающую поручень у него над головой, и глаза – холодные и напряженные.

Две оставшиеся остановки я была в ступоре. Я гнала от себя тревожные мысли, поглядывая на умные часы – подарок Винсента на мой день рождения и гарант того, что в этот раз мой зов о помощи будет услышан. Да, там, на глубине в несколько десятков метров под землей, я обещала себе позвонить, как только окажусь на станции «116», но, едва ступив на перрон, буквально вросла в землю.

Каждый раз, оказываясь здесь, в месте, которое уже давно и беспросветно стало пристанищем бомжей и наркоманов, я тороплюсь присоединиться к кучке людей, спешащих наверх, желая поскорее выбраться из этого темного мрачного подземелья и вдохнуть глоток воздуха. Но сегодня меня не страшило остаться там дольше обычного и без тревог и сомнений взглянуть в глаза каждому местному обитателю: бездомному, неспешно толкающему перед собой тележку, доверху набитую каким-то вонючим тряпьем, старику, громко ругающемуся на каком-то иностранном языке, безрассудно размахивающему руками, и женщине с глупой улыбкой на лице, растянувшейся на картонке в углу.

Меня трясло, но не от страха, а от злости. Я крутила головой, но его там не было… и я снова начала дышать.

«Его здесь нет. Просто тяжелый день. Его здесь нет, нет», – убеждала я себя, но сейчас, оглянувшись назад, я снова его вижу.

Мужчина в черном плаще, в черной кепке, натянутой на глаза, идет за мной. Делаю глубокий вдох. Ускоряю шаг. Я вижу свет витрины магазинчика на углу третьей и 115 улицы. Иногда я захожу туда, чтобы купить газировки, обычно там много людей, и за прилавком стоит приветливая темнокожая женщина средних лет.

Делаю глубокий вдох и, убедившись, что успеваю проскочить перед темной машиной, перебегаю дорогу на красный свет. На удивление посетителей в магазине немного: высокий худой мужчина в потертой кожаной куртке, молодая девушка в рваных чулках… и я. Но главное разочарование – это, конечно, хмурый и напряженный мужчина-продавец, силящийся удержать в поле зрения каждого из нас.

Тяжело сглатываю, тревожно оглядываясь на вход. Стекло двери обклеено рекламными наклейками, но в узкие щелки стыковок видно улицу. Горит зеленый свет светофора, и пешеходы в спешке переходят дорогу, и никто из них не сворачивает к магазину.

– Доллар двадцать пять центов, – хриплым голосом возвращает меня к реальности мужчина за прилавком.

Я и не заметила, как схватила с полки бутылку газировки.

– И даже не думай сбежать, не заплатив!

В такое время здесь промышляют мелкие воришки и проститутки. От такого нелестного сравнения чувствую, как губы подрагивают в легкой улыбке. При других обстоятельствах я бы, может, съязвила ему что-то или даже швырнула бутылку обратно на полку, но не сегодня.

Я испытываю не только раздражение к нему, но и благодарность. Его магазин дал мне возможность перевести дух и подавить страх.

Молча выкладываю перед ним смятую долларовую купюру и четвертак. На мгновение задерживаюсь у выхода, оценивая обстановку на улице. Мелкий снег продолжает сыпать на землю, образуя на асфальте новые лужи. Взрослый седовласый мужчина, прикрываясь от снега зонтом, последним перешел улицу, и светофор переключился на красный. Самое время для финального рывка: еще буквально 400 футов, и я буду дома.

Выхожу на улицу и, ни на что не отвлекаясь, уверенно начинаю идти к цели, мысленно считая шаги.

«Пять, шесть, семь… пятнадцать», – поначалу это меня успокаивало, но я только что споткнулась на счете «двадцать».

Походка становится быстрой и пружинистой, и кажется, я слышу позади чьи-то тяжелые шаги. Кто-то синхронно со мной хлюпает по лужам. Крепче сжимаю в руках бутылку, точно это какое-то оружие, способное меня защитить. Впереди идет компания местных ребят. Скорее всего, они уже что-то приняли, но сейчас меня это не волнует и не страшит.

Резко оборачиваюсь, и мужчина в черном плаще спотыкается на месте. Пользуясь его секундным замешательством, я мгновенно иду в атаку, толкая его в грудь, угрожающе поднимая над головой газировку.

– Какого хрена тебе надо? Зачем ты за мной идешь? – ору я, привлекая внимание.

Меня трясет от страха, но я стараюсь никак себя не выдать: таращу глаза, скалю зубы и дышу часто и отрывисто. Кажется, мне удалось заинтересовать парней, что шли впереди, боковым зрением вижу, как они останавливаются. Не спешат вмешаться, но и не бегут врассыпную, как принято в этих краях.

Я чувствую на себе их взгляд, сама же я не свожу глаз с высокого крупного мужчины.

– Чего тебе надо?

Он не торопится с ответом. Чувствую, как теряю контроль над ситуацией. Не знаю, чего я ждала: сопротивления, агрессии, попытки сбежать. Какое угодно активное действие, но он продолжает молча стоять и смотреть на меня в упор, не двигаясь. Его голубые глаза точно холодные льдины сверкают из-под козырька черной кепки; губы – тонкая нить, в надменной улыбке, двухдневная ровная щетина…

Улыбка?

– Джен? Ты же Дженнифер, верно? – Он прерывает молчание, и теперь мой черед впадать в ступор. Хмурю брови, вглядываюсь в его лицо. У меня отличная зрительная память, я точно знаю, что видела его… но правильно ли я считала события?

– Кто ты? – спрашиваю я, опуская бутылку, но все еще продолжая держать его за грудки.

– Хиро, – хмыкает он, и его губы подрагивают в насмешливой улыбке. – Хиро Ридл, бывший парень Синди. Мы же были соседями, забыла?

Говоря о Синди, он, разумеется, имеет в виду Синди Вуд – блистательную телеведущую, настоящую диву прайм-тайма. Когда-то мы действительно были соседями и неплохо ладили. Это было пять лет назад, это все было в другой жизни.

Ослабляю хватку, нехотя выпуская из ладони его заметно смятый плащ. Всматриваюсь в его лицо, он самодовольно улыбается, с вызовом глядя на меня.

Я его помню. Вероятно, не так хорошо, как он меня, но все же. Синди жила с ним, в квартире этажом ниже. И мы даже пару раз проводили время вчетвером: я, Ник, Синди и… Хиро. Однако сблизиться и стать друзьями так и не успели… моя жизнь дала крен… мне не было дела ни до Синди, ни, тем более, до ее парня, которого, если меня окончательно не подводит память, она вскоре перевела в статус друзей.

– Какого черта ты следил за мной? – спрашиваю я, делая шаг назад.

Боковым зрением вижу, как группа парней, так и не дождавшись активного развития этой стычки, возвращается к своим делам – неспешно продолжает путь в сторону сквера.

– Тише-тише! Ты чего так всполошилась?

– Ты преследовал меня! Зачем?

– Сдурела? Я шел к Эмилю, а ты на меня почему-то решила напасть.

– Эмиль? Кто это?

– Полагаю, все еще твой сосед, из 5Е. Я думал, вы давно съехали из этой дыры… Как дела у Ника?

– Не знаю, – задумчиво тяну я, прокручивая в голове его слова, и неожиданно для самой себя зачем-то добавляю: – Мы расстались.

– Ясно. Бывает, – бросает Хиро, засовывая руки в карманы своего черного плаща. – Ну так что, я могу идти, или у тебя есть еще какие-то вопросы?

– Да, конечно, извини… похоже, я обозналась.

– Все нормально. Тут не очень безопасно в это время, давай провожу, коль все равно идем в одну сторону.

– Спасибо, – выдыхаю я, вынужденно принимая его предложение. – А Эмиль это кто? Я почти не знаю своих соседей.

* * *

Оказавшись в стенах своей маленькой квартирки, я закрываю дверь на все замки и тут же приклеиваюсь к глазку. Мы расстались с Хиро на лестнице: я пошла к своей двери, а он продолжил подниматься наверх. У меня нет причин сомневаться в его словах, парень, которого он описал и назвал именем Эмиль, попадался мне несколько раз на глаза, и он действительно живет где-то наверху… и все же я хочу быть уверенной на все сто процентов. Обзор у меня неважный, лестницы почти не видно, только край перил, но я не сдаюсь…

«Мне ничего не угрожает и не угрожало. Хиро просто старый знакомый, – мысленно веду сама с собой разъяснительную беседу, продолжая крепко сжимать в руках газировку. – Бывший сосед, который пришел навестить старого приятеля. Наша встреча – случайность. Он не следил за мной. Он не мой враг».

Девятнадцать дней назад ублюдок, искалечивший мою жизнь, вновь вторгся в мой дом. Пять лет тихого безумия, молчаливого ада и непонимания со стороны родных и близких, мучительные часы терапии, трудный поиск себя и внутренней опоры, и вот, когда мне начало казаться, будто я справилась, подстроилась к новой реальности… он сделал это снова.

И это не было случайностью. Он точно все рассчитал… продумал все до мелочей… как и пять лет назад. Ни цифрового следа, а он принес в квартиру букет цветов, ни нечаянного взгляда в единственную камеру видеонаблюдения, что висит на первом этаже, ни отпечатка пальца, а он касался входной двери, столешницы на кухне, шкафчика в ванной и наконец, красной помады, следы которой остались на зеркале в виде его циничного послания: «С годовщиной!»

На лестничной площадке слышны голоса. Плотнее наваливаюсь на дверь, желая расслышать хоть слово. Петли предательски скрипят, и я перестаю дышать. Грузная темнокожая женщина идет по коридору в мою сторону. Она ковыряется в бесформенной сумке, ругаясь по телефону, зажатому между ухом и плечом.

«Слушай меня, ублюдок чертов! Еще одно только слово, я не шучу!» – долетает до меня обрывок ее речи, когда она подходит к моей двери и неожиданно останавливается.

На мгновение мне кажется, что наши взгляды встречаются, но это невозможно – между нами дверь. Но в следующий миг женщина резко выставляет руку вперед, показывая в глазок средний палец. Сомневаюсь, чтобы она сделала это, испытывая ко мне какую-то личную неприязнь, я уверена, что вижу ее от силы второй раз, и, хотя регулярно слышу ее крики и нецензурную брань в адрес сына, ни разу не пыталась позвонить ни копам, ни в службу соцзащиты. Видеть меня она совершенно точно не могла, и все же каким-то образом узнала, что я стою за дверью…

Парадокс, сейчас, когда я молчу и делаю все, чтобы никак себя не выдать, соседка меня не просто обнаружила, но даже, можно сказать, вступила в невербальное общение. Однако пять лет назад, когда я отчаянно кричала и неистово звала на помощь, меня никто не слышал…

Глава 2

15 ноября для меня особенная дата. Два года назад в этот день родились мои племянники – Дэни и Лео. Два очаровательных мальчугана, знакомство с которыми у меня произошло только месяц назад. Меня не было рядом, когда они родились, я не держала их на руках, когда они еще не могли ходить, я не подарила им ни одного подарка ни на один праздник, меня нет на семейном фото с их первого дня рождения, которое занимает почетное центральное место на камине в родительском доме… но сегодня им исполняется два, и я рада наконец стать частью этого торжества, о чем мне молчаливо напоминают два больших бумажных пакета с яркими мультяшными рисунками, что стоят у входа, перевязанные разноцветными лентами. Два года я покупала им подарки и, не имея возможности подарить, складывала на антресоли в шкафу, сегодня там уже лежат мои личные вещи, и это убедительное доказательство того, что мне удалось сломать стену отчуждения, надежно разделяющую меня и Винсента последние несколько лет. Нам, безусловно, еще много нужно проговорить, прожить, принять и отпустить…

… главное, все снова не испортить…

Мысль о том, что мы вновь можем замолчать на годы, жестоко вычеркнув друг друга из жизни, сводит меня с ума. Но я стараюсь быть честной не только с другими, но прежде всего с самой собой. Тот факт, что пару дней назад я набросилась на случайного прохожего только потому, что он был одет во все черное и шел одной со мной дорогой, заставляет задуматься о главном. В этот раз мне, считай, повезло, это был старый знакомый, который не будет писать на меня жалоб и распускать слухи, но что дальше?

Совершенно очевидно, что я снова теряю над собой контроль, как уже было со мной однажды. Тогда я на бешеной скорости летела вниз, даже не пытаясь сопротивляться. Я по собственной воле выбрала смерть, ни разу не подумав о последствиях. А что изменилось теперь? Достаточно ли во мне силы и крепости воли, чтобы не сорваться вновь?

Я завариваю себе утренний кофе, по привычке включая выпуск новостей. Меня не интересует ни блок политики, ни светские сплетни, только криминал. Обычно это мой привычный ритуал, фон, спасающий от бесконечных криков и возни шумных соседей, но вот уже второй день, как для меня это стало чем-то много большим.

Мне нужно отвлечься… нужно переключить свои мысли… мне нужно новое дело.

– … Тело молодой женщины было найдено в мусорном баке, – я увеличиваю громкость, и голос диктора, зачитывающего новости, заглушает не только внешний мир, но и мои собственные тяжелые мысли. – По предварительным данным, вчера в частной галерее состоялось открытие ее первой персональной выставки…

У меня звонит телефон, на экране высвечивается имя Кевин, и я тут же теряю всякий интерес к блоку новостей.

– Мерида, как дела? – слышу я фирменное приветствие Кевина, отвечая на звонок. – Не передумала насчет моей кандидатуры?

– А ты не нашел для меня новое дело? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– Ты же знаешь, как только – так сразу, но пока ничего стоящего.

– Ну разумеется, разве у тебя может быть иначе?!

– Может, все может быть иначе, например, ты можешь прийти на день рождения племянников в компании молодого, привлекательного, первоклассного детектива…

После проникновения в мою квартиру, случившегося 25 октября, Кевин стал более настойчив и упрям в своем желании доказать, что он единственный, кто знает, как сделать мою жизни счастливой и безопасной. Обычно меня это раздражает и даже злит, но сейчас у меня нет ни сил, ни желания ругаться, а потому я устало тяну:

– И такого скромного.

– Идеальных людей не существует… ну разве только ты.

– Не говори ерунды.

– Я не шучу. Ты же знаешь…

– Я знаю, что мне нужно уже собираться, если я не хочу опоздать на праздник.

– Могу помочь, только скажи.

– Лучше приберегу это злоупотребление твоим служебным положением для чего-то более стоящего. Например, для раскрытия какого-нибудь сложного и запутанного дела.

– Где ж его взять…

– И не говори, никак не могу привыкнуть к тому, что мы наконец-то шагнули в идеальный мир без лжи, интриг, предательств и, разумеется, убийств. Научиться бы еще не смотреть новости по утрам…

* * *

О том, что Винсент с Лией купили дом в Юнион Сити, я узнала еще три года назад. Тогда я была убеждена в том, что никогда не смогу побывать у них в гостях в реальности, а потому, слушая мамины рассказы, я каждый раз закрывала глаза и мысленно входила в дом моего брата: садилась в плетеное кресло-качалку, рассматривала антиквариат, оставшийся от прежних владельцев и бережно отреставрированный Винсентом, и наслаждалась треском поленьев в камине; включала телевизор размером с панно, наполняя комнату разными голосами; помогала накрыть на стол, вдыхая аромат пряного яблочного пирога, который Лия готовит каждую среду; заходила на кухню, просторную и светлую, и прежде, чем взять газировку, внимательно разглядывала фотографии, которыми Винсент с Лией украсили всю поверхность дверцы холодильника, ну и, разумеется, украдкой читала романтические послания, которое они по очереди пишут на магнитной доске друг другу по утрам.

И все же час назад, когда Винсент и Лия предложили мне миниэкскурсию, я не смогла отказать себе удовольствии увидеть этот дом их глазами: заглянуть в спальню мальчиков, больше похожую на картинную галерею. Каждый свободный дюйм стены здесь отдан под настоящий предмет искусства: динозавры от Дэни и строительная техника от Лео. Гостевую комнату, с цветочными обоями и пестрым покрывалом в технике пэчворк – результатом двухнедельного отдыха Лии перед рождением близнецов. Следующей по плану была их спальня и домашний офис Лии, но снизу послышались голоса пунктуальных гостей, и экскурсию было решено продолжить в следующий раз.

Это простое обещание «следующий раз», которое Винсент небрежно бросил, сбегая вниз по лестнице, заставило меня задержать дыхание. И сейчас, стоя в гостиной с бокалом вина, слушая мамину, уже ставшую привычной, трескотню о беременности, я незаметно щиплю себя.

Я не сплю.

– … Ты обратила внимание на круги под ее глазами, на отечность лодыжек, – настойчиво пытается вовлечь меня в беседу мама, наклоняясь ближе к моему уху. – … Возможно, я преувеличиваю, но я бы повременила с путешествиями… и то, что у Идана недавно диагностировали Альцгеймер; сложно переоценить риски…

Если бы мама не рассказала мне о том, что три месяца назад мистеру Дюфо поставили такой страшный диагноз, я бы и не догадалась. Да, он выглядит чуточку потерянным и порой дольше обычного думает над ответом, но сейчас он вместе с папой сидит в гостиной, активно обсуждая новостную повестку: судя по кадрам, мелькающим на телеэкране, речь идет о публичных слушаниях в рамках расследования о возможном импичменте президента Дональда Трампа.

– Мам, зачем ты себя накручиваешь? Все у них хорошо. И с малышом, я уверена, тоже все отлично.

– Дай бог, но нужно всегда быть начеку. Перл всю жизнь работала в торговле, Лия витает в облаках, так что, считай, выбора у меня нет.

– Тот факт, что ты несколько месяцев работала медсестрой в больнице, не делает тебя врачом, – говорю я и тут же осекаюсь, понимая, что мои слова прозвучали неожиданно резко и грубо, я пытаюсь тут же принести свои извинения, но со второго этажа в столовую спускается миссис Дюфо или, как она представилась, когда нас знакомили – просто Перл, и мой голос тонет в детском смехе. Она заметно старше моей мамы, но при этом с внуками управляется так легко и ловко, как будто совершенно не устает ни от их нескончаемых криков и драк, ни от постоянного потока вопросов и неиссякаемых желаний. Близнецы карабкаются по ее ногам, в то время как она уверенно прокладывает путь на кухню.

– Прости, я не хотела тебя обижать, – запоздало приношу извинения маме, после чего наклоняюсь и подхватываю на руки одного из племянников.

Мне пока с трудом удается их различать, а потому сегодня мальчиков специально нарядили в разные футболки: Дэни – в зеленой с динозавром на груди, а Лео – в желтой с экскаватором. Он радостно пищит, когда я целую его в щечки, при этом продолжая вертеться из стороны в сторону, точно всерьез пытается освободиться.

– А ты уже был в Музее естествознания?

– Его бы воля, он бы там жил, да, Дэни? – вклинивается в нашу беседу Винсент, ероша волосы сына. – Расскажи тете, какой твой любимый динозавр.

– Ну конечно, тираннозавр Рекс, я права? – нарочно даю неверный ответ я, широко улыбаясь.

– Нееее, – верещит Дэни. – Он плохой. Он ест животных. Самый лучший – это дилодок! Он высокий и красивый!

– Диплодок, – поясняет Винсент, когда я бросаю на него вопросительный взгляд.

После этого малыш наконец вырывается и, едва оказавшись на полу, тут же мчится на кухню, где пару минут назад скрылся Лео. Мы с Винсентом обмениваемся улыбающимися взглядами, он нежно пожимает меня за плечо и прежде, чем тоже скрыться на кухне, шепчет мне в ухо:

– Я рад, что сегодня ты с нами.

Уже второй раз за день его простые слова заставляют мое сердце щемить в груди.

Я не хочу снова жить в изгнании, я не могу вновь всех подвести.

– В отличие от тебя, Лия ко мне прислушивается, – с горечью в голосе сообщает мне мама, когда мы вновь остаемся наедине. – Да, она молодая женщина, но сорок пять – это не двадцать и даже не тридцать. Я же вижу, что она тяжелее переносит эту беременность. И если я могу что-то дополнительно узнать, будь то из книги или телепередачи, я это сделаю. Вы мои дети, и нравится тебе это или нет, но так будет всегда, пока я жива.

– Мам, прости, я не хотела тебя обидеть. Просто иногда мне кажется, что ты дуешь на воду. К тому же Альцгеймер, насколько я помню, редко передается по наследству.

– А кто говорит про наследственность? Ты меня даже не слушаешь, я говорю, что эта новость стала для нее дополнительным стрессом, а впереди еще этот чертов круиз по Карибским островам.

– Значит, я тебя неправильно поняла, прости и за это, – говорю я, обнимая маму за плечи, утыкаясь носом в ее волосы. – Я так долго мечтала побывать в этом доме, что, наверное, до сих пор до конца не верю в то, что это все-таки случилось.

– А ведь еще пару недель назад так возмущалась. Тебе нужно чаще меня слушать, я ведь не враг тебе.

– Знаю.

– Ну раз ты это признаешь, может быть, все-таки позвонишь Нику?

И как я могла быть такой наивной? Примирив меня с братом после почти пяти лет дистанции, она в полную меру ощутила свою власть и вседозволенность. Получилось один раз, получится и второй.

– Мам, давай не будем об этом, хорошо? Я уже не знаю, что еще тебе сказать, чтобы ты наконец поняла: меня это не интересует. Я не хочу больше говорить про Ника, пожалуйста, услышь меня!

– Джени, а ты видела последние новости? – слышу я голос отца.

Вероятно, я снова не сдержала эмоций и звучала гораздо громче и жестче, чем следовало.

Мама смотрит на меня во все глаза, поджав губы. Парадокс, я научилась безошибочно читать эмоции и чувства по мимике, но вот мама для меня до сих пор остается загадкой.

Она сейчас обижена? Удивлена? А может быть, она разочарована?

– Джен, эту женщину нашли в мусорном баке, неужели полиция не привлечет тебя для расследования? – продолжает упорствовать отец, появляясь в дверях столовой.

– Кого нашли в мусорном баке? – ахает Перл, выскакивая из кухни.

Началось.

Я тяжело вздыхаю, прекрасно понимая, что ситуацию уже никак не спасти.

– Кажется, она была художницей. Сейчас в новостях показали, – охотно продолжает развивать тему отец.

– Вы были знакомы? Какой ужас!

– Нет, я просто думаю, что Джени обязательно привлекут к расследованию. Она же у нас крутой профайлер. Она не любит, когда мы об этом говорим, ну а как иначе? Помните, летом, громкое дело о пианисте, которого на глазах у сотни гостей загрызла собака?

– Папа, не надо, – мучительным шепотом прошу я, мечтая провалиться сквозь землю, но он пришел спасать меня и ни за что на свете не остановится на полпути.

Удивительно, они такие разные: мама – упрямая бунтарка, а папа – жесткий дипломат, но когда дело касается семьи, они сделают все возможное и невозможное, чтобы сгладить все углы и вернуть мир и покой в наши сердца.

– Профайлер – это как в кино? Лия говорила, что ты психолог…

– Так и есть, я просто…

Просторная столовая, еще минуту назад казавшаяся мне такой уютной и теплой, внезапно стала похожей на арену для кровавых боев. Теперь мне кажется, что стена за спиной холодна, как бетонное перекрытие, и от него веет сыростью.

Я обезоружена. Меня окружают со всех сторон, точно берут в плотное кольцо, готовясь к решающему удару.

Кто это будет? Кто вонзит в меня свой чертов меч? Мама – со своим неконтролируемым желанием возродить мои отношения с Ником? Папа – и его желание похвастаться сомнительными достижениями дочери, очевидно, не оправдавшей его ожиданий? Перл – и ее живой интерес узнать больше о сестре своего зятя? Винсент…

– Так, хватит обсуждать мою сестру! Мы собрались не в ее честь. Моим мальчикам сегодня два года, и они готовы задувать свечи! – перетягивает на себя все внимание Винсент, спасая меня от неминуемой беды.

Глава 3

К концу следующей недели я уже чувствую, как закипает мой мозг, будто нейронные связи, которые когда-то сбрасывали давление, куда-то испарились. Пропал здоровый сон, исчезли мои теннисные матчи с Джесс, не помню, когда развлекалась в последний раз. Лица убийц, наркоманов, воров и прочих преступников мерещатся повсюду: на улицах города, в магазинах, в метро… отчасти именно поэтому я уже второй раз вызываю такси.

Здравый смысл подсказывает, что мне нужно отвлечься, может быть, съездить куда-то на выходные, но мой внутренний прагматик строго напоминает, что если я не возобновлю работу спиритического кабинета, мне будет нечем платить по счетам. А мое воспаленное нутро все так же неумолимо жаждет расправы.

Делаю большой глоток вина, и на языке остается противное кислое послевкусие. Морщу нос и, отставив бокал в сторону, тянусь к пульту, включая телевизор. Где-то надо мной раздается громкий вопль соседки, и я даже не пытаюсь вслушаться в ее ругань.

В этом доме никто никогда не спит и не молчит, разве, может быть, только я. Блок новостей закончился, и теперь у меня есть редкая возможность посмотреть ток-шоу Синди Вуд. Ее шоу идет каждый вечер, и я честно вношу лепту в его стабильно высокие рейтинги просмотров по стране, но при этом я крайне редко пытаюсь вникнуть в сюжет и понять тему программ. Ее шоу выполняет для меня куда более важную роль, чем просто развлечение, с его помощью я отгораживаюсь от бурной жизни моих соседей и от шума неспокойного Гарлема, но вместе с этим ее программа служит мне фоном, помогая не зацикливаться на себе и своем одиночестве.

– … Кто он – маньяк или же горем убитый брат, на которого полиция пытается повесить жестокое убийство сестры? – в своей фирменной манере задает вопрос Синди, обращаясь не только к телезрителям, но и к аудитории в зале. Я же замираю на месте, словно она спрашивает меня одну. – Мы попытаемся разобраться в этом сегодня, встречайте нашего гостя – Шелдона Саммерса.

Я наклоняюсь ближе к экрану, вглядываясь в высокого худощавого мужчину лет сорока, который только что вошел в студию под звенящую тишину трибун. Немного ссутулившись, словно он физически ощущает весь груз осуждения и отвращения, который на него внезапно свалился, он подходит к свободному креслу рядом с Синди и неуклюже садится, сразу же сложив руки в замок на груди.

– Прежде всего мне хотелось бы выразить вам мои глубочайшие соболезнования, – начинает Синди, вкладывая в свой голос все сочувствие, на которое только способна. Мужчина коротко кивает, продолжая смотреть на нее, насупив брови. – Сегодня мы попытаемся понять, что случилось, и, быть может, с помощью наших экспертов, которые скоро присоединятся к нам в студии, сможем даже разобраться, по какому сценарию будет разворачиваться расследование этого дела, и не станет ли эта трагедия еще одной страшной страницей в хрониках нашего города, историей без начала и конца. Итак, мы слушаем вас, Шелдон Саммерс. Расскажите нам свою версию событий.

– Я плох в этом… у меня никогда не выходило складно говорить… – начинает Шелдон, при этом камера показывает, как он нервно сжимает подлокотник кресла. Резкая смена плана, и вот уже его глаза блуждают по залу, точно он пытается в массе лиц разглядеть того, кто сомневается, того, кто готов поверить ему. – Но вы правильно сказали, я не хочу, чтобы смерть моей старшей сестры осталась просто очередным делом без начала и конца… но каковы шансы, если их единственный подозреваемый – это я. Я!

Его показывают крупным планом: он смотрит Синди в глаза. Но я не вижу былой растерянности или смущения, скорее, вызов и злость.

– Нет, нет, нет! Черт! Покажите мне его лицо, – ругаюсь я с телевизором, когда происходит очередная смена плана.

– Я этого не делал. Лин… она удивительная, она так много делала для меня… она моя сестра… Она единственный родной человек, моя опора… она… – он вновь начинает мямлить, опуская взгляд.

– Но, похоже, ее сильно тяготила роль опоры для родного брата, раз вы постоянно ругались и даже дрались, – добавляет перца в беседу Синди. А на экране осуждающие лица гостей в студии.

После такого дополнения парню нелегко будет склонить их на свою сторону.

Тянусь к своему бокалу и, прокатив по стенкам вино, делаю большой глоток, разом допивая теплые остатки.

За спиной раздается какой-то глухой стук, следом за которым дом сотрясается от громкого визга.

– Где мои деньги, паскуда? Ублюдок, ты что сделал? Я тебя убью, сволочь!

Если бы эти крики услышали в каком-то другом районе Манхеттена, то хотя бы один неравнодушный сосед непременно набрал бы номер службы спасения, но мы в Гарлеме, и тут такими заявлениями мало кого удивишь или испугаешь. Орут, значит, живы.

– … Да, я не лучший брат, но я и не извращенец! Да, у меня есть проблемы, да… я бываю груб, но зачем мне ее резать?! Зачем? Я зависимый, но не маньяк! – слышу я возмущенную речь Шелдона Саммерса. Его худощавое лицо с клочковатой щетиной растянуто на весь экран. Нависшие веки делают взгляд тяжелым и неприятным. – Хорошо, я не подарок, я мерзавец, но я не потрошитель! Лин убил извращенец… Он убил ее, а после того, как она умерла, изуродовал. Он отрезал ей грудь и гениталии, как вам такое? А что, если у нас завелся серийный убийца?

Камера скользит по изумленным лицам гостей в студии. Еще недавно мне казалось, что заручиться их поддержкой и сочувствием ему поможет только чудо. Тогда я и подумать не могла, что это чудо сможет в равной степени быть важным, как для него, так и для меня.

Синди смотрит в камеру и говорит какую-то короткую речь, я вижу, как шевелятся ее губы, но не слышу ни звука.

«Лин убил извращенец, он отрезал ей грудь и гениталии! Он лишил ее половых признаков!» – звучит у меня в голове.

На экране Джордж Клуни противостоит гангстерам ради чашки вкусного кофе. И я впервые в жизни смотрю блок рекламы с самодовольной улыбкой.

* * *

Ночью я почти не сомкнула глаз. Мысль о том, что смерть художницы – Линды Саммерс – может быть делом рук серийного убийцы, вскружила мне голову. До вчерашнего вечера это дело меня совсем не интересовало, более того, беглого взгляда на Шелдона Саммерса было достаточно, чтобы и я при необходимости вынесла ему обвинительный приговор.

Но он бы убивал иначе…

Некросадизм – это не то, что человек может совершить в состоянии аффекта, как могло бы быть в случае с Шелдоном Саммерсом. Некросадизм – это редкое и очень серьезное сексуальное расстройство, у которого всегда есть глубокие корни и которое легко можно отнести к маниакальным проявлениям.

Глубокие корни для меня значит только одно: если в городе орудует серийный убийца, то должны быть и другие убийства со схожим почерком. Если бы у меня был доступ к полицейской базе, поиски не составили бы большого труда, но, поскольку я действую самостоятельно, то и опираться могу только на архивные базы СМИ. Я начинаю со штата Нью-Йорк, поскольку серийные убийцы часто орудуют в рамках знакомой и понятной им местности, но не найдя ни одного похожего случая, расширяю географию поисков до размеров целой страны. И бинго. Удача находит меня в архиве газеты «Новый Орлеан Таймс Пикауин» за 2014 год.

«… 25 июня в шесть утра на пересечении улиц Бурбон и Биенвиль рядом с мусорным баком было обнаружено тело пятидесятипятилетней женщины. По предварительным данным убитую звали Эми Милтон…. Вчера в баре Дринкери было выступление местной рок-группы «Мусорный мальчик», однако существует ли между этими событиями какая-то связь, следствию еще только предстоит выяснить. Официальных заявлений от участников группы пока не поступало… Единственное, что известно точно на данный момент, так это то, что женщину сначала задушили, после чего уже надругались над телом, отрезав половые органы. Она была сотрудницей одной из местных гостиниц… одежда со следами крови и водительские права были обнаружены в мусорном баке… муж и двое детей утверждают, что у убитой не было врагов и угроз в свой адрес она никогда не получала...».

Статья датируется 26 июня 2014 года, и я уверенно выписываю имя Эми Милтон в блокнот.

Следующим подходящим под мои характеристики случаем стала смерть матери-одиночки из Пенсильвании.

«… Тело Мелиссы Фриск, пятидесятивосьмилетней женщины, было найдено возле мусорного бака в эту среду…. Родные до сих пор не могут понять, зачем ей понадобилось ехать в район Доменных печей Скрантона, но именно там, на территории стоянки, и было обнаружено ее тело с жуткими увечьями… Очевидных причин для такого жестокого убийства нет, а потому следствию предстоит выяснить, кто и почему не просто убил женщину, но и нанес ей сексуальные увечья…»

«7 июня 2017» – записываю я в свой блокнот, и это уже третья жертва, смерть которой схожа с двумя предыдущими.

Неужели это действительно серия?

Когда робкие рассветные лучи пробиваются в комнату, на листке бумаги у меня уже выписано пять имен: Эми Милтон, Нэнси Оуэн, Франческа Мессони, Мелисса Фриск и Бобби Джексон. И, несмотря на изнурительную бессонную ночь, осознание того, что где-то поблизости может находиться серийный убийца, готовый в любой момент снова нанести удар, придает мне сил и разжигает внутренний огонь. Впервые за последние пару недель меня интересует кто-то, не связанный с моим личным делом.

Может быть, это и есть та самая соломинка, которая поможет мне снова не упасть в пропасть отчаяния?

Глава 4

Несмотря на привычное возбуждение, которое я испытала в момент поиска возможных жертв серийного убийцы, уже через два дня я вновь сидела в кабинете для спиритических сеансов с красными от усталости и напряжения глазами, пытаясь разобраться, подходит ли под нужный мне профиль Хосе Эрнандеса, сутенер из Трибеки, на счету которого кражи, побои и, разумеется, все формы насилия над женщиной.

«…При задержании оказал сопротивление… набросился на офицера полиции… угрожал холодным оружием…» – читала я историю его ареста, когда кто-то настойчиво постучал в мою дверь.

Кабинет медиума Джены не работает уже больше двух недель, поэтому, вздрогнув, я тревожно вытянула шею в ожидании. Через секунду стук повторился, но прежде чем я успела среагировать, в коридоре послышался чей-то голос, и наконец мой непрошеный гость исчез в неизвестном мне направлении.

Это стало последней каплей к осознанию того, что мне нужно передохнуть. Отложив дело Эрнандеса в сторону, я заставила себя переключить внимание на историю Линды Саммерс. И когда на экране моего лаптопа появилась подборка статей о ее трагической смерти, я поймала себя на мысли: «Интересно, каким был последний день ее жизни: что она делала, что она видела, о чем думала?..»

И вот час спустя в поисках ответов на эти вопросы я еду в Краун-Хайтс, не самый благополучный район Бруклина, где расположилась небольшая частная художественная галерея «Вдохновение».

Когда я выхожу на станции «Парк Плейс», уже начинает смеркаться. Поезд резко стартует с места, и я чувствую вибрацию земли. Вокруг меня типичный спальный район – жилые четырехэтажные дома, в окна которых при желании можно заглянуть, путешествуя от остановки к остановке. Вот они, недостатки жизни вблизи наземных станций метро.

Делаю глубокий вдох, запрокидывая голову. Надо мной висят тяжелые грозовые тучи. По прогнозу дождь должен был начаться еще час назад, но сейчас я думаю о том, что было бы неплохо, если бы он еще немного задержался.

С этими мыслями я спускаюсь по лестнице и быстрым шагом начинаю свой путь к Франклин-авеню. Не думаю, чтобы мне доводилось бывать здесь прежде, а потому с интересом смотрю по сторонам, точно турист, который пытается вобрать в себя все прелести жизни в этих местах. С одной лишь разницей: меня больше интересует не архитектура и муралы, а то, кто здесь живет и как изменилась их жизнь после случившегося, видел ли или, может быть, слышал кто-то из них, как убивали Линду Саммерс?..

Франклин-авеню – узкая односторонняя улица с активным движением. По обе стороны припаркованы машины, стены домов украшены яркими граффити, в основном это надписи и какие-то карикатуры. Галерея «Вдохновение» находится на первом этаже жилого трехэтажного дома, зажатая между продуктовым магазином и салоном красоты. Входная группа ярко-желтого цвета выигрышно выделяет островок искусства на фоне своих более сдержанных соседей, и все же это не самое удачное расположение для галереи.

Вхожу внутрь светлого пространства, в центре которого стоит гигантское изваяние, больше похожее на какую-то бесформенную гипсовую массу, нежели на предмет искусства. Смотрю по сторонам в поисках других ценителей прекрасного, но, кажется, я единственный человек, который не пожалел потратить этот вечер на сомнительную экспозицию: на тех полотнах, что я вижу, изображены какие-то странные вытянутые бесполые лица с выпученными глазами, больше похожими на гигантские тарелки, написанные случайными красками, от красно-оранжевого сочетания до черно-зеленого.

Я подхожу к стенду, где рядом с листом для обратной связи лежат буклеты. На белой плотной бумаге сверху вниз размещена информация о галерее «Вдохновение», которая появилась пять лет назад и, если верить тексту, уже успела открыть миру искусства таких художников, как Энрике Кэпрон, Кэрри Свонг и Антонио Мария. На обороте буклета я пробегаю взглядом по скудной информации о Линде Саммерс, которая в пятьдесят два года отважилась показать миру свое хобби. Это была ее первая персональная выставка, которая могла бы стать новым витком в ее скучной биографии медсестры и кассира в сети супермаркетов, но не случилось…

– Я не знала, что здесь кто-то есть, – раздается за спиной низкий женский голос. – Добрый вечер и добро пожаловать в галерею «Вдохновение».

Резко оборачиваюсь, встречаюсь взглядом с высокой широкоплечей женщиной с короткими красно-рыжими волосами, оттенка, очень схожего с моим. Сильно накрашенные глаза перетягивают на себя все внимание, хотя уверена, без такого количества темных красок и блестящих теней светло-зеленые глаза смотрелись бы более прозаично.

– Буду рада, если вы оставите свой электронный адрес. Мы маленькая галерея и дорожим каждым ценителем прекрасного.

– Меня сложно назвать эстетом, я здесь скорее из любопытства, – честно отвечаю я, все же заполняя семнадцатую строчку, оставляя адрес своей электронной почты.

– Да, увы, но иногда творцов прославляет не столько их видение прекрасного, сколько смерть, – говорит женщина, и я наблюдаю, как она меняется в лице: от приветливой открытой улыбки до сдержанной учтивости.

– Ужасная история. Но у нее действительно необычные работы, может быть, вы мне немного расскажете о выставке и о художнице, если, конечно, у вас есть время, – говорю я, чувствуя противный тремор в ногах.

Тревожно смотрю по сторонам, пытаясь понять, что происходит, и не стала ли я случайно частью какой-то скрытой инсталляции.

– Это всего лишь метро. Те, кто здесь живут уже давно, привыкли к этим вибрациям, мы их даже не замечаем, – приходит мне на помощь женщина, твердым шагом сокращая расстояние между нами. – Давайте начнем нашу экскурсию вот с этой работы, думаю, вы и сами догадались, что это оммаж Эдварду Мунку и его знаменитой картине «Крик».

* * *

– Линда пыталась запечатать в своих работах боль и обиды, которые терзали ее душу, – говорит хозяйка галереи, представившаяся именем Чарли Манн. – Многие сегодня выбирают экспрессионизм, но не у всех получается так глубоко заглянуть внутрь себя и вытащить на поверхность свои истинные эмоции и чувства, но у Линды был потенциал. Вы только посмотрите на эти глаза.

Чарли указывает на глаза-блюдца, выполненные в серо-черной гамме, с красной сердцевиной, похожие на мишень для метания дротиков. Они настолько большие и несуразные, что требуется несколько секунд для того, чтобы осознать – это глаза на грушевидной вытянутой гримасе ужаса и скорби. Я где-то слышала интересную мысль: «Глаза – зеркало души». Если это так, то я бы сказала, что эти полотна кричат о боли, отчаянии и потере себя.

– «Страдание», – читаю я название картины. Как по мне, она мало чем отличается от той, на которой изображено лицо-мандолина и которую автор почему-то назвала «Надежда», но я только коротко киваю, потому как уже успела услышать достаточно о нюансах цветопередачи чувств и эмоций. Мне это все не понять. Никогда.

– А сейчас мы с вами подходим к особенной части экспозиции. Я для себя называла ее будуаром, потому как здесь столько личного, – чувственно понизив голос, говорит Чарли, наклоняясь ко мне.

Терпкий запах ее духов с древесными нотами раздражает мои рецепторы, а напористый взгляд приводит в замешательство. На многих картинах я заметила наклейку «Продано», но она сильно ошибается, если надеется совершить со мной сделку.

– Да, работы необычные… можно сказать, уникальные… как думаете, почему она выбрала вашу галерею для своей дебютной выставки?

– Она выбрала? Нет, сладкая, это я ее нашла. Считаю это своим призванием – находить самородков и помогать им в жизни. Линда была как раз такой, она выкладывала свои работы в сеть… Не думаю, чтобы она когда-то всерьез задумывалась о том, какой талант горит у нее в груди. Увы, но на своих плечах она много-много лет носила груз боли, вины, угрызений совести…

– И что же так беспокоило ее? – аккуратно спрашиваю я, продолжая вглядываться в размытое полотно.

– Сложно сказать, мне она никогда не исповедовалась. Но к такому возрасту все мы, полагаю, уже имеем за плечами то, о чем сожалеем и что хотели бы изменить, будь у нас такая возможность, разве нет? – хмыкает женщина, покачиваясь на пятках. – Кстати, искусство в таких случаях оказывает как раз целебное свойство. Вы только посмотрите на это полотно, – продолжает Чарли, предлагая мне обратить внимание на картину с двумя вытянутыми пятнами, по форме напоминающие асимметричные восьмерки. – Это одна из моих самых любимых ее работ.

Прочитав название «Оборотная сторона луны», я, как мне уже было предложено ранее, стараюсь увидеть картину целиком, не заостряя внимание на главных фигурах: очевидно, женской, с темно-бордовой шляпой и сине-черными глазами-блюдцами, и мужской, с серо-зелеными глазами, явно доминирующей как над женским образом, так и на картине в целом. Выглядит она такой же депрессивной, как и все остальные, но в ней чувствуется какая-то дополнительная драма.

– Эта картина изначально называлась «Изнанка», но я посоветовала сделать что-то более изящное. Ведь в искусстве историю рассказывает не название, а движение кисти. Обратите внимание на эти лица. Здесь и страсть, и одержимость, и животная агрессия, и, разумеется, страх и отчаяние. Люди врут, а искусство лишено фальши, это нагота души творца.

Снова смотрю на полотно, но вижу все ту же жуткую картину, рядом с которой даже находиться неприятно.

Чарли снисходительно улыбается, едва заметно поглядывая на часы на правом запястье. Я же смотрю за окно: уже стемнело. Прячу руки в карманы своего кашемирового пальто, но все еще чувствую неуютный морозец внутри.

– Простите, я совсем забыла спросить: вино, чай, кофе? В больших галереях такого вам не предложат, но я стараюсь, чтобы у нас все чувствовали себя как дома: комфортно и расслабленно.

– Благодарю, но это лишнее. У вас и без этого очень уютно, – выдавливаю я откровенную ложь.

Чарли продолжает с улыбкой смотреть мне в глаза, становится неловко.

– Говорят, это сделал ее брат, но в ее работах я не увидела какого-то особого отношения к семье. Или вот это «Страдание» родом из детства?

– Сегодня модно все списывать на детские травмы, но это незрелый подход к проблеме. Мы – продукт выборов: тех, что приняли сами или же принятых за нас кем-то. Но так или иначе, выбор и только выбор решает все. Что касается брата, то мне об этом ничего не известно. Насколько я знаю, его в тот вечер здесь не было, во всяком случае, в галерею он не заходил.

Чарли уже показала мне все картины, и мы стоим с ней перед выходом. Единственная работа, про которую еще не было сказано ни слова, это странное бесформенное изваяние в центре холла.

Я делаю шаг вперед и читаю с таблички – «Причина всему».

– Это тоже работа Линды?

– Нет, – качает головой Чарли, прокатывая языком по внутренней стороне щеки. – Это мое творение.

– Необычный выбор, – парирую я, принимая ее правила игры.

– Вот это уже другой разговор. Верно, не травмы детства, но осознанный выбор. Эта работа как раз такая, первая, которую я сделала, полностью соединившись со своим внутренним «я», – благодарно улыбнувшись, отвечает она, внимательно заглядывая мне в лицо.

– А это случилось где-то недалеко отсюда, верно?

Чарли оборачивается к двери, словно пытаясь проследить за моим взглядом. Несколько секунд я смотрю на ее широкие плечи, плотно упакованные в классический темно-синий пиджак в мелкую вертикальную полоску.

– За салоном красоты находится пустующая территория, что-то вроде складских помещений. Ее нашли там, – сообщает Чарли, снова поворачиваясь ко мне. – Но вы можете не беспокоиться, здесь всегда довольно тихо и безопасно.

– Полагаю, Линда думала так же.

– Заглядывайте к нам еще, буду рада вновь стать вашим проводником в мир прекрасного.

Невольно оборачиваюсь назад и вновь смотрю на странную скульптуру, а также пробегаюсь глазами по мрачным картинам на стенах.

У нас определенно совершенно разное чувство прекрасного.

* * *

Я сажусь в такси, когда телефон в кармане начинает отрывисто пищать, оповещая меня о новых сообщениях. Пять уведомлений о пропущенных звонках, но я не успеваю среагировать, как в запястье неожиданно ощущается странная вибрация. На экране часов высвечивается имя – Винс, а вслед за часами оживает и телефон.

Подношу его к уху, приветствуя брата.

– Покупая тебе эти часы, я думал, это будет гарантом того, что мы сможем услышать друг друга в любое время, – говорит Винсент, минуя слова приветствия. – Ты чем-то сильно занята?

– Нет, была в картинной галерее, – отвечаю я. – Странно, но я только получила твои сообщения о пропущенных звонках. Аж пять раз звонил. Что-то случилось?

– А то. В общем, мы решили, что будет здорово всем вместе встретить не только День благодарения, но и Рождество. Что скажешь? Согласна?

– Конечно, – радостно выдыхаю я. – Это будет здорово, а как же ваш круиз?

– Я поменял билеты, но это пока секрет. Хочу обрадовать родителей в День благодарения.

– Это лучшая новость за весь день.

* * *

Профессор Лимерман, человек, который в студенческие годы стал для меня надежным проводником в мир поведенческого анализа, любил акцентировать внимание на том, что профайлер должен уметь опираться не только на почерк убийства, но и на жертву. Теперь, когда я лично увидела работы Линды, а также побывала на месте ее смерти, мне есть что выписать на магнитную доску, скрывающуюся за тяжелой гардиной в моем кабинете.

Линда Саммерс – художница, работающая в стиле экспрессионизма, скорее всего, была несчастна в любви, о чем свидетельствует как минимум пара картин ее выставки, вела замкнутый образ жизни; по словам хозяйки галереи, в вечер открытия поддержать художницу пришла лишь горстка людей.

Ее фотографию и эти характеристики я размещаю в верхнем правом углу доски. Это пока что моя главная жертва рук серийного убийцы. Кстати, его я уже, по традиции, определила в самый центр. В одной из статей, посвященных Линде Саммерс и заметно выделяющейся на фоне остальных, журналист провел параллель между посмертными увечьями жертвы с теми, которые наносили себе последователи мистической секты «духовных христиан»[1], а убийцу окрестил «Нью-Йоркским скопцом». Не помню, чтобы мы разбирали эти увечья в контексте какого-то религиозного учения во время учебы, и все же это сравнение показалось мне интересным, как, впрочем, и то, что журналист, писавший ту статью интуитивно, а может, и умышленно, одним только этим прозвищем повысил статус убийства до серии. Убийцам-одиночкам прозвищ не дают, а вот у серийников оно, как знамя, горит на первых полосах. У меня пока нет другого подходящего для него определения, а потому я с легкостью использую предложенное.

Так, по моим расчетам, «Нью-Йоркский скопец» – это мужчина в возрасте от 30–35 лет, крепкого телосложения, физически развит и имеет сильные пальцы. Возраст Линды пятьдесят два года, что говорит о том, что у него могли быть проблемы с матерью. Вероятно, он подвергался насилию с ее стороны и сейчас, убивая, он проживает какой-то травматичный опыт из детства.

Он душит жертву, доказывая свою силу и господство. Но вот что значит для него оскопление?

Глава 5

Кевин настоял на ужине в ресторане «Бальтазар», хотя я предлагала что-то проще и спокойнее. Но в контексте последних событий он использует любую возможность произвести на меня впечатление и доказать – я не такой, как другие, я не такой, как Ник – я буду тебя завоевывать, а не брать силой и угрозами.

Он продолжает подозревать Ника в проникновении в мою квартиру, хотя я уже привела ему все разумные доводы и суждения. Но когда он что-то решил и представил в своей голове, переубедить его сложно, если не сказать невозможно. И это касается всего, даже выбора ресторана.

Я уступила, во многом потому, что и сама люблю бывать в Сохо.

Теперь же, когда вхожу в переполненный зал ресторана, я понимаю, что есть у этого решения еще как минимум два очевидных плюса – в такой какофонии голосов Кевин не будет предпринимать бессмысленные попытки говорить о личном, при этом у меня возрастает шанс склонить его на мою сторону без лишнего сопротивления.

Официант провожает меня к столику в центральной части зала. Кевин поднимается со своего стула и, приобняв за талию, чмокает меня в щеку, после чего помогает снять пальто.

– Утром ты была такой таинственной, – неуклюже начинает Кевин, протягивая мне бокал вина, когда мы садимся за стол. – Я решил не нарушать традиций и взял твое любимое.

Натянуто улыбнувшись, делаю глоток вина, откидываясь на спинку своего стула. По обе стороны от нас сидят шумные компании, хотя сложно их винить в беседе на повышенных тонах, когда в зале нет ни одного свободного столика.

– Кажется, твой вариант был бы спокойнее и тише, – перехватив мой взгляд, замечает Кевин.

– По крайней мере, здесь должно быть божественно вкусно.

– Да, советуют попробовать луковый суп, ну и, разумеется, стейк тартар, если ты такая же голодная, как я.

– Звучит как хороший ужин.

Мы делаем заказ и снова остаемся наедине, насколько это вообще возможно в имеющихся условиях. Кевин смотрит на меня, точно мы не виделись вечность: с нежностью и неутолимой тоской. Это создает ненужное напряжение, а потому я отвожу взгляд в сторону, переключая свое внимание на компанию, что сидит за соседним столиком справа. По отдельным репликам, которые долетают до нашего стола, можно легко догадаться, что темой их жаркой дискуссии стала повальная мода на отказ родителей от вакцинации детей.

– … Я убеждена в том, что у меня нет права что-либо решать за моего ребенка… странно получается, сегодня я решаю за него, какие прививки ему ставить, а завтра могу ведь тогда и дальше пойти… повторить опыт этих обезумевших звезд и начать пичкать его гормонами, думали об этом? – долетают до меня обрывки пламенной речи пышногрудой блондинки в ярко-красном платье.

Никогда бы не подумала, что тема вакцинации может привезти к такой деформации восприятия мира. Надо будет при случае узнать у Винсента, делают ли они мальчикам вакцину и не считают ли они это нарушением их прав и свобод.

Чувствую, как от этой мысли у меня губы разъезжаются в слабой улыбке, и, прежде чем Кевин обратит на это внимание, успеваю натянуть на лицо серьезную маску.,

– Как прошел день рождения племянников?

– Волнительно. Еще пару месяцев назад я и мечтать о таком не могла.

– Ну вот видишь, как бывает. Все меняется, мы меняемся…

– Это верно, но кое-что остается неизменным, – перебиваю его я, и Кевин слегка приподнимает брови, продолжая нагло поедать меня глазами. – Мне снова нужна твоя помощь.

– Ну разумеется, – покашливая, отвечает он. Натянуто улыбнувшись, поднимает свой бокал и делает глоток. – Я начинаю всерьез задумываться о том, чтобы открыть кабинет с тобой по соседству. Сначала дело беременной Сяомин Цинь, потом не менее громкое и необычное убийство пианиста Морриса. Что на этот раз?

– Это ты мне скажи.

Кевин хмурит брови и, сделав еще один глоток вина, ставит бокал на стол. Он весь во внимании.

– Как дела на работе?

– Все как обычно: преступления совершаются, дела раскрываются. Все идет своим чередом. Скоро жду повышения.

– Ясно, а можно, о делах поподробнее?

– Ничего интересного: угоны, кражи, убийства.

– Убийства?

– Убийства, что за странные вопросы? Что тебя интересует? Рассказывай.

– Да так, ерунда. Не бери в голову. У меня просто была сложная неделя…

– То есть скучная неделя! Я знаю этот тон. Снова решила поиграть в Нэнси Дрю? Дай угадаю, дух троюродной тетки бедного родственника из Кентукки сообщил об убийце его внука?

– Очень смешно. Но ты прав, вопрос у меня имеется.

– Слушаю.

– Что у тебя с Линдой Саммерс?

– Мертвой художницей? Ничего, она не в моем вкусе, у тебя нет причин для ревности.

– Паяц, ты понял, о чем я говорю.

– А тебе она зачем? – спрашивает Кевин с серьезным лицом, но я замечаю опасный блеск в его глазах и следом слышу: – Понял, она тоже к тебе приходила?

– Если бы. Тогда бы я со стопроцентной уверенностью тебе сказала, кто ее убил.

– Да тут как бы двух мнений быть не может. Братец!

– А я бы поспорила.

– Марчело Попи, Роджер Филл, Мэтью Ройс. Дальше перечислять?

– Кто это?

– Психопаты, которые один в один подходят под описание братца убитой художницы.

– Не поняла. Они тут при чем?

– Мерида, я же тебя не первый день знаю. Сейчас ты начнешь мне рассказывать, что я не прав, что ее брат – не убийца. А такие, как он, поверь мне, могут не только убить, но и сделать что похуже. Правда, это не стоит твоего внимания, – говорит Кевин, встречаясь взглядом с официантом.

Молодой парень выкладывает на стол наш заказ: французский луковый суп для меня и стейк тартар для Кевина. После чего так же незаметно исчезает из вида, ловко маневрируя между столами.

– Круто, но раз ты так хорошо меня знаешь, то, очевидно, понимаешь, что выслушать меня тебе все-таки придется.

– Прям сейчас? – Я смотрю ему прямо в глаза.

Он сдается, откладывая в сторону вилку, готовую вонзиться в стейк.

– У тебя две минуты, иначе мой ужин будет окончательно испорчен.

– Мне хватит! – соглашаюсь я. – Я почти уверена, что это не первое его убийство. Этот человек убивал раньше. Хотелось бы взглянуть на экспертизу вскрытия, но в целом, думаю, все именно так. Что, если в городе появился серийный убийца?

– Хорошо, что не собака.

– Если ты снова пытаешься шутить, то сегодня явно не твой день.

– Когда уже он наступит, этот мой день, – сухо замечает Кевин, отводя взгляд в сторону молодой пары, что сидит за столиком слева от меня.

Он выждал паузу и справился со своими эмоциями. Черты его лица смягчились. Он снова смотрит мне в глаза и, кажется, даже улыбается.

– Мерида, я тебе это уже говорил и повторю снова, это сделал ее брат. Он психопат. То, что он сотворил со своей сестрой, – чудовищно, но дело, считай, закрыто.

Я снова слышу оживленную беседу противников вакцинации, где темнокожая женщина эмоционально рассказывает историю, в которой после вакцинации у ребенка начала отмечаться задержка в умственном развитии, и он за две недели полностью утратил способность выражать свои мысли. Парочка влюбленных слева, пожалуй, единственные в зале, кто держатся за руки и общаются тихим чириканьем, поочередно нависая над столом с красивыми и ароматными блюдами.

Мы же с Кевином молчим.

* * *

Час спустя, так и не наладив диалог, мы выходим из ресторана. Такая дистанция в наших отношениях явление нечастое, если не сказать небывалое.

Оказавшись на улице, я кутаюсь в пальто и, покачиваясь на пятках, смотрю по сторонам в поисках старенького, но очень колоритного «мустанга» Кевина, пока тот отвлекся на телефонный звонок. Я понятия не имею, с кем он разговаривает, и стараюсь не вникать в суть беседы, и все же до меня долетают некоторые странные обрывки: «я тебя предупреждал!», «я не отказываюсь помогать, но сейчас я не могу…», «все, у меня нет на это времени», «да, у меня есть своя жизнь!»

– Прости, достали, – виновато говорит Кевин, убирая телефон в карман куртки.

– Видимо, было что-то действительно срочное, раз звонили столько раз подряд.

– Если это твой способ узнать, кто это был, то это Мортимер. Помнишь нашего бравого комиссара? – Я невольно улыбаюсь, вспоминая полноватого коренастого мужчину с густыми рыжими усами, которые он любил подкручивать, прогуливаясь по коридорам полицейского участка. – Он навесил на меня стажера и решил, что я буду с ним нянчиться…

– Но вместо этого ты нянчишься со мной.

– Увы, но за тобой я пока только приглядываю, – Кевин берет меня под руку и тянет в сторону улицы Кросби. – Я бросил машину за углом.

– Я хочу прогуляться.

– Не в мою смену!

– Хорошо, тогда у меня к тебе есть просьба.

– Если ты снова про дело Саммерс…

– Две просьбы! Во-первых, я хочу взглянуть на материалы вскрытия.

– Пустая трата времени. А вторая?

– Проверь, пожалуйста, для меня эти имена. Если получится, я была бы рада ознакомиться с материалами следствия, – говорю я, протягивая ему заготовленный листок бумаги.

– Кто это? Они как-то связаны с твоим случаем?

– Нет. Но мне это очень нужно.

– У меня есть повод для беспокойства?

– Это просто мое маленькое расследование.

Кевин смотрит на меня с недоверием, но ему, как и всегда, хватает здравомыслия не совать голову в петлю и просто выждать время. Одна проблема за раз – этого правила придерживаюсь не только я, но и он. Может быть, мы не такие уж и разные…

Глава 6

Последний раз я виделась с Джесс в аэропорту, когда мы только вернулись из нашей поездки «во все тяжкие» в Новом Орлеане, а потому в эту субботу, почти месяц спустя, я рада, по традиции, собрать свою спортивную сумку и, прихватив ракетку для тенниса, отправиться на корт в Маккаррен-парке.

Представляя этот матч, я видела себя быстрой и уверенной, на деле же сегодня явно не мой день: подачи нет, удара тоже, а ноги так и вовсе как будто вросли в пол.

– Джен, ну ты чего такая вялая, я же тебя всухую обыгрываю! – кричит Джесс, когда ее резаный мяч ударяется о покрытие корта и тут же отскакивает в сторону, лишая меня шансов размочить счет. – Соберись давай, а то так и азарта никакого нет!

– Я стараюсь, – говорю я, растягивая руки так, точно собираюсь стрелять из лука, подбрасываю мяч и тут же бью по нему ракеткой. Вытягиваюсь в струну, кажется, мяч попал в аут, но Джесс показывает мне большой палец вверх, одновременно подбегая к мячу.

– Ну вот, это же совсем другое дело, – кричит она, но, вопреки ее ожиданиям, розыгрыш заканчивается уже после четвертого удара по мячу. – Перерыв!

Я вынужденно соглашаюсь, удрученно шагая к лавке. Справа от нашего корта занимается регулярная секция детей младших классов. Незаметно наблюдаю за тем, как двигаются их ноги, как четко они бьют по мячу, невольно ловлю себя на мысли, что надо будет предложить Винсенту отдать мальчиков на теннис.

– Ты чего в облаках витаешь? Я что-то пропустила? – спрашивает Джесс, делая большой глоток из своей бутылки с водой.

– Берем конус и держим его в неударной руке, задача – тянуться конусом вверх к мячику, чтобы ваше неударное плечо было выше ударного, – громким звонким голосом объясняет тренер условия нового упражнения своим подопечным, и я вижу, как дети вытягивают над головой яркие оранжевые конусы, зажатые в их маленькие ладошки.

– Такие малыши, а лупят по мячику так, как мы с тобой уже никогда не сможем, – говорю я, аккуратно меняя фокус ее внимания.

Я решила сохранить в тайне тот факт, что ублюдок вновь вторгся в мою жизнь. Это касается только меня и его. Достаточно того, что об этом знает Кевин.

– Да, они монстры, – соглашается Джесс. – Но тут как бы каждому свое, кто-то рожден быть Вильямс или Агасси, а кто-то скромно двадцатого декабря поет премьеру на Бродвее.

Я таращу глаза, растягивая губы в счастливой улыбке.

– Ну, официальная премьера состоится только в феврале, но, сама понимаешь, этот шедевр можно смотреть вечно.

– Я так за тебя рада! – ахаю я, обнимая подругу.

Карьера Джесс не всегда складывалась так удачно, а потому каждый раз, когда она получает новый спектакль, мы радуемся этому, как в тот далекий и желанный первый раз.

– Я так тобой горжусь! Уверена, он станет настоящей сенсацией сезона!

– Очень на это надеюсь! Все-таки последний раз «Вестсайдскую историю» на Бродвее ставили десять лет назад, и тогда это действительно был прорыв. В общем, я, конечно, очень волнуюсь, но это того стоит.

– Шикарный подарок всем нам к Рождеству! – резюмирую я, салютуя ей своей бутылкой с водой.

– Да уж, – тянет Джесс, вращая в руках ракетку. – Но, кажется, Скотт пропустит мой триумф.

– Он до сих пор в клинике или ты планируешь отправить его туда снова?

– Не надо так. Джен, я знаю, ты злишься и не понимаешь ни меня, ни его, но…

– Ошибаешься, я отлично понимаю и тебя, и его, а главное, я понимаю, к чему все это идет.

– Ну разумеется, ты же у нас всезнающий медиум! – щетинится Джесс, ударяя ракеткой об корт. – Знаешь, мне больше нравилось, когда ты была просто мозгоправом на Манхеттене, по крайней мере, тогда ты не лезла ко мне в душу.

Она резко вскакивает, точно ей стало дико некомфортно находиться рядом со мной. Но это она, а не я нанесла решающий удар по ее «внутреннему ребенку». Если бы глубоко внутри она не была согласна со мной, ее бы не ранили ни мои слова, ни, тем более, то, что я могу обо всем этом думать. А ей больно, и я это вижу. Она стоит в нескольких шагах от меня, бессознательно прокручивая в руке ракетку. У нее всегда безупречная красивая осанка, но сейчас в линиях идеально сложенной фигуры я вижу напряжение и скованность

Как верно заметила Джесс, это уже далеко не первая моя попытка протянуть ей руку помощи, хотя она, конечно, трактует мои действия иначе. Ей кажется, что я несправедлива, и каждый оступившийся имеет право на второй шанс, беда в том, что Скотт уже потерял счет тем самым шансам, которые так бездумно раздает ему Джесс.

– Сегодня какой-то совершенно идиотский день, – слышу я сдавленный голос подруги.

Она продолжает стоять ко мне спиной, слегка задрав голову вверх. В холодное время года над открытыми кортами Маккаррен-парка натягивают огромный резиновый тент, с купола которого свисают небольшие блинчики освещения, на один из которых сейчас как раз так напряженно смотрит Джесс.

– Прости, я психанула.

Мы обе понимаем, что она не просто психанула, а потому я продолжаю молча выжидать продолжения.

– Он обещал, что все изменится, сказал, что этого не повторится, но три дня назад я не нашла свое кольцо, – говорит Джесс, наконец поворачиваясь ко мне. – Представляешь, он начал таскать мои вещи.

Я представляю. Падение Скотта происходит настолько хрестоматийно, что я была уверена, ценные вещи он начнет тащить еще год назад. Но либо он действительно держался, либо Джесс поздновато заглянула в шкатулку.

– Мне очень жаль, – говорю я, вставая со скамейки и обнимая ее напряженное тело.

– Джен, он заложил мое обручальное кольцо, – почти рыдая, выдыхает Джесс.

– Разворачиваем корпус, отбегаем приставным шагом, и – удар! – осипшим басом продолжает муштровать детей тренер на соседнем корте. – Не забываем про касание сетки!

– Слушай, игра у нас сегодня не задалась, пойдем-ка лучше сразу в «Гибсон», – предлагаю я.

* * *

Как бы мне ни хотелось продолжить разговор про Скотта, я прекрасно понимала, что Джесс этого не допустит. Тот факт, что она рассказала мне про кольцо, уже можно считать небывалым прорывом. Но не все сразу. Стоит нам занять один из свободных столиков у окна, и я отчетливо вижу, как Джесс меняется в лице: на смену растерянной и опустошенной женщине, какой она была на корте и по дороге сюда, приходит яркая, живая кокетка и хохотунья. А это означает только одно – тема Скотта снова закрыта. Снова на неопределенный срок.

По традиции мы заказали напиток дня, как только вошли в «Гибсон», и пару минут спустя официант ставит на наш стол две клубничные «Маргариты». Джесс тут же притягивает к себе свой бокал и, покрутив трубочкой, делает пробный глоток.

– Недурно, – сообщает она, задумчиво шагая кончиками пальцев по тонкой стеклянной ножке. – Но самая вкусная – это та, которую я заполучила обманом, помнишь?

Благо у нас не так много было постыдных эпизодов в юности, а потому мне не нужно напрягаться, чтобы на мгновение вновь провалиться в тот памятный предрождественский вечер. Нам было не больше семнадцати, но, по ощущениям и взглядам на жизнь, мы казались себе уже такими взрослыми и опытными. Общение с тупоголовыми сверстниками тяготило, ведь у них на уме были только секс и алкоголь. Другое дело – студенты колледжа, без пяти минут банкир и архитектор. Кажется, их звали Дилан и Боб, хотя, возможно, это просто попытка моего мозга романтизировать события тех лет и наделить их хоть каким-то смыслом. Единственное, в чем я уверена, так это то, что в тот вечер мы с Джесс попали на дискотеку по поддельным документам и головокружительно танцевали и до хрипоты в горле орали с новыми знакомыми «Достучаться до небес»[2]. А после они дерзко рассуждали о будущем, критиковали Буша-младшего и угощали нас арбузной «Маргаритой». Правда, из нас двоих это Джесс успела сделать пару глотков, а наказание и запрет на дискотеки заработала я.

– Ты помнишь лицо Винса, когда он нас увидел?

– Удивительно, что его запомнила ты, на тебя-то он смотрел так только единожды, а вот я терпела его нападки и нравоучения еще месяца три, не меньше.

– Ну и что, зато нам было весело, и теперь есть что вспомнить и есть, с чем сравнить, – говорит Джесс, делая еще один глоток «Маргариты». – Кстати, как вы? Закопали топор войны?

– Мы и не воевали, просто не общались.

– Это все лирика, рассказывай, как у вас дела?

– Вроде неплохо, во всяком случае мы оба стараемся восполнить пробелы, – отвечаю я, глядя в окно.

Светит яркое солнце, но тепла его совсем не чувствую. Слегка поежившись, набрасываю на плечи пальто.

– Я недавно сходила на день рождения племянников. Было здорово.

– Клаудия, наверное, счастлива.

– Не то слово.

– Она звонила мне на прошлой неделе.

– Мама? – спрашиваю я, испытывая неприятное чувство тревоги.

– Я тоже удивилась. Сначала даже испугалась, думала, может, что-то у тебя стряслось, но она быстро меня успокоила.

– Что она хотела?

– Вот так прям сразу в лоб? Не хочешь послушать про ее пожелания о том, как мне было бы лучше жить и как я впустую трачу свою жизнь?

– Джесс, мне очень жаль. Она иногда бывает невыносима, – мямлю я, пытаясь подобрать нужные слова, но их нет. У этой выходки нет оправдания. – Я с ней поговорю…

– Знаешь, сначала я разозлилась, даже прокручивала в голове парочку колких ответов, но вовремя поняла, что она звонила ведь явно не ради ценных советов мне, – играя трубочкой, хмыкает Джесс. – Она попросила достать на премьеру один дополнительный билет для тебя.

– В смысле, дополнительный билет?

– Для Ника. Твоя мама хочет, чтобы он непременно составил тебе пару, – улыбаясь, сообщает мне Джесс. – Полагаю, это должен быть сюрприз, поэтому не выдавай меня, пожалуйста.

От бессильного возмущения я закатываю глаза, испуская странный мучительный стон.

* * *

Я выхожу из вагона метро на станции «Юнион-сквер», чтобы пересесть на зеленую ветку и продолжить свой путь домой, но, едва оказавшись на перроне, будто попадаю на импровизационное выступление. Высокая темнокожая женщина с роскошной копной волос и пышными формами, ритмично покачивая бедрами, заводит уставшую после рабочего дня толпу, приглашая присоединиться к ней и прожить известный хит Уитни Хьюстон «Я хочу танцевать с кем-то»[3]. В ней столько энергии и страсти, что я вижу, как люди замедляют шаг, образуя вокруг нее живое кольцо, частью которого неожиданно для себя становлюсь и я.

«О, я хочу танцевать с кем-то. Я хочу ощутить чей-то жар», – поет она с призывом, не обращаясь ни к кому конкретно, но при этом, очевидно, рассчитывая на поддержку собравшихся. Молодой парень снимает и бросает свою куртку к стене и тут же присоединяется к ней. Они вместе танцуют и поют в один микрофон, а толпа зевак начинает хлопать в такт. Я охотно присоединяюсь к ним, мне нравится хотя бы на мгновение отвлечься от своих тягостных дум и просто насладиться красивой песней и ярким зажигательным исполнением.

«Мне нужен мужчина, который решится на любовь, что, сильно пылая, не будет заканчиваться», – пою я одними губами, когда кто-то хватает меня за талию, с силой притягивая к себе.

От этого прикосновения я вздрагиваю, пытаюсь обернуться, но незнакомец бьет меня по плечу, зарабатывая себе дополнительное время. Я едва не падаю на женщину, что стоит передо мной. Резко оборачиваюсь, замечая высокую черную фигуру, пробирающуюся сквозь толпу зевак. У меня перехватывает дыхание, будто окружающая меня реальность перестает существовать. Нет звуков проезжающего вагона метро, ни музыки, ни ритмичных хлопков, только гулкий стук сердца в груди.

Тух-тух-тух.

Меня трясет, я будто снова оказываюсь на пороге своей квартиры, в тот самый момент, когда он меня резко притягивает к себе, так сильно, что я чувствую каждый позвоночник, каждое ребро.

Звуки внешнего мира обрушиваются на меня так же внезапно, как и исчезли несколько секунд назад.

Я снова начинаю дышать. Глаза тут же выхватывают в толпе фигуру в черном пальто. Он стоит на ступенях и, хотя на глаза у него натянута кепка, я точно знаю, что он смотрит на меня. Меня пробирает мороз, но, откинув страх в сторону, я начинаю распихивать людей локтями.

«Не хочешь потанцевать? Скажи, что хочешь потанцевать», – поет девушка, когда я замечаю тонкую улыбку на его губах, прежде чем он резко разворачивается и стремительно взбегает вверх по лестнице. Тяжело дыша и продолжая бороться с любителями бесплатных концертов в подземке, я не оставляю надежды догнать его.

Перепрыгивая через ступеньки, я бегу наверх. Голова гудит. На площади, как и всегда, полно людей. Я будто из одного улья тут же угодила в другой, такой же шумный, музыкальный, живой… и душный.

Я часто дышу, выпуская в воздух морозный воздух, но при этом задыхаюсь. Кручусь на месте, пытаясь найти в сгущающихся сумерках одинокий черный силуэт.

– Ты здесь… я знаю, ты где-то здесь, – шепчу я, продолжая бессмысленно вглядываться в прохожих, когда за спиной раздается противный дребезжащий клаксон.

Я едва успеваю отскочить в сторону, и мимо меня проносится какой-то велосипедист. Он одет во все черное, и я делаю отчаянную попытку ухватить его за пальто, но пальцы смыкаются вокруг пустоты.

Глава 7

Сегодня кабинет медиума Джены снова открыл свои двери. И тому есть очевидная причина – деньги. За студию в Бруклине я плачу три тысячи долларов в месяц и почти столько же за квартиру в Гарлеме.

Когда за разговор с духами мертвых ты получаешь от ста до двухсот долларов в час, платить по счетам не составляет большого труда. Но когда ты все свое время тратишь на поиск ублюдка, искалечившего твою жизнь пять лет назад, или же на убийцу, который безнаказанно кромсает своих жертв на протяжении уже нескольких лет, и не получаешь за это ни копейки – каждый новый счет вызывает в тебе панику. Запись пока неполная, мне нужно время, чтобы снова прийти в форму: ловко тасовать карты, таинственно округлять глаза, прощупывать воздух пальцами, но главное, придавать своему голосу грудное, или, как я люблю называть, замогильное звучание. И все же Грета Фишер – женщина с выраженной тревожностью и гиперопекой по отношению к тридцативосьмилетнему сыну, а также любительница розового цвета – не заметила ни моей рассеянности, ни волнения. Когда в комнату «вошел» дух ее покойного мужа Карла, она, как и всегда, вытянулась в струну, и, поправив оттопырившиеся край пиджака на животе, тут же начала рассказывать ему о наболевшем:

– Карл, а ведь я сделала, как ты сказал. Я дала им больше свободы, чем хотела. Но она… эта девица… девушка… ох, она спит до обеда, ты представляешь? Она не думает о том, что Майку нужно гладить рубашки, он ведь работает в банке! Он сам, ты представляешь, он сам их гладит…

– А почему это так вас беспокоит? – спрашиваю я, украдкой поглядывая на часы. До конца сеанса десять минут. – Он взрослый мужчина, почему он не может сам погладить свои рубашки?

– Это же не мужское дело! Он мужчина, а не домработница. Карл, ты хоть раз гладил их? – продолжает возмущаться миссис Фишер, даже не замечая, что вопрос ей задала я – Джена, а не ее покойный супруг Карл. – Нет! А почему наш сын должен? Я хотела сделать сама, но он не дал… понимаешь? Я видела стыд и неловкость в его глазах, ему было неприятно, что я это заметила. А эта гадюка, мало того, что спит до обеда, так и работает всего три дня в неделю.

Вовремя успеваю опустить голову, чтобы не вытаращить на нее глаза в молчаливом изумлении. Она не просто мешает своему взрослому сыну самостоятельно жить, но еще и негодует, как он – мужчина! – может сам себе гладить рубашку?

А что в этом такого? У него что, руки не из того места растут?

– А чем занимаетесь вы? Как проходит ваш день? – интересуюсь я, справившись с эмоциями. – Вы прислушались к советам Карла?

– Ох, это… ну, я попробовала сходить на танцы… но сложно там… слишком много парфюма… у меня же астма… кулинарные курсы – тоже не мое… этот повар ничего не смыслит в приготовлении пастушьего пирога. Противный тип…

– Может быть, попробовать книжный клуб? Вы же любите читать?

– Не знаю…. А почему мы снова говорим обо мне? Карл, Майку плохо, это сейчас куда важнее меня!

– Для Карла вы, Грета, всегда были и остаетесь на первом месте. Он переживает за вас…

– А как же Майки? Как я могу читать книги и ходить в какой-то клуб, когда наш мальчик сам себе жарит картошку на ужин? Как? Карл, помнишь, как мы смотрели на то, как мучается сын твоей троюродной тетки, и ведь подумать тогда не могли, что у нас может случиться такое же…

Тот факт, что она уже попробовала себя как минимум в двух секциях, вселяет в меня надежду. Главное, подобрать нужный ключ, и миссис Фишер непременно найдет занятие по душе, способное ее не просто увлечь, но и прежде всего отвлечь от личной жизни ее взрослого сына.

– Джена, я же его не слышу… что он говорит? Что мне делать?

– Он предлагает вам записаться в книжный клуб.

– К черту этот клуб! Что мне делать с этой гадюкой? Я ведь только из-за тебя, Карл, не выставила ее за дверь. Я ведь послушала тебя, дала ей шанс, и что теперь?

– Мне очень жаль, но он ушел, – отвечаю я, фокусируя взгляд на специальной точке на стене. – Он устал…

– Что значит, устал? – Грета Фишер тяжело поднимается со стула, возмущенно озираясь по сторонам, точно пытается разглядеть его удаляющуюся фигуру. – Карл, вернись! Какого черта ты вытворяешь? Как это устал? Ты там только и знаешь, что отдыхаешь, и, кажется, совсем про нас забыл. Как ты можешь быть таким спокойным?!

Качаю головой. Мне больше нечего добавить.

Миссис Фишер ничего не остается, как положить на стол сто долларов, и, тяжело вздохнув, начать свой путь к выходу. Я помогаю ей надеть розовую шубу из искусственного меха, и, проводив за дверь, позволяю себе выдохнуть с облегчением.

– Хорошо, что сегодня у меня записана она одна, – говорю я, запирая дверь студии.

Захожу в комнату для спиритических сеансов и, включив напольную лампу, по очереди задуваю свечи, а также выключаю заунывную медитативную музыку, которой целый час мучила не столько миссис Фишер, сколько саму себя.

«Джена, соберись! Нужно снова войти в форму», – мысленно даю себе установку, окидывая пространство придирчивым взглядом.

Теперь, когда папки с досье надежно спрятаны под кушеткой, на столе снова стоит хрустальный шар, а по углам расставлены свечи и палочки благовоний, комната выглядит опрятной и таинственной, какой она и должна быть для моих пациентов. Но едва я успеваю испытать чувство удовлетворенности, как в ящике моего стола пищит телефон, оповещая о новом сообщении, а также явственно напоминая о том, как я была близка к провалу.

* * *

У меня два непрочитанных сообщений. Одно от мамы, которое я уже видела пару часов назад, а второе пришло только что, и оно от Кевина.

Открываю его и тут же впиваюсь взглядом:

«Проверил список. Дела давно закрыты и на серию не похожи. Увечья схожи, но почерк разный. Тебе нужно отдохнуть. Готов с этим помочь. Жду ответа. Время пошло».

Перечитываю сообщение, обращая внимание на смысл, скрытый между строк: «дела давно закрыты» – ты впустую тратишь мое и свое время; «увечья схожи, но почерк разный» – ничего примечательного и достойного твоего внимания; «тебе нужно отдохнуть» – держаться подальше от убийств и прочих опасных ситуаций; «время прошло» – я хочу знать, где ты и чем занимаешься, в противном случае брошусь тебя спасать, используя все ресурсы полиции.

Власть, контроль, подчинение…

Тяжело вздыхая, сообщаю ему, что у меня все в порядке, и только после этого открываю файл с именами, который составила несколько дней назад.

В этом списке шесть женщин, включая Линду Саммерс. Меньше всего на свете Кевин хотел мне давать хотя бы какую-то информацию, и все же фраза «увечья схожи, но почерк разный» – говорит о том, что я на верном пути.

Эми Милтон – жена и мать двоих детей, работала горничной в отеле, увлекалась фотографией, мечтала сделать персональную выставку. В день убийства в местном баре «Дринкери» выступала рок-группа «Мусорный мальчик», и, хотя тело женщины было найдено возле мусорных баков, связи с участниками музыкального коллектива установлено не было.

– … Были отрезаны половые органы, – читаю я подробности в статье.

С этими словами встаю со своего кресла и сдвигаю в сторону тяжелую портьеру, скрывающую мою рабочую доску.

Вписывая в верхний левый угол имя Эми Милтон, я понимаю, что она, возможно, была первой жертвой серийного убийцы.

Следом идут пятидесятивосьмилетняя Нэнси Оуэн, убитая осенью 2015-го, шестидесятилетняя Франческа Мессони – 2016, пятидесятилетняя Мелисса Фриск – 2017, шестидесятилетняя Бобби Джексон – 2018 и наконец, пятидесятидвухлетняя Линда Саммерс.

– Ты начал в две тысячи четырнадцатом, или это просто самая ранняя жертва, которую мне удалось найти? – спрашиваю я, кусая кончик ручки. – Одно убийство в год, почему? Или я кого-то упускаю?

Начинаю ходить от одной стенки к другой, попеременно бросая взгляд то на фотографию Линды Саммерс в верхнем правом углу доски, то на Эми Милтон в левом и всех остальных, которых разместила сразу под ней. Разный рост, вес, раса… Даже несмотря на схожий возраст, все они выглядят по-разному: кто-то молод и привлекателен, как Бобби Джексон, а кто-то, напротив, рыхлый и отечный, как Нэнси Оуэн.

Как именно ты отбираешь своих жертв? Оскопление – это попытка очистить тело от гендерного неравенства или… это какой-то ритуал… Что это значит для тебя?

Глава 8

После нового вторжения в мою квартиру, случившегося 25 октября, я будто снова проживала ужас пятилетней давности. С одной лишь разницей: в этот раз я не могла поговорить об этом ни с мамой, ни с Джесс, ни с кем-либо еще…

Тогда я просто включила свой лаптоп, и чистый лист, растянутый на весь экран, вобрал в себя всю мою боль и отчаяние. Это было письмо, которое я писала себе, но отправила… папе.

В тот день мне хотелось быть услышанной именно им. В тот день я, как никогда прежде, нуждалась в его поддержке.

И он дал мне то, чего я так желала, и даже больше… теперь мы с ним ведем тайную переписку. И то, что мы печатаем в письмах, словно навеки остается скрытым в нашей личной переписке и никогда не поднимается при личных встречах. Это моя исповедь, а он словно мой проводник в этой непростой беседе с самой собой…

Я читаю статью касаемо расследования смерти Линды Саммерс, когда на экране моего лаптопа всплывает уведомление: новое письмо от пользователя Harry_in_a_hurry@gmail.com

Сворачиваю окно браузера и, облокотившись на спинку своего кресла, разминаю затекшую шею, пока загружается текст письма.

«Привет, мой Светлячок!

Мне тоже бывает грустно и одиноко… В такие моменты хочется убежать ото всех и, как в детстве, забраться на большой дуб, что рос в конце участка… в домик, который я там соорудил, в мою крепость. Я тебе никогда об этом не рассказывал, но… когда умер мой дедушка… мне было стыдно плакать при маме и бабушке… мне было уже пятнадцать лет, когда я потерял того, кто заменил мне отца. И вот я остался единственным мужчиной в семье и не мог распускать нюни. А мне хотелось выть от этой утраты вместе со всеми.

И ночью, когда никто меня не видел, я спрятался в домике на дереве и просидел там до самого утра… Я плакал, разговаривая с дедом, рассказывая ему свои яркие воспоминания… но, несмотря на то, что я был один, в ту ночь я был не одинок. Я знал, что дед рядом со мной, что он надежно укроет меня от злого ветра грядущих перемен. Его мудрость осталась во мне…

В ту ночь, несмотря ни на душевную пустоту, ни на беспомощность, я чувствовал себя в безопасности. Но мне тогда было только пятнадцать, а потому утром я, конечно, ругал себя за эту излишнюю сентиментальность. Домик на дереве показался мне местом слабости, а не крепостью. А потому в тот же день разломал это место.

Однако с годами я понял одну важную вещь: крепость – это не место, это состояние души. И стоит тебе ее единожды построить, она навсегда останется с тобой».

Мои губы растягиваются в смущенной улыбке, когда я читаю его подпись: «Твой папа-утка». Это прозвище я дала отцу, когда он впервые пришел домой в ярко-желтой строительной каске.

«Привет, папа-утка!

К счастью, у меня никогда не будет такой истории. Ведь мой отец всегда рядом со мной, хотя и без домика на дереве. Но я рада, что ты со мной поделился. Теперь у нас стало одним секретом больше.

Хотела бы и я найти свой замок… но, кажется, стоит мне к нему приблизиться, как он тут же рассыплется… от нахлынувших воспоминаний. Я снова остаюсь стоять одна на пустом и холодном морском берегу моей уже взрослой жизни.

До замка еще далеко, папа.

Пока я все еще пробираюсь через густую чащу, где за каждым раскидистым деревом мерещится мой враг… я точно знаю, он где-то здесь… наблюдает за мной, прислушивается, принюхивается… он что-то задумал, но я не могу понять, что… это сводит меня с ума. Он запутывает свои следы, и я хожу по кругу. Как будто это уже не мой лес, а его.

Я заблудилась в этом лесу, понимаешь? А мне так хочется снова выйти к морю. Жить свою жизнь, ту, какой она могла быть, если бы…

В моей жизни так много переменных…

Кажется, я окончательно запуталась. И он вновь вынуждает меня сделать выбор…»

Я дважды перечитываю свое письмо, после чего ставлю подпись – «Твой Светлячок» и только после этого нажимаю кнопку «отправить».

* * *

Вот уже больше двадцати минут, как экран моего лаптопа сохраняет свою статичность, и я невидящими глазами смотрю на текст, не пытаясь прочитать и строчки из этой криминальной заметки.

Я знаю ее наизусть, но сильнее прочих цепких слов и мыслей, которыми автор щедро наполнил свой небольшой текст, в голове у меня пульсирует только одно: «Нью-Йоркский скопец». А на столе исчерканный лист бумаги жестоко напоминает о тщетных попытках понять, кто же он такой, Нью-Йоркский скопец. Я все еще держу наготове карандаш, в надежде на внезапное озарение, но чуда не происходит. Очевидно одно, он существует, и уже порядка пяти лет безнаказанно убивает и оскверняет тела женщин, воплощая в жизнь неведомый мне замысел…

– Он убивает один раз в год… при условии, конечно, что я нашла всех, но их явно не много… – бубню я, тыча затупившийся стержень карандаша в бумажный лист. – Почему такой длинный период охлаждения? Может быть, это форма аккуратности? Попытка не засветиться? Значит, он не одержим какой-то идеей… не пытается воплотить в жизнь какой-то замысел… реализовать свою фантазию… это больше похоже на своеобразную месть, нежели на попытку подчинить… но почему оскопление?

От этих нескончаемых вопросов у меня звенит в голове. Закрываю уши руками, пытаясь сконцентрироваться на чем-то одном, но уже в следующий миг от бессилия хватаю телефон.

– Мерида, рад слышать! – отвечает Кевин, когда я уже собираюсь положить трубку. Голос у него запыхавшийся, точно он бежал марафон.

– У тебя все в порядке?

– Если ты позвонила сообщить о своем согласии, все станет просто чудесно!

– Даже так! Ну, тогда у меня к тебе встречное предложение, которое поможет мне быстрее принять решение относительно пятничного ужина.

– Все что угодно!

Хитро улыбаюсь, наконец отрывая взгляд от исчерканного листа.

Глаза тут же впиваются в статью, опубликованную 12 ноября в «Нью-Йорк пост», через два дня после убийства Линды Саммерс: «Тело стало холстом в руках убийцы».

– Тогда хочу знать все подробности о твоих успехах с мертвой художницей.

– Милая, с художницей все уже давно решено. Там не о чем говорить.

– И все же, дело до сих пор не закрыто…

– Виноват, но я работаю над этой оплошностью, постараюсь решить ее до конца этой недели.

– Даже так, – тяну я, поднимаясь со своего кресла.

Отдергиваю занавеску, и на меня, словно по команде, устремляют свой взор сразу шесть пар глаз. Поочередно смотрю в лицо каждой из них, точно здороваясь: Эми Милтон, Нэнси Оуэн, Франческа Мессони, Мелисса Фриск, Бобби Джексон и наконец, Линда Саммерс.

– То есть, это все-таки сделал ее брат?

– Это сделал убийца, и я отправлю его за решетку, чтобы одна очаровательная и любознательная красотка наконец перестала забивать свою голову всякой ерундой.

Качаю головой, закатывая глаза от этой приторно-слащавой речи. Он что-то говорит, продолжая упиваться своим превосходством, в то время как я веду нешуточную борьбу сама с собой. Часть меня отказывается признавать поражение, а потому, вновь встречаясь взглядом с женщинами на доске, я понимаю, что с таким подходом дело ему не закрыть ни на этой неделе, ни даже в этом месяце. Это серия, а не убийство в состоянии аффекта, каким он желает его видеть.

– … Я прочитал отзывы, там очень красиво, вкусно, и по вечерам играет живая музыка… – говорит Кевин, и я неожиданно осознаю, что он воспринял мое затянувшееся молчание как знак вынужденной капитуляции.

– А как насчет списка женщин, который я тебе давала с похожим почерком убийства за последние пять лет? Ты вообще его изучал, или тебе проще продолжить настаивать на том, что художницу убил слетевший с катушек брат?

Кевину требуется не меньше тридцати секунд, чтобы переварить полученную информацию, а, возможно, и подавить волну гнева, которую в нем каждый раз вызывает моя открытая непокорность.

– Ключевое слово – «похожим», – нарушает затянувшуюся паузу Кевин, все тем же раздражающим меня вкрадчивым голосом, точно разговаривает он не с равноправным зрелым собеседником, а нашкодившим несмышленым ребенком. – Все убийства в той или иной степени схожи, в конце концов, в каждом таком эпизоде есть убитый…

Тяжело вздыхаю, закатывая глаза. Если я продолжу слушать эту проповедь, у меня точно судорогой сведет челюсть.

– Я тебя услышала, – снова перебиваю его я. – Ко мне пришла пациентка…

– Что насчет пятницы?

– Давай поговорим об этом завтра, пока ничего не могу обещать.

Не дожидаясь его ответа, я вешаю трубку.

– Значит, переходим к плану «Б» – говорю я в пустоту. Сажусь за компьютер и прежде, чем меня охватит сомнение, пишу еще одно письмо.

В нем всего три предложения.

Шесть фотографий. Пять ссылок на публикации в СМИ. Без подписи, но есть адресат. Christopher_Cyrus@nypost.com

Глава 9

Еще месяц назад в моей жизни существовало правило, которого я придерживалась на протяжении нескольких лет: посещение родительского дома по воскресеньям строго по «своим дням», которые закономерно чередовались с воскресеньями Винсента.

Когда он придумал это жестокое и несправедливое расписание и внедрил его в нашу жизнь, я чувствовала себя настолько опустошенной и раздавленной, что у меня не было сил спорить и ругаться. Я молча согласилась и безоговорочно следовала ему. Теперь же, когда мы снова разговариваем, выходные в родительском доме стали похожи на какое-то театральное представление: тетя Джени носится с детьми по дому, пытаясь за несколько часов переиграть с ними во все мыслимые и немыслимые игры, Лия и мама хлопочут на кухне, участвуя в пассивной войне за звание лучшей хозяйки, и, разумеется, папа с Винсентом, сидя в кабинете, то молчаливо смотрящие куда-то вдаль, то активно обсуждающие новостную повестку. Но в момент кульминации мы всегда собираемся за обеденным столом, и в эти мгновения мое сердце наполняется таким теплом и счастьем, что я каждый раз незаметно щиплю себя, чтобы убедиться: это не сон.

– Не давай им печенье! – ругает отца Винсент, заметив, как тот украдкой угощает внука. – Дэни, Лео, пока не съедите индейку, никаких сладостей!

Мальчики на мгновение замирают на месте, точно два диких зверька, ошарашенных яркой вспышкой света, но не проходит и минуты, как они возобновляют свой бег по кругу, сопровождая его странными криками и улюлюканьем.

– Ну ты, конечно, стратег, милый, – подтрунивает Лия, тяжело поднимаясь со своего стула. Стула, который раньше был моим. Теперь же я сижу прямо напротив, рядом с мамой и по левую руку от отца.

– Ее сегодня снова стошнило, – бурчит мне в ухо мама. – Это плохой знак.

Лия выходит из гостиной, прихватив со стола тарелку сладкого батата. Поймав одного из мальчиков (сейчас, когда они одеты в одинаковые красные свитера с каким-то мультяшным героем, я даже не пытаюсь угадать, кто из них кто), я вижу, как она что-то говорит ему на ухо, после чего он берет дольку с тарелки и отправляет ее в рот.

– Вкусно, – озвучивает эту сцену мой папа, расплываясь в улыбке. – Сынок, а вы когда уезжаете в круиз? Не передумали?

– С чего бы? Лия, правда, уже обчистила все наши карты, но отпуску быть, правда, мы решили немного отодвинуть наше путешествие, чтобы снова собраться всей семьей у вас на Рождество.

– Ой, это же так здорово! – ахает мама, сияя от счастья.

– Ну, а в круиз выдвигаемся сразу после, двадцать шестого декабря самолет до Майами, там два дня, и грузимся на лайнер, – говорит Винсент, поливая кусок индейки клюквенным соусом.

– А что врач говорит? Противопоказаний нет?

– Мам, у нас все хорошо. Не волнуйся.

– Ты же знаешь, я не могу не волноваться. Вы все – мои дети. Вот станут мальчики постарше, поймешь меня, – ворчит мама, выпивая остатки вина из своего бокала. – Ну значит, двадцатого числа мы сможем все вместе пойти на премьеру мюзикла Джесс. Она обещала достать нам билеты. Прям как раньше, пойдем большой дружной семьей!

То ли от словосочетания «как раньше», то ли от «большой семьей» меня передергивает. Челюсти активно пережевывают мягкую запеканку из зеленой фасоли до тех пор, пока я не перестаю чувствовать вкус.

Интересно, она уже успела пригласить Ника?

Однако мои эмоциональные качели, похоже, остались без внимания мамы и Винсента, а потому я слышу, как они живо обсуждают сюжет «Вестсайдской истории».

– … Это очень похоже на сюжет «Ромео и Джульетты», но здесь уже вражда не между семьями, а уличными бандами. Джесс, разумеется, играет главную женскую роль – Марию, сестру лидера одной из банд, а вот кто будет играть ее возлюбленного – Тони, я так и не поняла. Она называла мне имена артистов, но связь в тот день была такой плохой…

Обычно связь становится плохой исключительно в тех случаях, когда разговор перестает двигаться в нужном направлении. Даже Джесс прекрасно поняла, что причиной маминого чрезмерного участия и заинтересованности в ее судьбе стала необходимость любой ценой добыть «плюс один билет» для меня, ее до сих пор неустроенной дочери.

– Джени, ты о чем задумалась? – Сквозь гул в ушах прорывается мамин голос, когда она заглядывает мне в лицо.

– Догнать, догнать! – кричит один из близнецов, пробегая мимо.

– Можно тебя на пару минут? – говорю я, решительно вставая со своего стула.

– Что-то случилось? – встревоженно вклинивается папа.

– Все хорошо, просто женские сплетни.

Я предлагаю маме пройти в кабинет и, прежде чем закрыться там, встречаюсь взглядом с Винсентом. Он коротко кивает мне – словно одобряя этот непростой разговор.

* * *

– Интересно, выпадет снег на Новый год? В прошлом году мальчики так этого ждали, а в этом году будут встречать его под пальмой в Мексике, – говорит она, задумчиво глядя в окно. При этом она вкладывает в свои слова столько чувств и эмоций, будто это единственное, что ее сейчас по-настоящему беспокоит.

На самом деле она оттягивает неизбежное, как, впрочем, и я, когда, вместо того чтобы начать разговор, подхожу к книжным шкафам, давая себе время не только прочитать корешки книг, но и вспомнить счастливые мгновения прошлого.

В детстве я любила здесь играть: прятаться под столом, листать толстые книги в поисках ярких сказочных иллюстраций, подниматься на лестницу, чтобы дотянуться до верхней полки, представляя себя пленницей в заколдованном замке чудовища.

Сейчас же, глядя на всю эту библиотеку, я испытываю только грусть и тоску по несбывшимся мечтам и ожиданиям.

– Что-то случилось? – осторожно спрашивает мама, точно прощупывая почву. Она поворачивается ко мне, взволнованно заглядывая в лицо. – У Джесс все хорошо?

– Да, все отлично. Но, возможно, будут проблемы с билетами, зал ведь не резиновый, а ты попросила на один больше запланированных.

Мама кусает губу, слегка тараща глаза в удивлении. Она не только хитрая, но и очень мудрая женщина, а потому в глубине души, я уверена, прекрасно понимала, что такое может случиться, и все же она в замешательстве. Как, впрочем, и я. Только сейчас, озвучив это, я осознала, что подставила Джесс, а ведь обещала этого не делать.

Похоже, теперь придется выкручиваться не только маме, но и мне.

– А что в этом такого? – очевидно, мама решила идти ва-банк. – Я буду с Гарри, Винсент с Лией, а ты? Опять одна?

– А меня спросить об этом ты не думала?

– Я много о чем думаю, но тебя разве это интересует. Джени, я устала тебе это повторять, но ты с каждым днем воздвигаешь между нами стену, и я не знаю, как через нее пробиться.

Разумеется, это полная чушь. Ничем подобным я не занимаюсь, но то, с какой болью и надрывом звучит мамин голос, заставляет меня отступить.

Прошлый раз все начиналось так же, а закончилось сердечным приступом и нашей с Винсентом разлукой.

Тревожный звонок.

– Вот именно, мама, ты всегда идешь напролом, – вяло протестую я. – Хоть раз попыталась бы найти входную дверь, что ли…

– У многих людей она не предусмотрена планом строительства, – парирует мама. – Вот твой брат – другое дело. Никогда не подводил.

– А я, значит, тебя подвела?

– Не передергивай. Не надо цепляться к словам!

– А за что мне еще цепляться?.. – куда-то в пустоту бормочу я.

Выгадывая время, чтобы успокоиться, привести мысли в порядок и наконец найти верное решение, я снова начинаю изучать книжные полки. Раньше здесь стояла художественная литература, в основном классика, но сейчас все больше книг по медицине и прикладной психологии.

– Ни в одной из этих книг я так и не смогла найти ответ, как тебе помочь, – продолжает мама, вероятно, ошибочно приняв мое молчание за согласие. – Я хочу видеть тебя счастливой.

– Я случайно узнала о твоей просьбе. Сама решила попросить Джесс о дополнительном билете, – говорю я, впервые обманывая маму. – Решила пойти со старым приятелем. А она сказала, что ты уже это сделала за меня.

– Ты что?.. Старый приятель… Джени, я ведь не знала… ты же ничего не рассказываешь. Кто он?

«Может, и вправду пора открыть маме свои двери, чтобы она не билась о стену, а то каждый раз мой душевный ремонт обходится все дороже», – проносится в мыслях, но вслух я говорю:

– Просто друг. Не против, или у тебя был какой-то другой запланирован кандидат?

– Нет, я никого не планировала. Ты хочешь прийти с этим полицейским? – Я коротко киваю, и мама разочарованно закатывает глаза. – Ты же понимаешь, что это ни к чему не приведет.

– А мне ничего и не нужно. Мне хорошо одной, – признаюсь я, не желая и дальше городить ложь.

– Я не молодею, Джени. Да и здоровье уже не то. Неужели я так много прошу? Ты этого не понимаешь сейчас, а потом будешь пытаться заполнить пустоту в душе животными. Станешь как эта чокнутая, что превратила свой дом в кошачий двор? Такого будущего ты хочешь?

– Мама, меня вполне устраивает быть дочерью, сестрой, тетей, подругой. Это все, что мне нужно. Ну и еще моя работа, разумеется.

– Что за вздор! Ты красивая, здоровая, молодая женщина. Неужели я так и умру, не увидев тебя счастливой?

– А теперь глупости говоришь ты! Тебе еще жить и жить, кто знает, может, я еще успею передумать? – пытаюсь отшутиться я, хотя в груди противно покалывает. Мама не любит разговоров о смерти.

Еще один тревожный звонок? Или это уже колокольный перезвон?

– Успеешь ли? – выдыхает она, тяжело опускаясь в кресло, точно у нее внезапно подкосились ноги.

И сейчас, глядя на нее, я вновь вижу ее растерянной и беспомощной, какой она была, когда у нее случился сердечный приступ. Она прикладывает руку к груди, делая ритмичные вдохи и выдохи через рот.

– Мам, все в порядке? Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Просто давление с утра немного шалит.

– Ты ничего от меня не скрываешь?

– Мы поменялись ролями? – спрашивает она, наигранно улыбаясь.

Она пытается снова натянуть на лицо маску, которую, похоже, все это время успешно носила, но я увидела достаточно, чтобы не купиться.

– Мы договаривались не лгать. Что происходит? – спрашиваю я, опускаясь перед ней на колени и, взяв ее холодные ладони в свои, пристально смотрю ей в глаза. – Когда мне плохо, я всегда прихожу к тебе.

– И я этому очень рада, Джени.

– Мам, что происходит? Ты никогда не говоришь о смерти.

– Ой, это просто такая фигура речи, – отмахивается мама, пытаясь встать.

Но я не двигаюсь с места.

– Мам, мы не врем друг другу, помнишь?

Она тяжело моргает, виновато поджимая губы. Над нами повисло тяжелое, гнетущее молчание, от которого больно давит в груди, а в ушах стоит такой звон, будто моя голова превратилась в тревожный колокол.

– Похоже, мне не избежать операции на открытом сердце, – сдавленным голосом произносит мама, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами.

Глава 10

Почти всю ночь я провела на медицинских сайтах, читая научные статьи о мамином диагнозе, а также на форумах, пытаясь понять, как проходит реабилитация людей, которые уже прошли через это.

Пять лет назад она чуть ли не за руку водила меня от одного врача к другому, точно я была маленьким ребенком. Сегодня мой черед позаботиться о ней и снять с ее плеч эту тяжелую ношу.

Однако, когда утром мне звонит Кевин, я будто очнулась от одного тревожного сна, чтобы с головой уйти в другой.

Его обещания сделать все, чтобы закрыть дело художницы до конца этой недели, не были пустыми словами, Кевин действительно вознамерился доказать мне свою правоту: это убийство не является частью серии, его совершил… и на этот раз под подозрением оказался Ари Бойд – бывший сожитель Линды, который не раз поднимал на нее руку и которому она, по всей видимости, посвятила большую часть своих гротескных работ с блюдцеглазыми существами.

– Если я приглашу тебя за стекло, молчаливым свидетелем моего триумфа, это поможет тебе решиться? – спросил Кевин, продолжая настаивать на походе в ресторан.

Ужинать с ним вторую пятницу подряд – плохой знак и потакание его несбыточным мечтам, но вот оказаться за стеклом допросной и хотя бы одним глазком взглянуть на этого Ари всерьез хотелось.

– А что, если это будет не ужин, а обед? Давай после твоего триумфального допроса сразу это и отметим, – я сделала ему встречное предложение, стараясь вложить в голос все свое радушие.

Кевин согласился, хотя и без особого энтузиазма. И вот теперь, два часа спустя, занимая свое место за фальшзеркалом, я беспокоюсь только о том, что смогу выжать из допроса человека, которого заведомо считаю непричастным как к убийству Линды Саммерс, так и остальных женщин.

И все же, стоя у стекла, я наблюдаю, как в комнату для допросов входит худощавый, немного сутулый мужчина с седыми длинными волосами, собранными в лохматый хвост, в черной объемной куртке. Не думаю, чтобы он был в этих стенах впервые, судя по тому, как твердо ставит ногу, как уверенно смотрит перед собой, не шаря взглядом по периметру комнаты. При этом он явно нервничает, его неуверенность выдают круглая спина, немного задранные плечи, точно он пытается вдавить в них шею, а вместе с ней и голову, и, разумеется, заискивающая улыбка, с какой он смотрит на Кевина, когда они садятся за стол. Но это, скорее всего, просто одна из масок, которую он умело использует в жизни.

– Когда ты видел Линду Саммерс в последний раз? – начинает беседу Кевин.

– Да как тут вспомнить? Давно. Расстались же мы. Надоела она своим нытьем. Знаешь, есть такие бабы, им лишь бы жаловаться на все, ныть, – я была уверена, что Ари начнет юлить и лебезить, он же решил пойти другой дорогой. – А вот Поля – классная. Она все делает как надо и с первого раза все понимает.

– А с Линдой как было? Не слушалась тебя?

– Нет… бывали у нее, конечно, светлые дни, когда она не забивала свою голову всякой дурью… но это редко… – говорит Ари, убирая руки под стол. Я вижу, как он протирает о джинсы вспотевшие ладони. – Я и не знал, что она рисовать может…

– То есть, пока вы были вместе, она картин не писала?

– Ну, не знаю… я на стенах в сортире тоже, бывает, что-нибудь изображу, но на искусство это не тянет…

– Значит, писала, но тебе не нравилось…

– А что там нравиться-то может? Одним зеленые человечки мерещатся, а она черных, по ходу, видела… Вот реально, такие головастики с безумными глазами.

«Интересное сравнение», – мысленно подмечаю я, внимательно изучая мистера Бойда.

Линду убили и ее тело бросили возле мусорного бака, так же убийца поступил и с телами остальных женщин. Как бы мне ни не хотелось рассматривать Ари как потенциального убийцу, но даже такому хлюпику, как он, вполне под силу такой подвиг….

– Тебе не нравилось ее увлечение живописью?

– О как! Живопись. Да мне по барабану. Когда она с красками возилась, хоть мозги мне не колупала.

– А из-за чего обычно ссорились? Что тебя в ней раздражало?

– Раздражало? Нытье! Вот! Вот это прям бесило, и эта постоянная фраза: «Я не такая, как все… Я плохая сестра… я недостойная женщина…» А еще по ребенку своему любила страдать. У нее же дочка была, так она ее на усыновление отдала, когда той два или три года исполнилось. С того дня уже больше тридцати лет прошло, а она все ныла и ныла…

– И тогда ты ее бил, в терапевтических целях, разумеется, да?

– Ну, бывало. А как еще? Ну, я терплю раз, два, но это же было постоянно. Вроде такая милая, добрая, но такая нудная… или, как эти сейчас говорят… ну, эти, умные… душная! Вот точно, она была душной.

– Да, есть такие, – тяжело вздыхает Кевин, подыгрывая своему собеседнику, и я вижу, как он выкладывает перед ним несколько фотографий.

С моего ракурса сложно понять, какой именно козырь он решил разыграть в этот момент, но уже в следующую минуту я понимаю, что на стол легли фотографии Линды, сделанные на месте преступления.

– Они иногда бывают настолько противными, что хочется взять и придушить. Ты так и сделал, да? Что она сказала тебе в тот вечер? Снова ныть начала? Жаловаться?

– Я чего? Не видел я ее! Зачем мне это?!

– То есть на выставку ты не приходил?

– Нет, конечно! Выставка?! Смеетесь вы все, что ли?! Тоже мне, искусство нашли!

– Когда ты видел Линду последний раз?

– Когда видел… а вот когда последний раз поцапались, тогда и видел… летом, наверное… тепло было. Я на автосервис тогда работать устроился. Вот, спрашивается, чего еще надо ей было? Нет, вывела меня! Я прям сильно ее тогда, конечно, к косяку приложил, да и по роже прошелся. Копы приезжали, думал, все… но нет… очухалась она. Заяву писать не стала, ну, меня и отпустили. А через пару дней я ее послал… Она меня с Полей застукала… в общем, как-то так…

– То есть ты после того случая встреч с ней больше не искал? Не пытался вернуть?

– Линду? Зачем? Я что, дурак?

– Складно рассказываешь, а как это объяснишь? – спрашивает Кевин, выкладывая на стол следующую порцию фотографий. – Эти снимки были сделаны в галерее в день открытия выставки Линды.

Перед допросом он показал мне свою главную улику – снимок стоп-кадра, сделанного из изъятых видеофайлов в галерее «Вдохновение». Сходство, безусловно, есть, но у меня остались сомнения относительно того, что на снимке действительно Ари Бойд, а потому я подхожу ближе к стеклу, жадно наблюдая за его реакцией.

На фотографии Линды он почти не смотрел, только бросил в их сторону какой-то брезгливый взгляд и все, здесь же он подается вперед, словно собирается лечь прямо на стол. Аккуратно поднимает один из снимков и внимательно изучает его.

Эта молчаливая сцена длится не меньше минуты, после чего Ари выпрямляется и снова уверенно смотрит в глаза Кевина.

– Узнаешь?

– Узнаю, и что? Он тут вообще при чем?

– Это ты!

– Я что? Ты думаешь, на фото я? – прыскает Ари, впервые за все время допроса позволяя себе выдать искреннюю быструю эмоцию. – Блин, тебе, чувак, очки носить надо! Это не я!

– Хватит дурака валять, у меня есть свидетель, который…

– Да хоть десять! Не было меня там! Что я там потерял? Нет, это не я.

– Хорошо. Ты сказал, что узнал человека на снимке. Кто это?

– Ривер…

– Ривер, и все?

– Ну, он мне документы свои никогда не светил. Зовут Ривер, а может, это кличка такая. Он тату-мастер.

– Где его найти?

– А я откуда знаю? Он романтик, сегодня – здесь, завтра – там.

– Отличный вариант. Ты его только что придумал, чтобы отвести подозрение? Где ты был десятого ноября с девяти до полуночи?

– Какой это день был?

– Воскресенье.

Ари снова придвигается вперед. И начинает что-то считать на пальцах. Я вижу, как шевелятся его губы, но не слышу ни слова. А судя по тому, как напряженно Кевин сводит брови, сомневаюсь, чтобы и ему удалось расслышать хоть слово из этого бормотания.

– У меня смена была. Точно говорю, не веришь – проверь! Меня там пацаны все видели. Они подтвердят.

– Что за смена?

– Кев, спроси его про Ривера, – впервые нарушаю свое безмолвное наблюдение я, радуясь тому, что настояла на микрофоне и наушнике у Кевина в ухе.

– Так я на траке работаю же. Уже два месяца. Жрачку по штату развожу. Куда ездил в тот день, не помню, но в базе точно все есть. У меня же маршрут.

– Отлично, по дороге от одной точки в другую заглянул к бывшей на выставку, почему нет? – словно не слыша меня, продолжает гнуть свою линию Кевин.

– На кой черт оно мне надо было? Говорю же, у меня Поля. С ней все тип-топ. Зачем мне эта страдалица?

– Спроси про Ривера! Что еще он про него знает? – настаиваю я.

– Допустим, это действительно не ты, – наконец уступает Кевин. – Допустим, это действительно некто по имени Ривер. Кто он?

– Я же сказал, просто чувак один, зависал раньше с нами на районе.

– Район – это где? – спрашиваю я, и на этот раз Кевин синхронно озвучивает мой вопрос в комнате для допросов.

– В Бушуик[4]. Мы там квартирку снимали на Гров-стрит 115 или 117, ну, и зависали рядышком. Ну, он к нам сам как-то прибился. Скользкий такой типок. Дружбы ни с кем особо не водил. Говоришь, фото сделано в галерее? – Кевин коротко кивает, и Ари продолжает: – Ну, может, он в этом говнище что и понимает, он же тоже, типа, художник. Хотя вот он работы делает что надо!

– А может быть, ты заехал по дороге на выставку к бывшей, ну, бывает же такое, старые чувства, ностальгия. И тут увидел ее с другим, и это вывело тебя из себя. Ты потерял контроль, позвал ее на улицу, а там уже не смог остановиться…

Ари откидывается на спинку своего стула, выставив перед собой руки с растопыренными ладонями.

– Э… нет. Вот этого точно не было. Ты меня вообще слышал, на кой черт, она мне сдалась? Не было такого. Я не знаю, кто ее так отделал. Поля, она у меня иммигрантка из России. Легальная, у нее документы все в порядке, ты не подумай, – он снова наваливается на стол и заговорщическим голосом продолжает: – Так вот она сказала, что это какая-то ритуальная штука… или что-то типа того. Я в этом не разбираюсь, это вы сами решайте. Но я тут не при делах. Жалко Линду, конечно, но это не я. Да, было дело, морду бил, не горжусь, но это в прошлом.

Кевин нехотя отпускает его, и я вижу, как Ари Бойд беспрепятственно выходит за дверь допросной.

– Он не убивал Линду Саммерс, и ты это знаешь, – говорю я в микрофон, и Кевин поворачивается ко мне, с досадой глядя в фальшзеркало.

* * *

По коридору постоянно курсируют полицейские: кто-то только вернулся с выезда, кто-то с обеда, кто-то просто вышел из кабинета, чтобы размяться.

Я пообещала Кевину сходить с ним на обед, потому приходится сидеть и ждать его, стараясь не встречаться с полицейскими взглядом. Среди них может оказаться тот, кто работает здесь больше пяти лет, а значит, вероятно, был знаком со мной, как с подающей надежды стажеркой ФБР. Сегодня все это уже кажется таким далеким и нереальным, и все же…

– А я тебя знаю! – неожиданно громко звучит мужской голос, и я ловлю на себе чей-то взгляд. Концентрирую внимание на пуговице своего пальто в надежде, что он обращался не ко мне, в надежде, что он просто пройдет мимо. – Ты же эта ведьма из Бруклина, да?

Он подходит ближе, настолько, что меня начинает тошнить от запаха жаренных сосисок и соуса барбекю.

Я поднимаю голову, с вызовом заглядывая ему в лицо: над правым глазом густая черная бровь с аккуратным ровным шрамом, точно он получил его не в драке, а специально надрезал для усиления своей животной харизмы, тонкие губы, разъехавшиеся в издевательской ухмылке, ямочка на подбородке, сглаженная ровной щетиной. Он не кажется мне знакомым.

– Ну точно! Я же говорил, это она.

Двое мужчин, что стоят рядом с ним, улыбаются, разглядывая меня, словно зверушку в зоопарке. Становится противно.

– Это про которую Норт рассказывал? – внезапно спрашивает один из его дружков.

– Ну, а кто же еще? Горе-профайлер, которого выкинули из ФБР за профнепригодность. Сначала наберут всякую шваль, а потом расхлебывай.

– Все сказал? – с вызовом говорю я, скрещивая руки на груди.

– Где твои лохмотья? Ты не стесняйся, ходи, как душа велит!

– Что еще про меня знаешь?

– Звездой себя возомнила?

– Лучше быть звездой, чем петухом, не думал об этом?

Он прокатывает языком по внутренней стороне щеки, точно пробует на вкус неизвестное блюдо. Однако, когда смысл сказанного достигает его задетого самолюбия, он мгновенно меняется в лице.

Эти секунды я наблюдаю, как замедленные кадры кинофильма: улыбка сползает с лица, он раздувает ноздри, глаза сужаются до щелок. Кисти превращаются в кулаки.

Он делает шаг вперед, нависая надо мной. Его зловонное дыхание перекрывает мне кислород.

– Что ты сказала?

– Что здесь происходит? – вмешивается Кевин, оттаскивая от меня верзилу. – Совсем ополоумел?

– Эта сука должна ответить за свои слова! Она…

– Еще раз назовешь ее так, и будешь иметь дело со мной. Пошел вон отсюда.

– А то что? Снова рожу бить мне будешь?

Верзила в упор смотрит на Кевина. Два прихвостня, ради расположения которых, скорее всего, и затевалась эта показательная порка, молча стоят на расстоянии, неуютно наблюдая за происходящим. Не думаю, чтобы они были готовы вмешаться, если того потребует ситуация.

– Кев, не надо, – прошу я, пытаясь встать между ними. – Он тебя провоцирует.

– А я все понял… – внезапно меняется в лице верзила, точно его действительно осенило. Его губы снова растягиваются в самодовольной ухмылке. – Теперь понятно, почему у тебя такая хреновая раскрываемость, с такими консультантами повышения тебе не видать как своих ушей!

Я не успеваю среагировать, как Кевин начинает размахивать кулаками, без разбора нанося удары по верзиле. Тот тоже не остается в долгу. В коридоре становится неожиданно душно, тесно и запредельно шумно. Я начинаю пятиться, пока не упираюсь в какую-то стену. Последнее, что я вижу, это Кевин валит верзилу на пол. В голове – шум, обрывки фраз и диких оскорблений. Зажимаю уши руками, но продолжаю их слышать, все громче и отчетливее. Они звучат в моей голове и озвучены моим голосом. Закрываю глаза, и это я уже лежу на полу в своей гостиной, отчаянно сопротивляясь и уворачиваясь от ублюдка, который навалился на меня. Он выкручивает мне руки, запихав в рот какой-то вонючий кусок ткани, но я продолжаю орать и звать на помощь.

– Прекратите! – пронзительно кричу я, и на этот раз меня слышат.

Глава 11

После того как Кевин и Мигель, тот, кого я про себя назвала верзилой, провели в кабинете комиссара полиции Альберта Мортимера не меньше двадцати минут, наконец возвращаемся к своему первоначальному плану, с одной лишь оговоркой: вместо пафосного ресторана, на который теперь нет ни времени, ни настроения, мы заходим в бистро, что находится в паре кварталов от полицейского участка. Во многом именно его отдаленное расположение и определило наш выбор, хотелось тишины, уединения и минимального количества полицейских на расстоянии дыхания.

– Из-за чего ты подрался с ним в прошлый раз? – спрашиваю я, после того как мы сделали заказ у стойки и заняли столик в конце зала.

Теперь, когда на нас не смотрят из-за каждого угла, я могу спокойно рассмотреть последствия стычки: над глазом красная припухлость, нет сомнений, к вечеру это будет хороший синяк, губа разбита, волосы дыбом.

– Неважно, он давно нарывается.

– Тот раз тоже в участке?

– Давай о чем-нибудь другом. Сначала этот ублюдок Ари с крючка слетел, потом Мигель, еще эта взбучка от Мортимера. Так себе денек. Мне нужен пряник.

– Прости, но я умею печь только кексы, пряники – не мой профиль.

– Бессердечный ты человек, Мерида, – говорит Кевин, пытаясь улыбнуться, но тут же морщится от боли. – Как прошел День благодарения?

– Вроде неплохо. Раз я все еще член семьи, значит, не облажалась.

– Никогда не понимал выходок твоего брата.

– Давай о чем-нибудь другом, – предлагаю я, когда на табло высвечивается номер нашего заказа.

Жестом прошу Кевина оставаться на месте и иду за нашим подносом с напитками и двумя бургерами.

В Нью-Йорке есть одно негласное правило: если в обеденное время в заведении много свободных мест, скорее всего, ваш завтрак, обед или ужин будет таким же вкусным и сочным, как подошва башмака. И это самое лучшее определение, которое заслуживает котлета, зажатая между двух половинок заветренной булки. Два укуса, и аппетита как не бывало. Отодвигаю свою тарелку в сторону, радуясь тому, что газировка, независимо от качества кухни, всегда остается неизменной: холодной, бодрящей и приторно-сладкой.

– Считаешь, он придумал этого Ривера?

– А ты ему поверила? – Я только коротко пожимаю плечами, давая возможность Кевину поделиться со мной своими соображениями. – Я уверен, что это сделал ее брат. Но Ари тоже подходит, и в его алиби я не верю. Этого Ривера он выдумал. Это был он.

– Ясно.

– Пока что мне ясно одно, ты меня держишь за дурака. Я же вижу твой интерес к этому делу. С первого дня, как ты про него узнала, у тебя этот странный блеск в глазах.

– Возможно, только это все бессмысленно, ты же не хочешь меня даже слышать.

– Ты знаешь, наверное, сейчас твой звездный час, – морщась, говорит Кевин, промакивая салфеткой кровоточащую рану на губе. – Мне крайне больно говорить. Я идеальный слушатель.

Виновато улыбаюсь, отчасти все это случилось из-за меня. Хотя, судя по контексту, и без моего присутствия обстановка в участке не из приятных.

«Интересно, какая кошка пробежала между Кевином и Мигелем?» – думаю я, но вслух начинаю делиться своими мыслями относительно жестокого убийства Линды Саммерс.

* * *

– Ты обещал мне прислать экспертизу вскрытия, но так этого и не сделал, – заканчиваю я свой рассказ. – Я убеждена, что убийца действовал твердо, уверенно и со знанием дела.

Кевин откашливается в кулак, тараща глаза в изумлении. Очевидно, в этот раз мне наконец удалось произвести на него нужное впечатление, а значит, есть шанс, быть не только услышанной, но и воспринятой серьезной. Однако я не тороплюсь с выводами, а терпеливо жду ответа.

– Ну ты даешь! Иногда мне всерьез кажется, что ты обманываешь не пациентов, притворяясь медиумом, а саму себя, отказываясь признать свои экстрасенсорные способности. Ты сейчас, почти слово в слово, сказала то, что написано в экспертизе вскрытия. Единственное, что могу добавить, так это то, что, по мнению судмедэксперта, увечья выполнялись с хирургической точностью.

– Но, несмотря на это, ты продолжаешь верить в виновность брата, почему?

– Во-первых, потому что он работал на «скорой», то есть анатомию человека он точно знает и со скальпелем работать умеет.

– Убийца орудовал скальпелем? – Я хочу, чтобы он продолжил делиться своими мыслями, поэтому не оспариваю его утверждение, что работники скорой помощи обучены пользоваться скальпелями. Он настолько уверен в виновности брата, что даже не осознает, как подтасовывает доказательства.

– Точно можно будет сказать, когда мы найдем орудие убийства, но это либо скальпель, либо похожий на него режущий предмет, – говорит Кевин, допивая остатки своей газировки. – Во-вторых, как я тебе уже говорил, Шелдон Саммерс психопат. Есть свидетели, которые слышали, как он ругался с Линдой, как угрожал ей и обещал прирезать. Не убить, не придушить, а именно прирезать.

– Но ее как раз задушили.

– А потом порезали, то есть братец свое обещание сдержал, самым извращенным способом. Так что, как видишь, я не пытаюсь посадить невиновного, только чтобы снизить давление руководства. Шелдон Саммерс убийца, – Кевин встает из-за стола. – Тебе взять еще газировки?

Коротко киваю, мысленно прокручивая его слова. В его голосе столько уверенности, что я невольно начинаю сомневаться.

А что, если я ошиблась? Я чувствовала, что задыхаюсь, но продолжала с каждым днем все глубже погружаться в события пятилетней давности. Я искала своего врага среди воров, убийц, дебоширов и мошенников, не замечая, как сползаю в липкую, вязкую бездну боли и отчаяния. Моя паранойя достигла своего апогея. Мне нужно было что-то менять. Нужно было забыть о себе, сконцентрировав все свое внимание на ком-то постороннем, далеком, безразличном. Линда Саммерс отличный кандидат. Жестокое убийство, посланное мне в награду, но что, если это не так? Что, если я приняла желаемое за действительное?

– Ты когда-нибудь слышал про скопцов? – спрашиваю я, когда Кевин возвращается с двумя банками колы.

– Это какие-то племена?

– Нет, я тоже про них не знала, пока не прочитала в одной статье, посвященной убийству художницы. Журналист назвал убийцу «Нью-йоркским скопцом». Оказывается, скопцы были последователями секты, которая существовала еще в царской России. Они считали, что единственным путем спасения души является борьба с плотью путем оскопления.

– Ты всерьез думаешь, что у нас в стране орудует психопат, испытывающий слабость к женщинам «пятьдесят плюс»? Ничего не имею против этой возрастной группы, но обычно они выбирают кого-то посвежее и понапористей, разве нет?

– Не говори ерунды… важен не возраст, а мотив… идея, которой он одержим… Мне кажется, он мстит своей матери… он отожествляет этих женщин с ней…

– Ты не сдашься, да?

– Если честно, не знаю. Может быть, ты прав, и я действительно вижу в этом убийстве того, чего на самом деле нет. Может быть, мне действительно нужно просто отдохнуть, отвлечься, – бормочу я, окидывая зал кафе взглядом, точно вижу его впервые, заостряя свое внимание поочередно: на настенном граффити, на ярко-красной барной стойке вдоль окна, на широких лопастях вентиляторов, которые неподвижно висят у нас над головами. – Просто я думаю об убийствах этих женщин и не могу понять, что значат такие трофеи?

Кевин тяжело вздыхает, качая головой. Молча наливает себе газировку: она пенится и, точно лава, карабкается по стенкам стакана, стремясь вырваться наружу.

– Я подниму материалы этих дел, чтобы ты сама убедилась, что эти убийства никак не связаны, – наконец выдыхает он.

Глава 12

В пятницу, сразу после обеда с Кевином, я заглянула в парикмахерскую, и теперь мои волосы едва доходят до линии подбородка. Оптимально, чтобы не думать об угрозе, которую они в себе таят, но при этом неудобно, чтобы легко и быстро перевоплощаться. Я как раз стою перед зеркалом, воюя с непослушной прядью, то вылезающей из-под платка на затылке, то падающей на глаза, когда тишину комнаты разрезает резкая и громкая трель моего мобильного.

– Привет, – говорю я, зажимая телефон между ухом и плечом.

– Какого черта ты творишь? – орет в трубку Кевин, не тратя время на свое фирменное приветствие. – Если я отказался воспринимать всерьез твои идеи, ты решила поделиться ими с другим? И после этого ты еще называешь меня своим другом?

– Кев, что случилось? – спрашиваю я, оставляя в покое прядь, которая тут же падает на глаза. – Я ничего не делала.

– Да? А статья в «Нью-Йорк пост»?..

Мучительно закрываю глаза, кусая губу. Последний раз я проверяла сайт газеты вчера вечером, и тогда материала еще не было. Я уже даже начала сомневаться, что мое письмо было воспринято всерьез, но статья вышла, и я даже не знаю, что именно в ней так взбесило Кевина.

– При чем здесь я? – вклиниваюсь в грозную тираду. – Я понятия не имею, о чем ты говоришь?

– Мерида! Я тебя не первый день знаю! Да и с чего бы вдруг этому чертовому журналюге проводить параллель между убийством Линды Саммерс и еще черт знает кого! Это ты поделилась с ним своими идиотскими идеями!

– То есть ты считаешь меня идиоткой?

– Не цепляйся к словам. А вообще, знаешь, да! Это очень идиотский поступок! Как ты могла? Ведь я…

– Да что я могла? Я ничего не делала! – возмущаюсь я, стараясь вжиться в образ обиженной и оскорбленной.

– Прекрати! Я от тебя услышал про эту чертову секту…

– В статье говорится про скопцов? Фамилия автора… Айрис, Урус…

– Кристофер Сайрус!

– Точно! Так это тот самый журналист, о котором я тебе говорила. Это он назвал убийцу «Нью-Йоркским скопцом», понимаешь? Он, а не я!

В трубке становится неожиданно тихо. Настолько, что, кажется, я даже слышу, как крутятся шестеренки в мозгу моего собеседника.

Кевин сомневается. Он хочет мне верить. Он должен мне верить.

– Если ты позвонил, чтобы обвинить меня в том, будто я поделилась своими, как ты выразился, идиотскими мыслями с журналистом, то ты сильно ошибаешься. Хотя, знаешь, похоже, он, в отличие от тебя, слушал бы меня в оба уха, не отмахиваясь, как от идиотки.

– Я так не делал… – через паузу отвечает Кевин бесцветным голосом. – Если это не ты, то откуда он обо всем этом узнал?

– Это что сейчас было? Попытка оскорбить меня или сделать комплимент?

– Не знаю… все, что я знаю, у меня точно будут проблемы, – выдыхает он, после чего добавляет: – Извини, я не должен был орать. Просто…

– Просто ты решил, что я действую у тебя за спиной.

– Это ведь не так?

– Не так! – отвечаю я, заканчивая этот неудобный разговор и тут же открывая в браузере статью с броским заголовком: «Он делал это раньше?»

* * *

Вечером, закрыв дверь за последним пациентом и взглянув на экран своего мобильного, я неожиданно обнаружила одно непрочитанное сообщение от Кевина. Вот только выглядело оно сухим и излишне официальным. Но больше всего меня покоробил не сам текст: «Вот все, что я тебе обещал», а то, чего в нем не было. Кевин впервые за последние пять лет не поставил мне ультиматум.

«Вот и замечательно. Ты же сама этого хотела!» – мысленно говорю себе, открывая вложенный файл на экране своего лаптопа.

В груди противно щемит, но я очень быстро забываю об этой душевной боли, переключая свое внимание на материалы следствия по женщинам из моего списка.

Заперевшись в студии, я погружаюсь в изучение жизни Эми Милтон, горничной, убитой 25 июня 2014 года в Новом Орлеане. В материалах дела, помимо жутких снимков с места преступления, также есть фотография, сделанная при жизни кареглазой женщины с тонким вздернутым носом, веснушками на пухлых щеках в обрамлении коротких рыжих волос. Как и было написано в прессе, женщину нашли мертвой на пересечении улиц Бурбон и Биенвиль, рядом с мусорным баком. По словам администратора гостиницы, где она работала, в вечер убийства миссис Милтон направлялась в бар на встречу с человеком, который всерьез заинтересовался ее творчеством. При ней был фотоаппарат и сумочка, которая позже была найдена со следами крови в мусорном баке. Что касается камеры, то пять дней спустя местный вор и наркоман Малик Башар пытался продать ее туристам на Канал-стрит. Мужчину задержали, и уже через неделю он сознался в убийстве и был отправлен в тюрьму.

Читая эти строчки, я чувствую, как у меня от удивления поднимаются брови и глаза открываются шире от возмущения.

– Вор и наркоман? Вы это серьезно? – брезгливо морща нос, тяну я, выписывая на доске рядом с именем Эми Милтон имя ее лжеубийцы.

Но по мере того, как я прорабатываю каждый файл на доске, отчетливо вырисовывается ужасающая закономерность. За каждое из этих жестоких убийств в тюрьму был отправлен невиновный человек.

В случае с Эми Милтон в тюрьму отправили вора и наркомана Малика Башара, за Нэнси Оуэн – ее мужа-алкоголика Дика Оуэна, за Франческу Мессони – пытались посадить соседа Боуи Олбана, у которого нашли улики, но доказать его причастность следствию так и не удалось, за Мелиссу Фриск – дальнобойщик Перси Пайна, за Бобби Джексон – ее любовника Латифа Эль Марси…

– А кого должны посадить за убийство Линды Саммерс? – спрашиваю я саму себя, делая шаг назад, вглядываясь в доску на расстоянии.

И сейчас, жонглируя в уме звеньями этой жестокой и длинной цепи убийств, сомнений я уже нет испытываю.

Это не может быть совпадением. Убийства этих женщин совершил один и тот же человек, который не только выработал свой почерк убийства, но и манеру заметать следы. Еще день или два, и Кевин совершенно точно найдет какие-то неопровержимые доказательства вины либо Шелдона Саммерса, либо Ари Бойда, либо еще кого-то…

И прежде чем меня снова охватят угрызения совести, я достаю из стола свой старый потрепанный блокнот и, не раздумывая ни секунды, набираю телефон, который когда-то знала наизусть.

Глава 13

Даже два дня спустя я продолжаю задаваться вопросом: по какому принципу убийца выбирает, кого за него осудят? На мой взгляд, идеальным козлом отпущения в случае Линды Саммерс мог бы легко стать ее брат, но, насколько мне известно, в его доме уже производили обыск и ничего не нашли. В противном случае Кевин бы его точно не выпустил.

Следующий отличный вариант – это ее бывший Ари. Про обыск у него я ничего не слышала, поэтому сбрасывать его со счетов нельзя. Но есть и еще один вариант, который я чуть было не упустила.

Так минуту назад на доске появилось новое имя – тату-мастер Ривер. Если этот человек не был выдумкой Ари, то он был последним, кто видел Линду живой. И если моя догадка верна, он вполне может быть тем самым «козлом отпущения».

Именно этой находкой я хочу поделиться с Кевином, когда в трубке раздается его привычное:

– Мерида, как дела?

– Отлично, а у тебя? – спрашиваю я, потому что фоном в трубке звучат голоса и какие-то странные звуки. С тех пор как в «Нью-Йорк пост» вышла статья, мы с Кевином толком и не разговаривали, а потому я хочу верить, что мы по-прежнему друзья. – Я тебя отвлекаю?

– Есть пять минут. Еду на задержание Шелдона!

– Появились улики?

– Пока нет, но его алиби провалилось. Так что это точно он! – самодовольно говорит Кевин. – А ты чего звонила? Что-то случилось?

– Ты у Ари обыск проводил?

– Нет, а что?

– Просто интересно. А про Ривера ты так ничего и не узнал, да?

– Мерида, ты опять что-то задумала? Откуда такие странные вопросы? Я говорю тебе, что Шелдон, считай, у нас, все. Может быть, сегодня дело уже будет закрыто.

– Ясно. Расскажешь потом, как пройдет и что он скажет.

– Хорошо. Ладно, мне пора. Но ты давай без глупостей. Мы договаривались, помнишь?

– Как такое забыть? Удачи.

Я кладу трубку и, схватив сумку, выхожу из студии. Может показаться, будто мое решение поехать в район Бушуик стало спонтанным и неожиданным, но это не так. Если бы Кевин не задался целью во что бы то ни стало доказать мне, начальству, да и вообще всему миру, что он безоговорочно прав в своих подозрениях относительно Шелдона, я бы посвятила его в свои планы и, скорее всего, не шла бы в сторону метро, а ехала бы с ним в его автомобиле. Но Кевин выбрал ехать за Шелдоном, я же хочу проверить свою гипотезу.

Если верить гугл-картам, в районе Бушуик есть пять тату-салонов, и три из них располагаются в равной отдаленности от Гров-стрит 115 и 117, где проживали Ари Бойд и Линда Саммерс.

За три часа, что гуляю здесь, я уже успела выполнить свою дневную норму по шагам, но главное, побывала в двух тату-мастерских. В первом салоне, что расположен на Грин-авеню, работают два тату-мастера, и обе девушки. В салоне, что находится на Уилсон-авеню, недалеко от автомастерской и маленькой пиццерии, работает только один мастер – невысокий коренастый мужчина с седой бородой и огромной татуировкой, растянутой на всю шею. В момент, когда он вышел поприветствовать меня и, возможно, помочь определиться с рисунком будущей татуировки, я всерьез пожалела о том, что не сделала себе копию того снимка, на котором, по мнению Кевина, был изображен Ари. Однако я почти уверена в том, что у нужного мне мастера не должно быть таких ярких видимых знаков отличия, иначе я бы их совершенно точно запомнила. А потому, поблагодарив за консультацию, я просто ушла. И вот я стою на пороге третьего тату-салона, который располагается в полуподвальном помещении трехэтажного жилого дома. При взгляде на это заведение в памяти невольно вспыхивает подвал, в который я безрассудно спустилась в поисках ответов на свои вопросы в деле о смерти беременной женщины Сяомин Цинь. Тогда необузданное любопытство чуть не стоило мне жизни…

Меня пробирает озноб. Зябко поежившись, озираюсь по сторонам, возможно, виной внезапно охватившему тремору – отнюдь не страх, а тот факт, что я так увлеклась поисками Ривера, что совершенно забыла про обед.

Смотрю в сторону закусочной, что стоит на углу Менахен-стрит и Эвергрин-авеню. Если я сделаю небольшой перерыв на покупку хотя бы шоколадки, то, вероятно, спускаться в салон буду уже в сгущающихся сумерках. От одной только этой мысли мне становится не по себе.

«Это не займет много времени. Скорее всего, здесь тоже его не будет», – мысленно говорю себе я, начиная свой путь вниз.

* * *

Когда я толкаю дверь, у меня над головой звенит колокольчик, а в нос бьет резкий запах сырости и какого-то моющего средства. Закрываю нос рукой, напряженно разглядывая пространство, в котором оказалась. Это небольшая комната неправильной формы. Узкую часть, что находится прямо напротив меня, скорее всего, используют как парикмахерскую, потому что там стоит вращающееся кресло, на стене висит большое зеркало, а на полу заметны ошметки темных волос. По обе стороны от меня находятся двери, но я не успеваю принять решение, в какую из них заглянуть, потому как та, что справа, распахивается с противным скрипом, и из-за нее выглядывает мужчина с темными волнистыми волосами до плеч и впалыми глазами.

– Привет, какая услуга интересует? – Едва встретившись со мной взглядом, он ловко вступает в игру в качестве внимательного хозяина заведения. – Стрижка или узоры на теле?

Теперь, когда я вижу его во весь рост, у меня почти нет никаких сомнений в том, что он именно тот, кого я искала, он тот, кто был в галерее в тот вечер. Он совершенно точно не плод воображения Ари. Он существует, и он сейчас стоит прямо передо мной.

– Вы Ривер, верно? – спрашиваю я, засовывая руку в карман пальто, с облегчением сжимая телефон.

– Значит, все-таки узоры! – Широкая улыбка позволяет не только в полной мере разглядеть щели между его пожелтевшими зубами, но и вдохнуть тошнотворный аромат марихуаны. – Прошу, у меня как раз сейчас свободно.

– Вот так прям сразу делать? Я хотела для начала обсудить, чтобы понять… определиться…

– Ну, в процессе и поймешь, чего тянуть то? Раз пришла ко мне, значит, по наводке. Раз по наводке, значит, работа понравилась. Раз понравилась, к чему эти бла-бла. Заходи! – говорит он, распахивая дверь шире.

«Сейчас самое время уйти», – кричит здравый смысл, но я продолжаю стоять на месте. В его внешности действительно есть что-то схожее с Ари, но очень отдаленное. В отличие от Бойда, он заметно моложе и не выглядит щуплым, в его руках чувствуется сила и мощь человека с хорошей физической подготовкой.

«Возраст 35–40 лет… физически развит, у него сильные пальцы», – вспыхивает в мыслях одна из характеристик, которой я наградила убийцу.

– Да чего ты там стоишь как чужая? – гремит Ривер, убирая прядь волос за ухо. – Пойдем, сейчас все решим! Чья татуха понравилась?

Он не сводит с меня глаз, точно оценивая свои шансы на успех. И я охотно отвечаю ему тем же. Он привлекателен, немного грубоват, но сегодня многие мужчины склонны считать это скорее своим достоинством, нежели недостатком. Я все еще могу уйти, во всяком случае, хочу в это верить, однако вместо этого я принимаю приглашение и вхожу в его крошечный тату-кабинет.

– Линда, помнишь такую? – спрашиваю я, осматриваясь. Большую часть пространства занимает кожаное кресло и зеркало, украшенное фотографиями татуировок. – Она мне посоветовала тебя.

– Ох, да. Ты про художницу, верно? Грустная история.

– Да, она сказала, что вы друзья.

– Ну да, я ведь даже наколку себе сделал по ее рисункам, – говорит он и неожиданно задирает майку, демонстрируя на левой стороне своего подтянутого и накачанного тела уже знакомое мне вытянутое лицо с глазами-блюдцами. – У нее был талант!

– Это точно, – растерянно тяну я, не до конца понимая, что в действительности он мне сейчас показывал: свою работу как тату-мастера или же рельеф мускул.

– Так что делать будем: цветочки? Символы? Умные цитаты? А может, хочешь, чтобы я набил тебе целую картину?

Татуировки никогда не вызывали во мне ни интереса, ни протеста. Я просто знала, что такой вид искусства не для меня. Возможно, виной всему то, что услышала, как один из друзей Винсента высмеял пожилую даму, по молодости украсившую свое декольте бабочкой, которая по прошествии времени потеряла свою красоту и сочность, превратившись в бледную потрепанную моль. А, возможно, я просто боялась боли, боялась осуждения родителей… Я могу долго перечислять причины, по которым на моем теле до сих пор нет ни единой татуировки, но зато точно могу назвать ту, по которой я сейчас собираюсь ее сделать.

– Я хочу набить букву своего имени на плече, сможешь? – спрашиваю я, стягивая с головы черную шапку.

– Легко, – соглашается Ривер, широко улыбаясь. Он собирает волосы в низкий хвост, выкатывает маленький круглый стул на колесиках, который все это время стоял в углу за дверью. После чего протягивает мне толстый альбом с разными шрифтами. – Выбирай.

Пока я листаю потрепанные временем страницы, Ривер начинает подготовку. Я вижу, как он собирает машинку, выставляет какие-то разноцветные тюбики в один ряд.

– Первая татуировка? – спрашивает он, не отвлекаясь.

– Ага.

– Круто. Нашла то, что хочешь?

Всматриваюсь в очередную букву «Джей» с фигурным хвостиком и говорю: – Вот, эта мне нравится.

Ривер одобрительно кивает, после чего молча закрывает дверь и, только встретившись со мной взглядом, поясняет:

– Чтобы не отвлекаться на других посетителей.

Мне это не нравится. Сама мысль быть наедине с незнакомым мужчиной уже заставляет мое сердце бешено стучать в груди, а тот факт, что он фигурирует в деле о жестоком убийстве, только усугубляет картину.

Однако я снимаю пальто и стягиваю свитер таким образом, чтобы правая рука была голой, а левая оставалась в рукаве. В помещении нежарко, а потому это не вызывает дополнительных вопросов. Повернувшись к нему спиной, я незаметно снимаю свои смарт-часы с запястья и сжимаю их в ладони. Это моя страховка: если что-то пойдет не так, я успею нажать на кнопку и отправить Кевину сигнал спасения.

Спрятав кулак под толстой манжетой свитера, опускаюсь в кресло со словами:

– Я готова.

* * *

– А ты давно Линду знаешь? Я тебя тут раньше не видел, – говорит Ривер, после того как мы определились с дизайном буквы, и он нанес анестезию и приклеил трафарет мне на плечо.

– Не очень. Пара месяцев, наверное.

– Тоже рисуешь?

– В некотором смысле, – уклончиво отвечаю я, предполагалось, что это он будет отвечать на вопросы, а не наоборот.

– Она была классной. С ней было интересно, – говорит он, включая свою машинку.

Инстинктивно кусаю губу, ожидая боли, но ее нет. Только легкое покалывание и какой-то странный неконтролируемый зуд в том месте, где он водит иголкой.

Когда я открываю глаза, он подмигивает мне, после чего снова концентрирует свое внимание на работе.

– Ты хорошо ее знал, Линду?

– Пару лет, наверное. Общались время от времени, она жила здесь раньше.

– Да, она рассказывала. Вроде бы у нее тогда мужчина был, она мало про него говорила, но мне казалось, она его любит…

– Да кто ж вас поймет?! Я вот удивлен твоему выбору. Такие, как ты, обычно выбирают места поукромнее, – говорит он, и я чувствую прикосновение его руки у меня внизу живота. – Где-то здесь, чтобы можно было спрятать под трусиками и блистать по особым случаям.

На словосочетании «особым случаям» он делает ударение, от которого у меня спотыкается сердце. Страх узлом связывает мои внутренности.

Я крепче сжимаю в руке часы.

Раз.

Соглашаться на эту затею было большой ошибкой.

Два.

Оставаться с ним наедине было безумием.

Три.

Я не должна была вообще спускаться сюда, не предупредив об этом Кевина.

Четыре.

Кевин, прошу тебя. Ты мне нужен.

– Даже так!.. У Линды там была татуировка? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза, стараясь сохранять хотя бы внешнее спокойствие.

Он тонко улыбается, убирает руку, и я снова чувствую противное покалывание в плече, словно он водит иглой по одному и тому же месту, желая затереть мою кожу до дырки.

В каморке пронзительной трелью заходится мой телефон. От этого резкого звука я вздрагиваю, точно только что очнулась от глубокого сна. Поворачиваю голову влево, туда, где на маленьком крючке висит мое пальто, чувствуя вибрацию часов в ладони.

– Прости, но придется подождать. Я не могу отвлечься, а тебе лучше не двигаться.

Тяжело вздыхаю, упираясь взглядом в потолок. Яркий свет лампы, что висит у меня над головой, неприятно бьет по глазам. Жмурюсь, сильнее сжимая часы.

Это должен быть Кевин.

В комнатушке снова становится тихо, и я чувствую, как по щеке скатывается слеза. Чья-то рука промакивает мне глаз ватным диском.

Я встречаюсь взглядом с Ривером.

– Если хочешь, после работы могу угостить тебя русской водкой. Обычно она помогает расслабиться.

– Все нормально. Я не пью.

Телефон снова начинает звонить.

– Настырный кто-то. Твой парень?

– Наверное, я же не вижу, кто звонит.

– Я бы такую красавицу одну не отпустил.

– Почему? Разве мне здесь что-то угрожает? – спрашиваю я, натянуто улыбаясь.

Глаза шарят по поверхности столика, который стоит у стены и на котором разложены разные инструменты. Никогда не задумывалась о том, какой инвентарь использует в свое работе тату-мастер. На глаза попадаются лезвия, иглы и тонкие ножички, похожие на скальпель…

– Здесь? Разве что мне удастся уговорить тебя на что-то более рискованное и сексуальное, чем банальная буква на плече.

– Это вряд ли. Раздеваться я не стану, так что придется довольствоваться плечом.

– Все так говорят поначалу, – Ривер смеется, и я снова ощущаю противный запах травы. – А потом за уши не оттащишь!

Не уверена, что мы все еще говорим про татуировки, и от этого сомнения мне становится дурно. Я чувствую, как он крепко сжимает мою руку, движения машинки становятся интенсивнее, и я неумолимо скатываюсь в бездну. Туда, где вновь лежу распластанной на полу своей квартиры, неистово сопротивляясь ублюдку. Отчаянно мотаю головой, пытаясь вытолкнуть вонючий кусок ткани изо рта. Где-то вдалеке надрывается мой мобильный, а еще кажется, я слышу вой полицейских сирен. Но мне никто не поможет, я могу рассчитывать только на себя.

Я кричу, пытаюсь вырваться, но слышу только сдавленный хрип и частое тяжелое дыхание ублюдка, нависшего надо мной. Его ручищи, как крабьи клешни, держат меня за горло. Еще немного, еще чуть-чуть, и все закончится. Но вместо этого я резко открываю глаза, испуганно таращась на Ривера.

– Готово, смотри! – сообщает он, протирая мою руку каким-то раствором.

Я едва успеваю опустить голову, как дверь в каморку с грохотом бьется о стену, чудом оставаясь висеть на петлях.

– Руки! Убери от нее руки! – кричит Кевин, наставляя на Ривера пистолет.

Глава 14

Двадцать минут назад, не сказав ни слова, Кевин помог мне одеться, после чего лично проводил и усадил на сиденье своего «мустанга». Я пыталась с ним поговорить, что-то объяснить и хоть как-то исправить ситуацию, но он меня точно не слышал. Убедившись, что я в порядке, он полностью переключил свое внимание на Ривера и теперь уже отказывался меня даже замечать. Единственные слова, которые он мне сказал сквозь зубы, звучали как самый настоящий приказ:

– Без глупостей! Иначе я за себя не ручаюсь!

Я молча кивнула, хотя он мог этого и не говорить. На улице было уже довольно темно и холодно. С неба на мерзлую землю сыпал мелкий снег, от которого на душе становилось тошно. Я сидела на переднем сиденье, уставившись в одну точку, полностью отгородившись от внешнего мира. Мне было страшно закрыть глаза, я боялась вновь провалиться в бездну, где раз за разом проживала свой личный ад.

Случившееся в каморке явственно дало мне понять только одно: я не в лучшей форме. Взявшись за это дело, я уверяла себя в том, что оно помогает мне выбраться и не погрязнуть в личной драме, на деле же я продолжала скатываться вниз, в безмолвную бездну отчаяния.

«Сначала набросилась на случайного прохожего, теперь, оказавшись наедине с незнакомым мужчиной, расшатала свою психику. Что дальше?» – мысленно спрашиваю я саму себя, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

– Я не знаю, как с тобой разговаривать! – неожиданно громко рычит Кевин.

Резко открываю глаза, не скрывая своего удивления. Я не слышала, как он открыл дверцу и сел рядом.

Еще один звоночек.

– Какого черта ты творишь?

Поджимаю губы, молча качая головой. У меня нет ответов.

– Он подозреваемый в жестоком убийстве женщины, и ты это прекрасно знаешь.

«До сегодняшнего дня ты даже не верил в его существование», – проносится в мыслях, но я продолжаю хранить молчание.

Кевин прав, как никогда прежде. И он имеет все основания злиться, и все же мне не нравится то, что он снова на меня кричит.

– Что, если бы я не успел? Что было бы тогда? О чем ты думала, спускаясь в этот салон? Как ты вообще здесь очутилась?

Вопросов слишком много. Я пытаюсь ухватиться хотя бы за один, чтобы что-то ему ответить, но в ушах стоит звон. Мотаю головой, глядя куда-то перед собой.

– Ты обещала мне!

– Этого больше не повторится, – выдавливаю я. – Ты был прав, мне нужно отдохнуть от всего этого.

– Что-то случилось? Он что-то сделал тебе?

– Дело не в этом. Я просто поняла, что ты был прав, я гоняюсь за призраком.

В машине неожиданно становится так тихо, что я слышу, как сыплет на ветровое стекло снежный песок, и наблюдаю, как он тут же тает, стекая струйкой вниз. Слышу цоканье женских каблуков и шарканье мужских ботинок. Слышу, как завывает ветер, путаясь в поредевших кронах деревьев. А еще я отчетливо слышу свой внутренний голос: «Мне нужна помощь!»

* * *

Всю дорогу до моего дома мы провели в тишине. Я была уверена, что так же молчаливо пройдет и наше прощание, но, паркуясь возле подъезда, Кевин глушит мотор, и я понимаю – мы еще не закончили. Отстегиваю ремень безопасности, но продолжаю сидеть на кресле, наблюдая за одинокой женской фигурой, гуляющей по скверу со своей маленькой собачкой.

– Я больше не занимаюсь этим делом, – наконец выдыхает Кевин. Резко оборачиваюсь к нему, но он продолжает смотреть куда-то вдаль, точно говорит это не мне. – Уж не знаю, что стало толчком: эта чертова статья или какой-то мой доброжелатель настучал, но факт остается фактом: федералы заинтересовались этим убийством, и сегодня у нас в участке развернули свой временный штаб.

– Почему? Ты же сказал, что алиби Шелдона не…

– Я прекрасно помню то, что сказал, но этого не случилось. Вместо этого меня вернули в участок для знакомства со спецагентом Блэкманом.

– Рори Блэкман? – ахаю я.

Это имя много значило для меня в прошлой жизни. Рори Блэкман – это живая легенда ФБР. Человек, которому удалось поймать и отправить за решетку «Лесника из Мэна», «Алфавитного душителя», «Мясника из Техаса» и, разумеется, самого жестокого серийного убийцу современности «Зверя из Денвера». И то, что он заинтересовался убийством Линды Саммерс, говорит только об одном – я не ошиблась.

Я не ошиблась!

– В общем, теперь я обо всем докладываю ему. С арестом Шелдона он решил не торопиться. Ну а сейчас я ему на блюдечке привезу Ривера и скальпель со следами крови, который мы у него нашли.

– Что вы нашли?

– Скальпель. Он, правда, сразу пошел в отказ, мол, впервые его видит. Ну там видно будет.

– Вы его арестовали?

– А ты что, не видела? Я же его в машину к Рику загрузил, – говорит Кевин, глядя на меня. – Ты теперь понимаешь, чем это могло все закончиться?

– Думаю, ты ошибаешься, – тяну я. – Я звонила тебе утром, чтобы рассказать о своей находке. Все те случаи, которые, как и убийство Линды Саммерс, закончились оскоплением, не остались «глухарями» в системе, их расследовали и виновные были наказаны. В каждом из этих убийств довольно быстро появлялся подозреваемый, у которого в момент обыска находилась какая-то веская улика: фотоаппарат жертвы, трусики со следами крови, нож, теперь вот скальпель.

– Ты опять пытаешься соединить эти дела?

– А по-твоему, Рори Блэкман приехал сюда, чтобы ловить твоего обычного душегуба? У него нюх на серийных убийц. Поэтому да, эти дела совершенно точно связаны, нравится тебе это или нет.

Если бы не сегодняшнее происшествие, я бы, наверное, попросила Кевина держать меня в курсе расследования, и, разумеется, рассказывать о догадках и гипотезах, которыми, возможно, будет делиться с ним Рори Блэкман, но увы. Я не могу снова поставить все на карту, я не могу снова подвести свою семью.

Мне нужен отдых.

– Что ты знаешь про него?

– Про Блэкмана? – уточняю я, и Кевин коротко кивает. – Ничего такого, чего бы ты не смог найти, просто вбив его имя в поисковик. Поработать с ним – это большая удача. Я тебе завидую.

– Так вот, значит, какие мужчины тебе нравятся: высокие, седовласые, немолодые, молчаливые…

– Не говори глупости, – огрызаюсь я и тут же добавляю: – Но я рада, что ты больше на меня не злишься.

– Злюсь! И даже очень, просто стараюсь об этом не думать.

– Ладно. Мне уже пора, – говорю я, хватаясь за дверную ручку.

– Подожди, – останавливает меня Кевин. – Ты сказала, что хочешь отдохнуть, почему?

– Устала. К тому же ты сам предлагал мне это, так почему теперь удивляешься?

– Может быть, потому что обычно ты меня не воспринимаешь всерьез?

– Неправда, и ты это знаешь. Мне просто нужно немного времени, чтобы привести мысли в порядок.

– Если нужна будет компания, только позови. Похоже, у меня скоро будет масса свободного времени.

В голосе Кевина чувствуется горечь, и я невольно вспоминаю недавнюю стычку в полицейском участке. Он никогда не рассказывал мне о том, как складываются отношения в коллективе и с руководством, во многом, конечно, потому, что меня это никогда не интересовало. Когда-то я знала их всех, но с тех пор кто-то ушел, переехал, продвинулся по службе… но для меня они все просто умерли, а за жизни покойников, не вызывающих во мне профессиональный интерес, я берусь только за гонорар. И все же в свете последних событий я чувствую себя немного виноватой.

– Мне правда очень жаль, что все так вышло, – говорю я. – Но знаешь, я бы на твоем месте не делала ставку на то, что это Ривер. Я почти уверена, что скальпель, который вы нашли, окажется тем самым, которым делали оскопление Линде, но вот делал его не он. Да, он подходит под нужный профиль, но не более. Это точно не Ривер.

– Я думал, ты хочешь отдохнуть.

– Так и есть, считай, это просто дружеский совет. Нужно найти что-то общее между жертвами. Не то, что объединяет их посмертно, а то, что позволит их поставить в одну цепочку при жизни.

Глава 15

Последний раз я была на приеме у доктора Крамер два года назад, тогда она арендовала кабинет в частном медицинском центре в Нижнем Манхеттене, теперь же она оборудовала свое рабочее место в одноэтажном частном доме в Квинсе.

Первый раз на прием к ней, в далеком 2015 году, меня привела мама. Разумеется, не по собственной воле. Я была уверена, что сопровождаю ее на прием к ее лечащему врачу, но пациентом в тот день оказалась я.

Доктор Глория Крамер – невысокая худощавая женщина с проницательными голубыми глазами – как-то сразу смогла пробиться сквозь мою броню отчуждения. И я осталась. Сначала на час, потом на два, а в результате проходила к ней больше года.

Она ушла из моей жизни так же легко и неожиданно, как когда-то появилась. Я забыла сразу записаться на следующий прием, обещала себе позвонить и исправить эту оплошность, но так этого и не сделала.

Два года тишины, внутреннего баланса, и вот я снова на дне, и снова в кабинете доктора Крамер.

Несколько минут назад я закончила рассказывать ей о том, как встретила свое 30-летие в этом году, и теперь сидела в гнетущей тишине, нарушаемой только шумом дождя за окном и приятным щебетанием домашнего питомца доктора Крамер. Когда я увидела попугая по кличке Манго впервые, его тело было плотно покрыто густым бело-розовым оперением, сейчас же он больше похож на пузатика с заметными проплешинами. Манго сидит на краю журнального столика и, не обращая ни на кого внимания, увлеченно чистит перышки.

– Что ты испытала в тот момент, когда прочитала послание на зеркале? – ровным голосом спрашивает меня Глория.

– Страх. Боль. У меня случилась истерика.

– Как думаешь, зачем он это сделал?

– Он психопат, которого я никак не могу вычислить… я только могу предполагать…

– Хорошо, какой была твоя первая идея?

– Издевка. Насмешка. Унижение. Он хотел показать, что мне не спрятаться от него.

– А разве ты хотела спрятаться?

– Нет, не так… – отвечаю я, откидываясь на подушки.

Обхватываю голову руками, зачесывая короткие пряди назад. Легкое натяжение волос словно разряд током. Убираю руки и снова встречаюсь взглядом с доктором Крамер.

– Я думала, что это он прячется от меня.

– Два года назад ты говорила о том, что произошедшее не было случайностью, – напоминает мне Глория, сверяясь со своими записями. – Ты была убеждена в том, что этот ублюдок был из твоего круга общения. Но твое окружение пять лет назад и сегодня сильно изменилось, ты считаешь, что он все эти годы был рядом с тобой?

– Нет, – качаю головой я, все еще страшась признать такую возможность.

На самом деле я об этом думала, но так и не смогла в это поверить.

Я никогда не питала глупых иллюзий: по статистике чаще всего насильниками оказываются люди из близкого окружения (родственники, друзья, коллеги, соседи), а не случайные прохожие. Ублюдок, уничтоживший мою жизнь, не был незнакомцем, он знал, кто я, где живу, и, быть может, даже бывал в моей квартире. Он не выслеживал меня как случайную добычу, точно охотник, притаившийся в кустах. Из всех девушек Нью-Йорка он выбрал именно меня своей целью, терпеливо ожидая нужного момента. И вламываясь тогда в мою квартиру, он точно знал, что Ника нет дома, как и то, что у меня день рождения. И это был его извращенный подарок мне.

– К чему это театральное возвращение спустя столько лет? Ты думала об этом?

– Я же сказала, он хотел меня напугать. Он же психопат… он питается страхом своих…

Слово «жертва» застревает у меня в горле, словно рыбная кость. Трудно глотать, трудно дышать. Кашляю в кулак, пытаясь избавиться от противного ощущения.

– Хорошо, он тебя напугал, а что дальше? Какова его цель?

– Я не знаю… потрепать мне нервы…

– Джена, я могла бы принять этот ответ от кого угодно, но только не от тебя, – говорит Глория, снисходительно улыбаясь. – Какова его цель на этот раз?

«Какова его цель на этот раз?» – повторяю я про себя.

Первое и самое простое, что приходит на ум, это желание поиздеваться надо мной. Но я вовремя успеваю прикусить себе язык. Закрываю глаза и будто снова оказываюсь на пороге своей квартиры, у входа стоит букет белых лилий. Я открываю дверь и первое, что вижу, это одежда, разложенная на полу, в точности такая же, какая была на мне в тот роковой день. Стараясь справиться со своими эмоциями, я поднимаю глаза и читаю мерзкое послание на зеркале: «С годовщиной».

– Он хочет, чтобы я жила прошлым, – выдыхаю я. – Он воспроизвел тот день с таким вниманием к мелочам, чтобы я точно знала: он рядом, и он следит за мной…

Я встаю с дивана и начинаю ходить по комнате. Глаза бегают от стеллажа, забитого профессиональной литературой, до серого окна, за которым бушует стихия.

Я точно заперта между двух миров: незыблемой теорией и неподвластной мне реальностью. В растерянности кручусь на месте, пытаясь вновь нащупать мысль, так неожиданно посетившую меня секунду назад.

– Что, если он действительно все эти годы был где-то рядом и следил, упиваясь тем, как я разрушаю свою жизнь? Он уничтожил не только тело, но и все, что было важным для меня, – рассуждаю я вслух, закрывая уши руками, чтобы не отвлекаться на внешний мир. – Я думала, что это его способ сказать мне, что он вернулся. Но что, если он никогда и не уходил?

– Ты спрашиваешь меня? – доносится откуда-то издалека голос доктора Крамер, но я не обращаю на нее внимания.

Упираюсь взглядом в фигуру попугая. Мои резкие движения, вероятно, заставили его остановить свой ритуал чистки перьев, и теперь он с интересом разглядывает меня.

Я наклоняюсь к нему, так близко, что кажется, будто вижу только его большие умные глаза. Глаза – блюдца.

– Он хочет, чтобы я замкнулась в себе. Хочет видеть меня одинокой и раздавленной… – продолжаю рассуждать я, опускаясь на диван.

– Зачем ему это?

– Знаешь, убийцы любят возвращаться на место преступления и проживать заново все то, что они когда-то сотворили. Это своеобразный ритуал, чтобы ничего не забыть, чтобы снова напитаться страхом и болью своих жертв. Это его место силы.

– Может быть, тогда стоит все-таки переехать? Зачем ты себя так мучаешь?

– Нет. Это ничего не изменит. Его место силы – не стены, а покалеченные жизни. Я уверенна, что он был там в тот день и наблюдал за моей агонией. Может быть, стоял за одной из дверей этого чертового дома и мастурбировал, глядя в глазок. Почему нет? Он с такой легкостью попал ко мне в квартиру, что мешало ему сделать это с любой другой?

– Ты говорила об этом своему другу из полиции?

– Нет, – выдыхаю я, сжимая виски руками. Голова трещит. – Я только сейчас поняла, как это все могло быть.

– Хорошо, а что дальше? Он получил свой заряд, и все?

– Нет, он не остановится.

– Ты говорила об этом и в прошлый раз, но он появился только сейчас, почему? – напоминает мне Глория. – Ты была уверена, что насилие для него – это подчинение и власть, и он скоро захочет большего. Захочет уничтожать. Думаешь, он эволюционировал в своей мании?

– Полагаю, я скоро об этом узнаю. Но пока что ясно одно, он хочет видеть меня раздавленной.

– И ты позволишь ему это?

* * *

После визита к доктору Крамер я, не раздумывая, еду в «Вудленд парк», где расположен один из хорошо оборудованных и недорогих тиров, куда может прийти любой желающий. Я открыла его для себя три года назад, когда поняла, что без постоянной практики могу потерять не только твердость руки, но и точность выстрела. Во время моей подготовки в ФБР стрельба из огнестрельного оружия была одной из главных дисциплин, призванной не только помочь остановить преступника, но и, в случае необходимости, стать гарантом успешной самообороны. И хоть сегодня мне сложно представить себя участницей погони за преступником, я остро нуждаюсь в осознании того, что, оказавшись один на один с ублюдком, рука моя не дрогнет, и каждый сделанный выстрел попадет точно в цель.

Я прихожу сюда хотя бы раз в месяц. Расставить ноги так, будто врастаю в землю, размять пальцы, сжимающие рукоятку девятимиллиметрового пистолета, снять с предохранителя и наконец-то прицелиться… Дыхание ровное. Спуск такой же жесткий как у табельного «сига»[5]. Мне привычно.

Передо мной мишень – силуэт человека, которая неподвижно висит на расстоянии в пятнадцать ярдов, но стоит мне на мгновение закрыть глаза, как он оживает, и вот уже я слышу его частое дыхание, чувствую тяжесть его тела. Беспомощно мотаю головой, пытаюсь сопротивляться, кричу о помощи, но вместо этого отчетливо слышу: «Он хочет видеть меня одинокой и раздавленной».

Резко открываю глаза и тут же спускаю курок.

Раз, два, три… восемь.

Ладони сильно вспотели, руки трясутся от отдачи после нажатия на спусковой крючок. Убираю пистолет в сторону и нажимаю на кнопку. Мишень медленно приближается ко мне. Из восьми выпущенных патронов два угодили в правую руку, три ударили в тело, один пробил ногу, а два и вовсе пролетели где-то высоко за пределами силуэта. И ни один из выстрелов не поразил цель. Я метилась в голову.

Тяжело вздыхая, я снимаю с головы тугие наушники и тут же вздрагиваю от грохота выстрелов.

Закрываю глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.

Глава 16

В четверг вечером, закрыв дверь за последним пациентом, я листаю свой блокнот, не без гордости отмечая, что мне наконец удалось вернуться к своему прежнему графику, заполнив расписание на три недели вперед. Два года назад, назвавшись «жрицей мира мертвых», я кардинально изменила свою жизнь. Медиум Джена позволила мне не только вовремя платить по счетам и не испытывать чувство дискомфорта, заглядывая с Джесс в магазины люксовых брендов, но и помогла отыскать в себе силы жить дальше, шаг за шагом, не спеша, выбираться из той безысходности, в которой я пребывала тогда.

Именно об этой оборотной стороне ритуальной магии я думаю и сейчас, когда в ушах звучит вопрос доктора Крамер: «И ты позволишь ему это?»

Позволю ли я ему снова растоптать и уничтожить себя? Позволю ли я ему снова толкнуть меня в бездну?

В тот день, вернувшись домой из тира, я налила себе бокал вина и, устроившись на диване, под традиционное безмолвное ток-шоу Синди составила список подозреваемых. Список, о котором часто думала. Список, который боялась составить все эти годы. Список тех, кого знала, с кем общалась, смеялась, обедала, встречалась… Список тех, кого пять лет назад считала своим другом, коллегой, приятелем, соседом…

Я выпила больше половины бутылки, прежде чем на листке появилось первое имя. Дальше дело пошло легче и быстрее. И вот уже второй день, как я вглядываюсь в эти имена, поочередно обращаясь к каждому из них.

Митч – куратор в ФБР.

Хьюи – однокурсник в академии.

Джейд – однокурсник в академии.

Боб – стажер в ФБР.

Конрад – агент ФБР.

Адлай – полицейский, работавший над делом «Профессора».

На листе шесть имен, но я понимаю, что список этот неполный. Тяжело вздыхая, беру ручку и твердой рукой вношу в него дополнения. Эти имена пишу обычными чернилами, но такое чувство, будто выписываю их кровью. Это не просто знакомые, это те, кому я доверяла, кому открывала двери в свой дом.

Альваро – приятель Ника.

Хиро – бывший сосед и парень Синди.

Скот – муж Джессики.

Кевин… имя, которое я пишу последним.

И когда я гляжу на эту запись, мне становится физически плохо. Где-то глубоко внутри я верю в его безоговорочную невиновность, но сейчас мне, как никогда прежде, нужно быть честной с самой собой. Пять лет назад в моем окружении было немало людей, но только эти мужчины физически подходят под нужный мне профиль: высокие, сильные, привлекательные, доминирующие.

Вглядываясь в этот список, я испытываю странное чувство. Смесь страха, злости и обиды. Впервые за долгие пять лет мир кажется таким маленьким и тесным, точно стенки комнаты начали свое движение, сжимаясь вокруг меня.

Их только десять. И он один из них…

* * *

Помню, что обещала и себе, и Кевину больше не заниматься убийством Линды Саммерс, тем более теперь, когда за дело взялся Рори Блэкман, у меня нет сомнений, что этот случай не будут рассматривать как одиночный эпизод. ФБР будет копать глубоко, до самого основания… И все же вот уже несколько дней, как к моему вечернему ритуалу – просмотру новых сообщений на форуме «Не в одиночку» – добавился еще один: я читаю заголовки свежих статей на сайте газеты «Нью-Йорк пост». И вот, спустя неделю после последней публикации, Кристофер Сайрус опубликовал очередной материал, посвященный «Нью-Йоркскому скопцу» – «Кто следующая?»

Не раздумывая, кликаю на заголовок, придвигаясь ближе к экрану лаптопа.

«Кинематограф приучил нас думать, что жертвами серийных убийц становятся либо молодые и привлекательные девушки, либо дети, но действительность выглядит иначе… История знает немало примеров, где в поле зрения маньяков попадали и мужчины, и даже беспомощные старики, доживающие последние дни в хосписах и домах престарелых. Поэтому не торопитесь проходить мимо, кто знает, может быть, именно вы сейчас находитесь под прицелом неуловимого «Нью-Йоркского скопца»… – читаю я выдержки из новой статьи. – «До недавнего времени полиция Нью-Йорка отказывалась замечать связь с другими подобными случаями, имевшими место в других штатах, упорно рассматривая это убийство как самостоятельное… и хотя представители власти до сих пор так и не сделали официального заявления относительно того, что в этой части округа на протяжении как минимум пяти лет орудует серийный убийца, сам факт того, что расследование возглавил один из самых известных и титулованных агентов ФБР – Рори Блэкман – уже говорит о многом… за свою карьеру ему удалось проникнуть в извращенный мозг таких убийц, как…»

Я никогда не гонялась ни за славой, ни за признанием… во всяком случае, мне так всегда казалось. Однако сейчас, когда я читаю эти строчки, чувство несправедливости, а еще желание сказать всем, что я была первой, кому удалось разглядеть эту связь… Но пять лет назад я выбрала для себя жизнь в тени.

Поднимаюсь со своего кресла и, продолжая бороться с внутренними демонами, иду к холодильнику, который скрываю за портьерой в приемной комнате. Два больших жадных глотка, и прохладное вино с приятным дынным вкусом смывает горечь обиды, спазмом сдавившую мне горло.

Я была уверена, что успею выйти из студии засветло, но сейчас, выглядывая в окно, вижу – на улице уже темно, и в свете уличного фонаря заметны робкие снежные хлопья. Зябко обхватываю себя рукой и делаю еще один глоток.

В детстве я любила наблюдать, как кружится снег, падая на землю. В этом простом действии я усматривала нечто удивительное и поистине волшебное, наполняющее сердце теплом и радужными ожиданиями… Сейчас у меня внутри одна лишь пустота.

Тяжело вздохнув, я достаю из холодильника еще пару бутылок и только после этого возвращаюсь в комнату для спиритических сеансов.

«Наш убийца мыслит не шаблонно. Жертвами его рук за последние пять лет стали больше пяти-шести женщин в возрасте от 50 до 60 лет. Одно убийство в год – что это, визитная карточка убийцы, или же оплошность детективов?» – продолжаю я читать текст статьи, автор которой все чаще задает вопросы, на которые я сама хотела бы получить ответы. – «Из тех же фильмов мы все знаем о том, что у любого серийного убийцы есть не только свой почерк, а у «Нью-Йоркского скопца» он, безусловно, присутствует, но и его триггерные точки. И вот здесь у нас явные проблемы. Убитые не только разного возраста, но и разной расы, разного роста, комплекции, даже финансовые возможности у всех разные… так в чем же их сходство? По каким критериям он их отбирает? Действительно ли он воплощает в жизнь свою жуткую фантазию, или же убийства – это попытка сказать что-то нашему обществу?»

– Кристофер Сайрус, – читаю я вслух подпись, после чего залпом выпиваю остатки уже второй бутылки.

Глава 17

Вопросы, которые поднял этот журналист, уже не первый день звучат и у меня в голове. И даже сейчас, сидя в своей квартире, я слышу только их, а не бесконечные вопли своих неугомонных соседей.

На экране моего телевизора, как и всегда, фоном идет ток-шоу Синди, и хотя я точно знаю, что темой сегодняшней передачи она выбрала «запрет на аборты», который хотят принять по всей стране, я слышу только: «Почему он выбрал именно их? Чем именно его привлекли эти женщины? Он их целенаправленно выслеживает, или это спонтанный импульс?»

– Нет, это не импульс, – тут же отвечаю я, наливая в кружку крепкий свежесваренный кофе. – Все убийства были технически выверенными. Он не паниковал, действуя четко и хладнокровно. Ни на одном месте преступления не было найдено ни одного постороннего предмета… ничего, что могло бы его выдать…

Усаживаюсь удобно на диван и делаю глоток. Терпкий бодрящий вкус, а за ним саднящий обжигающий привкус. Глотаю. Чувствую, как скатываются кусочки лоснящегося неба на языке. Теперь это надолго.

– … Да что вы такое говорите? – долетает до меня возмущенный голос одного из гостей вечернего ток-шоу. – Жизнь – это бесценный дар, дарованный нам богом! Как можно допустить, чтобы кто-то имел право лишать человека жизни, даже если речь идет о зародыше? Он же живой! Живой, слышите! Закон о сердцебиении – лучшее решение этого года!

В студии разгорается нешуточной спор. Все разом начинают громко кричать, пытаясь заткнуть своих оппонентов, но на экране показывают кучку активистов из зрительного зала, которые принесли на программу большие плакаты-протеста.

«Материнство – не обязанность, а выбор!» «Мое тело – мое дело!» «Аборт – базовое право женщин!» «Насильственное материнство – самая негуманная вещь на свете!» «Свободу моему телу!» – читаю я многочисленные лозунги.

– Тихо, тихо! Давайте вести себя как взрослые люди, – пытается призвать к порядку разбушевавшихся гостей Синди, вновь появляясь на экране.

Аккуратно выкладываю на столе листы, на которые накануне, почти до самой ночи, выписывала факты биографии каждой убитой женщины. Вчера в процессе этого рутинного, но такого важного действия меня посетила какая-то идея, но мозг мой был уже слишком расслабленным, чтобы суметь выхватить ее из общего шума мыслей.

– Эми Милтон – белая женщина, которой на момент убийства было пятьдесят пять лет. Вместе с мужем Джоном Мильтоном воспитывала двух детей. Сын Джон-младший, родившийся в Остине, штат Техас, 5 марта 1975 года. Дочь Оливия, родившаяся в Новом Орлеане, штат Луизиана, 15 октября 1984 года. Всю жизни работала в сфере обслуживания, последнее место работы отель «Брюм». Имела крепкое здоровье, из вредных привычек – курила, когда нервничала. Муж работал автомехаником на СТО. Но несмотря на тяжелое финансовое положение, ее сын окончил медицинский факультет Калифорнийского университета, – проговариваю я, пробегаясь глазами по тексту, чтобы воскресить в памяти главные даты и события из жизни Эми Милтон. Последний факт из биографии их семьи кажется мне самым странным.

Джон-младший поступил в медицинский…, но откуда на это у семьи появились деньги?

– …Главная роль женщины – это дарить жизнь. И этим все сказано. Доступность абортов дает женщине немыслимое право распоряжаться жизнью нерожденного человека! Да кто она такая, чтобы решать, кого рожать, а кого убивать! – нарушает ход моих мыслей яростный мужской крик.

Растеряно поднимаю глаза на экран телевизора, где крупным планом показывают худощавого мужчину с покрасневшим от возмущения лицом.

– Да вы себя вообще слышите? Мне противно дышать с вами одним воздухом! Вы предлагаете получить контроль над женским телом, это безобразие! – На экране появляется круглолицая женщина – правозащитник.

– Давайте успокоимся и попробуем во всем этом разобраться, – предпринимает очередную попытку призвать всех к порядку Синди, а я беру следующий листок с биографией.

– Нэнси Оуэн – белая женщина, которой на момент убийства было 58 лет. Последние десять лет жизни нигде не работала, жила с мужем Диком Оуэном на пособия. Оба имели проблемы с алкоголем. У Нэнси посмертно была выявлена запущенная стадия цирроза печени. Имела троих детей: дочь Софию, рожденную в Новом Орлеане, 20 октября 1984 года, сына Луиса, рожденного в Новом Орлеане, 4 мая 1988 года и сына Лиона, рожденного в Талса, штат Оклахома, 29 июля 1996 года.

* * *

Я не планировала проводить остаток вечера за просмотром шоу Синди, но, закончив изучать составленные вчера листы с биографиями жертв и так и не заметив в них нужной мне закономерности, ловлю себя на том, что вот уже двадцать минут как внимательно слежу за происходящим в студии, даже успев определиться, на чьей я стороне. Будучи ребенком, выросшим в семье республиканцев, я во многом стала продолжателем консервативных взглядов и, может быть, даже немного устаревших суждений, и все же конкретно в этой ситуации я, не колеблясь, приняла сторону демократов. Такое со мной случается нечасто.

Пять лет назад я чувствовала себя не только униженной, уничтоженной, подавленной, но и отравленной. Ублюдок, надругавшийся надо мной, не предохранялся. Его мерзкое животное семя было во мне. И осознание этого убивало мой разум, проникая в вены и поражая каждую клеточку моего тела. Судебно-медицинская экспертиза, которую я прошла уже через несколько часов после случившегося, была только началом пути, полного страхов и тревог. Экспертиза ничего не дала, потому как ублюдка не оказалось в системе, а я прекрасно знала, что дела об изнасилованиях раскрываются либо сразу, либо никогда.

– «Закон о сердцебиении» неправомерен! – кричит женский голос, и на экране появляется уже знакомая мне круглолицая женщина-правозащитник. – Да, есть такие из нас, которые уже в момент зачатия поняли, что беременны, но другие привыкли к непостоянству своих циклов и могут понять, что беременны, когда ребенок уже начнет шевелиться. Вы об этом задумывались?

– Чушь! Женщина, которую изнасиловали или в семье случился инцест, всегда понимает о последствиях и заведомо знает о своем решении. Двенадцать недель – три месяца – это не маленький срок!

– Да кто, кто это решил?

От их криков мне становится дурно. Я снова проваливаюсь в прошлое, о котором стараюсь не вспоминать. Самое тяжелое и мучительное испытание ждало меня месяц спустя, когда я неожиданно обнаружила задержку.

Это был шок. Вторая волна ада, меня засасывало, точно в зыбучие пески. Словно каждый мой шаг вел к неминуемой смерти. Но и неподвижность меня убивала.

В больницу меня тогда отвела мама.

Мне никогда не забыть тот светлый и просторный коридор клиники. Мы сидели в гнетущей тишине, нарушаемой детским плачем, доносящимся из одного из кабинетов. От этого звука у меня звенело в ушах, рябило в глазах. В горле снова ощущался едкий вкус вонючей тряпки, а внизу живота все сжималось от нестерпимой боли, точно кто-то сжимал меня в руках, как сосуд, и крутил в разные стороны.

Через несколько секунд все вдруг стихло, и мы с мамой прошли в кабинет для сдачи анализов. А через два часа, уже будучи дома, я с облегчением обнаружила на трусиках кровавое пятно. В ту минуту, сидя на полу в ванной комнате, я впервые так громко и неистово рыдала от избытка чувств.

– … То есть вы предлагаете женщине рожать, даже зная, что ее ребенок обречен на мучения? О какой гуманности вы говорите? Какое общество вы хотите сформировать такими чудовищными законами? – возвращает меня к реальности седовласая женщина с властным звонким голосом, которую я вижу на экране своего телевизора. – Это могут быть страшные, а порой и несовместимые с жизнью диагнозы, и что тогда? Женщина должна продолжать вынашивать этого ребенка, заведомо зная, что он умрет?

– Это законы природы! Это божий промысел, если хотите! – На экране появляется молодая девушка с короткой стрижкой и большими очками в черной оправе. – Если этой женщине был дарован такой ребенок, значит, такова была воля Всевышнего. Вы об этом лучше подумайте!

– Если женщине позволить беспрепятственно делать аборты, тогда получается, что она и только она будет формировать и контролировать разнообразие человеческой расы, но это недопустимо! Сегодня вы хотите, чтобы в список исключений были внесены генетические нарушения, а завтра? Что вы потребуете завтра? – поддерживает свою единомышленницу седовласый мужчина, и я читаю подпись внизу экрана: «Сэмюэль Дойл, вице-президент общественной организации «Рождены быть равными».

В студии снова поднимается шум, камера скользит по возмущенным людям, каждый из которых пытается выкрикнуть свое мнение. Но голоса сливаются в одну сплошную какофонию, которая неожиданно резко стихает

Я включаю беззвучный режим и, взяв стопку листов со своими пометками, впиваюсь взглядом в строку, которая есть в биографии каждой из убитых женщин. В графу, которая все это время была у меня перед глазами, но которую я будто только что наконец сумела разглядеть…

Глава 18

За последнюю неделю я уже дважды приходила в этот темный шумный бар на западной 47 улице, что находится в нескольких шагах от здания корпорации новостей[6]. И вот сегодня я снова здесь. Как и в прошлый раз, даже не пытаюсь найти свободный столик, в это время его попросту нет, а потому первый освободившийся стул у барной стойки – мой. На потеху бармена, не привыкшего разливать что-то слабее скотча, я уверенно заказываю безалкогольный мохито. Он хитро подмигивает мне, но молча выполняет заказ, я же оборачиваюсь назад, украдкой наблюдая за компанией, что сидит через стол от меня.

Их всего пятеро. Как и всегда.

«Квадратное лицо» – так я про себя прозвала брюнетку с длинной шеей и идеально уложенным каре, которое сохраняет свою четкую геометрию, даже когда она убирает непослушные пряди со лба. А делает она так часто, особенно когда ей хочется привлечь внимание «Грустных глазок». Так я назвала долговязого молодого парня со светлыми волосами, которые, точно солома, торчат в разные стороны. Он всегда садится к стенке и с унылым выражением лица монотонно заливает в свое тщедушное тело не меньше пол-литра водки за вечер. Рядом с ним сидит «Потные ладошки» – мужчина средних лет, с заметными залысинами на голове и округлившимся животом, на котором тревожно напрягаются пуговицы его рубашки. Он часто протирает лоб салфеткой, а липкие потные ладони почти все время держит под столом, потирая джинсы. «Бездонная бочка» – это здоровяк, что сидит ко мне спиной, с черными, коротко стриженными волосами. Своим прозвищем он обзавелся только вчера, когда я наконец поняла, в чем именно заключается его особенность: он единственный из них, кто за весь вечер, а сидят они в баре не меньше трех часов, не покидает стола, даже для того, чтобы сходить в уборную. При этом пьет наравне со всеми. И наконец он – «Пестрый попугай». Тот самый, ради кого я вот уже третий раз прихожу в этот бар, устраивая себе своеобразный экзамен на профпригодность.

Он единственный из этой пятерки, чье имя я вбивала в строку поиска. Единственный, о ком я собрала небольшое досье. Единственный, кто позволил себе не просто описать жестокое убийство, но и заклеймить убийцу, дав ему емкое и такое правильное прозвище – «Нью-Йоркский скопец». Это был не просто смелый ход, но и довольно прозорливый. Смерть Линды Саммерс – это всего лишь одно из звеньев цепи, созданной убийцей, и он это либо почувствовал, либо он и есть убийца, который жаждет наконец обрести заслуженную славу и увековечить себя в истории под броским именем «Нью-Йоркский скопец». Три недели назад, отбросив сомнения, я написала ему анонимное письмо, сегодня же я готова пойти дальше.

Я собираюсь слезть со своего стула, когда мое запястье начинает неистово вибрировать от нежданного звонка Кевина.

Поворачиваюсь к барной стойке, отвечая на звонок.

– Мерида, как дела? – спрашивает он, но, вероятно, расслышав музыку и шум бара, продолжает: – Где ты?

– Неважно. Решила попробовать свидание вслепую.

Тишина, только его тяжелое дыхание в трубке.

Я закрываю глаза, и на мгновение кажется, будто слышу, как гудит от мыслей его возбужденный мозг. Кевин хочет меня контролировать. Всегда и во всем. И если раньше это выглядело милым, то в последнее время его внимание ко мне стало каким-то маниакальным.

– Ты шутишь?

– Почему? По-твоему, я не имею на это право?

– Дело не в этом…. Что значит свидание вслепую? Ты сама себя слышишь?

– Да, а ты меня слышишь?

– Мерида, если это какая-то шутка, то мне не смешно.

– Хорошо, потому что я вполне серьезна, – говорю я, наконец спускаясь с барного стула.

– Кто он? Ты думаешь, встречаться с Ником – крутая идея?

– Ник не подходит для такого формата.

– Где ты? Я сейчас приеду!

– Зачем? У меня все отлично. Мне нужно идти, тут очень шумно. Давай завтра поговорим.

Не дожидаясь его согласия, я вешаю трубку и тут же выключаю телефон. Не думаю, чтобы он мне поверил, и все же я почти уверена, что сейчас, когда его звонок будет переадресован на автоответчик, он даст распоряжение выяснить мое местоположение. Не знаю, сколько еще у меня есть времени, но это уже и неважно. Я только что одержала маленькую победу над ним, а если все сложится так, как я задумала, смогу выиграть и все дело.

* * *

– Добрый вечер, простите, что вот так вторгаюсь в вашу беседу, – говорю я, заставляя «Квадратное лицо» и «Потные ладошки» вопросительно вскинуть брови, «Пестрого попугая» остановиться на полуслове какой-то истории, «Грустные глазки» насупить брови, и только «Бездонная бочка» спокойно продолжает пить свое пиво. – Я бы очень хотела поговорить с вами, Кристофер Сайрус.

– О-о, – в один голос тянут «Квадратное лицо» и «Потные ладошки», а «Бездонная бочка», допив кружку пива, складывает губы трубочкой и дополняет их возглас свистом восхищения.

– Да у тебя фанаты, чувак! – говорит «Потные ладошки», похлопывая слегка растерявшегося Кристофера по спине.

– Автограф? Фотографию? Давайте уже с этим побыстрее покончим, – снисходительно предлагает Кристофер, поднимаясь со своего стула.

Он даже не пытается выглядеть смущенным или застенчивым. Ловким движением поправив свой пиджак, он вытягивает шею, блуждая взглядом по залу, очевидно, в поисках того, кто должен меня с ним сфотографировать.

Я же, оказавшись в шаге от него, неожиданно осознаю, что он гораздо выше, чем мне казалось, пока я наблюдала за ним, будучи у барной стойки.

– Вы меня не так поняли, я хочу именно поговорить, – отвечаю я, испытывая тягостную неловкость под их пристальными взглядами.

«Квадратное лицо» уже изрыла меня своими пытливыми глазами. Не замечая должной заинтересованности покидать друзей ради какой-то странной девицы, которую все почему-то приняли за фанатку, иду ва-банк и, понизив голос до шепота, который сможет услышать только он, добавляю:

– Это я отправила вам то анонимное письмо.

* * *

– Кто ты такая? – спрашивает меня Кристофер, когда мы отходим в сторону.

При упоминании письма он изменился в лице: нахмурил брови, свел челюсть. Это длилось не больше пары секунд, за которые он, видимо, успел прокрутить в голове какую-то мысль и принять решение.

Справившись с эмоциями, он коротко кивнул, согласившись уделить мне время.

– Хочешь еще чем-то поделиться?

Я придирчиво разглядываю его, продолжая ловить себя на мысли, не совершила ли я ошибку, обнаружив себя. Он высокий и худой, но при этом у него жилистая шея, широкие плечи и крупные, сильные кисти. Такими ручищами он легко бы мог задушить, оскопить и выбросить тело у мусорного бака… Ему порядка тридцати трех – тридцати пяти лет, а это значит, что он отлично вписывается в статистику, согласно которой возраст совершения первого убийства у мужчины составляет 27,5 лет.

– Тебя кто-то нанял из родственников убитых? Почему я? – продолжает сыпать вопросами Кристофер.

В его профиле на «Фейсбуке» я нашла немало фотографий из личного архива, по которым можно не только отследить его взросление, но и расписать географию его интересов. Так, к примеру, он много проработал военным журналистом и побывал в разных горячих точках, часто путешествует по стране и навещает тетю своей мамы, которая живет в Метари, штат Луизиана, что всего в двадцати минутах езды от того места, где было обнаружено тело Эми Милтон…

– Спасибо за наводку, но я и сам много чего нарыл… но если есть дополнительная информация, я слушаю. Хочешь свою порцию славы?

На безымянном пальце левой руки у него обручальное кольцо, но в интернете о его личной жизни ни слова. Но даже если он женат, и у него есть дети, разве это что-то меняет? «Бруклинского вампира»[7] от жутких бесчеловечных злодеяний не остановила ни жена, ни шестеро детей…

А скольких уже успел убить «Нью-Йоркский скопец»?

Похоже, он закончил свою мысль, потому как я чувствую на себе его испытывающий взгляд. Он ждет моего ответа.

– А с чего ты взяла, что мне нужно внимание? – спрашиваю я, продолжая бороться с сомнениями. Он подходит под мой профиль… он силен и физически развит… скрытен, умен и решителен – опасное сочетание. – Мне показалось, это ты ищешь славы, признания…

Он высокомерно задирает нос, поправляет пиджак, точно мы стоим не посередине душного темного бара, а за кулисами телевизионной студии, за минуту до его появления в свете софитов. Ему явно по душе мои слова, но что им движет – жажда славы журналиста или серийного убийцы? Сомнения сводят меня с ума.

– Чувак, ну ты скоро? – спрашивает «Бездонная бочка», и Кристофер, обернувшись назад, подает какой-то знак рукой.

Лицо здоровяка вытягивается, и он одобрительно кивает. Мне же остается только гадать, в чем именно состояла суть их невербального общения. Ощущение того, что я совершаю ошибку, становится навязчивым.

– Что еще тебе известно об этих убийствах? – спрашивает Кристофер, и я чувствую, как, взяв за локоть, он ведет меня мимо барной стойки в сторону кухни.

Заметив мое замешательство, он со снисходительной улыбкой поясняет:

– Здесь есть столик для своих, он всегда в резерве.

И действительно, в углу, прямо за барной стойкой и напротив входа на кухню, стоит маленький стол с табличкой «резерв».

Он предлагает мне занять стул у стенки, сам же садится на проходе и тут же поднимает руку вверх, привлекая внимания бармена.

– «Джек Данниелс». Две! – выкрикивает он, после чего я снова ощущаю на себе его жадный взгляд. – Я весь внимание, что у тебя есть?

– Достаточно, чтобы этого хватило не только для статьи, но и для эфиров в ток-шоу.

– Отлично, но давай ближе к делу, – деловито предлагает Кристофер, когда официант ставит на наш стол два бокала с виски, один из которых он тут же придвигает ко мне.

– Спасибо, но я не пью.

– Не в этот раз, ты не на свидании, так что либо пьешь, либо идешь! – сообщает Кристофер, слегка наклоняясь ко мне, сопровождая свои слова жестом в сторону выхода.

Это противоречит моим правилам. Расслабиться и выпить алкоголь я могу только с самыми близкими мне людьми. Кристофера же я вижу впервые, и более того, я никак мне могу отделаться от чувства, что он может быть тем, кого я ищу. От него пахнет алкоголем и одеколоном с тяжелыми древесным букетом, глаза блестят, на щеках легкий румянец. Пить он начал час назад, и, насколько я помню, уже успел опрокинуть в себя три порции виски из пяти, которые обычно выпивает.

«Два бокала виски я могу себе позволить», – думаю я, принимая вызов.

– Ну вот и славно, за знакомство! Кстати, как тебя зовут?

– Джен, – говорю я и, чокнувшись с ним, делаю глоток, тут же морщась от жара на языке.

– Ну давай, рассказывай.

– Кажется, я знаю, что именно объединяет всех жертв убийцы… – Я привыкла делиться своими открытиями с Кевином, сейчас же, впервые проговаривая вслух свою догадку совершенно постороннему человеку, чувствовала себя напряженно и неуютно. – Они все в какой-то период своей жизни жили в Новом Орлеане.

– Да, есть такое, и что дальше? Думаешь, они стали свидетелями какого-то происшествия, и теперь по прошествии стольких лет кто-то устроил им вендетту? – хмыкает Кристофер, качая головой, после чего поднимает свой бокал и кивком приглашает меня присоединиться.

Я делаю еще один обжигающий глоток, выпивая больше, чем хотела бы.

– Почему ты написала мне то письмо? Кто ты такая?

– Я уже представилась, а больше тебе знать не нужно, – отвечаю, промакивая губы теплой ладонью.

Кристофер смотрит на меня, не скрывая своего недовольства, но прежде, чем он выплюнет в меня какую-то колкость, я продолжаю:

– В своей первой статье, посвященной смерти Линды Саммерс, ты рискнул дать имя убийце. Одиночки в прозвищах не нуждаются, чего не скажешь о серийниках. Этот факт заметно выделил тебя на фоне остальных.

Кристофер заинтересованно приподнимает бровь, вижу, как он расслабляет плечи, непринужденно простукивает пальцами по стенке своего бокала. Ему приятно слышать мои слова.

– Это я пытаюсь объяснить, почему написала то письмо тебе, а не кому-то еще. Мне показалось, что если кто-то и сможет раскрутить это дело, то только журналист с военной подготовкой и определенным опытом в расследованиях.

– То есть мою биографию ты тоже почитала, а про себя говоришь только имя. Несправедливо, но я принимаю твои правила, – неожиданно говорит он, снова предлагая выпить.

Глава 19

Я медленно открываю глаза. Окружающая меня реальность затянута какой-то белой дымкой, сквозь которую пробиваются странные, незнакомые мне предметы: напольная лампа с клетчатым красно-зеленым абажуром, плотные зеленые портьеры с бордовыми подвязками и черной бахромой.

Закрываю глаза, тяжело сглатывая. В горле першит от сухости. Подношу руку ко рту и, сделав из нее ракушку, выдыхаю воздух, в нос тут же бьет противная вонь.

Из вчерашнего вечера помню только, как выпивала в баре с Кристофером Сайрусом. Предполагалось, что я ограничусь двумя бокалами виски, но точно помню, как официант очень быстро принес нам целую бутылку.

С губ слетает жалобный стон, прикладываю ладонь к лицу, словно это волшебный компресс, который сможет унять мою головную боль, не оставляя попытки собрать осколки памяти воедино.

Он признался, что знал про то, что в 1985 году в одной из больниц Нового Орлеана в результате переливания крови 40 детей было инфицировано… после чего почему-то он обозвал меня незрелой неумехой… горе-информатором… Он провоцировал меня, пытаясь вывести из себя, желая заставить меня выложить перед ним все, что я знаю… Хорошая тактика, я почти купилась…

Открываю глаза и понимаю, что лежу на каком-то бордовом покрывале. Напольная лампа, портьеры, покрывало… все это чужое. Пытаюсь приподняться на локтях, но комната тревожно вращается, и удушливая тошнота начинает медленно карабкаться в горле.

Глубокий вдох – выдох. Снова закрываю глаза.

Второй бокал виски развязал мне язык. Я рассказала Кристоферу об убийце, о том, каким я его себе представляю. А когда к нашему столику подошла «Квадратное лицо», он сказал, чтобы они его не ждали. К нам вернулся официант и поставил на стол бутылку виски.

От этого воспоминания становится тошно. Я резко вскакиваю и, стараясь не смотреть по сторонам, бегу к первой попавшейся двери. Падаю на пол перед унитазом как раз в тот момент, когда из меня, словно обжигающая лава, извергается вонючая пенистая жидкость.

Сплевывая остатки, я с трудом поднимаюсь. В теле все еще чувствуется противная слабость, но вот голова стала заметно светлее и трезвее…

Напряженно смотрю по сторонам, но, сколько ни старайся, я убеждена, что вижу эту ванную комнату впервые. Белый кафель с мелкой серой мраморной крошкой, душевая за матовой стеклянной дверцей, белые полотенца, аккуратно сложенные в нише, туалетные принадлежности, разложенные на полочке зеркала. Все выглядит так, словно я провела эту ночь в отеле.

В отеле?!

Пытаюсь вспомнить, что произошло после того, как мы продолжили вечер с бутылкой виски, когда из комнаты доносится какой-то странный звук, похожий на пронзительный крик обезьяны.

Обезьяны?!

Быстро окидываю себя взглядом, и, убедившись, что на мне та же одежда, что и вчера, смотрю по сторонам в поисках предмета, который смогу использовать в качестве самообороны. Но здесь ничего нет. Только полотенца, зубные щетки и одноразовая бритва.

Из комнаты снова доносится этот дикий рев, и я, не мешкая, хватаю бритву и тут же вскрываю упаковку. Зажав ее в руке так, будто это нож, я аккуратно открываю дверь и выглядываю в тонкую щелку. Комната выглядит в точности так, как я ее запомнила, но только теперь в ней почему-то находится Кристофер Сайрус. Приглаживая свои растрепавшиеся волосы ладонями, он широко зевает, издавая тот самый странный рев, который я почему-то приняла за обезьяний крик.

«Мы так напились, что я пошла ночевать с ним в отель? Нет. Я не могла! – проносится в мыслях, и я оборачиваюсь назад, снова окидывая взглядом ванну, где скрываюсь. – Или могла?»

Открываю дверь шире, продолжая крепко сжимать ручку, на тот случай, если он попробует на меня напасть. В голове все еще крутится мысль, что по собственной воле я бы с ним в отель точно не пошла.

– О, проснулась, – ухмыляясь, приветствует меня Кристофер, резко оборачиваясь. Он одет в тот же брючный костюм и в ту же синюю клетчатую рубашку, что и вчера.

– Что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты. Пытаюсь привести себя в порядок, хотя надо что-то купить из одежды, тут такая жара.

– Что значит тут такая жара?

Совершенно забыв о страхе, подхожу к окну, раздвигаю штору.

Кристофер не солгал, из окна в ярких солнечных лучах я вижу зеленые пальмы.

– Где это мы?

– В Новом Орлеане, конечно. А я говорил, ты совсем не умеешь пить…

– Новый Орлеан, – эхом повторяю я, и в памяти всплывает момент, как я проверяю наличие билетов на ближайший рейс «Нью-Йорк – Новый Орлеан».

– Ну что, займемся делом или так и проторчим в номере весь день?

Я резко оборачиваюсь, и голова тут же напоминает о себе, комната тревожно вращается перед глазами. Хватаюсь за ближайший стул, сохраняя хрупкое равновесие.

Вдох-выдох. В ушах гул от вороха мыслей и вопросов, которые я задаю сама себе.

Что случилось в баре? Почему я решила приехать сюда с ним? Какого черта мне понадобилось в Новом Орлеане?

На глаза попадается большая смятая кровать, и громче всех в голове теперь звучит только один вопрос: «Что было ночью?»

– Нет, даже не думай. Я, как истинный джентльмен, спал на диване, – вероятно, заметив мою растерянность, Кристофер приходит мне на помощь, после чего, подняв руки вверх, продолжает: – На мой счет можешь быть спокойна. И не надо угрожать мне этим смертоносном оружием.

Растерянно смотрю на руку, в которой все еще сжимаю синюю пластиковую бритву, в горле ощущается горечь рвотных масс.

* * *

Мы договорились с Кристофером встретиться в баре «Дринкери» через час, который он решил потратить на шопинг, а я на то, чтобы обзавестись собственным номером и наконец принять освежающий душ, не переживая о том, что за стенкой может находиться кто-то посторонний.

Однако стоит мне только выйти на улицу, и я понимаю, как наивна была в своих желаниях. Закатываю рукава черной рубашки до локтей, расстегиваю дополнительную пуговицу на груди. Дышать становится легче.

Я была здесь ровно месяц назад, а потому не могу сказать, что сильно соскучилась по городу или по местной атмосфере вечного праздника. В прошлый раз, по традиции, витрины магазинов и окна домов были украшены тыквами, разноцветной листвой, ростовыми скелетами и прочими атрибутами Хэллоуина.

Сегодня же город неистово готовится к встрече Рождества, а потому почти из каждой витрины на меня смотрят эльфы с заискивающими улыбками, пузатые Санты, готовые в любой момент разразиться своим фирменным «Хо-хо-хо». И хотя я плохо себе представлю этот праздник без снега и нарядной елки, видимо, это дело привычки и… консерватизма. Не скрывая своего недоумения, прохожу мимо одинокой пальмы, украшенной гирляндами и красными шарами.

Дичь, не иначе.

Я собираюсь переходить дорогу, чтобы войти в бар, когда его двери распахиваются, и из него выходит высокий широкоплечий мужчина в пестрой красно-зеленой рубашке с коротким рукавом, длинных шортах цвета хаки с большими накладными карманами и кожаных сандалиях. Соломенная шляпа с широкими полями и солнцезащитные очки сделали его практически неузнаваемым, поэтому мне сложно понять, что именно выдало его.

– Здесь ловить нечего, – деловито заявляет он, подхватывая меня под локоть, ловко меняя траекторию моего движения.

Я резво уворачиваюсь, вырываясь из его рук.

– Но я хотела позавтракать.

– До вечера там полный тухляк, придется попытать удачу в другом месте, – самодовольно улыбаясь, парирует Кристофер, указывая мне путь.

По многообещающей фразе «в другом месте» я решила, будто мы идем в какое-то кафе, однако, вопреки моим ожиданиям, едва достигнув первого перекрестка, Кристофер останавливается. Оглядывается по сторонам, смотрит вверх, точно пытается разглядеть кого-то в окнах домов. Он буквально мечется из стороны в сторону, после чего неожиданно падает на землю так, что его жилистые ноги, до колен покрытые густыми темными волосами, оказываются на проезжей части.

Теперь настает мой черед метаться, оглядываясь по сторонам, чтобы он не стал жертвой случайного наезда автомобиля.

– Ты чего творишь? Это же дорога!

– Она самая! – радостно отзывается Кристофер, меняя позу. Теперь он уже не лежит на тротуаре, а сидит, при этом ноги его не выходят на проезжую часть. – Так нормально?

– Нормально для чего? – возмущаюсь я, вскидывая голову.

И тут я все понимаю. До этой минуты я будто замечала только его длинные ноги, но теперь я вижу всю картину целиком. Он сидит на тротуаре, руки и ноги раскиданы в разные стороны, а голова безвольно лежит на груди. В таком положении его удерживает только мусорный бак, что стоит за спиной.

Поднимаю голову и читаю название улиц: Бурбон и Биенвиль.

Я могла бы догадаться…

К тому моменту, как я успеваю справиться с эмоциями, Кристофер уже поднимается на ноги и отряхивает свои шорты. Почесывая затылок, он окидывает взглядом окна домов, после чего, пошатываясь на полусогнутых ногах, начинает вставать на пути прохожих, настойчиво заглядывая им в глаза.

Отлично понимаю, что он делает, и, не будь у меня сомнений на его счет, я, безусловно, отметила бы и его прирожденный актерский талант, и харизму, а также врожденные качества, присущие любому опытному криминалисту. Но в эту самую минуту я думаю только о том, что не каждый способен приручить свое чудовище, не каждый может видеть свет, так и оставаясь навсегда на стороне тьмы…

– …Он не случайно выбрал это место, – долетает до меня возбужденный голос Кристофера. – За счет широких балконов это место не просматривается со второго этажа, первый отдан под магазины…

– Это сейчас, но в 2014…

– В 2014 все было точно так же, – уверенно говорит он. – Ну а прохожие, ты сама видела. Сейчас день, но ни один из них даже не взглянул в мою сторону, пока я лежал и изображал труп. Они продолжали не замечать меня, даже когда я лез в их личное пространство. Для них это норма, здесь постоянно бывают и драки, и пьяные на улицах спят… это норма для этих мест.

– А ты хорошо знаешь эти места? – ровным голосом спрашиваю я, стараясь никак не выдать себя.

– Достаточно, чтобы понять: убийца знал, что делает!

Глава 20

К полудню Новый Орлеан, несмотря на зной, заметно оживился. Гулять во французском квартале – одно удовольствие, особенно в дневное время суток, когда ты можешь полностью отдаться любованию старой архитектурой и попыткам расслышать откуда-то издалека доносящиеся куплеты французских шансонье. В булочной на углу открывается дверь, и потрясающий запах свежей выпечки бьет прямо в нос. Но все это очарование неизбежно рушится под натиском неизвестности и растущего внутри чувства растерянности.

Я следую за Кристофером как за поводырем, не оставляя попытки вспомнить, как и почему я согласилась лететь в Новый Орлеан.

Я пришла к нему, чтобы рассказать про то, что могло объединять жертвы при жизни. И его это не удивило. Мы много говорили о том промежутке, который они провели здесь… каждая из них родила здесь ребенка… это не может быть пустым совпадением или может?

Главная улица сворачивает от французского квартала, и перед нами появляется красивое строгое здание, фасад которого выкрашен в лимонный цвет, а деревянные ставни на окнах – в темно-синий. Кованые балконные перила второго этажа добавляют ему какую-то легкость и изысканность.

И что, этого оказалось достаточным, чтобы я снова решила вернуться к расследованию? Я же обещала Кевину и самой себе! Я не в лучшей форме, идти в тот чертов бар и встречаться с Кристофером было ошибкой… Кстати, он все еще вызывает у меня сомнения… Скользкий тип…

– Дурной вкус, настоящий француз никогда бы не позволил себе такой китч, – между тем дает свою оценку увиденному Кристофер, и я читаю вывеску: «Отель «Брюм». Тот самый отель, где работала Эми Милтон.

Мы что, приехали сюда ради нее? Зачем? Она всего лишь одна из… О чем я думала?.. Мы говорили про Новый Орлеан… про рождение детей… Кристофер предположил, что это может быть как-то связано с инфицированием новорожденных… Мне понравилась эта мысль… больница, ошибка медиков… все это может быть тем самым общим…

– Мы здесь не ради Эми Милтон, мы приехали, чтобы лично сходить в больницу! – Неожиданное прозрение, которое мгновенно слетает у меня с языка.

– Зачем так орать-то? – тут же шикает на меня Кристофер, резко останавливаясь. – Здесь за углом автобусная остановка.

Киваю, с облегчением принимая авантюру, на которую подписалась еще вчера вечером.

Мне нужно было немного развеяться, переключить внимание… Да, поездка сюда не входила в мои планы, но… я уже тут. Поход в клинику ничего не значит… Я не собираюсь снова заниматься этим делом… Я здесь просто чтобы отдохнуть… отдохнуть…

– Ты какая-то заторможенная сегодня, – долетает до меня ехидная реплика Кристофера, и прежде, чем я успеваю ему что-то ответить, он резко останавливается и, поворачиваясь ко мне, продолжает: – Погоди, а может, у тебя сейчас эти, как их называют… видения?

Таращу глаза, не понимая, что происходит. Он заглядывает мне в лицо, причем так близко наклоняясь, что его глаза становятся двумя большими глазами-блюдцами.

О каких видениях он говорит? Я же не могла ему рассказать о…

– Духи? Они где-то здесь? Ты с кем-то сейчас разговариваешь? Да? – Он тревожно таращится, понижая свой голос до заговорщического шепота.

Бессмысленно отрицать очевидное, под действием алкоголя у меня очень длинный язык.

Как я могла ему это рассказать? По собственной воле? О чем я думала?

– Не злись, просто ты с утра какая-то зажатая, решил тебя немного разогреть! – По-приятельски хлопая меня по руке, он самодовольно улыбается своей идиотской шутке и, не дожидаясь моего ответа, продолжает свой путь к остановке.

Я снова плетусь за ним, на этот раз борясь с желанием развернуться и вернуться в отель, а лучше сразу в аэропорт.

Прилетать сюда было ошибкой.

* * *

При входе в клинику Кристофер четко дал понять, что беседу вести будет он, и я здесь – только молчаливый свидетель его грядущего триумфа переговоров. Глядя в его горящие огнем глаза, я невольно вспомнила о Кевине. Тот день, когда он вызвал на допрос бывшего сожителя Линды Саммерс – Ари Бойда – тоже должен был стать его звездным часом, но вместо этого обернулся полным провалом.

«Надо будет позвонить ему, когда вернусь в отель», – мысленно даю себе установку, отставая от Кристофера, бодрой уверенной походкой прокладывающего себе путь к больничной стойке регистрации.

Несмотря на знойную жару на улице, в фойе клиники прохладно и довольно суматошно. Мимо меня, переговариваясь, спешат врачи, у многих из них в руках какие-то бумаги, а на шее неизменно висит стетоскоп и бейджик с именем и должностью; суетливо бегают медсестры в попытке везде успеть и всем угодить, ну и, разумеется, посетители, с такими же растерянными глазами, как и у меня, в бесплодной попытке самостоятельно сориентироваться и понять, с чего начать и куда держать путь.

Оборачиваюсь на Кристофера, активно размахивая руками, он что-то страстно пытается объяснить грузной темнокожей женщине, которая смотрит на него так, словно перед ней назойливая муха.

«Еще вчера я называла его «Пестрым попугаем», а теперь он стал «Назойливой мухой»… интересная эволюция», – проносится в мыслях, когда я вслед за одной из посетительниц клиники втискиваюсь в лифт.

«Я просто осмотрюсь…»

Я оказываюсь на третьем этаже в отделении интенсивной терапии. Атмосфера здесь еще более напряженная и шумная. Меня словно никто не замечает, хотя я уверена, что каждая из медсестер, что пробегает мимо, фиксирует чужака, но у них нет времени на разбирательства, а потому они оставляют это кому-то еще… Женщина, с которой я поднималась сюда, уверенной походкой направляется к стойке регистрации, откуда беспрерывно доносятся телефонные трели, назойливый писк пейджеров и звонкий женский голос…

«Джена, что ты делаешь? Зачем тебе это?» – звучит у меня в голове, когда я направляюсь к стойке. И прежде чем здравый смысл одержит победу над моим безрассудством, иду в наступление:

– Добрый день, извините, пожалуйста, вам может показаться странной моя просьба, но, может быть, у вас в клинике есть кто-то, кто работал здесь в 1984 году? – спрашиваю я, натыкаясь на колючий враждебный взгляд молодой девушки с неряшливо собранными волосами, которые торчат в разные стороны из-под тугой резинки.

– Чего? Вы к кому пришли?

– Вы меня не поняли, я родилась в этой клинике в октябре 1984 года, моя фамилия Милтон, Оливия Милтон, – ловко примеряю на себя роль дочери убитой Эми Милтон. – Я бы хотела поговорить с кем-то, кто работал здесь в то время, если это, конечно, возможно…

– Слушайте, у нас здесь не поисковая служба! – бросает она и тут же хватает трубку надрывающегося телефона, мгновенно забывая обо мне, словно меня и не было.

Двустворчатые двери отделения интенсивной терапии распахиваются, и из них в инвалидном кресле выезжает старик, которого медсестра бодрым шагом везет куда-то мимо меня по коридору в сторону лаборатории.

– Заплатишь? – слышу я странное шипение, но не понимаю, кто говорит и к кому обращается.

Смотрю по сторонам, неожиданно встречаясь с косым насупленным взглядом молодой женщины, моющей полы.

– Сколько заплатишь, если помогу? – тем же хриплым сдавленным шепотком спрашивает она, и теперь нет сомнений что обращается она именно ко мне.

– Ты знаешь того, кто работал здесь в 1984 году? – шепотом уточняю я, желая получить подтверждение, что мы говорим об одной и той же помощи. Женщина нетерпеливо кивает головой, продолжая активно натирать кусок кафеля, который уже давно сверкает чистотой.

В груди ощущается знакомый трепет, когда я лезу в сумочку в поисках бумажной купюры. У меня нет времени на торг, я чувствую на себе тяжелый взгляд девушки, что сидит за стойкой регистрации и о чем-то переговаривается по телефону. Уверена, стоит ей положить трубку, как она набросится на меня и вытолкает вон из отделения. Протягиваю женщине пятидесятидолларовую купюру, зажатую в кулаке, надеясь, что этого окажется достаточно, чтобы развязать ей язык. Даже не взглянув на номинал, она тревожно вскидывает голову к потолку, после чего резко прячет взятку в кармане своей униформы.

– Иди туда, она сидит на входе, – шипит женщина, указывая мне пальцем на двери, что находятся по другую сторону от отделения «Интенсивной терапии» и над которой светится вывеска «Лаборатория».

– Почему вы все еще здесь? Уходите, или я вызову охрану! – гремит девушка за стойкой регистрации, после чего, на мою удачу, снова отвлекается на телефонную трель.

Чувствую себя обманутой, ведь я ожидала получить хотя бы имя, а не просто указание, в какую сторону мне идти. Но выбора нет. Лаборатория представляет собой длинный коридор и несколько дверей с указателями: «Сбор анализов», «Забор крови», «Диагностика»… но главное, здесь на входе сидит седовласая, морщинистая женщина с узловатыми скрученными пальцами, которыми, тяжело управляясь с ручкой, она делает какие-то записи в журнале.

– Добрый день, извините, пожалуйста, можете уделить мне пять минут вашего времени? – с учтивой улыбкой на лице обращаюсь к ней я.

Растерянно подняв голову и убедившись, что я обращаюсь именно к ней, старушка отвечает с приветливой улыбкой:

– Я вас слушаю, чем могу помочь?

– Мне бы поговорить с кем-то, кто работал здесь в 1984, – начинаю я, улыбаясь еще шире и добродушнее. – Я родилась здесь… но в 85-м тут случилось инфицирование…

– Ох, про это… да, тяжелое время было. Больница едва выстояла… это было ужасно, – качает головой старушка, опуская глаза, точно лично была причастна к тем событиям.

– Так вы помните то время? Вы работали здесь?

– Вы кто такая? Кто вас сюда впустил? – вклинивается в нашу зарождающуюся беседу высокая худощавая женщина средних лет с идеальной укладкой на голове и непривычно ярким для медперсонала макияжем на лице.

– Мне нужно…

– Кара, ну что ты сразу на всех набрасываешься? Эта девушка ко мне пришла, – вступается за меня старушка, подмигивая бледно-голубыми глазами. – Иди, дай нам поговорить спокойно, потом я ее сама провожу.

– Фанни, ты должна была меня предупредить… пять минут, и чтобы ее здесь не было… Это лаборатория, а не проходной двор!

Цокая каблуками, она выходит за дверь с высоко поднятой головой, так больше и не взглянув в мою сторону.

– Спасибо, – запоздало приношу слова благодарности, вновь встречаясь взглядом со старушкой. – Полагаю, вас зовут Фрэнсис.

– Просто Фанни. Так что тебя интересует, дорогая?

– Меня зовут Оливия Милтон, как я уже говорила, я родилась здесь 15 октября 1984 года. Мою мать звали Эми… Мы не были близки, а пять лет назад ее убили… может быть, вы слышали, ее нашли на улице…

– Ох, мне так жаль… это так ужасно… такое не забудешь… Это тоже было непростое время для города. Но, видимо, такова воля Всевышнего, – с грустной улыбкой говорит мне Фанни, поднимая раскрытые ладони к потолку.

– Да, пожалуй, все так, но я вот подумала… я пришла к вам не поэтому… в общем, у меня нашли какое-то странное заболевание, какая-то мутация… я пыталась найти ответы в семье, но, кажется, с таким столкнулась только я… в общем, в этих бесконечных поисках ответов я нашла информацию о том инфицировании, и что, если я была одной из тех, кого заразили?

Старушка хмурит брови, но не враждебно, а скорее недоумевающе. Она сомневается, а может быть, даже опасается чего-то… И прежде, чем она откажет мне и вежливо укажет на дверь, как и было обещано той расфуфыренной даме, я понимаю, какую ошибку совершила.

– У меня нет цели кому-то навредить или предъявить претензии больнице… это было много лет назад, и думаю, если и полагалась какая-то компенсация за причиненный вред, она была выплачена моим родителям. Я просто, как и многие другие девушки, пытаюсь понять, что со мной происходит.

– Другие? Не поняла…

– Да, нас как минимум шестеро: Оуэн, Мессони, Фриск, Джексон, Саммерс и я – Милтон, – говорю я, тщательно проговаривая каждую фамилию, наблюдая за тем, как взгляд старушки проясняется. Глаза становятся шире, а тон лица как будто бледнее.

– Повтори еще раз, – выдыхает она. – Медленно.

– Оуэн, Мессони, Фриск, Джексон, Саммерс, Милтон.

Кажется, будто проходит целая вечность, прежде чем Фанни удается справиться с внезапно нахлынувшими воспоминаниями. Когда она снова смотрит мне в лицо, кажется, будто она постарела еще лет на десять. Она пытается улыбнуться, как делала это в самом начале нашей беседы, но теперь улыбка дается ей с трудом и выглядит вымученной.

– Нет, дитя мое, тебя не было среди тех малышей… Но мне знакомы фамилии, которые ты назвала. Это было за год до тех событий… Я работала в лаборатории, была молодой и бойкой, пыталась проявить себя, как только могла… мы не делали ничего плохого, это было врачебное назначение… Твоей маме и всем остальным просто кололи дополнительный гормон, и больше ничего… Это не могло привести ни к каким генетическим мутациям, ну, я так думала…

– Гормон… а что за гормон?

– Тестостерон. Я запомнила это, потому что мне это казалось странным, ведь все эти женщины носили под сердцем дочерей, зачем им в такой дозировке мужские гормоны. Но я не врач…

– А кто делал эти назначения? – спрашиваю я, вспоминая слова Кевина, что, согласно материалам вскрытия, «увечья выполнялись с хирургической точностью».

– Не знаю и никогда не знала, врачей у нас много, всех и в лицо не упомнишь… компьютерной базы тогда не было, все на бланках… печать доктора стояла, и нам этого было достаточно. Так что прости, дочка, но не знаю…

– Много их было? Таких, как моя мама?

– Пятнадцать, – выдыхает Фанни, но, вероятно, заметив мой нетерпеливый взгляд, добавляет: – Остальных не назову. Скажешь, вспомню, а так нет… Вот не назвала бы ты их всех вместе, и не вспомнила бы… Прости.

* * *

Кристофер сидит на лавке в сквере перед больницей, с непонятно откуда взявшимся рожком мороженого. Честно говоря, по такой жаре я и сама не отказалась бы от чего-то освежающего, способного не только справиться с противным ощущением липкости на коже, но и с жаром мыслей, от которых у меня уже закипает мозг.

Что, если эта гормональная терапия и есть то общее, что объединяет их всех при жизни? В 1984 году их было пятнадцать? Шесть из них уже мертвы… нужно найти доктора, делавшего эти назначения… Доктор…

– Ты где была? – спрашивает меня Кристофер, вальяжно откинувшись на спинку скамейки. – Я, между прочим, прекрасно поболтал с Глендой… это женщина за стойкой…

– Давай поищем какой-нибудь магазин, где я тоже смогу найти себе что-то более подходящее, – перебиваю его, изнывая от палящих лучей солнца, обжигающих мне спину. – А по дороге ты мне все расскажешь.

Глава 21

В баре «Дринкери» шумно, душно и очень дымно. Аромат электронных сигар, смешиваясь с классическим запахом табака, заставляет мои легкие сжиматься в ужасе. На сцене вот уже пятнадцать минут гремит какая-то группа, играя что-то среднее между джазом и роком. Я не поклонница таких смешений, но «Дым над водой»[8] с импровизацией саксофониста мне нравится.

Мы сели у окна, это место показалось мне самым уютным и тихим, но сейчас, когда вокруг царит какофония голосов и разных звуков, которые просачиваются в зал, когда открывается дверь на кухню, я напрягаю слух, чтобы услышать своего собеседника.

– Предлагаю завтра попытать удачу в полиции. У меня есть тут кое-какие знакомые, попробую заручиться их поддержкой. Может быть, удастся раздобыть список пострадавших семей, – говорит Кристофер, наклоняясь вперед, и я слышу фирменный запах виски, который еще долго будет вызывать у меня рвотный рефлекс.

– Было бы неплохо, – тяну я, отодвигаясь на безопасное расстояние и смывая горечь в горле безалкогольным мохито.

До самого магазина, где мне наконец удалось одеться по погоде, он рассказывал мне о том, что он все больше думает, будто действительно нащупал нужное сходство. Больница не готова к сотрудничеству с представителем СМИ, а значит, им определенно есть что скрывать. Вот только сейчас, глядя на то, с каким рвением он включился в это расследование, я почему-то ловлю себя на мысли: «А не пытается ли он спутать мне карты?»

– Хорошо, когда есть знакомые в разных сферах жизни.

– Да, не жалуюсь.

Он пристально смотрит мне в глаза, точно пытается прочитать меня. Возможно, пять лет назад я бы охотно включилась в эту игру, дав ему возможность вдоволь поупражняться, но сейчас мне это уже не интересно. Он сможет разглядеть только одну из масок…

Настоящую меня не знает никто…

Группа на сцене исполняет финальный аккорд известного рок-хита, и многие посетители взрываются бурными аплодисментами, выкрикивая названия песен, которые хотели бы услышать. Гитарист медленно перебирает струны, и в зале наступает неожиданное затишье. Кристофер продолжает изучающее смотреть на меня, но, поскольку он до сих пор не решился озвучить ни одного вопроса, я беру инициативу в свои руки.

– Почему ты сменил профиль, ведь ты начинал как военный корреспондент? – спрашиваю я, стараясь звучать громко и четко, но при этом не переходить на откровенный крик.

– А почему ты возомнила себя ведьмой? – вопросом на вопрос отвечает мне Кристофер, и, воспользовавшись моим замешательством, переводит взгляд в сторону, точно увидел кого-то знакомого. На деле же он разглядывает только что вошедшую в бар компанию парней.

Я уже и забыла о том, что успела рассказать ему о своем увлечении магией. Пытаюсь напрячь память и понять, что еще могла сболтнуть, будучи пьяной, но он неожиданно решает ответить на мой вопрос:

– Отец видел меня военным, но в армии, откровенно говоря, мне бы пришлось туго. Работа военным корреспондентом стала чуть ли не единственным способом достичь нужного баланса. Но меня никогда не интересовало военное дело, поэтому теперь я пишу криминальные хроники. А ты?

Кручу в руках стакан с коктейлем.

С чего бы начать?

– Жила-была девочка, и была у нее мечта избавить этот мир от чудовищ. Девочка с детства знала, что она особенная, что обладает редким даром – у нее было врожденное чутье на чудищ. Все вокруг твердили, что она не готова к великим делам, но девочку было не остановить. Она была убеждена в том, что давно выросла из своих кружевных платьишек, что она может дать фору даже своему учителю… и тогда он кинул ее в чащу, в пучину ужаса, в самую глубокую бездну…

– Дай угадаю. Девочка растерялась, запаниковала и не смогла выплыть. И вместо того, чтобы позвать на помощь, решила, что справится сама, и чуть не утонула?

– Именно так… Одри Зейн.

– Слышал. Так это ты та сотрудница специального отдела ФБР?

Я поднимаюсь со своего стула и, поджав губы в грустной улыбке, делаю реверанс. По залу прокатывается волна аплодисментов, и я смущенно поднимаю голову, с облегчением понимая, что овации звучат музыкальной группе, только что закончившей исполнение очередной песни, а не мне.

– Из ФБР я ушла, ну а чтобы не умереть с голоду, открыла кабинет ритуальной магии.

– Неожиданный выбор, а почему ты написала мне то письмо? Только не надо снова повторять ту тошнотворную ложь, которую ты пыталась навешать мне на уши вчера вечером, – говорит Кристофер, снова устремляя взгляд на компанию, что заняла последний пустующий столик рядом с барной стойкой.

– Мне нужна помощь.

– Чушь, ты могла бы справиться и без меня. Правда за правду, или ничего не выйдет.

«Правда? Правда заключается в том, что я вообще не должна была быть здесь…» – мысленно рассуждаю я, глядя ему в глаза, но вслух говорю:

– Полиция рассматривала убийство Линды Саммерс как одиночное, без привязки к возможной серии. Они искали убийцу в ее ближайшем окружении, отказываясь воспринимать ее смерть как часть чего-то большего. Одним из главных подозреваемых был ее брат, видела его в ток-шоу, на надежного рассказчика он не тянул, а значит, мог стать либо козлом отпущения, либо дело осталось бы висяком.

– Хорошо же они тебя задели…

– Дело не в этом. Меня слушать они не бы не стали, но с твоей помощью удалось поднять шумиху и как следует разворошить эту навозную кучу, на которую в итоге слетелись мухи.

– Недурно, – ухмыляется Кристофер. – Люблю повышать ставки.

* * *

Музыкальная группа ушла на перерыв, и посетители в зале начали постепенно просачиваться на улицу. Я бы и сама не прочь вдохнуть свежего воздуха, но Кристофер минуту назад попросил повторить свой заказ, а потому мы продолжаем сидеть в полумраке прокуренного зала.

– Почему ты назвал его «Нью-Йоркский скопец»? – спрашиваю я.

Прищурив глаза, он смотрит на меня каким-то рассеянным взглядом, пока зрительный контакт не разрывает официант с новой порцией виски.

– Ты знаешь, хотел сейчас что-то остроумное придумать, но не выходит, – наконец признается он. – Я с детства увлекаюсь творчеством Достоевского. В его работах часто упоминаются скопцы. Поэтому, узнав об этом убийстве, я уже не мог избавиться от этой ассоциации. К тому же мне кажется, это отличное прозвище: жуткое и мистическое одновременно, тебе не нравится?

Мне нравится, но я молчу. С творчеством Достоевского, к своему стыду, я не знакома. И все же это похоже на правду, ведь секта скопцов была популярна в России, к тому же это легко проверить.

Смысла врать у него нет… но и…

– Откуда такой интерес к русской классике? – спрашиваю я, игнорируя его вопрос. – Вкусы, навязанные семьей, или же, наоборот, протест против системы?

– Никогда не думал об этом в таком ключе. Ты знаешь, иногда люди читают книгу просто потому, что им она нравится, без оглядки на какие-то травмы и изломы, – говорит Кристофер, после чего делает большой глоток, от которого его щеки вспыхивают огнем. – Чего ты хочешь: славы или признания?

– Справедливости.

– Значит, признания. Хочешь показать всем, что они с тобой плохо обошлись… недооценили…

– Меня это не интересует, – отпираюсь я, чувствуя странное возбуждение внутри. – Мне нравится проникать в мозг убийцы, изучать его изломы, постигать мотивацию, видеть конечную цель…

– Хорошо, и каким ты его видишь?

– Я не работаю над этим делом… я вообще не знаю, зачем приехала сюда…

– Ну да, разумеется. Ты же у нас жертва. Девочка, которая чудом не пошла под воду…

– Это не тема для твоих идиотских шуток!

– Прости, – быстро капитулирует Кристофер, после чего залпом осушает бокал.

Над нашим столом снова висит гнетущее молчание. Он бросает взгляд в сторону парней за столиком в другом конце бара.

– А что насчет тебя? Чего хочешь ты?

– Славы, – не задумываясь, отвечает Кристофер, но я чувствую ложь.

Весь день меня терзают сомнения. Я пытаюсь понять, кто он такой: проницательный карьерист или же хладнокровный убийца? Возможно, именно поэтому я так и не решилась рассказать историю милой старушкой Фанни, предоставив ему возможность продолжить концентрировать внимание исключительно вокруг инфицированных детей.

Закрываю глаза, мысленно представляя, будто стою перед своей доской. Кристофер подходит под описание, и я могу назвать не меньше пяти имен серийных убийц, которые сами выбирали себе имя и вступали в диалог как с полицией, так и с прессой. И все же, глядя на Кристофера, я не чувствую нужного излома.

Что-то не сходится…

– Думаю, нет. Ты жаждешь признания и одобрения семьи, – говорю я, открывая глаза. – Ты целеустремленный, собранный, аккуратный и последовательный. Ты любишь порядок и контроль. Легко берешь инициативу в свои руки. Тебе важно признание, важно чувствовать себя главным. Твой отец – строгий консерватор, который с детства приучил тебя к дисциплине и подчинению. Ты долгое время находился в тени своих братьев, явно не дотягивая до их вершин. Журналистика – это компромисс с собой и с теми правилами, которые навязала тебе семья. Весь твой карьерный путь – это попытка доказать отцу, что ты чего-то стоишь. Что мышцы и грубая сила – не единственное доступное мужчине оружие. Ты научился убивать словом.

Кристофер смотрит на меня с непроницаемым лицом. На долю секунды в душу закрадывается сомнение, может быть, я поторопилась. Но прежде чем упасть в мучительное беспокойство, я замечаю, как он бессознательно вращает на левом безымянном пальце обручальное кольцо – он нервничает, он поражен.

– И да, ты прав, с такой особенностью в армии тебе действительно пришлось бы туго, – говорю я, оборачиваясь на компанию парней, появление которой так взволновало моего собеседника.

Шах и мат!

Глава 22

Открываю глаза, в комнате темно, точно сейчас глубокая ночь. Голова тяжелая и какая-то пустая. Пытаюсь потянуться, но тело начинает ныть так, точно я провела ночь не в удобной кровати, а на жесткой кушетке у себя в кабинете.

По ощущениям я спала целую вечность. Нажимаю на выключатель прикроватной лампы, но, похоже, лампочка перегорела, света в комнате по-прежнему нет.

Чтобы достать до включателя потолочной люстры, нужно встать, а я не уверена, что готова к такому подвигу. Закрываю глаза и, откинувшись на подушку, пытаюсь составить хронологию событий вчерашнего вечера. Поужинав с Кристофером в «Дринкери», мы с ним вернулись в отель и разошлись по своим номерам. Перед сном я схематично расписывала полученную информацию, ломая голову над тем, какую роль в череде этих убийств может играть гормональная терапия. Где-то там, на столе, что стоит у окна, должны быть исписанные листки с осколками моих трезвых мыслей.

Интересно, сколько я вчера выпила?

Судя по тому, как раскалывается голова, я влила в себя весь мини-бар. Однако помню только, как открывала бутылку сухого белого.

Тяжело вздохнув, отбрасываю в сторону одеяло и наконец выбираюсь из кровати. Пять шагов в сторону двери, и я шарю рукой в поисках выключателя.

Щелк-щелк. Ничего не выходит. В комнате по-прежнему темно и тихо.

«Вероятно, случилась какая-то авария», – мысленно проговариваю я, чувствуя, как острые коготки паники начинают противно царапаться где-то внизу живота.

Глаза медленно привыкают к окружающей меня темноте, я отчетливо вижу шкаф, пакет с моей одеждой, но главное, я вижу щеколду на входной двери, она на месте.

С облегчением закрываю глаза, снова ощущая тупую боль в затылке. Единственный способ осветить эту комнату – это открыть шторы.

Поворачиваюсь к окну, но тут же замираю на месте. Я отчетливо вижу стол и два кресла, а еще я вижу, что на одном из этих кресел кто-то сидит. Кто-то широкоплечий и довольно крупный. Если это Кристофер, то это идиотская шутка, над которой я не готова была смеяться и в первый раз, не говоря уже о втором.

– Кристофер, это ты? – осипшим голосом спрашиваю я.

Он молчит.

– Какого черта ты тут делаешь?

Тишина. Я делаю шаг назад, мысленно прикидывая, успею ли я открыть дверной замок и убрать щеколду, прежде чем он бросится на меня. Есть еще вариант – позвать на помощь, но в горле саднит, не думаю, что у меня получится.

Неожиданно незнакомец отдергивает занавеску, и комнату заливает светом, от которого режет глаза.

– Я не хотел тебя пугать, малышка, – говорит мужчина, прикрывая лицо белой мрачной маской.

У меня ощущение дежавю, от которого противно сводит желудок.

Это не может быть правдой. Не может.

– Помнишь меня? – спрашивает он, убирая маску на стол.

– Какого черта здесь происходит? Как ты здесь оказался?

– Дверь ты уже проверила, поэтому остается окно… но нет, я не Питер Пэн.

– Ты придурок! – выплевываю я, чувствуя, как на смену панике приходит злость.

Он ничего не сможет мне сделать. Если бы хотел, сделал бы это еще месяц назад.

Запоздало осознаю, что стою перед ним в одной футболке, которая, хоть и велика мне на пару размеров, но едва прикрывает трусики.

Оттягиваю подол вниз, стыдливо сводя ноги.

– Пошел вон отсюда! Я тебя не приглашала!

– Ты думаешь, мне нужно приглашение?

Хватаю с пола свою юбку и, завязав ее, как набедренную повязку, подхожу к двери.

– Я считаю до пяти, если ты не уберешься отсюда, я позову на помощь и на этот раз доведу дело до полиции. Раз!

– Два, – забавляется он, откидываясь на спинку кресла.

– Три!

– Четыре! Это похоже на аукцион, а я обожаю торговаться.

– Пять! – решительно говорю я, поворачивая замки.

– Я могу уйти, но ты много потеряешь. Во-первых, не узнаешь, как я тут оказался, а учитывая твою особенность, тебе это будет полезно, – говорит он, прикрывая грудь растопыренной пятерней. После чего берет со стола листы с моими записями и, размахивая ими, добавляет: – Ну, а во-вторых, похоже, я знаю человека, которого ты ищешь… У твоего доктора есть имя.

Про доктора он, разумеется, узнал из моих записей. У меня нет причин верить ему. А вот каким образом он здесь оказался, я бы послушала, хотя вполне логично предположить, что он заплатил управляющему или еще кому-то, чтобы его сюда впустили. Звучит дико, но если у меня есть шанс услышать имя его соучастника, я буду рада обезопасить других.

– У тебя минута, удиви меня, – вскинув подбородок, говорю я, продолжая сжимать дверную ручку.

– Удивить тебя? И после этого ты обвиняешь меня в слабости к дешевым дамским романам, малышка? – забавляется он, закидывая ногу на ногу.

Он замолкает, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему телу. Напряжение, повисшее в воздухе, становится осязаемым. Я слышу, как тикают часы у меня в голове, отсчитывая минуту, которую я ему дала. Но он не торопится. Его спокойствие и самоуверенность раздражают.

– С меня хватит! Я не понимаю, какого черта ты тут делаешь, не понимаю, почему ты преследуешь меня, – уголки его губ подрагивают в насмешливой улыбке, и я окончательно теряю над собой контроль: – Ты преследуешь меня! Ты второй раз сидишь вот так и наблюдаешь за тем, как я сплю! Ты в своем уме? Придурок! Хотя нет! Полагаю, ты один из тех извращенцев, которые уже давно ничего не могут. Только и знаешь, что вот так появляться из ниоткуда и питаться женским страхом, как… как…

– Как кто? – спрашивает он, подаваясь вперед.

От его голоса, взгляда, движений у меня по телу пробегает дрожь. Я крепче сжимаю дверную ручку, и моя рука плавно опускается вниз.

– Полагаю, ты путешествуешь налегке, в противном случае, ты бы заметила, что потайную дверь в твоем шкафу легко можно открыть с помощью простой отвертки, учитывая, что петля крепится не на внутреннюю часть двери, а на внешнюю.

– Петля что?.. Там же был замок, – ахаю я, тут же распахивая створки шкафа, что стоит по левую сторону от меня.

О том, что в гостиницах часто встречаются смежные номера, для меня не новость, а потому вчера я первым делом проверила навесной замок, который, как мне показалось, надежно защищал меня от вторжения. Но сейчас я его уже не вижу.

Тяну за ручку, и дверь легко подается вперед, открывая передо мной проем с еще одной точно такой же дверью. Прежде чем толкнуть вторую дверь, я выглядываю из шкафа, желая убедиться, что мой непрошеный гость все так же сидит в кресле, а не пытается устроить для меня новую западню.

Он насмешливо улыбается, жестом предлагая продолжить мое путешествие в шкаф. Я толкаю вторую дверь и вижу точно такой же номер, как и мой собственный. Заглядываю внутрь – никого. Меня пробирает озноб. Делаю шаг назад и с грохотом захлопываю свою дверь. Только после этого я выхожу из шкафа и снова встречаюсь взглядом со своим гостем.

– Можешь сказать «спасибо».

– Что?

– Спа-си-бо, спасибо.

– За что? – выдыхаю я, заставляя себя дышать глубоко и ровно. Мне нужно успокоиться.

– За урок выживания. Уже второй.

Вероятно, первым таким уроком он считает тот случай, когда месяц назад по его приказу бармен подмешал мне в коктейль наркотик, а он, сыграв роль доброго самаритянина, притащил в свой номер, чтобы посмеяться надо мной с утра.

– Я тебя, считай, спас, ведь ты могла стать легкой добычей извращенца, который не только может, но и хочет. Прости, но ты не в моем вкусе.

– Даже так, тогда какого черта ты здесь делаешь? – спрашиваю я, складывая руки на груди.

– Теперь моя очередь задавать вопросы. Кто ты?

– Тебя это не касается. Убирайся отсюда!

– Жаль, я думал, тебя интересует убийство этих женщин.

– Что ты об этом знаешь?

Он качает головой, сопровождая это действие противным цоканьем языком.

Закрываю глаза, вздыхая в знак своего бессилия.

Этого не может быть! Это бред! Он же со мной просто играет!

– Я профайлер… я анализирую почерк убийства, а после составляю психологический портрет убийцы.

– Работаешь на ФБР?

– Я ответила на твой вопрос. Теперь моя очередь.

– Что тебя интересует?

– Что ты знаешь об этих убийствах, разумеется, помимо того, что уже успел прочитать в моих записях?

– Ты об этом? – спрашивает он, небрежно поднимая и тут же бросая на стол листы с моими записями. – Да тут так, ерунда какая-то.

– Ты не ответил.

– Знаю, кто мог заниматься этой гормональной терапией. Это очень интересное исследование… Ну как, мне удалось тебя удивить?

– Кто ты?

– Не так быстро. Ужин, и я отвечу на любые три вопроса.

– Что? Ты точно спятил! – задыхаясь от злости, говорю я, указывая ему на дверь. – Убирайся!

– Ты этого не хочешь, малышка.

– Еще раз назовешь меня так, и я…

– И что ты? Поужинаешь со мной?

В желудке противно урчит. Такое чувство, будто я не ела больше суток.

Смотрю в окно, и только сейчас осознаю, что свет, который я ошибочно приняла за дневной, на самом деле лучи яркого закатного солнца. Но как такое возможно. Упираюсь взглядом в самодовольную улыбку своего непрошеного гостя, и ответ звенит у меня в ушах, точно чугунный колокол – он меня снова чем-то накачал.

– Сколько сейчас времени?

– Время ужинать, а потом тебя отвезут в аэропорт к твоему приятелю. Как видишь, я обо всем позаботился.

Мучительно осознаю, что уже упустила возможность сходить вместе с Кристофером в полицию, а теперь еще рискую опоздать на ночной обратный рейс в Нью-Йорк.

– Я не ужинаю с незнакомцами.

– Я Себастьян Хармон, но ты можешь звать меня Бастин, Марсела.

– Меня зовут Дженифер, можно просто Джен, – выдыхаю я, признавая свое поражение.

– Я буду звать тебя Марсела, это имя тебе подходит больше.

* * *

Я полагала, что, говоря об ужине, он имеет в виду ресторан при гостинице, однако когда я вышла из ванной комнаты и юбка моя уже сидела на талии, то обнаружила его стоящим у входа с распахнутой дверью в шкаф.

Он смотрел на меня сверху вниз – и это вполне объяснимо, ведь в нем не меньше шести футов, – слегка наклонив голову, при этом спина его оставалась прямой и твердой. Вероятно, заметив мое замешательство, он тут же пришел мне на помощь, сообщив, что ужинать мы будем в соседнем номере, где для нас уже накрыли стол. Ну, а чтобы я вдруг, по какой-то немыслимой причине, не решила, что это было спланированное мероприятие, он процедил прямо над моей головой: «В таком виде в ресторан тебя точно не пустят. Я бы мог предложить услуги своего стилиста, но не хочу развязывать новую войну».

Его слова прозвучали как пощечина, и даже сейчас, отправляя в рот сочную равиоли, я ощущаю жалящую боль в груди.

– Каким будет твой первый вопрос? – спрашивает он, делая глоток из своего бокала.

– Ты сказал, что знаешь доктора. Кто он, и какое ты имеешь к нему отношение?

– Это уже два. Учти, ужин стоит три вопроса, дальше придется снова торговаться.

Коротко киваю, отламывая от хлеба кусок и тут же отправляя его в рот. Откидываюсь на спинку кресла, желая хотя бы немного увеличить нашу дистанцию.

– Доктора зовут Уинтер Дэвис. Он родом из Висконсина. И он называл себя сторонником работ Роберта Гойя[9]. Но я так понял, что ты не слышала про такого ученого. В общем, суть теории заключалась в том, что гормональная терапия может оказывать влияние на внутриутробное развитие плода и его будущую самоиндентификацию. Насколько мне известно, Гой проводил исследования исключительно на животных, в то время как Дэвис хотел начать работу с людьми. За такое прогрессивное инакомыслие его выгнали из Висконсинского университета, но уже через год он появился в Новом Орлеане, возглавив исследовательское отделение, созданное за счет средств разных учредителей, в числе которых был бизнесмен и мизантроп Стив Хендерсон.

– И это все, что ты знаешь? Я рассчитывала на что-то более уникальное, – говорю я, стараясь никак не выдать своего возбуждения от услышанного.

– Хорошая попытка, – хмыкает он, откидываясь на спинку своего кресла. – Не делай этого. Ты совсем не умеешь врать.

– Чего не скажешь о тебе, да? – слетает с моих губ, прежде чем я успеваю уловить в своих интонациях какую-то скрытую обиду.

Подаюсь вперед и с вызовом смотрю ему в лицо. За время нашего ужина я уже успела его рассмотреть со всех сторон, но каждый раз, заглядывая в его глубокие темные глаза, я вижу что-то новое и не изученное.

– Как ты меня нашел?

– Это твой третий вопрос?

– Да.

– Можно сказать, что ты сама снова пришла ко мне. Сначала в клуб, а теперь в отель…

– Это твой отель?

– Виноват.

– Да кто ты, черт возьми, такой?

Он самодовольно посмеивается, придвигаясь к столу.

– Не знаю, как ты, а я голоден.

Безразличным взглядом смотрю на стол. Такое чувство, что он заказал сразу все блюда, которые были указаны в меню: и итальянские равиоли, и лазанью, и испанскую паэлью, и морепродукты в азиатском стиле, мидии и устрицы.

Задумчиво ковыряюсь в своей тарелке, нехотя отправляя в рот очередную равиоли.

– Вопросы иссякли?

– Нет. Жду, когда озвучишь цену, не люблю сюрпризы.

– Давай как раньше: услуга за услугу, ты – мне, я – тебе. Идет?

– Кто ты?

Он улыбается, промакивая губы салфеткой, качает головой.

– Попробуй еще раз.

– Боишься сказать?

– Я ничего не боюсь, малышка. Спрашивай.

– Что ты знаешь про эти убийства? – спрашиваю я, испытывая дикую усталость от этих идиотских бессмысленных игр.

– Ничего. Меня не интересуют мертвые, только живые, дерзкие и загадочные…

– Ты извращенец.

– Как скажешь, – отвечает он, отрезая кусок лазаньи, и сливочно-томатный соус растекается по тарелке. – В прошлый раз ты сказала, что тебя пугает близость с мужчиной, почему?

– Что? – ахаю я, хватая со стола свой стакан с водой и делая несколько жадных глотков. Стараюсь не смотреть в его сторону, в надежде услышать: «Я пошутил, ты меня не так поняла». Но он молчит, и я чувствую на себе пристальный взгляд самодовольного коршуна. – Я не буду на это отвечать.

– У нас договор. Ты обещала.

Конвульсивно сглатываю, чувствуя, как сводит челюсть. Пальцы плотно сжимают тонкие стенки стеклянного стакана.

Этого не может быть. Не может…

Месяц назад, поддавшись глупым наставлением психолога, я дала слабину, озвучив свою проблему человеку, которого, я была уверена, вижу в первый и в последний раз. Предполагалось, что этот простой шаг должен был стать началом пути к исцелению. Но чуда не произошло ни тогда, ни даже после. А теперь, глядя ему в глаза, я чувствую только приступ удушья, будто невидимая безжалостная рука больно сжимает мне горло.

– Когда это случилось? – меняет он свой вопрос, хмурясь. – Тебе придется ответить.

– Пять лет назад, – выдавливаю я, картинка перед глазами начинает предательски дрожать. Опускаю взгляд и незаметно смахиваю слезы.

В комнате становится настолько тихо, что я слышу частый стук своего сердца и его ровное дыхание. На душе так тошно и мерзко, что хочется выть, но я молчу. Кусаю губу, уставившись в пол, точно провинившаяся школьница, ожидающая момента, когда ей разрешат покинуть класс.

– Давай выпьем за встречу! Кто знает, когда мы снова увидимся, – неожиданно предлагает он, точно ничего не случилось.

– У тебя интересное чувство юмора, – бросаю я, поднимая свой бокал, точно принимая вызов. – Больше встреч не будет.

– Малышка, не говори о том, над чем не властна, – говорит он, подмигивая мне.

Глава 23

Вот уже полчаса, как мы с Кристофером сидим в зале ожидания. Но объявление на табло неутешительно сообщает, что наш рейс задерживается еще минимум на час. За это время я успела узнать, что, оказывается, предупредила Кристофера о том, что не смогу поехать с ним в полицию ввиду неожиданных срочных дел и пообещала присоединиться к нему в аэропорту. Именно такой текст он прочитал на записке, которую нашел с утра под дверью. Разыскивать меня и настаивать на совместной работе он, разумеется, не стал.

Слушая эту историю, я с новой силой переполнялась злостью и раздражением, но старалась никак этого не выдать. Молча слушала о том, что, благодаря своим связям в полиции, ему удалось узнать не о случае инфицирования детей, но о ходе расследования убийства Эми Милтон. В деле изначально фигурировал какой-то таинственный меценат, но вскоре под подозрением оказался местный вор и наркоман Малик Башар, которого в итоге и отправили в тюрьму, где пять лет спустя он скончался от передозировки. Эта информация мне давно известна, а потому я безучастно слушаю. как Кристофер пытается соединить ошибку с инфицированием детей и подставными виновными в одну историю, когда он неожиданно спрашивает:

– Может, пропустим по стаканчику, все равно, посадка еще нескоро.

– Давай, – охотно соглашаюсь я.

И хотя я давала себе зарок больше никогда и ни при каких обстоятельствах не пить с Кристофером, сейчас я готова нарушить это слово. Мне очень нужно выпить.

Он по традиции заказывает виски, а я – бокал белого вина. Большой глоток смывает противное послевкусие с языка и приносит расслабленность в тело.

Я лечу домой, и это главное.

– Честно говоря, я ожидал от этой поездки большего. Конечно, можно попробовать раскрутить тему с подставными виновными, но это не то, на что я рассчитывал, – задает тон беседе Кристофер.

– А что, если инфицирование детей – это ложный след?

– Нет, это оно самое. Я это чувствую; если бы ты видела, как забегали глаза у администрации клиники, когда они увидели мое удостоверение и узнали, в чем мой интерес… Они что-то скрывают, но я это раскопаю. Это точно оно, в те годы это был самый яркий скандал, который мог коснуться сразу несколько десятков семей… И теперь, спустя годы, обиженное дитя решило отомстить за себя и того парня!

– Интересная версия, но что, если это было что-то другое, что-то, что не попало в прессу? – аккуратно начинаю я, все еще терзаясь сомнениями: хочу ли я делиться с ним информацией.

– Ясно, это тебе сейчас духи нашептали? Все время забываю, что имею дело не с агентом ФБР, а жрицей мира мертвых. Кстати, я знаю одну потомственную ведьму, тут, в Новом Орлеане. Может, зайдем, пока не улетели? – ехидно подмигнув мне, предлагает Кристофер, обращаясь к официанту с просьбой повторить его заказ.

– Идиот, – говорю я, кашляя в кулак.

* * *

Нью-Йорк встретил меня черными грозовыми облаками, от тяжести которых меня не отпускало ощущение, будто надо мной висит мощная бетонная плита, готовая в любой момент обрушиться на землю.

Такси медленно ползло из аэропорта «Ла-Гвардия» в сторону Манхеттена, постоянно застревая в жутких пробках. В очередной раз взглянув в окно на эту беспросветную серость, я откидываюсь на спинку заднего пассажирского кресла и тяжело вздыхаю. Несмотря на то, что в самолете оказалось много свободных мест, выспаться у меня не получилось, и теперь я чувствую себя разбитой и уставшей.

Подхожу к двери своей квартиры, отмечая, что даже в такую рань мои соседи уже нашли повод ругаться и собачиться. У меня единственная дверь в доме, в которой установлено два замка, каждый на три полных оборота. И я всегда запираю на все три оборота.

Вставляю ключ в верхний и неожиданно обнаруживаю, что он заперт только на один оборот. Такая же история с нижним.

Я задыхаюсь, медленно пятясь назад. Телефон я включила только час назад, когда села в такси. На экране по-прежнему висят десять непрочитанных сообщений и такое же количество пропущенных звонков от Кевина.

Похоже, пришло время перезвонить. Продолжая напряженно смотреть на дверь, будто за ней скрывается монстр, я звоню Кевину.

Три долгих гудка кажутся вечностью.

– Мерида, где ты? У тебя все хорошо?

– Не знаю, – мямлю я, продолжая пятиться к лестнице.

– Где ты? Я приеду. Что случилось? Я не мог до тебя дозвониться! Я весь город на уши поставил…

Он говорит, говорит, но я не слышу ни слова. В голове гул. Мысли крутятся так быстро, что я едва успеваю фиксировать их. Перед глазами вспыхивает сцена, как я спустилась с барного стула, собираясь идти знакомиться с Кристофером, когда мне позвонил Кевин. Я решила над ним подшутить, сказав, что у меня свидание вслепую. А потом, прежде чем отключить телефон, я обещала поговорить с ним обо всем на следующий день…. Я действительно собиралась, но вместо этого я напилась и проснулась в Новом Орлеане…

«Если ты не ответишь мне в течении пяти минут… время пошло… я выломаю дверь… вызову группу захвата… ответь мне. Мерида, ты где?» – всплывают в памяти фирменные угрозы Кевина.

Я прислоняюсь к стене. Вдох-выдох.

– Это ты?.. Ты приезжал ко мне домой… это был ты?..

– Мерида, я не мог до тебя дозвониться, твой телефон был отключен.

– Ты спятил? Ты себя слышишь?

– Я просто заехал, чтобы убедиться… где ты была? Ты дома? Я приеду.

– Я не хочу тебя видеть. Все! Это уже слишком.

Я бросаю трубку и снова отключаю телефон. Вполне возможно, что он исполнит свои обещания и на этот раз, но в его интересах оставить меня в покое.

На непослушных, подкашивающихся ногах я возвращаюсь к двери и наконец вхожу в свою квартиру и тут же закрываюсь на все замки, но главное – задвигаю щеколду.

«Что это за дом такой, куда каждый желающий может легко проникнуть в мое отсутствие?» – проносится в мыслях, пока я бегло осматриваюсь, с облегчением осознавая: все выглядит точно так же, как и в понедельник утром, когда я, как обычно, ушла на работу.

– Это был всего лишь, Кевин. Только Кевин.

Я могла бы догадаться…

* * *

Вынимаю из микроволновки тарелку с горячей порцией макарон с сыром, когда в дверь кто-то стучит, а следом раздается громкий, оглушающий звонок.

На долю секунды у меня перехватывает дыхание, я замираю на месте, чудом успевая поставить еду на стол.

Кто это?

– Мерида, я знаю, ты там!

– Вот это сюрприз! – огрызаюсь я одними губами, не двигаясь с места.

– Мерида, прости. Я не должен был… я не хотел тебя обидеть… напугать. Я сам испугался. Я переживал. Ты слышишь меня?

– Конечно, я слышу, а еще тебя слышат все соседи, – тихо говорю я, наливая себе стакан воды.

– Пожалуйста, открой, нам нужно спокойно поговорить. Ты должна меня выслушать.

– Даже так? Должна! Ну-ну, – говорю я.

– Мерида, мы взрослые люди, давай поговорим. У нас с тобой был договор, и ты знала, что я не шучу. Что, по-твоему, я должен был делать? Я не мог тебя найти! Где тебя вообще носило?

Делаю три больших глотка, ставлю стакан на стол и наконец иду открывать дверь, пора заканчивать этот моноспектакль.

– Я знаю, ты там!

– А где еще мне быть? – спрашиваю я, открывая дверь, предварительно прощелкав всеми своими замками.

– Мерида, – улыбаясь, тянет Кевин, загребая меня в свои объятия.

Он высокий и сильный, сопротивляться бессмысленно, тем более что я, несмотря ни на что, рада его видеть.

– Никогда-никогда больше не выключай свой телефон.

Он смотрит мне в глаза с такой болью и тоской, что мне его даже жаль.

Ничего не ответив, я отвожу взгляд в сторону, позволяя ему войти. Закрываю дверь, и мы стоим в тишине, молча глядя друг другу в глаза. Отголосками в квартиру проникают звуки улицы, крики соседей, которые, казалось, молчали все то время, что говорил Кевин.

Я прислоняюсь к двери, и она издает протяжный жалобный стон.

Мы улыбаемся.

– Прости, я запаниковал.

– Я поняла. Что еще ты успел сделать?

– Был у тебя на работе. Там оказался менее сговорчивый управляющий, он не открыл мне твой кабинет, но показал записи видеонаблюдения. Так я узнал, что последний раз на работе ты была в понедельник вечером.

– И начал спецоперацию, да?

– Я не знал, где ты… и честно говоря, если бы сегодня ты не вышла на связь, я бы нашел твоих родителей или Джесс…

– Только сегодня? Ты понимаешь, что за это время меня могли уже убить, расчленить и разбросать по всему Манхэттену.

– Прекрати, это не смешно.

– Да, пожалуй, – соглашаюсь я, вздыхая. – Я больше не злюсь, но это не значит, что я тебя простила.

– И все-таки где ты была?

– Летала на пару дней в Новый Орлеан, решила немного развеяться.

– Это уже второй раз за последние пару месяцев, может быть, ты, как и сказала, летала на свидание? – спрашивает Кевин, напряженно приподнимая бровь.

Не думаю, чтобы он говорил всерьез, но от этой его неожиданно высказанной мысли мне становится не по себе.

– Не говори глупости, – выдавливаю я, хватая стакан с водой со стола и делая несколько жадных глотков.

Глава 24

В зале Бродвейского театра по-особенному шумно и торжественно. Артисты, что только что проживали на сцене почти шекспировскую драму, теперь стоят в окружении своих преданных поклонников, упиваясь хвалебными одами, утопая в цветах.

Мы, разумеется, стоим в длинной очереди, выстроившейся поздравить Джесс. Мы – это мама, папа, Винсент, Лия, я и Кевин. Да, в тот день, когда я сказала маме, что моим спутником в театр будет друг-полицейский, это было не что иное, как ложь. Вопреки маминым ожиданиям и надеждам я планировала прийти на премьеру в одиночестве, и только последние события заставили меня передумать.

Мы приехали вместе и почти всю дорогу разговаривали о мюзикле, о Джесс, ну и, разумеется, о моей семье, ведь Кевину предстояло познакомиться с ними лично.

Я попыталась напомнить, что это не знакомство с родителями (в том смысле, которое он пытается ему придать), и не нужно стараться им понравиться. Он только улыбался и молча кивал. Однако едва мы вошли в театр, он как-то сразу изменился в лице, стал заметно напряженным и немного растерянным, но главное – пропала легкость, с которой мы общались в машине. Я объяснила это тем, что в фойе стоял гул голосов, от которых звенело в ушах, а от пестроты и вычурности вечерних нарядов рябило в глазах. Мы с Кевином были чуть ли не единственными, кто оделся на премьеру более чем скромно: он – в синий клетчатый костюм, а я – в черный брючный костюм, оставшийся в моем гардеробе еще со времен частной практики на Манхэттене. Сдав верхнюю одежду в гардероб, мы начали пробираться сквозь толпу в поисках членов моей семьи.

В тот момент, когда мы подошли к ним, мама что-то бурно рассказывала Лии и Винсенту, но, едва заметив нас, все тут же замолчали. Это было так явно и наигранно, что я даже смутилась. Я почувствовала, как напряглись мышцы Кевина под плотной тканью пиджака, когда он протянул руку для приветствия и знакомства с моим отцом и братом. Таким, одновременно смущенным и взволнованным, я его никогда прежде не видела. Но то, что произошло после, и вовсе стало для меня большой неожиданностью. Букет цветов, который он все это время держал в руке и который, как мне думалось, предназначался Джесс, внезапно оказался в руках моей мамы. В ту минуту мне хотелось только одного: отмотать пленку назад и никогда не приглашать его в театр. Однако, не обладая такой возможностью, я только стояла и глупо улыбалась, стараясь не замечать выразительного взгляда мамы.

Благо прозвенел спасительный второй звонок, и мы неожиданно оказались в стремительном потоке людей, двигающемся в сторону зала. Джесс выбила нам места в третьем ряду партера, почти у самого центра. Мама, разумеется, хотела сидеть рядом с Кевином, но Винсент ее опередил и тем самым заслужил мой благодарный поцелуй в щеку, когда я проходила мимо него, занимая свое место.

В тот момент, когда в зале потух свет и зазвучала бойкая ритмичная музыка, под которую на сцену вышли артисты в образах уличных бандитов, я с облегчением выдохнула. Напряженная сцена неуклюжего знакомства осталась позади, впереди же нас ожидало только небывалое удовольствие от мюзикла. На деле же вышло иначе…

Уже через десять минут мне стало совершенно очевидно, что Кевина театралом точно не назовешь. Большую часть представления он скучающе смотрел по сторонам, неловко прятал зевок в кулак, хотел аплодировать в неподходящий момент, но главное, он пытался общаться со мной.

И вот теперь, когда мы стоим в медленно двигающейся очереди, чтобы лично поздравить Джесс с ошеломительным успехом, Кевин напряженно смотрит по сторонам, точно пытается разглядеть кого-то в толпе. Приглашать его сюда было большой ошибкой, и я это всегда знала.

– Прости, что испортила тебе вечер.

– Не говори глупости, мне правда понравилось. Просто все эти песни и пляски – немного не мое.

– Это называется мюзикл, – подтруниваю над ним я, сочувственно кивая. – Я это заметила.

– Но в следующий раз я подготовлюсь. Ты только предупреди заранее!

– И что ты сделаешь?

– Куплю билеты на бейсбол, – хитро улыбаясь, сообщает мне Кевин.

– Да, там уснуть у тебя точно не получится.

– Черт.

– Ну, я вовремя пихнула тебя локтем, иначе ты бы точно испортил своим храпом изумительную песню Тони и Марии.

Кевин виновато закрывает лицо рукой:

– Надеюсь, твоя подруга этого не видела.

– Сейчас узнаем, – говорю я, вытягивая шею, чтобы посмотреть, почему наша очередь почти не движется.

Джесс совсем не видно, только огромный букет красных роз говорит о том, что она все еще там, за спиной высокого широкоплечего мужчины с заметной сединой на висках. Мне не видно его лица, но то, как он наклонил голову, кажется смутно знакомым.

– Слушай, а давай я пока схожу и получу в гардеробе нашу одежду, – неожиданно предлагает Кевин, отвлекая меня от незнакомца.

Рассеяно киваю, даже не пытаясь вникнуть в суть его слов. Странное предчувствие сдавливает грудь. Я снова вытягиваю шею, чтобы попытаться разглядеть мужчину рядом с Джесс, но его там уже нет. Наша очередь начинает активно двигаться, и мама хватает меня за руку, чтобы я не отставала. Кручу головой по сторонам.

Он точно где-то здесь. Он? Но кто он?

– Это было восхитительно, Джесси, ты настоящая звезда! – слышу я мамин голос и нехотя прерываю свои поиски, чтобы встретиться взглядом с подругой.

Джесс светится от счастья, а я нахожусь в таких растрепанных чувствах, что даже не знаю, что сказать. Крепко обнимаю ее, стараясь заполнить неловкое молчание и хоть немного привести мысли в порядок.

– Джесс, это было фантастически! Я готова слушать и смотреть на тебя каждый день! Я просто в восторге, – запоздало нахваливаю подругу, стараясь концентрировать свое внимание только на ее ярко накрашенных глазах, а не на огромном букете красных роз с именем Хармон на карточке.

Это не может быть совпадением.

* * *

– Мне правда понравилось, – говорит Кевин, когда мы сидим в машине возле моего дома. – У тебя замечательные родители.

– Ну хоть что-то в этом вечере было замечательным, – устало улыбнувшись, отвечаю я, уставившись в ветровое окно, по которому неистово барабанит дождь.

– Мюзикл мне тоже понравился, просто они… ну, что ли, много пели… и все эти танцы… ну, это немного не мое…

– Это твой первый мюзикл?

– О нет! Только не говори, что у вас семейный абонемент на сезон! – ужасается Кевин и, не дождавшись моего ответа, продолжает: – В следующий раз выбор за мной!

– Ах да, «Янкиз».

– Не обязательно, выбирай вид спорта.

– Я люблю большой теннис. Открытый чемпионат Австралии, как тебе?

– А открытый чемпионат США не подходит?

– Он будет только в августе 2020, но я согласна подождать, – самодовольно улыбаясь, говорю я.

– Ну уж нет. Тогда мы идем в кино, на классный мультик «Холодное сердце» – два.

Кевин обожает мультфильмы, и благодаря этой его немужественной слабости ко мне и приклеилось имя «Мерида», которым он зовет меня вот уже пять лет.

– С удовольствием схожу. Правда, кажется, я не видела первой части.

– Серьезно? Это нужно срочно исправлять, – Кевин глушит мотор, выглядывая в окно. – Пойдем смотреть!

– У меня дома? – вскинув брови, спрашиваю я очевидное. – Ну уж нет. Не сегодня.

– Завтра?

– Я сама посмотрю первую часть. Не хочу, чтобы ты снова портил мне просмотр своими комментариями.

Он опускает глаза, поджимает губы и виновато качает головой. В такие минуты он становится таким милым и трогательным. Я невольно улыбаюсь, чувствуя приятное согревающее тепло внутри.

– Мне понравилось быть твоим парнем, хотя бы на один вечер.

– Ты не был моим парнем, ты – мой друг.

– Это пока, ты же помнишь свое обещание.

– Я не отказываюсь от своих слов, но и ты не пытайся на меня давить.

Самое время попрощаться и пойти домой. Неловкое молчание нарушает трель моего телефона. Я почти уверена, что это мама звонит, чтобы поделиться со мной своими мыслями относительно Кевина, а потому я открываю сумочку, чтобы под предлогом неотложного разговора выскользнуть из машины, минуя грядущую тягостную беседу с Кевином. Но на экране крупными буквами высвечивается имя Кристофер Сайрус. Я нажимаю отбой, мучительно поджимая губы. В салоне автомобиля становится тихо и зябко.

– Так значит, ты его не знаешь, да? – не выдержав, спрашивает Кевин, и голос его звенит у меня в ушах. – Значит, ты не действуешь у меня за спиной, да?

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза, ожидая увидеть злость, агрессию, но вместо этого вижу только пустоту и разочарование. Он похож на меня в тот момент, когда я поняла, что жизнь больше не будет прежней, что Джен, которой я была, умерла…

– Кев, я могу объяснить, – бормочу я, виновато кусая губы. – Ты не так все понял…

– А как еще это можно понять? Я, по-твоему, совсем идиот?

– Нет, ты мой друг.

– Да, слышал. Столько раз, что уже и не вспомнить… Что еще скажешь? Он тоже твой друг? Такой же дурак, которого ты используешь в своих целях?

– Кев, не говори того, о чем потом пожалеешь… Не надо меня обижать…

– Обижать… с каких это пор правда стала для тебя обидной? Ты же у нас такая правдолюбка! Чего вдруг?

Тяжело вздыхаю, Кевин сейчас в таком состоянии, что любое мое слово сделает только хуже. Лучше просто молчать.

– Давай поговорим об этом в другой раз, – говорю я и, дернув за ручку, выскакиваю под моросящий дождь и почти тут же слышу хлопок закрывающейся двери за спиной.

Кевин догоняет меня на ступеньках и крепко хватает за правое плечо. Я оборачиваюсь, приставляя ладонь козырьком к лицу, чтобы защититься от дождя. Кевин же смотрит на меня широко открытыми глазами, точно не замечает ничего вокруг.

– Кев, давай поговорим в другой раз, не сегодня, не сейчас…

– Почему ты это сделала? Я отказался слушать твои доводы, и ты тут же нашла другого, готового воплощать твои идеи в жизнь? Кто я для тебя?

Кевин поднимается на ступеньку, возвышаясь надо мной. Меня знобит, от дождя, от боли в плече, а может, из-за противного возбуждения, которое пробуждается во мне каждый раз, когда он смотрит на меня так. Его черные глаза горят огнем, смесь ярости, злости и бесконечной нежности, скрывающейся в их тени. Я вижу, как у него подрагивают желваки от напряжения, слышу его частое дыхание. Конвульсивно сглатываю, замерев в каком-то нетерпеливом ожидании. Но Кевин бездействует, и я разрываю наш зрительный контакт.

– Отпусти, – дергаю руку, наконец высвобождаясь.

* * *

Поднявшись на третий этаж, я замечаю гору каких-то коробок и тюков у квартиры, которая пустовала пару месяцев и которая располагается ближе всех к моей, но в эту минуту меня беспокоят не они, а небольшой букет, что стоит под моей дверью.

В душу закрадываются сомнения и тревоги, но я продолжаю медленно двигаться вперед, напряженно оборачиваясь, опасаясь снова стать легкой добычей. Рука непроизвольно тянется в карман пальто, к мобильному телефону, но звонить Кевину сейчас мне совсем не хочется.

Мне остается сделать не больше пары шагов до цели, когда слева от меня с противным скрипом открывается дверь в квартиру 3С, ту самую, куда сегодня, похоже, въехали новые жильцы.

В коридор выходит пожилой коренастый мужчина с седой бородой и залысинами.

– Добрый вечер, я Томас. Ваш новый сосед, – на одном дыхании выпаливает он, улыбаясь.

– Добрый вечер, я Джен, – бормочу я, будучи застигнутой врасплох таким несвойственным для этих мест дружелюбием. – Добро пожаловать.

Морщинистыми, но твердыми руками он начинает переставлять свои коробки, не пытаясь их занести в квартиру, но меняя местами, точно ему понадобилась та, что стоит в самом низу. Еще раз окидываю его оценивающим взглядом, пытаясь понять, может ли он представлять для меня какую-то угрозу. Я привыкла быть недоверчивой и подозрительной, особенно к мужчинам, особенно к незнакомцам. Решив, что он просто добродушный старичок, приехавший, скорее всего, откуда-то из Техаса – мне показалось, что я расслышала в его речи южный диалект, – я наконец подхожу к букету цветов и внимательно осматриваю его, точно где-то среди этих белоснежных роз может быть спрятана бомба.

– Их принесли несколько минут назад, – снова напоминает о себе мой новый сосед. – Красивые.

Раз их принесли несколько минут назад, значит, он видел, как их оставили и ушли. Значит, в квартиру никто не входил.

Этого простого умозаключения становится достаточно, чтобы выдернуть из букета карточку. На ней только две строчки без подписи, но это и не нужно, я и так прекрасно знаю, от кого они.

«Я заметил твою попытку дотянуться до… стиля. Но это все еще скучно и однообразно. Может быть, в следующий раз ты будешь более рискованной, малышка?»

– От твоего парня?

– У меня нет парня, – ровным голосом отвечаю я, сминая карточку в кулаке. После этого поднимаю букет с пола и протягиваю его старику. – Пусть это будет мой маленький подарок вам, в знак приветствия!

Глава 25

Через два дня Винсент с семьей улетают в Майами – отправную точку их праздничного круиза по Карибским островам, но сегодня мы всей семьей, как и было запланировано, встречаем Рождество. Елка, как и всегда, заняла свое почетное место рядом с лестницей, вот только в этом году, как, впрочем, и в прошлом, вместо привычных стеклянных игрушек нашего детства на ней висят украшения из фетра, дерева и прочих безопасных для детей материалов. А учитывая, что на нижних ветках почти не осталось игрушек, которые Дэни и Лео уже второй час используют как летательные снаряды, эта замена уже не выглядит такой бессмысленной, какой я находила ее еще год назад.

Да, за последние два месяца моя жизнь снова заиграла красками, о которых, казалось, я давно забыла.

– Там под кроватью монстр, – говорит Дэни, с опаской заглядывая в комнату Винсента.

– Ну давай посмотрим, – отвечаю я, вступая в игру.

Немного пригнувшись, так, будто мне самой страшно, я почти на цыпочках захожу в темную комнату. Половица скрипит под ногами, и я слышу, как от этого звука у малыша перехватывает дыхание. Оборачиваюсь к нему, приложив палец к губам, когда в дверную щелку протискивается Лео. Он охотно присоединяется к нам и, вытаращив глаза, коротко кивает мне.

Комната хорошо просматривается, несмотря на полумрак, но мне нравится двигаться по памяти: справа от меня полки с разными кубками, грамотами и медалями. Письменный стол, за которым Винсент делал все что угодно, только не уроки.

Я провожу пальцем по поверхности, легко нащупывая засечки и выемки – следы от его экспериментов с набором для выжигания. Слева от меня стоит большой глобус, который он никогда не разрешал мне крутить, а потому сейчас я, не сдерживаясь, запускаю его вращаться на своей подставке.

Маленькие настойчивые ручки племянников тянут меня за кофту, разрушая сладостные воспоминания детства.

Я оборачиваюсь, встречаясь с их напряженными глазами, указывающими мне на кровать.

– Он там, там, – нетерпеливым шепотом шипит Лео, указывая пальцем в нужном направлении.

Киваю и, натянув на лицо маску супергероя, резким движением откидываю покрывало, тут же падая на пол.

– Здесь никого нет! – торжествующее сообщаю я, и в комнате тут же загорается свет.

– Вот вы где! – говорит Винсент, стоя в дверях. – И чего вам здесь понадобилось?

– Искать чудищ под кроватью.

– И как?

– Вы в полной безопасности, – констатирую я, ероша волосы одного из мальчиков.

– Ну вот и славно. А теперь пойдемте вниз, у нас для вас есть сюрприз.

Мальчики охотно принимают это приглашение, и прежде чем они побегут по лестнице в неистовой попытке обогнать друг друга, я успеваю подхватить Дэни на руки и крепко прижать к себе, покрывая поцелуями. Он пищит, уворачиваясь, но по радостной мордашке видно, что ему нравится такое внимание.

– Все, все… хватит, – задыхаясь от счастливого визга, кричит он, и я опускаю его на пол, минуя ступеньки.

Жду, что он побежит догонять своего брата, который уже скрылся из виду, но он спокойно идет рядом со мной, с любопытством заглядывая в глаза.

– Ты не боишься монстров, да? – наконец спрашивает он и, не дожидаясь моего ответа, задает следующий вопрос: – У тебя под кроватью были чудища?

– Были, но их там уже давно нет, – натянуто улыбнувшись, говорю я.

Мой ответ, очевидно, удовлетворил мальчика, его лицо тут же просияло, и он резво побежал догонять брата. Глядя ему вслед, я тихо добавляю:

– Теперь они живут у меня в голове…

Когда я вхожу в гостиную, мама незаметно вкладывает мне в руки со спины мягкую ткань праздничной шапки. Самое время начать представление.

– А вы знаете, кто ко мне вчера залетал? – спрашиваю я, склоняясь над племянниками. Вновь оказавшись возле елки, они тут же подобрали первые валявшиеся на полу игрушки, возобновляя свою войну. – Он такой большой, с красивой густой бородой…

– Санта? – в один голос удивляются они, тараща на меня глаза.

– Он предупредил тебя, что ты получишь уголек, если будешь вести себя плохо? – с серьезным видом спросил Дэни.

– Нет, что ты, – забавляясь, вклинивается в нашу беседу Винсент. – Я думаю, тетя Джени усвоила этот урок еще в детстве.

– Ты получала уголек? – встревоженно спрашивают дети.

– Ну, конечно нет, это просто была злая и совершенно дурацкая шутка, одного очень вредного мальчика, – говорю я, бросая в сторону брата косой взгляд, после чего снова возвращаюсь к племянникам с улыбкой. – Вы угадали, это действительно был Санта, и он прилетал ко мне совсем по другому поводу. Он просил меня передать кое-что для самых очаровательных и самых сладких мальчиков на свете.

– Догадываетесь, кто это? – басит над их головами отец, добродушно улыбаясь и подмигивая внукам.

– Подарки! – визжат дети, набрасываясь на меня.

– А вы обещаете, что будете послушными? – строжусь я.

– Да, да, да!

– Ну тогда давайте посмотрим, что у меня для вас есть, – говорю я, натягивая на голову красную шапку-чулок с белым ободком и пушистым помпоном.

Наблюдая за моим перевоплощением, мальчики делают шаг назад, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Я подхожу к шкафу у окна и достаю заранее спрятанный там красный мешок с подарками. Дети таращатся на меня, раскрыв рты, боясь пошевелиться. Улыбнувшись им, начинаю шарить рукой в мешке, словно никак не могу найти нужного подарка. Пожимаю плечами, заговорщически заглядываю внутрь и наконец извлекаю большую коробку, перевязанную зеленой лентой с бантом.

– Это для тебя, Дэни.

Мальчик хватает подарок и смущенно улыбается, заглядывая в глаза родителям, точно ожидая их одобрения. Я замечаю, как Лия коротко кивает сыну, и тот сразу же принимается разрывать упаковочную бумагу. Лео косится на брата, все еще с надеждой поглядывая на заметно похудевший мешок.

– А это для тебя, Лео, – говорю я, наконец доставая из мешка его коробку с красной лентой.

В отличие от брата его не заботит мнение родителей, а потому, даже не глянув в их сторону, он тут же плюхается на пол рядом с Дэни, срывая упаковку.

Такие маленькие, а уже такие разные.

– Это же дилодок! – радостно кричит Дэни. – И он ходит! Папа, посмотри!

– Похоже на то, видимо, ты был очень хорошим мальчиком, раз Санта решил так раскошелиться, – говорит Винсент, глядя мне в глаза.

– А у меня… тут и траятор, и эсаяватор, и подъемный кран! – от избытка эмоций Лео смешно шепелявит, проглатывая сразу несколько букв.

– Ну все, можете идти наверх и устроить там археологические раскопки, – предлагает мама, выставляя на стол праздничный апельсиновый кекс.

– Джен, ты зачем их так балуешь? – говорит Винсент, когда мальчики с криками убегают прочь. – Это очень дорогие подарки.

– Хорошо, что их купила не я, а Санта, – парирую я, игриво улыбаясь. – Кстати, вам он тоже кое-что просил передать.

И прежде, чем Лия с Винсентом начнут протестовать, достаю из пакета коробку поменьше и протягиваю ее брату.

– Джени, мы же договаривались без подарков. Мы тебе купили только домашние вязаные сапоги в «Мэсис», – вяло сопротивляется он.

– Здорово. Я как раз о них мечтала! А теперь открывай скорее свой! – командую я, после чего смотрю на родителей. Мама наблюдает за нами, не скрывая своего счастья, довольным выглядит и отец. – Вам тоже кое-что просили передать.

– Дочка, а вот это лишнее. Правда, для нас с мамой нет лучшего подарка, чем дружные и счастливые дети.

Все эти годы тишины и отчуждения папа сохранял нейтралитет, ни разу не высказавшись ни в мою защиту, ни в защиту Винсента. Были моменты, когда я всерьез думала о том, что он даже не замечает этих дурацких правил и расписаний, будто ему совершенно не важно, будем мы с Винсентом общаться или же станем навсегда чужими друг другу людьми. И только сейчас, глядя в его заметно увлажнившиеся от слез глаза, я понимаю, как ему было тяжело. Как он переживал внутренне, внешне изображая безразличие и полный покой.

– Это тебе, – обнимаю отца, протягивая ему маленькую коробочку. – Если захочешь, можем сразу опробовать.

Он смущенно принимает свой подарок и, пока пытается подцепить уголок упаковки, чтобы аккуратно ее раскрутить, я протягиваю подарок маме.

– Надеюсь, ты найдешь здесь что-то новое и вдохновляющее, – даю ей подсказку, наслаждаясь приятным шуршанием упаковочной бумаги и ласкающими слух детскими голосами, доносящимися сверху.

– Это же электронная фоторамка с фотографиями со дня рождения мальчиков, – радостно говорит Лия. – Джени, это так мило. Большое спасибо.

– В нее встроена камера, так что сможете настроить режим радионяни, когда снова понадобится, – отвечаю я, умиляясь тому, что мне удалось их удивить и порадовать.

– А у меня новая кулинарная книга с праздничными блюдами итальянцев! – торжественно сообщает мама, показывая всем толстую книгу с красиво накрытым столом на обложке. – Следующий праздник будет с итальянской кухней!

– Шахматные фигуры, – рассеяно бормочет отец, последним распаковав свой подарок. Он аккуратно берет в руки резные фигурки, внимательно разглядывая, точно у него в руках какая-то реликвия. – Это настоящее произведение искусства. Ну, мы теперь обязаны сыграть!

– В следующий раз мы завалим тебя подарками, сестренка! – говорит Винсент, за шею притягивает к себе и стягивает с меня рождественскую шапку.

Счастливо заглядываю ему в лицо, и он нежно целует меня в макушку. После чего отпускает, надевая колпак себе на голову.

– Эстафету принял!

* * *

Мы с отцом сидим в библиотеке, напряженно склонившись над шахматной доской. Сейчас, когда в доме снова стало спокойно, никто из нас уже не сможет оправдать свой необдуманный ход детским криком или попыткой поддержать разговор с кем-то третьим, будь то мамой, Винсентом или Лией. Нет, сейчас в комнате настолько тихо, что я снова начинаю слышать гул своих мыслей. С самого моего возвращения из Нового Орлеана я никак не могу подавить противостояние чувства долга и внутренних убеждений с одной стороны и страхов и тревог – с другой.

– Какие планы на вечер? Пойдете с Джесс куда-то?

– Нет, честно говоря, настроение у меня не особо праздничное.

– Да? А что случилось? Тебе была к лицу роль помощника Санты, – папа с улыбкой смотрит на меня, отвлекаясь от напряженного изучения шахматной доски.

– Думаю, это мой максимум, – натягивая улыбку, отвечаю я.

– У тебя все хорошо? В детстве за советом ты всегда шла к маме, но годы идут, мы меняемся, может, и я на что-то сгожусь. Тем более теперь, когда у нас появилась тайная переписка.

– Ты пытаешься меня заговорить, чтобы я потеряла бдительность, и ты снова поставил мне шах и мат?

– Все зависит от тебя. Я могу только подтолкнуть тебя, но решение ты принимаешь сама, – подмигнув мне, говорит папа, проталкивая фигуру ферзя с Е2 на Е8, срубив при этом мою ладью. – Шах.

– Это твоя попытка дать мне совет? – подыгрывая ему, ворчу я, склоняясь над шахматной доской. Это необдуманная атака, потому что я перемещаю свою вторую ладью с А8 на Е8, срубив его ферзя.

– Мне понравился твой друг-полицейский. Видно, что он хороший и серьезный молодой человек.

Стараюсь никак не выдать своего удивления. За время взросления у меня дома побывало большое количество и друзей, и приятелей, я убеждена в том, что папа никогда не пытался давать кому-то из них оценку или высказывать какое-то мнение. Это мама могла позволить себе тихонько намекнуть мне, что вот этот мальчик нехороший, а вот эта девочка мне подругой никогда не станет. Не могу сказать, что после этого я на следующий же день разрывала с ними отношения, но со временем, почти всегда, понимала, что мама не ошибалась.

Похоже, раньше ее чутье работало в разы лучше, иначе она бы уже давно смирилась с тем, что с Ником я не сойдусь, а Кевин может быть мне только другом.

– Что мама тебе сказала о нем?

– Ничего особенно, только то, что он твой друг, которого ты консультируешь, – отвечает отец, не отрывая взгляда от шахматной доски. – Я думал, ты больше не работаешь с полицией.

– Правда? – спрашиваю я, чувствуя горечь в горле. Невольно вспоминаю день рождения племянников, когда папа так гордо заявил всем, что его дочь – крутой профайлер, без которого полиция ни за что не справится. Мне было неловко слышать это тогда, но сейчас, будто заново проживая ту сцену, я испытываю только сожаление. – Мне показалось, что тебе хотелось бы видеть меня профайлером.

– С чего бы это? – спрашивает отец, после того как ходит своим конем с G4 на F6.

– На дне рождения мальчиков ты всем сказал, что я профайлер, хоть это и неправда.

– Разве? А кто ты тогда?

– Если бы я знала. Иногда мне кажется, что все, что я делаю – это играю на чувствах других людей. На их горе.

– И все? – Он откидывается на спинку своего кресла и внимательно смотрит на меня.

В его взгляде столько теплоты и нежности, что мне становится не по себе. В детстве, когда меня кто-то обижал, я часто бегала за защитой к отцу. Утирая рукавом свои слезы, я хотела, чтобы он пошел и устроил обидчику взбучку, но вместо этого он просто прижимал меня к себе и начинал разговаривать, выяснять, что произошло и кто в действительности был неправ. Этот метод решения споров мне совсем не нравился, а потому я быстро нашла ему замену – моим безотказным оружием возмездия стал Винсент. Но сейчас я снова чувствую себя маленькой обиженной девочкой, и в этот раз мне хочется просто поговорить.

– Я не умею говорить так красиво и умно, как это делаете вы с мамой. Я простой человек, но мне уже столько лет, что можно рискнуть сморозить глупость. Как думаешь, простишь мне это?

Улыбаюсь, молча кивая.

– Ну вот и хорошо. Я ведь переживаю за тебя. И не только последние пять лет, это было всегда. Ведь ты мой Светлячок. И я хочу, чтобы ты горела, а не тлела, как сейчас. Знаешь, когда я потерял работу, мне было страшно. Можно было, конечно, отправить свое резюме на другие предприятия и фабрики и ждать, когда кто-то откликнется. Но на это могло уйти много месяцев, а у меня была семья, ипотека. И я пошел работать на стройку, но мне было стыдно об этом кому-то рассказать, поэтому просто сказал, что все уладил.

Тот период отпечатался у меня в памяти как время, когда мама начала задерживаться на работе, и мы с Винсентом могли допоздна играть в телевизионную приставку и есть по две порции сладкого попкорна.

– Мне было стыдно, что я всех подвел, а прежде всего не оправдал своих собственных ожиданий. Но знаешь, это все полная чушь. Потому что ничего в нашей жизни не происходит случайно. Да, я злился, когда меня уволили, было обидно, но сегодня, оглядываясь назад, я понимаю, что все было не зря, понимаешь?

Он говорит о себе, но в каждом его слове я слышу свои страхи, тревоги и обиды. У меня в горле ком, я не могу ему ответить, а потому только молча киваю, больно кусая губу.

– Не нужно пытаться быть тем, кем ты не хочешь быть. Ты не обязана оправдывать чьи-то ожидания. В моем случае эти перемены были во благо, но мне не кажется, что решение, принятое тобой пять лет назад, сделало тебя счастливой, – говорит отец и, снова склоняясь над шахматной доской, добавляет: – Твой ход, Светлячок, но кажется, я снова победил.

Все-таки ему удалось в очередной раз усыпить мою бдительность, и теперь сразу три мои фигуры находятся на линии огня. Спасая своего короля, я автоматически жертвую либо ферзем, либо ладьей.

Заметив мою растерянность перед нелегким решением, папа лукаво улыбается, качая головой. Внимательно вглядываюсь в расположение фигур в поисках правильного выбора.

Он хочет видеть меня одинокой и раздавленной… но папа прав, он может меня только подтолкнуть, но решение я принимаю сама. И только сама.

– Кажется, я нашла то, что ты проглядел, – хитро улыбаясь, отвечаю я, спасая своего короля с клетки G8 на H8, а не на F8, как того ожидал мой прозорливый противник.

– Умно, – тянет папа.

Он не оставляет своему королю форточки и, будучи уверенным в моей недальновидности, завершает атаку, передвигая своего коня на клетку D7, срубив моего ферзя.

Это был тот самый выбор, на который я и рассчитывала. Самодовольно улыбнувшись, я передвигаю свою ладью с клетки E8 на Е1, напав на его короля, зажатого в углу.

– Шах и мат!

Глава 26

Я позвонила Кевину сразу после того, как вышла от родителей и села в такси, и главная причина такой спешки заключалась прежде всего в том, что где-то внутри меня все еще зудело сомнение – «правильный ли выбор я сделала?»

Однако сейчас, тщательно раскладывая на столе в гостиной распечатки научных статей, публикации в СМИ и прочую доказательную базу, которую мне удалось по крупицам собрать благодаря наводке Бастина, я испытываю новый приступ беспокойства. На глаза попадаются яркие маркерные полосы, это я выделяла в каждой статье важную информацию или же просто мысль.

Свой первый эксперимент о внутриутробном влиянии тестостерона на будущую сексуальность плода Роберт Гой провел в 1950-х годах в Висконсине[10]. Изначально его подопытными были морские свинки, но, столкнувшись с волной критики, он решил повторить свое исследование на обезьянах.

– В результате рождались самки, которые, играя чаще, колотили друг друга и были агрессивнее, выказывая типичное поведение самцов – залезали на самок, издавали «самцовые» крики, – пробегаю глазами по одному из выделенных мной фрагментов.

И хотя мне нравится эта версия и она отлично вписывается в нужный мне портрет, объясняя и такой длинный период охлаждения, и оскопление как попытку очистить тела от гормонального отравления – я не нашла ни одного документа, подтверждающего тот факт, что Уинтер Дэвис, который действительно считался сторонником этой теории, все же отважился на проведение этого исследования на людях. И что делал он это именно в Новом Орлеане.

В комнате раздается ритмичный стук в дверь и, хотя я жду прихода Кевина, все равно вздрагиваю, бросая тревожный взгляд на внутренний засов. Для большей надежности смотрю в глазок и только после этого встречаю своего гостя. С его приходом в воздухе чувствуется такая странная неловкость, а еще уличная прохлада и какой-то странный сладковатый запах.

Я прохожу в комнату, ожидая, что Кевин последует за мной, но он продолжает стоять под дверью, спрятав руки в карманы своей кожаной куртки.

– Что-то случилось? – неожиданно резко и сухо спрашивает он. – С чего это вдруг ты про меня вспомнила?

– Я про тебя и не забывала. Просто нам обоим нужно было время, чтобы успокоиться.

– Ну тогда ты поторопилась. Я все еще зол.

– И тем не менее ты приехал.

– Что ты хотела?

– Я думала, что мы можем спокойно обо всем поговорить. Я правда не хотела, чтобы так все вышло.

– Снова вранье. Ты сама себя слышишь? А если бы он не позвонил в тот момент, ты бы мне рассказала? Ты собиралась мне рассказать о том, что поделилась своими бредовыми идеями с прессой?

Он снова пытается задеть меня. До этого мои идеи были идиотскими, теперь и вовсе бредовые. А между тем они стали причиной того, что расследованием этих убийств занялось ФБР, а его отстранили от дела.

Тяжело вздыхаю, собираясь выплюнуть ему в лицо все, что кипит у меня внутри, но в дверь снова стучат.

– Ты ждешь кого-то еще? Может быть, своего нового друга? – спрашивает Кевин и, не дожидаясь моего ответа, резко дергает за ручку, распахивая дверь.

На пороге стоит коренастый мужчина с седой бородой и маленькими пронзительными глазами. Кевин выше него на две головы, но это не мешает старику, в котором я только что признала своего нового соседа Томаса, спокойно разглядывать его, точно только для этого он и постучал в мою дверь.

– Простите, я хотел спросить, может быть, у вас найдется немного соли? – наконец спрашивает он, нарушая напряженное молчание. После чего поясняет Кевину, показывая на дверь за спиной: – Я ваш новый сосед, Томас.

– Ясно, – сухо отвечает Кевин, отступая.

– Добрый вечер, Томас. Конечно, сейчас, – говорю я, направляясь на кухню. И, насыпав немного соли в пластиковый стакан, подхожу к двери, наблюдая за тем, как Кевин наконец снимает свою куртку и садится на диван. Листы, что я так тщательно раскладывала на столе, слетают на пол, но он этого будто не замечает. – Вот, пожалуйста.

– Спасибо, милая. Ты меня выручила. Прости, если я вам помешал. Парень у тебя такой суровый.

– Все отлично. Вы нам не помешали, и он мне не парень, просто друг, – натянуто улыбаясь, говорю я, после чего закрываю дверь.

Откуда-то сверху доносится противный крик и визжание ребенка, а следом жалобный детский плач. Хочется закрыть уши руками и притвориться, что я не слышу ничего этого, но главное – сделать вид, будто я не слышала всего того, что мне уже успел наговорить Кевин.

В квартире становится неожиданно неуютно, напряженно и очень душно.

Я делаю шаг в сторону, упираясь спиной в барную стойку, отделяющую кухню от крошечной зоны прихожей. Смотрю в пол, потому что не знаю, что сказать. Злость, которая еще несколько минут назад пульсировала у меня в горле, провалилась куда-то вниз, оставив после себя только противное послевкусие.

– Давай попробуем снова, – неожиданно предлагает Кевин, и в этот раз голос его звучит мягче и приятнее. – Ты можешь честно мне обо всем рассказать.

– Да особо и рассказывать-то нечего, – спокойно отвечаю я, разглядывая свои новые вязаные сапоги с рождественским рисунком. – Хотела понять, почему он дал убийце такое прозвище. Мы с ним поговорили немного, и я сама не заметила, как поделилась своими соображениями. Он, как и ты, посчитал их вздором, поэтому я и подумать не могла, что он решит заниматься своим расследованием.

– Почему он тогда тебе звонил? За новой порцией свежих идей?

– Не знаю. Перезванивать ему я не стала. Если не веришь, можешь проверить, ты же мастер слежки и шпионажа.

Кевин встает с дивана и делает шаг в мою сторону. Не знаю, чего именно он хотел этим добиться, но мне становится не по себе. И без того крошечное пространство точно начинает сжиматься. Мне не хватает воздуха. Я смотрю на него исподлобья, пытаясь посчитать шаги, разделяющие нас. Не больше двух.

– Мы договорились с тобой, что ты не будешь действовать у меня за спиной, – говорит он, сокращая расстояние настолько, что я слышу его мятное дыхание и приятный запах мандаринов. Он стоит настолько близко, что я упираюсь взглядом в маленькое, почти незаметное пятно на плече его черной водолазки.

– И я не нарушала этого обещания, – натянуто улыбаясь, отвечаю я и, ловко увернувшись, ускользаю от него к дивану. Моя квартира – не то место, где я смогу держать с ним нужную дистанцию, и все же немного личного пространства точно не повредит.

Кевин провожает меня тоскливым взглядом, и я продолжаю:

– Как продвигается расследование? У Блэкмана есть какие-то подвижки в деле?

– Ну, во-первых, ты сказала, что больше не интересуешься расследованием, а во-вторых, ты же знаешь, я не имею права разглашать материалы следствия третьим лицам, – чеканя каждое слово, говорит Кевин, облокачиваясь спиной на барную стойку. После чего он окидывает комнату оценивающим взглядом, останавливая свой взгляд на телевизоре. – Так что, коль уж ты заставила меня ехать к тебе через Гудзон в сочельник, мы обязаны посмотреть «Холодное сердце»!

– Только после того, как ты меня выслушаешь, – говорю я, даже толком не обдумав свое предложение. – Кажется, мне удалось найти то общее, что объединяет всех его жертв.

* * *

Я только что закончила рассказывать Кевину о своих находках, постаравшись представить эту историю так, словно доктор Дэвис действительно воплотил свою идею в жизнь в 1984 году в Новом Орлеане и все убитые женщины принимали участие в его исследовании.

– Хорошо, допустим, но зачем им это было нужно? Разве они не понимали, что это может навредить их ребенку? – неожиданно спрашивает Кевин, читая одну из статей.

– Не знаю, может быть, они не понимали этого… тогда не было так много информации в открытом доступе, потом, кто знает, может быть, они делали это на платной основе…

– Тогда должен быть денежный след.

– Да, ты же сможешь его вычислить, – с энтузиазмом подхватываю я.

– Почему он назвал его «Нью-Йоркским скопцом»? – спрашивает Кевин, неожиданно поворачиваясь ко мне. – Что он получил от тебя, я уже понял из статьи, а что получила ты?

Я думала, мы уже закрыли тему «Кристофер Сайрус» и успели зарыть топор войны, но, похоже, ошиблась.

– Сказал, что любит творчество Достоевского, который в своих романах много писал о скопцах, – честно отвечаю я, потому что больше не хочу городить ложь.

– И ты поверила?

– Не знаю. Он странный…

– То есть ты не допускаешь мысль, что он может быть тем самым «Нью-йоркским скопцом», о котором и пишет?

– Если это так, то я не могу найти мотива. Должно быть что-то, что соединило бы его с жертвами, или же в его биографии должно быть что-то, что объяснило бы такую модель поведения. Тот факт, что он читал о скопцах в книгах, не делает его серийным убийцей.

– Я не хочу, чтобы ты с ним общалась. Он может быть опасен.

Я и сама не собиралась продолжать общение с Кристофером, но меня раздражает и злит тот факт, что Кевин не просит, а чуть ли не требует этого от меня.

Плотно сцепив зубы, чтобы не наброситься на него с новыми претензиями, я натягиваю на лицо улыбку и, коротко кивнув в знак согласия, тычу пальцем в распечатку.

– Ты сможешь найти адрес этого доктора Дэвиса?

– Да, но я не вижу ни одного подтверждения тому, что он работал в Новом Орлеане, – тянет Кевин, разминая затекшую от неудобного положения шею. – С чего ты взяла, что он решил проводить этот эксперимент на людях, и откуда такая уверенность, что жертвы принимали в нем участие?.. Стоп…

Он снова смотрит мне в лицо, а я вижу только его глаза: большие черные блюдца, в центре которых разгорается яркое яростное пламя. Он в бешенстве.

– Решила отдохнуть, значит, так? Мерида, ты совсем ополоумела? – ревет Кевин, вскакивая с дивана. – Какого черта? Ты о чем вообще думала?

– Я предпочитаю совмещать полезное с приятным, – парирую я. – Я не лезла никуда, а просто сходила в больницу…

– Что? Ты сама себя вообще слышишь? Ты выключила телефон! Твою ж мать!

– Давай не будем начинать все сначала. Я большая девочка и, как видишь, совсем не дура и не идиотка, и идеи у меня не такие уж и бредовые, раз за дело взялось ФБР.

Кевин только молча пучит на меня глаза, всем своим видом давая понять, что он настолько взбешен, что сейчас нам обоим лучше просто помолчать. Мы словно бойцы на ринге, каждый отошел в свой угол, чтобы перевести дух, промочить горло, собраться с мыслями… и наконец дождаться звонка и снова схлестнуться в бою.

– О том, что Дэвис проводил эксперимент, ты узнала в Новом Орлеане? – спрашивает Кевин.

– Да. Честно говоря, изначально у меня была другая версия, но, когда я назвала фамилии жертв, одна старушка, которая все эти годы работает там в лаборатории, вспомнила их и рассказала об этой необычной гормональной терапии.

– И ты думаешь, эти убийства совершает этот доктор Уинтер Дэвис? Если так, то ему сейчас шестьдесят три года, а ты говорила, что убийца не старше тридцати пяти лет, разве нет?

– Да, все так, но изначально я думала о нем как о серийном убийце, воплощающем в жизнь свою личную травму, пытающемуся победить в конфликте с матерью… наказать ее. Но теперь, зная больше деталей и понимая, в чем именно заключается сходство этих женщин, я допускаю, что убийца может быть старше, значительно старше…

– То есть теперь, по-твоему, мы имеем дело не с каким-то психопатом, случайно выбирающим своих жертв, а с высокоорганизованным убийцей, у которого есть определенная цель. И какова же она?

– Цель есть всегда, даже если убийства на первый взгляд кажутся случайными. У серийного убийцы зачастую есть план и четкое понимание того, что он делает, – говорю я, поднимаясь и начиная мерить комнату шагами. Мне всегда легче думается, когда я нахожусь в движении. – Не стоит наделять «Нью-йоркского скопца» какой-то исключительностью и высоким интеллектом, нет, это все не про него. То, что он делает, это либо месть, либо… попытка что-то исправить…

В голове крутится еще какая-то мысль, но я никак не могу за нее ухватиться. Перед глазами всплывают разные образы: заголовки статей, фотографии с мест убийств…

– Может, он считает себя кем-то вроде санитара леса и очищает наше общество от зараженных? – перебивает ход моих мыслей вопрос Кевина. – Ведь кто знает, к каким еще последствиям могли привести его опыты? Может, он хочет все исправить?

– Интересная мысль, конечно, но мне кажется, у него другие импульсы. Он не санитар, он жертва. Точнее, он считает себя жертвой… человеком, обманутым наукой… он пытается что-то исправить в своем прошлом, в прошлом этих женщин… – я впервые делюсь своими соображениями относительно убийцы с Кевином, при этом он не пытается меня перебить или остановить, напротив, я ощущаю на себе его восторженный и заинтересованный взгляд, и это придает мне силы и уверенности. – В любом случае он единственный, кто знает всех, кто принимал участие в этом исследовании.

Оказавшись на кухне, я достаю из холодильника бутылку вина и разливаю по двум бокалам. Продолжая прокручивать в голове эту версию, я протягиваю Кевину один из них, после чего отхожу к барной стойке и медленно сползаю на пол. Мне нужно личное пространство и глоток холодного «шардоне» с освежающим цитрусовым послевкусием.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и точно отгораживаюсь от внешнего мира, вновь погружаясь в пучину страстей, терзающих душу «Нью-йоркского скопца».

– Убийство – это его точка наивысшего сексуального напряжения. Это его оргазм. А дальше… дальше он проживает свою травму… Акт оскопления – это его путь к очищению… к перерождению…

Открываю глаза и одним глотком допиваю содержимое своего бокала, резко вставая.

Кевин сидит на диване в той же позе, что и несколько минут назад, напряженно глядя на меня.

– Ты сможешь найти адрес этого доктора?

– То есть ты снова в деле, так?

– Только если ты меня поддержишь. Одна я не справлюсь, – говорю я, стараясь не переигрывать с жалобными интонациями.

– Что ты со мной делаешь? – обреченно вздыхает Кевин, и я понимаю: этот бой я выиграла. – Но это все завтра, а сейчас мы смотрим «Холодное сердце»!

– Хорошо, – улыбаясь, соглашаюсь я, после чего добавляю: – Только давай закажем пиццу, я умираю с голоду.

Глава 27

Не откладывая в долгий ящик, уже на следующее утро Кевин не просто раздобыл адрес доктора Уинтера Дэвиса, но и предложил проехать к нему в гости, и вот час спустя я уже сижу на переднем сиденье «мустанга», наблюдая, как Кевин, четко следуя инструкциям навигатора, встает в поток машин, съезжающих с Сороковой авеню в сторону туннеля Линкольна под Гудзоном.

Ради этой вылазки я отменила прием всех своих пациентов, а Кевин взял отгул по семейным обстоятельствам. Если мне не изменяет память, такую вольность он позволяет себе впервые, а все потому, что я, согласно его характеристике, взбалмошная и безрассудная любительница.

– Знаешь, я тут подумал, – неожиданно нарушает тишину Кевин, когда мы въезжаем в туннель и в машине становится темно. – Все-таки мы сейчас в тяжелые времена живем… рыночные отношения уже не в цене. В моде сейчас прагматизм. Я – тебе, ты – мне.

Губы растягиваются в улыбке, еще немного, и я точно закачу глаза.

– Хорошо. Чего хочешь? – спрашиваю я, стараясь сдержать смешок, застрявший в горле.

– Ты знаешь, я человек широкой души, но бережливый.

– Скупердяй.

– Я хотел бы это называть бережливостью.

– Называй как хочешь. Ближе к делу.

– У меня пропадают два билета в кино и столик на двоих в самом лучшем ресторане Нью-Йорка.

– Ты меня приглашаешь на свидание?

– Нет, что ты? Просто один друг выручит другого, – в его голосе слышится усмешка.

– Договорились… друг, – делаю вид, что не заметила двойного смысла его предложения.

– Вот и славно. Я хотел это обсудить еще вчера, но решил не форсировать.

– То есть ты не только скупердяй, но еще и тормоз… ой, прости, бережливый тормоз.

– Мерида, я ведь могу нажать на газ, ты только скажи, – говорит он каким-то не своим голосом: низким и сдавленным.

– Не говори глупости, ты же знаешь, я люблю спокойное и культурное вождение, – отвечаю я, отворачиваясь к окну, сильно кусая губу.

Мучительная тишина, повисшая в воздухе, словно тяжелая гранитная плита давит на мозг. Смотрю на Кевина: он крепко сжимает руль, напряженный взгляд, устремленный на дорогу, челюсть плотно сцеплена. Он сильный, смелый, настойчивый и любит доминировать. Перед глазами неожиданно вспыхивает листок с именами, где последним я записала «Кевин».

– Что-то случилось? – нарушает ход моих мыслей он, резко оборачиваясь ко мне.

– Нет, просто задумалась. Что, если это действительно он?

– Знаешь, я не должен тебе этого говорить, но Блэкман считает, что жертв больше. Он нашел еще как минимум трех, помимо тех шести, что давала мне ты.

– Еще три… то есть в общей сложности «Нью-Йоркский скопец» убил уже не шесть, а девять женщин. Девять из пятнадцати.

– Типа того, но я ни разу не слышал от него ни про эксперимент, ни про какие-то другие медицинские штуки… а вообще, этот твой Рори очень странный тип. Такое чувство, будто он никому не доверяет, даже своим. Несколько дней у него на доске висел Ари Бойд и еще какая-то женщина, но я не видел, чтобы он вызывал кого-то из них в участок. Скорее, он все это делает для отвода глаз, чтобы ему никто не мешал. Его у нас как-то сразу все невзлюбили.

– Он крутой специалист. Когда-то я мечтала работать с ним бок о бок, но…

– А теперь ты решила соревноваться с ним в мастерстве и смекалке, – торжественно заканчивает мою подавленную речь Кевин. – И с тобой мне куда приятнее иметь дело!

* * *

Проведя в пути уже час, теперь, когда до места назначения остается не больше двух миль, мы встаем в жуткую пробку на Южной Стейт-роуд. Кевин раздраженно выглядывает из окна, пытаясь понять, что там происходит впереди, но из-за огромного кузова грузовика, разместившегося на всю ширину полосы, он ничего не видит.

– Мы никуда не опаздываем, – напоминаю ему я и, чтобы хоть как-то отвлечь его от дороги, спрашиваю: – Знаешь, после вчерашнего разговора с тобой я снова много читала разных статей об этом исследовании и о тех, которое проводили другие ученые. И вот что поняла: оказывается, сегодняшние технологии позволяют определить, происходит ли в организме беременной женщины гормональный скачок, не свойственный полу ее будущего ребенка…

– Мерида, давай проще, я вчера еле выдержал все эти научные статьи, гены, гормоны… в чем суть?

– Если честно, я тоже не уверена в том, что мне удалось все правильно понять, но, если я права, то еще в середине прошлого века ученые всерьез полагали, что могут влиять на сексуальную идентификацию человечества. То есть если во время беременности у женщины обнаруживался тот самый гормональный скачок, который мог в результате привести к нетипичной гендеру сексуальности, этого можно было бы избежать путем обычной гормональной терапии… Но биоэтики возмутились таким новаторством, и проект закрыли…

Кевин тяжело вздыхает, и, поджав губы, качает головой, невербально давая понять – он не понял ни слова.

– Попробую иначе. Ты слышал про «Закон о сердцебиении»? Его приняли в этом году сразу пять Штатов.

– Решила сменить тему? Хорошо. С чего такой интерес к абортам?

– Откуда ты знаешь про аборты? Я обычно не вникаю в тему передачи Синди Вуд, но недавно неожиданно втянулась. Удивительно, но я никогда особо не задумывалась о том, какие причины считаются легитимными для прерывания беременности.

– Может, подумаешь еще? – бубнит Кевин.

– Прости, но для меня это важно. В общем, они хотят заставить женщину рожать, даже при условии, что ребенок может родиться с какими-то физическими или ментальными проблемами.

– Может, это и правильно, ведь это живой человек. Он имеет право на жизнь, как и любой другой, даже если у него какая-то не та хромосома, разве нет?

– А если женщина не хочет этого ребенка? – спрашиваю я, не скрывая своего удивления.

Мне казалось, что даже мои очень консервативные родители никогда бы не поддержали эту бесчеловечную позицию. Но услышать такое от Кевина стало для меня полной неожиданностью.

– Что, если женщина не хочет быть матерью?

– Это, конечно, все меняет, хорошо, что я не женщина, – пытается отшутиться Кевин, глядя мне в глаза. – Но знаешь, иногда мне кажется, что мы дали женщинам слишком много прав и свобод, а теперь жалеем.

– Серьезно? По-моему, этот закон недопустим, – отвечаю я, не будучи уверенной в том, что мы все еще говорим об абортах, а не об эмансипации женщин в целом.

– Согласен. Я вообще привык доверять твоему мнению.

– Не так быстро, ковбой. Я не просто так вспомнила об этом законе в контексте нашего дела. Вот смотри, если допустить, что все эти исследования верны, то получается, женщину еще семьдесят лет назад лишили права самостоятельно принимать решение относительно сексуальности ее будущего ребенка. То есть сегодня, когда известные люди применяют гормональную терапию в отношении своих несовершеннолетних детей в угоду их каких-то незрелых фантазий – мы это приветствуем. Но беременная женщина, которой диагностировали такую вероятную особенность развития ее ребенка, вынуждена с ней мириться… Хотя нет, о чем это я вообще говорю, у нее нет даже такой возможности! Нет доступа ни к этой информации, ни, тем более, к этим способом корректировки. Я тебе больше скажу, большинство женщин даже не догадывается об этом!

– Мерида, ты чего так завелась? – спрашивает Кевин с широко раскрытыми глазами, полными неподдельного удивления. – Я с тобой полностью согласен. Мы живем в варварском обществе.

– Ты сейчас смеешься?

– Нет, но помочь тебе добиться отмены закона я не могу, – выдыхает он, наконец объезжая грузовик и почти сразу же, следуя указаниям навигатора, съезжает с главной дороги на Уиндермир-авеню. – А вот помочь с доктором постараюсь. Мы на месте!

* * *

Кевин останавливает машину, и я с интересом смотрю на жилые дома по обе стороны дороги. Справа от меня стоит длинный кондоминиум, главная особенность которого заключается в том, что он не представляет собой что-то единое по цвету и стилю, а скорее является воплощением того, как если бы кто-то собрал вместе несколько похожих домов и склеил их между собой: одна секция выкрашена в красный, другая – в серый, а третья – и вовсе отделана кирпичом. По левую же сторону стоят привычные глазу одноэтажные домики, с более или менее ухоженными территориями, укрытыми пушистым снежным ковром.

– Нам в этот дом, – говорит Кевин, и я рада узнать, что доктор Дэвис проживает в самом необычном кондо, который мне когда-либо доводилось видеть.

Зябко кутаясь в свою куртку, я плетусь за Кевином к секции, выкрашенной в серый цвет, зажатой между синей и красной. Перед домом стоит старый темно-вишневый пикап незнакомой мне марки.

Когда я подхожу к двери, Кевин уже успел сообщить о нашем появлении, я слышу два поворота ключа, и дверь тут же со скрипом откатывается назад. На фотографиях, которые мне удалось найти в интернете, ему было не больше тридцати пяти лет, он был молод, подтянут и глаза его горели огнем новых открытий, однако у меня нет и грамма сомнений, что этот высокий и немного сутулый мужчина с круглой лысой головой и рваной щетиной серебристого оттенка, что сейчас стоит перед нами в домашних вытянутых трико и темной застиранной кофте, и есть шестидесятитрехлетний Уинтер Дэвис.

Он смотрит на Кевина, после чего переводит взгляд на меня и снова на Кевина.

– Вы мои новые соседи? – басит мужчина, кивая в сторону синей секции и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Не шумите, не выгуливайте своих псов и детей на моем газоне, и будем жить мирно.

– Мы из полиции, – чеканит Кевин, тыча мужчине в лицо своим удостоверением.

Он снова по очереди смотрит на нас, слегка прищурив глаза и раздув ноздри. Наконец, выбрав себе в собеседники Кевина, спрашивает:

– Вы наконец решили поверить мне. Вы нашли остальных женщин?

От этого простого вопроса у меня перехватывает дыхание. Я смотрю на мужчину, но неожиданно вижу его совсем другими глазами. В нем порядка 6,5 футов роста, широкие плечи. И, несмотря на значительный возраст, в его руках чувствуется сила.

Он сжимает сухими пальцами дверной косяк, нетерпеливо ожидая ответа на свой вопрос. Я слышу голос Кевина, но не могу разобрать слов.

Медленно поднимаю голову, заставляя себя снова посмотреть доктору в лицо, как раз в тот момент, когда он внезапно хлопает дверью.

Кевин толкает дверь вперед, я слышу звон падающих предметов и тяжелый отдаляющийся топот.

– Вернись в машину, – приказывает Кевин и, швырнув мне в руки ключи, тут же исчезает из вида.

Я продолжаю стоять на пороге, с опаской заглядывая внутрь: журнальный столик перевернут, на полу разлитое молоко и осколки разбитого стакана, сваленный на пол стеллаж с книгами. Издалека доносится звук захлопывающейся двери, и ветер тут же приносит мне слово «стой», сказанное голосом Кевина.

– Добрый вечер, здесь есть кто-то? – аккуратно спрашиваю я, продолжая крепко сжимать в ладони ключи от «мустанга».

Дом словно замер, и в наступившей тишине я слышу музыкальную заставку вечернего ток-шоу Синди.

– Простите, здесь есть кто-то? Я хочу просто поговорить, – повторяю я свою просьбу, осторожно ступая внутрь.

Глава 28

Я стою возле стены, а точнее, напротив карты США размером со стену. Почти все восточное побережье исколото разноцветными иголками, к которым привязаны нитки, соединяющие эту точку на карте с фотографией или именем на стене. Это все женские имена и фотографии, и многие из них перечеркнуты красным фломастером.

Мне уже доводилось видеть нечто подобное в рамках учебы. Во время лекций по прикладному анализу поведения профессор Лимерман демонстрировал подобные схемы, которые удавалось иногда обнаружить в ходе обысков жилищ серийных убийц, но в реальной жизни я сталкиваюсь с таким впервые.

Я уже посчитала количество имен и фотографии на стене, и цифра пятнадцать теперь пульсирует у меня в мозгу, точно короткие разряды тока, заставляющие мое сердце неистово стучать в груди.

Не знаю, как долго я бы еще стояла в таком оцепенении, невидящими глазами уставившись в одну точку перед собой, если бы кто-то не схватил меня за руку. От неожиданности и парализующего страха у меня перехватывает дыхание. Я вздрагиваю, с губ срывается странный звук, похожий на писк.

– Какого черта ты тут делаешь? – слышу я знакомый голос и, резко обернувшись, встречаюсь глазами с Кевином.

Погоня за убийцей изрядно его вымотала, он весь мокрый, на лбу ссадина.

– Ты упустил его, да?

– Давно не встречал такого резвого старика. Я уже дал ориентировку, – бурчит Кевин, словно не замечая своего помятого вида. – Я сказал тебе ждать в машине!

– Здесь никого нет, – вяло оправдываюсь я, после чего, оборачиваясь к карте, добавляю: – Посмотри, что я нашла.

Кевин встает рядом со мной. Я вижу, как бегают его глаза от иголочек к фотографиям и именам женщин. С каждым таким движением его взгляд становится острее и напряженнее.

Я вместе с ним продолжаю внимательно изучать каждую из них, хотя уже точно знаю, что здесь все шесть известных мне убитых женщин и еще девять вероятных участниц того же злополучного эксперимента.

Я делаю шаг назад, все еще не в силах оторвать взгляд от стены, когда неожиданно замечаю еще одну фотографию. На ней изображена молодая женщина с младенцем, эта фотография находится наверху и, в отличие от остальных, у нее нет соединительной иголки на карте.

Кто эта женщина? Может быть, он потерял свою жену и ребенка… или она от него ушла, и он сорвался…

– Рик, похоже, это он, – слышу я голос Кевина и замечаю, как он зажимает плечом телефон, делая какие-то пометки в своем блокноте. – Да, я уже доложил, но нужно подключать местных. Да, я здесь. Жду.

– Ты вызвал федералов? – когда он вешает трубку, я тихо спрашиваю, прекрасно зная ответ.

– Мерида, я не мог иначе. Особенно теперь, ты же сама видишь. Это он, наш убийца!

– Похоже на то, – рассеянно соглашаюсь я, осматриваясь.

Когда я только вошла в дом, я концентрировала свое внимание не столько на внутреннем убранстве дома, сколько на возможность наткнуться-то на кого-то еще.

Медленно осмотревшись внизу и убедившись, что там никого нет, я взяла с кухни нож на случай самообороны и только после этого начала свое восхождение на второй этаж. Я поочередно заглядывала в комнаты, остававшиеся для меня серыми и безликими, и убедившись, что там никого нет, продолжала свой путь дальше.

На втором этаже оказалось три спальни и два санузла. Многовато комнат для одного человека, но об этом я задумываюсь только сейчас, медленно выходя из спальни, которую доктор Дэвис отдал под планирование географии своих убийств.

– Куда ты собралась? – спрашивает меня Кевин, выглядывая в коридор. – Я должен тебя видеть.

– Я хочу просто осмотреться. Он все равно сюда не вернется, не сегодня, – отвечаю я и вхожу в комнату напротив.

Оставив дверь открытой, так, чтобы оставаться на виду для Кевина и при этом самой фоном слышать его бесконечные переговоры по телефону. Свет я включила еще несколько минут назад, когда впервые заглянула сюда, но тогда я не увидела и половины этого милого бело-голубого убранства. Аккуратно ступая по чистому кремовому ковролину, я подхожу к стене, украшенной рамками с фотографиями. На двух снимках изображен младенец с красным морщинистым личиком, но вот в остальных рамках, а их очень много, фотографии детей самых разных возрастов, с похожими чертами лица, но при этом какими-то ненастоящими эмоциями. Такие фотографии обычно используют как заставку для продажи фоторамки.

Отложив нож на крышку комода, я осторожно снимаю одну из них и, отщелкнув заднюю стенку, заглядываю внутрь.

Так и есть, это не фотографии его сына, это просто картинки чужого счастливого ребенка…

Игрушки, что стоят на полках шкафа, по-прежнему упакованы в коробки и рассчитаны на возраст от нуля до пятнадцати лет.

От этой картины у меня к горлу подкатывается ком. Еще недавно антресоли в моей квартире были такой же молчаливой инсталляцией моей бесконечной любви к единственным племянникам. Я покупала им подарки на каждый праздник, но, не имея возможности подарить, просто складывала в шкаф, сама не понимая, для чего.

Может быть, и он делает это неосознанно? Может быть, это его попытка попросить прощения у сына?

Я подхожу к кроватке, она заправлена мягким пушистым пледом с голубым мишкой. Провожу рукой по шелковистым ворсинкам, ощущая приятный аромат свежести. Наклоняюсь ближе и вдыхаю запах стирального порошка.

Здесь никто не живет, никто не спит в этой кровати, но при этом он регулярно стирает постельное белье, точно ждет… надеется, что все может измениться…

– Мерида, ты где? – кричит Кевин и тут же врывается в комнату. – Это что такое? У него есть ребенок?

– Думаю, уже нет, – отвечаю я, делая шаг в сторону выхода.

С появлением Кевина все в комнате как-то изменилось, точно, ворвавшись сюда, он уничтожил тот нежный мир, который так оберегал владелец дома.

– Поймали. Местные сейчас его везут в участок.

Коротко киваю, но продолжаю молчать. В отличие от Кевина, я не испытываю чувства торжества или какой-то победы. И это странно.

– Но вот федералы и этот твой Рори Блэкман будут здесь в течении получаса. Я не смогу отвезти тебя домой, поэтому надо подумать, что мы будем говорить. Если хочешь, можем сказать правду. Это полностью твоя заслуга, и я очень хочу, чтобы все об этом узнали.

– А есть другой вариант?

– Честно говоря, его нет. Мне только что звонил Мортимер, за мое самоуправство он пригрозил вышвырнуть меня из участка.

– Но он же этого не сделает, да? – спрашиваю я, виновато заглядывая в глаза Кевина.

* * *

Мне уже доводилось приезжать на задержание или же на место преступления в составе группы ФБР. И сейчас, сидя на переднем сиденье «мустанга», я откидываюсь на спинку своего кресла и, глядя в зеркало заднего вида, спокойно наблюдаю за происходящим, будто сама являюсь частью этой группы людей. С их появлением тихая и уютная улица вдруг ожила и озарилась таким светом, что соседям близлежащих домов потребуется плотно затянуть шторы, чтобы хоть как-то спастись от этих ярких красных огней, назойливо бьющих в окна.

Я насчитала пять мини-фургонов и еще около трех легковых машин, столпившихся у входа в серую секцию пестрого кондо. Если не подвело зрение, среди прочих сотрудников ФБР мне удалось разглядеть Рори Блэкмана. Одетый в черное пальто, он размашистой походкой прошел внутрь дома и вот уже несколько минут как не выходил и, что самое главное, не требовал скорого знакомства с истинной виновницей этих событий. Если бы у меня был выбор, я бы предпочла отсидеться в тени. Амбициозной отличницы и любимицы профессора Лимермана, уверенной в своей исключительности и природном чутье, уже больше нет. Зато есть неуверенная, сопереживающая и растерянная молодая женщина, которая привыкла подвергать сомнению каждый свой шаг и каждое решение.

Пять лет назад, работая над своим первым делом, я ошиблась и, сколько бы раз доктор Крамер не пыталась оправдать этот проступок отягчающими обстоятельствами, жизнь Одри Зейн уже не вернуть. Это был жестокий урок, который преподала мне жизнь. И я сделала выводы.

– Ты не замерзла? – спрашивает меня Кевин, неожиданно садясь за руль. Я качаю головой, не понимая, что происходит. – Я все уладил, мы можем ехать.

– Прости, я не хотела, чтобы так все вышло.

– Все нормально. Так даже лучше. Завтра все это закончится, и мы отметим это походом в ресторан. Ты обещала! – подмигивая, говорит он, выруливая на дорогу. – А пока я отвезу тебя домой.

– Ты не рассказал им про меня? – с надеждой в голосе спрашиваю я.

– Нет, я сказал так, как мы и договаривались. Блэкман хочет лично встретиться и поговорить с тобой. Так что завтра милости просим к нам в участок. Только прошу тебя, никакой самодеятельности.

– Не волнуйся, все будет в лучшем виде. Я умею быть убедительной, тебя не в чем будет обвинять.

Тонко улыбаюсь, провожая взглядом вспыхивающие огни полицейской иллюминации.

Глава 29

Закрыв кабинет для спиритических сеансов на обеденный перерыв, я, как и было договорено, приезжаю в полицейский участок. Мне уже доводилось выходить в город в образе жрицы мира мертвых Джены: в цветастой многослойной юбке, с косынкой на голове, с красной помадой на губах и черно-зелеными тенями на глазах, с огромными перстнями на каждом пальце и цепями, плотно закрывающими тот фрагмент декольте, который остался не покрыт тканью. Я привыкла ловить на себе самые разные взгляды, от любопытства до удивления, но в Девятом полицейском участке Нью-Йорка меня встречают, не скрывая своего отвращения. Парень, что стоял у входа, провожая меня взглядом, громко сплюнул себе под ноги; охранник, что обычно приветливо здоровался со мной, когда я приходила к Кевину, сегодня сделал вид, будто вовсе не узнал. Мужчины, что стояли в коридоре и шумно что-то обсуждали, замолкли, едва один из них увидел меня и подал остальным знак глазами. Я же, не оборачиваясь, продолжаю свой путь по коридору, пока мне на встречу с обеспокоенным лицом не выходит Кевин.

– Мерида, что-то случилось?

– В смысле? Мы же договорились встретиться.

– Да, но ты в таком виде.

– Не хочу никого вводить в заблуждение, – отвечаю я, замечая, как из дальнего кабинета в нашу сторону идет верзила со шрамом над правым глазом. По мере приближения ухмылка на его лице становится все более ехидной и идиотской. И прежде чем он поравняется с нами, я успеваю сказать Кевину: – Не реагируй.

– О, ну наконец-то, – щелкая языком, приветствует меня Мигель, и я тут же ощущаю противный запах жареного масла и какого-то кислого соуса, следы которого все еще можно разглядеть в уголках его рта. – Правильно, незачем притворяться нормальной бабой, когда ты чучело огородное.

– Пасть закрой, – выдавливает Кевин, и я вижу, как напрягаются его мускулы.

– А ты бы не тявкал тут, а то снова посадят на скамейку запасных, так и до патрульного докатиться недолго, – ухмыляется Мигель, наслаждаясь своим превосходством. – Я все никак в толк не возьму, у нас на районе своих бросали ради горячих телок, но чтобы увиваться за пугалом… Это днище, чувак…

Кевин замахивается кулаком, и я тут же встаю между ними. Еще одной драки я не допущу.

– Рада, что повеселила тебя, – говорю я верзиле. – А теперь уже иди отсюда.

– Днище-е-е, – злорадно улыбаясь, говорит Мигель, показывая какой-то странный жест рукой и с противно высунутым языком, значение которого остается загадкой для меня, но, вероятно, хорошо знакомо Кевину. Я чувствую, как деревенеют его мышцы под моими ладонями, как учащается пульс в груди.

В этот момент дверь кабинета открывается, и на пороге появляется седовласый высокий худощавый мужчина. Смерив нас оценивающим взглядом, он протягивает мне руку в знак приветствия.

– Полагаю, вы и есть та самая Дженифер Рид, – говорит он хриплым низким голосом.

Я коротко киваю, и он продолжает:

– Приятно познакомиться, я спецагент ФБР Рори Блэкман.

* * *

Я предполагала, что Кевин будет присутствовать при нашем разговоре, однако в кабинет Блэкман пригласил только меня. В комнате довольно тесно из-за стеллажей с папками, расставленных вдоль каждой стены, и даже единственный источник света – окно под потолком – поджато стеллажом под самый край. А лампа с зеленым металлическим абажуром, что стоит на письменном столе, светит хуже ритуальных свечей. Однако света вполне достаточно, чтобы рассмотреть пробковую доску с фотографиями фигурантов расследуемого дела. Сейчас на ней только два кандидата: Ривер и доктор Дэвис.

– Здесь мрачновато, – поясняет Блэкман, усаживаясь за стол. – Но зато тихо, и никто в спину не дышит.

При этих его словах я почему-то оборачиваюсь назад и смотрю на плотно закрытую дверь. Тонкая полоска света явственно дает понять, что Кевин меня не ждет. Снова ровно сажусь на стуле и, встретившись с колючим взглядом Блэкмана, тонко улыбаюсь, не зная, с чего начать. Точно маленькая девочка, которой повезло воочию увидеть своего супергероя, я испытываю трепет и восхищение, еще немного, и, может быть, даже осмелюсь попросить автограф.

– Детектив Дорр мне рассказал о вашем частном расследовании, но я бы хотел услышать все из первых уст, если вы не возражаете.

– Да, все так и было, – невпопад отвечаю я, но Блэкман меня не перебивает, а молча слушает, и я продолжаю: – Попросила Кевина проехать со мной по этому адресу, сказав, что это может иметь отношение к моему личному делу, то есть он не думал, что я все еще занимаюсь расследованием убийства Линды Саммерс и других женщин.

– Как давно вы поняли, что это не единичное убийство?

– Да наверное, сразу, как только увидела репортаж с места убийства… – задумчиво тяну я, вращая массивный перстень с красным камнем на указательном пальце. – Хотя нет, это случилось позже. Когда я узнала о некросадизме, о том, что женщине посмертно отрезали все половые признаки. В этом акте отчетливо читался символизм, которого обычно не бывает в убийствах на почве страсти, ненависти…

– Допустим, и этой особенности оказалось достаточно для того, чтобы вы объединили в одну серию сразу несколько эпизодов. Я так понимаю, когда детектив Дорр запрашивал дела из архивов разных штатов, он действовал по вашей указке, так?

– По моей указке?.. Ну, я бы это так не назвала… Кевин отличный детектив, и он никогда не пошел бы у меня на поводу, если бы сам не допускал такой возможности.

– Допустим. Я правильно понимаю, что вы и есть та клиентка, которой Ривер делал татуировку в момент, когда к нему в салон ворвался детектив Дорр и его напарник сержант Камадро?

Блэкман смотрит на меня в упор, и от этого его взгляда становится не по себе. Когда Кевин говорил мне о том, что он никому не доверяет, я наделила его слова несколько иным смыслом. Не доверяет не значит – подозревает, не значит – расчищает дорогу… То благоговение и восхищение, которые я испытывала в его присутствии еще в начале нашей беседы, бесследно исчезли, оставив после себя странную настороженность и даже тревогу. Это уже второй прямой вопрос, в котором главным фигурантом выступает не убийца, а Кевин.

– Для чего вы меня позвали? Чтобы я помогла вам написать рапорт на детектива Дорра? – спрашиваю я, глядя ему в глаза и опуская руки на стол.

– Считаете, я должен это сделать?

– Я привыкла считать вас одним из самых крутых криминальных психологов. Профайлером, которому удалось поймать таких ублюдков, как Джозефа Гудо – «Алфавитного душителя», Брюса Лонга – «Мясника из Техаса»…

– Энтони Мейсона – «Лесника из Мэна», – подхватывает Блэкман, продолжая буравить меня холодным взглядом. – А вы, я так полагаю, решили начать свой список с «Нью-Йоркского скопца»?

– Не нужны мне никакие списки, – выдавливаю я, чувствуя в горле горечь обиды. – Профессор Лимерман рассказывал нам о вас как о легенде, и знаете, мне хочется верить, что вы действительно заслуживаете всех его восторженных слов и такого откровенного восхищения.

Блэкман смотрит на меня с каменным лицом, ни одной эмоции, ни одной подсказки. Но вот левая часть его лица медленно начинает приходить в движение, точно первые ростки пробуждаются после затянувшейся зимы, я замечаю мелкие морщинки у глаз, легкое натяжение уголка губы, стремящееся вверх.

– Этот старый плут до сих пор читает лекции, и теперь я его герой? – спрашивает Блэкман, позволяя себе немного расслабиться и улыбнуться.

Улыбка получается кривой и неестественной. И сейчас я понимаю, в чем главный феномен его холодного и отрешенного выражения лица. Его правая часть почти полностью парализована. Глаза, пожалуй, единственный орган, который работает синхронно и слаженно, в остальном же – полная дисгармония, которая и сводит на нет все попытки прочитать его мимику.

– Так вы, получается, ученица старика Лимермана. Он отличный профайлер, и, на мой взгляд, лучший преподаватель по теории поведенческого анализа. Не посрамите его репутацию, – говорит Блэкман и, окинув взглядом, точно только сейчас заметил мой наряд, продолжает: – Сбивать с толку собеседника – это его новая находка?

– Напротив, это желание быть честной с окружающими. Не люблю, когда возникает недопонимание. Я больше не профайлер, я больше не работаю ни с ФБР, ни с полицией. Теперь у меня свой кабинет ритуальной магии в Бруклине.

От удивления лицо Блэкмана немного вытягивается, если такое вообще возможно в его случае. Но, быстро сориентировавшись, он возвращает меня к теме нашего разговора:

– Хорошо, – нетерпеливо разводит руками Блэкман. – Вернемся к детективу Дорру и тому, что произошло вчера в доме доктора Дэвиса.

– Как вы уже знаете, я попросила Кевина сопроводить меня, он не знал, что эта поездка имеет какое-то отношение к убийствам, которые вы расследуете.

– То есть вы до этого неоднократно проявляли интерес к этому делу и даже давали ему задания, но при этом вчера он поверил вам и, ничего не подозревая, повез по указанному адресу? Вы настаиваете на этой версии?

В комнате снова становится напряженно и душно. Откидываюсь на спинку своего стула, но по-прежнему испытываю дискомфорт в спине. Удобной позы мне не найти, не в этих стенах.

Блэкман не сводит с меня глаз, фиксируя каждый жест, каждое движение моих глаз. Физигномика – тончайший инструмент профайлера. Опыта у него не занимать, Блэкман явно преуспел в этом ремесле.

– Чего вы от меня хотите? – прямо спрашиваю я, явно проигрывая эту схватку. – Хотите отстранить детектива Дорра от дела или, может быть, он вам настолько неприятен, что вы решили сразу загубить его карьеру?

– Я хочу понять, как давно вы путаетесь у меня под ногами, – с кривой натянутой улыбкой отвечает Блэкман, упираясь локтями на стол и складывая руки домиком.

– Полагаю, что давно, но я ни на что не претендую. Можете этого ублюдка считать вашей собственной победой.

– Даже так? Сколько в вас нравственного благородства! Друга своего готовы защищать ценой собственной свободы, вы же, полагаю, помните, что за преднамеренное препятствие расследованию предусмотрена статья…

– Я не препятствовала… я пыталась помочь…

– Вам хотелось так думать, но я вижу это иначе, – говорит он, предупредительно поднимая указательный палец – как молчаливое напоминание о том, кто здесь главный. – Так вот, я закончу свою мысль, не перебивайте. То, что вас не беспокоит ваша карьера, я уже понял. Но зачем вы так подставляете детектива Дорра? Что касается второго, то вину Дэвиса еще нужно доказать! И с чего вы взяли, что я нуждаюсь в ваших подачках? Считаете себя умнее меня?

– Ну, это не вы вычислили серийного убийцу, а я и детектив Дорр. Простая констатация факта.

– Отлично, я рад, что мы разобрались хотя бы с этим, – самодовольно ухмыляясь, сообщает мне Блэкман, и я осознаю свою оплошность.

– Нет. Я не то имела в виду.

– Успокойтесь. Я не идиот, за которого вы меня почему-то принимаете. Думаете, я хоть на секунду поверил в эту чушь, о том, что он не знал, куда ехал? – гремит Блэкман, ударяя кулаком об стол. – Поэтому повторяю, здесь не то место и не та компания, которая оценит ваши игры в благородство. Вы мне уже достаточно намусорили под ногами, и только рекомендации и личная просьба Лимермана удерживают меня от того, чтобы не завести на вас дело.

Смотрю на него в упор, чувствуя, как смысл его слов, точно болезненная инъекция, медленно проникает в мозг.

Он с самого начала знал, кто я, через что прошла и чем занимаюсь. Но предпочел сыграть со мной в эту дурацкую игру… Чтобы воочию показать свое превосходство? Свое мастерство? Или что-то еще? Может быть, его задело, что я оказалась быстрее и сообразительнее его?

– Давайте начнем все с начала, и на этот раз я хочу услышать правду, – слышу я приглашение к диалогу, но продолжаю ощущать на себе его тяжелый пронизывающий взгляд.

Опустив голову, кусаю губы, чувствуя себя так, будто снова прогуляла урок математики и меня вместе с родителями вызвали на беседу с директором школы. Хочется встать и просто уйти. Выбежать из этой мрачной, затхлой конуры и сделать глоток свежего воздуха, снова ощущая себя сильной и свободной. Но я все еще здесь, молча изучаю кружевной рисунок на одном из лоскутов своей пестрой юбки, точно это самое важное, что происходит со мной здесь и сейчас.

Глава 30

Вопреки моим опасениям, Блэкман, похоже, не собирался писать на Кевина рапорт и даже не думал о том, чтобы отстранить его от расследования, хотя имел на то все основания. Вместо этого он позволил ему лично допросить Уинтера Дэвиса в то время, как мы с ним встали за фальшзеркалом.

Эта идея показалась мне настолько неожиданной, что даже сейчас, снова оказавшись запертой с ним в маленьком, душном, но на этот раз более светлом пространстве, я продолжаю бросать на него недоверчивые взгляды в ожидании какого-то подвоха.

Нет никаких сомнений в том, что доктора Дэвиса уже допрашивали и, может быть, даже не один раз, и все же я вижу, как в комнату для допросов, ссутулившись и понуро опустив голову, входит высокий лысый мужчина, на фоне которого Кевин выглядит неожиданно коренастым.

Оборачиваюсь на Блэкмана, если не в поисках ответов, то хотя бы подсказок, однако он стоит с каменным лицом, сложив руки в замок на спине. Противное предчувствие закрадывается в душу, но я слышу голос друга и снова переключаю свое внимание на то, что происходит за стеклом.

– Кто изображен на этом снимке? – начинает свой допрос Кевин, выкладывая на стол фотографию.

– Моя жена – Кэтрин Дэвис и мой сын Уинтер-младший, – четким голосом отвечает доктор Дэвис.

Я хорошо запомнила тот снимок, что висел над жуткой картой и не имел никакой соединительной точки на ней. Сына в честь отца часто называют в семьях, где существует культ преемственности поколений, где есть династийность.

Думая об этом, я невольно вспоминаю о Кристофере Сайрусе и неоправданных надеждах его отца, а еще о том, что за последние сутки дважды проигнорировала его звонки.

– Она ушла от меня четырнадцать лет назад, вместе с сыном.

– Вы видитесь?

– Нет.

– Почему она ушла?

– К чему опять эти тупые вопросы? – неожиданно срывается доктор Дэвис, отодвигаясь от стола. – Я уже отвечал на них, чего вам от меня надо? Я ищу свою жену и ребенка. У меня есть на это право!

– Но разве вы не получали запрет на приближение к ним? – ровным голосом напоминает ему Кевин, выкладывая на стол какой-то лист бумаги.

– Это было четырнадцать лет назад. Я тогда был совсем другим человеком, – говорит мужчина, обхватывая голову руками. – Она все неправильно поняла… те бумаги ничего не значат… уже не значат… когда у меня родился сын, я все переосмыслил… я отказался от науки…

Я обратила внимание на его руки еще в тот день, когда он встретил нас на пороге своего жилища, и сейчас, глядя на них, я думаю только о том, как он душил своих жертв.

Пальцы сильные, но сухие и какие-то неповоротливые…

Делаю шаг вперед, не веря своим глазам. Мизинец его правой руки неестественно скрючен и почти не двигается.

Этот изъян пропечатался бы на шее каждой жертвы и стал бы чуть ли не такой же отличительной меткой убийцы, как и акт оскопления. Но об этой особенности не было указано в материалах вскрытия ни одной из женщин, фигурирующих в деле «Нью-Йоркского скопца»…

Становится не по себе. Украдкой смотрю на Блэкмана, но он словно застыл на месте: не двигается, не дышит, и, кажется, даже не моргает.

Тяжело сглатываю, снова поворачиваясь к стеклу, наблюдая, как Кевин выкладывает перед доктором Дэвисом серию фотографий.

– Кто эти женщины?

– Не знаю… какое это имеет значение? Почему вы меня о них спрашиваете?

– А как насчет этой карты? Она тоже не имеет значения? – напирает на него Кевин, выкладывая на стол еще один снимок.

– Это мое исследование… но вы все равно ничего не поймете! Я хотел изменить этот мир.

– Расскажите, я весь внимание.

– Это было давно, очень давно, я тогда был другим человеком, понимаете?.. – выдавливает доктор Дэвис с гримасой муки на лице. – Это должно было стать прорывом в медицине… понимаете, все началось ведь еще в середине прошлого столетия, но, столкнувшись с первой критикой и протестами, эти исследования пришлось закрыть… и только в 1983 году я встретил человека, который был по-настоящему заинтересован в этом прорыве… он поверил в меня и готов был меня поддержать… это был мой шанс…

– Кто финансировал этот проект? Кто в вас поверил?

– Да умер он давно, а вы все не угомонитесь, да?.. Я так и знал… Это был Стив Хендерсон.

Я словно впадаю в транс, мысленно оказываясь у почти законченной картины, в руках у меня кисть и краски, и я готова нанести на нее недостающие мазки. И как я могла забыть это имя? Бастин навал мне и его, но я сконцентрировала все свое внимание на докторе, ведь убийца действовал с хирургической точностью, ну а мистер Хендерсон вот уже три года как в могиле… и все же… Стив Хендерсон – бизнесмен, мизантроп и бывший мэр Мадисона. Но в чем именно мог заключаться его интерес?

Честолюбие? Жажда славы?

– Как ты их находил, этих женщин? – нарушает ход моих мыслей очередной вопрос Кевина.

– Я никого не искал… я не вспоминал об этом даже, пока случайно не узнал о смерти Мелиссы Фриск, потом Франчески Мессони… мне никогда не забыть эти фамилии, а когда они всплыли при похожих обстоятельствах, я запаниковал… Я начал поиски… ходил к копам, но меня не слушали… но вы должны понять, происходит что-то страшное… их нужно спасти…

– То есть ты об этом случайно узнал, а что значит эта твоя карта? – продолжает давить на Дэвиса Кевин.

«… Этот твой Рори очень странный тип. Такое чувство, будто он никому не доверяет, даже своим», – вспоминаю я слова Кевина, а перед глазами снова вижу его странную пробковую доску.

Никогда бы не подумала, что человек такого масштаба, как Блэкман, будет работать так…

– На доске в вашем кабинете висят фотографии двух подозреваемых, – говорю я, окончательно теряя интерес к допросу и полностью переключая свое внимание на Блэкмана. – Портрет Ривера, а теперь и Уинтера Дэвиса, вот только это просто ширма. Вы никогда не допускали и мысли, что это мог быть кто-то из них, верно?

Блэкман с безразличием смотрит мне в лицо и в гнетущей тишине я слышу голос доктора Дэвиса: – … все они собирались сделать аборт, и только денежное вознаграждение которое я пообещал, заставило их передумать… то есть я не чудовище, я не разрушал ничьи мечты… они изначально не хотели этих детей…

* * *

Час спустя я продолжаю мысленно прокручивать в голове все, что услышала в допросной, но главное – то, на что так и не получила ответа.

Я не успела как следует подготовиться и все обдумать, прежде чем набрасываться на Блэкмана с вопросами. Теперь я понимаю, как опрометчиво это было с моей стороны. Меня словно ударило током, я не могла ждать… мне нужно было услышать его ответ… но он промолчал. Одарив меня презрительным холодным взглядом, Блэкман просто вышел за дверь, оставив меня со звенящей тишиной…

– … Он точно расколется, – продолжает рассуждать о своем допросе Кевин, кажется, совсем не замечая моего затянувшегося молчания.

Он начал этот разговор, едва мы заехали в туннель Бэттери[11], и вот уже семь минут до меня долетают какие-то обрывки его суждений.

– У него нет алиби на момент смерти Саммерс…

Кевин продолжает свою мысль, а я снова проваливаюсь в каморку, скрытую за фальшзеркалом. За секунду до того, как Блэкман развернется и молча выйдет за дверь. Вновь ощущаю на себе его испепеляющий взгляд, полный презрения и разочарования. Мне с самого начала не нравилась эта затея с допросом, и только сейчас я понимаю, почему. Явившись в участок в образе медиума, я устроила целое представление, и Рори Блэкман решил ответить мне той же монетой.

Этот допрос – его пощечина мне и Кевину за наше самоуправство, за нашу самонадеянность и наглость… Я должна была это предвидеть…

– … Два дня, и у нас будет его признание, а я, возможно, получу обещанное повышение…

– Это не он, – выдыхаю я, но голос мой звучит так тихо и неуверенно, что мне приходится прочистить горло, чтобы звучать тверже и громче. – Это не он!

– В смысле? Что значит – это не он? – Кевин старается сохранять спокойствие, но я вижу, как он сводит брови и крепче сжимает руль.

– Это не Дэвис…

– С чего это вдруг? Мы оба были у него в доме. Ты сама видела эту жуткую карту, фотографии девушек. Конечно, это он! Это он!

Я откидываю голову на спинку кресла и закрываю глаза. Признавать ошибки непросто. Во всяком случае, мне это всегда давалось с мукой и даже какой-то физической болью. Но еще тяжелее понимать, что ты проиграл, и шанса отыграться у тебя уже не будет. Никогда.

– Ты видел его мизинец? Это может быть клинодактилия[12] или же просто какая-то травма…

– Какое мне дело до его мизинца? – вспыхивает Кевин, но через паузу, вероятно, осознав смысл услышанного, добавляет: – Может быть, он его во время погони повредил, или еще где?

В его голосе я больше не чувствую былой уверенности. Теперь он сомневается точно также, как и я, когда только увидела это неопровержимое доказательство невиновности доктора Дэвиса.

– Но это еще не все плохие новости, – говорю я, открывая глаза от резкой вспышки света. Мы только что выехали из туннеля и тут же встали в длинную тягучую пробку. – Думаю, ты был прав, Блэкман действительно ведет двойную игру…

– Что он тебе сказал?

– Ничего, в этом и все дело. Фотографии на его доске – пустышки, не думаю, чтобы он всерьез подозревал кого-то из них…

– И что? Снова все сначала?

– Не знаю. Мне нужно время. Нужно постараться посмотреть на картину под другим углом…

Глава 31

Вот уже несколько дней, как я все свободное время провожу перед своей доской, пытаясь понять, где именно допустила ошибку, и кто в действительности может стоять за этими убийствами.

Эти мысли настолько занимали меня весь день, что сегодня даже во сне я продолжала стоять у своей доски с фотографиями известных мне жертв, а также тех, чьи имена хотя бы раз оказывались под подозрением. А потому проснулась я ближе к обеду, и одного взгляда в зеркало оказалось достаточным, чтобы понять: выгляжу еще более уставшей и изможденной, чем вчера. Выковыряв остатки сна из уголков глаз и зачесав назад взлохмаченные пряди волос, я широко зеваю, шаркая на кухню. Только свежезаваренный кофе сможет примирить меня с этим ярким палящим солнцем. И пока кофеварка шипит, наполняя чашку живительной дозой кофеина, я прислоняюсь лбом к прохладному окну и закрываю глаза.

– Где ты только находишь этих потаскух? – слышу возмущенный вопль соседки сверху и мысленно продолжаю: «Кому еще могло быть известно об этом исследовании? Почему он решил избавиться от свидетелей только сейчас, тридцать пять лет спустя?»

Кофеварка издает протяжный писк – кофе готов. Я открываю глаза и, взяв чашку, жадно вдыхаю аромат, и только после этого делаю аккуратный глоток.

– Я явно что-то упускаю, – говорю я сама себе, усаживаясь на диван.

Передо мной лежат листы бумаги, многие из которых я уже успела исчеркать еще вчера. В основном это схемы, отчаянная попытка понять, почему ему так важно свалить вину на другого человека и что еще может означать акт оскопления.

Ответов по-прежнему нет…

Смяв все исписанные листы в бумажный ком, я бросаю его на пол. И, сделав большой обжигающий глоток кофе, начинаю все сначала.

– Ты видел, на кого она похожа? – продолжает свою тираду соседка. – Сиськи и жопа всем на показ! И кто она после этого?

– И правда, кто она после этого? – повторяю я, только думаю уже о женщинах с увечьями. – Они все стали бесполыми…

Делаю еще один глоток кофе, ощущая на языке мелкие крупинки гущи.

– Может быть, есть между ними еще какая-то связь?

Стучу карандашом по поверхности листа, оставляя на нем маленькие черные точки. Ответ на вопрос витает в воздухе, но стоит мне протянуть руку в попытке поймать его, как он просачивается сквозь пальцы. Ускользает от меня точно так же, как и последние часы 2019 года…

* * *

Главной точкой притяжения в новогоднюю ночь на Манхеттене вот уже много лет подряд становится Таймс-сквер, где проходит известная церемония падения хрустального шара. В прошлом году я хотела стать частью этого праздника, но хорошие места, вероятно, начали разбирать еще с утра, а потому к одиннадцати вечера, когда я как раз добралась до места действия, площадь представляла собой какую-то бурлящую клоаку возбужденных и немного обезумевших от мороза и затянувшегося ожидания людей.

Увы, но какой бы прекрасной и зрелищной ни была эта церемония, она явно не стоила того, чтобы добровольно участвовать в этой давке, а потому уже пятнадцать минут спустя я сидела в одном из ближайших баров с бокалом белого вина в руке, где на большом экране собирались транслировать то самое падение шара…

Однако в этот раз я решила поступить иначе, а потому поехала сразу к Рождественской елке в Рокфеллер-центре. Ее установили почти месяц назад и пару раз, прогуливаясь с Джесс по Пятой авеню, я любовалась ею издалека, но сейчас, в ночное время суток, когда она искрится и сияет бесчисленным количеством огней, словно усыпанная звездной пылью, я испытываю какое-то небывалое волнение, точно маленькая девочка, зачарованно смотрю на эту красоту, готовая поверить в чудо.

Этот год был для меня полон сюрпризов. И прийти сюда сегодня было так же важно, как сесть со всей семьей за один стол на День благодарения.

Я опускаюсь на каменное ограждение, достаточно далеко, чтобы не толкаться в толпе, но при этом достаточно близко, чтобы любоваться елкой, слышать рождественские песни и полной грудью дышать морозным воздухом.

«Интересно, я смогу дозвониться Винсу и поздравить его с Новым годом?» – проносится в мыслях, когда я поглядываю на часы. Время без четверти двенадцать.

Родителей я уже поздравила с наступающим пару часов назад, после чего пожелала маме спокойной ночи, а она мне удачной прогулки к Рокфеллер-центру. Единственный человек, кому могу позвонить и быть услышанной, это Кевин, но я сильно сомневаюсь, что мне захочется воспользоваться этой возможностью. Новость о том, что я промахнулась с Дэвисом, сильно его огорчила и напрягла. Вероятно, в участке не все так гладко и хорошо, как он мне рассказывает. На ум невольно приходит верзила Мигель и его издевки в адрес Кевина.

«Удивительно, только я могу сидеть напротив рождественской елки за пять минут до Нового года и вместо чудес и волшебства думать о работе. Хорошо, хоть не пытаюсь снова ковыряться в профиле убийцы», – мысленно ругаю себя, открывая большую шоколадку, которую купила по дороге сюда.

Самое время приготовиться к встрече 2020.

– Вот ты где! А я уже боялся, что опоздаю! – нарушает мою праздничную трапезу знакомый мужской голос.

Я едва успела надкусить свою шоколадку, поэтому, продолжая удерживать ее руками у рта, медленно поднимаю голову, встречаясь взглядом с по-мальчишески задорно улыбающимся Ником.

– Это какая-то шутка? – спрашиваю я, тяжело проглатывая почти неразжеванный кусок шоколада.

– Почему-то каждый раз, когда мы с тобой встречаемся, ты пытаешься разглядеть в этом что-то неправильное и нехорошее. Судьба уже столкнула нас однажды, что, если она пытается сделать это вновь?

– Чего? Ты что, пьян? – спрашиваю я, замечая у него в руках бутылку шампанского и два бокала. – Хочешь, чтобы нас оштрафовали или отправили в тюрьму?

– Тише, оно безалкогольное, но я был бы рад оказаться запертым с тобой в маленькой темной комнате, – парирует он.

– Снова моя мама, да?

– Джен, сейчас канун Нового года, время верить в чудеса, загадывать желания, притягивать в свою жизнь счастье…

– Уж не себя ли ты возомнил тем самым счастьем?

– Ну наконец-то! Я знал, что рано или поздно ты это осознаешь, – самодовольно улыбаясь, парирует Ник, бросая тревожный взгляд на часы. – Но об этом мы поговорим позже. Осталось меньше минуты!

Он разливает шампанское по бокалам и, протянув мне один из них, тут же начинает обратный отсчет вместе с остальными.

– Десять, девять, восемь…

Таращусь на него, нелепо сжимая в руках бокал с ненастоящим шампанским. Всеобщее возбуждение невольно передается и мне. Поднимаюсь и встаю рядом с Ником, подхватывая счет:

– … три, два, один!

– С Новым годом! – громко кричит толпа, но я слышу только Ника и вижу его сияющие глаза. Он чокается со мной своим бокалом и одним глотком выпивает его содержимое.

– Чему ты так радуешься? – спрашиваю я.

– Рад тебя видеть и, если бы ты не была такой гордой и упрямой, то могла бы признать, что и ты рада меня видеть.

– Не обольщайся.

– А ты не злись. Неужели тебе действительно нравилось сидеть здесь совершенно одной? – напирает Ник и, не дожидаясь моего ответа, продолжает: – Только не надо мне снова рассказывать про своего солдафона. Я не поверю, что у тебя с ним может что-то быть…

– Даже так? Во что еще ты не поверишь?

– Джен, я не ругаться сюда пришел.

– Не нужно было приходить.

– Я знаю про твою маму, если нужна какая-то помощь… все, что угодно…

– Как дела у Виктории? – спрашиваю я, тяжело вздыхая.

Совершенно очевидно, что наши матери продолжают устраивать нам ловушки, лелея надежду на наше воссоединение.

– Все хорошо. Она по тебе скучает. Ты же знаешь, как она тебя любит.

– Передавай ей привет.

– Лучше сама как-нибудь, – говорит Ник, оборачиваясь на случайного прохожего, который только что толкнул его плечом и тут же скрылся в толпе быстро расходящихся по домам и барам людей. – Может быть, поужинаем?

– В такое время? Нет.

– Это твоя попытка сказать «в другой раз»? Хорошо, ловлю на слове.

– Ник, не нужно меня ловить ни на словах, ни на поступках.

– Знаешь, я ведь все это время ждал, что ты мне позвонишь…

От этого неожиданного упоминания я, словно по команде, вспоминаю о том, что в день моего рождения в квартиру бесцеремонно вторгся не только ублюдок, искалечивший мне жизнь пять лет назад, но и Ник, оставивший мне дюжину белых роз с запиской. И хотя я никогда не видела ни этих цветов, ни этой записки, текст ее мне не забыть никогда, как впрочем, и мрачное лицо Кевина, когда он мне зачитывал его с экрана своего мобильного: «Пять лет назад я совершил ошибку, о которой буду сожалеть всю жизнь… Знаю, что накосячил, знаю, что подвел, но я верю, что все еще можно изменить. Позвони мне, как будешь готова хотя бы просто начать говорить…»

– Забудь обо мне и двигайся дальше, – говорю я, чувствуя внутри пустоту и усталость. – Я желаю тебе счастья в Новом году.

– Так и будет. Знаешь, оказывается, в России есть такое интересное поверье, с кем Новый год встретишь, с тем его и проведешь! – Он говорит это так, как будто это уже свершившийся факт, а не какое-то глупое и нелепое поверье.

Мне хочется прыснуть со смеху, но вместо этого я только округляю глаза и делаю глоток приторно сладкого и сильно газированного напитка.

Глава 32

Вчера я весь день провела с мамой в больнице. А потому еще утром продолжала раз за разом прокручивать в памяти мгновения того, как провожаю ее в кабинет для сдачи анализов, как сжимаю сухую и морщинистую ладонь, стараясь не замечать страха и волнения в ее глазах, как подбираю нужные слова, чтобы вселить в нее веру и надежду, а главное, не поддаваться унынию самой. Но, стоит нам с Джесс сесть в «Лало» и начать обсуждать ее премьеру и вообще последние события в жизни, как я неожиданно переключаюсь со вчера на сегодня. Я сжимаю кружку горячего шоколада с зефирной шапочкой в ладонях, чувствуя, как нежное тепло сочится по моим венам.

– Знаешь, иногда мне его даже жаль, – говорит Джесс, когда я заканчиваю рассказывать ей о том, как прошла моя встреча Нового года. – Он ведь классный парень.

– Да, но у нас с ним разные пути.

– Знаешь, в такие моменты я порой ловлю себя на том, что даже завидую тебе… – неожиданно говорит Джесс, отворачиваясь к окну. – Кажется, во мне что-то надорвалось. Это сложно объяснить словами, сама еще толком не понимаю, что случилось. Наверное, устала… Устала быть одной.

– Ты не одна, – осторожно напоминаю я, стараясь оставаться в тени и не сбить ее с мысли.

– Угу… я просыпаюсь по утрам в пустой холодной квартире… мне некому даже сказать «доброе утро» или сварить кофе… про завтрак в постель я вообще молчу.

Джесс пытается улыбнуться, но я вижу только страдание и муку на ее лице. Невольно вспоминаю ее новую спальню, точнее, вычурное и гротескное убранство кровати: яркий розовый балдахин с бахромой и бесчисленным количеством цепочек и камней. Возможно, все это неплохо смотрелось бы в комнате маленькой девочки, мечтающей о сказочном принце, но для взрослой замужней женщины это явный перебор. И я это поняла еще тогда, пару месяцев назад, но промолчала…

– Да, понимаю, что Скотт скоро выйдет, и все вроде будет как раньше, но это не то… уже не то… когда он дома, его все равно что нет. Он не со мной… он в своих мыслях, грезах… Знаешь, долго не решалась тебе признаться, но около месяца назад я подписала очень крутой договор. Скоро мои снимки будут не только на театральных афишах, но и на рекламных билбордах по всей стране.

– Супер! Джесс, это же так круто. Ты молодец!

– Да… наверное… но знаешь, кажется, я хреновая жена.

Я молчу, не зная, что сказать. Уже не первый год я пытаюсь пробиться сквозь броню ее детских травм и уже даже отчаялась. Неужели этот день все-таки настал?

– Такое редко бывает, но мне предложили самой выбрать фотографа. У них был список… кажется, имен десять… и среди прочих был Скотт Шепард. Они не знают о его проблемах, и я могла этим воспользоваться, могла дать ему шанс… но…

– Но ты этого не сделала, – заканчиваю за нее я.

Джесс молча качает головой, и я вижу, как блестят от слез ее глаза.

– Я не смогла. Я испугалась, что он все испортит…

– И правильно сделала, ты так долго к этому шла… Джесс, выбирать себя – это не значит быть плохой женой, это значит – любить себя и отстаивать свои личные границы.

– Не надо… не надо говорить так… – просит Джесс, и я вижу, как тяжелая слеза падает на развалины ее чизкейка, размывая ярко-красные полосы клубничного джема.

Напряженное молчание, внезапно повисшее над нашим столом, позволяет мне снова слышать звуки окружающего мира: голоса посетителей, звон посуды, и, разумеется, фоновую музыку, преимущественно рождественскую.

* * *

Кажется, проходит целая вечность, пока Джесс, наконец утерев слезы, открывает свою сумочку и достает оттуда большой желтый конверт и, протягивая его мне, говорит:

– Посмотри, я еще никому их не показывала.

Отодвигаю свою кружку с горячим шоколадом в сторону и аккуратно извлекаю из конверта стопку черно-белых фотографий.

На первом снимке я вижу Джесс со спины. Ее волосы собраны в высокую прическу, красиво подчеркивая ее тонкую и длинную шею. На ней надето короткое черное платье с таким глубоким декольте, что я вижу две ямочки на ее пояснице. Кадр сделан в движении, в одной руке она сжимает маленький клатч, в то время как другой подхватывает тонкий струящийся шарф. Уверенно шагая по ковровой дорожке на высоченных каблуках, она стоит у входа в отель La Pecora Nera[13]. Название кажется мне знакомым, но я открываю следующий снимок, и на нем Джесс уже стоит вполоборота, с восхищением глядя на букет белых лилий, который ей протягивает мужская рука.

– Раньше мне казалось, что такой меня может видеть только Скотт, но кажется, я ошибалась… – сдавленным голосом говорит Джесс, когда я изучаю фотографию, на которой она сидит на полу одного из номеров отеля, откинув голову назад. На ней роскошное вечернее платье и дорогие украшения, блеск которых заметен даже в черно-белой палитре, в одной руке она держит бутылку шампанского, а другой драматично подпирает щеку.

– Мне очень нравится. Ты шикарна на каждом снимке. Я в таком образе тебя еще не видела. Это потрясающе. Только не пойму, что именно ты рекламируешь? – спрашиваю я, когда у меня в руках оказывается фотография, на которой Джесс чувственно смотрит в камеру, а тот мужчина, что раньше дарил цветы, теперь смыкает свои руки на ее шее. – Это очень сексуально.

– Спасибо. Это реклама сети отелей, которая очень популярна в южных штатах, а теперь появится и на севере. На меня вышел владелец этой сети. Он очень интересный мужчина, я таких еще не встречала.

Что-то в ее словах кажется мне подозрительным и очень волнительным. Я вглядываюсь в новую фотографию, но она будто размывается перед глазами, и я никак не могу сфокусироваться.

La Pecora Nera – крутится в голове. Это название мне с самого начала показалось знакомым, но не потому, что мы с Джесс останавливались в одном из этих отелей во время наших путешествий «во все тяжкие». Во всяком случае, не вместе.

– А как его зовут? – слетает с языка, и я неожиданно осознаю, что грубо перебила подругу.

– Себастиан Хармон, а что?

Звучание этого имени будто мысленно переносит меня в фойе Бродвейского театра. Мы все стоим в очереди, терпеливо ожидая, пока какой-то высокий и широкоплечий мужчина вдоволь наговорится с Джесс, точно не замечая никого вокруг. А после я увижу огромный букет красных роз с табличкой Хармон.

Я могла бы догадаться…

– И как он тебе? – спрашиваю я, натянуто улыбаясь.

Похоже, я снова перебила Джесс. Она немного наклоняет голову вправо, разглядывая меня так, будто только сейчас заметила коротко остриженные волосы или то, что я подвела глаза не черным карандашом, а темно-синим. Она уже насадила на вилку очередной кусок своего чизкейка, но снова опускает его на тарелку. Протерев ладони друг об друга, она щурится, и я вижу, как ее язык прокатывается по внутренней стороне щеки.

– Если бы я тебя не знала так хорошо, то, наверное, решила бы, что ты с ним знакома. Но я тебя знаю, и поэтому объясни, что здесь происходит?

– Ничего, – пожимая плечами, отвечаю я, все еще борясь со своими эмоциями. – Просто ты говорила, что внутри тебя что-то надорвалось, что ты устала быть одной, вот, я и подумала, что…

– И что из этого? – давит на меня Джесс, придвигаясь ближе. – Ты решила, что у меня роман с Хармоном?

– А это так?

Джесс смотрит на меня так, будто я дала ей пощечину. Она откидывается на спинку своего стула, после чего отводит взгляд в сторону, будто за окном произошло что-то, внезапно привлекшее ее внимание. Я знаю, что это не так, но все равно повторяю за ней. У дома напротив стоят строительные леса, на ступеньках у входа в дом из красного кирпича сидят двое подростков с мобильными телефонами в руках и большими наушниками на головах. Мимо нас, в южном направлении, на велосипеде едет парень, одетый в куртку и шапку Санты на голове. Он улыбается и машет рукой и тут же исчезает из вида. Как я и думала, за окном все так же мило, обыденно и непримечательно, как и несколько минут назад.

– Я никогда не завожу романов на работе. Когда мы уезжаем, чтобы оторваться, да, но не более. Моя работа, мои достижения… никто и никогда не сможет сказать, что я добилась чего-то в жизни через постель. Никогда, – говорит Джесс, и я слышу в ее голосе боль и обиду, застрявшую у нее в горле. – И ты это знаешь лучше других. Твой вопрос…

– Прости, я не должна была делать это так…

– Да, не должна была… – говорит Джесс, снова глядя мне в лицо. – Откуда ты знаешь Хармона и почему он тебя интересует? Только не пытайся мне врать, хорошо?

– Я никогда не вру, – четно отвечаю я. – Хармон – это и есть тот придурок, по указке которого бармен накачал меня наркотой, а после я проснулась в его номере, в отеле La Pecora Nera.

Я наблюдаю, как лицо Джесс вытягивается в изумлении, затем хмурится в разочаровании и наконец наливается гневом.

– Это он? Джен, я же не знала… Черт, и ты, зная, кто это, вот так спокойно сидишь? А этот Кевин твой о чем думает? Он же коп!

Голос Джесс искрится от эмоций, причем настолько ярко, что я даже перестаю слышать фирменные колокольчики уже набившей оскомину «джингл-белс», фоном играющую в кафе.

– Тише, – прошу я подругу, плавно опуская руку, точно понижаю громкость. – Я не хочу и не буду с ним связываться. Он очень странный тип и, как по мне, совершенно чокнутый.

Говоря о нем, я невольно вспоминаю нашу последнюю встречу: его насмешки, высокомерие и какую-то непреодолимую тягу к театральности. А в ушах звучит его наглый вопрос: «Тебя пугает близость с мужчиной, почему?»

– Он манипулятор и полный кретин, – выдыхаю я, чувствуя, как вспыхивают мои щеки. Хочется верить, что это от злости и гнева, а не по причине странного возбуждения, ежиком барахтающегося где-то внизу живота.

– Черт… Джен, я не знала. Ты ведь мне не сказала, как его зовут. Я бы отказалась от этого проекта.

– Нет, проект потрясающий, – отвечаю я, радуясь возможности вернуть разговор в прежнее русло.

Снова беру фотографии в руки и вглядываюсь в следующий снимок. Джесс сидит на коленях, в каком-то белом кружевном платье, с нитками жемчуга на шее. Волосы аккуратными локонами струятся по спине. Она с обожанием смотрит на мужчину в черном костюме, который возвышается над ней. Лица его по-прежнему не видно, только правая рука и оттопыренный указательный палец, который он властно прикладывает к ее губам.

– А кто этот горячий мужчина, на которого ты так смотришь?

– Мужчина? – Джесс хитро улыбается. – Это вообще отдельная история.

– Теннис мы отменили, шоппинг можно поставить на паузу, похоже, у меня куча времени, – отвечаю я, после чего беру свой бокал с уже остывшим какао и делаю большой глоток. Остатки зефира немного липнут к зубам, и я залпом выпиваю напиток, чтобы смыть эту клейкость.

– В общем, парень-модель, который должен был участвовать в съемке, неожиданно отказался. То ли у него какая-то инфекция, то ли еще какая-то напасть. В общем, я уже сижу накрашенная и одетая, съемочная группа в полной готовности, отель закрыли на пять часов и, кроме нас, там больше никого нет, но мы вроде как не можем начинать, потому что, по задумке, большая половина материала должна быть парной. Можно было бы, конечно, выйти на улицу и уговорить какого-то из прохожих, но Ян, это наш фотограф, решил переодеть гримершу в мужской костюм. Так что такими влюбленными глазами я смотрю на очень привлекательную блондинку с сиськами пятого размера.

– Это женщина? – искренне удивляюсь я, снова просматривая фотографии, на которых так явственно читается химия страсти.

– Самая что ни на есть – Моника Кланг.

Джесс продолжает рассказывать о каких-то курьезных моментах со съемки, когда я заостряю внимание на снимке, где она смотрит в кадр, а «мужчина» сжимает ее шею своими руками. Приглядываюсь к пальцам, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки женственности.

– Но у нее такие мужские руки, если бы ты не сказала, я бы никогда не подумала даже, – рассеянно говорю я, пытаясь ухватиться за какую-то мысль, которая, словно тонкое перышко, щекочет мне мозг.

– Джен, иногда меня прям убивает этот твой консерватизм или как это вообще называется… Ты иногда так странно рассуждаешь, если женщина, то значит, должна обязательно быть с маникюром и красивой прической? Мы все разные. И может быть, ты не заметила, но эмансипация женщин уже давно случилась!

– Да… я не про это… я другое имела в виду… – закрываю глаза, напряженно пытаясь в гулком потоке мыслей выхватить ту единственную, которая от меня ускользает.

С самого начала я сузила поиск подозреваемых до физически развитого мужчины в возрасте от 35 до 40 лет, с явной сексуальной дисфункцией, потому как ни одна из жертв не была изнасилована. Мужчина, потому что женщин душили, а это сложно. Очень. Но женщины поднимают тяжести… дерутся на рингах… владеют ножом… женщина?

Открываю глаза и сразу встречаюсь с настороженным взглядом Джесс. Я вижу, как шевелятся ее губы, очевидно, она пытается со мной говорить, вот только я ничего не слышу. Плотная звуковая завеса и полная концентрация на внутреннем голосе, с которым я веду свой тревожный разговор.

– Это могла быть женщина… – шепчу я.

– Джен, ты меня пугаешь. Ты меня вообще слышишь? О какой женщине ты говоришь? – возвращает меня к реальности Джесс, слегка похлопывая по руке. – Ты в порядке?

– Да, но мне нужно идти.

– Прям сейчас?

– Да. Это важно. Кажется, я ошиблась…

Глава 33

Вечером, когда на экране моего телевизора идет очередной выпуск ток-шоу Синди, над головой ругаются соседи, а за окном бушует стихия и на телефон уже несколько раз пришло штормовое предупреждение, – с бокалом вина, укутавшись теплым пледом и будучи в безопасности, я пытаюсь делать свою работу над ошибками.

С самого начала я решила, будто убийца – это мужчина, отсюда его предполагаемый возраст, вариант психического расстройства и, разумеется, мотивация. Едва узнав про доктора Уинтера Дэвиса, я в считанные минуты собрала разваливающуюся на части картину, ее фрагменты, точно кусочки пазла, легко вошли друг в друга, создав целостное полотно. И только посмотрев на снимки Джесс, я осознала, какой промах совершила.

Она права, иногда я бываю слишком консервативна и твердолоба.

«… Если женщина, то значит, должна обязательно быть с маникюром и красивой прической? Мы все разные…» – звенит у меня в ушах голос подруги, когда я составляю новый портрет убийцы, хотя, справедливости ради, стоит признать, что на этот раз мне уже не требуются знания поведенческого анализа, только логика и метод дедукции…

– Убийце должно быть около тридцати пяти лет. Непростые отношения с матерью. Недолюбленный ребенок, испытывавший определенные трудности в подростковый период, – выписываю я на листок, рассеянно кусая губу. – Подавление агрессии, поиск себя и своего места в этом мире. С годами он научился скрывать свое внутреннее «я», приспособился к внешним условиям и законам этого мира, возможно, не без помощи психолога или какой-то другой терапии.

– Я твоя мать, ублюдок! Ты будешь меня слушаться или проваливай отсюда! – вздрагиваю от пронзительного вопля соседки сверху, делаю громче телевизор, так, чтобы слышно было ровную трескотню шоу, но недостаточно громко, чтобы вникать в смысл их беседы.

– После в его жизни случается травматическое событие, которое поднимает в нем волну гнева, с которой он уже не может справиться. Злость, ярость и разочарование, годами копившиеся внутри, вырываются наружу. Он убивает. Первое убийство должно быть грязным, неаккуратным, эмоциональным и очень личным. Он должен был убить свою мать, – продолжаю рассуждать я, тщательно фиксируя свои мысли на бумаге. – А дальше… пропасть, в которую он неизбежно скатился. Убийство – это момент слабости, выброс неконтролируемой ненависти и злости, желание наказать, проучить, но оскопление… оскопление – это не просто попытка, а жгучее желание обезличить свою жертву, лишить ее четкого гендера, сделав одинаково похожей как на женщину, так и на мужчину. Во всей этой истории убийца ощущает себя не санитаром и не миссионером, он – жертва, жаждущая справедливости…

От этого умозаключения становится не по себе. Тянусь к бокалу и одним глотком допиваю теплые остатки вина, морщась от резкого алкогольного вкуса. Откладываю лист с новым профилем в сторону, переключая свое внимание на личное дело Эми Милтон. Она была первой жертвой, и, хотя я точно знаю, что ее убийство было таким же аккуратным и выверенным, как и остальные, я вчитываюсь в крупицы информации касаемо Оливии Милтон. Дочери, которую она родила 15 октября 1984 года в Новом Орлеане. В 2014 году девушка работала в салоне красоты – парикмахером, и, судя по ее страничке в Фейсбуке, профессию она не меняла. Последний пост был размещен десять минут назад, на нем изображена круглолицая шатенка с короткими волосами и несколькими прядями, выкрашенными в яркие цвета: зеленый, синий и фиолетовый.

Глядя в камеру, Оливия открыла рот и высунула язык. Мне сложно судить о смысловой нагрузке такого кадра, а потому я прокручиваю вниз и читаю не менее странный текст:

«Я не позволю, чтобы какая-то глупая тревожность разрушила мой прекрасный и уютный одинокий мир!» А следом хэштег #горивадусука.

Тяжело вздохнув, прокручиваю вниз, где наряду с фотографиями ее работ мелькают фрагменты личной жизни: пикник с друзьями в парке, вечеринка в ночном клубе, зарисовки из баров и ресторанов, где она позирует либо с кружкой пива в руке, либо в обнимку с какой-то высокой худощавой блондинкой.

Пролистываю до 10 ноября – день убийства Линды Саммерс, в который Оливия постила исключительно рабочие кадры.

– Что, если это она? – спрашиваю я себя, выписывая на лист с новым профилем убийцы ее имя.

Мне очень хочется натянуть на нее роль убийцы, но промах с доктором Дэвисом удерживает меня от такого поспешного решения. Я не могу снова ошибиться.

Стараясь держать в узде растущее внутри возбуждение и жадное нетерпение доказать Блэкману, что он был неправ насчет меня, я начинаю выписывать на листы имена и факты из жизни детей других жертв незаконного исследования доктора Дэвиса.

* * *

Через час напряженной работы я поднимаюсь с дивана со стопкой листов в руках, которые начинаю поочередно приклеивать к напольному зеркалу. Делаю два шага назад, бегая глазами от одного имени к другому, пытаясь разглядеть в них что-то важное, но вместо этого неожиданно вижу себя, переступающую порог этой квартиры. На губах счастливая улыбка, в руках букет лилий от Винсента, а позади темный силуэт ублюдка. Я едва успеваю его заметить, как он толкает меня вперед, захлопывая входную дверь, и тут же наваливается на меня. Кричу, сопротивляюсь, но он засовывает мне в рот кляп и… я задыхаюсь.

Вдох-выдох.

Резко оборачиваюсь назад. Входная дверь закрыта на все замки и на щеколду. Я в безопасности.

Вдох-выдох.

Когда ко мне возвращается способность спокойно дышать и твердо мыслить, я заставляю себя снова взглянуть на бумаги, которыми заклеила все зеркало. Где-то там, среди них… должна быть та, кого Кристофер Сайрус назвал «Нью-йоркским скопцом»…

Благодаря публикациям в прессе я смогла установить шесть жертв убийцы, на деле же их, как и сказал Кевин, уже девять. Недостающими именами в моей цепочке стали Джина Кокс, убитая в 2014 году, и Лорен Олдмен и Вивьен Картер, убитые в 2016.

Чтобы как-то систематизировать свои записи и мысли, я на левую сторону столбиком перевешиваю имена тех, чьи матери были найдены мертвыми, а в правый столбик вывешиваю тех, кто еще не столкнулся с такой потерей. Итого, девять имен с одной стороны и шесть с другой… мне же нужно только одно.

Кто ты?

В поисках ответа на этот вопрос я не спала всю ночь, однако утром не чувствую себя ни уставшей, ни изможденной. У меня точно открылось второе дыхание, и я едва дожидаюсь, когда на часах будет восемь, чтобы позвонить Кевину…

Глава 34

– Как и обещал, с меня круассаны, с тебя – вкусный кофе и жареные яйца, я со вчерашнего вечера ничего не ел, – ворчит Кевин, бодро переступая порог моей квартиры и наклоняясь для поцелуя.

Я вовремя успеваю увернуться, подставив ему щеку. Едва слышно хмыкнув, он протягивает мне пакет из пекарни и наконец закрывает дверь.

– Ты достал то, что я просила? – спрашиваю я, доставая из холодильника яйца.

– А разве я тебя когда-нибудь подводил? – спрашивает он, после чего достает из внутреннего кармана куртки свернутые в трубочку листы бумаги и протягивает их мне.

Сбрызгиваю нагретую сковороду маслом, вчитываясь в первый из нескольких листов, что он принес. У меня в руках биография Аманды Велтс, дочери Кэти Велтс – одной из оставшихся шести женщин, кто участвовал эксперименте Дэвиса и все еще числился в живых.

– Ты знаешь, а мне уже даже нравится рисковать карьерой, в конце концов, я готов скатиться до патрульного, если завтрак мне готовить будешь ты, – мечтательно тянет Кевин и, обернувшись, я вижу, как он снимает с себя куртку и, не вставая с барного стула, потянувшись, вешает ее на вешалку у входа.

– Не обольщайся. Как ты мне недавно сказал, в моде сейчас прагматизм: я – тебе, ты – мне. Боюсь, в должности патрульного тебе нечего будет мне предложить, – подшучиваю над ним я, отложив в сторону листы и наконец разбив на сковороду по очереди четыре яйца. – Да и стряпуха из меня так себе.

– Мерида, ты режешь меня без ножа. Кстати, хорошо, что ты напомнила, сегодня вечером мы идем с тобой в кино, а после – ужинать, – говорит Кевин и прежде, чем я успеваю возразить, он продолжает: – Отказ не принимается, ты обещала!

– Я обещала, – выдыхаю я, включая кофеварку и снова принимаясь читать биографию.

Вероятно, воспользовавшись паузой в нашем общении, Кевин решил осмотреться, и на глаза ему, разумеется, попало мое обклеенное листами зеркало. Стараясь не отвлекаться от текста, я боковым зрением наблюдаю, как он медленно поднимается со стула и, сделав два шага, оказывается у цели.

Несколько секунд он изучает мою импровизированную доску, очевидно, пытаясь понять, по какому признаку я разделила этих женщин и к каким выводам пришла.

Я не стала ничего объяснять ему по телефону, да он и не просил. Едва услышав, что его труды будут вознаграждены домашним завтраком, он был согласен на все и без лишних вопросов.

– Если я правильно понял твою теорию, то первая жертва и есть мать убийцы, так? – спрашивает Кевин, и я обреченно откладываю в сторону листы с информацией, прочитать которую мечтала всю ночь.

– Все так, – отвечаю я, выключая газ и разрезая яичницу на четыре одинаковых кусочка прямо в сковородке. – Только вот я не думаю, что Эми Милтон была первой. Полагаю, первую либо не нашли, либо убита она была другим способом, а потому в почерк убийцы не попала.

– Но Блэкман сто процентов проверит их всех, он в пятницу вечером собирал экстренную планерку, как всегда, ничего конкретного, раздал всем конверты с персональным заданием, и все.

– И что он поручил тебе?

– Изучить работы Дэвиса и собрать информацию обо всех, кто работал с ним над этим исследованием.

– Ясно, – говорю я, выкладывая на тарелки по два жареных яйца. После чего разливаю по двум кружкам свежезаваренный кофе.

– Давай я тебе помогу, – предлагает Кевин, и на кухне тут же становится невыносимо тесно.

Он подхватывает тарелки, а я – кружки с кофе. Он стоит у стены, а я на проходе, у обоих руки заняты, и я, странно извиваясь, стараюсь обойти его справа, но он, словно специально, преграждает мне путь, и мы соприкасаемся бедрами. Когда в 2014 году мы с Ником нашли эту квартиру, ее крошечный размер скорее был плюсом, нежели минусом. Недостаточное количество шкафов должно были уберечь нас от ненужных покупок и скопления хлама, а крошечная площадь не позволяла создавать дистанцию, и тогда полное отсутствие личного пространства только разжигало страсть между нами.

Сегодня же я чувствую только минусы.

– Выглядит аппетитно, – говорит Кевин, когда нам наконец удается сесть на свои места, я – на внутренней стороне барной стойки, он – на внешней.

Отпилив кусок яичницы прямо вилкой, полностью игнорируя столовый нож, он отправляет его в рот, театрально закатывая глаза.

– Божественно. Всю жизнь бы так завтракал!

Мне нечего на это ответить, поэтому я делаю еще один глоток кофе и в очередной раз принимаюсь читать биографии нужных мне девушек. Кевин дает мне не больше пяти минут, которых ему оказывается достаточно для того, чтобы самым варварским способом разделаться с яйцами, умять один круассан с шоколадной начинкой и влить в себя половину кружки кофе.

– Я так и не понял, почему ты думаешь, что Эми Милтон не была первой? – спрашивает он, когда я уже читаю биографию Карлы Райан, дочери Тины Райан – еще одной числящейся в живых участницы эксперимента.

– Потому что увечья на ее теле были сделаны так же четко и выверенно, как и у остальных жертв, но первое убийство не было спланированным. Первую жертву убили в состоянии аффекта, на пике выброса агрессии, – поясняю я, снова откладывая в сторону листы и наконец принимаясь за свой завтрак. Только, в отличие от Кевина, я пользуюсь и ножом, и вилкой.

– То есть ты думаешь, мы не досчитались одного трупа?

– Скорее всего. Поэтому полагаю, что убийцу нужно искать не среди детей известных нам жертв, а среди тех, кто участвовал в эксперименте Дэвиса и кто все еще значится живым. Вот, например, я посмотрела данные Ванессы, дочери Даниэллы Ландерс, так она про профессии хирург. А это, между прочим, закрывает сразу несколько вопросов: во-первых, она прекрасно знает анатомию, а во-вторых, хирург – пятая по популярности профессия среди известных психопатов.

– Хорошо, допустим, это она, и что ты предлагаешь?

– Нет, я не говорю, что это она. Потому что, к примеру, Аманда, дочь Кэти Велтс, работает медсестрой в доме престарелых, и это тоже подходит под профиль убийцы. А Шарлин, дочка Джози Гофман, например… – говорю я, запивая кофе последний кусочек яичницы. Промокнув губы салфеткой, беру скрученные листы и быстро нахожу нужную мне строку в биографии девушки: – Она служила в армии, а значит, тоже знает и анатомию, и обладает выдержкой.

– Ясно, трое из шести…

– Нет, ты не понял. Все шесть, в равной степени, могут быть той самой. Сейчас важно понять, где их матери. Я уверена, что одной из них нет в живых. И уже давно.

* * *

Вблизи Нью-Йорка на расстоянии в несколько сотен миль проживали сразу три женщины, оставшиеся три были зарегистрированы в западных штатах, и, предлагая Кевину снова нанести несанкционированный визит к возможным подозреваемым, я ожидала услышать категорический отказ… но он согласился.

– Но в семь часов у нас «Холодное сердце»-два и, разумеется, ужин.

Я согласилась, и знакомство с тремя женщинами из моего списка мы начали с Джози и Шарлин Гофман, потому как они единственные проживают в Гарден-Сити.

В полдень Кевин паркуется напротив двухэтажного дома из красного кирпича, с белыми оконными рамами, на улице Брикстон. Он в точности похож на другие дома, которые плотным рядом стоят вдоль дороги и, несмотря на то, что внешне каждый из них выглядит так, будто это жилье одного хозяина, на самом же деле за главной входной дверью располагается небольшой коридор с дополнительными дверями, ведущими в отдельные квартиры. Гофманы живут в первой, и именно в эту дверь Кевин ритмично постучал минуту назад. Тишина.

Оставаясь позади него, я смотрю по сторонам, подмечая, каким ухоженным и опрятным выглядит этот маленький, но хорошо освещенный коридор. Под ногами растения в горшках, нелепо, до смешного украшенные разноцветными гирляндами на манер рождественской ели.

Я улыбаюсь. В углу Рождество в какой-то странной напольной вазе, в другом – статуэтка с головой Медузы Горгоны. Какой-то старческий фьюжн на этаже.

– Может быть, на работе или уехали на зимний отдых? – предполагает Кевин.

Я оборачиваюсь на дверь в соседнюю квартиру. Все то время, что мы находимся здесь, меня не покидает ощущение, будто за нами кто-то следит. Более того, когда мы только подходили к дому, мне показалось, будто я заметила кого-то за едва заметно колышущейся занавеской.

– Откройте, мы из полиции! У нас к вам несколько вопросов! – говорит Кевин, и его голос заполняет все это маленькое пространство.

Мы ждем, что эти слова послужат ключом для открытия двери в первую квартиру, но вместо этого я слышу поворот ключа за дверью напротив.

– Чего вам надо от Шарлин? – с сильным французским акцентом спрашивает пожилая женщина с красиво уложенной стрижкой и аккуратным макияжем. – Ее нет дома, можете зря не шуметь.

– Добрый день, меня зовут Джен, а это мой коллега Кевин, простите, мы не хотели вас тревожить, – вежливо улыбаясь, начинаю я. – Как я могу к вам обращаться?

– Можете называть меня мадам Моретт или просто Софи, – смерив меня взглядом, говорит женщина, придерживая дверь, оставляя за собой право в любой момент захлопнуть ее прямо перед нами.

– Мадам Моретт, как вы уже догадались, мы хотели бы поговорить с вашей соседкой, но не Шарлин, а с Джози, ее матерью…

– Не надо мне объяснять, кто такая Джози! Я ее двадцать лет знаю. Чего вам от них надо?

– Просто хотели узнать, как дела у Джози Гофман?

– А как могут быть дела у человека с Паркинсоном?

– То есть она жива? – вклинивается в нашу милую беседу Кевин.

– Что за идиотские вопросы? Конечно, жива, – каркает на него мадам Моретт. – Держится. Ну и уход за ней хороший, Шарлин столько денег тратит на ее содержание в «Амаде», чтобы под присмотром всегда была.

– А сами то вы ее видели? Слышали? Может быть, она уже давно того, а вы и не знаете! – напирает на нее Кевин.

Мадам Моретт, будто с опаской, немного прикрывает дверь, бросая на него тревожный взгляд. Ноздри расширены от возмущения, при этом губы она поджимает, очевидно, побаиваясь представителя закона.

– Она жива, чего и вам желаю! – бросает она, после чего резко захлопывает дверь.

– Нам уже пора, – говорю я и тяну Кевина за рукав, опасаясь, как бы он не продолжил давить на старушку.

– И ты ей веришь? – спрашивает он, когда мы садимся в машину.

Кевин нехотя заводит двигатель, а я смотрю в боковое окно. Там, невидимая моему взору, притаившись за занавеской, стоит мадам Моретт. Я знаю, что, когда мы тронемся, она проводит нас недоверчивым взглядом и отметит себе в старушечьей памяти, что приезжали двое полицейских, задавали разные вопросы. День, считай, прожит не зря, будет чем поделиться с соседкой Шарлин вечером.

– Не знаю, она говорила убедительно, – отвечаю я, когда дом исчезает из виду и Кевин выезжает на Север-авеню, следуя в сторону Манхэттена. – В конце концов, это всегда можно проверить.

– Значит, мимо?

– Получается, так, – отвечаю я, после чего сверяюсь с записями.

Следующая на очереди Ким Джонсон.

– Едем в Нью-Джерси, в городок под названием Линден.

* * *

Через час, перехватив по дороге по сэндвичу, мы останавливаемся возле одноэтажного, немного потрепанного временем дома с покатой крышей и плотно занавешенными окнами. На фоне остальных домов района, все еще нарядно украшенных, он выглядит каким-то мрачным и неуютным, отчего создается впечатление, будто он вовсе нежилой. От этого впечатления у меня становится зябко на душе.

Мы идем по дорожке к дому, точно по ковровому покрытию из мокрых и грязных листьев, укрытых тонким слоем снега.

– Такое чувство, будто там никто не живет, – озвучивает мои мысли Кевин, быстрым шагом направляясь к дому.

Поднявшись на крыльцо, он наносит короткие удары кулаком в дверь, сопровождая их фирменным приветствием:

– Добрый день, полиция, откройте! Нам нужно вам задать пару вопросов.

Я смотрю по сторонам в надежде увидеть хоть какие-то признаки того, что в доме кто-то живет: может быть, движение занавески, открытая форточка. Но дом выглядит так, будто он замер в моменте.

– Покажите документы, – командует женский голос за дверью.

Кевин лезет в карман куртки и, достав свое удостоверение, поднимает его на уровень глазка.

– Выше, – командует женщина, но даже удостоверившись в том, что ее не обманывают, она не торопится открывать нам дверь. – Чего вам от меня нужно?

– Мы хотели просто поговорить. Задать пару вопросов.

– Задавайте.

– Может быть, вы хотя бы откроете дверь, чтобы мы понимали, с кем говорим.

– Меня зовут Ким Джонсон. Чего вам надо? – спрашивает женщина с одутловатым лицом и седыми взлохмаченными волосами, открывая дверь на ширину цепочки.

– Добрый день, Ким, – вступаю в беседу я, отталкивая Кевина. – Я Джен, простите, пожалуйста, моего коллегу. Он иногда бывает груб и нетерпелив. Дело в том, что нам поступило сообщение, будто в этом доме подвергается насилию женщина, поэтому приехали проверить. Может быть, вы нас впустите? Мы только убедимся, что вам ничего не угрожает, и сразу уйдем.

– Кому мне угрожать? Я тут одна! Давно уже одна! И никто мне не нужен! – говорит она, немного притягивая к себе дверь.

– А как же ваши дети? Они вас не навещают?

– Нет у меня больше ни детей, ни родных. Некому меня навещать. Есть только стервятники, – она смотрит куда-то далеко сквозь потолок на крышу дома, после чего, будто с опаской, немного прикрыв дверь, продолжает: – Притаились и ждут, когда я помру, чтобы забрать то последнее, что у меня осталось. Так что идите прочь!

– Еще только один вопрос. Вам знакомо имя Уинтера Дэвиса?

– А как же! Тварь он, вот кто! Обещал платить по триста баксов в месяц до ее совершеннолетия, а по факту только на три года его и хватило! На хрена я ее рожала, спрашивается?

От такого откровения у меня в буквальном смысле пропадает дар речи. Слышу, как Кевин благодарит ее за уделенное время, и чувствую, как он, взяв меня под руку, ведет к машине.

Еще один прокол.

* * *

– Что, снова мимо? – не без ехидства в голосе спрашивает меня Кевин, когда мы выходим из дома Даниэлы Ландерс, которая не только ответила на все наши вопросы, но и радостно угостила свежим кофе с булочками.

В отличие от Ким, на доктора Дэвиса она не держит зла, напротив, благодарна тому, что участвовала в проекте, который, она уверена, со временем обязательно переосмыслят, и он еще принесет пользу обществу.

– А сам-то как думаешь? – бурчу я, плюхаясь на сиденье «мустанга».

Мы в Принстоне и, согласно навигатору, от Манхэттена нас отделяет шестьдесят миль и два часа дороги.

– Я думаю, что у нас впереди незабываемый вечер в компании обаяшки Олафа и прекрасных Эльзы и Анны.

«И как я могла об этом забыть?» – проносится в мыслях, и я непроизвольно закатываю глаза в мучительном предвкушении.

Глава 35

Утро следующего дня я посвятила не столько работе медиума, хотя мне пришлось честно отработать сеансы с Мишель Метьюс и Никки Кей, но и прозвонила еще двум женщинам из списка участниц эксперимента Дэвиса и лично побеседовала с Тиной Райан, проживающей сейчас в Сан-Хосе, и Рейчел Мичауд из Сиэтла.

Я представилась журналисткой «Нью-Йорк пост», работающей над статьей о докторе Дэвисе и его попытке произвести переворот в науке, а потому их не смутил ни мой интерес к исследованию, в котором они принимали участие, ни мои вопросы относительно того, как и почему они согласились на участие в нем. И они в два голоса подтвердили версию, услышанную мной от самого Уинтера Дэвиса во время допроса: все девушки, принимавшие участие в исследовании, собирались делать аборт, и только денежное вознаграждение в 300–400 долларов в месяц заставило их пересмотреть свое решение.

Проводив за дверь Грету Фишер, я закрываюсь в студии на обеденный перерыв, который состоит из обычного шоколадного батончика и холодной газировки. Отдергиваю штору и аккуратно вношу на доску свежую информацию.

Кэти Велтс – моя единственная надежда.

– Если и ты окажешься жива, то я снова в тупике, – говорю я, набирая на телефоне нужный мне номер.

– Слушаю, – выдыхает в трубку женский голос после третьего гудка.

– Добрый день, могу я услышать Кэти Велтс?

– Опоздали! Моя мама уже десять лет как умерла.

– Простите, я не представилась. Меня зовут Джен…

– Да хоть папа римский, мне-то какая разница? Упражняйтесь в своих схемах с кем-то еще! – слышу я, после чего наступает тишина.

Девушка бросила трубку.

У Кэти Велтс было две дочери – старшая Холли и младшая Карла, родившаяся в 1984 году.

«Интересно, с кем из них я сейчас говорила?» – проносится в мыслях, когда я нажимаю кнопку повтора.

И пока в трубке у меня идут гудки, я вешаю фотографию Кэти рядом с остальными жертвами убийцы.

Что, если она и есть та самая первая?

– Слушаю, – в уже знакомой мне манере отвечает на звонок женский голос.

– Меня зовут Джен, и я журналист «Нью-Йорк пост», с кем я говорю?

– А какая разница? Чего надо?

– Вы сказали, Кэти Велтс мертва, можно узнать подробности?

– Сдохла, окочурилась, сыграла в жмурки, сгнила… достаточно? Нет, я могу продолжить!

– Вы – Карла, я права? – делаю смелое предположение я, продолжая вглядываться в свою доску в поисках подсказки.

– Ого, вот это проницательность! Не срослось со старухой, решили взяться за дочь?

– От чего умерла Кэти? Ее убили? – не обращая внимания на непонятные заявления, продолжаю я ровным голосом.

– Ага, страховку выплатить хотите? Займитесь делом, дамочка, и другим не мешайте!

И снова в трубке тишина.

В голове мелькает мысль позвонить Кевину и попросить его о помощи, но я вовремя вспоминаю, как вчера, почти сразу после кино, ему позвонил Блэкман и приказным тоном потребовал отчитываться ему о проделанной работе, за каждый час.

Не нужно объяснять очевидного – Кевина посадили на цепь.

Мне очень хочется попробовать еще раз, но вместо этого я вбиваю в поисковую строку название дома по уходу за инвалидами «Амада», где, по словам мадам Моретт, получает лечение ее соседка Джози Гофман.

Клиник с таким названием три, но только одна из них находится в Нью-Джерси. Именно туда я звоню в первую очередь.

– Добрый день. Подскажите, пожалуйста, а как можно получить информацию о вашей пациентке, Джози Гофман?

– Кем приходитесь? – спрашивает меня женщина с низким голосом.

На заднем фоне я слышу, как стучат клавиши на ее клавиатуре, когда она, вероятно, вбивает в базу нужное мне имя.

– Я ее дочь, Шарлин, – без запинки выпаливаю я, осознавая, если они и предоставят какую-то информацию о здоровье пациента, то только его прямому родственнику. Насколько мне известно, у Джози только одна дочь.

– Простите, но такой пациентки у нас нет…

– Как нет? Но я…

– Джози Гофман, верно?

– Да.

– Боюсь, вы ошиблись.

– Но она лежит у вас. Проверьте, пожалуйста, еще раз.

– Девушка, пациентки с таким именем в базе нет и никогда не было. Кто должен был привезти сюда вашу мать? Может быть, она еще в приемном покое, позвоните после обеда…

– Спасибо, – рассеянно отвечаю я, вешая трубку.

Окрыленная своим легким успехом в этой клинике, я проверяю свою удачу в той, что находится в Вирджинии, однако, парень, ответивший на мой звонок, наотрез отказался предоставлять какую-либо информацию о своих пациентах без личного присутствия.

Не улыбнулась мне удача и в третий раз – пациентки с фамилией Гофман там тоже нет и никогда не было.

Джози Гофман может быть жива, а может, и нет…

* * *

По дороге сюда я несколько раз боролась с желанием позвонить Кевину и рассказать о своих планах. Но каждый раз, когда мой палец висел над кнопкой «позвонить», я говорила себе, что эта поездка не представляет для меня никакой угрозы. Я еду просто поговорить, и все. А еще я напоминала себе, что не могу снова рисковать его карьерой. Блэкман недвусмысленно дал понять, что следующего раза не будет: ни у меня, ни, тем более, у Кевина.

И вот час спустя такси высаживает меня на улице Брикстон, напротив двухэтажного дома из красного кирпича. Сжимая в руках коробочку с пирожным, которую я успела купить в пекарне напротив своего офиса, я делаю уверенный шаг вперед.

Меня уже давно заметили, и, полагаю, даже ждут. Войдя в дом, поворачиваю направо и наношу два коротких удара в дверь с золотой цифрой «два».

Поворот ключа – и на пороге стоит уже знакомая мне пожилая дама с красиво уложенными завитками волос и ярко-красной помадой на губах.

– Добрый день, мадам Моретт. Вы меня, наверное, не помните?

– Черта с два. Вы приходили с тем копом пару дней назад, дорогуша. Шарлин снова нет дома, так что можете зря не тратить свое время, хотя какой толк… вы же непробиваемые, – ворчит женщина, переходя на французский.

– Я вас отлично поняла еще в прошлый раз, поэтому сегодня я приехала к вам. Вот, даже привезла маленькое угощение к чаю, если, конечно, позволите.

– Это мне? – удивляется женщина. Секунда раздумий, и, взглянув на меня еще раз, видимо, чтобы убедиться в надежности своего зрения, она делает шаг назад, жестом приглашая меня войти. – Ну, проходите.

Глава 36

Часть дома, которую занимает старушка, представляет собой кухню, туалет и комнату, из которой на второй этаж ведет лестница.

Пообещав угостить меня вкусным цветочным чаем, она едва слышно возится на кухне, периодически звеня посудой, я же сижу в гостиной, которую женщина заставила так, что я не берусь сказать, каких размеров была бы эта комната, не находись в ней: диван, два кресла, кофейный столик, кресло-качалка, фортепиано, большой шкаф с расписной посудой и медными чашами, книжный шкаф с томами французских классиков и, разумеется, живые и искусственные цветы, которые буквально повсюду.

– Чуть не забыла, выключай свой телефон, часы и прочую электронику! – появляясь в комнате с подносом в руках, приказывает мне мадам Моретт. – И нечему тут удивляться, дорогуша! Ты думаешь, я дожила бы до этих лет, если бы пользовалась всеми этими вашими треклятыми гаджетами?

Пребывая в некоторой растерянности, лезу в карман куртки за телефоном. В мире полно странных людей, но с таким я сталкиваюсь впервые. Включаю авиа-режим, полагая, что этого будет достаточно, но слышу все тот же каркающий французский акцент:

– Выключай или уходи, я не шучу! И часы, я все вижу!

Отказаться от телефона оказалось гораздо проще, нежели вывести из строя часы, призванные стать моим шансом на спасение. Однако я чувствую на себе пристальный взгляд мадам Моретт и принимаю непростое решение. Я наблюдаю за тем, как они гаснут, и в душу закрадывается дурное предчувствие.

– Так чего вам надо? Чего ходите сюда уже второй раз? – спрашивает старушка, наконец разливая по двум перламутровым чашкам золотистого цвета чай и, глядя на меня исподлобья, продолжает: – Чего к Шарлин прицепились? Она хорошая, очень хорошая. Лучшая из тех, кого я знаю. А я много людей повидала. У нее такое сердце…

– Вы нас, наверное, неправильно поняли, – аккуратно начинаю я. – Дело в том, что мы расследуем дело одного ученного, который для своих незаконных научных исследований обманом привлекал молодых женщин. Есть основания полагать, что ваша бывшая соседка Джози Гофман была одной из них…

– Джози? – перебивает старушка, пододвигая ко мне блюдце с кусочком пирожного. – Она, конечно, всегда была отчаянной дурехой, но не до такой степени. Так что, дорогуша, прибереги эти сказки для кого-то другого! Мне семьдесят восемь лет, и я давно не дура! Чего ходите сюда?

– Хорошо, пусть будет по-вашему. За последние пять лет было совершено девять убийств. Недавно мы задержали одного человека, который утверждает, что убийца действует… по некой инструкции… – говорю я, тщательно подбирая слова. – То есть, у него есть список, кого именно он должен лишить жизни, и у нас есть основания полагать, что Джози Гофман одна из его целей.

Положив себе в чашку две ложки сахара, старушка принимается аккуратно размешивать его ложкой, не касаясь ни дна, ни тонких фарфоровых стенок. Убедившись, что чай готов, она изящно поднимает чашку над блюдцем и, манерно оттопырив мизинец, наконец делает маленький глоток. Похоже, для нее это не просто чашка чая, для нее это настоящая чайная церемония.

– Ну, в дом для престарелых, полагаю, проникнуть вашему убийце будет непросто. Шарлин и ту не всегда пускают. Так что за Джози можете не беспокоиться, но я ей все равно передам. А в чем дело? О каком ученом вы говорите?

– Ученого зовут доктор Уинтер Дэвис, он проводил гормональную терапию в 1984 году, когда она была беременна Шарлин…

– Хотите сказать, что Шарлин какая-то не такая? Она замечательная. Вы бы видели, как она ухаживала за матерью, когда той диагностировали такую страшную болезнь. Она бросила карьеру, а, между прочим, служила в армии, и у нее там были большие перспективы, но нет, она все бросила и приехала сюда!

– Такое не часто услышишь, – поддакиваю я, делая глоток, мгновенно ощущая противный привкус на языке, будто глотнула цветочные духи. С трудом сглатываю, стараясь никак не выдать своего отвращения к напитку.

Похоже, чай – это не мое.

– Это уж точно, – смерив меня подозрительным взглядом, отвечает мадам Моретт. – Она самоотверженно ухаживала за ней несколько месяцев. Почти из дома не выходила, но болезнь Джози быстро прогрессировала. Шарлин я, конечно, этого никогда не говорила, но думаю, виной всему эти чертовы врачи. Они ведь уверяли Джози, что все будет хорошо, что таблетки смогут блокировать болезнь, а на деле травили ее! Наша медицина – это все равно что участвовать в лотерее, везет не всем! Душегубы в белых халатах, вот кто они!

При других обстоятельствах я, возможно, была бы более внимательна к личной драме мадам Моретт и, вероятно, поинтересовалась бы у нее, как именно она пострадала от рук нашей медицины. Но я здесь не ради милой беседы за чашечкой чая.

– Да, грустная история. Как давно это случилось? Я имею в виду, как давно мисс Гофман была вынуждена отправить свою мать в специальную клинику?

– Лет пять или шесть тому назад…

– Вы говорили, что миссис Гофман лежит в «Амаде», верно? – Старушка кивает, и я продолжаю: – А где именно? Их, кажется, три, а может, даже больше.

– В Нью-Джерси, Шарлин же ее навещает. Не так часто, как хотелось бы, но все же. На Рождество ездила… я пирог ее любимый передавала…

Женщина продолжает делиться своими воспоминаниями, в то время как я с головой ухожу в свои собственные. В ушах звучит бесцветный голос девушки, с которой я говорила всего несколько часов назад: «Пациентки с таким именем в базе нет и никогда не было».

Что это, ошибка системы, или же Джози Гофман и есть та самая первая жертва? А как быть с Кэти Велтс? Кто из них та самая?

– Не знаю, что вы задумали, но Шарлин я в обиду не дам! Она мне все равно что дочь, которой у меня никогда не было, – гул в ушах перебивает каркающий голос мадам Моретт.

Смерив меня грозным взглядом, она выставляет на кофейный столик пустую чашку. А заметив мою, к которой я едва притронулась, начинает ворчать:

– О, чертовы янки, ни шиша вы не понимаете в традициях. Только и знаете, что сутками пить свой кофе. Никакой культуры.

Продолжая что-то бубнить себе под нос, она собирает чашки на поднос и тут же выходит из комнаты. Смущенно улыбаюсь, провожая ее взглядом, даже не думая отвечать.

Как сказала мадам Моретт, ей уже 78 лет, и свое мнение и взгляд на мир у нее давно сформирован.

Встаю с дивана и, взяв в руки куртку, собираюсь уходить, когда старушка возвращается.

– Шарлин очень добрая, она помогает тем, кто попал в трудную ситуацию. Если бы вы хоть раз были у нее дома, то поняли бы, что этот человек живет ради других. А насчет вашего убийцы – делали бы вы свою работу как надо, не было бы в стране таких ублюдков и не опасно было бы на улицу выходить!

– Ясно, большое спасибо за эту беседу. Думаю, вы правы, пойду трудиться на благо нашего общества, – говорю я, позволяя старушке проводить меня к выходу.

– Вот и славно, может быть, тогда вы скажете своим дружкам убраться с нашей улицы, – неожиданно заявляет мадам Моретт, глядя мне в глаза. – Ой, дорогуша, не надо так на меня смотреть, актриса из тебя никудышная. Я не дура, и все уже давно поняла. Вы тут засаду устроили, ждете, что ваш урод к нам явится, но это все зря. Лучше других наивных дурех спасайте, нечего на нашей улице торчать.

– Да, конечно. Так и сделаем, – рассеянно отвечаю я, переступая через порог.

* * *

Я слышу, как за мной захлопывается дверь и поворачиваются замки, но в ушах продолжают звучать последние слова старушки: «Скажите своим дружкам убраться с нашей улицы… засаду устроили…»

Она каждый день следит за улицей, за соседними домами, и сейчас я точно знаю, что она не отошла от дверного глазка, пристально наблюдая за мной. Ей всюду мерещатся враги, она недолюбливает копов, врачей и вообще американцев… но что, если она не ошибается?

Что, если за домом действительно следят?

Бросаю тревожный взгляд на дверь с номером один.

Может быть, ты та, кого мы ищем?

От этой мысли по коже бежит мороз, я достаю телефон и, нажав на кнопку, наблюдаю, как он оживает у меня в руках. От этого простого действия на душе становится спокойно.

Оказавшись на улице, я озираюсь по сторонам в поисках машины, которую мадам Моретт могла бы принять за слежку, но в сгущающихся сумерках я не вижу ни одной машины, которая смотрелась бы здесь инородно и подозрительно. Только автомобили жильцов, возвращающихся домой после рабочего дня, с включенными фарами проезжая мимо, спешат к семейному очагу.

Делаю глубокий вдох, сильнее кутаясь в куртку, после чего вхожу в мобильное приложение и вызываю себе такси.

Мне и самой давно пора домой…

Глава 37

Я отправила Кевину уже не меньше пяти сообщений с просьбой перезвонить мне, при этом не забыв упомянуть, что у меня все хорошо, я жива и здорова. Однако теперь, когда я читаю его сухое сообщение, состоящее всего из трех предложений: «Рад, что у тебя все хорошо. Перезвоню, как освобожусь. Очень занят», в голове мелькает шальная мысль сыграть на его слабости и притвориться «девушкой в беде».

– Что за чушь?! – бормочу я, мотая головой, точно пытаясь избавиться от этой безрассудной идеи.

Иду на кухню и наливаю себе бокал вина, по дороге неожиданно понимая, что расследование этой серии убийств уже плотно вошло не только в мой офис, но и поглотило мое личное пространство. На зеркале по-прежнему висят столбцы с биографиями жертв и их детей, распечатки материалов и научных статей по доктору Дэвису и его вдохновителю Роберту Гою разложены на журнальном столике, самые разные листы с заметками валяются на барной стойке… К чему не прикоснись, все в той или иной степени связано с этим делом.

Расчищаю место на барной стойке и ставлю на нее лаптоп. На экране появляется заставка форума «Не в одиночку» и, наблюдая за тем, как подгружаются новые ветки, я делаю большой глоток прохладного шардоне. Я не была здесь уже больше недели, а потому внимательно просматриваю новые сообщения, быстро выхватывая глазами суть каждого: бытовое насилие, драка с мужем, изнасиловали на вечеринке, на дискотеке, в парке… В каждом из них немного слов, но много боли и разочарования. Первая стадия принятия ада, в который тебе не повезло упасть…

Убедившись, что ни одна из историй не перекликается с моей собственной, я открываю почту в надежде увидеть сообщение от папы. Последний раз он писал мне три дня назад, но до сих пор ничего не ответил.

Пролистываю курсором сообщения, в основном это рекламные сообщения о распродажах и выгодных акциях из категории «возьми две ненужные вещи и получи третью в подарок». Я удаляю их, даже не открывая, пока на глаза не попадается письмо с темой: «Потерянные души». Отправителем указана Чарли Манн. Это сочетание выглядит знакомым, и перед глазами неожиданно всплывает образ крупной широкоплечей молодой женщины с огненно-рыжими волосами и сильно накрашенными глазами-блюдцами.

Навожу курсор на письмо и нажимаю «открыть».

«Приглашаем вас посетить первую персональную выставку Чарли Манн – «Начало новой жизни»… В восемнадцать лет она видела свое призвание в служении стране, однако, прослужив в армии США больше десяти лет, она решила начать все с чистого листа… и вот уже почти семь лет, как она нашла свое призвание в скульптуре… новые формы… неожиданные идеи… она лепит не предметы искусства… она творит историю… открытие выставки 7 января в галерее «Вдохновение».

Строчки плотно жмутся друг к другу. В глазах начинает рябить, в то время как в моих мыслях наступает неожиданная тишина и порядок…

* * *

Никогда не думала, что в Нью-Йорке еще можно найти место, где уличные фонари работали бы через один, а то и через два столба. Франклин-авеню, в районе Краун-Хайтс, как раз такая: темная, мрачная и почти безлюдная. Тусклые лампочки из окон жилых домов и яркие фары проезжающих автомобилей – чуть ли не единственные источники света, позволяющие не только ориентироваться в этом малознакомом месте, но и перестать чувствовать на себе пристальный и озлобленный взгляд кого-то, притаившегося в тени домов, – мурал реалистично оскалившегося тигра.

Идея приехать сюда была спонтанной и стремительной. Я едва успела высказать вслух свою смелую догадку, как в следующий миг уже садилась в такси, сообщая водителю адрес. Однако сейчас, стоя перед входной группой ярко-желтого цвета, за дверями которой я вижу людей, неспешно прогуливающихся по залу с бокалами шампанского в руках, я уже испытываю легкое волнение.

В кармане пальто вибрирует телефон, в душе появляется надежда увидеть на экране имя Кевин, но мне звонит Кристофер Сайрус. Кажется, это его уже седьмая попытка дозвониться до меня, палец зависает над кнопкой «отмена», но я чувствую, как кто-то напряженно наблюдает за мной сквозь стеклянные двери галереи. Взгляд медленно скользит от кожаных ботинок с массивной подошвой на плоском ходу по классическим брюкам с ровной вертикальной стрелкой, серебристому идеально пошитому пиджаку, поверх которого на плечи в экстравагантной манере наброшен зеленого цвета шарф, отлично маскирующий широкие плечи.

Я смотрю в лицо Чарли Манн, при рождении названной Шарлин Гофман.

– А ты настырный! – натягивая улыбку, отвечаю я на звонок, не двигаясь с места.

– А ты только с небес на землю вернулась? – неожиданно агрессивно отвечает он, но уже следующую фразу произносит в более привычных интонациях: – Инфицирование – это тупик. Я добыл список, наших жертв среди них нет.

Чарли Манн продолжает буравить меня взглядом, медленно делая глоток из своего бокала, когда к ней подходит одна из посетительниц выставки и у них завязывается вынужденная беседа.

– Жаль слышать, но ты хотя бы попытался…

– Нет, так не пойдет. Ты меня втянула в это дело, поэтому не можешь просто взять и выйти из игры. К тому же я в это не верю.

– Хорошо, что я не нуждаюсь в твоей вере, – отвечаю я, наблюдая, как Чарли кокетливо улыбается своей собеседнице. – Чего ты хочешь?

– Наводку… любую идею… хоть что-то, – отчаянно просит он.

Из галереи, кутаясь в пальто и куртку, выходит коренастый мужчина со своей спутницей. По их лицам сложно понять, какое впечатление на них произвела данная выставка, но если бы мне нужно было определить, опираясь только на язык жестов и мимику, я бы сказала, что увиденное их скорее озадачило и удивило, нежели восхитило.

Вглядываюсь в зал, ожидая снова встретиться взглядом с Чарли Манн, но она больше не стоит напротив входа. Возле огромной бесформенной глыбы, которую, если мне не изменяет память, она назвала «Причина всему», сейчас стоит молодой высокий худощавый мужчина, с интересом разглядывающий выставочный экспонат.

Ищу глазами Чарли, но она словно испарилась. Какое-то дурное предчувствие возникает в этой неожиданной тишине.

– Ты здесь? – спрашивает меня Кристофер.

– Да. Какие у тебя планы на этот вечер?

– Только не говори, что хочешь снова куда-то лететь… хотя, черт подери, если нужно, то я…

– Приезжай в галерею «Вдохновение», здесь сегодня открылась новая выставка. Должно быть интересно.

– Это какая-то шутка?

– Приезжай, и сам решишь, шутка это или мрачная история с трагическим концом…

Кристофер что-то говорит, но я нажимаю отбой. Смотрю на экран в надежде увидеть сообщение от Кевина, но он по-прежнему молчит.

В галерее есть люди. Мне ничего не угрожает. В случае опасности я всегда смогу вызвать Кевина нажатием экстренной кнопки на часах.

С этими мыслями, тяжело вздохнув, я тяну на себя стеклянную дверь и наконец вхожу в галерею.

Глава 38

В прошлый визит все мое внимание было приковано к странным депрессивным картинам Линды Саммерс, сегодня же стены словно белоснежные холсты, лишенные красок и каких-либо образов. Вместо этого на расстоянии в несколько шагов друг от друга расставлены постаменты, на которых стоят странные бесформенные фигуры. Приятная классическая музыка создает особую чарующую атмосферу утонченности и изысканного вкуса. И, скорее всего, именно музыка и бокал шампанского помогают оставшимся посетителям выставки найти хоть какой-то смысл и понимание того, почему они оказались здесь сегодня.

С облегчением выдыхаю, встречаясь глазами с высокой худощавой блондинкой, которая не так давно о чем-то беседовала с Чарли Манн. Снова осматриваюсь по сторонам, но виновницы этой выставки в зале нет.

– Интересная экспозиция, не правда ли? – пытается завязать со мной светскую беседу женщина, потягивая шампанское.

– Я только пришла, но полагаю, вы правы. Автор умеет по-настоящему удивлять и шокировать.

– О, да. Как точно вы подметили. Рекомендую начать с работы «Страх», мисс Манн сказала, что так будет правильно погружаться в мир ее грез…

Натянуто улыбаюсь, делая шаг в предложенном мне направлении. Изваяние, с которого следовало начинать знакомство с этой странной экспозицией, представляет собой сложенные друг на друга слои гипса, каждый из которых имеет какие-то бессмысленные засечки и выкрашен во все цвета радуги. Где крупный ярус, выкрашенный в фиолетовый цвет, находится наверху, а красный и, по площади самый маленький, находится внизу. Что именно в этой работе должно говорить о страхе, мне лично непонятно.

Возле следующего постамента стоит пожилой мужчина, а потому я вынужденно задерживаю взгляд на разноцветной кучке.

– Правильный выбор, – звучит у меня над ухом низкий женский голос, от которого по коже бегут мурашки. Я едва успеваю обернуться, как Чарли Манн с приветливой улыбкой на лице продолжает: – Рада вас снова видеть. Позволите вновь стать вашим проводником в таинственный мир скульптуры?

– Добрый вечер, – отвечаю ей я твердым ровным голосом. – Почту за честь. Никто, кроме вас, не сможет сделать этого лучше…

– Это точно. Работу «Страх» я создала в 2014 году… для меня это во многом особенная работа, – говорит она, поджимая губы.

«Летом 2014 году была убита Эми Милтон», – фиксирую в мыслях, неожиданно увидев эту работу другими глазами. То, что на первый взгляд показалось мне бесформенными пластами гипса с непонятными зазубринами, на самом деле олицетворяет собой фотографии с замершими на них картинами, где в полной мере можно рассмотреть только то, что изображено на самом темном и крупном фиолетовом слое. И изображение это – геральдическая лилия, один из символов Нового Орлеана.

– … Я очень суетилась и волновалась, но стоило мне закончить с ней, как в душе наступил покой… никогда не чувствовала себя такой счастливой, как в тот миг, Я поняла, что на верном пути. После долгих лет поисков я наконец нашла свое истинное призвание, – рассказывает Чарли, после чего предлагает продолжить знакомство с выставкой, и мы подходим к работе под названием «Гнездо».

Если бы не название, я предположила бы, что это просто бесформенная куча, которую автор хорошенько процарапал с внешних сторон, чтобы придать хоть какую-то форму. Но теперь, осознавая, какие смыслы хранят в себе эти работы, я стараюсь разглядеть в ней то, что может быть скрыто внутри. Сверху, в самом центре, есть небольшое углубление, в котором, если сильно приглядеться, можно увидеть несколько шариков, вероятно, символизирующих яйца.

Один, два, три, четыре…

«У Джины Кокс было пятеро детей и, как и Эми Милтон, убита она была в 2014 году», – проносится в мыслях, но я стараюсь сохранять спокойствие.

– В этой работе мне хотелось подчеркнуть важность семьи, – говорит тем временем Чарли.

Я не свожу с нее глаз, при этом боковым зрением продолжаю наблюдать за другими посетителями в зале. Мужчина изучает скульптуру у окна, худощавая блондинка разглядывает что-то у противоположной стены, еще позади есть парочка, я слышу их тихое перешептывание.

Я смогу. Я в безопасности.

– А что для вас значит семья? – решаюсь вступить с ней в разговор я.

– Должна признаться, сама уже давно пытаюсь найти ответ на этот вопрос. Семья – это поддержка, любовь, принятие и, разумеется, честность. У лжи короткие ноги и гнилая суть. Думаю, именно эту мысль я и пыталась воплотить в этой работе. Видите это гнездо? – спрашивает Чарли Манн, ловко возвращая разговор в удобное ей русло. – Оно выглядит прочным и надежным, внутри уже есть яйца, дело за малым, но вот матери здесь нет… из этих яиц не вылупиться здоровым птенцам. Только в любви, только в заботе, только в полном принятии…

– Как тонко подмечено, – подыгрываю ей я, расстегивая пальто. – Без материнской любви и заботы в жизни приходится туго. А какой была ваша мать?

Чарли щурит глаза. Ее язык медленно прокатывается по внутренней стороне щеки, после чего ее губы наконец снова растягиваются в насмешливой улыбке.

– Я ужасная хозяйка, – неожиданно ахает она, наигранно прикладывая ладонь к груди. – Я ведь даже не предложила вам выпить.

Не дожидаясь моего ответа, она суетливо направляется к маленькому столику у окна, где стоят несколько нетронутых бокалов с шампанским. Воспользовавшись этой заминкой, тревожно озираюсь по сторонам, с облегчением подмечая – в галерее, помимо меня, еще пять гостей.

– Простите мне мою рассеянность, сегодня для меня особенно важный вечер, – говорит Чарли, возвращаясь с двумя бокалами, один из которых она протягивает мне.

Пить я не собираюсь, это уж точно. Но, принимая бокал, благодарно улыбаюсь. Вероятно, решив, что все формальности соблюдены, Чарли продолжает:

– Так на чем мы остановились?

– Я спросила про вашу мать. Какой она была? – напоминаю я, умышленно делая акцент на последнем слове.

– Многогранной… непредсказуемой… взбалмошной… ненадежной… жестокой. Она была шикарным учителем… который своим примером показывает, как не нужно делать, – самодовольно улыбаясь, говорит Чарли, делая глоток из своего бокала. – В прошлый раз вы сказали, что плохо разбираетесь в живописи, а как у вас со скульптурой? Что можете сказать про эту мою работу?

Мы подходит к следующему экспонату. «На дне». Первое, что приходит на ум: передо мной продолговатой формы камень с небольшим бугорком. Поверхность рыхлая и неоднородная, при этом выкрашена фигура в какой-то неживой коричнево-красный цвет, точно камень этот гниет изнутри…

«Гниет изнутри…» – эта ассоциация кажется мне верной.

Я чувствую на себе пристальный и тяжелый взгляд Чарли, но стараюсь не отвлекаться. В 2015 году мертвой была найдена Нэнси Оуэн. Женщина страдала от алкогольной зависимости. Перед глазами всплывает ее отечное рыхлое лицо, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

– Мне нравится то, как вы назвали эту работу, – говорю я, тщательно подбирая слова. – На первый взгляд может показаться, будто это камень, который подняли со дна водоема. Но это не так… я думаю, этой работой вы хотели показать, к каким последствиям может привести алкогольная зависимость. На дне бутылки…

Я едва успеваю договорить, как Чарли Манн начинает громко хлопать в ладоши. Все присутствующие в зале вонзают в меня свои глаза, точно я стала еще одним экспонатом выставки…

* * *

Мы продолжаем переходить от одной скульптуры к другой, хотя правильнее было бы сказать, что я совершаю путешествие во времени, становясь вынужденным свидетелем ее безумств. Передо мной очередной экспонат, напоминающий прямоугольник, стоящий на двух устойчивых ногах. Присматриваюсь, понимая, что здесь все не то, чем кажется.

Под пристальным взглядом Чарли я вглядываюсь в бугры на вершине этого прямоугольника, пока неожиданно не осознаю – это зуб… и это Бобби Джексон.

Она была стройной и ухоженной женщиной, матерью троих детей, которую весной 2018 года нашли мертвой…

Мне уже удалось поразить Чарли своей проницательностью и удивительной способностью считывать скрытые смыслы. Она ждет моего рассказа, но в этот раз я нарушаю правила.

– Похоже на гору… присыпанную снегом, неподступную, – начинаю я, стараясь не обращать внимания на то, как приподнимается ее правая бровь в молчаливом негодовании. – Я могла бы сказать, что это символ не взятой вами высоты…

– Что? Нет, неверно. Прочитайте название, это должно помочь, – предлагает мне она с легким раздражением в голосе.

– «Маленькое волшебство», – читаю я название работы. И хотя прекрасно понимаю, какую именно параллель она провела между моложавой Бобби Джексон и этим молочным зубом, я продолжаю придерживаться своей изначальной версии. – Все-таки я вижу здесь холмы, спуски и подъемы, крытые виражи… это похоже на жизнь в миниатюре… маленькое волшебство….

– Да нет же, это молочный зуб, – нетерпеливо перебивает меня Чарли, одним глотком выпивая остатки шампанского, которое все это время так изящно потягивала, пока мы переходили от одного экспоната к другому. – Отсюда и название. Это символ перемен и увядания. Как бы ты не старался казаться молодым и привлекательным, ты обречен… и разумеется, в тебе есть гнильца…

– Ну конечно, – соглашаюсь с ней я, когда мы переходим к заключительной работе, представляющей собой большую толстую тарелку с черным ободком и каким-то разноцветным месивом в центре.

У меня нет ни малейшего сомнения в том, что эта скульптура посвящена художнице, убитой почти два месяца назад. На блюдце есть засечки и, оставив попытки собрать их в одну целую картину, я внезапно начинаю видеть десяток глаз, смотрящих прямо на меня.

Удивительно, но эта работа шокирует и отвращает не меньше подлинников, которыми были увешаны стены галереи еще несколько дней назад.

– Полагаю, выставка Линды Саммерс имела большой успех, раз вы решили увековечить ее в скульптуре… хотя, может быть, для этого нашлись другие причины?

– Ну вот, это же совсем другое дело, – с придыханием тянет Чарли, любуясь своей работой. – Причины – это следствия выборов. Мы с вами уже говорили об этом… Выбрать мисс Саммерс как музу было предначертано много лет назад… Я в данном случае просто следовала зову сердца… зову судьбы, если хотите…

– Думаю, самое время узнать больше о самой первой вашей работе… с которой все началось… или, правильнее сказать, выбор которой определил ваше будущее?

– Я еще в прошлый раз была поражена вашей способностью схватывать все на лету. Снимаю шляпу, если когда-нибудь появится желание посвятить себя искусству, буду рада стать вашим проводником, – улыбаясь, говорит Чарли, пронзая меня жадными безумными глазами.

Неприятный момент и затянувшееся молчание нарушает легкая вибрация, сотрясающая стены галереи. Я помню, что виной всему близость к наземной станции метро, но все же использую этот миг, чтобы отвести взгляд и осмотреться по сторонам.

Я была уверена, что в галерее остаются еще как минимум трое гостей, но теперь с ужасом осознаю, что нас здесь двое.

Я и ОНА.

Кажется, на миг у меня останавливается сердце, и я забываю дышать. В голове крутятся разные мысли, главная тема которых – побег. Мне нужно на свежий воздух, но стоит глянуть в сторону стеклянной двери, и я вижу только черный портал, ведущий в никуда.

Мы подходим к главному массивному изваянию, которое я изначально восприняла как бесформенную кучу. Сегодня же, читая название «Причина всему», я вижу ее иначе. В ней есть и форма, и задумка, и, безусловно, скрытый смысл…

Эта глыба ее мать – Джози Гофман.

– Знаете, я еще в прошлый свой визит обратила внимание на ваше имя и фамилию… мне кажется, вы были рождены для мира искусства. Чарли Манн – очень мощное и красивое сочетание… вам действительно так повезло, или это творческий псевдоним? – спрашиваю я, желая покончить с неопределенностью.

Я чувствую на себе ее тяжелый взгляд, и рука непроизвольно тянется к часам на запястье. Уверена, что нажала на кнопку экстренного вызова не меньше пяти раз, но Кевин молчит…

– Вы меня разочаровываете, – издевательски улыбаясь, тянет она. – Я не верю в удачу, только в правильность выборов… и вот здесь ошибки мои сведены к минимуму. Все-таки военное прошлое не дает о себе забыть…

«… Она бросила карьеру, а, между прочим, служила в армии, и у нее там были большие перспективы…», – вспоминаю я слова старушки Моретт.

– Вот это поворот, – говорю я, поглядывая в сторону двери. – Я бы с удовольствием послушала вашу историю, но кажется, и так отняла у вас столько времени. Ваши гости, похоже, ушли…

Чарли Манн лениво скользит взглядом по залу, но я убеждена в том, что она и без этого прекрасно знает, что, кроме нас, здесь никого нет.

Я делаю шаг к выходу, когда она смотрит на меня сверху вниз так, что слова ее перестают звучать как просьба.

– Похоже, вы правы, но я не могу отпустить вас, – ее губы растягиваются в хищной ухмылке, от которой у меня перехватывает дыхание. – Остался всего один экспонат, вы не можете лишить меня шанса узнать ваше видение относительно этой работы…

«Я могу уйти. Я могу уйти», – стучит в мыслях, рука снова нажимает кнопку экстренного вызова.

– Полагаю, эту работу вы посвятили своей матери, – начинаю я. – Эта скульптура особенная для вас по ряду причин… прежде всего об этом говорит ее объем, она значительно превосходит всех в размере, как и роль, которую мать играет в жизни своего ребенка…

Я делаю шаг в сторону, будто все еще разглядываю изваяние, хотя еще несколько минут назад отчетливо поняла, что передо мной отнюдь не бесформенная глыба, а силуэт женщины, сгорбленной под тяжестью камня, но при этом прочно стоящей на маленьких лепестках-крыльях. Причем на лице женщины – такой неподдельный ужас и боль, что мне даже кажется странным, как я не могла не замечать этого раньше.

– Особенная она еще и потому, что, вероятно, стала первой вашей работой на пути к истинному призванию… Вы назвали ее «Причиной всему», вероятно, вы не одобряли выборы матери… Дети часто бунтуют против воли родителей…

– … Мать всегда подавляла мои творческие порывы… Думаю, только с ее кончиной я как следует смогла расправить крылья… – слышу ровный голос Чарли. – Надеюсь, что еще не поздно заявить миру о себе…

– Почему скульптура, а не живопись?

– Мне нравится воздействовать на предметы руками. Как думаете, у меня получится заявить о себе на весь мир?

– Никогда не поздно начать следовать за тем, что действительно важно, – задумчиво тяну я. – Главное, чтобы цель эта была благой и осознанной…

Она самодовольно улыбается и салютирует мне пустым бокалом. Но, вероятно, заметив эту оплошность, делает шаг назад, продолжая удерживать зрительный контакт.

– За это нужно выпить!

Я наблюдаю, как она подходит к маленькому столику с бокалами шампанского. Она находится всего в нескольких шагах от меня, но, несмотря на это, я не могу перестать вести мысленный расчет: хватит ли мне этого времени для того, чтобы выбежать на улицу? Но каким бы ни был ответ, я продолжаю стоять на месте, словно вросла в пол.

Чарли возвращается ко мне с бокалом шампанского в руках и самодовольной улыбкой на лице. Она рассчитывает вынудить меня сделать глоток из моего бокала, который я все это время бессмысленно держу в руках, но я ее опережаю:

– Чего вы ищете: славы или признания?

– Признания, – не задумываясь, отвечает она. – Для любого творца важно, чтобы его вклад был по достоинству оценен, понят и признан…

Оборачиваюсь на жуткие фигуры, что стоят теперь у меня за спиной, хотя и без этого напоминания я знаю, как выглядит каждая из них.

– Я где-то читала, что по объему одна коллекция скульптур должна насчитывать не меньше пятнадцати работ… – говорю я, делая шаг в сторону выхода. – «Потерянные души» полностью укомплектована, или же вы планируете ее дополнить?

– Творить не так просто, как кажется. Вдохновение – странная штука… это как выслеживать врага в окопе… день, два, три… кажется, уже ничего не выйдет, ты не сможешь реализовать задуманное… но потом происходит чудо… и твои руки перестают трястись… пальцы обретают силу и мощь…

Ее слова стучат у меня в ушах. Я не успеваю среагировать. Все происходит очень быстро. Чарли Манн забирает у меня из рук бокал и вместе со своим ставит на постамент, после чего делает два шага вперед, полностью уничтожая дистанцию между нами.

– Похоже, вы правы, времени почти не осталось, – говорит она, понизив голос до жуткого шепота. – Прости, но я не могу позволить тебе встать у меня на пути. Я должна закончить начатое.

В оцепенении смотрю ей в лицо, не в силах скрыть ужаса. Меня пробирает мороз. Сердце пропускает ход, камнем падая куда-то вниз. Я забываю дышать, моргать, думать. Тело парализовано, и только непослушные пальцы неистово теребят часы в отчаянной попытке позвать на помощь.

Говорят, в минуты смертельной опасности перед глазами проносится вся жизнь, но я ничего не вижу. Только ее зеленые глаза, которые, расплываясь, превращаются в большие черные блюдца…

Неизвестность длится не больше пары секунд, и вот с губ моих срывается вопль. Дикая обжигающая боль пронизывает тело, собираясь в огненный комок где-то внизу живота.

Я ору, пытаясь вырваться, но Чарли Манн силой удерживает меня на ногах, пристально глядя в глаза. Блаженная улыбка на ее губах – это все, что я вижу, когда она делает еще один резкий выпад рукой, и мое воспаленное от ужаса и страха воображение рисует картину кишок, намотанных на кулак.

– Очень жаль, но моя коллекция действительно нуждается в дополнении… Ты об этом уже не узнаешь, но, как только их будет пятнадцать, я остановлюсь… Я начну все сначала…

Продолжаю кричать, обеими руками хватаясь за живот, чувствуя, как пульсирует под ладонями теплая алая кровь.

Моя кровь.

Ноги подкашиваются, перед глазами все плывет и размывается… Еще чуть-чуть, и я упаду.

– Прости, но не могу остаться тут с тобой… – слышу я хриплый шепот, прежде чем провалиться во тьму…

Глава 39

Меня трясет. Волна странной вибрации проходит через все тело, оставляя после себя дикую нестерпимую боль. Болит везде: голова, шея, грудь, живот… С губ срывается странный, ни на что не похожий звук, когда я резко разлепляю тяжелые веки.

Воспоминания обрушиваются на меня как снежная лавина. Становится зябко и тревожно, по коже бежит мороз, словно меня голую выбросили где-то на склонах Маунтин Крик.

Делаю еще одну попытку пошевелиться, но ничего не выходит.

– По-мо-ги-те, – напрягаюсь так, будто стою на вершине склона и пытаюсь перекричать ветер, но слышу только сиплый шепот, точно кто-то невидимой рукой сжимает мне горло.

Шире открываю глаза, пытаясь различить в непроглядной темноте хоть что-то. Здесь кто-то есть. Я слышу какую-то возню, и откуда-то издалека доносятся какие-то голоса… слов не разобрать, скорее, какие-то странные звуки. Во рту ощущается противный металлический привкус крови…

Тяжело сглатываю, стараясь сохранять остатки спокойствия, но частый тревожный стук сердца сводит с ума. Он такой громкий и неистовый, что кажется, будто оно бьется не в груди, а по всему телу: в горле, в животе и даже в ногах. А в голове стучит только одно.

Кевин меня спасет… спасет…

Тянусь рукой к запястью и тут же нажимаю на кнопку. На маленьком экране часов вспыхивает заставка. В кромешной темноте она светит так ярко, что режет глаза. С губ срывается стон.

– Держись! – слышу я чей-то голос, но по-прежнему никого не вижу.

– Помогите! Помогите! У нее нож! Она опасна! – неистово ору я, чувствуя дикую боль внутри.

Замолкаю в надежде услышать ответ. В надежде почувствовать помощь. Но ничего не происходит. Гнетущая тишина словно бетонная плита давит на меня со всех сторон. Снова вижу перед собой главную скульптуру этой выставки. Я ощущала себя важной глыбой, способной в одиночку все преодолеть, но я сделала неверный выбор…

Кевин спасет. Он меня найдет.

Тянусь к часам и снова нажимаю на кнопку. Яркая картинка ослепляет глаза. Я силюсь, сопротивляясь обступающей меня черноте. Я вижу, как на экране появляется имя «Кевин», но не успеваю почувствовать облегчение.

Звонок прерывается. Я вне зоны доступа сети.

В памяти вспыхивает мой первый визит сюда, а точнее, мое удивление, когда несколькими минутами позже я обнаружила на своем телефоне несколько пропущенных звонков от Винсента.

Звонков, которых я никогда не слышала, потому что была в галерее. Была вне зоны действия сети…

Кевин меня не услышит…

– Помогите, – выдыхаю, чувствуя, как тьма снова засасывает меня в свою бездну. – По-мо-ги-те.

* * *

Едкий запах крови – первое, что я чувствую, когда снова могу пошевелить языком. Шершавый и совершенно сухой, он тяжело прокатывается по губе, словно наждак по оголенным нервным окончаниям. Каждая клетка моего тела содрогается от этого противного ощущения, и наступает боль. Сложно сказать, как долго я была без сознания, как и сложно понять, что именно вывело меня из небытия: вибрация, которую я вновь ощущаю всем телом, или же грохот падающего предмета.

– Помогите, – ору я, не узнавая своего голоса.

Тишина. Страх парализовал мое тело. Я уже даже не чувствую холода. Скорее, жар. Пожар, от которого плавится мой мозг, все еще пытающийся найти спасение… отрываю ладонь от живота и липкими пальцами начинаю цепляться за гладкий пол.

Первый рывок дается мне с непереносимой болью, от неистового крика у меня звенит в ушах.

Вдох-выдох. И еще одна попытка. Я ползу к выходу, но в эту самую минуту думаю не о спасении, а о своей смерти.

Мама… боже, как она будет с этим жить?.. Родители не должны хоронить своих детей, сказала она, когда у ее бывшей коллеги от тяжелой и продолжительной болезни умерла дочь… Но что она скажет про меня? Про ее единственную дочь, которую она так и не смогла выдать замуж… которая не успела ничего… Я только пару месяцев назад вновь обрела свою семью… обняла племянников… когда я впервые держала в руках Лео, он был уверен, что меня принесло ветром, а теперь меня ветром унесет… только на этот раз уже навсегда…

– По-мо-ги-те, – выдыхаю я, чувствуя, как одинокая слеза скатывается по щеке.

У меня перехватывает дыхание. Глаза давно привыкли к темноте, но я все еще не могу ориентироваться в этом пространстве. Поднимаю голову и с ужасом замечаю вытянутую фигуру на постаменте. Это фигура, посвященная Бобби Джексон. Это «Маленькое волшебство», а значит, я ползу в неправильном направлении.

Без сил прижимаюсь лицом к холодному полу. Вдох-выдох.

Закрываю глаза и будто снова оказываюсь в родительском доме… мы с папой играем нашу последнюю шахматную партию… Я проигрываю, никак не получается сконцентрироваться на игре… Он смотрит на меня и, улыбаясь, говорит: «Мне было стыдно, что я всех подвел… не оправдал… ожиданий… но это все полная чушь… ничего в нашей жизни не происходит случайно… Ты понимаешь, о чем я говорю?»

Где-то за спиной раздается оглушающий грохот. Я вздрагиваю, резко открывая глаза. Здесь кто-то есть.

– Кевин! Кевин! – ору я, медленно разворачиваясь, содрогаясь от боли. – Я здесь! Кевин!

Но меня снова обступает звенящая тишина, в которой так громко и зловеще звучат мои собственные мысли. Задумываясь о смерти, каждый из нас хочет верить в то, что она случится как можно позже и безболезненно. Не думаю, чтобы кто-то всерьез хотел умереть под колесами грузовика, на борту самолета, захваченного террористами, от тяжелой неизлечимой болезни, ни, тем более, от рук психопата, вскрывающего тебя, словно консервную банку. Мы боимся смерти и хотим быть в окружении друзей и близких, когда она придет. Чтобы разделить с ними последний момент. Я же здесь совсем одна…

В жизни масса возможностей, спрятанных за миллионом событий, они – как двери в нечто неизведанное. И, самонадеянно открывая эту дверь, я и не думала, что мое любопытство заведет меня в тупик с табличкой: «Прохода нет». Дальше только смерть. Страшная и мучительная…

Шире открываю глаза в ожидании светлого туннеля или еще какой-то мистической атрибутики, о которой так много и так часто слышала от своих пациентов… но вижу только яркие огоньки… на стене… на потолке… они повсюду… а еще какие-то странные звуки, пробивающиеся сквозь плотный шум.

Звон в ушах становится сильнее, взгляд мутнеет, мне трудно дышать. Я не чувствую своего тела, только боль. Она повсюду. Тяжело поворачиваю голову, чтобы увидеть источник этого света… и вижу его лицо.

Значит, вот что мы видим – лицо друга, прежде чем навеки закрываем глаза.

– Прости. Это не твоя вина, – проносится в мыслях, прежде чем я соскальзываю в темноту.

Глава 40

Голова трещит. Такое чувство, что каждый вздох увеличивает трещины в моем черепе. Я словно слышу, как они хрустят… и даже вижу, отчего-то представляя свою голову в виде большого ядра… а может быть, даже ореха, неумолимо раскалывающегося на части.

Хочется сделать вздох и набрать полные легкие воздуха: свежего, морозного. Но вспоминаю про едкий запах крови…

Осторожно тяну воздух носом, но ничего не ощущаю.

Глаза словно свинцовые крышки гроба, не разомкнуть, сколько не старайся. А я уже давно смирилась со своей участью…

Всех предыдущих жертв она душила, а после кромсала на свой манер… Интересно, что она уже сделала со мной… и почему я до сих пор жива?

Сухость во рту сводит с ума. Я провожу языком по шершавым, обветренным губам. Ужасно хочется пить… настолько, что я ни о чем больше не думаю.

– Воды, – шепчу я, сама толком не понимая, на что вообще рассчитываю.

Я одна лежу на полу галереи, и мне некому помочь…

Что-то мокрое касается моих губ, и я жадно начинают высасывать воду. Капли воды, попадая в рот, мгновенно испаряются, оставляя после себя все то же противное чувство сухости. Ощущаю себя пустыней Сахарой, такая же безмолвная… а скоро стану еще и безжизненной.

В ушах странный шум, точно я лежу не на холодном полу, а на дне океана. Еще немного, и я больше не выдержу этого чудовищного давления. Меня разорвет на сотни частиц… фрагментов… я превращусь в ничто.

– Кажется, она приходит в себя – отчетливо слышу я мужской знакомый голос. Хочется улыбнуться, но не уверена, что у меня получается. Губы гудят… и снова кровоточат…

Кровь… она должна быть сейчас повсюду… в человеке около пяти литров крови… по мнению экспертов, смерть наступает при потере полутора литров… интересно, сколько еще мне осталось?

– Джен, ты меня слышишь? – Этот голос мне тоже знаком.

Еще одна слуховая галлюцинация. Сначала Кевин, теперь Джесс…

Пытаюсь пошевелить рукой, медленно, нерешительно подтягиваю ее к себе. Это простое движение тут же отзывается болью… но это неважно.

– Джен, – снова зовет меня Джесс, и мне очень хочется ей ответить, но выходит какое-то невнятное мычание.

– Пить – выдыхаю я.

– Она приходит в себя. Ты это слышал! Она очнулась!

От этого крика голова начинает звенеть с новой силой.

Я ничего не понимаю.

Голос Джесс я слышу так, будто это она сидит рядом со мной, но как это возможно? Я точно знаю, ее здесь нет. Что это? Предсмертная агония?

Но в следующий миг кто-то вставляет мне в рот тонкую трубочку, и я жадно делаю глоток за глотком, забывая обо всем, пока кто-то силой не открывает мой правый глаз.

От яркого луча света начинает знобить, будто я снова лежу на холодном полу… а не на чем-то мягком и теплом. Притягиваю к себе руку, пальцы медленно прощупывают мой живот. Яркая вспышка света наносит свой очередной сокрушительный удар теперь по моему левому глазу.

– Мисс Рид, я доктор Азар, – слышу я сиплый мужской голос и чувствую теплую руку в своей. – Сожмите мой палец, если вы меня слышите.

Я рьяно выполняю его просьбу до тех пор, пока он не выдергивает палец. А я продолжаю сжимать, требуя еще больше доказательств того, что я больше не лежу на чертовом полу в логове психопатки.

Я в больнице! Я в больнице!

Резко открываю глаза и, хватая воздух губами, точно выныриваю со дна темного и холодного океана.

– Я жива!

* * *

– Никаких резких движений, не поднимать тяжести и шов держать в чистоте! – говорит мужчина в белом халате, подкладывая мне под голову дополнительную подушку. – Также у вас сотрясение мозга. Головная боль, тошнота, головокружение – все это самые распространенные симптомы, которые могут проявляться в течение первых дней. Но при соблюдении всех предписаний мы сможем быстро со всем этим справиться.

Для того, чтобы получить сотрясение мозга, мне всегда казалось, нужно либо упасть с лестницы, либо попасть в какую-то серьезную аварию, либо, как Винсент, делать трюки на скейте, красуясь перед одноклассницами. Когда его друзья помогли ему прийти домой, у него на лбу была ссадина, а на затылке внушительная шишка. Папа в тот же вечер разрубил на две части его доску, а мама еще неделю не выпускала его из дома, угрожая в случае неповиновения привязать к кровати.

Для скейта я уже старовата, с лестницы не падала, в аварию не попадала… но вчера я чуть не умерла… вчера?

– Ну, я вас оставлю, – говорит врач, сделав какие-то пометки в своем планшете. – Повторяю, никакого стресса и резких движений.

Он наконец выходит, и я понимаю, что голоса, которые я слышала, не были моей галлюцинацией. Рядом со мной Джесс и Кевин…

Кевин. Его лицо было последним, что я видела, прежде чем провалиться в темноту. Я ждала смерти. Я так много думала о ней…

– Все хорошо, все хорошо, – повторяет Джесс, осторожно прикасаясь к моей руке.

Ее губы растянуты в улыбке, которой она пытается замаскировать свою боль и сочувствие.

– Что случилось? Как я здесь оказалась? – спрашиваю я чужим бесцветным голосом. – Где эта сука? Она напала на меня…

– Ее поймали, – сообщает Кевин, качая головой. – Какого черта, ты же обещала мне. Зачем ты к ней пошла? Почему не позвонила?

– Я звонила… ты не отвечал, а потом… там не работает сеть, – говорю я, изнывая от головной боли. – Я думала, это конец… как ты меня нашел?

– Не сейчас. Тебе нельзя нервничать… нужно все это забыть…

– Издеваешься? Я не буду прятать голову в песок. Где она? Что случилось в галерее, после того как она меня пырнула?

– Тебя нашел какой-то журналист… – вместо Кевина говорит Джесс, продолжая сжимать мою ладонь.

– Кристофер? Он приехал?

– То есть его ты позвала? Мерида, о чем ты думала? Я просил тебя держаться от него подальше.

– Расскажи мне все что знаешь, иначе будет только хуже.

Кевин тяжело вздыхает, после чего берет стул, что стоял у окна, и, поставив его ближе к кровати, садится рядом с Джесс. Сейчас, когда я могу смотреть ему в лицо, не напрягая зрение, мне кажется, будто он стал старше, хотя, возможно, виной всему заметно отросшая щетина, взлохмаченные волосы и воспаленные глаза.

Я жду, что он расскажет мне о том, что случилось в галерее, когда я окончательно провалилась в темноту, но он начинает свой рассказ с самого начала.

Вечером, наконец закончив свои дела, Кевин попытался со мной связаться, но не смог. Наученный прошлым опытом, он решил немного подождать, но я на связь так и не вышла. Тогда он поехал ко мне домой, где встретился с Джесс.

Когда он рассказывает об этой неожиданной встрече, мой мозг тревожно фиксирует это событие, сигнализируя остановиться на нем поподробнее. То, что Кевин поехал меня разыскивать после часа молчания, меня не удивляет, но вот что у дверей моей квартиры делала Джесс, по-настоящему тревожит.

Но Кевин продолжает свой рассказ, и я не решаюсь сбивать его с мысли.

В этот раз Кевин не стал действовать в одиночку, решив, что это может иметь какое-то отношение к расследованию, а потому доложил обо всем Блэкману.

– Честно говоря, если бы не он, я не знаю, как все могло сложиться. Оказывается, его люди уже несколько дней следили за этой чокнутой… – говорит Кевин.

Все-таки это была слежка… Мадам Моррет была права… Все это время они были буквально через дорогу, но бездействовали… безучастно наблюдали за галереей, не ведая, что творится в ее стенах…

– … Их цель была просто следить за Чарли, никак себя не выдавая, я, разумеется, об этом даже не догадывался… да и вообще, в участке про слежку никто не знал… – слышу я странные интонации в голосе Кевина. Он выглядит одновременно раздраженным и обиженным.

– И давно он понял, что это она? – спрашиваю я осипшим голосом.

– Джен, это не соревнование! Ты в своем уме? Какая разница! Главное, что, благодаря ему ты сейчас здесь, – без колебаний вклинивается в нашу беседу Джесс, крепко сжимая мою ладонь.

Я смотрю в ее сторону, стараясь при этом не делать резких движений головой, опасаясь, что комната может начать кружиться. Мы встречаемся взглядами, и возмущенное лицо подруги разглаживается, и она снова смотрит на меня с какой-то скрытой болью.

– Я чуть с ума не сошла. Джен, ты ведь могла умереть…

Могла… я была уверена, что так все и будет… была уверена, что уже никогда не увижу ни Кевина, ни Джесс, никого…

Чувствую, как по щеке скатывается слеза, а к горлу подкатывает болезненный ком.

– Ты сказал, там был Кристофер, – вспоминаю я. – Он звонил мне, перед тем как я вошла в галерею. Я не могла до тебя дозвониться, и полагаю, мне было страшно идти туда, никому не сообщив, где я и что делаю. Кажется, я пригласила его присоединиться… но не была уверена, что он приедет.

– Он оказался там самым первым. С его слов, он пытался оказать тебе помощь, когда Чарли попыталась напасть на него со спины. Ему удалось увернуться, но у них завязалась драка. Он отделался небольшой царапиной, а Чарли хорошо досталось по голове.

Пытаюсь собрать картинку вечера воедино, поочередно вклинивая в нее события, но голова начинает гудеть, словно все внутри противится заново проживать весь этот ужас. И хотя я точно знаю, что не смогу спокойно жить до тех пор, пока в этой истории будет оставаться хотя бы одно крошечное черное пятно, сегодня, прямо сейчас, я позволяю себе выдохнуть и расслабиться.

Я жива. Я жива…

* * *

– Ты знаешь, а мне он начинает нравиться, – хитро сощурив глаза, сообщает Джесс, когда мы с ней остаемся вдвоем.

Это первая реплика, которая не имеет прямого отношения к чудовищным событиям, а потому я не испытываю ни раздражения, ни обиды. Удивительно, но я готова говорить даже о Кевине, только бы снова не проваливаться в воспоминания, где я вновь истекаю кровью. Рука, которой я все это время прикрывала живот, медленно опускается ниже. Под пальцами прощупывается шершавая повязка, прикосновение к которой напоминает разряд тока. Меня пробирает озноб.

– Она меня порезала… что там? – спрашиваю я, глядя Джесс в глаза.

Мои слова тревожно висят между нами. Джесс внимательно разглядывает что-то на полу, точно не слышит вопроса, точно не чувствует на себе мой тяжелый взгляд.

– Он очень сильно переживал. Я никогда не видела, чтобы мужчина так себя вел, – говорит она, продолжая избегать зрительного контакта. – Думаю, он действительно тебя любит.

– Джесс, я хочу знать правду. Что со мной?

Я помню нож с кровавыми пятнами в руках Чарли… помню адскую обжигающую боль внизу живота, точно кто-то решил наживую вырезать аппендицит…

Нет… нет…

Все внутри сжимается, и я острее начинаю чувствовать головную боль. Словно где-то в самом центре мозга находится тяжелый маятник и, раскачиваясь из стороны в сторону, он звонко бьет по вискам.

– Куда она ударила меня ножом? – Мне кажется, я уже знаю ответ, но мне нужно услышать его. – Она порезала мне матку? Да?

– Джен, у тебя все хорошо… все уже в прошлом… все хорошо…

– Не надо говорить со мной, как с дурой. Скажи правду…

– Врачи сделали все, что могли… гарантий они не дают, но главное, ты жива…

– Да… я жива… – повторяю за ней, чувствуя странную, незнакомую мне пустоту внутри.

Я никогда не думала о детях, не мечтала о материнстве. Но мне было важно знать, что это мой осознанный выбор…

Однако встреча с Чарли Манн, похоже, лишила меня этой привилегии…

Глава 41

Мне предлагалось провести в клинике еще пару дней, но, узнав о том, что мои показатели в норме, я настояла на выписке. И вот теперь, три дня спустя после ужасных событий, Джесс помогает мне вернуться домой.

– Ты пока посиди на диване, а я заварю травяной чай. Я специально ездила за ним в китайский квартал. Говорят, он творит чудеса, – командует Джесс, начиная звенеть посудой.

– Ага, пришивает кусок матки на место, – ворчу я, комментируя его сомнительные свойства.

– Где у тебя сахар или мед?

– Мед в холодильнике на дверце, а сахара у меня нет, – отвечаю я, наблюдая за ней.

Видеть Джесс на кухне непривычно, особенно на моей. Последний раз, когда я сильно болела и нуждалась в помощи, Джесс была на каких-то съемках со Скоттом, и обо мне заботилась мама. Она варила мне куриный суп, заваривала травяной чай, пекла булочки…

– А где мой телефон? Ты обещала мне его отдать, когда я выпишусь.

– В моей сумочке, во внешнем кармане. Только прошу, не надо читать новости, там такое пишут.

Об этом я даже не подумала. Наблюдаю за тем, как появляется заставка приветствия и загружается страница приложений, которой я пользуюсь каждый день. Следом на экране всплывает предупреждение о надвигающемся урагане, датируемое 5 января.

Видимо, это самое важное, что я пропустила…

Я собираюсь убрать телефон на стол, когда он неожиданно начинает вибрировать и пищать, уведомляя меня о новых сообщения, пропущенных звонках, записях на автоответчике и наконец, новых письмах на почте.

На иконке звонков появляется отметка 134. От комбинации этих цифр у меня щемит в груди.

– А что ты сказала моей маме? – спрашиваю я, открывая нашу с мамой переписку.

Ответа от Джесс я больше не жду, потому как у меня снова шумит в ушах. Я вглядываюсь в сообщение, читаю его снова и снова, но отказываюсь верить.

Этого не может быть… не может быть…

– Черт! Джен, прости, – говорит Джесс, неожиданно появляясь рядом, она выхватывает телефон и тут же прижимает меня к себе. Она гладит меня по спине, а я, уткнувшись ей в шею, только тихо плачу. – Прости, я не знала, как тебе сказать. Я понимаю… Джен, но ты ничего не можешь уже с этим сделать… Мне очень, очень жаль…

– Я не могу… я должна быть там… я должна быть рядом.

– Не дури. Ты ничего не изменишь. И тебе нельзя. Нет.

– Я поеду. Пожалуйста. Джесс, я должна лететь в Майами. Сейчас.

* * *

Я проговорила с мамой почти весь полет, позволив ей по несколько раз повторить историю случившегося, используя самый разный спектр эмоций: от отчаяния до сострадания, от гнева до обиды, от злости до жалости.

Я старалась найти слова поддержки ей, но понимала, что самый тяжелый разговор у меня впереди. Думая о случившемся с Винсентом, я на время позволила себе забыть то, через что прошла сама. Притворилась, что ничего не было, что единственная причина моего молчания – это какой-то странный курс психотерапии или духовная практика самоочищения, о которой Джесс наврала маме, чтобы не сваливать на нее еще одну трагедию.

«Одна проблема за раз» – похоже, это стало девизом для всех, кто со мной знаком.

Рейс прибыл с опозданием, а после всех пассажиров заставили еще минут двадцать сидеть в душном самолете. Пилот дважды приносил свои извинения, как-то объясняя происходящую заминку, а я думала только о том, что в моем случае эти минуты уже ничего не изменят.

Я опоздала не на час и не на два… Меня не было рядом с братом, когда я была ему так нужна.

Три дня назад Лия почувствовала себя плохо. Они были где-то у берегов острова Коставей-кей, откуда было принято решение экстренно лететь в госпиталь в Майами. В самолете у нее открылось кровотечение, а когда они прибыли в больницу, Лия была уже без сознания. И теперь диагноз «преждевременная отслойка плаценты» – еще одно клеймо, выжженное в истории нашей семьи.

Ребенка спасти не удалось. И этот факт сам по себе уже большая трагедия и боль. Но то, что Лия уже трое суток находится в реанимации, не позволяет принять случившееся и найти в себе силы перелистнуть эту черную страницу нашей семейной истории.

Мой брат застрял в том дне, когда в последний раз сжимал ладонь своей жены, с надеждой передавая ее в руки врачей.

– Джени, это была девочка… дочка… у меня должна была быть дочка, – едва увидев меня, спокойный и сдержанный Винсент начинает плакать, как маленький ребенок над сломанной игрушкой.

Он крепко прижимается ко мне, но я та самая соломинка, за которую не стоит сейчас хвататься. Я надломлена и слаба. Я сама хочу за кого-нибудь ухватиться. Шов внизу живота не дает о себе забыть, напоминая ежесекундно жгучей болью и спазмами. Мне трудно дышать…

– Черт… я схожу с ума… это меня убивает… – говорит он, когда мы садимся на скамейку.

Сидение жесткое, а спинка низкая, я никак не могу найти удобную позу, чтобы унять противную ломоту в теле. Винсент же, едва присев, тут же вскакивает с места и начинает ходить из стороны в сторону, уставившись в пол, будто где-то там под ногами начерчен ему одному видимый маршрут.

– Я просто жду… сижу здесь с утра до ночи и жду… а чего? Чего я жду? Я не знаю, как я буду без нее? Как? Что я скажу мальчикам?

– Перестань. Даже мысли такой не допускай, все обойдется, – говорю я, стараясь звучать уверенно и твердо. Поднимаюсь и, подойдя к нему, беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть мне в глаза: – С Лией все будет хорошо, слышишь меня?

– Да-да… все будет хорошо… все будет хорошо… Перл тоже повторяет это как мантру, но знаешь, я устал от слов… Я хочу, чтобы она очнулась.

– Что говорят врачи?

– Она потеряла много крови… они сделали операцию… у нас больше не будет детей… все!

Он мучительно морщится и тут же прячет лицо в ладонях. Он говорит о себе и о своей боли, но его слова точно отравленные стрелы, пущенные мне прямо в сердце. Если бы он только знал, как я понимаю его. В груди щемит.

– Винс, у вас есть мальчики… – выдавливаю я.

– И что? Я мечтал о дочке… а теперь все… Тебе не понять. Быть феминисткой, одиночкой, чайлдфри – это твой осознанный выбор. А у нас нет больше этого выбора. Да, есть мальчики… но на этом все… теперь все…

Его слова, словно хлесткие пощечины, бьют наотмашь. Я еле стою на ногах. В ушах шум, а в горле ком, который не проглотить. Все болит и рвется на части. Я будто снова лежу на полу, а надо мной Чарли с кровавым ножом в руке. Секунду назад она воткнула мне его прямо в матку. Корчась от боли, я не понимаю, что в этот самый момент из меня вытекает нечто большее, чем одна жизнь… я перестаю быть женщиной, способной подарить жизнь ребенку…

– Где ты была? Я не мог до тебя дозвониться? Никто не мог! – в голосе Винсента появляются неприятные холодные интонации. – Ты нужна была мне… нам… а тебя снова не было. Где ты была?

Он смотрит на меня точно так же, как смотрел чуть больше четырех лет назад, когда вытащил меня из родительского дома, как мне тогда казалось, для того, чтобы проветриться и остудить пыл. По факту же он набросился на меня с обвинениями и оскорблениями, а я только молча смотрела на него, не зная, что сказать в свое оправдание. В тот момент я была уверена, что заслужила все это, ведь по моей вине наша мама оказалась в больнице с сердечным приступом. Винсенту нужен был крайний, и я безропотно согласилась сыграть эту роль. Почти четыре года полного молчания, и вот теперь, когда все только начало налаживаться и я смогла отойти от пропасти, у меня снова появилась возможность сидеть за одним семейным столом со всеми, не следуя дурацким прихотям брата, я вновь чувствую, как с каждым его словом приближаюсь к краю. И, заглядывая в глаза Винсента, я точно знаю, он готов это сделать еще раз. Он готов толкнуть меня в пропасть снова.

– Я нуждался в тебе как никогда, ты обещала всегда быть рядом…

– Не делай этого, – выдавливаю из себя я, чувствуя, как глаза наполняются слезами. – Я здесь с тобой, и я никуда не уйду.

– Но тебя не было… где ты была? Просто скажи… что такого важного было в твоей жизни, что ты даже отключила телефон?

«Отключила телефон!» – звенит в ушах, заставляя меня содрогнуться.

– Винс, сейчас не время и не место… ты взвинчен, и я тебя понимаю…

– Понимаешь? Круто! Я вот тоже хочу тебя понять, правда, хочу, но не выходит, – выдыхает он, и я вижу, как пелена злости и отчаяния закрывает ему глаза, дурманит разум.

Он злится. Он в панике.

– Давай поговорим потом. Я здесь ради тебя, ради Лии.

– Правда? А почему тебя не было здесь три дня назад? Почему не было два дня назад? Или вчера? Почему сегодня? Что в твоей жизни важнее семьи? Я всегда был рядом, когда был нужен тебе. С самого детства я защищал маленькую беззащитную Джени… Был твоим сторожевым псом…

– Винс, перестань, – прошу его я, замечая красноречивый взгляд медсестры, проходящей мимо нас по коридору. – Для меня нет никого и ничего важнее вас, вы моя семья.

– Ты нужна была мне здесь… Ты была первой, кому я позвонил. Я не хотел беспокоить родителей, я боялся огорчать маму… Я звонил тебе, но зря… все эти проверки связи, такая чушь… Просто ответь, где ты была все это время?

Мне очень хочется сказать ему правду. Хочется получить от него хотя бы грамм заботы и внимания. Но я не могу так поступить, не сейчас, когда он потерял ребенка и его жена находится в реанимации. В эти три дня он потерял то, к чему шел, о чем мечтал, а меня… меня просто лишили возможности передумать…

– Винс, я была на работе, прости.

Его лицо искажает странная гримаса, смесь боли, отчаяния и брезгливости. Я хочу к нему прикоснуться, обнять, но от отшатывается от меня, как от прокаженной. Это больно.

– Я все понял… снова работа… снова маньяков своих ищешь? Убийц и психопатов, да? Вот они твоя настоящая семья. Ты всегда была странной, но знаешь, то, что в детстве выглядело милым чудачеством, сейчас уже пугает…

Сжимаю кулаки, сдерживаясь из последних сил, чтобы не на орать на него прямо здесь, чтобы не дать ему отрезвляющей пощечины.

Я продолжаю повторять себе как мантру, что ему страшно, он в отчаянии. Но легче не становится. Если я сейчас промолчу, то снова наступлю на старые грабли. И завтра в мою жизнь вновь вернется чертов график посещения родительского дома и годы молчания с единственным братом.

– Это нечестно. В тебе говорит обида и страх, это плохие советчики, – говорю я дребезжащим от эмоций голосом.

Шов внизу живота снова напоминает о себе, а еще я чувствую внезапный жар, точно меня знобит. Винсент смотрит на меня так, словно видит впервые: растерянный взгляд, поджатые губы.

– Если бы я знала и могла приехать сюда три дня назад, я бы так и поступила. Для меня никогда и никого не было важнее вас.

– Не верю. Ты нужна была мне… – вяло протестует Винсент.

Из реанимационной выходят врач и медсестра, и мы с Винсентом перестаем дышать. Напряженно ждем новостей, но они проходят дальше по коридору, и мы снова остаемся одни.

– Ты не сможешь снова вычеркнуть меня из жизни. Никогда больше.

– А мне и не нужно этого делать, тебя и так нет. Когда ты нам нужна, тебя нет!

Он смотрит на меня с такой злостью, что я не выдерживаю. У меня больше нет сил что-то объяснять. Одним ловким движением я задираю майку, достаточно, чтобы он смог увидеть повязку внизу живота с ярким кровавым пятном.

– Не ты один понес потери. Похоже, меня лишили возможности передумать. Теперь я так себе женщина, – горько выдыхаю я, наблюдая, как он меняется в лице.

Глава 42

Установив хрупкий мир с Винсентом, я заехала к родителям в отель и, вдоволь наигравшись с племянниками, решила вернуться в Нью-Йорк. И не только потому, что Лию удалось стабилизировать и врачи дали оптимистичные прогнозы, но и потому, что мама невыносимо часто поднимала вопрос о детях, о том, как важно все делать вовремя, и о ее дурных предчувствиях, которые все мы почему-то отказывались воспринимать всерьез.

«Ты тоже меня никогда не слушаешь, а потом жалеть ведь будешь. Годы идут, сегодня тебе ничего не надо: ни семьи, ни детей, а завтра уже поздно будет. Захочешь, а не сможешь», – сказала она мне, и я еле сдержалась, чтобы не расплакаться, чтобы не рассказать ей все, через что мне пришлось пройти на самом деле за эти три дня полного молчания.

Мне очень хотелось признаться ей во всем, что случилось, но во второй раз сваливать на мамины плечи свои проблемы я не стану, уж точно не сейчас, когда она так переживает за сына…

С тяжелым сердцем я в тот же вечер покупаю билет на ближайший рейс до Нью-Йорка, и уже ночью еду в аэропорт, несмотря на все протесты родителей. Без меня им будет легче и спокойнее, тем более теперь, когда Лия пришла в себя и Винсент особенно нуждается в их поддержке и присутствии.

«… Он всегда был старшим, первым, лучшим… Он гордость семьи: отличник, спортсмен, красавец, король выпускного бала… – веду я с собой внутренний диалог, в темном салоне самолета. – … А я… со мной только одни проблемы и излишние переживания. Училась плохо, спортом не увлекалась… замуж не вышла… и матерью теперь уже никогда не стану…»

К горлу подступает удушливый ком, еще немного, и снова соскользну в тягостные видения, пропитанные животным страхом и безмолвным отчаянием.

– Я жива, жива, – одними губами говорю я, глотая сразу две таблетки снотворного.

* * *

Несмотря на усталость и противную слабость в теле, сразу из аэропорта я еду не домой, а в студию. Тяжело карабкаюсь по ступенькам, считая их вслух, мысленно ругаясь на администрацию, по вине которой на дверях лифта висит объявление о ремонтных работах.

– … Двенадцать, – выдыхаю я, подпирая поясницу.

Тяжело дышу, медленно и осторожно делая шаг вперед, когда из темного коридора мне навстречу выходит высокий худощавый мужчина в темном брючном костюме и какой-то цветастой рубашке. Мое сердце и без того бешено стучит в груди после утомительного восхождения, а потому я просто напряженно хватаюсь рукой за перила, стараясь никак не выдать своего уязвленного состояния.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя, уже вторые сутки, – говорит Кристофер, и я замечаю ссадину на щеке и разбитые костяшки пальцев.

Ему тоже досталось…

– Здесь? Зачем?

– Не знаю, – хмыкает Кристофер, пряча руки в карманах брюк.

– Спасибо, что приехал тогда. Если бы не ты… – говорю я, но слова застревают в горле, и я просто смотрю ему в глаза. Крепче сжимаю перила, сильнее опираясь на них спиной.

– Я опоздал. Не сразу понял, о чем ты говоришь, решил, что это какой-то розыгрыш, – он делает шаг вперед, и теперь, когда я вижу помятый и запыленный пиджак, красные глаза, а в нос бьет резкий запах пота, фраза «я жду тебя вторые сутки» не кажется нелепым преувеличение. К горлу подступает тошнота. – Прости.

– Тебе не за что просить прощения…

– Есть. Из-за моей беспечности ты чуть не умерла.

– Как видишь, все обошлось, – натягивая улыбку, пытаюсь отшутиться я. – К тому же ты не обязан меня спасать. Мы с тобой чужие друг другу люди.

Я делаю шаг вперед, когда картинка перед глазами начинает кружиться. Вероятно, это как-то отразилось на моей походке, потому как Кристофер хватает меня за руку, резко притягивая к себе, так близко, что меня душит тошнота от его несвежего дыхания, смешавшегося с едким запахом пота.

– Твою ж мать! – ругается Кристофер, когда меня тошнит прямо на его ботинок. – С тобой все в порядке? Вызвать «скорую»?

Отрицательно машу ладонью, не в силах поднять голову. Доктор предупреждал меня о возможных последствиях сотрясения мозга, но я не думала, что это случится так неожиданно позорно.

Кристофер помогает мне дойти до дверей кабинета, и, открыв дверь мы входим внутрь. Придерживая за талию, он аккуратно усаживает меня на диван. Яркий свет больно бьет по глазам, я жмурюсь. Слышу, как захлопывается дверь, как журчит вода…

– Выпей, станет легче, – командует Кристофер, вкладывая мне в руку стакан с водой.

Он кажется мне настолько тяжелым, что ему приходится поить меня самому.

Один. Два, Три.

– Все. Хватит, – выдыхаю я, с трудом открывая глаза.

– Может, вызвать «скорую»?

– Чтобы ты снова ощутил себя героем? – язвительно спрашиваю я, мгновенно испытывая угрызения совести. – Прости. Не нужно. Со мной правда все в порядке.

Кристофер пожимает плечами, усаживаясь в кресло напротив меня. Мне хочется попросить его встать и уйти, но я только молча закрываю глаза.

В комнате снова становится тихо и неожиданно спокойно. В последние дни я отчаянно пытаюсь убежать ото всех, словно мне жизненно необходимо побыть наедине с собой, своими мыслями и переживаниями. Но на деле даже сейчас, когда рядом со мной находится почти незнакомый мне Кристофер, я чувствую себя неожиданно спокойно и защищенно.

Из умиротворенного забвения меня выдергивает странный треск, точно рядом со мной кто-то стучит по печатной машинке.

Открываю глаза, наблюдая, как Кристофер, сбросив пиджак на кресло и засучив рукава рубашки, расхаживает по комнате, бегая пальцами по экрану своего телефона, печатая какое-то сообщение… а может быть, новую статью…

Неприятно заныло под ложечкой. Делаю глубокий вдох.

– Не мог подождать до утра? Прямо здесь начал сочинять свой сенсационный текст?

– О чем ты? Я пишу сообщение жене…

– Ты женат?

– Да, такое бывает. У нас дружеский брак…

– Меня это не касается, – отвечаю я, пытаясь переварить эту информацию. Впрочем, такое решение отлично вписывается в модель семьи, так высоко чтимую его отцом: отвага, честь, ну и, разумеется, жена и дети.

Закончив печатать, Кристофер убирает телефон в карман брюк. Сделав шаг вперед, он оказывается возле тяжелой плотной занавески, укрывающей от его глаз комнату для спиритических сеансов. Я вижу, как он осторожно проводит пальцами по ткани, после чего, немного отодвинув ткань, бросает в мою сторону удивленный взгляд.

– А я и не знал, что тут есть еще одна комната. Можно? – спрашивает он, и я безразлично пожимаю плечами. Мне все равно.

Он входит внутрь и почти в то же мгновение я слышу его громкий свист восхищения.

– Да у тебя тут все прям как по учебнику… и хрустальный шар, и свечи, и карты… я бы еще на стены повесил какие-то жуткие артефакты… что-то типа черепа козы, зубов, шкур, масок…

– На втором этаже сдается похожее помещение, можешь взять в аренду и начать свою практику.

– Ну уж нет, не буду лишать тебя куска хлеба, – говорит Кристофер, выглядывая из-за занавески. – Мне было восемнадцать или чуть меньше, когда я сходил на сеанс к гадалке… Это было незабываемо.

– У нас сегодня день откровений?

– Слышала про закон зебры: после черной полосы всегда идет белая. Давай выпьем, я видел у тебя в холодильнике пару бутылок вина, – предлагает он, озорно подмигивая.

Не уверена, что мне можно употреблять алкоголь, но, с другой стороны, терять мне все равно уже нечего…

Я коротко киваю, подкрепляя согласие поднятым вверх большим пальцем.

* * *

Кристофер разливает по бокалам остатки второй бутылки вина, когда я выглядываю в окно, неожиданно осознавая, что просидела с ним в кабинете почти весь день. Мне уже и не вспомнить, по какой причине я приехала сюда, а не отправилась прямиком домой, да я и не стараюсь. Молекулы алкоголя, как крохотные грузовички, загруженные счастьем, развозят по моему телу сонную негу и легкую усталость.

Покачиваясь на пятках, я подхожу к креслу и по привычке плюхаюсь в него, тут же издавая странный нечеловеческий вопль. Сползаю на пол. В глазах темно, сердце бешено бьется в груди, а тело содрогается от дикой боли.

– Черт, черт, – слышу я ругательства Кристофера, чувствуя, как он неуклюже пытается меня поднять обратно в кресло.

У крошечной шоколадки не было ни единого шанса нейтрализовать действие алкоголя. Мы совершенно пьяные. Снова.

Оказавшись в кресле, я вновь начинаю дышать. Громко и часто. Когда боль отступает, не задумываясь, задираю майку и внимательно разглядываю повязку, на которой видны две крошечные капли крови.

– Наверное, мне повезло, что она решила оставить меня истекать кровью, а не придушила, как остальных…

– Да уж, – тянет Кристофер, усаживаясь на пол и упираясь спиной в диван. – В «Таймс» написали ее психологический портрет, он расходится с тем, о котором говорила ты…

– И что же там за портрет? А главное, кто его составил?

– Они ссылаются на надежный источник из следственной группы… странно, что ты не читала, она вышла два дня назад.

Болезненно морщусь, пытаясь найти удобное место.

– Я была немного занята.

Кристофер виновато поджимает губы, глядя мне прямо в глаза.

– Ну так, какой там портрет?

– Они считают, что она убивала из чувства мести. Мести своей матери, которая третировала ее в детстве. Что она служила в армии и имела сложности в общении, как с мужчинами, так и с женщинами…

– Ты пришел ко мне за информацией?

– Я пришел узнать, как твои дела.

– И поэтому проторчал под дверью двое суток?

– Поймала, – криво улыбаясь, признается Кристофер, виновато шаря глазами по полу.

– Это неверный профиль, – наконец выдыхаю я, неожиданно для себя принимая решение поделиться с ним информацией, которую он так жаждет получить. – Но в одном они правы, она убивала из чувства мести. Полагаю, истинную причину этой неконтролируемой ярости будут пытаться скрыть, в основном из страха столкнуться с волной протестов и критики общества, но я расскажу тебе все, что знаю, а ты уже сам решай, как об этом написать.

Кристофер коротко кивает, подтягивая длинные ноги к груди, и я обращаю внимание на его ярко-красные носки. Они не только сильно контрастируют с темной тканью его брюк, но кажутся мне кровью, стекающей в кожаные ботинки.

Тяжело сглатываю, закрывая глаза.

– В 1984 году мать Чарли – Джози Гофман – с четырнадцатью другими беременными женщинами стала участницей незаконного научного исследования… – начинаю я.

Кристофер ни разу не перебил меня, и теперь, закончив рассказывать ему историю Чарли Манн, я открываю глаза, встречаясь с его изумленным взглядом. Мне кажется, все это время он слушал меня с открытым ртом и едва успел его закрыть до того, как я смогла уличить его в этом молчаливом восхищении.

Он нетерпеливо облизывает губы, продолжая хранить молчание.

– Если бы ты ее не остановил, возможно, ей удалось бы сбежать, и она непременно довела бы до конца свой жуткий план мести. То, что задумывалось как прорыв в науке и возможность предупреждать конфликты в семье, в итоге привело к ужасным и непредсказуемым последствиям.

Я молчу. И мои слова не меньше минуты висят между нами.

– Ты знаешь, когда я понял, что отличаюсь от своих братьев, то почувствовал себя не просто одиноким, но каким-то ущербным и чужим. Я замкнулся в себе, а ответы на свои нескончаемые вопросы искал в книгах. Возможно, именно благодаря любви к чтению я и стал журналистом, – наконец говорит Кристофер, глядя на дно своего бокала. – Помню, тогда я читал и Фрейда, и Кинси[14]… в целом, мне кажется, я тогда прочитал все, что только смог найти на эту тему в местной библиотеке. И про исследование, о котором ты говоришь, я, разумеется, тоже читал… тогда мне казалось, что было бы замечательным, предоставлять женщине выбор, корректировать свой гормональный фон в соответствии с личными взглядами… традициями в семье. Сегодня я, конечно, ни о чем таком не думаю, я принимаю себя таким, какой я есть, и не стыжусь этого… да, я не могу открыто заявить об этом своим родным, хотя знаешь, мне кажется, в глубине души они все уже давно все поняли, просто предпочитают молчать…

– Ты уверен, что мне нужно об этом знать? – запоздало интересуюсь я, воспользовавшись паузой в его рассказе.

– Ну, в прошлый раз по пьяни ты рассказала мне об ублюдке, разрушившем твою жизнь, думаю, ты имеешь право знать что-то личное и про меня…

– Что? – ахаю я, мучительно закрывая глаза.

Я несколько раз пыталась воскресить в памяти события того вечера, когда мы с Кристофером напились и поутру неожиданно проснулись в Новом Орлеане, но постоянно натыкалась на какую-то мутную размытую картину, сейчас же она наконец обрела четкость.

С губ срывается мучительный стон.

– Считай, что мы квиты…

Глава 43

В темном и тесном кабинете Рори Блэкмана по-прежнему душно и некомфортно. Он проводил меня сюда и попросил подождать пару минут.

Я была уверена, что это какая-то уловка, но решила не протестовать, а потому вот уже десять минут сижу на неудобном жестком стуле, разглядывая грязное окно под самым потолком.

– Извините, нужно было дать кое-какие поручения, – сообщает мне Блэкман, в два шага пересекая комнату и усаживаясь за свой стол. – Как самочувствие?

– Неплохо. Детектив Дорр сказал, что у вас ко мне есть какие-то вопросы, – желая как можно скорее закончить этот разговор, я сразу перехожу к делу.

– Разумеется. Хотите что-то рассказать мне? – неожиданно перехватывает инициативу Блэкман, сверля меня своими маленькими глазками.

– Будет лучше, если я просто отвечу на вопросы, не хочу загружать вас ненужной информацией…

– Как знать… иногда оказывается очень полезным просто слушать, наблюдать…

Блэкман смотрит мне в глаза, на лице каменная маска. Он даже не моргает, точно мы с ним играем в игру, кто сможет дольше продержаться.

Я устала от игр, а потому легко разрываю зрительный контакт, предпринимая очередную попытку найти удобную позу.

– Я рад, что сегодня ты не пришла сюда как рождественская елка, а проявила уважение, если не ко мне, то к профессии, в которой ты могла бы блистать, – наконец говорит Блэкман.

– Не поняла… – удивляюсь я.

– Зато я все понял, едва узнал про тебя. Старик Лимерман всегда имел особое чутье на самородков. И я рад, что он до сих пор не растерял этого таланта.

Он говорит знакомые мне слова, произносит их четко и ясно, но я никак не могу собрать их вместе и уловить смысл. Они разрозненно вращаются у меня в голове, отказываясь складываться в предложения.

– Твой друг, детектив Дорр – отличный коп, он честный, прямолинейный, ответственный, но твердолобый. И по правде говоря, это не его вина, они все тут такие. Идея со статьей в «Нью-Йорк пост» и анонимный звонок в мой офис – рискованное решение, но, безусловно, смелое.

Мне хочется сказать что-то в свою защиту, но я только виновато опускаю глаза, будучи совершенно не готовой к такому повороту.

– Ну и наконец, наше знакомство. Признаюсь, ты меня поразила. Такого появления я не ожидал, и мне потребовалось некоторое время, чтобы все сложить воедино. Детективу Дорру повезло иметь такого друга, как ты. Прийти в полицейский участок на встречу со спецагентом ФБР в наряде заштатной цыганки… – Блэкман смотрит на меня так, словно просит меня помочь ему подобрать нужный эпитет.

– … Глупо, безрассудно, возмутительно, – подсказываю ему варианты.

– Благородно, – уверенно заканчивает он, точно это слово все это время он держал в уме и специально провоцировал меня, вынуждая сознаться. – То, что ты сделала, очень благородно.

– В прошлую нашу встречу это слово из ваших уст звучало как издевка и даже оскорбление.

– Потому что в прошлую нашу встречу ты заставила меня и всю команду поехать в Пенсильванию.

– Я думала, это он…

– Рад, что ты смогла вовремя исправить свою ошибку, – говорит Блэкман, и, вероятно, заметив мою горькую улыбку, продолжает: – Хотя и такой высокой ценой.

Я так и не нашла что ответить, и его слова продолжают эхом звучать у меня в ушах.

– Вы поделились своими соображениями с Кевином или, может быть, с его начальником?

– Зачем? Это не их дело.

– Спасибо.

– Но это не все. Хочу кое-что тебе показать, не против? – спрашивает Блэкман, поднимаясь и предлагая мне проследовать за ним.

Безразлично пожимаю плечами, принимая его приглашение.

* * *

Когда мы входим в маленькую комнату, за стеклом в допросной Кевин вместе с каким-то худощавым мужчиной с залысинами ведут беседу с Чарли Манн.

С последней нашей встречи она заметно преобразилась. Помню, как впервые, увидев ее с сильно накрашенными глазами, я полагала, что без макияжа ее лицо будет выглядеть гораздо прозаичнее. На деле же оно выглядит скорее грубым и угловатым, с маленькими впалыми глазами. Усугубляют ситуацию синяк под правым глазом и большая ссадина на голове, рядом с виском. Но когда я начинаю слышать ее голос, внешность перестает играть какую-либо роль.

– Я ее ненавидела всю жизнь… за ее раздражительность, нетерпимость, жадность… я всегда ходила в обносках, а она могла пойти и просадить все деньги на одно только платье… чертовы платья, которые годами гнили у нее в шкафу… До меня ей никогда не было дела… в пятнадцать лет я поняла, что отличаюсь от сверстниц… хотя, вероятно, это было заметно всегда… думала, именно это и вызывает ее ненависть и презрение…

– Когда ты поняла, что жертв должно быть больше? – отвлекает меня от признаний Чарли Рори Блэкман.

– Составляя портрет убийцы, я посчитала, что он наказывает свою мать. Проживает вновь и вновь какую-то личную травму. Но все эти убийства были фантазией, чудовищной инсценировкой, где он уже смог совладать и со своими эмоциями, и со своей внутренней болью, – говорю я, не сводя глаз с Чарли Манн. – Порезы у всех известных нам женщин были выполнены с хирургической точностью, но свою главную жертву он убивал в состоянии аффекта, а этого в убийствах не было.

В наступившей тишине я слышу твердый голос Кевина:

– Зачем понадобилось убивать остальных женщин? Они вас не предавали, не унижали… Они о вас даже не знали!

– Да вы не поймете. Вам подавай лишь улики да доказательства, слуги закона. Во мне есть то, чего нет у вас – справедливость, – выплевывает ему в лицо Чарли. – Они так же виноваты, как и она! Никто! Никто не имеет права принимать решение за другого человека, даже если этот человек – еще неродившееся дитя. Я не выбирала быть такой, и те четырнадцать других девушек тоже. Их предали, но у них, в отличие от меня, не хватило духа постоять за себя. Они слабы, им повезло, что у них есть я…

– У меня к тебе предложение, – снова привлекает мое внимание Блэкман, заставляя взглянуть ему в лицо. – Ты бы не хотела работать со мной? В моей команде?

Когда он заговорил о предложении, у меня мелькнула мысль о такой возможности, но она не успела окрепнуть, потому как перед глазами снова возник образ Одри Кейн, смерть которой навсегда останется моей профессиональной ошибкой. Мое первое расследование и оглушительный провал…

– С вами? – спрашиваю я, не скрывая своего замешательства, потому как Блэкман не сводит с меня глаз.

– Я предлагаю тебе восстановиться на службе, вернуть значок и звание, – твердым голосом говорит он.

Формально из ФБР меня никто не выгонял, я ушла сама. Хотя пять лет назад была уверена в том, что это всего лишь вопрос времени. Коллеги косо смотрели, шушукались у меня за спиной, и даже Митч, мой куратор, заметно отдалился и больше не звал пропустить с ним по стаканчику в вечер пятницы. Вместо меня он все чаще приглашал Бена Делейн или Виолетт Альтер. Я стала изгоем, общаться с которой было невыгодно для карьеры и личного дела.

Я бы солгала, сказав, что никогда не жалела об этом поступке, что никогда не думала о том, чтобы вернуться или хотя бы попытаться поговорить о случившемся с Митчем. Но то ли моя гордыня, то ли бесконечное чувство вины, но я так и не решилась на этот шаг. Я предпочла просто забыть, начать жизнь с чистого листа… и не надеясь когда-нибудь получить предложение вернуться.

– Что скажешь? – напоминает мне о себе Блэкман. – Не прими за грубость, но мне кажется, этот костюм тебе подходит гораздо больше того маскарадного платья.

Смотрю на него исподлобья, натянуто улыбаясь. Его слова не кажутся мне ни грубыми, ни обидными. Оценивающими и несправедливыми – да.

По одежке встречают, а по уму провожают…

– Мне нужно все обдумать… – бормочу я.

– Разумеется. Вот моя визитка, буду рад услышать твой положительный ответ до конца следующей недели. Потом меня ждут в Миннеаполисе.

Глава 44

– И что ты думаешь ему ответить? – спрашивает меня Кевин, когда я заканчиваю пересказывать ему свой разговор с Блэкманом.

Десять минут назад мы с ним зашли в кофейню, и сейчас я наблюдаю, как он жадно кусает свой сэндвич, запивая его ароматным кофе, в то время как я пью сладкий шоколад. Лучше это, чем чай, который мне прописал врач на ближайший месяц.

– Не знаю… Я была уверена, что меня об этом уже никогда не попросят… – задумчиво тяну я, наблюдая, как у входа в магазин демонтируют рождественские гирлянды.

На календаре только тринадцатое января, а город уже прощается с зимней сказкой, готовясь чествовать любовь.

– Мне казалось, что ты, может быть, неосознанно, но всегда хотела именно этого. Иначе ты бы не стала искать сложные и запутанные дела… не составляла бы психологические портреты убийц…

– … и не отправлялась бы на их поиски, рискуя собой… – грустно улыбаясь, отвечаю я, отвлекаясь от вида за окном.

– Это вообще отдельная история, к которой мы обязательно еще вернемся, – хмурясь, говорит Кевин.

С того момента, как я открыла глаза на больничной кровати, он так и не устроил мне взбучку, которую я, безусловно, заслужила. Напротив, он был, как всегда, мил и внимателен, так что я даже начала всерьез думать, что Кевин-родитель[15] остался в прошлом.

Ошиблась.

– Я не уверена, что готова к этому…

– Но Блэкман прав, не стоит зарывать свой талант в лохмотья медиума с Брайтон-бич.

– А я думала, тебя не смущает этот мой образ…

– Не смущает, но ведь это совсем не то, о чем мечтала маленькая Мерида, ведь я прав?

– Я мечтала спасать мир от чудовищ… не догадываясь, что одно из них живет у меня внутри.

– Не говори так, даже в шутку. Мыслить как убийца еще не значит, что ты сама сможешь убить…

Он встречается со мной взглядом и тут же умолкает. Красноречивое продолжение его вдохновенной речи.

Затянувшуюся паузу нарушает тревожный рингтон Кевина. Это уже пятый раз, когда у него звонит мобильный, только за последние полчаса, и пятый раз, когда он отклоняет вызов, едва взглянув на экран.

Когда он сделал это в третий раз, я успела прочитать имя Мел.

– Ответь, вдруг это важно, – предлагаю я, но Кевин только поджимает губы, недовольно морща нос. – Кто этот Мел? Тот стажер, которого тебе навязал Мортимер?

– Нет, – выдавливает он, ерзая на стуле. Наконец, найдя удобную позу, значительно отдалившись от меня, Кевин снова смотрит мне в глаза. – Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Верный признак серьезной темы. На ум приходит только расследование моего личного дела, а потому, перестав крутить в руках стакан с остатками шоколада, я ставлю его на стол. И коротко киваю, давая знак о своей готовности его слушать.

– Это не так легко, как кажется… просто я не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты… тем более это… в общем, так получилось, что чуть больше месяца назад я стал отцом.

Его слова эхом отдаются у меня в голове. Я привыкла открыто выражать свои эмоции и честно говорить обо всем в лицо, но сейчас, в эту самую минуту, я в замешательстве. Его слова медленно проникают мне в мозг, но их тяжесть я чувствую всем телом.

У Кевина есть ребенок. Такое чувство, будто все вокруг неожиданно решили стать родителями и показать мне, как это здорово – иметь ребенка, или как это чудовищно – жестоко потерять свою кроху.

Я бессознательно кладу свою руку на живот, но ничего не чувствую. Тяжело сглатываю, растягивая губы в улыбке. Кевин мой друг, мой самый лучший друг, и я должна быть рада за него… Он об этом, может быть, и не мечтал, но теперь у него есть ребенок…

– Здорово, – говорю я, тяжело сглатывая противный ком, сковавший горло. Хватаю свой стакан и одним глотком выпиваю остатки. На языке остается противный приторно-сладкий вкус шоколада. – Поздравляю. Кто это, сын или дочка?

– Сын, – смущаясь, говорит Кевин, оттягивая воротник своей футболки. – Рафаэль Дорр.

Теперь, когда первый шок прошел, я позволяю себе вспомнить разные странности, которые замечала за Кевином в последние месяцы: странные звонки, неожиданную задумчивость, странные пятна на одежде, при том, что он всем известный педант и чистюля, резкие высказывания в машине об эмансипации женщин и о «Законе о сердцебиении», а еще он игнорировал мои звонки, когда был мне так нужен…

– Ты не отвечал на мои звонки в тот день… с Рафаэлем все хорошо?

– Ты точно ведьма, – криво улыбаясь, говорит Кевин. – Он упал с кровати. Мел не уследила, в общем, пришлось срочно ехать в больницу. Но с ним все в полном порядке. Он у меня крепыш!

– Твои в курсе? Мама, наверное, счастлива?

– Там все сложно… это долгая история…

– Я бы послушала.

– Да, честно говоря, и рассказывать особо нечего. С Миленой мы познакомились на вечеринке, она туда пришла со своим братом Мигелем…

Имя кажется мне знакомым, но Кевин не акцентирует на этом внимание, рассказывая мне, как угостил ее напитком, а после они несколько часов провели за разговорами на веранде.

Я слушаю его вполуха, потому как в висках назойливо пульсирует: «Мигель, Мигель, Мигель».

– Стоп, она сестра того Мигеля, с которым ты дрался и который пытался задеть меня?

Кевин поджимает губы, кивая.

– Он самый.

В голове тут же складывается картинка из разрозненных кусочков этой истории, формируя и четкое понимание колких реплик, и незаслуженные нападки в мой адрес, агрессию и неприкрытую злость в адрес Кевина, ну и, разумеется, общее напряжение, от которого воздух в полицейском участке начинал искриться, стоило только этим двоим встретиться в коридоре.

– Об этом никто не знает, да?

– В участке? – спрашивает Кевин, и я киваю. – Нет. Мне казалось, мы договорились оставить это за пределами участка и не тащить на службу, но, как сама уже понимаешь, выходит из рук вон плохо.

– Ну, по крайней мере я теперь понимаю, почему он так себя вел. До этого мне даже в какой-то момент казалось, будто у него какое-то психическое расстройство, – улыбаясь, говорю я. – Уверена, вы сможете все это преодолеть. Всему свое время. Но я правда очень за тебя рада.

Я вижу, как Кевин расслабляется, в осанке нет острых напряженных линий, точно кризис в нашем разговоре миновал, и он снова чувствует себя спокойным и уверенным. Придвигаясь ближе к столу, он нежно берет меня за руку.

– Но этого ничего не меняет… Мои чувства к тебе… Да, у меня есть сын, я дал ему свою фамилию, но с его матерью у меня ничего нет и быть не может…

Слышать такое признание от Кевина для меня полная неожиданность. Возможно, даже много больше, чем узнать, что у него есть ребенок. Мы с ним просто друзья и так было всегда, что бы он там себе не придумал. Я никогда не считала, что он все эти годы бережет себя ради меня. Я вообще об этом не думала. Он взрослый, красивый мужчина, быть с которым мечтают многие…

– Мы друзья… – напоминаю ему я, вытягивая свою руку из его вспотевших ладоней.

– Пока что… но все изменится…

* * *

– Я просмотрел те файлы, уверен, ты и сама обратила на них внимание, но Курт Хантли и Тревор Лэнгли единственные, кто идеально подходят под нужный нам профиль, – говорит Кевин, когда молчание, повисшее над нашим столом, становится невыносимо тяжелым и гнетущим. – Может быть, стоит…

Эти имена мне хорошо известны. Эти двое были самыми яркими претендентами на роль моего насильника, пока я его искала в файлах Кевина. Курт Хантли в 2014 году избил до смерти свою девушку, а Тревор Лэнгли пытался изнасиловать школьницу. Обоих тогда отправили в тюрьму, и вот пять лет спустя, с разницей в один месяц, каждый из них оказался на свободе. Однако сейчас, когда я чувствую тяжесть маленького листка бумаги, что теперь всегда ношу при себе, у меня нет повода искать ублюдка среди чужаков. Он тот, кого я знала. Он есть в моем списке.

Десять имен. Десять реальных подозреваемых. И только один из них – тот, кто действительно мне нужен.

– Ты меня слышишь? – спрашивает Кевин. – Что думаешь об этом? Может быть, стоит…

– Нет. Я уверена, что этого ублюдка нет в тех файлах. Думаю, это был ложный след.

– Ты что-то нашла?

– Скорее, он меня нашел, – горько хмыкаю я, вспоминая недавний инцидент в метро.

Я давно хотела рассказать об этом Кевину, но так и не решилась. Поначалу меня останавливал страх усугубить его необузданное желание контролировать меня. Узнай он о том, что какой-то мужчина притянул меня к себе в метро, как тут же либо стал бы моим личным водителем, либо, что еще хуже, приставил бы ко мне какого-то полицейского в качестве няньки-надзирателя. Пойти на это я не могла ни тогда, ни сейчас, а потому охотно соглашаюсь с его версией событий.

– … Он продумал все до мелочей: знал, что тебя не будет в городе, знал, в какое время ты вернешься, знал, где висят камеры и как вообще проникнуть в твою квартиру, не вызывав подозрений… в этот раз ему повезло…

«Повезло?» – звенит у меня в ушах.

В том, что делает этот ублюдок, есть нечто большее, чем просто везение… То, что Кевин пытается представить как удачу, в действительности не что иное, как четкий холодный расчет ублюдка. Он не выслеживал меня. Не следил за мной, выискивая в толпе. Он будто знал меня, мои привычки и места обитания. Знал обо мне все, как бывалый охотник, идущий по следу уже знакомого ему зверя. Да, я зверь, но не добыча. Теперь я это понимаю. Я буду путать следы, я изменю свои привычки. Я выманю его из укрытия…

Глава 45

Желая поскорее забыть о Чарли Манн, научном исследовании и прочих деталях серии убийств, начавшихся с простого выпуска новостей, я с головой ушла в работу, впервые за долгое время отдавая предпочтение исключительно старым и проверенным пациентам.

Так, в пятницу, как и во все предыдущие дни недели, у меня в расписании ни одного нового человека, способного стать глотком свежего воздуха в давно и хорошо известных мне сценариях.

Первой в кабинет Джены сегодня пришла Симона Беккер, за ней Джоан Пауэр, Кайла Рой и наконец Никки Кей, которая сейчас сидит передо мной, печальными глазами наблюдая за тем, как я тасую карты. В свой первый визит, случившийся еще несколько месяцев назад, она поведала мне историю своей депрессии. В девятнадцать лет девушка согласилась по настоянию родителей сделать аборт, а теперь, три года спустя, она страдает от головных болей, сердечных приступов и бессонницы, и все потому, что так и не смогла вымолить прощение у нерожденного дитяти. Это уже ее третий сеанс, а потому я не трачу ни время, ни силы на спиритическую буффонаду, ограничиваясь только картами таро, свечами, медитативной музыкой и, разумеется, тонким психологическим чутьем. У Никки Кей самый настоящий психоз, который лечить нужно не фанатичным богослужением и, разумеется, не магией, а традиционной медициной.

Первой я на стол выкладываю карту «Отшельника», после чего тут же подкрепляю ее картой «Повешенного». Вместе они производят на мою пациентку вполне ожидаемый эффект, она не ждет моей интерпретации увиденного, она и сама уже все поняла. Я вижу, как у нее дрожит губа, как быстро увлажняются глаза. Еще немного, и она повторит истерику, свидетельницей которой я стала еще в день нашего с ней знакомства.

Ловко тасую колоду в поисках подходящего мне изображения, и это карта «Солнце». Иллюстрация младенца верхом на белом скакуне в лучах солнца заставляет Никки отложить чрезмерный выплеск эмоций.

– Он говорит «спасибо», – выдыхаю я, медленно проводя рукой над картами так, словно хочу дать ей возможность разглядеть каждое кольцо на моих пальцах. – Он не злится на вас и не винит в слабости и отрешенности. Карта «Отшельника» – это ваше одиночество и отчужденность. Вы закрылись ото всех, но для чего? Вы так только разрушаете себя, и он страдает вместе с вами.

– Что значит страдает… вместе со мной? Он здесь? Сынок, я виновата, – начинает жалобно причитать Никки, рассеянно шаря глазами где-то под потолком. – Я не должна была… это все они… они заставили…

– Вы меня не слышите, – повышаю голос, испытывая легкое раздражение.

Я прекрасно знаю, что мне ей не помочь. Все, что я могу, это направить, подсказать, но она по-прежнему невосприимчива.

– Карта «Повешенного» несет в себе негатив, и она здесь не случайна. Ваш сын благодарит вас за то, что вы сделали, потому как он не был готов к тому воплощению… Если бы вы сохранили беременность, то позже узнали бы, что плод развивается неверно и имеет ряд патологий, несовместимых с жизнью…

– Это грех! – рычит на меня Никки, тараща красные глаза. – Я не должна. Если он пришел такой, значит, так тому и быть!

– Откуда в вас столько эгоизма и жестокости? – ровным голосом спрашиваю ее я, глядя ей прямо в глаза.

И хотя внутри у меня все кипит от раздражения, я не выхожу из образа спокойной и умудренной опытом и потусторонними знаниями Джены. От моего прямого вопроса Никки плотно смыкает челюсть, при этом тело ее продолжает бить мелкая дрожь.

– Услышьте меня, ваш сын не держит на вас ни обиды, ни злости. Он рад, что вы дали ему еще немного времени, чтобы прийти к вам в здоровом и крепком теле. Чтобы жизнь эта была ему в радость, понимаете?

Она заторможенно качает головой, опуская взгляд на карты. А я, неожиданно воспользовавшись этой паузой, отчего-то снова вспоминаю эфир ток-шоу Синди, где главной темой стало принятие «Закона о сердцебиении». Удивительно, но прими его на три года раньше, и тогда родители Никки не смогли бы заставить ее сделать аборт, и тогда, возможно, теперь она бы не страдала психозом, а была бы депрессивной матерью-одиночкой, сомневаюсь, что родственники позволили бы ей в полную меру наслаждаться ее выбором, стать любящей и заботливой матерью для этого малыша…

И тогда, получается, страдала бы не она одна, но и ее ребенок. Где же она, эта счастливая середина?

– Это мой Самюэль… я именно таким его и представляла… – прерывает мои размышления надтреснутый голос Никки.

Она тычет указательным пальцем с обгрызенным ногтем в карту «Солнце».

– Да, все верно, это он. Такой, каким он хочет к вам вернуться, – говорю я, намереваясь во чтобы то ни стало вбить в ее голову хотя бы толику надежды. И пусть этого будет недостаточно, чтобы вывести из этого состояния, но, возможно, этого хватит для того, чтобы она оказалась способной воспользоваться моим советом. – Он хочет к вам вернуться… ваш Самюэль уже два года как готов, но вы не даете ему такой возможности. Никки, вам нужно взять себя в руки, и тогда у вас получится встретиться с сыном…

– Что? Как? Я резала вены… я пыталась… – Она оттягивает манжеты своего свитера, показывая мне рубцы на запястьях. – Они и этого не дали… у меня нет выбора…

– Выбор есть всегда! И сейчас, как никогда прежде, вы должны выбрать себя. Только так вы сможете в нужный день, в нужный час выбрать своего сына! Никки, вам нужно начать терапию…

* * *

Даже когда я закрыла за Никки дверь, в ушах у меня все еще звучит ее скрипучий голос, а перед глазами стоит ее заплаканное красное лицо, давно утратившее свою привлекательность. И все же, протягивая ей распечатку с контактами клиники, которую накануне нашла в сети, я старалась верить, что если у нас с ней и состоится следующий сеанс, проходить он будет без такого внутреннего надрыва и психологического истощения.

Ей нужна помощь… а еще помощь нужна мне…

С этой мыслью я открываю свою почту, потому как еще в обед заметила на экране часов уведомление о новом сообщении от пользователя Harry_in_a_hurry@gmail.com

«Привет, мой Светлячок!

Я был бы рад пронести тебя на руках через темную и густую чащу этого леса… Вынес бы тебя к тихому безмятежному озеру, на берегу которого мы вместе могли бы построить замок… Я уверен, мы бы отлично с этим справились, все-таки у меня за плечами больше двадцати лет работы на стройке… но знаешь, как бы сильно мне этого ни хотелось сделать для тебя, не уверен, что это то, чего ты в действительности хочешь… а для меня важно, чтобы ты при любых обстоятельствах реализовывала свои, и только свои, желания и мечты… Ведь только так ты сможешь стать счастливой…

Знаешь, в последнее время я очень много думаю о счастье… о том, что в действительности наполняет наши сердца этим ярким и прекрасным чувством…. В моей жизни было немало по-настоящему счастливых моментов, тех, которые я вспоминаю в трудные минуты… тех, которые помогают мне пережить тяжелые времена… тех, в которые я заставляю себя окунаться в моменты беспросветного отчаяния… Моим компасом… или же путеводной звездой были вы… моя семья. Вы помогали мне подниматься на ноги каждый раз, когда я кренился к земле и был готов сдаться… вы вдохновляли меня и учили меня быть готовым к новым открытиям и с легкостью воспринимать перемены, какими бы они ни были… Рядом с вами я обрел покой и гармонию… Вы сделали меня другим человеком. Счастливым человеком… но так было не всегда…

Похоже, я готов раскрыть тебе еще одну страшную тайну… я не сразу нашел свой компас… а потому очень долго блуждал в сомнениях и страхах, очень похожих на твой темный лес… я был уверен, что за каждым углом меня поджидает враг, готовый сыграть со мной злую шутку или же вовсе нанести сокрушительный удар… Я был близок к безумию… я был на краю… и только компас помог выйти к свету…

И если ты позволишь, я буду рад стать таким компасом для тебя…»

Читаю я письмо от отца с неизменной подписью «Твой папа-утка». О том, что такое счастье и каким я вижу его в своей жизни сегодня, я задумалась еще после встречи с Ником. Очевидно, поднимая эту тему в новогоднюю ночь, он рассчитывал на другие выводы, но… это моя жизнь, и вот каким я вижу свое счастье.

«Привет, папа-утка!

Не хочу и не могу лгать, убеждая себя в том, что счастливой я смогу стать только когда… случится это или то… Счастье не знает сослагательного наклонения. Бессмысленно искать его во внешнем мире, ведь оно живет внутри. И только внутри. У кого-то в голове, у кого-то в сердце… Вот только осознала я это недавно.

Для меня счастье – это все равно что фигуры на шахматной доске, только в правильной комбинации они могут привести тебя к победе, в противном случае ты всегда будешь уязвим и тревожен…

Так что сделает меня счастливой?

Ты правильно сказал о роли семьи. В этом мы с тобой похожи. Я счастлива быть вашей дочерью… счастлива быть сестрой Винсу и тетей его очаровательным близнецам… и так будет всегда!

Я верю в то, что обязательно найду свое призвание. Не магию и шарлатанство, но и не работу на передовой… думаю, с меня хватит… Истинное призвание принесет в мою душу покой и сделает меня счастливой…

Быть собой… это роскошь и большое счастье. Это то, что я утратила много лет назад, но верю, что настанет день, когда мне не нужно будет притворяться кем-то другим. Я снова смогу быть самой собой… Пишу это, и по коже бегут мурашки… я ведь даже сама толком не знаю, какая я – настоящая…

Любовь… только прошу, не говори об этом маме… Я бы хотела встретить человека, готового взять меня на руки и пронести через темную чащу леса, укрывая своим сильным телом от всех врагов и напастей. Человека, с которым я могла и хотела бы построить свой замок, как много-много лет назад ты сделал это вместе с мамой…

Но стоит ли говорить о том, что все это станет возможным для меня только после того, как я смогу закрыть жуткую, отвратительную книгу, которую крепко держу в своих руках последние пять лет?

Скорей бы уже закрыть и наконец выбросить, растоптать… уничтожить эту книгу…

Твой Светлячок».

Глава 46

Последний раз я говорила с Винсентом в больнице. С тех пор мы с ним почти не общались, и только благодаря регулярному общению с мамой я знаю о том, что после случившегося Лия замкнулась в себе и пару дней назад начала принудительную психотерапию. Винсент всячески ее поддерживает, но, по мнению мамы, ему и самому не мешало бы обратиться к специалистам.

Соглашаясь с ней, я мысленно добавляю, что в такой поддержке нуждаюсь и я сама, однако признаться в этом вслух мне не хватает духу.

Но сейчас, когда мы ужинаем в «Джуниорс», я понимаю, что лед молчания начинает опасно трескаться у меня под ногами.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спрашивает мама, накручивая на вилку очередную порцию спагетти.

– У меня все по-старому. Никаких новостей.

– Я так не думаю.

Она бросает на меня выразительный взгляд, тщательно пережевывая пасту. Я же откладываю в сторону свои приборы. Лазанья с самого начала оказалась плохим выбором, лучше бы я, как и всегда, взяла «лингвини-маринара». Беру свой бокал и делаю большой глоток вина.

– Зная, что тебе предстоит провести без телефона несколько дней, ты, может быть, не стала бы звонить ни Джесс, ни брату, но меня бы ты точно предупредила. Но ты этого не сделала, я это проверила, от тебя не было ни звонка, ни сообщения. Ничего.

Я хочу сказать что-то в свое оправдание, но мама предупредительно поднимает ладонь вверх и, промокнув губы салфеткой, продолжает:

– Это во-первых. Ну, а во-вторых, когда ты была в нашем номере в Майами, так уж вышло, что я заметила у тебя на руке то, чего быть там не должно. Мы с тобой не раз говорили на тему татуировок, и твой ответ всегда был категорическим «нет». Поэтому я повторяю свой вопрос: Дженнифер Марсела Рид, ты ничего не хочешь мне рассказать?

Каждый раз, когда она так делает, я будто снова становлюсь провинившимся подростком, которого поймали за чтением запрещенной литературы, затяжкой сигареты или с мальчиком, тайком проникшим в спальню.

– Я обещала не лезть в твою личную жизнь и не пытаться больше соединить с Ником, – воспользовавшись моим замешательством, продолжает напирать мама, наматывая на вилку очередную порцию спагетти.

При упоминании о Нике я чувствую, как мои брови взлетают вверх, мы обе прекрасно знаем, что ее обещания не продержались больше недели, потому как случайной нашу с ним встречу в новогоднюю ночь точно не назовешь. Однако я не успеваю вставить и слово возмущения, потому как она продолжает:

– Этот твой друг полицейский… мне кажется, он дурно на тебя влияет.

Еще один неожиданный поворот в нашей беседе. Еще мгновение назад я была готова ругаться и отстаивать свои права, но сейчас я только плотнее сжимаю губы, чтобы не прыснуть со смеху. Верный признак надвигающей истерики.

– Он, конечно, старался быть внимательным и галантным, но меня не проведешь, – продолжает мама, прикладывая указательный палец к кончику носа, точно ее слова нуждаются в невербальном уточнении: «у нее на таких людей особый нюх».

За столом наступает звенящая тишина, я снова слышу болтовню туристов, что сидят по соседству и шумно обсуждают какой-то маршрут в красочном путеводителе «Нью-Йорк за 48 часов». Мама же смотрит на меня так, словно в большом зале кафе кроме нас никого нет: только я и она.

– Не надоело тебе играть в эти дурацкие игры с психопатами? Разве это женское дело, убийц ловить?

А вот и вопрос. И не просто какой-то… банальный и ничего не значащий…

Нет. У мамы действительно развито особое чутье. Пять лет назад она звонила в тот день, в тот час, в ту самую минуту, когда меня разрывали на части… и теперь это происходит снова…

– Кажется, это единственное, что я могу… на что я еще способна, – выдыхаю я, чувствуя болезненные спазмы в горле.

– Ерунда. Ты и только ты решаешь, кем быть. Никто не может лишить тебя этого выбора.

Ее слова звенят в ушах. Я конвульсивно сглатываю. Ответ, который крутится у меня на языке, не принесет в ее и без того больное сердце ни покой, ни умиротворение.

Не сейчас. Я расскажу обо всем позже.

– Ты подписала документы на операцию?

– Мы сейчас не обо мне, Джени.

– Просто хочу узнать, какое решение приняла ты, только и всего…

– Да. Я сделаю эту операцию. Потому что я хочу жить, а не бояться. Страх меня истощал, но стоило мне обо всем рассказать вам, как все стало проще и понятнее, – говорит она, поправляя салфетку на столе, аккуратно выкладывая поверх белоснежной ткани серебренный нож.

Уверена, страхи и сомнения все еще занимают ее мысли, но когда она поднимает голову и смотрит мне в глаза, я понимаю, мы снова будем говорить обо мне:

– То, что случилось пять лет назад, не может лишить тебя права на семью, на личное счастье. Да, я обещала не давить на тебя, но я не могу молча наблюдать за тем, как ты уничтожаешь себя.

Опускаю руки и, нащупав тугую резинку на запястье, с силой оттягиваю ее в сторону. Каждое слово, произнесенное мамой, попадает точно в цель. Тело гудит так, точно я снова лежу на полу в галерее, истекая кровью. В ушах гул. Я отпускаю резинку и тут же содрогаюсь от обжигающей боли. Закрываю глаза, чувствуя, как по щеке медленно скатывается слеза…

– У меня нет выбора… больше нет, – выдыхаю я, не в силах и дальше держать это в себе.

* * *

Ужин получился тяжелым и болезненным. Заканчивала я свой рассказ, чувствуя тепло маминых рук, вдыхая сладкий аромат ее парфюма с резким нотами лака для волос.

Она нежно гладила меня по спине, а я слушала стук в ее груди: редкий и неровный. Через две недели у нее операция на открытом сердце, но сегодня она сделала все возможное, чтобы залатать мое. И надо признаться, когда я провожала ее в такси, на душе стало легче, точно я сняла с себя тяжелую ношу. Но сейчас, кутаясь в плед, сидя перед телевизором на диване в своей квартирке, я вновь ощущаю и тяжесть, и боль внутри, а еще громкую звенящую пустоту вокруг.

На экране, как и всегда, вечернее ток-шоу Синди Вуд. Она не стала исключением и вместе с другими СМИ поддалась общему настроению, и вот уже вторую неделю гости в студии обсуждают Чарли Манн и ее чудовищные злодеяния.

Для меня эта история стала слишком личной и по особенному болезненной. Слушать рассуждения людей, будь то судмедэксперт, психолог или генетик, который заявлен чуть ли не главным экспертом сегодняшнего эфира, для меня настоящая пытка.

– … С самого начала было понятно, что убийство Линды Саммерс совершил не просто физически сильный человек, но тот, кто прекрасно разбирался в анатомии и умело пользовался скальпелем или ножом, похожим на него по форме, – говорит Кайл Медина, судмедэксперт полиции Нью-Йорка и, закрыв глаза, я будто снова оказываюсь на полу галереи…

Она наклоняется надо мной, ее лицо – словно ожившая картина Линды Саммерс: глаза – черные блюдца и губы, вытянутые в какой-то жуткой гримасе. Она пытается мне что-то сказать, но в ушах шум. Меня пробирает озноб.

Я открываю глаза, выныривая в свою уютную, но шумную квартиру.

– Садись делать уроки! Ты меня задолбал! – истошно орет соседка сверху.

– Прекрати за мной следить! Ты – чертов придурок! Отвали, я сказала! – доносится откуда-то из коридора, и в следующий миг я слышу громкий хлопок закрывающейся двери.

– … Очевидно, что, помимо прочих серьезных нарушений, она страдала от пограничного расстройства личности. Разумеется, это можно было выявить в подростковом возрасте и оказать ей необходимую помощь, но, как мы все уже знаем, ее матери не было до этого дела, а школа, увы, не всегда может вовремя сигнализировать о проблемах подростка… К тому же, она, похоже, умело приспосабливалась и к окружению, и к обстоятельствам, – делится своим мнением Элоиза Джонас, врач Манхэттенского психиатрического центра. – Свое первое убийство она совершила в возрасте двадцати девяти лет, но, я уверена, что ее мать не была первой. Начинают такие люди всегда с самых беззащитных: с животных… и опять же, на это никто не обратил внимания…

Реальность вокруг меня снова сгущается, заключая в темное и холодное пространство. Боли нет… я и тела своего уже почти не чувствую… только колючий, пронизывающий озноб. У меня почти нет сил… я чувствую, как соскальзываю в пустоту, и мне противна сама мысль о том, что Чарли будет последней, кого я увижу перед смертью.

– Ты же сожгла мою рубашку! Иди сюда, сука! – врывается в мое видение противный вопль соседа за стенкой, и я резко открываю глаза.

Тянусь к бокалу с вином, который налила себе, как вернулась домой после ужина с мамой, но так и не притронулась. Делаю большой глоток.

– … Ошибочно во всем винить генетику. Как, впрочем, и те исследования, в которых принимала участие ее мать. Да, есть мнение, что гормональная терапия во время беременности может влиять на внутриутробное развитие плода, именно касательно его сексуальности, но, во-первых, это до сих пор не было доказано, а во-вторых, даже если допустить, что такое возможно, это не значит, что подобное вмешательство может привезти к таким чудовищным последствиям. В том, что Чарли Манн оказалась неспособной принять себя такой, какая она есть, нет ничьей вины. В современном мире каждый человек имеет право и возможность самовыражаться так, как он того захочет. И в данном случае я бы хотел обратить ваше внимание на то, что мисс Манн не была безумной или одержимой. Как уже было сказано, проблемы с психикой, бесспорно, были, здравомыслящий и адекватный человек едва ли будет творить такое, и все же… Убивать или не убивать – это был ее осознанный выбор, и только выбор…

Его последние слова тонут в шквале голосов и криков как гостей программы, так и зрителей в студии, каждый из которых пытается доказать свою точку зрения.

От этого ора у меня звенит в ушах, и к тому моменту, как на экране появляется невозмутимое лицо Синди Вуд, я уже включаю беззвучный режим.

Еще буквально неделя, и Чарли Манн станет еще одной страшной страницей в истории о маньяках и серийных убийц США. Общество не будет помнить ни истории жертв, ни мотивы… ничего. Одно лишь только имя Чарли Манн. И только семьи убитых будут помнить в мельчайших подробностях тот момент, когда их жизнь навсегда раскололась на две части: «до» и «после»…

Вернув бокал с остатками вина на стол, я беру лаптоп и открываю форум «Не в одиночку». За последние сутки в интересующих меня ветках появилось три новых сообщения: девочку-подростка изнасиловал отчим, изнасилование парнем и… сообщение от пользователя с ником «Лилия», начинающееся словами:

«Он ворвался в мою квартиру и тут же повалил на пол… пыталась кричать и звать на помощь, но он заткнул мне рот, скрутил руки. Он был одет в какой-то черный костюм, скрывающий все, даже его лицо… Я родилась и умерла в один и тот же день».

Я читаю это сообщение вновь и вновь, и каждый раз спотыкаюсь на последнем предложении. Это не может быть совпадением.

Это он. Он вернулся…

Эпилог

Пять лет назад я была убеждена в том, что начать жить заново было моим осознанным решением. Мне казалось, только так, расколовшись на части, я смогу выжить и сохранить себя. Но что, если я сделала этот выбор под влиянием?

Вся наша жизнь – череда выборов: что съесть на завтрак – яйца или хлопья, куда поехать в выходные – Аспен или Йосемити, поступать в колледж или сразу устроиться на работу, с кем дружить, а кого избегать…

Одни решения даются нам осознанно, интуитивно, в то время как другие требуют раздумий, чьих-то одобрений и советов…

Кто-то взирает в небеса в поисках знамения, а кому-то в подкорку головного мозга уже давно засела назойливая реклама. И решение, навеянное со стороны, будто приходит само собой…

Но было ли решение женщин, принимавших участие в незаконных исследованиях доктора Дэвиса, осознанным? Согласились бы они пройти через это, обладай большей информацией об этом исследовании и последствиях, которые оно таит в себе?

Пять лет назад у меня не было выбора… а сегодня я знаю, что он один из десяти мужчин моего личного списка. Теперь я точно знаю, что все это время он был где-то рядом. Он наблюдал за мной. Что, если этот подонок все эти годы искусно манипулировал мной, ловко подстраивая каждый шаг, чтобы в итоге я провалилась в холодную темноту, где он легко и просто схватит меня своими липкими лапами?

Минуту назад Лилия приняла мое приглашение встретиться.

Я больше не одна.

Примечания

1

Была особенно распространена в России во времена Петра I. Скопцы считали, что единственным путем спасения души является борьба с плотью путем оскопления.

2

Knockin’ On Heaven’s Door – автор и исполнитель Боб Дилан.

3

I wanna dance with somebody.

4

Бу́шуи́к – район на севере Бруклин, Нью-Йорк.

5

SIG Sauer P228 – пистолет, выпускающийся одноименной швейцарско-германской компанией.

6

1211 Avenue of the Americas, также известное как News Corp. Building

7

Альберт Фиш (19 мая 1870 – 16 января 1936) – американский серийный убийца, сексуальный извращенец, садист, мазохист, каннибал и педофил.

8

Smoke on the water – исполнитель группа Deep Purple.

9

Здесь и далее имеется в виду эксперимент на морских свинках, проведеный в 1950-х годах Робертом Гой из Висконсинского университета. Подробнее об этом эксперименте можно прочитать в книге «Биология добра и зла» Роберта Сапольски.

10

Имеется в виду эксперимент на южноамериканских обезьянах, который в 1950-х годах провел Роберт Гой из Висконсинского университета. Подробнее об этом исследовании можно прочитать в книге Роберта Сапольски «Биология добра и зла».

11

Платная автодорога в Нью-Йорке, проходящая под проливом Ист-Ривер между Бруклином и Манхэттеном.

12

Аномалия развития, при которой пальцы искривлены или нарушена их позиция относительно осевого направления конечности.

13

Белая ворона.

14

Американский биолог Альфред Кинси в своих исследованиях человеческой сексуальности, основанной на выборке из нескольких тысяч человек в 1940—1950-х годах, предложил семибалльную шкалу сексуальности (так называемую шкалу Кинси).

15

Структура личности по Э. Берну (Родитель, Ребенок, Взрослый).

Content

Марго Эрванд
Слепой жребий

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Эпилог

Примечания