Акмеисты. Стихотворения

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Николай Недоброво (1882–1919)

Ахматовой

С тобой в разлуке от твоих стихов

Мне не хватает силы оторваться.

И как? В них пеньем не твоих ли слов

С тобой в разлуке можно упиваться?

Но лучше б мне и не слыхать о них!

Твоей душою словно птицей бьется

В моей груди у сердца каждый стих,

И голос твой у горла, ластясь, вьется.

Беспечной откровенности со мной

И близости – какое наважденье!

Но бреда этого вбирая зной,

Перекипает в ревность наслажденье.

Как ты звучишь в ответ на все сердца.

Ты душами, раскрывши губы, дышишь,

Ты, в приближеньи каждого лица,

В своей крови свирелей пенье слышишь!

И скольких жизней голосом твоим

Искуплены ничтожество и мука…

Теперь ты знаешь, чем я так томим? —

Ты, для меня не спевшая ни звука.

1913

«О, страсти, споря со словами…»

О, страсти, споря со словами,

Неистово кипят клоками,

Но кольца сильных гибких слов

Их мнут и гнут – и из оков,

Укрощены, но в силе рвенья,

Стремятся страсти; и теперь

То не ожесточенный зверь,

Ломавший прутья заключенья,

А многопевное волненье.

Как радостно таить в себе —

Блаженство чистых оргий слова,

Изнемогающих и снова

Растущих в сдержанной борьбе!

Вот – я; и явственное прежде

Спустилось глубоко во тьму…

Не всплыть ни скорби, ни надежде,

Не возродиться ничему —

Всё скрылось и ушло в основу

Очаровательному слову.

1913

«Плывет тоска, растёт, немая…»

Плывет тоска, растёт, немая,

И дорастает до границы слов.

Ничтожен я… И, как подмытый у основ,

Дух сник, а мысль блестит, карая,

Точа изысканный и меткий приговор.

Что? Я любуюсь им? – уж дальним, самовольным.

И вспыхнул мир: я становлюсь довольным

Ещё сильней, чем был до этих пор.

1905–1916

«Ты помнишь камыш над гладью моря…»

Ты помнишь камыш над гладью моря?

Там вечер розовый лег над нами…

Мы любовались, тихонько споря,

Как эти краски сказать словами.

У камней море подвижно, сине;

Вдаль розовей, и нет с небом границы,

И золотятся в одной равнине

И паруса, и туч вереницы.

Мы и любуясь, слов не сыскали.

Теперь подавно. Но не равно ли? —

Когда вся нежность розовой дали

Теперь воскресла в блаженной боли.

1916

Демерджи

Не бойся, подойди, дай руку, стань у края.

Как сдавливает грудь от чувства высоты,

Как этих острых скал причудливы черты!

Их розоватые уступы облетая,

Вон глубоко внизу орлов кружится стая.

Какая мощь и дичь под дымкой красоты!

И тишина кругом, но в ветре слышишь ты

Обрывки смятые то скрипа арб, то лая?

А дальше, складками, долины и леса

Дрожат, подернуты струеньем зыбким зноя,

И море кажется исполненным покоя:

Синеет, ровное, блестит – что небеса…

Но глянь: по берегу белеет полоса;

То пена грозного, неслышного прибоя.

1916

Владимир Нарбут

(1888–1938)

В зной

Диск кровавый исподлобья

Смотрит. Зной – дыханье печек.

Но зернистой звонкой дробью

Рассыпается кузнечик.

Травы жёстки: от сухменя,

Серо-бархатны: от пыли!

Долгоспинник к перемене

Бьет пружиною подкрылий.

Стрелкой двигается усик,

А глаза – агатов почки.

В паутине резких музык

Косогор – в сухой сорочке.

Как копьё поднявший воин,

Жёлтый колос пепелится,

Но кузнечиков треск зноен:

Клонит к неге нивы лица.

И в дремоте тяжко-пьяной

Зреет мерный гуд прибоя:

Под горою из тумана —

Стрекотанье грозовое.

1909

«С каждым днём зори чудесней…»

С каждым днём зори чудесней

Сходятся в вешней тиши,

И из затворов души

Просится песня за песней…

Только неясных томлений

Небо полно, как и ты.

Голые клонит кусты

Ветер ревнивый, весенний…

Выйти бы в талое поле,

Долго и странно смотреть

И от нахлынувшей боли

Вдруг умереть…

1909

Смерть

Река, змеясь по злым долинам,

В овраг вошла о край села;

Там церковь в золоте старинном

Тяжёлый купол подняла.

Дорога в вётлах – так печальна,

Ещё печальней синий взгляд

Осенних сумерек, прощально

Скользящих в парк, где пни горят.

Они пылающей листвою

Занесены и – как костры.

И светят зеленью живою

Лишь сосны, иглы чьи – остры.

А в доме, белом и безмолвном,

Над гробом свечи возжжены:

Благоуханный ладан волнам

Лиловым отдал лик жены.

Неугасимое страданье —

Острее колких игл, и в нём

Сквозит с краснеющею дланью

Фигура ангела с мечом…

Прозрачна синь грядущей ночи,

Всей – в шёпоте и вздохах снов;

И неземных сосредоточий

Полна печаль немых венков…

Фамильный склеп закроет скоро

Парчу и розовый глазет,

И крупные цветы, и взора

Под бледным веком круглый след…

Но от морщин ли тонко-чётких

Усопшей барыни иль так —

Плывёт суровость. И решётки

Хрипят под шагом: сон иссяк.

Струятся свечи. Жмётся дворня,

А тени пляшут по стенам —

Лохматей, шире и проворней,

Ох, будет, будет лихо нам!

Прядёт дьячок сугубым ритмом

Из книги кожаной псалом,

И капли воска по молитвам

Горячим катятся стеклом.

Тяжёл и низок церкви купол.

И Ангел пасть уже готов.

– Смотри: Он склепа герб нащупал!

И крупен снег чужих цветов.

1911

«Она – некрасива: приплюснут…»

Она – некрасива: приплюснут

Слегка её нос, и глаза,

Смотрящие долго и грустно,

Не раз омывала слеза.

О чём она плачет – не знаю,

И вряд ли придётся узнать,

Какая (святая? земная?)

Печаль её нежит, как мать.

Она – молчалива. И могут

Подумать иные: горда.

Но только оранжевый ноготь

Подымет луна из пруда, —

Людское изменится мненье:

Бежит по дорожке сырой,

Чтоб сгорбленной нищенской тенью

Скитаться ночною порой.

Блуждает, вздыхая и плача,

У сонных растрёпанных ив, —

Пока не плеснётся на дачу

Кровавый восхода разлив.

И вновь на потухшей террасе

Сидит молчаливо-грустна,

Как сон, что ушёл восвояси,

Но высосал душу до дна.

1913

«Как быстро высыхают крыши…»

Как быстро высыхают крыши!

Где буря? Солнце припекло.

Градиной вихрь на церкви вышиб —

Под самым куполом – стекло.

Как будто выхватил проворно

Остроконечную звезду —

Метавший ледяные зёрна,

Гудевший в небе на лету.

Овсы – лохматы и корявы.

А оржаные-то поля:

Здесь пересечены суставы,

Коленцы каждого стебля.

Христос! Я знаю, ты из храма

Сурово смотришь на Илью:

Как смел пустить он градом в раму

И тронуть скинию твою!

Но мне – прости меня, я болен,

Я богохульствую, я лгу —

Твоя раздробленная голень

На каждом чудится шагу!

1913

Людская повесть

Летучей мыши крыло

задело за сердце когтем, —

и грудь – пустое дупло,

хоть руку засунь по локоть.

Сегодня, завтра, вчера —

всё тот же сумрак в деревьях:

кленовые вечера

в раскидистом, добром чреве.

Нет плоти и – нет греха,

нет молний мертвецких ночью…

Сутулого жениха

заластили по-сорочьи.

Как вздёрнут лукавый нос!

И солнце поёт в веснушках!

Худой, привязчивый пёс —

я с Вами, моя пастушка!

Лиловое, синь кругом:

цветочки: иван-да-марья.

Откуда же этот гром,

удушье тягучей гари?

Ах, девушка, всех милей,

не девушка, а наяда…

Душа!

Как пёс, околей!

Под тыном валяйся, падаль!

1913

«О бархатная радуга бровей…»

О бархатная радуга бровей!

Озёрные русалочьи глаза!

В черёмухе пьянеет соловей,

И светит полумесяц меж ветвей,

Но никому весну не рассказать.

Забуду ли прилежный завиток

Ещё не зацелованных волос,

В разрезе платья вянущий цветок

И от руки душистый тёплый ток,

И все, что так мучительно сбылось?..

Какая горечь, жалоба в словах

О жизни, безвозвратно прожитой!

О прошлое! Я твой целую прах!

Баюкай, вечер, и меня в ветвях

И соловьиною лелей мечтой.

Забуду ли в передразлучный день

Тебя и вас, озёрные глаза?

Я буду всюду с вами, словно тень,

Хоть недостоин, знаю, и ремень

У ваших ног, припавши, развязать.

1917

«Короткогубой артиллерией…»

Короткогубой артиллерией

Губили город. Падал снег.

А тучи и шинели серые,

Обоз к обозу: на ночлег.

Прищуренное (не со страху ли)

Окошко проследило, как,

Покачиваясь под папахами,

Взобрались двое на чердак.

Ползло по жёлобу, и в жёлобе

Захлебывалось по трубе,

Когда шрапнель взрывалась голубем

И становилась голубей.

И наконец ворвались.

Ясное

Сиянье скользкого штыка.

На грудь калёная, напрасная

Напрашивается рука…

Чехов

А Ялта, а Ялта ночью:

Зажжённая ёлка,

Неприбранная шкатулка,

Эмалевый приз!..

Побудьте со мной,

Упрямый мальчишка —

Креолка:

По линиям звёзд гадает

О нас кипарис.

Он Чехова помнит.

В срубленной наголо бурке

Обхаживает его особняк —

На столбах.

Чуть к ордену ленту

(…Спектром…),

Запустят в окурки

Азот, водород, —

Клевать начинает колпак.

Ланцетом наносят оспу москиты

В предплечье,

Чтоб, яд отряхая,

Высыпал просом нарзан,

В то время,

Как птица колоратурой овечьей

(…Сопрано…)

(Кулик?)

– Усните! —

По нашим глазам…

Побудьте со мной,

Явившаяся на раскопки

Затерянных вилл,

Ворот,

Городищ

И сердец:

Не варвары – мы,

Тем более мы в гороскопе,

Сквозь щель,

Обнаружим

Тёмной Тавриды багрец.

…Горел кипарис в горах.

Кипарисово пламя,

Кося,

Залупил свистящий белок жеребца.

Когда,

Сторонясь погони,

Повисла над Вами

С раздвоенною губой человеко-овца.

В спектральном аду

Старуха-служанка кричала,

Сверкала горгоной, билась:

– На помощь! На по…—

Не я ли тут, Ялта

(Стража у свай, у причала),

К моей госпоже – стремглав

(…В тартарары…)

Тропой!

Оружие! Полночь…

Обморок, бледный и гулкий, —

И Ваша улыбка…

Где он, овечий храбрец?

Алмазы, рубины

В грохнувшей наземь шкатулке,

Копытами въехав,

Раненый рыл жеребец…

Вы склонны не верить, —

Выдумка! —

Мой археолог,

Что был гороскоп:

Тавриде и варварам – смерть…

А Крым? Кипарис?

А звёзды? А клятва креолки,

Грозящей в конце

Пучком фиолетовых черт?

Среди ювелиров, знаю,

Не буду и сотым,

Но первым согну хребет:

К просяному зерну.

Здесь каждый булыжник пахнет

Смолой, креозотом:

Его особняк, пойдёмте,

И я озирну.

Кидается с лаем в ноги

И ластится цуцка.

Столбы, телескоп.

И нет никого, ни души.

Лишь небо в алмазах

(…Компас…)

Над нашей Аутской:

Корабль, за стеклом —

Чернильница, карандаши…

Не та это, нет

(Что с дерева щёлкает), шишка:

К зиме отвердеет,

Ёлочным став, колобок.

Другою и Вы,

Креолка, опасный мальчишка,

В страницы уткнётесь:

С вымыслом жить бок о бок.

Когда ж в перегаре

Фраунгоферовых линий

(Сквозь щель меж хрящами)

Тонко зальётся двойник, —

Вы самой приятной,

Умной

Его героиней

Проникните в сердце:

Лирик к поэту проник.

Зима. Маскарад.

И в цирке, копытами въехав

В эстраду,

Кивает женским эспри буцефал…

Алмазная точка,

Ус недокрученный:

Чехов…

Над Ялтой один

(…Как памятник…)

Заночевал!

Зимой и в трамвае

Обледенеет креолка:

Домой, —

Не довольно ль ветреных, радужных клятв?..

По компасу вводит

Нас —

В тридесятое! —

Ёлка:

Светло от морщин,

И в зеркале —

Докторский взгляд…

Из цикла «Ущерб»

Улыбнулся древнею улыбкою —

Холодна улыбка полумесяца! —

И застыл над люлькой ночи зыбкою,

Чтоб загрезил тот, кому не грезится.

Бледным пеплом поле заморозило,

Замело пригорки за провальями,

В просини позеленело озеро

Под берёзами светло-усталыми.

Тени в ужасе успели вырасти

Длинными, как повилики, стеблями,

И плеснулся воздух тягой сырости.

Чьими-то губами чуть колеблемый.

На паучьих лапах на прогалину

Выполз лесовик, в ручье полощется…

И в ручье болтается оскаленный,

Тот, пред кем закоченела рощица…

1911

Из цикла «Семнадцатый»

1

Неровный ветер страшен песней,

звенящей в дутое стекло.

Куда брести, октябрь, тебе с ней,

коль небо кровью затекло?

Сутулый и подслеповатый,

дорогу щупая клюкой,

какой зажмёшь ты рану ватой,

водой опрыскаешь какой?

В шинелях – вши, и в сердце – вера,

ухабами раздолблен путь.

Не от штыка – от револьвера

в пути погибнуть: как-нибудь.

Но страшен ветер. Он в окошко

дудит протяжно и звенит,

и, не мигая глазом, кошка

ворочает пустой зенит.

Очки поправив аккуратно

и аккуратно сгладив прядь,

вздохнув над тем, что безвозвратно

ушло, что надо потерять, —

ты сажу вдруг стряхнул дремоты

с трахомных вывернутых век

и (Зингер злится!) – пулемёты

иглой застрачивают век.

В дыму померкло: «Мира!» – «Хлеба!»

Дни распахнулись – два крыла.

И Радость радугу в полнеба,

как бровь тугую, подняла.

Что стало с песней безголосой,

звеневшей в мёрзлое стекло?

Бубнят грудастые матросы,

что весело-развесело:

и день и ночь пылает Смольный.

Подкатывает броневик,

и держит речь с него крамольный

чуть-чуть раскосый большевик…

И, старина, под флагом алым —

за партией своею – ты

идешь с Интернационалом,

декретов разнося листы.

1918

2

Семнадцатый!

Но перепрели

апреля листья с соловьём…

Прислушайся: не в октябре ли

сверлят скрипичные свирели

сердца, что пойманы живьём?

Перебирает митральеза,

чеканя чётки всё быстрей;

взлетев, упала Марсельеза, —

и, из бетона и железа, —

над миром, гимн, греми и рей!

Интернационал…

Как узко,

как тесно сердцу под ребром,

когда напружен каждый мускул

тяжелострунным Октябрём!

Горячей кровью жилы-струны

поют

и будут петь вовек,

пока под радугой Коммуны

вздымает молот человек.

1919

Михаил Кузмин

(1872–1936)

Апулей

Бледное солнце осеннего вечера;

Грядки левкоев в саду затворённом;

Слышатся флейты в дому, озарённом

Солнцем осенним бледного вечера;

Первые звёзды мерцают над городом;

Песни матросов на улицах тёмных,

Двери гостиниц полуотворённых;

Звёзды горят над темнеющим городом.

Тихо проходят в толпе незаметные

Божьи пророки высот потаённых;

Юноши ждут у дверей отворённых,

Чтобы пришли толпе незаметные.

Пёстрый рассказ глубины опьяняющей,

Нежная смерть среди роз отцветающих,

Ты – мистагог всех богов единящий,

Смерть Антиноя от грусти томящей,

Ты и познание, ты и сомнение,

Вечно враждующих ты примирение,

Нежность улыбки и плач погребальный,

Свежее утро и вечер печальный.

1902

В старые годы

Подслушанные вздохи о детстве,

когда трава была зеленее,

солнце казалось ярче

сквозь тюлевый полог кровати

и когда, просыпаясь,

слышал ласковый голос

ворчливой няни;

когда в дождливые праздники

вместо Летнего сада

водили смотреть в галереи

сраженья, сельские пейзажи и семейные портреты;

когда летом уезжали в деревни,

где круглолицые девушки

работали на полях, на гумне, в амбарах

и качались на качелях

с простою и милой грацией,

когда комнаты были тихи,

мирны,

уютны,

одинокие читальщики

сидели спиною к окнам

в серые, зимние дни,

а собака сторожила напротив,

смотря умильно,

как те, мечтая,

откладывали недочитанной книгу;

семейные собранья

офицеров, дам и господ,

лицеистов в коротких куртках

и мальчиков в длинных рубашках,

когда сидели на твёрдых диванах,

а самовар пел на другом столе;

луч солнца из соседней комнаты

сквозь дверь на вощёном полу;

милые, рощи, поля, дома,

милые, знакомые, ушедшие лица —

очарование прошлых вещей, —

вы дороги,

как подслушанные вздохи о детстве,

когда трава была зеленее,

солнце казалось ярче

сквозь тюлевый полог кровати.

Сентябрь 1907

«Волны ласковы и мирны…»[1]

Волны ласковы и мирны,

Чуть белеют корабли.

Не забыть родимой Смирны,

Розовеющей вдали.

Отражён звезды восточной

Бледный блеск струёй воды,

Наступает час урочный,

Как спускались мы в сады.

И смеялись, и плескались,

Пеня плоский водоём;

Как встречались, так расстались,

Песни пленные поём.

Жадный глаз наш еле ловит

Уж туманные холмы;

Что морская глубь готовит

В пене плещущей каймы?

Сентябрь 1910

«Великое приходит просто…»

Великое приходит просто

И радостно, почти шутя,

Но вдруг спадает с глаз короста,

И видишь новыми зрачками,

Как новозданное дитя.

Не шлёт вестей нам барабаном,

Трубач пред ним не трубит вскачь.

Подобно утренним туманам,

Спадает с солнца пеленами!

Прими, молись и сладко плачь,

Чтоб небо снизошло на землю

И духу плоть дала приют, —

Земля дохнула тихо: «Внемлю»,

Звезда цветёт, и с пастухами

Свирельно ангелы поют.

1914

«Среди ночных и долгих бдений…»

Среди ночных и долгих бдений

И в ежедневной суете

Невидимый и лёгкий гений

Сопутствует моей мечте. Нежданную шепнёт строку,

Пошлёт улыбкой утешенье

И набожному простаку

Простейшее сулит решенье.

И вот небедственны уж беды,

Печаль забыта навсегда,

И снятся новые победы

Простого, Божьего труда.

Я долго спутника искал

И вдруг нашёл на повороте:

В поверхности любых зеркал

Его легко, мой друг, найдёте.

Печален взор его лукавый,

Улыбок непонятна вязь,

Как будто недоволен славой,

Лишь к славе горестной стремясь.

Вы так близки мне, так родны,

Что кажетесь уж нелюбимы.

Наверно, так же холодны

В раю друг к другу серафимы.

Но спутник мой – одна правдивость,

И вот – пусты, как дым и тлен,

И бесполезная ревнивость,

И беглый чад былых измен.

И вольно я вздыхаю вновь,

По-детски вижу совершенство:

Быть может, это не любовь,

Но так похоже на блаженство!

1915

Пейзаж Гогена

К. А. Большакову

Красен кровавый рот…

Тёмен тенистый брод…

Ядом червлёны ягоды…

У позабытой пагоды

Руки к небу, урод!..

Ярок дальний припёк…

Гладок карий конёк…

Звонко стучит копытами,

Ступая тропами изрытыми,

Где водопой протёк.

Ивою связан плот,

Низко златится плод…

Между лесами и сёлами

Вёслами гресть весёлыми

В область больных болот!

Видишь: трещит костёр?

Видишь: топор остёр?

Встреть же тугими косами,

Спелыми абрикосами,

О, сестра из сестёр!

1916

Новолунье

Мы плакали, когда луна рождалась,

Слезами серебристый лик омыли, —

И сердце горестно и смутно сжалось.

И в самом деле, милый друг, не мы ли

Читали в старом соннике приметы

И с детства суеверий не забыли?

Мы наблюдаем вещие предметы,

А серебро пророчит всем печали,

Всем говорит, что песни счастья спеты.

Не лучше ли, поплакавши вначале,

Принять, как добрый знак, что милой ссорой

Мы месяц молодой с тобой встречали?

То с неба послан светлый дождь, который

Наперекор пророческой шептунье

Твердит, что месяц будет лёгкий, спорый,

Когда луна омылась в новолунье.

1916

Колдовство

В игольчатом сверканьи

Занеженных зеркал —

Нездешнее исканье

И демонский оскал.

Горят, горят иголки —

Удар стеклянных шпаг, —

В клубах нечистой смолки

Прямится облик наг.

Ещё, ещё усилье, —

Плотнится пыльный прах,

А в жилах, в сухожильях

Течёт сладелый страх.

Спине – мороз и мокро,

В мозгу пустой кувырк.

Бесстыдный чёрный отрок

Плясавит странный цирк.

Отплата за обиды,

Желанье – все в одно.

Душок асса-фетиды

Летучит за окно.

Размеренная рама

Решетит синеву…

Луна кругло и прямо

Упала на траву.

Май 1917

«Декабрь морозит в небе розовом…»

Декабрь морозит в небе розовом,

Нетопленный мрачнеет дом.

А мы, как Меншиков в Берёзове,

Читаем Библию и ждём.

И ждём чего? самим известно ли?

Какой спасительной руки?

Уж взбухнувшие пальцы треснули

И развалились башмаки.

Никто не говорит о Врангеле,

Тупые протекают дни.

На златокованном Архангеле

Лишь млеют сладостно огни.

Пошли нам крепкое терпение,

И кроткий дух, и лёгкий сон,

И милых книг святое чтение,

И неизменный небосклон!

Но если ангел скорбно склонится,

Заплакав: «Это навсегда!» —

Пусть упадёт, как беззаконница,

Меня водившая звезда.

Нет, только в ссылке, только в ссылке мы,

О, бедная моя любовь.

Струями нежными, не пылкими,

Родная согревает кровь,

Окрашивает щёки розово,

Не холоден минутный дом,

И мы, как Меншиков в Берёзове,

Читаем Библию и ждём.

8 декабря 1920

Ариадна

У платана тень прохладна,

Тесны терема князей, —

Ариадна, Ариадна,

Уплывает твой Тезей!

Лепесток летит миндальный,

Цепко крепнет деревцо.

Опускай покров венчальный

На зардевшее лицо!

Не жалей весны желанной,

Не гонись за пухом верб:

Всё ясней в заре туманной

Золотеет вещий серп.

Чередою плод за цветом,

Синий пурпур кружит вниз, —

И, увенчан вечным светом,

Ждёт невесты Дионис.

1921

«Утраченного чародейства…»

Утраченного чародейства

Весёлым ветрам не вернуть!

А хочется Адмиралтейству

Пронзить лазоревую муть.

Притворно Невской перспективы

Зовёт широкий коридор,

Но кажется жестоко лживым

Былого счастия обзор.

Я знаю: будет всё, как было,

Как в старину, как прошлый год;

Кому семнадцать лет пробило,

Тому восьмнадцатый пойдёт.

Настанет лето, будет душно,

Летает детское серсо,

Но механично и бездушно

Природы косной колесо.

За ивовым гоняйся пухом,

Глядись хоть день в речную тишь,

Но вольным и влюблённым духом

Свои мечты не оживишь.

Все схемы – скаредны и тощи.

Освободимся ль от оков,

Окостенеем ли, как мощи,

На удивление веков?

И вскроют, словно весть о чуде,

Нетленной жизни нашей клеть,

Сказав: «Как странно жили люди:

Могли любить, мечтать и петь!»

Апрель 1921

«Сквозь розовый утром лепесток посмотреть на солнце…»

Сквозь розовый утром лепесток посмотреть на солнце,

К алой занавеске медную поднести кадильницу —

Полюбоваться на твои щёки.

Лунный луч чрез жёлтую пропустить виноградину,

На плоскогорьи уединённое встретить озеро —

Смотреться в твои глаза.

Золотое, ровное шитьё – вспомнить твои волосы,

Бег облаков в марте – вспомнить твою походку,

Радуги к небу концами встали над вертящейся мельницей – обнять тебя.

Май 1921

Муза

В глухие воды бросив невод,

Под вещий лепет тёмных лип,

Глядит задумчивая дева

На чешую волшебных рыб.

То в упоении зверином

Свивают алые хвосты,

То выплывут аквамарином,

Легки, прозрачны и просты.

Восторженно не разумея

Плодов запечатлённых вод,

Всё ждет, что голова Орфея

Златистой розою всплывёт.

Февраль 1922

«Островитянам строить тыны…»

Островитянам строить тыны,

К тычку прилаживать лозу,

Пока не выпустят вершины

В туманах скрытую грозу.

Предвестием гора дымится,

Угрозою гудит прилив.

Со страхом пахари за птицей

Следят, соху остановив.

И только девушки слепые

Не видят тучи, да и те

Заломят руки, как впервые

Качнётся Китеж на ките.

Движение – любви избыток!

О, Атлантида! О, Содом!

В пророчестве летучих ниток —

Кочевной воли прочный дом!

Ноябрь 1922

Сумерки

Наполнен молоком опал,

Залиловел и пал бесславно,

И плачет вдаль с унылых скал

Кельтическая Ярославна.

Все лодки дремлют над водой,

Второй грядою спят на небе.

И молится моряк седой

О ловле и насущном хлебе.

Колдунья гонит на луну

Волну смертельных вожделений.

Grand Saint Michel, protege nous![2]

Сокрой от сонных наваждений!

Май 1922

Эфесские строки

Флейта, пой! Пещеры своды

Зацвели волшебным мленьем:

Рощи, копья, города,

Тихо каплет дни и годы

Наговорным усыпленьем

Голубиная вода.

Мреет сумрак. Свет на воле.

Предначертанные тени

За мерцанием зарниц.

Горстью сыпь на угли соли!

Спины, шеи и колени,

Шелестенье тщетных лиц.

Ток эфира бурей станет,

Буря нежит ток эфира,

Кошка львом и кошкой лев.

Арфы трепет громом ранит.

Полноте внимаешь мира,

Бренный слух преодолев.

Зоркий страж не видит леса,

Тайноведенья уроки

Неучёный раб принёс.

Спим с тобой у врат Эфеса?

Пробужденья скрыты сроки,

И не лает чуткий пёс.

Июль 1924

Смотр

«Победа» мечет небо в медь.

Разбег весны, раскат знамён,

Знакомой роскоши закон:

Ходить, любить, смотреть, неметь,

Как зажигательным стеклом

Стекляня каски блеск, мой взгляд

Следит, как в ней войска горят

И розовеет дальний дом.

Труба, мосты, гремучий лёд…

Не Пруссии ли то поля?

И вдруг, дыханье веселя, —

Сухой Флоренции пролёт.

Пока идут… О, катер Мурр,

Johannisberger Kabinett!

Лак пролит на скользящий свет, —

И жёлтым хлынул с лип H-dur.

Мне гейзером опять хотеть…

Вдруг капнула смолой слеза,

Что я смотрел в твои глаза,

А не в магическую медь.

Февраль 1925

Северный веер

Юр. Юркуну

1

Слоновой кости страус поёт:

– Оледенелая Фелица! —

И лак, и лес, Виндзорский лёд,

Китайский лебедь Бёрдсли снится.

Дощечек семь. Сомкни, не вей!

Не иней – букв совокупленье!

На пчельниках льняных полей

Голубоватое рожденье.

2

Персидская сирень! «Двенадцатая ночь».

Желтеет кожею водораздел желаний.

Сидит за прялкою придурковато дочь,

И не идёт она поить псаломских ланей.

Без звонка, через кухню, минуя швейцара,

Не один, не прямо, прямо и просто

И один,

Как заказное письмо

С точным адресом под расписку,

Вы пришли.

Я видел глазами (чем же)

Очень белое лицо,

Светлые глаза,

Светлые волосы,

Высокий для лет рост.

Всё было не так.

Я видел не глазами,

Не ушами я слышал:

От жёлтых обоев пело

Шекспировски плотное тело:

– «За дело, лентяйка, за дело».

3

О, завтрак, чок! о, завтрак, чок!

Позолотись зимой, скачок!

Румяных крыльев какая рань!

Луком улыбки уныло рань.

Холодный потик рюмку скрыл,

Иголкой в плечи – росточек крыл.

Апрель январский, Альбер, Альбер,

«Танец стрекоз», арена мер!

4

Невидимого шум мотора,

За поворотом сердце бьётся.

Распирает муза капризную грудь.

В сферу удивлённого взора

Алмазный Нью-Йорк берётся

И океанский, горный, полевой путь.

Раскидав могильные обломки,

Готова заплакать от весны незнакомка,

Царица, не верящая своему царству,

Но храбро готовая покорить переулок

И поймать золотую пчелу.

Ломаны брови, ломаны руки,

Глаза ломаны.

Пупок то подымается, то опускается…

Жива! Жива! Здравствуй!

Недоверие, смелость,

Желание, робость,

Прелесть перворождённой Евы

Среди австралийских тростников,

Свист уличного мальчишки,

И ласточки, ласточки, ласточки.

5

Баржи затопили в Кронштадте,

Расстрелян каждый десятый,–

Юрочка, Юрочка мой,

Дай Бог, чтоб Вы были восьмой.

Казармы на затонном взморье,

Прежний, я крикнул бы: «Люди!»

Теперь молюсь в подполье,

Думая о белом чуде.

6

На улице моторный фонарь

Днём. Свет без лучей

Казался нездешним рассветом.

Будто и теперь, как встарь,

Заблудился Орфей

Между зимой и летом.

Надеждинская стала лужайкой

С загробными анемонами в руке,

А Вы, маленький, идёте с Файкой,

Заплетая ногами, вдалеке, вдалеке.

Собака в сумеречном зале

Лает, чтобы Вас не ждали.

7

Двенадцать – вещее число,

А тридцать – Рубикон:

Оно носителю несло

Подземных звёзд закон.

Раскройся, веер, плавно вей,

Пусти все планки в ход.

Животные земли, огней,

И воздуха, и вод.

Стихий четыре: север, юг,

И запад, и восток.

Корою твёрдой кроет друг

Живительный росток.

Быть может, в щедрые моря

Из лейки нежность лью, —

Возьми её – она твоя.

Возьми и жизнь мою.

1925

Владимир Шилейко

(1891–1930)

«Всё – тишина, и всё – покой…»

Всё – тишина, и всё – покой.

Безмолвный час глубок и долог…

Твоей ли нежащей рукой

Развёрнут сумеречный полог?

Без силы вышел на крыльцо.

Впиваю ночь – фиал Гекубы…

Мне веют холодом в лицо —

Твои ли нежащие губы?

О, я узнал тебя, мой вождь, —

И душных слёз уже не надо…

Пролей мне, сердце, томный дождь,

Овей лилею вертограда!

Муза

Ты поднимаешься опять

На покаянные ступени

Пред Сердцем Бога развязать

Тяготы мнимых преступлений.

Твои закрытые глаза

Унесены за край земного,

И на губах горит гроза

Ещё не найденного слова.

И долго медлишь так, мертва…

Но в вещем свете, в светлом дыме

Окоченелые слова

Становятся опять живыми.

И я внимаю, не дыша,

Как в сердце трепет вырастает,

Как в этот белый мир душа

На мягких крыльях улетает.

1914

«Над мраком смерти обоюдной…»

Над мраком смерти обоюдной

Есть говор памяти времён,

Есть рокот славы правосудной,

Могучий гул; но дремлет он

Не в ослепленье броней медных,

А в синем сумраке гробниц,

Не в клёкоте знамен победных

А в слабом шелесте страниц.

Иезекииль XXXVII

Неживые, легли в песках —

И ни топота больше, ни молви.

Ветер только слово промолвил —

Неживыми легли в песках.

Неживые, лежат и ждут —

Воскресения, что ли, какого?

Ветер только вымолвил слово —

Неживые, лежат и ждут.

И упал в стороне один, —

И в убитом – какая тревога!

Он хотел убежать от Бога —

И упал, в стороне, один.

А другие простёрлись ниц —

И главы закрывали руками…

Чёрный коршун взмыл над песками,

Но, слепые, простёрты ниц.

Ветер даже и пыль с костей

Закружил и унёс и рассеял, —

Ветер даже и пыль развеял,

Даже мёртвую пыль с костей.

Тленье смерти на вечные дни —

И ни топота больше, ни крика! —

Ничего, кроме Божьего Лика.

…А в аду зажжены огни.

«Двенадцать бьёт – и где твоя отвага…»

Двенадцать бьёт – и где твоя отвага?

Одна поёт тоскующая медь,

И в светлом круге белая бумага

Велит не мочь, не сметь и не уметь.

А ты бы мог звенеть ещё победней,

Себя бы мог решительней забыть…

Но вот запел, унылый и последний,

Глагол времён, перестающих быть.

Елизавета Кузьмина-Караваева

(1891–1945)

У пристани

1

Чтобы взять пшеницу с нивы

И кровавое, пьянящее вино, —

Вы входили в тихие заливы,

Где сквозь синь мелькает дно.

За вино платили звонкими рублями,

На зерно меняли золото монет.

И, гремя по борту якорями,

Оставляли в море пенный след.

Мы ж – купцы и виноделы,

Пахари береговой земли —

Ждём, чтоб вновь мелькнули дыма стрелы,

Чтоб на якорях качались корабли.

2

Тебе молюсь, тебя пою,

Твой свет, твой белый блеск.

Как встарь, в волне я узнаю

Приветный, вещий плеск.

Высоки мачты из сосны,

А парус – ветром полн.

Навей, навей благие сны

Под шум зелёных волн.

Я кубок выпила до дна,

Мой яд – из терпких трав…

Опять одна, всегда одна…

А парус плещется, опав…

3

Перекладины на мачтах сосновых —

Кресты на могилах отцов;

А рядом – множество готовых

К отплытию гонцов.

Кресты, кресты, родной погост,

Морское дно – вот цель конечная.

Зари последний луч так прост;

А путь мой в море, в море вечное.

Доской я отделилась тонкою

От зыбкого небытия.

Играй, играй с волною звонкою,

Моя гробница, жизнь моя.

Царство-призрак

Я не забуду, всю жизнь не забуду, —

Пусть жало огня мою память язвит,

И скошенных трав пожелтевшую груду,

И старой царицы испуганный вид,

И смолкший наш стан, освещённый кострами,

И стадо овечьих белеющих рун,

Тебя, озарённого, здесь, между нами,

В волненьи и пеньи торжественных струн.

И помню, сказала я: «Где же другую

Найдёшь ты, зажжённую кровью зари,

Твою всю, до сердца, до сердца нагую,

Какою владеют ветра и цари.

Я о тебе у колдуньи гадала,

Я для тебя зажигала костёр,

Я для тебя хороводы сплетала,

Белой царевной средь верных сестёр».

Опершись на ручку высокого жезла,

Ответил: «Иду, завершается бой!

Но помни в победе, в веках я с тобой…»

Сказал, и всё царство, как призрак, исчезло.

«Свершены ль железные законы…»

Свершены ль железные законы?

Иль последний Твой закон нарушен?

И былые стоны, – сны, – не стоны?

И покой холодный мой бездушен?

Я не знаю. Только путь окрашен

И отмечен красным, тайным знаком;

И гонец неведомый не страшен,

Сочетая нас последним браком.

Но когда я сплю, мне чётко снится, —

Мы подвластны мудрой, светлой воле,

И хранит стеклянная теплица

Нас, откопанных в морозном поле.

И когда мы буйно мечем лозы,

К нам подходит благостный Садовник,

Чтоб в цветок кровавый розы

Перевить откопанный шиповник.

Нам, не знавшим непонятной тайны,

Кажется, что жизни ход нарушен,

И законы мудрые – случайны,

И Садовник благостный – бездушен.

«Обрывки снов. Певуче плещут недра…»

Обрывки снов. Певуче плещут недра.

И вдруг – до самой тайны тайн прорыв.

Явился, сокровенное открыв,

Бог воинств, Элогим, Даятель щедрый.

Что я могу, Вершитель и Каратель?

Я только зов, я только меч в руке,

Я лишь волна в пылающей реке,

Мытарь, напоминающий о плате.

Но Ты и тут мои дороги сузил:

«Иди, живи средь нищих и бродяг,

Себя и их, меня и мир сопряг

В неразрубаемый единый узел».

«Там было молоко и мёд…»

Там было молоко и мёд,

И соки винные в точилах.

А здесь – паденье и полёт,

Снег на полях и пламень в жилах.

И мне блаженный жребий дан, —

В изодранном бреду наряде.

О Русь, о нищий Ханаан,

Земли не уступлю ни пяди.

Я лягу в прах, и об земь лбом.

Врасту в твою сухую глину.

И щебня горсть, и пыли ком

Слились со мной во плоть едину.

«Буду только зрячей, только честной….»

Буду только зрячей, только честной, —

(У несчастья таковы права), —

Никаких полётов в свод небесный

И рассказов, как растёт трава.

Буду честно ничего не видеть,

Ни во что не верить и не знать.

И неизживаемой обиде

Оправдания не подбирать.

Избрана я. Гостя посетила,

Подошла неведомой тропой.

Всё взяла, – одним лишь наградила —

Этой дикой зрячестью слепой.

«Как сладко мне стоять на страже…»

Как сладко мне стоять на страже;

Сокровище неисчислимо,

И я всю ночь над ним не сплю.

А мой маяк пути укажет

Всем рыбакам, плывущим мимо,

И между ними кораблю.

И тот, кто ночью у кормила

Ведёт корабль средь волн и пены,

Поймёт слепящий, белый луч,

Как много лет я клад хранила;

Без горечи, без перемены

С крестом носила ржавый ключ.

Тремя большими якорями

Корабль в заливе будет сдержан,

Чтобы принять тяжёлый груз.

Какими он проплыл морями?

В какие бури был он ввержен?

Где встретил мёртвый взгляд Медуз?

Но кормщик тихий не расскажет,

Куда теперь дорогу правит;

Не разомкнёт спокойных уст;

Мой клад канатами увяжет

И ничего мне не оставит, —

Я только страж; вот дом мой пуст.

«Вдруг свет упал, и ви`дны все ступени…»

Вдруг свет упал, и ви`дны все ступени

От комнаты, где стол, плита, кровать,

Где только что развёрнута тетрадь, —

Куда-то вдаль, где облачные тени,

И вдаль ещё, где блещет благодать.

Так сильно связано всё в жизни в узел вечный:

И неба синь, и улиц серый прах,

И детский звонкий крик, и смысл в стихах, – Что кажется, – вот пьяный нищий встречный, – А за спиной широких крыл размах.

Пронзительным лучом, крепчайшей нитью

Отсюда мы уводимся за грань.

И средь людей гудит иная брань,

И кажется, что к каждому событью

Касается невидимая длань.

Осип Мандельштам

(1891–1938)

«Нету иного пути…»

Нету иного пути;

Как через руку твою —

Как же иначе найти

Милую землю мою?

Плыть к дорогим берегам,

Если захочешь помочь:

Руку приблизив к устам,

Не отнимай её прочь.

Тонкие пальцы дрожат;

Хрупкое тело живёт:

Лодка, скользящая над

Тихою бездною вод.

1909

«Мой тихий сон, мой сон ежеминутный…»

Мой тихий сон, мой сон ежеминутный —

Невидимый, заворожённый лес,

Где носится какой-то шорох смутный,

Как дивный шелест шёлковых завес.

В безумных встречах и туманных спорах,

На перекрёстке удивлённых глаз

Невидимый и непонятный шорох

Под пеплом вспыхнул и уже погас.

И как туманом одевает лица,

И слово замирает на устах,

И кажется – испуганная птица

Метнулась в вечереющих кустах.

1908?

«Когда мозаик никнут травы…»

Когда мозаик никнут травы

И церковь гулкая пуста,

Я в темноте, как змей лукавый,

Влачусь к подножию креста

И пью монашескую нежность

В сосредоточенных сердцах,

Как кипариса безнадежность

В неумолимых высотах.

Люблю изогнутые брови

И краску на лице святых,

И пятна золота и крови

На теле статуй восковых.

Быть может, только призрак плоти

Обманывает нас в мечтах,

Просвечивая меж лохмотий,

И дышит в роковых страстях.

1910

«Убиты медью вечерней…»

С. П. Каблукову

Убиты медью вечерней

И сломаны венчики слов.

И тело требует терний,

И вера – безумных цветов.

Упасть на древние плиты

И к страстному Богу воззвать,

И знать, что молитвой слиты

Все чувства в одну благодать!

Растёт прилив славословий —

И вновь, в ожиданьи конца,

Вином божественной крови

Его – тяжелеют сердца;

И храм, как корабль огромный,

Несётся в пучине веков.

И парус духа бездомный

Все ветры изведать готов.

1910

«Как облаком сердце одето…»

Как облаком сердце одето

И камнем прикинулась плоть,

Пока назначенье поэта

Ему не откроет Господь:

Какая-то страсть налетела,

Какая-то тяжесть жива;

И призраки требуют тела,

И плоти причастны слова.

Как женщины, жаждут предметы,

Как ласки, заветных имён.

Но тайные ловит приметы

Поэт, в темноту погружён.

Он ждёт сокровенного знака,

На песнь, как на подвиг, готов;

И дышит таинственность брака

В простом сочетании слов.

1910

Змей

Осенний сумрак – ржавое железо —

Скрипит, поёт и разьедает плоть:

Что весь соблазн и все богатства Креза

Пред лезвием твоей тоски, Господь!

Я как змеёй танцующей измучен

И перед ней, тоскуя, трепещу;

Я не хочу души своей излучин,

И разума, и Музы не хочу…

Достаточно лукавых отрицаний

Распутывать извилистый клубок;

Нет стройных слов для жалоб и признаний,

И кубок мой тяжёл и неглубок!

К чему дышать? На жёстких камнях пляшет

Больной удав, свиваясь и клубясь,

Качается, и тело опояшет,

И падает, внезапно утомясь.

И бесполезно, накануне казни,

Видением и пеньем потрясён,

Я слушаю, как узник, без боязни

Железа визг и ветра тёмный стон!

1910

«Тёмных уз земного заточенья…»

Тёмных уз земного заточенья

Я ничем преодолеть не мог,

И тяжёлым панцирем презренья

Я окован с головы до ног.

Иногда со мной бывает нежен

И меня преследует двойник:

Как и я – он так же неизбежен

И ко мне внимательно приник.

И, глухую затаив развязку,

Сам себя я вызвал на турнир:

С самого себя срываю маску

И презрительный лелею мир.

Я своей печали недостоин,

И моя последняя мечта —

Роковой и краткий гул пробоин

Моего узорного щита.

1910?

«Душу от внешних условий…»

Душу от внешних условий

Освободить я умею:

Пенье – кипение крови

Слышу – и быстро хмелею.

И вещества, мне родного

Где-то на грани томленья,

В цепь сочетаются снова

Первоначальные звенья.

Там в беспристрастном эфире

Взвешены сущности наши —

Брошены звёздные гири

На задрожавшие чаши;

И в ликованьи предела

Есть упоение жизни:

Воспоминание тела

О… неизменной отчизне…

1911

«Отчего душа так певуча…»

Отчего душа так певуча

И так мало милых имён,

И мгновенный ритм – только случай,

Неожиданный Аквилон?

Он подымет облако пыли,

Зашумит бумажной листвой,

И совсем не вернётся – или

Он вернётся совсем другой…

О, широкий ветер Орфея,

Ты ушёл в морские края —

И, несозданный мир лелея,

Я забыл ненужное «я».

Я блуждал в игрушечной чаще

И открыл лазоревый грот…

Неужели я настоящий,

И действительно смерть придёт?

1912

«Ты прошла сквозь облако тумана…»

Ты прошла сквозь облако тумана.

На ланитах нежные румяна.

Светит день холодный и недужный.

Я брожу свободный и ненужный…

Злая осень ворожит над нами,

Угрожает спелыми плодами,

Говорит вершинами с вершиной

И в глаза целует паутиной.

Как застыл тревожной жизни танец!

Как на всём играет твой румянец!

Как сквозит и в облаке тумана

Ярких дней сияющая рана!

4 августа 1911

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи —

На головах царей божественная пена —

Куда плывёте вы? Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море и Гомер – всё движется любовью.

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

И море чёрное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

1915

«Образ твой, мучительный и зыбкий…»

Образ твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

«Господи!» – сказал я по ошибке,

Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди…

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади…

1912

«Сегодня дурной день…»

Сегодня дурной день:

Кузнечиков хор спит,

И сумрачных скал сень —

Мрачней гробовых плит.

Мелькающих стрел звон

И вещих ворон крик…

Я вижу дурной сон,

За мигом летит миг.

Явлений раздвинь грань,

Земную разрушь клеть,

И яростный гимн грянь —

Бунтующих тайн медь!

О, маятник душ строг —

Качается глух, прям,

И страстно стучит рок

В запретную дверь, к нам…

1912

«Я вздрагиваю от холода…»

Я вздрагиваю от холода —

Мне хочется онеметь!

А в небе танцует золото —

Приказывает мне петь.

Томись, музыкант встревоженный,

Люби, вспоминай и плачь

И, с тусклой планеты брошенный,

Подхватывай лёгкий мяч!

Так вот она – настоящая

С таинственным миром связь!

Какая тоска щемящая,

Какая беда стряслась!

Что, если над модною лавкою

Мерцающая всегда,

Мне в сердце длинной булавкою

Опустится вдруг звезда?

1912

Адмиралтейство

В столице северной томится пыльный тополь,

Запутался в листве прозрачный циферблат,

И в тёмной зелени фрегат или акрополь

Сияет издали – воде и небу брат.

Ладья воздушная и мачта-недотрога,

Служа линейкою преемникам Петра,

Он учит: красота не прихоть полубога,

А хищный глазомер простого столяра.

Нам четырёх стихий приязненно господство,

Но создал пятую свободный человек:

Не отрицает ли пространства превосходство

Сей целомудренно-построенный ковчег?

Сердито лепятся капризные Медузы,

Как плуги брошены, ржавеют якоря, —

И вот разорваны трёх измерений узы,

И открываются всемирные моря!

1913

«О свободе небывалой…»

О свободе небывалой

Сладко думать у свечи.

– Ты побудь со мной сначала, —

Верность плакала в ночи.

Только я мою корону

Возлагаю на тебя,

Чтоб свободе, как закону,

Подчинился ты, любя…

– Я свободе, как закону,

Обручён, и потому

Эту лёгкую корону

Никогда я не сниму.

Нам ли, брошенным в пространстве,

Обречённым умереть,

О прекрасном постоянстве

И о верности жалеть!

1915

«Не веря воскресенья чуду…»

Не веря воскресенья чуду,

На кладбище гуляли мы.

– Ты знаешь, мне земля повсюду

Напоминает те холмы.

…………

…………

Где обрывается Россия

Над морем чёрным и глухим.

От монастырских косогоров

Широкий убегает луг.

Мне от владимирских просторов

Так не хотелося на юг,

Но в этой тёмной, деревянной

И юродивой слободе

С такой монашкою туманной

Остаться – значит, быть беде.

Целую локоть загорелый

И лба кусочек восковой.

Я знаю – он остался белый

Под смуглой прядью золотой.

Целую кисть, где от браслета

Ещё белеет полоса.

Тавриды пламенное лето

Творит такие чудеса.

Как скоро ты смуглянкой стала

И к Спасу бедному пришла,

Не отрываясь целовала,

А гордою в Москве была.

Нам остаётся только имя:

Чудесный звук, на долгий срок.

Прими ж ладонями моими

Пересыпаемый песок.

Июнь 1916

Декабрист

– Тому свидетельство языческий сенат:

Сии дела не умирают! – Он раскурил чубук и запахнул халат,

А рядом в шахматы играют.

Честолюбивый сон он променял на сруб

В глухом урочище Сибири,

И вычурный чубук у ядовитых губ,

Сказавших правду в скорбном мире.

Шумели в первый раз германские дубы,

Европа плакала в тенетах,

Квадриги чёрные вставали на дыбы

На триумфальных поворотах.

Бывало, голубой в стаканах пунш горит,

С широким шумом самовара,

Подруга рейнская тихонько говорит,

Вольнолюбивая гитара.

Ещё волнуются живые голоса

О сладкой вольности гражданства,

Но жертвы не хотят слепые небеса.

Вернее труд и постоянство!

Всё перепуталось, и некому сказать,

Что, постепенно холодея,

Всё перепуталось, и сладко повторять:

Россия, Лета, Лорелея.

1917

«Ещё далёко асфоделей…»

Ещё далёко асфоделей

Прозрачно-серая весна,

Пока ещё на самом деле

Шуршит песок, кипит волна.

Но здесь душа моя вступает,

Как Персефона, в лёгкий круг,

И в царстве мёртвых не бывает

Прелестных загорелых рук.

Зачем же лодке доверяем

Мы тяжесть урны гробовой

И праздник чёрных роз свершаем

Над аметистовой водой?

Туда душа моя стремится,

За мыс туманный Меганон,

И чёрный парус возвратится

Оттуда после похорон!

Как быстро тучи пробегают

Неосвещённою грядой,

И хлопья чёрных роз летают

Под этой ветряной луной.

И, птица смерти и рыданья,

Влачится траурной каймой

Огромный флаг воспоминанья

За кипарисною кормой!

И раскрывается с шуршаньем

Печальный веер прошлых лет;

Туда, где с тёмным содроганьем

В песок зарылся амулет,

Туда душа моя стремится,

За мыс туманный Меганон,

И чёрный парус возвратится

Оттуда после похорон!

1917

«Когда октябрьский нам готовил временщик…»

Когда октябрьский нам готовил временщик

Ярмо насилия и злобы

И ощетинился убийца-броневик,

И пулемётчик низколобый, —

– Керенского распять! – потребовал солдат,

И злая чернь рукоплескала:

Нам сердце на штыки позволил взять Пилат,

И сердце биться перестало!

И укоризненно мелькает эта тень,

Где зданий красная подкова,

Как будто слышу я в октябрьский тусклый день —

Вязать его, щенка Петрова!

Среди гражданских бурь и яростных личин,

Тончайшим гневом пламенея,

Ты шёл бестрепетно, свободный гражданин,

Куда вела тебя Психея.

И если для других восторженный народ

Венки свивает золотые —

Благословить тебя в далёкий ад сойдёт

Стопами лёгкими Россия.

1917

Tristia

Я изучил науку расставанья

В простоволосых жалобах ночных —

Жуют волы, и длится ожиданье,

Последний час вигилий городских, —

И чту обряд той петушиной ночи,

Когда, подняв дорожной скорби груз,

Глядели вдаль заплаканные очи

И женский плач мешался с пеньем Муз.

Кто может знать при слове «расставанье»,

Какая нам разлука предстоит,

Что нам сулит петушье восклицанье,

Когда огонь в акрополе горит, —

И на заре какой-то новой жизни,

Когда в сенях лениво вол жуёт,

Зачем петух, глашатай новой жизни,

На городской стене крылами бьёт?

……………..

И я люблю обыкновенье пряжи:

Снуёт челнок, веретено жужжит.

Смотри: навстречу, словно пух лебяжий,

Уже босая Делия летит!

О, нашей жизни скудная основа,

Куда как беден радости язык!

Всё было встарь, всё повторится снова,

И сладок нам лишь узнаванья миг.

Да будет так: прозрачная фигурка

На чистом блюде глиняном лежит,

Как беличья распластанная шкурка,

Склонясь над воском, девушка глядит.

Не нам гадать о греческом Эребе,

Для женщин воск – что для мужчины медь.

Нам только в битвах выпадает жребий,

А им дано, гадая, умереть.

1918

«Сёстры – тяжесть и нежность – одинаковы…»

Сёстры – тяжесть и нежность – одинаковы ваши приметы.

Медуницы и осы тяжёлую розу сосут.

Человек умирает. Песок остывает согретый,

И вчерашнее солнце на чёрных носилках несут.

Ах, тяжёлые соты и нежные сети,

Легче камень поднять, чем имя твоё повторить!

У меня остаётся одна забота на свете:

Золотая забота, как времени бремя избыть.

Словно тёмную воду, я пью помутившийся воздух.

Время вспахано плугом, и роза землёю была.

В медленном водовороте тяжёлые нежные розы,

Розы тяжесть и нежность в двойные венки заплела!

1920

Веницейская жизнь

Веницейской жизни, мрачной и бесплодной,

Для меня значение светло.

Вот она глядит с улыбкою холодной

В голубое дряхлое стекло.

Тонкий воздух кожи. Синие прожилки,

Белый снег. Зелёная парча.

Всех кладут на кипарисные носилки,

Сонных, тёплых вынимают из плаща.

И горят, горят в корзинах свечи,

Словно голубь залетел в ковчег.

На театре и на праздном вече

Умирает человек.

Ибо нет спасенья от любви и страха:

Тяжелее платины Сатурново кольцо!

Чёрным бархатом завешенная плаха

И прекрасное лицо.

Тяжелы твои, Венеция, уборы,

В кипарисных рамах зеркала.

Воздух твой гранёный. В спальнях тают горы

Голубого дряхлого стекла.

Только в пальцах – роза или склянка,

Адриатика зелёная, прости!

Что же ты молчишь, скажи, венецианка,

Как от этой смерти праздничной уйти?

Чёрный Веспер в зеркале мерцает,

Всё проходит, истина темна.

Человек родится, жемчуг умирает,

И Сусанна старцев ждать должна.

1920

«Когда Психея-жизнь спускается к теням…»

Когда Психея-жизнь спускается к теням

В полупрозрачный лес, вослед за Персефоной,

Слепая ласточка бросается к ногам

С стигийской нежностью и веткою зелёной.

Навстречу беженке спешит толпа теней,

Товарку новую встречая причитаньем,

И руки слабые ломают перед ней

С недоумением и робким упованьем.

Кто держит зеркальце, кто баночку духов, —

Душа ведь женщина, ей нравятся безделки, —

И лес безлиственный прозрачных голосов

Сухие жалобы кропят, как дождик мелкий.

И в нежной сутолке, не зная, что начать,

Душа не узнаёт прозрачные дубравы,

Дохнёт на зеркало и медлит передать

Лепёшку медную с туманной переправы.

1920

«Я слово позабыл, что я хотел сказать…»

Я слово позабыл, что я хотел сказать:

Слепая ласточка в чертог теней вернётся

На крыльях срезанных, с прозрачными играть.

В беспамятстве ночная песнь поётся.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт,

Прозрачны гривы табуна ночного.

В сухой реке пустой челнок плывёт.

Среди кузнечиков беспамятствует слово.

И медленно растёт, как бы шатер иль храм,

То вдруг прокинется безумной Антигоной,

То мёртвой ласточкой бросается к ногам,

С стигийской нежностью и веткою зелёной.

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,

И выпуклую радость узнаванья!

Я так боюсь рыданья Аонид,

Тумана, звона и зиянья!

А смертным власть дана любить и узнавать,

Для них и звук в персты прольётся,

Но я забыл, что я хочу сказать,

И мысль бесплотная в чертог теней вернётся.

Всё не о том прозрачная твердит,

Всё ласточка, подружка, Антигона…

А на губах, как чёрный лёд, горит

Стигийского воспоминанье звона.

1920

«Возьми на радость из моих ладоней…»

Возьми на радость из моих ладоней

Немного солнца и немного мёда,

Как нам велели пчёлы Персефоны.

Не отвязать неприкреплённой лодки,

Не услыхать в меха обутой тени,

Не превозмочь в дремучей жизни страха.

Нам остаются только поцелуи,

Мохнатые, как маленькие пчёлы,

Что умирают, вылетев из улья.

Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,

Их родина – дремучий лес Тайгета,

Их пища – время, медуница, мята.

Возьми ж на радость дикий мой подарок —

Невзрачное сухое ожерельеИз мёртвых пчёл, мёд превративших в солнце.

1920

«За то, что я руки твои не сумел удержать…»

За то, что я руки твои не сумел удержать,

За то, что я предал солёные нежные губы,

Я должен рассвета в дремучем Акрополе ждать.

Как я ненавижу пахучие древние срубы!

Ахейские мужи во тьме снаряжают коня,

Зубчатыми пилами в стены вгрызаются крепко,

Никак не уляжется крови сухая возня,

И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка.

Как мог я подумать, что ты возвратишься, как смел?

Зачем преждевременно я от тебя оторвался?

Ещё не рассеялся мрак и петух не пропел,

Ещё в древесину горячий топор не врезался.

Прозрачной слезой на стенах проступила смола,

И чувствует город свои деревянные рёбра,

Но хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла,

И трижды приснился мужам соблазнительный образ.

Где милая Троя? Где царский, где девичий дом?

Он будет разрушен, высокий Приамов скворешник.

И падают стрелы сухим деревянным дождём,

И стрелы другие растут на земле, как орешник.

Последней звезды безболезненно гаснет укол,

И серою ласточкой утро в окно постучится,

И медленный день, как в соломе проснувшийся вол,

На стогнах, шершавых от долгого сна, шевелится.

1920

Концерт на вокзале

Нельзя дышать – и твердь кишит червями,

И ни одна звезда не говорит —

Но, видит Бог, есть музыка над нами,

Дрожит вокзал от пенья Аонид,

И снова, паровозными свистками

Разорванный, скрипичный воздух слит.

Огромный парк. Вокзала шар стеклянный.

Железный мир опять заворожён.

На звучный пир в элизиум туманный

Торжественно уносится вагон:

Павлиний крик и рокот фортепьянный.

Я опоздал. Мне страшно. Это сон.

И я вхожу в стеклянный лес вокзала,

Скрипичный строй в смятеньи и слезах.

Ночного хора дикое начало

И запах роз в гниющих парниках —

Где под стеклянным небом ночевала

Родная тень в кочующих толпах…

И мнится мне: весь в музыке и пене,

Железный мир так нищенски дрожит.

В стеклянные я упираюсь сени.

Горячий пар зрачки смычков слепит.

Куда же ты? На тризне милой тени

В последний раз нам музыка звучит!

1921

ВЕК

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей,

Захребетник лишь трепещет

На пороге новых дней.

Тварь, покуда жизнь хватает,

Донести хребет должна,

И невидимым играет

Позвоночником волна.

Словно нежный хрящ ребёнка

Век младенческой земли —

Снова в жертву, как ягнёнка,

Темя жизни принесли.

Чтобы вырвать век из плена,

Чтобы новый мир начать,

Узловатых дней колена

Нужно флейтою связать.

Это век волну колышет

Человеческой тоской,

И в траве гадюка дышит

Мерой века золотой.

И ещё набухнут почки,

Брызнет зелени побег,

Но разбит твой позвоночник,

Мой прекрасный жалкий век!

И с бессмысленной улыбкой

Вспять глядишь, жесток и слаб,

Словно зверь, когда-то гибкий,

На следы своих же лап.

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей,

И горячей рыбой плещет

В берег тёплый хрящ морей.

И с высокой сетки птичьей,

От лазурных влажных глыб

Льётся, льётся безразличье

На смертельный твой ушиб.

1922

«Я не знаю, с каких пор…»

Я не знаю, с каких пор

Эта песенка началась —

Не по ней ли шуршит вор,

Комариный звенит князь?

Я хотел бы ни о чём

Ещё раз поговорить,

Прошуршать спичкой, плечом

Растолкать ночь, разбудить.

Раскидать бы за стогом стог —

Шапку воздуха, что томит;

Распороть, разорвать мешок,

В котором тмин зашит.

Чтобы розовой крови связь,

Этих сухоньких трав звон,

Уворованная нашлась

Через век, сеновал, сон…

1922

Ленинград

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,

До прожилок, до детских припухлых желёз.

Ты вернулся сюда, – так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денёк,

Где к зловещему дёгтю подмешан желток.

Петербург! Я ещё не хочу умирать:

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня ещё есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице чёрной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок.

И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

Декабрь 1930

Нашедший подкову

Глядим на лес и говорим:

Вот лес корабельный, мачтовый:

Розовые сосны, до самой верхушки свободные

от мохнатой ноши, —

Им бы поскрипывать в бурю, одинокими пиниями,

В разъярённом безлесном воздухе;

Под солёною пятою ветра устоит отвес, пригнанный

к пляшущей палубе,

И мореплаватель

В необузданной жажде пространства,

Влача через влажные рытвины хрупкий прибор геометра,

Сличит с притяженьем земного лона

Шероховатую поверхность морей.

А вдыхая запах смолистых слёз,

проступивших сквозь обшивку корабля,

Любуясь на доски,

Заклёпанные, слаженные в переборки

Не вифлеемским мирным плотником,

А другим —

отцом путешествий,

другом морехода,

Говорим:

И они стояли на земле,

Неудобной, как хребет осла,

Забывая верхушками о корнях,

На знаменитом горном кряже,

И шумели под пресным ливнем,

Безуспешно предлагая небу

Выменять на щепотку соли свой благородный груз.

С чего начать?

Всё трещит и качается.

Воздух дрожит от сравнений.

Ни одно слово не лучше другого,

3емля гудит метафорой,

И лёгкие двуколки

В броской упряжи густых от натуги птичьих стай

Разрываются на части,

Соперничая с храпящими любимцами ристалищ.

Трижды блажен, кто введёт в песнь имя.

Украшенная названьем песнь

Дольше живёт среди других.

Она отмечена среди подруг

Повязкой на лбу, исцеляющей от беспамятства,

Слишком сильного одуряющего запаха —

Будь то близость мужчины —

Или запах шерсти сильного зверя —

Или просто дух чобра, растёртого между ладоней.

Воздух

Бывает тёмным, как вода, и всё живое в нём плавает, как рыба,

Плавниками расталкивая сферу,

Плотную, упругую,

Чуть нагретую, —

Хрусталь, в котором движутся колеса и шарахаются лошади,

Влажный чернозём Нееры, каждую ночь распаханный заново

Вилами,

трезубцами,

мотыгами,

плугами.

Воздух замешен так же густо, как земля:

Из него нельзя выйти, в него трудно войти.

Шорох пробегает по деревьям зелёной лаптой.

Дети играют в бабки позвонками умерших животных.

Хрупкое летоисчисление нашей эры подходит к концу.

Спасибо за то, что было.

Я сам ошибся. Я сбился,

Запутался в счёте.

Эра звенела, как шар золотой,

Полая,

литая,

никем не поддерживаемая,

На всякое прикосновение отвечала «да» и «нет»:

Так ребёнок отвечает:

«Я дам тебе яблоко» – или: «Я не дам тебе яблока».

И лицо его – точный слепок с голоса,

Который произносит эти слова.

Звук ещё звенит, хотя причина звука исчезла.

Конь лежит в пыли и храпит в мыле,

Но крутой поворот его шеи

Ещё сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами,

Когда их было не четыре,

А по числу камней дороги,

Обновляемых в четыре смены,

По числу отталкиваний от земли пышущего жаром иноходца.

Так

Нашедший подкову сдувает с неё пыль

И растирает её шерстью,

Пока она не заблестит.

Тогда

Он вешает её на пороге,

Чтобы она отдохнула,

И больше уж ей не придётся высекать искры из кремня.

Человеческие губы, которым больше нечего сказать,

Сохраняют форму последнего сказанного слова,

И в руке остаётся ощущение тяжести,

Хотя кувшин

наполовину расплескался,

пока его несли домой.

То, что я сейчас говорю,

Говорю не я,

А вырыто из земли,

Подобно зёрнам окаменелой пшеницы.

Одни

на монетах изображают льва,

Другие —

голову.

Разнообразные

Медные, золотые и бронзовые лепёшки

С одинаковой почестью лежат в земле.

Век,

Пробуя их перегрызть,

Оттиснул на них свои зубы.

Время

Срезает меня, как монету,

И мне уже не хватает меня самого…

1923

«Кто время целовал в измученное темя…»

Кто время целовал в измученное темя —

С сыновьей нежностью потом

Он будет вспоминать – как спать ложилось время

В сугроб пшеничный за окном.

Кто веку поднимал болезненные веки —

Два сонных яблока больших, —

Он слышит вечно шум – когда взревели реки

Времён обманных и глухих.

Два сонных яблока у века-властелина

И глиняный прекрасный рот,

Но к млеющей руке стареющего сына

Он, умирая, припадёт.

Я знаю, с каждым днём слабеет жизни выдох,

Ещё немного – оборвут

Простую песенку о глиняных обидах

И губы оловом зальют.

О глиняная жизнь! О умиранье века!

Боюсь, лишь тот поймёт тебя,

В ком беспомо́щная улыбка человека,

Который потерял себя.

Какая боль – искать потерянное слово,

Больные веки поднимать

И с известью в крови для племени чужого

Ночные травы собирать!

Век. Известковый слой в крови больного сына

Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,

И некуда бежать от века-властелина…

Снег пахнет яблоком, как встарь.

Мне хочется бежать от моего порога.

Куда? На улице темно,

И, словно сыплют соль мощёною дорогой,

Белеет совесть предо мной.

По переулочкам, скворешням и застрехам,

Недалеко, собравшись как-нибудь, —

Я, рядовой седок, укрывшись рыбьим мехом,

Всё силюсь полость застегнуть.

Мелькает улица, другая,

И яблоком хрустит саней морозный звук,

Не поддаётся петелька тугая,

Всё время валится из рук.

Каким железным скобяным товаром

Ночь зимняя гремит по улицам Москвы,

То мёрзлой рыбою стучит, то хлещет паром

Из чайных розовых – как серебром плотвы!

Москва – опять Москва. Я говорю ей: «Здравствуй!

Не обессудь, теперь уж не беда,

По старине я принимаю братство

Мороза крепкого и щучьего суда».

Пылает на снегу аптечная малина,

И где-то щёлкнул ундервуд;

Спина извозчика и снег на пол-аршина:

Чего тебе ещё? Не тронут, не убьют.

Зима-красавица, и в звёздах небо козье

Рассыпалось и молоком горит,

И конским волосом о мёрзлые полозья

Вся полость трётся и звенит.

А переулочки коптили керосинкой,

Глотали снег, малину, лёд, —

Всё шелушиться им советской сонатинкой,

Двадцатый вспоминая год.

Ужели я предам позорному злословью —

Вновь пахнет яблоком мороз —

Присягу чудную четвёртому сословью

И клятвы крупные до слёз?

Кого ещё убьёшь? Кого ещё прославишь?

Какую выдумаешь ложь?

То ундервуда хрящ: скорее вырви клавиш —

И щучью косточку найдёшь,

И известковый слой в крови больного сына

Растает, и блаженный брызнет смех…

Но пишущих машин простая сонатина —

Лишь тень сонат могучих тех.

1924

«Не говори никому…»

Не говори никому,

Всё, что ты видел, забудь —

Птицу, старуху, тюрьму

Или ещё что-нибудь.

Или охватит тебя,

Только уста разомкнёшь,

При наступлении дня

Мелкая хвойная дрожь.

Вспомнишь на даче осу,

Детский чернильный пенал

Или чернику в лесу,

Что никогда не сбирал.

Октябрь 1930

«После полуночи сердце ворует…»

После полуночи сердце ворует

Прямо из рук запрещённую тишь.

Тихо живёт – хорошо озорует,

Любишь – не любишь: ни с чем не сравнишь…

Любишь – не любишь, поймёшь – не поймаешь.

Не потому ль, как подкидыш, молчишь,

Что пополуночи сердце пирует,

Взяв на прикус серебристую мышь?

Март 1931

«Сохрани мою речь навсегда за привкус…»

Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,

За смолу кругового терпенья, за совестный дёготь труда.

Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,

Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.

И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,

Я – непризнанный брат, отщепенец в народной семье, —

Обещаю построить такие дремучие срубы,

Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.

Лишь бы только любили меня эти мёрзлые плахи —

Как прицелясь на смерть, городки зашибают в саду, —

Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе

И для казни петровской в лесах топорище найду.

3 мая 1931

«О, бабочка, о мусульманка…»

О, бабочка, о мусульманка,

В разрезанном саване вся, —

Жизняночка и умиранка,

Такая большая – сия!

С большими усами кусава

Ушла с головою в бурнус.

О флагом развёрнутый саван,

Сложи свои крылья – боюсь!

Ноябрь 1933 – январь 1934

«И я выхожу из пространства…»

И я выхожу из пространства

В запущенный сад величин

И мнимое рву постоянство

И самосознанье причин.

И твой, бесконечность, учебник

Читаю один, без людей, —

Безлиственный, дикий лечебник,

Задачник огромных корней.

Ноябрь 1933 – июль 1935

«Не мучнистой бабочкою белой…»

Не мучнистой бабочкою белой

В землю я заёмный прах верну —

Я хочу, чтоб мыслящее тело

Превратилось в улицу, в страну:

Позвоночное, обугленное тело,

Сознающее свою длину.

Возгласы тёмно-зелёной хвои,

С глубиной колодезной венки

Тянут жизнь и время дорогое,

Опершись на смертные станки —

Обручи краснознамённой хвои,

Азбучные, крупные венки!

Шли товарищи последнего призыва

По работе в жёстких небесах,

Пронесла пехота молчаливо

Восклицанья ружей на плечах.

И зенитных тысячи орудий —

Карих то зрачков иль голубых —

Шли нестройно – люди, люди, люди, —

Кто же будет продолжать за них?

21 июля 1935 – 30 мая 1936

«Ещё не умер ты, ещё ты не один…»

Ещё не умер ты, ещё ты не один,

Покуда с нищенкой-подругой

Ты наслаждаешься величием равнин

И мглой, и холодом, и вьюгой.

В роскошной бедности, в могучей нищете

Живи спокоен и утешен.

Благословенны дни и ночи те,

И сладкогласный труд безгрешен.

Несчастлив тот, кого, как тень его,

Пугает лай и ветер косит,

И беден тот, кто сам полуживой

У тени милостыню просит.

15–16 января 1937

«Где связанный и пригвождённый стон…»

Где связанный и пригвождённый стон?

Где Прометей – скалы подспорье и пособье?

А коршун где – и желтоглазый гон

Его когтей, летящих исподлобья?

Тому не быть – трагедий не вернуть,

Но эти наступающие губы —

Но эти губы вводят прямо в суть

Эсхила-грузчика, Софокла-лесоруба.

Он эхо и привет, он веха – нет – лемех.

Воздушно-каменный театр времён растущих

Встал на ноги, и все хотят увидеть всех —

Рождённых, гибельных и смерти не имущих.

19 января – 4 февраля 1937

«Я в львиный ров и в крепость погружён…»

Я в львиный ров и в крепость погружён

И опускаюсь ниже, ниже, ниже

Под этих звуков ливень дрожжевой —

Сильнее льва, мощнее Пятикнижья.

Как близко, близко твой подходит зов —

До заповедей роды и первины —

Океанийских низка жемчугов

И таитянок кроткие корзины…

Карающего пенья материк,

Густого голоса низинами надвинься!

Богатых дочерей дикарско-сладкий лик

Не стоит твоего – праматери – мизинца.

Не ограничена еще моя пора:

И я сопровождал восторг вселенский,

Как вполголосная органная игра

Сопровождает голос женский.

12 февраля 1937

Стихи о неизвестном солдате

1

Этот воздух пусть будет свидетелем,

Дальнобойное сердце его,

И в землянках всеядный и деятельный

Океан без окна – вещество.

До чего эти звёзды изветливы!

Всё им нужно глядеть – для чего? —

В осужденье судьи и свидетеля,

В океан без окна, вещество.

Помнит дождь, неприветливый сеятель,

Безымянная манна его,

Как лесистые крестики метили

Океан или клин боевой.

Будут люди холодные, хилые

Убивать, холодать, голодать, —

И в своей знаменитой могиле

Неизвестный положен солдат.

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилою

Без руля и крыла совладать.

И за Лермонтова Михаила

Я отдам тебе строгий отчёт,

Как сутулого учит могила

И воздушная яма влечёт.

2

Шевелящимися виноградинами

Угрожают нам эти миры,

И висят городами украденными,

Золотыми обмолвками, ябедами,

Ядовитого холода ягодами —

Растяжимых созвездий шатры —

Золотые созвездий жиры…

3

Сквозь эфир десятичноозначенный

Свет размолотых в луч скоростей

Начинает число, опрозраченный

Светлой болью и молью нулей.

И за полем полей поле новое

Треугольным летит журавлём —

Весть летит светлопыльной обновою

И от битвы вчерашней светло.

Весть летит светопыльной обновою:

– Я не Лейпциг, не Ватерлоо,

Я не битва народов, я новое,

От меня будет свету светло.

4

Аравийское месиво, крошево,

Свет размолотых в луч скоростей,

И своими косыми подошвами

Луч стоит на сетчатке моей.

Миллионы убитых задёшево

Протоптали тропу в пустоте, —

Доброй ночи, всего им хорошего

От лица земляных крепостей.

Неподкупное небо окопное, —

Небо крупных оптовых смертей —

За тобой, от тебя, целокупное,

Я губами несусь в темноте —

За воронки, за насыпи, осыпи,

По которым он медлил и мглил:

Развороченных – пасмурный, оспенный

И приниженный гений могил.

5

Хорошо умирает пехота,

И поёт хорошо хор ночной

Над улыбкой приплюснутой Швейка,

И над птичьим копьём Дон-Кихота,

И над рыцарской птичьей плюсной.

И дружит с человеком калека:

Им обоим найдётся работа.

И стучит по околицам века

Костылей деревянных семейка —

Эй, товарищество – шар земной!

6

Для того ль должен череп развиться

Во весь лоб – от виска до виска, —

Чтоб его дорогие глазницы

Не могли не вливаться в войска.

Развивается череп от жизни

Во весь лоб – от виска до виска, —

Чистотой своих швов он дразнит себя,

Понимающим куполом яснится,

Мыслью пенится, сам себе снится —

Чаша чаше, отчизна – отчизне, —

Звёздным рубчиком шитый чепец,

Чепчик счастья – Шекспира отец.

7

Ясность ясеневая и зоркость яворовая

Чуть-чуть красная мчится в свой дом,

Словно обмороками затоваривая

Оба неба с их тусклым огнём.

Нам союзно лишь то, что избыточно,

Впереди – не провал, а промер,

И бороться за воздух прожиточный —

Это слава другим не в пример.

И сознанье своё затоваривая

Полуобморочным бытиём,

Я ль без выбора пью это варево,

Свою голову ем под огнём?

Для того ль заготовлена тара

Обаянья в пространстве пустом,

Чтобы белые звёзды обратно

Чуть-чуть красные мчались в свой дом?

Слышишь, мачеха звёздного табора —

Ночь, что будет сейчас и потом?

8

Наливаются кровью аорты,

И звучит по рядам шепотком:

– Я рождён в девяносто четвёртом,

Я рождён в девяносто втором…

И, в кулак зажимая истёртый

Год рожденья с гурьбой и гуртом,

Я шепчу обескровленным ртом:

– Я рождён в ночь с второго на третье

Января в девяносто одном

Ненадёжном году, и столетья

Окружают меня огнём.

1–15 марта 1937

Георгий Адамович

(1892–1972)

«Звенели, пели. Грязное сукно…»

Звенели, пели. Грязное сукно,

И свечи тают. «Ваша тройка бита.

Позвольте красненькую. За напиток

Не беспокойтесь». И опять вино,

И снова звон. Ложится синий дым.

Всё тонет – золото, окно и люди,

И белый снег. По улицам ночным

Пойдём, мой друг, и этот дом забудем.

И мы выходим. Только я один,

И ветер воет, пароходы вторят.

Нет, я не Байрон и не арлекин,

Что делать мне с тобою, сердце – море?

Пойдём, пойдём… Ни денег, ни вина.

Ты видишь небо, и метель, и трубы?

Ты Музу видишь, и уже она

Оледенелые целует губы.

1916

«Нет, ты не говори: поэзия – мечта…»

Нет, ты не говори: поэзия – мечта,

Где мысль ленивая игрой перевита,

И где пленяет нас и дышит лёгкий гений

Быстротекущих снов и нежных утешений.

Нет, долго думай ты и долго ты живи,

Плач, и земную грусть, и отблески любви,

Дни хмурые, утра, тяжёлое похмелье —

Всё в сердце береги, как медленное зелье,

И может, к старости тебе настанет срок

Пять-шесть произнести как бы случайных строк,

Чтоб их в полубреду потом твердил влюблённый,

Растерянно шептал на казнь приговорённый,

И чтобы музыкой глухой они прошли

По странам и морям тоскующей земли.

1919

«Ничего не забываю…»

Ничего не забываю,

Ничего не предаю…

Тень несозданных созданий

По наследию храню.

Как иголкой в сердце, снова

Голос вещий услыхать,

С полувзгляда, с полуслова

Друга в недруге узнать,

Будто там, за далью дымной,

Сорок, тридцать, – сколько? – лет

Длится тот же слабый, зимний

Фиолетовый рассвет,

И как прежде, с прежней силой,

В той же звонкой тишине

Возникает призрак милый

На эмалевой стене.

«Из голубого океана…»

Из голубого океана,

Которого на свете нет,

Из-за глубокого тумана

Обманчиво-глубокий свет.

Из голубого океана,

Из голубого корабля,

Из голубого обещанья,

Из голубого… Iа-Iа-Iа…

Голубизна, исчезновенье,

И невозможный смысл вещей,

Которые приносят в пенье

Всю глубь бессмыслицы своей.

«Гдe ты теперь? За утёсами плещет море…»

Гдe ты теперь? За утёсами плещет море,

По заливам льдины плывут,

И проходят суда с трёхцветным широким флагом.

На шестом этаже, у дрожащего телефона

Человек говорит: «Мария, я вас любил».

Пролетают кареты. Автомобили

За ними гудят. Зажигаются фонари.

Продрогшая девочка бьётся продать спички.

Гдt ты теперь? На стотысячезвёздном небе

Миллионом лучей белеет Млечный путь,

И далеко, у глухогудящих сосен, луною

Озаряемая, в лесу, века и века

Угрюмо шумит Ниагара.

Где ты теперь? Иль мой голос уже, быть может,

Без надежд над землёй и ответа лететь обречён,

И остались в мире лишь волны,

Дробь звонков, корабли, фонари, нищета,

луна, водопады?

1920

«Стихам своим я знаю цену…»

Стихам своим я знаю цену.

Мне жаль их, только и всего.

Но ощущаю как измену

Иных поэзий торжество.

Сквозь умаленья, повторенья,

Без красок и почти без слов,

Одно, единое виденье,

Как месяц из-за облаков,

То промелькнёт, то исчезает,

То затуманится слегка, —

И тихим светом озаряет,

И непреложно примиряет

С беспомощностью языка.

«Ни с кем не говори. Не пей вина…»

Ни с кем не говори. Не пей вина.

Оставь свой дом. Оставь жену и брата.

Оставь людей. Твоя душа должна

Почувствовать – к былому нет возврата.

Былое надо разлюбить. Потом

Настанет время разлюбить природу,

И быть всё безразличней, – день за днём,

Неделю за неделей, год от году.

И медленно умрут твои мечты.

И будет тьма кругом. И в жизни новой

Отчётливо тогда увидишь ты

Крест деревянный и венок терновый.

«По широким мостам… Но ведь мы всё равно…»

По широким мостам… Но ведь мы всё равно не успеем,

Этот ветер мешает, ведь мы заблудились в пути,

По безлюдным мостам, по широким и чёрным аллеям

Добежать хоть к рассвету, и остановить, и спасти.

Просыпаясь, дымит и вздыхает тревожно столица.

Окна призрачно светятся. Стынет дыханье в груди.

Отчего мне так страшно? Иль, может быть, всё это снится,

Ничего нет в прошедшем и нет ничего впереди?

Море близко. Светает. Шаги уже меряют где-то.

Будто скошены ноги, я больше бежать не могу.

О, ещё б хоть минуту! Но щёлкнул курок пистолета.

Не могу… Всё потеряно… Тёмная кровь на снегу.

Тишина, тишина. Поднимается солнце.

Ни слова.

Тридцать градусов холода. Тускло сияет гранит.

И под чёрным вуалем у гроба стоит Гончарова,

Улыбается жалко и вдаль равнодушно глядит.

1921

«Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды…»

Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды,

Не умирают люди от обиды

И не перестают любить.

В окне чуть брезжит день, и надо снова жить.

Но если, о мой друг, одной прямой дороги

Весь мир пересекла бы нить,

И должен был бы я, стерев до крови ноги,

Брести века по ледяным камням,

И, коченея где-то там,

Коснуться рук твоих безмолвно и устало,

И всё опять забыть, и путь начать сначала,

Ужель ты думаешь, любовь моя,

Что не пошёл бы я?

1922

«За слово, что помнил когда-то…»

За слово, что помнил когда-то

И после навеки забыл,

За всё, что в сгораньях заката

Искал ты и не находил,

И за безысходность мечтанья,

И холод, растущий в груди,

И медленное умиранье

Без всяких надежд впереди,

За белое имя спасенья,

За тёмное имя любви

Прощаются все прегрешенья

И все преступленья твои.

«Куртку потёртую с беличьим мехом…»

Куртку потёртую с беличьим мехом

Как мне забыть?

Голос ленивый небесным ли эхом

Мне заглушить?

Ночью настойчиво бьётся ненастье

В шаткую дверь,

Гасит свечу… Моё бедное счастье,

Где ты теперь?

Имя тебе непонятное дали,

Ты – забытьё.

Или, точнее, цианистый калий —

Имя твоё.

«Он еле слышно пальцем постучал…»

Он еле слышно пальцем постучал

По дымчатой эмали портсигара

И, далеко перед собою глядя,

Проговорил задумчиво: «Акрополь,

Афины серебристые… О, бред!

Пора понять, что это был унылый,

Разбросанный, кривой и пыльный город,

Построенный на раскалённых скалах,

Заваленный мешками с плоской рыбой,

И что по этим тесным площадям,

Толпе зевак и болтунов чужие,

Мы так же бы насмешливо бродили,

Глядели бы на всё с недоуменьем

И морщились от скуки…»

«Был дом, как пещера. О, дай же мне вспомнить…»

Был дом, как пещера. О, дай же мне вспомнить

Одно только имя, очнуться, понять!

Над соснами тучи редели. У дома

Никто на порог нас не вышел встречать.

Мужчины с охоты вернулись. Звенели

И перекликались протяжно рога.

Как лён были волосы над колыбелью,

И ночь надвигалась, темна и долга.

Откуда виденье? О чём этот ветер?

Я в призрачном мире сбиваюсь с пути.

Безмолвие, лес, одиночество, верность…

Но слова единственного не найти.

Был дом, как пещера. И слабые, зимние,

Зелёные звёзды. И снег, и покой,

Конец, навсегда. Обрывается линия.

Поэзия, жизнь, я прощаюсь с тобой!

1931

«За всё, за всё спасибо. За войну…»

За всё, за всё спасибо. За войну,

За революцию и за изгнанье.

За равнодушно-светлую страну,

Где мы теперь «влачим существованье».

Нет доли сладостней – всё потерять.

Нет радостней судьбы – скитальцем стать,

И никогда ты к небу не был ближе,

Чем здесь, устав скучать,

Устав дышать,

Без сил, без денег,

Без любви, в Париже…

«Когда мы в Россию вернёмся…»

Когда мы в Россию вернёмся…

о, Гамлет восточный, когда? —

Пешком, по размытым дорогам,

в стоградусные холода,

Без всяких коней и триумфов, без всяких

там кликов, пешком,

Но только наверное знать бы, что вовремя

мы добредём.

Больница. Когда мы в Россию… колышется счастье в бреду,

Как будто «Коль славен» играют в каком-то приморском саду,

Как будто сквозь белые стены, в морозной предутренней мгле

Колышутся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле.

Когда мы… довольно, довольно. Он болен, измучен и наг.

Над нами трёхцветным позором полощется нищенский флаг,

И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло.

Когда мы в Россию вернёмся… но снегом её замело.

Пора собираться. Светает. Пора бы и двигаться в путь.

Две медных монеты на веки. Скрещённые руки на грудь.

1936

«Я не тебя любил, но солнце, свет…»

Я не тебя любил, но солнце, свет,

Но треск цикад, но голубое море.

Я то любил, чего и следу нет

В тебе. Я на немыслимом просторе

Любил. Я солнечную благодать

Любил. Что знаешь ты об этом?

Что можешь рассказать

Ветрам, просторам, молниям, кометам?

Да, у меня кружилась голова

От неба, от любви, от этой рощи

Оливковой… Ну да, слова.

Ну да, литература… Надо проще.

Был сад во тьме, был ветерок с высот,

Две – три звёзды, – что ж непростого в этом?

Был голос вдалеке: «Нет, только он,

Кто знал…» – мне одному ответом.

И даже ночь с Чайковским заодно

В своём безмолвии предвечном пела

О том, что всё обречено,

О том, что нет ни для чего предела.

«Нет, только тот…». Пойми, я не могу

Ясней сказать, последним снам не вторя,

Я отплываю, я на берегу

Иного, не земного моря.

Я не тебя любил. Но если там,

Где всё кончается, всё возникает,

Ты к новым мукам, новым небесам

Покорно, медленно… нет, не бывает…

Но если всё-таки… не будет, ложь…

От одного к другому воплощенью

Ты предо мной когда-либо пройдёшь

Неузнаваемой, ужасной тенью,

Из глубины веков я вскрикну: да!

Чрез миллионы лет, но как сегодня,

Как солнце вечности, о навсегда,

Всей жизнью и всей смертью – помню!

«Ночью он плакал. О чём, всё равно…»

Николаю Рейзини

Ночью он плакал. О чём, всё равно.

(Многое спутано, затаено.)

Ночью он плакал, и тихо над ним

Жизни сгоревшей развеялся дым.

Утром другие приходят слова,

Перебираю, что помню едва.

Ночью он плакал… И брезжил в ответ

Слабый, далёкий, а всё-таки свет.

«Патрон за стойкою глядит привычно, сонно…»

Патрон за стойкою глядит привычно, сонно,

Гарсон у столика подводит блюдцам счёт.

Настойчиво, назойливо, неугомонно

Одно с другим – огонь и дым – борьбу ведёт.

Не для любви любить, не от вина быть пьяным.

Что знает человек, который сам не свой?

Он усмехается над допитым стаканом,

Он что-то говорит, качая головой.

За всё, что не сбылось. За тридцать лет разлуки,

За вечер у огня, за руки на плече.

Ещё за ангела… и те, иные звуки…

Летел, полуночью… за небо, вообще!

Он проиграл игру, он за неё ответил,

Пора и по домам. Надежды никакой.

– И беспощадно бел, неумолимо светел

День занимается в полоске ледяной.

«Осенним вечером, в гостинице, вдвоём…»

Осенним вечером, в гостинице, вдвоём,

На грубых простынях привычно засыпая…

Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом?

Не поздно ли искать искусственного рая?

Осенний крупный дождь стучится у окна,

Обои движутся под неподвижным взглядом.

Кто эта женщина? Зачем молчит она?

Зачем лежит она с тобою рядом?

Безлунным вечером, Бог знает где, вдвоём,

В удушии духов, над облаками дыма…

О том, что мы умрём. О том, что мы живём.

О том, как страшно всё. И как непоправимо.

Вспоминая акмеизм

После того, как были ясными

И обманулись… дрожь и тьма.

Пора проститься с днями красными,

Друзья расчёта и ума.

Прядь вьётся тускло-серебристая.

(Как детям в школе: жить-бороться.)

Прохладный вечер, небо чистое,

В прозрачном небе птица вьётся.

Да, оправдались все сомнения.

Мир непонятен, пуст, убог.

Есть опьяняющее пение,

Но петь и верить я не мог…

«Там солнца не будет… Мерцанье…»

Там солнца не будет… Мерцанье

Каких-то лучей во мгле,

Последнее напоминанье

О жизни и о земле.

Там солнца не будет… Но что-то

Заставит забыть о нём,

Сначала полудремота,

Полупробужденье потом.

Там ждёт нас в дали туманной

Покой, мир, торжество,

Там Вронский встретится с Анной,

И Анна простит его.

Последние примиренья,

Последние разъясненья

Судеб, неведомых нам.

Не знаю… как будто храм

Немыслимо совершенный,

Где век начнётся нетленный,

Как знать? быть может, блаженный…

Но солнца не будет там.

Георгий Иванов

(1894–1958)

«Настанут холода…»

Настанут холода,

Осыпятся листы —

И будет льдом – вода.

Любовь моя, а ты?

И белый, белый снег

Покроет гладь ручья,

И мир лишится нег…

А ты, любовь моя?

Но с милою весной

Снега растают вновь.

Вернутся свет и зной —

А ты, моя любовь?

«Стучат далёкие копыта…»

Стучат далёкие копыта,

Ночные небеса мертвы,

Седого мрамора, сердито

Застыли у подъезда львы.

Луны отвесное сиянье

Играет в окнах тяжело,

И на фронтоне изваянья

Белеют груди, меч, крыло…

Но что за свет блеснул за ставней,

Чей сдавленный пронёсся стон?

Огонь мелькнул поочерёдно

В широких окнах, как свеча.

Вальс оборвался старомодный,

Неизъяснимо прозвучав.

И снова ничего не слышно —

Ночные небеса мертвы.

Покой торжественный и пышный

Хранят изваянные львы.

Но сердце тонет в сладком хладе,

Но бледен серп над головой,

И хочется бежать не глядя

По озарённой мостовой.

«Друг друга отражают зеркала…»

1

Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья.

Я верю не в непобедимость зла,

А только в неизбежность пораженья.

Не в музыку, что жизнь мою сожгла,

А в пепел, что остался от сожженья.

2

Игра судьбы. Игра добра и зла.

Игра ума. Игра воображенья.

«Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья…»

Мне говорят – ты выиграл игру!

Но всё равно. Я больше не играю.

Допустим, как поэт я не умру,

Зато как человек я умираю.

«Облако свернулось клубком…»

Облако свернулось клубком,

Катится блаженный клубок,

И за голубым голубком

Розовый летит голубок.

Это угасает эфир…

Ты не позабудешь, дитя,

В солнечный сияющий мир

Крылья, что простёрты, летя?

– Именем любовь назови!

– Именем назвать не могу.

Имя моей вечной любви

Тает на февральском снегу.

«Каждой ночью грозы…»

Каждой ночью грозы

Не дают мне спать.

Отцветают розы

И цветут опять.

Точно в мир спустилась

Вечная весна,

Точно распустилась

Розами война.

Тишины всемирной

Голубая тьма.

Никогда так мирны

Не были дома

И такою древней

Не была земля…

…Тишина деревни,

Тополя, поля.

Вслушиваясь в слабый,

Нежный шум ветвей,

Поджидают бабы

Мёртвых сыновей:

В старости опора

Каждому нужна,

А теперь уж скоро

Кончится война!

«Рассказать обо всех мировых дураках…»

Рассказать обо всех мировых дураках,

Что судьбу человечества держат в руках?

Рассказать обо всех мертвецах-подлецах,

Что уходят в историю в светлых венцах?

Для чего?

Тишина под парижским мостом.

И какое мне дело, что будет потом.

А люди? Ну на что мне люди?

Идёт мужик, ведёт быка.

Сидит торговка: ноги, груди,

Платочек, круглые бока.

Природа? Вот она природа —

То дождь и холод, то жара.

Тоска в любое время года,

Как дребезжанье комара.

Конечно, есть и развлеченья:

Страх бедности, любви мученья,

Искусства сладкий леденец,

Самоубийство, наконец.

Насильники

Насильники в культурном гриме,

Забывшие и страх и честь,

Гордитесь зверствами своими,

Но помните, что правда есть.

Топчите, гунны, правду Божью,

Недолго ждать уже суда, —

Он грянет, и позорной ложью

Вы не откупитесь тогда.

Нет, этот вызов неслучаен,

Вопрос решится роковой:

Сражённый в сердце, рухнет Каин,

И Авель меч отбросит свой.

1914

«Отражая волны голубого света…»

Отражая волны голубого света,

В направленьи Ниццы пробежал трамвай.

– Задавай вопросы. Не проси ответа.

Лучше и вопросов, друг, не задавай.

Улыбайся морю. Наслаждайся югом.

Помни, что в России – ночь и холода,

Помни, что тебя я называю другом,

Зная, что не встречу нигде и никогда…

«Ветер тише, дождик глуше…»

Ветер тише, дождик глуше,

И на всё один ответ:

Корабли увидят сушу,

Мёртвые увидят свет.

Ежедневной жизни муку

Я и так едва терплю.

За ритмическую скуку,

Дождик, я тебя люблю.

Барабанит, барабанит,

Барабанит, – ну и пусть.

А когда совсем устанет,

И моя устанет грусть.

В самом деле – что я трушу:

Хуже страха вещи нет.

Ну и потеряю душу,

Ну и не увижу свет.

«Нет в России даже дорогих могил…»

Роману Гулю

Нет в России даже дорогих могил,

Может быть, и были – только я забыл.

Нету Петербурга, Киева, Москвы —

Может быть, и были, да забыл, увы.

Ни границ не знаю, ни морей, ни рек,

Знаю – там остался русский человек.

Русский он по сердцу, русский по уму,

Если я с ним встречусь, я его пойму.

Сразу, с полуслова… И тогда начну

Различать в тумане и его страну.

«Ещё я нахожу очарованье…»

Ещё я нахожу очарованье

В случайных мелочах и пустяках —

В романе без конца и без названья,

Вот в этой розе, вянущей в руках.

Мне нравится, что на её муаре

Колышется дождинок серебро,

Что я нашёл её на тротуаре

И выброшу в помойное ведро.

«Свободен путь под Фермопилами…»

Свободен путь под Фермопилами

На все четыре стороны.

И Греция цветёт могилами,

Как будто не было войны.

А мы – Леонтьева и Тютчева

Сумбурные ученики —

Мы никогда не знали лучшего,

Чем праздной жизни пустяки.

Мы тешимся самообманами,

И нам потворствует весна,

Пройдя меж трезвыми и пьяными,

Она садится у окна.

«Дыша духами и туманами,

Она садится у окна».

Ей за морями-океанами

Видна блаженная страна:

Стоят рождественские ёлочки,

Скрывая снежную тюрьму.

И голубые комсомолочки,

Визжа, купаются в Крыму.

Они ныряют над могилами,

С одной – стихи, с другой – жених.

…И Леонид под Фермопилами,

Конечно, умер и за них.

«Закат в полнеба занесён…»

Закат в полнеба занесён,

Уходит в пурпур и виссон

Лазурно-кружевная Ницца…

…Леноре снится страшный сон —

Леноре ничего не снится.

«Белая лошадь бредет без упряжки…»

Белая лошадь бредет без упряжки.

Белая лошадь, куда ты бредёшь?

Солнце сияет. Платки и рубашки

Треплет в саду предвесенняя дрожь.

Я, что когда-то с Россией простился

(Ночью навстречу полярной заре),

Не оглянулся, не перекрестился

И не заметил, как вдруг очутился

В этой глухой европейской дыре.

Хоть поскучать бы… Но я не скучаю.

Жизнь потерял, а покой берегу.

Письма от мёртвых друзей получаю

И, прочитав, с облегчением жгу

На голубом предвесеннем снегу.

«Волны шумели: «Скорее, скорее!»…»

Волны шумели: «Скорее, скорее!»

К гибели лёгкую лодку несли,

Голубоватые стебли порея

В красный туман прорастали с земли.

Горы дымились, валежником тлея,

И настигали их с разных сторон, —

Лунное имя твое, Лорелея,

Рейнская полночь твоих похорон.

…Вот я иду по осеннему саду

И папиросу несу, как свечу.

Вот на скамейку чугунную сяду,

Брошу окурок. Ногой растопчу.

«Ну, мало ли что бывает…»

Ну, мало ли что бывает?..

Мало ли что бывало —

Вот облако проплывает,

Проплывает, как проплывало,

Деревья, автомобили,

Лягушки в пруду поют.

…Сегодня меня убили.

Завтра тебя убьют.

«Распылённый мильоном мельчайших частиц …»

И. О.

Распылённый мильоном мельчайших частиц

В ледяном, безвоздушном, бездушном эфире,

Где ни солнца, ни звёзд, ни деревьев, ни птиц,

Я вернусь – отраженьем – в потерянном мире.

И опять, в романтическом Летнем Саду,

В голубой белизне петербургского мая,

По пустынным аллеям неслышно пройду,

Драгоценные плечи твои обнимая.

«Отзовись, кукушечка, яблочко, змеёныш…»

И. О.

Отзовись, кукушечка, яблочко, змеёныш,

Весточка, царапинка, снежинка, ручеёк.

Нежности последыш, нелепости приёмыш.

Кофе-чае-сахарный потерянный паёк.

Отзовись, очухайся, пошевелись спросонок,

В одеяльной одури, в подушечной глуши.

Белочка, метёлочка, косточка, утёнок,

Ленточкой, верёвочкой, чулочком задуши.

Отзовись, пожалуйста. Да нет – не отзовётся.

Ну и делать нечего. Проживём и так.

Из огня да в полымя. Где тонко, там и рвётся.

Палочка-стукалочка, полушка-четвертак.

«Я не стал ни лучше и ни хуже…»

1

Я не стал ни лучше и ни хуже.

Под ногами тот же прах земной,

Только расстоянье стало уже

Между вечной музыкой и мной.

Жду, когда исчезнет расстоянье,

Жду, когда исчезнут все слова

И душа провалится в сиянье

Катастрофы или торжества.

2

Что ж, поэтом долго ли родиться…

Вот сумей поэтом умереть!

Собственным позором насладиться,

В собственной бессмыслице сгореть!

Разрушая, снова начиная,

Всё автоматически губя,

В доказательство, что жизнь иная

Так же безнадежна, как земная,

Так же недоступна для тебя.

«Остановиться на мгновенье…»

Остановиться на мгновенье,

Взглянуть на Сену и дома,

Испытывая вдохновенье,

Почти сводящее с ума.

Оно никак не воплотится,

Но через годы и века

Такой же луч зазолотится

Сквозь гаснущие облака,

Сливая счастье и страданье

В неясной прелести земной…

И это будет оправданье

Всего, погубленного мной.

«Это только бессмысленный рай…»

Это только бессмысленный рай,

Только песен растерянный лад —

Задыхайся, душа, и сгорай,

Как закатные розы горят.

Задыхайся от нежных утрат

И сгорай от блаженных обид —

Это только сияющий ад,

Золотые сады Гесперид.

Это – над ледяною водой,

Это – сквозь холодеющий мрак

Синей розой, печальной звездой

Погибающим светит маяк.

1930?

«Я люблю эти снежные горы…»

Я люблю эти снежные горы

На краю мировой пустоты.

Я люблю эти синие взоры,

Где, как свет, отражаешься ты.

Но в бессмысленной этой отчизне

Я понять ничего не могу.

Только призраки молят о жизни;

Только розы цветут на снегу,

Только линия вьётся кривая,

Торжествуя над снежно-прямой,

И шумит чепуха мировая,

Ударяясь в гранит мировой.

1932?

«Обледенелые миры…»

Обледенелые миры

Пронизывает боль тупая…

Известны правила игры.

Живи, от них не отступая:

Направо – тьма, налево – свет,

Над ними время и пространство.

Расчисленное постоянство…

А дальше?

Музыка и бред.

Дохнула бездна голубая,

Меж тем и этим – рвётся связь,

И обречённый, погибая,

Летит, орбиту огибая,

В метафизическую грязь.

1932?

Михаил Кузмин

О прекрасной ясности

Когда твёрдые элементы соединились в сушу, а влага опоясала землю морями, растеклась по ней реками и озёрами, тогда мир впервые вышел из состояния хаоса, над которым веял разделяющий Дух Божий. И дальше – посредством разграничивания, ясных борозд – получился тот сложный и прекрасный мир, который, принимая или не принимая, стремятся узнать, по-своему увидеть и запечатлеть художники.

В жизни каждого человека наступают минуты, когда, будучи ребёнком, он вдруг скажет: «я – и стул», «я – и кошка», «я – и мяч», потом, будучи взрослым: «я – и мир». Независимо от будущих отношений его к миру, этот разделительный момент – всегда глубокий поворотный пункт.

Похожие отчасти этапы проходит искусство, периодически – то размеряются, распределяются и формируются дальше его клады, то ломаются доведённые до совершенства формы новым началом хаотических сил, новым нашествием варваров.

Но, оглядываясь, мы видим, что периоды творчества, стремящегося к ясности, неколебимо стоят, словно маяки, ведущие к одной цели, и напор разрушительного прибоя придаёт только новую глянцевитость вечным камням и приносит новые драгоценности в сокровищницу, которую сам пытался низвергнуть.

Есть художники, несущие людям хаос, недоумевающий ужас и расщеплённость своего духа, и есть другие – дающие миру свою стройность. Нет особенной надобности говорить, насколько вторые, при равенстве таланта, выше и целительнее первых, и нетрудно угадать, почему в смутное время авторы, обнажающие свои язвы, сильнее бьют по нервам, если не «жгут сердца», мазохических слушателей. Не входя в рассмотрение того, что эстетический, нравственный и религиозный долг обязывает человека (и особенно художника) искать и найти в себе мир с миром, мы считаем непреложным, что творения хотя бы самого непримирённого, неясного и бесформенного писателя подчинены законам ясной гармонии и архитектоники. Наиболее причудливые, смутные и мрачные вымыслы Эдг<ара> По, необузданной фантазии Гофмана нам особенно дороги именно потому, что они облечены в кристальную форму. Что же сказать про бытовую московскую историю, которая была бы одета в столь непонятный, тёмный космический убор, что редкие вразумительные строчки нам казались бы лучшими друзьями после разлуки? Не сказал ли бы подозрительный человек, что автор пускает туман, чтобы заставить не понять того, в чём и понимать-то нечего? Это несоответствие формы с содержанием, отсутствие контуров, и нужный туман, и акробатский синтаксис могут быть названы не очень красивым именем… Мы скромно назовём это – безвкусием.

Пусть ваша душа будет цельна или расколота, пусть миропостижение будет мистическим, реалистическим, скептическим или даже идеалистическим (если вы до того несчастны), пусть приёмы творчества будут импрессионистическими, реалистическими, натуралистическими, содержание – лирическим или фабулистическим, пусть будет настроение, впечатление – что хотите, но, умоляю, будьте логичны – да простится мне этот крик сердца! – логичны в замысле, в постройке произведения, в синтаксисе.

Пренебрежение к логике (неумышленное) так чуждо человеческой природе, что, если вас заставят быстро назвать десять предметов, не имеющих между собой связи, вы едва ли сможете это сделать. Интересный вывод мог бы получиться при выписывании одних существительных из стихотворения: нам, несомненно, казалось бы, что причиной отдалённости одного слова от другого по значению является только длинный путь мысли и, следовательно, сжатость стиха, но отнюдь не отсутствие логической зависимости. Ещё менее терпимо подобное отсутствие логичности в форме, особенно прозаической, и менее всего именно в деталях, в постройке периодов и фраз. Хотелось бы золотыми буквами написать сцену из «Мещанина во дворянстве», на стене «прозаической академии», если бы у нас была таковая:

Учитель философии: Во-первых, слова можно расставить так, как у вас сделано: «Прекрасная маркиза, ваши прекрасные глаза заставляют меня умирать от любви». Или: «От любви умирать меня заставляют, прекрасная маркиза, ваши прекрасные глаза». Или: «Ваши глаза прекрасные от любви меня заставляют, прекрасная маркиза, умирать». Или: «Умирать ваши прекрасные глаза, прекрасная маркиза, от любви меня заставляют». Или: «Меня заставляют ваши глаза прекрасные умирать, прекрасная маркиза, от любви».

Г-н Журден: Но как сказать лучше всего?

Учитель философии: Так, как вы сказали раньше: «Прекрасная маркиза, ваши прекрасные глаза заставляют меня умирать от любви» (д. II, сц. 6).

О да, г-н Журден, вы сказали очень хорошо, именно так, как нужно, хотя вы и уверяете, что не учились!

Может быть, техника прозаической речи не так разработана, как теория стиха и стихотворных форм, но то, что сделано для прозы ораторской, т. е. произносимой перед слушателями, всецело может касаться и слов, не предназначенных для чтения вслух. Там мы учимся строению периодов, кадансам, приступам, заключениям и украшениям посредством риторических фигур. Мы учимся, так сказать, кладке камней в том здании, зодчими которого хотим быть; и нам должно иметь зоркий глаз, верную руку и ясное чувство планомерности, перспективы, стройности, чтобы достигнуть желаемого результата. Нужно, чтобы от неверно положенного свода не рухнула вся постройка, чтобы частности не затемняли целого, чтобы самый несимметричный и тревожащий замысел был достигнут сознательными и закономерными средствами. Это и будет тем искусством, про которое говорилось: ars longa, vita brevis. Необходимо, кроме непосредственного таланта, знание своего материала и формы, и соответствия между нею и содержанием. Рассказ, по своей форме, не просит и даже не особенно допускает содержания исключительно лирического, без того, чтобы что-нибудь рассказывалось (конечно, не рассказ о чувстве, впечатлении). Тем более требует фабулистического элемента – роман, причём нельзя забывать, что колыбелью новеллы и романа были романские страны, где более, чем где бы то ни было, развит аполлонический взгляд на искусство: разделяющий, формирующий, точный и стройный. И образцы рассказа и романа, начиная с Апулея, итальянских и испанских новеллистов – через аббата Прево, Лесажа, Бальзака, Флобера, до Ан. Франса и, наконец, бесподобного Анри де Ренье – нужно искать, конечно, в латинских землях. Нам особенно дорого имя последнего из авторов, не только как наиболее современного, но и как безошибочного мастера стиля, который не даст повода бояться за него, что он крышу дома empir загромоздит трубами или к греческому портику пристроит готическую колокольню. Наконец мы произнесли то слово, которым в настоящее время так злоупотребляют и в инвективах, и в дифирамбах, – слово «стиль». Стиль, стильно, стилист, стилизатор, – казалось бы, такие ясные, определённые понятия, но всё же происходит какой-то подлог, делающий путаницу. Когда французы называют Ан. Франса стилистом, какого не было ещё со времён Вольтера, они, конечно, не имеют в виду исключительно его новеллы из итальянской истории: он во всем прекрасный стилист – и в статьях, и в современных романах, и в чём угодно. Это значит, что он сохраняет последнюю чистоту, логичность и дух французского языка. И в этом отношении Малларме, скажем, отнюдь не стилист. Сохранять чистоту языка не значит как-то лишать его плоти и крови, вылащивать, обращать в кошерное мясо, – нет, но не насиловать его и твёрдо блюсти его характер, его склонности и капризы. Грубо можно назвать это грамматикой (не учебной, но опытной) или логикой родной речи. Основываясь на этом знании или чутье языка, возможны и завоевания в смысле неологизмов и синтаксических новшеств. И с этой точки зрения мы, несомненно, назовём стилистами и Островского, и Печёрского, и особенно Лескова – эту сокровищницу русской речи, которую нужно бы иметь настольной книгой наравне со словарём Даля, – мы повременили бы, однако, называть Андрея Белого, З. Гиппиус и А. Ремизова – стилистами.

Но как только мы возьмём изречение: «Стиль – это человек», мы готовы поставить этих авторов в первую голову. Ясно, что здесь определяется какое-то совсем другое понятие, сравнительно недавнее, потому что, скажем, отличить по слогу новеллистов одного от другого довольно трудно. Очевидно, что дело идёт об индивидуальности языка, о том аромате, о том je ne sais quoi, что должно быть присуще каждому даровитому писателю, что его отличает от другого, как наружность, звук голоса и т. д. Но раз это присуще всем (даровитым, достойным), то нет надобности этого подчёркивать, выделять, и мы отказываемся называть стилистом автора, развивающего «свой» стиль в ущерб чистоте языка, тем более что оба эти качества отлично уживаются вместе, как видно из вышеприведённых примеров.

Третье понятие о стиле, пустившее за последнее время особенно крепкие корни именно у нас в России, тесно связано со «стильностью», «стилизацией», впрочем, о последнем слове мы поговорим особо. Нам кажется, что в этом случае имеется в виду особое, специальное соответствие языка с данной формой произведения в её историческом и эстетическом значении. Как в форму терцин, сонета, рондо не укладывается любое содержание и художественный такт подсказывает нам для каждой мысли, каждого чувства подходящую форму, так ещё более в прозаических формах о каждом предмете, о всяком времени, эпохе следует говорить подходящим языком. Так язык Пушкина, продолжая сохранять безупречную чистоту русской речи, не теряя своего аромата, как-то неприметно, но явственно меняется, смотря по тому, пишет ли поэт «Пиковую даму», «Сцены из рыцарских времён» или отрывок «Цезарь путешествовал». То же мы можем сказать и про Лескова. Это качество драгоценно и почти настоятельно необходимо художнику, не желающему ограничиваться одним кругом, одним временем для своих изображений.

Этот неизбежный и законный приём (в связи с историзмом) дал повод близоруким людям смешивать его со стилизацией. Стилизация – это перенесение своего замысла в известную эпоху и облечение его в точную литературную форму данного времени. Так, к стилизации мы отнесём «Contes drôlatiques» Бальзака, «Trois contes» Флобера (но не «Саламбо», не «Св. Антония»), «Le bon plaisir» Анри де Ренье, «Песнь торжествующей любви» Тургенева, легенды Лескова, «Огненного ангела» В. Брюсова, но не рассказы С. Ауслендера, не «Лимонарь» Ремизова. Действительно, эти последние авторы, желая пользоваться известными эпохами и сообразуя свой язык с этим желанием, далеки от мысли брать готовые формы, и только люди, никогда не имевшие в руках старинных новелл или подлинных апокрифов, могут считать эти книги полной стилизацией. Последнюю можно было бы почесть за художественную подделку, эстетическую игру, tour de forse, если бы помимо воли современные авторы не вкладывали всей своей любви к старине и своей индивидуальности в эти формы, которые они не случайно признали самыми подходящими для своих замыслов; особенно очевидно это в «Огненном ангеле», где совершенно брюсовские коллизии героев, брюсовский (и непогрешимо русский) язык сочетаются так удивительно с точной и подлинной формой немецкого автобиографического рассказа XVII века.

Подводя итоги всему сказанному, если бы я мог кому-нибудь дать наставление, я бы сказал так: «Друг мой, имея талант, то есть уменье по-своему, по-новому видеть мир, память художника, способность отличать нужное от случайного, правдоподобную выдумку, – пишите логично, соблюдая чистоту народной речи, имея свой слог, ясно чувствуйте соответствие данной формы с известным содержанием и приличествующим ей языком, будьте искусным зодчим как в мелочах, так и в целом, будьте понятны в ваших выражениях». Любимому же другу на ухо сказал бы: «Если вы совестливый художник, молитесь, чтоб ваш хаос (если вы хаотичны) просветился и устроился, или покуда сдерживайте его ясной формой: в рассказе пусть рассказывается, в драме пусть действуют, лирику сохраните для стихов, любите слово, как Флобер, будьте экономны в средствах и скупы в словах, точны и подлинны – и вы найдёте секрет дивной вещи – прекрасной ясности, которую назвал бы я кларизмом». Но «путь искусства долог, а жизнь коротка», и все эти наставления не суть ли только благие пожелания самому себе?

1909

Осип Мандельштам

Утро акмеизма

1

При огромном эмоциональном волнении, связанном с произведениями искусства, желательно, чтобы разговоры об искусстве отличались величайшей сдержанностью. Для огромного большинства произведение искусства соблазнительно, лишь поскольку в нем просвечивает мироощущение художника. Между тем мироощущение для художника орудие и средство, как молоток в руках каменщика, и единственно реальное – это само произведение.

Существовать – высшее самолюбие художника. Он не хочет другого рая, кроме бытия, и когда ему говорят о действительности, он только горько усмехается, потому что знает бесконечно более убедительную действительность искусства. Зрелище математика, не задумываясь, возводящего в квадрат какое-нибудь десятизначное число, наполняет нас некоторым удивлением. Но слишком часто мы упускаем из виду, что поэт возводит явление в десятизначную степень, и скромная внешность произведения искусства нередко обманывает нас относительно чудовищно-уплотненной реальности, которой оно обладает.

Это реальность в поэзии – слово как таковое. Сейчас, например, излагая свою мысль по возможности в точной, но отнюдь не поэтической форме, я говорю, в сущности, сознанием, а не словом. Глухонемые отлично понимают друг друга, и железнодорожные семафоры выполняют весьма сложное назначение, не прибегая к помощи слова. Таким образом, если смысл считать содержанием, все остальное, что есть в слове, приходится считать простым механическим привеском, только затрудняющим быструю передачу мысли. Медленно рождалось «слово как таковое». Постепенно, один за другим, все элементы слова втягивались в понятие формы, только сознательный смысл, Логос, до сих пор ошибочно и произвольно почитается содержанием. От этого ненужного почёта Логос только проигрывает. Логос требует только равноправия с другими элементами слова. Футурист, не справившись с сознательным смыслом как с материалом творчества, легкомысленно выбросил его за борт и, по существу, повторил грубую ошибку своих предшественников.

Для акмеистов сознательный смысл слова, Логос, такая же прекрасная форма, как музыка для символистов.

И, если у футуристов слово как таковое ещё ползает на четвереньках, в акмеизме оно впервые принимает более достойное вертикальное положение и вступает в каменный век своего существования.

2

Остриё акмеизма – не стилет и не жало декадентства. Акмеизм – для тех, кто, обуянный духом строительства, не отказывается малодушно от своей тяжести, а радостно принимает её, чтобы разбудить и использовать архитектурно спящие в ней силы. Зодчий говорит: я строю – значит, я прав. Сознание своей правоты нам дороже всего в поэзии, и, с презрением отбрасывая бирюльки футуристов, для которых нет высшего наслаждения, как зацепить вязальной спицей трудное слово, мы вводим готику в отношения слов, подобно тому как Себастьян Бах утвердил её в музыке.

Какой безумец согласится строить, если он не верит в реальность материала, сопротивление которого он должен победить. Булыжник под руками зодчего превращается в субстанцию, и тот не рождён строительствовать, для кого звук долота, разбивающего камень, не есть метафизическое доказательство. Владимир Соловьёв испытывал особый пророческий ужас перед седыми финскими валунами. Немое красноречие гранитной глыбы волновало его, как злое колдовство. Но камень Тютчева, что, «с горы скатившись, лёг в долине, сорвавшись сам собой иль был низвергнут мыслящей рукой», – есть слово. Голос материи в этом неожиданном паденье звучит как членораздельная речь. На этот вызов можно ответить только архитектурой. Акмеисты с благоговением поднимают таинственный тютчевский камень и кладут его в основу своего здания.

Камень как бы возжаждал иного бытия. Он сам обнаружил скрытую в нём потенциальную способность динамики – как бы попросился в «крестовый свод» – участвовать в радостном взаимодействии себе подобных.

3

Символисты были плохими домоседами, они любили путешествия, но им было плохо, не по себе в клети своего организма и в той мировой клети, которую с помощью своих категорий построил Кант. Для того, чтобы успешно строить, первое условие – искренний пиетет к трём измерениям пространства – смотреть на них не как на обузу и на несчастную случайность, а как на богом данный дворец. В самом деле: что вы скажете о неблагодарном госте, который живёт за счёт хозяина, пользуется его гостеприимством, а между тем в душе презирает его и только и думает о том, как бы его перехитрить. Строить можно только во имя «трёх измерений», так как они есть условие всякого зодчества. Вот почему архитектор должен быть хорошим домоседом, а символисты были плохими зодчими. Строить – значит, бороться с пустотой, гипнотизировать пространство. Хорошая стрела готической колокольни – злая, потому что весь её смысл – уколоть небо, попрекнуть его тем, что оно пусто.

4

Своеобразие человека, то, что делает его особью, подразумевается нами и входит в гораздо более значительное понятие организма. Любовь к организму и организации акмеисты разделяют с физиологически-гениальным Средневековьем. В погоне за утончённостью XIX век потерял секрет настоящей сложности. То, что в XIII веке казалось логическим развитием понятия организма – готический собор, – ныне эстетически действует как чудовищное. Notre Dame есть праздник физиологии, её дионисийский разгул.

Мы не хотим развлекать себя прогулкой в «лесу символов», потому что у нас есть более девственный, более дремучий лес – божественная физиология, бесконечная сложность нашего тёмного организма.

Средневековье, определяя по-своему удельный вес человека, чувствовало и признавало его за каждым, совершенно независимо от его заслуг. Титул мэтра применялся охотно и без колебаний. Самый скромный ремесленник, самый последний клерк владел тайной солидной важности, благочестивого достоинства, столь характерного для этой эпохи. Да, Европа прошла сквозь лабиринт ажурно-тонкой культуры, когда абстрактное бытие, ничем не прикрашенное личное существование ценилось как подвиг. Отсюда аристократическая интимность, связующая всех людей, столь чуждая по духу «равенству и братству» Великой Революции. Нет равенства, нет соперничества, есть сообщничество сущих в заговоре против пустоты и небытия.

Любите существование вещи больше самой вещи и своё бытие больше самих себя – вот высшая заповедь акмеизма.

5

А = А: какая прекрасная поэтическая тема. Символизм томился, скучал законом тождества, акмеизм делает его своим лозунгом и предлагает его вместо сомнительного a realibus ad realiora[3]. Способность удивляться – главная добродетель поэта. Но как же не удивиться тогда плодотворнейшему из законов – закону тождества? Кто проникся благоговейным удивлением перед этим законом – тот несомненный поэт. Таким образом, признав суверенитет закона тождества, поэзия получает в пожизненное ленное обладание всё сущее без условий и ограничений. Логика есть царство неожиданности. Мыслить логически, значит, непрерывно удивляться. Мы полюбили музыку доказательства. Логическая связь – для нас не песенка о чижике, а симфония с органом и пением, такая трудная и вдохновенная, что дирижеру приходится напрягать все свои способности, чтобы сдержать исполнителей в повиновении.

Как убедительна музыка Баха! Какая мощь доказательства! Доказывать и доказывать без конца: принимать в искусстве что-нибудь на веру недостойно художника, легко и скучно…

Мы не летаем, мы поднимаемся только на те башни, какие сами можем построить.

6

Средневековье дорого нам потому, что обладало в высокой степени чувством граней и перегородок. Оно никогда не смешивало различных планов и к потустороннему относилось с огромной сдержанностью. Благородная смесь рассудочности и мистики и ощущение мира как живого равновесия роднит нас с этой эпохой и побуждает черпать силы в произведениях, возникших на романской почве около 1200 года. Будем же доказывать свою правоту так, чтобы в ответ нам содрогалась вся цепь причин и следствий от альфы до омеги, научимся носить «легче и вольнее подвижные оковы бытия».

1912

Осип Мандельштам

О собеседнике

I

Скажите, что в безумце производит на вас наиболее грозное впечатление безумия? Расширенные зрачки – потому что они невидящие, ни на что в частности не устремлённые, пустые. Безумные речи, – потому что, обращаясь к вам, безумный не считается с вами, с вашим существованием, как бы не желает его признавать, абсолютно не интересуется вами. Мы боимся в сумасшедшем главным образом того жуткого абсолютного безразличия, которое он выказывает нам. Нет ничего более страшного для человека, чем другой человек, которому нет до него никакого дела. Глубокий смысл имеет культурное притворство, вежливость, с помощью которой мы ежеминутно подчёркиваем интерес друг к другу. Обыкновенно человек, когда имеет что-нибудь сказать, идёт к людям, ищет слушателей; поэт же, наоборот, – бежит «на берега пустынных волн, в широкошумные дубровы». Ненормальность очевидна… Подозрение в безумии падает на поэта. И люди правы, когда клеймят именем безумца того, чьи речи обращены к бездушным предметам, к природе, а не к живым братьям. И были бы вправе в ужасе отшатнуться от поэта, как от безумного, если бы слово его действительно ни к кому не обращалось. Но это не так.

Да простит мне читатель наивный пример, но и с птичкой Пушкина дело обстоит не так уж просто. Прежде, чем запеть, она «гласу Бога внемлет». Очевидно, её связывает «естественный договор» с хрестоматийным Богом – честь, о которой не смеет мечтать самый гениальный поэт… С кем же говорит поэт? Вопрос мучительный и всегда современный. Предположим, что некто, оставляя совершенно в стороне юридическое, так сказать, взаимоотношение, которым сопровождается акт речи (я говорю – значит, меня слушают, и слушают не даром, не из любезности, а потому, что обязаны), обратил своё внимание исключительно на акустику. Он бросает звук в архитектуру души и, со свойственной ему самовлюблённостью, следит за блужданиями его под сводами чужой психики. Он учитывает звуковое приращение, происходящее от хорошей акустики, и называет этот расчёт магией. В этом отношении он будет похож на «prestre Martin»[4] средневековой французской пословицы, который сам служит мессу и слушает её. Поэт не только музыкант, он же и Страдивариус, великий мастер по фабрикации скрипок, озабоченный вычислением пропорций «коробки» – психики слушателя. В зависимости от этих пропорций – удар смычка или получает царственную полноту, или звучит убого и неуверенно. Но, друзья мои, ведь музыкальная пьеса существует независимо от того, кто её исполняет, в каком зале и на какой скрипке! Почему же поэт должен быть столь предусмотрителен и заботлив? Где, наконец, тот поставщик живых скрипок для надобностей поэта – слушателей, чья психика равноценна «раковине» работы Страдивариуса? Не знаем, никогда не знаем, где эти слушатели… Франсуа Виллон писал для парижского сброда середины XV века, а мы находим в его стихах живую прелесть…

II

У каждого человека есть друзья. Почему бы поэту не обращаться к друзьям, к естественно близким ему людям?

Мореплаватель в критическую минуту бросает в воды океана запечатанную бутылку с именем своим и описанием своей судьбы. Спустя долгие годы, скитаясь по дюнам, я нахожу её в песке, прочитываю письмо, узнаю дату события, последнюю волю погибшего. Я вправе был сделать это. Я не распечатал чужого письма. Письмо, запечатанное в бутылке, адресовано тому, кто найдёт её. Нашёл я. Значит, я и есть таинственный адресат.

Мой дар убог, и голос мой негромок,

Но я живу – и на земле моё

Кому-нибудь любезно бытиё:

Его найдёт далёкий мой потомок

В моих стихах – как знать – душа моя

Окажется с душой его в сношеньи,

И как нашёл я друга в поколеньи,

Читателя найду в потомстве я.

Читая стихотворение Боратынского, я испытываю то же самое чувство, как если бы в мои руки попала такая бутылка. Океан всей своей огромной стихией пришёл ей на помощь, – и помог исполнить её предназначение, и чувство провиденциального охватывает нашедшего. В бросании мореходом бутылки в волны и в посылке стихотворения Боратынским есть два одинаковых, отчётливо выраженных момента. Письмо, равно и стихотворение, ни к кому, в частности, не адресованы. Тем не менее оба имеют адресата: письмо – того, кто случайно заметил бутылку в песке, стихотворение – «читателя в потомстве». Хотел бы я знать, кто из тех, кому попадутся на глаза названные строки Боратынского, не вздрогнет радостной и жуткой дрожью, какая бывает, когда неожиданно окликнут по имени.

III

Я не знаю мудрости, годной для других,

Только мимолётности я влагаю в стих.

В каждой мимолётности вижу я миры,

Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Что вам до меня?

Я ведь только облачко, полное огня,

Я ведь только облачко, – видите, плыву

И зову мечтателей – вас я не зову!

Какой контраст представляет неприятный, заискивающий тон этих строк с глубоким и скромным достоинством стихов Боратынского. Бальмонт оправдывается, как бы извиняется. Непростительно! Недопустимо для поэта! Единственное, чего нельзя простить. Ведь поэзия есть сознание своей правоты. Горе тому, кто утратил это сознание. Он явно потерял точку опоры. Первая строка убивает всё стихотворение. Поэт сразу определённо заявляет, что мы ему неинтересны:

Я не знаю мудрости, годной для других.

Неожиданно для него мы платим ему той же монетой: если мы тебе неинтересны, и ты нам неинтересен. Какое мне дело до какого-то облачка, их много плавает… Настоящие облака, по крайней мере, не издеваются над людьми. Отказ от «собеседника» красной чертой проходит через поэзию, которую я условно называю бальмонтовской. Нельзя третировать собеседника: непонятый и непризнанный, он жестоко мстит. У него мы ищем санкции, подтверждения нашей правоте. Тем более поэт. Заметьте, как любит Бальмонт ошеломлять прямыми и резкими обращениями на «ты»: в манере дурного гипнотизёра. «Ты» Бальмонта никогда не находит адресата, проносясь мимо, как стрела, сорвавшаяся со слишком тугой тетивы.

IV

И как нашёл я друга в поколеньи,

Читателя найду в потомстве я…

Проницательный взор Боратынского устремляется мимо поколения, – а в поколении есть друзья, – чтобы остановиться на неизвестном, но определённом «читателе». И каждый, кому попадутся стихи Боратынского, чувствует себя таким «читателем» – избранным, окликнутым по имени… Почему же не живой конкретный собеседник, не «представитель эпохи», не «друг в поколеньи»? Я отвечаю: обращение к конкретному собеседнику обескрыливает стих, лишает его воздуха, полёта. Воздух стиха есть неожиданное. Обращаясь к известному, мы можем сказать только известное. Это – властный, неколебимый психологический закон. Нельзя достаточно сильно подчеркнуть его значение для поэзии.

Страх перед конкретным собеседником, слушателем из «эпохи», тем самым «другом в поколеньи», настойчиво преследовал поэтов во все времена. Чем гениальнее был поэт, тем в более острой форме болел он этим страхом. Отсюда пресловутая враждебность художника и общества. Что верно по отношению к литератору, сочинителю, абсолютно неприменимо к поэту. Разница между литературой и поэзией следующая: литератор всегда обращается к конкретному слушателю, живому представителю эпохи. Даже если он пророчествует, он имеет в виду современника будущего. Литератор обязан быть «выше», «превосходнее» общества. Поучение – нерв литературы. Поэтому для литератора необходим пьедестал. Другое дело поэзия. Поэт связан только с провиденциальным собеседником. Быть выше своей эпохи, лучше своего общества для него необязательно. Тот же Франсуа Виллон стоит гораздо ниже среднего нравственного и умственного уровня культуры ХV века.

Ссору Пушкина с чернью можно рассматривать как проявление того антагонизма между поэтом и конкретным слушателем, который я пытаюсь отметить. С удивительным беспристрастием Пушкин предоставляет черни оправдываться. Оказывается, чернь не так уж дика и непросвещённа. Чем же провинилась эта очень деликатная и проникнутая лучшими намерениями «чернь» перед поэтом? Когда чернь оправдывается, с языка её слетает одно неосторожное выражение: оно-то переполняет чашу терпения поэта и распаляет его ненависть:

А мы послушаем тебя —

вот это бестактное выражение. Тупая пошлость этих, казалось бы, безобидных слов очевидна. Недаром поэт именно здесь, негодуя, перебивает чернь… Отвратителен вид руки, протянутой за подаянием, и ухо, которое насторожилось, чтобы слушать, может расположить к вдохновению кого угодно – оратора, трибуна, литератора – только не поэта… Конкретные люди, «обыватели поэзии», составляющие «чернь», позволяют «давать им смелые уроки» и вообще готовы выслушать что угодно, лишь бы на посылке поэта был обозначен точный адрес. Так дети и простолюдины чувствуют себя польщенными, читая своё имя на конверте письма. Бывали целые эпохи, когда в жертву этому далеко не безобидному требованию приносились прелесть и сущность поэзии. Таковы ложногражданская поэзия и нудная лирика восьмидесятых годов. Гражданское и тенденциозное направление прекрасно само по себе:

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан —

отличный стих, летящий на сильных крыльях к провиденциальному собеседнику. Но поставьте на его место российского обывателя такого-то десятилетия, насквозь знакомого, заранее известного, – и вам сразу станет скучно.

V

Да, когда я говорю с кем-нибудь, – я не знаю того, с кем я говорю, и не желаю, не могу желать его знать. Нет лирики без диалога. А единственное, что толкает нас в объятия собеседника, – это желание удивиться своим собственным словам, плениться их новизной и неожиданностью. Логика неумолима. Если я знаю того, с кем я говорю, – я знаю наперёд, как отнесётся он к тому, что я скажу, – что бы я ни сказал, а следовательно, мне не удастся изумиться его изумлением, обрадоваться его радостью, полюбить его любовью. Расстояние разлуки стирает черты милого человека. Только тогда у меня возникает желание сказать ему то важное, что я не мог сказать, когда владел его обликом во всей его реальной полноте. Я позволю себе сформулировать это наблюдение так: вкус сообщительности обратно пропорционален нашему реальному знанию о собеседнике и прямо пропорционален стремлению заинтересовать его собой. Не об акустике следует заботиться: она придёт сама. Скорее о расстоянии. Скучно перешёптываться с соседом. Бесконечно нудно буравить собственную душу. Но обменяться сигналами с Марсом – задача, достойная лирики, уважающей собеседника и сознающей свою беспричинную правоту. Эти два превосходных качества поэзии тесно связаны с «огромного размера дистанцией», какая предполагается между нами и неизвестным другом – собеседником.

Друг мой тайный, друг мой дальный,

Посмотри.

Я – холодный и печальный

Свет зари…

И холодный и печальный

Поутру,

Друг мой тайный, друг мой дальный,

Я умру.

Этим строкам, чтобы дойти по адресу, требуется астрономическое время, как планете, пересылающей свой свет на другую. Итак, если отдельные стихотворения (в форме посланий или посвящений) и могут обращаться к конкретным лицам, поэзия, как целое, всегда направляется к более или менее далёкому, неизвестному адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться, не усумнившись в себе. Только реальность может вызвать к жизни другую реальность.

Дело обстоит очень просто: если бы у нас не было знакомых, мы не писали бы им писем и не наслаждались бы психологической свежестью и новизной, свойственной этому занятию.

1913 (1912?)

Сноски

1

К пьесе Евг. Зноско-Боровского «Обращённый принц».

2

Пресвятой Михаил, защити нас! (фр.) – Ред.

3

От реального к реальнейшему (лат.).

4

«Отец Мартин» (фр.).

Content

Акмеисты. Стихотворения

Николай Недоброво (1882–1919)

Ахматовой

«О, страсти, споря со словами…»

«Плывет тоска, растёт, немая…»

«Ты помнишь камыш над гладью моря…»

Демерджи

Владимир Нарбут (1888–1938)

В зной

«С каждым днём зори чудесней…»

Смерть

«Она – некрасива: приплюснут…»

«Как быстро высыхают крыши…»

Людская повесть

«О бархатная радуга бровей…»

«Короткогубой артиллерией…»

Чехов

Из цикла «Ущерб»

Из цикла «Семнадцатый»

Михаил Кузмин (1872–1936)

Апулей

В старые годы

«Волны ласковы и мирны…»

«Великое приходит просто…»

«Среди ночных и долгих бдений…»

Пейзаж Гогена

Новолунье

Колдовство

«Декабрь морозит в небе розовом…»

Ариадна

«Утраченного чародейства…»

«Сквозь розовый утром лепесток посмотреть на солнце…»

Муза

«Островитянам строить тыны…»

Сумерки

Эфесские строки

Смотр

Северный веер

Владимир Шилейко (1891–1930)

«Всё – тишина, и всё – покой…»

Муза

«Над мраком смерти обоюдной…»

Иезекииль XXXVII

«Двенадцать бьёт – и где твоя отвага…»

Елизавета Кузьмина-Караваева (1891–1945)

У пристани

Царство-призрак

«Свершены ль железные законы…»

«Обрывки снов. Певуче плещут недра…»

«Там было молоко и мёд…»

«Буду только зрячей, только честной….»

«Как сладко мне стоять на страже…»

«Вдруг свет упал, и ви`дны все ступени…»

Осип Мандельштам (1891–1938)

«Нету иного пути…»

«Мой тихий сон, мой сон ежеминутный…»

«Когда мозаик никнут травы…»

«Убиты медью вечерней…»

«Как облаком сердце одето…»

Змей

«Тёмных уз земного заточенья…»

«Душу от внешних условий…»

«Отчего душа так певуча…»

«Ты прошла сквозь облако тумана…»

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»

«Образ твой, мучительный и зыбкий…»

«Сегодня дурной день…»

«Я вздрагиваю от холода…»

Адмиралтейство

«О свободе небывалой…»

«Не веря воскресенья чуду…»

Декабрист

«Ещё далёко асфоделей…»

«Когда октябрьский нам готовил временщик…»

Tristia

«Сёстры – тяжесть и нежность – одинаковы…»

Веницейская жизнь

«Когда Психея-жизнь спускается к теням…»

«Я слово позабыл, что я хотел сказать…»

«Возьми на радость из моих ладоней…»

«За то, что я руки твои не сумел удержать…»

Концерт на вокзале

ВЕК

«Я не знаю, с каких пор…»

Ленинград

Нашедший подкову

«Кто время целовал в измученное темя…»

«Не говори никому…»

«После полуночи сердце ворует…»

«Сохрани мою речь навсегда за привкус…»

«О, бабочка, о мусульманка…»

«И я выхожу из пространства…»

«Не мучнистой бабочкою белой…»

«Ещё не умер ты, ещё ты не один…»

«Где связанный и пригвождённый стон…»

«Я в львиный ров и в крепость погружён…»

Стихи о неизвестном солдате

Георгий Адамович (1892–1972)

«Звенели, пели. Грязное сукно…»

«Нет, ты не говори: поэзия – мечта…»

«Ничего не забываю…»

«Из голубого океана…»

«Гдe ты теперь? За утёсами плещет море…»

«Стихам своим я знаю цену…»

«Ни с кем не говори. Не пей вина…»

«По широким мостам… Но ведь мы всё равно…»

«Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды…»

«За слово, что помнил когда-то…»

«Куртку потёртую с беличьим мехом…»

«Он еле слышно пальцем постучал…»

«Был дом, как пещера. О, дай же мне вспомнить…»

«За всё, за всё спасибо. За войну…»

«Когда мы в Россию вернёмся…»

«Я не тебя любил, но солнце, свет…»

«Ночью он плакал. О чём, всё равно…»

«Патрон за стойкою глядит привычно, сонно…»

«Осенним вечером, в гостинице, вдвоём…»

Вспоминая акмеизм

«Там солнца не будет… Мерцанье…»

Георгий Иванов (1894–1958)

«Настанут холода…»

«Стучат далёкие копыта…»

«Друг друга отражают зеркала…»

«Облако свернулось клубком…»

«Каждой ночью грозы…»

«Рассказать обо всех мировых дураках…»

Насильники

«Отражая волны голубого света…»

«Ветер тише, дождик глуше…»

«Нет в России даже дорогих могил…»

«Ещё я нахожу очарованье…»

«Свободен путь под Фермопилами…»

«Закат в полнеба занесён…»

«Белая лошадь бредет без упряжки…»

«Волны шумели: «Скорее, скорее!»…»

«Ну, мало ли что бывает…»

«Распылённый мильоном мельчайших частиц …»

«Отзовись, кукушечка, яблочко, змеёныш…»

«Я не стал ни лучше и ни хуже…»

«Остановиться на мгновенье…»

«Это только бессмысленный рай…»

«Я люблю эти снежные горы…»

«Обледенелые миры…»

Михаил Кузмин О прекрасной ясности

Осип Мандельштам Утро акмеизма

Осип Мандельштам О собеседнике

Сноски