Звягинцева Наталья

Мраморный слон

* * *

© Звягинцева Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Эта книга посвящается моей семье

Отнюдь не часто совершаются убийства в старых дворянских домах в самом центре Москвы. Но раз уж подобное произошло, то требует оно добросовестного и тщательного расследования. И самые очевидные причины злодеяния здесь – желание заполучить несметные богатства жадных стариков, отпрыски которых устали ждать их смерти, или любовь, а вернее, болезненное помешательство одной персоны на другой, искажённое, вывернутое наизнанку и превращённое в отчаянную ревность, а зачастую и ненависть. Ещё же случаются преступления из мести – импульсивной, сиюминутной, порывистой или обдуманной и выношенной годами. А пожалуй, что и нет больше причин, если не брать в расчёт случайности и убийства в состоянии затуманенного разума.

Теперь же обратимся к самому преступнику. Скажем откровенно, за десять лет, что минуло с московского пожара 1812 года, преступник обмельчал, подвергся деградации и оказался начисто лишён хоть какого-то воображения. Допустим, что убийство совершено с целью наживы неопытными и откровенно глупыми наследниками – они не обдумывают способ убийства, делают всё впопыхах, а потом надеются, что смогут избежать наказания. Как ни удивительно, это часто у них получается. О причинах подобных случаев можно рассуждать долго и скучно, в итоге придя к выводу, что убийства здесь вовсе не было, а старый дворянин мёртв, так как просто пришло его время.

Полковник Смоловой, опытный полицейский, ох как не любил связываться с высшим светом. Но и он, несмотря на звание и награды, был человеком подневольным. Уже час он сидел в своём крошечном кабинете, что занимал в полицейском управлении города Москвы, и сверлил бесцветными глазами раскрытую картонную папку с исписанными рукой полицейского писаря листами. Папка значилась за номером 113 и имела пометку, указывающую, что дело это об убийстве.

Когда его разбудили посреди ночи и доставили на место преступления, он сначала решил, что это розыгрыш. Ну кто, позвольте спросить, решил убить именно этого человека? Это же абсолютно бессмысленно! И почему на виду у всех? И таким странным образом? Действительно, мысль, что это чья-то глупая шутка, уж очень манила полковника. Но теперь, сидя за столом и ещё раз припоминая подробности увиденного, Смоловой понимал: всё это чистая правда – сомнений быть не могло.

На мгновение лицо полковника перекосилось. В этом деле он должен показать себя как никогда! Сделать всё возможное и невозможное и поймать душегуба! Нельзя ударить в грязь лицом, тем более когда рядом маячит этот граф в сопровождении молодого Василия Громова. Им он в этом расследовании не уступит.

Он снова опустил глаза к папке и стал изучать всё, что ему рассказали за время допросов, чтобы расположить события в правильном порядке и наконец увидеть всю картину целиком.

– Ну что ж, – пробормотал Смоловой, – попробуем ещё разок… Началось всё с… Так-так, утро пятницы…

Глава 1

Была самая обычная пятница. Первые лучи скудного ноябрьского солнца подсветили два мраморных хобота, поднятых вверх и похожих на змей, готовых к смертоносному броску. Они венчали головы монументальных изваяний, видимо представляющих каких-то мифических существ неизвестной породы. Помимо слоновьих голов, эти чудовища имели когтистые птичьи лапы, массивные туловища, покрытые чешуёй, и длинные хвосты с кисточками на концах. Существа, высеченные неизвестным скульптором из цельных кусков белого мрамора, размещались по сторонам от парадного входа московского особняка княгини Анны Павловны Рагозиной. И именно из-за их причудливых форм дом этот в городе иначе как «Мраморный слон» не именовали.

Богатый особняк княгини находился на одной из ближайших к Кремлю улиц и хорошо был известен хлебосольностью и гостеприимством. Особенно по пятницам. Именно в этот день каждую неделю сезона Анна Павловна делала у себя приёмы, на которые быть приглашёнными почитали за честь все аристократы и прочие видные деятели старой столицы.

Утро нынче началось как ничем не примечательное, за исключением того, что одна из горничных, а именно Евдокия Удалова, или просто Дуня, не поднялась с постели. Причина была банальная, никого не удивившая. Накануне девушка сильно бледнела и постоянно хваталась за живот, так что её было решено не выпускать к господам. За ночь состояние Дуни ухудшилось. Мадам Дабль, экономка княгини, чопорная француженка сорока восьми лет, прямая и длинная, как жердь, мельком взглянула на белое лицо горничной и, недовольно поджав губы, процедила:

– Ешели завтра не поднимешься, отошлу в деревню. Вот там и нахворашся вволю.

Всё же остальное в доме шло по плану. Продукты подвезли строго ко времени, так что на кухне уже вовсю ощипывали сотню чёрных цыплят, которых должны были за обедом подать под брусничным соусом на французский манер. По всему дому натирался паркет, полировались зеркала и ставились новые свечи.

Княгиня Рагозина в столь ранний час уже не спала. С возрастом ей всё меньше требовалось времени на ночной отдых, так что с первыми лучами солнца она открывала глаза, но вставать не торопилась. Любила она утренние час-два провести в мягкой постели за каким-нибудь полезным делом. Могла созерцать сквозь раздвинутые шторы небо и ветви раскидистой яблони, что росла перед самыми её окнами. Могла погрустить о прошедшей молодости, весёлой и яркой. Могла и поразмыслить о будущем, хоть его, в силу возраста, у неё оставалось не так уж много.

Сегодня же была пятница, и это означало, что придётся княгине с утра поработать. Приладив старое треснутое пенсне на такой же старый нос, Анна Павловна с живым интересом начала просматривать свежую газету из стопки бумаг, лежавших на прикроватном столике. Было там и несколько рукописных листков, где перечислялись самые последние сплетни и темы, популярные нынче среди московского бомонда. Княгиня изучала новости и происшествия, имевшие место за последние дни, чтобы не ударить в грязь лицом на собственном приёме. Дело это было важное, ответственное и значило много для поддержания соответствующей репутации.

Анна Павловна в свете считалась личностью незаурядной и привлекала к себе немало внимания. Первое и главное, по мнению многих, достоинство вдовствующей хозяйки «Мраморного слона» заключалось в неприличного размера состоянии и очень преклонном возрасте княгини. У неё было множество близких и дальних родственников, с коими она поддерживала отношения и коим всегда была готова помочь хоть материально, хоть советом, если только видела для этой помощи веские причины. В противных же случаях она ограничивалась приглашением на свой пятничный обед, что, кстати, тоже было немало.

Чтобы читатель более ясно представил себе старую княгиню, скажем, что была она невысокого роста, подтянутая, но в силу возраста уже страдала различного рода недугами, в частности мучили её больные колени, из-за которых старушка почти не могла ходить самостоятельно. По этой причине всё чаще передвигалась она по огромному дому на колёсном кресле, сконструированном специально для неё. Волосы княгини, походившие на пух одуванчика, такие же белые и пушистые, всегда были скрыты кружевным чепцом с оборками. А глаза, излучая живой блеск и выдавая не уставшего от жизни человека, цепко подмечали всё, что она могла разглядеть при своём сносном ещё зрении.

Также неоспоримыми достоинствами старой княгини считались её признанное всеведение (мы уже поняли почему) и острый язык, от которого не мог защитить ни громкий титул, ни видное положение в обществе. Напротив, чем значительнее была персона, тем сильнее она интересовала княгиню и тем вернее при встрече Анна Павловна заводила неудобный разговор или делала неуместное замечание. За это свойство некоторые её боялись и даже не любили, в душе желая старой карге побыстрее отправиться на тот свет. Однако никто из этих «доброжелателей», получив приглашение на пятничный обед к Анне Павловне, не отказывался, а при встрече каждый сердечно её благодарил.

Итак, в эту пятницу всё начиналось как всегда. Лакеи спешили по адресам, доставляя приглашения. Горничные доставали из сундуков парадные крахмальные скатерти и столовое серебро. С вечно поджатыми губами за всем происходящим с высоты своего роста наблюдала экономка мадам Дабль, изредка делая короткие замечания.

Зазвенел колокольчик. Горничная Анфиса, что была назначена сегодня подменять заболевшую Дуню, и два крепких лакея сорвались с места и поспешили к спальне княгини Рагозиной.

– А что же Дуняша, не оправилась? – спросила княгиня, увидев вошедшую к ней девушку.

– Нет, ваша милость. Хворая она ещё. – Анфиса поклонилась и в нерешительности застыла у дверей.

Анна Павловна недовольно хмыкнула. Потом отложила раскрытую газету на столик и со вздохом сказала:

– Ну что столбом стоишь? Делай свою работу, раз пришла.

Девушка с заученной чёткостью закружилась по комнате. Не прошло и получаса, а княгиня была умыта, причёсана и в домашнем платье и любимом кружевном чепце восседала на передвижном колёсном кресле. Было оно скорее похоже на небольшой трон, на котором при желании могли разместиться три барышни в модных в ту пору муслиновых платьях или одна в платье с самой широкой старомодной юбкой. Княгиня таких нарядов не носила и в просторном кресле казалась ещё более сухой и миниатюрной. С обеих сторон Анфиса обложила старушку парчовыми подушками, чтобы она крепко сидела и не заваливалась на бок во время движения.

Едва горничная успела вытолкать кресло с княгиней из её спальни и покатить по коридору, устланному длинным ковром, при этом лакеи последовали за ними, образуя привычную процессию передвижения княгини по дому, как тут же появилась худая сутулая женщина в жёлтом полинялом платье и таком же чепце; лицо женщины было заплаканное и красное. То была госпожа Лисина.

– Доброго здравия вам, Анна Павловна! – заискивающим тоном начала она и, сгорбившись больше обыкновения, пошла рядом с креслом княгини. – Вы позволите мне составить компанию вам по дороге? Вы сегодня удивительно свежи! Хорошо спали, я полагаю.

– Недурно, вполне недурно, – благосклонно кивнула княгиня, хотя уже понимала, что Ольга Григорьевна не зря поджидала у самой её спальни и что сейчас должна разыграться драма.

– Я так рада, что с вашим здоровьем теперь всё хорошо! И спите вы долго и крепко… – Женщина резко всхлипнула.

Княгиня Рагозина тяжело вздохнула и покосилась на Ольгу Григорьевну. Та поспешила объяснить своё состояние – прижав руки к плоской груди, она запричитала на ходу:

– А я вот совсем перестала… Всё думаю, думаю о том, что же теперь будет… Что нам теперь делать?

Княгиня поняла, что речь пойдёт об этом разбойнике Петре, сыне Ольги. Сколько раз уже она пожалела, что приютила свою дальнюю-предальнюю родственницу и её сынка-студента. Но с другой стороны, не сделай она этого, куда бы пошли эти несчастные? Родня всё-таки.

– Что на этот раз приключилось? – с безразличием в голосе спросила княгиня.

Служанка остановила кресло у края лестницы. Лакеи подняли трон вместе с хозяйкой и, не обращая внимания на порывы Ольги Григорьевны схватить княгиню за руку, благополучно спустились на первый этаж. Женщина в жёлтом следовала по пятам.

– Душа моя, благодетельница наша Анна Павловна, не дай нам пропасть, – вдруг взвыла Лисина и повалилась на колени перед самым креслом княгини, перегородив ей путь. – Петенька мой, он такой добрый, доверчивый мальчик! Обманом его заманили на какую-то квартиру и выманили все деньги, что вы своей милостью даёте ему на месяц. Но эти бандиты не остановились на сём злодеянии и заставили моего милого мальчика дать им расписку, а там такой долг прописан! Такой долг! Что и за полгода не выплатить…

С княгиней произошла резкая метаморфоза. Спина её выпрямилась, голова вскинулась, а нижняя челюсть выдвинулась вперёд. Острый взгляд немигающих глаз застыл на просительнице.

– А скажи-ка мне, не играл ли твой сын в карты? – холодно спросила Рагозина.

– Да как можно, – залепетала Ольга Григорьевна, – он никогда… Но он такой добрый, доверчивый… Обманули его, силой заставили. Прошу, помогите! Мне не к кому больше идти…

Княгиня молча сделала знак лакеям, чтобы те отодвинули плачущую женщину и освободили путь для кресла. В прошлом месяце Анна Павловна, поддавшись на уговоры Лисиной, уже покрыла два небольших карточных долга её сынка-оболтуса, тогда же предупредила, что больше этим заниматься не станет, и сейчас решила сдержать своё слово. В ответ на стенания и причитания родственницы княгиня отчеканила:

– Вот умру, получишь от меня тысячу рублей в наследство и делай с ними что хочешь, но пока я жива, и копейки больше на это не дам.

В малой столовой всё было готово к завтраку. За накрытым на десять персон круглым столом пустовали два места. Ожидали хозяйку, стула на её месте не стояло. Княгиню вкатили в столовую на кресле и так установили к столу. Последнее свободное место предназначалось Ольге Григорьевне Лисиной, бедной родственнице княгини, которая по известным причинам сегодня к завтраку не вышла.

Слуги, до этого тихо стоявшие вдоль стены, засуетились, зазвенели посудой, и столовая наполнилась звуками и запахами, что должны сопровождать каждый завтрак в приличном доме.

– Что там за шум приключился? – полюбопытствовала белокурая красавица Анюта Белецкая, младшая внучка княгини.

Анна Павловна лишь махнула рукой:

– Пустое. – Но всё же бросила сердитый взгляд на сидевшего через стол от неё Петра Лисина, молодого человека с длинными чёрными волосами. Потом перевела взгляд на барышню, от этого взгляд княгини потеплел. – Расскажи лучше мне одну из твоих занимательных историй, Аннет…

Серебряный голосок зажурчал, сливаясь с другими. За столом заговорили сразу на несколько тем. В основном говорили о пустом, о домашнем, разнообразие внесла мадам Дабль, которая имела обыкновение завтракать за одним столом со своею хозяйкой. Женщины прожили под одной крышей уже два десятка лет и считали друг друга почти родственницами. Взглянув на часы, что стояли на каминной полке, француженка с недовольным видом сообщила, что к обеду выписаны были ананасы, но их, видимо, уже не привезут, и что скрипачи из театра в этот раз запросили двойную цену, с чем она была решительно не согласна.

Опрятного вида брюнет наклонился к сидевшей рядом с ним барышне. Их сходство сразу указывало на близкое родство. Такие же тёмные глаза под длинными ресницами, вьющиеся каштановые волосы, белая кожа и красные губы. И выражения их лиц были похожи – с лёгкой отстранённостью от всего окружающего. То были родные брат и сестра – Борис и Лизавета Добронравовы.

– До меня дошли слухи, – с равнодушным видом протянул Борис, – что ты, дорогая сестрёнка, опять дала отставку сразу двум кавалерам. Я начинаю переживать за твою репутацию…

Договорить он не успел, Лиза пронзила его ледяным взглядом и с насмешкой заметила:

– Зато ты, братец, ещё не вскружил ни одной красивой головки, хоть и старше меня будешь. Подумай лучше о своей репутации.

Барышня резко отвернулась и хотела уже заговорить с седоусым генералом Константином Фёдоровичем Зориным, за обе щеки уплетающим холодную свинину вприкуску с ломтём поджаренного хлеба. Борис же решил, что их разговор ещё не окончен и всем корпусом подался к сестре. И наверняка могла бы случиться ссора, как это часто бывало среди молодых людей, но в этот момент генерал, громко икнув, откинулся на спинку стула и неловким взмахом руки опрокинул бокал с остатками красного вина, что стоял на самом краю стола. Осколки разлетелись по паркету.

– Ох, до чего ж я неловок, – удручённо запричитал он, – возраст, знаете, берёт своё. Прошу у всех прощения. И у тебя, милая княгинюшка, в особенности. Знаю я, как ты дорожишь своим хрусталём. Прости меня, старого дурака-вояку. Всё никак не привыкну к мирной жизни. С моими манерами только в палатке да в чистом поле и завтракать, – генерал с силой стал растирать отёкшее запястье. – Рана старая, уж пора бы забыть о ней, но не выходит, вот рука стала плохо слушаться.

– Полноте, друг мой Константин Фёдорович. Уж лучше осколки посуды собирать, чем осколки отношений, – княгиня строго посмотрела на Бориса и Лизавету и погрозила им пальцем. Потом эту же руку протянула генералу, сидевшему за столом слева от неё, и он нежно прижался к ней белыми пушистыми усами. – Но вот вино в столь ранний час никого до добра ещё не доводило.

– Ох, матушка, знаю я эту свою слабость, знаю. Но что же мне делать, коль ничего кроме вина употреблять и не хочется. Чая я с детства на дух не переношу.

– А что вы скажэте за кофэ? – низким грудным голосом спросила мадам Дабль.

– Кофе? – генерал удивлённо переспросил, как будто только сейчас узнал, что кроме чая и вина существуют другие напитки. – От кофе у меня несварение. Как выпью глоточек, так в меня целый день ничего уж больше не лезет.

Значительно кивнув лакею, Константин Фёдорович тут же получил новую порцию свинины и бокал вина. И всё своё внимание незамедлительно переключил на них.

– А я вот, – мечтательно протянул импозантный мужчина лет сорока пяти, занимавший место по другую сторону от княгини Рагозиной, – ничего против кофия не имею. В Петербурге мы с Варенькой часто на завтрак только кофий и французские булочки употребляем. И ничего больше. Ваша манера завтракать немного старомодна, княгиня, но очень милая и домашняя.

Говорившего звали Фирс Львович Мелех, очередной дальний родственник княгини из Петербурга. Одет он был по последней моде, сверкал белоснежными манжетами и дорогой алмазной булавкой, приколотой к искусно повязанному, но не совсем уместно-пышному шёлковому шейному шарфу. Он с дочерью Варварой приехал навестить Анну Павловну и проживал в её доме вот уже третий месяц.

Рагозина слегка склонила голову вбок, не удостоив Фирса Львовича ответом. Аннет, которая всё время пристально наблюдала за бабушкой, заметила, как уголки её губ насмешливо дрогнули. Знала старушка что-то о дядюшке, чего никто не знал, но молчала, сколько Аннет ни пыталась у неё выведать.

Хоть ссора и не случилась, Борис всё же решил обидеться на сестру и, демонстративно отодвинув свой стул в сторону, оказался почти вплотную прижат к миловидной дочери Фирса Львовича Варваре. На барышне было светлое воздушное платье, перехваченное под самой грудью широкой атласной лентой. К лёгкой кружевной оборке почти у самого плеча была приколота брошь с крупным алмазом. От близости молодого человека Варя опустила глаза и так и просидела, не притронувшись к еде, до самого конца завтрака.

Не обращая на это никакого внимания, Борис с живостью пустился в пространные обсуждения нового экипажа графа Вислотского, недавно виденного им на Неглинной. Экипаж, по словам Добронравова, имел удивительно мягкий ход и необычную форму подножки. Кучер же гнал со всей мочи, и больше ничего рассмотреть не удалось.

– А этот граф престранный тип, надо сказать, – неожиданно, оторвавшись от свинины, снова подал голос генерал. – Знавал я его батюшку, ныне покойного. Уж скоро два года как будет. Воевали вместе. Большими друзьями мы были. Душа компании. Да, вот так и было. А Николу ещё мальчонкой помню, смышлёный был, бойкий, смеялся всё время. А сейчас как изменился, просто диву даюсь, нелюдимый сделался, прямо затворник. Давно уж он в обществе не показывается, с дамами знаться не хочет. Поговаривают, что связался с нечистым… Да только всё это глупости…

Анна Павловна вновь усмехнулась, на этот раз с горечью. Всё-таки она из собравшихся за столом была самой сведущей и знала об истинных причинах поведения графа Вислотского, но решила, что сейчас не время и не место их обсуждать, а посему промолчала.

С самого детства Василий Семёнович Громов был вынужден терпеть лишения по причине невероятной бедности его семьи, ведшей свою историю от древнего дворянского рода. Когда родителей не стало, Василию тогда шёл девятый год, пришлось переехать в деревню к родной сестре матери Глафире Андреевне Черновой. У тётки своей семьи не случилось, и племянника она приняла как родного сына, выплеснув всю накопленную за годы одинокого существования нежность. Но кроме чувств и крошечной вымирающей деревеньки в двадцать душ Глафира Андреевна ничего не имела. Здесь-то и пришлось Васе совсем несладко. Экономили на чём только можно. Эх и обижался он тогда на тётушку свою, а оказалось, зря. За несколько лет она смогла накопить достаточно средств, чтоб определить юношу в военное училище, а для этого одного обмундирования надо было пошить уйму. И жизнь Громова перевернулась, появилась надежда выбраться из нищеты и, может быть, даже жениться. Отучившись, он получил место адъютанта графа Николая Алексеевича Вислотского в самой Москве с годовым жалованьем, о котором и мечтать не смел. Да ещё целый флигель в распоряжение, куда тут же перевёз Глафиру Андреевну из деревни. И вот Василий Семёнович Громов уже четыре месяца как нёс свою новую службу.

На этом всё хорошее, пожалуй, заканчивалось. Служба оказалась не такой, как грезилось Василию поначалу. Граф Вислотский был странным, нелюдимым человеком, к которому адъютант никак не мог найти подхода, хоть старался изо всех сил. Целыми днями граф мог не выходить из своей спальни, а иногда и с постели не подниматься. Дом огромный, богато обставленный, находился в полном запустении. Шторы на окнах не раздвигались, комнаты не проветривались, большинство помещений стояли запертыми.

От поварихи Василий узнал, что немногим больше двух лет назад произошёл с графом несчастный случай: скинул его молодой необъезженный жеребец, да так неудачно, что нога графа оказалась искалеченной. Доктора тогда много его посещали, перевязки делали, мази целебные накладывали, но без толку всё. Считай, теперь придётся Николаю Алексеевичу в самом расцвете лет с одной ногой жить учиться.

– Тогда-то он и схоронился ото всех, – поведала повариха со вздохом, однако не прекращая начинять кусок мяса разными кореньями. – Большую часть слуг из дома по деревням отослал, чтоб глаза не мозолили. Не хотелось ему людям в таком виде показываться. Вот теперь и сидит, как медведь в своей берлоге. Беда прямо…

Громов уже знал, что в городе судачат о странностях графа, о его неожиданном затворничестве и узком круге общения. Предположения строились всевозможные, от женитьбы до пострижения в монахи. Теперь выходило, что это не так плохо, как дела обстояли на самом деле.

Одна радость была у Василия – дорогая тётушка теперь жила в тёплом каменном флигеле с модной обстановкой в самом центре Москвы. По утрам отправлялась она на променад по красивым мощёным улицам, а вечерами пила чай из блюдца по деревенской манере, громко от удовольствия фыркая. От этой картины сердце Василия трепетно сжималось.

По натуре Глафира Андреевна Чернова была чрезвычайно деятельна, уныние считала большим грехом и прививала подобные взгляды племяннику. Сидеть без дела полагала она за дурной тон. Из страстей был у неё пунктик, она обожала дамские шляпки (коих было у неё целых две: фетровая с облезлой меховой оторочкой и соломенная). Будь у неё деньги, каждый месяц бы заказывала у модистки новую по последней моде. Но денег у Глафиры Андреевны не водилось, зато наличествовал любимый племянник, что было гораздо важнее.

Утром вставала Глафира Андреевна рано, сама распоряжалась о завтраке (вместе с флигелем им были положены кухарка и горничная за счёт графа) и ровно в семь утра поднимала Василия. На службу полагалось являться к восьми.

Трижды в неделю к графу приходили почтенные учёные господа из университета, в эти дни Николаю Алексеевичу требовалась помощь адъютанта. Граф умывался, одевался, иногда выходил к столу. После запирался с гостем в своём кабинете и часа четыре кряду с ним беседовал. В такие дни Василию казалось, что начальник его имеет все шансы измениться, вернуться к прежней жизни, бурной и весёлой, по рассказам поварихи. Но как только дверь за гостем запиралась, точёное лицо графа вновь бледнело, зелёные глаза делались невидящими, и Вислотский опять становился ворчливым и раздражённым.

Сегодня гостей не планировалось. День предстоял длинный и безрадостный. Пересекая двор от флигеля до главного дома, Василий поздоровался с дворником, который передал ему два конверта для графа. Раньше посыльные их заносили в дом и оставляли на специальном серебряном столике в прихожей; бывало, за утро писем и карточек скапливалось по два десятка, но нынче поток писем иссяк, а те, что всё-таки доставлялись, передавались дворнику или оставлялись прямо у ворот.

Вскрыв почту, что входило в его обязанности, в первом письме Громов нашёл отчёт управляющего Берёзовки, одной из дальних деревень графа. Во втором конверте лежала пригласительная карточка на пятничный обед к княгине Рагозиной. Старая княгиня присылала приглашения каждую неделю без пропусков. Теперь уж немногие так делали.

Зайдя в дом и миновав несколько пустых тёмных залов, Громов, как часто бывало, пристроился на стуле подле дверей спальни начальника, поминутно прислушиваясь, не позовёт ли его граф. Так он просидел до полудня, после чего со вздохом поднялся и, толкнув высокую золочёную дверь, вошёл внутрь и стал раздвигать тяжёлые портьеры на окнах.

– Пошёл прочь! – простонал граф, натягивая одеяло на голову. – Я сплю…

– Доброго дня, Николай Алексеевич, – делано бодрым голосом заговорил Василий, – надо свет в комнату пустить. Хороший день нынче…

– А мне что с того? Нет у меня больше хороших дней, – ворчливо протянул граф. – Что б тебе не успокоиться? Зачем ты меня каждое утро будишь?

– Да как же это? Как же не будить, когда день новый настал? – Покончив с окнами, адъютант раскрыл платяной шкаф. – Что изволите сегодня надеть к завтраку?

– Сказал же, поди прочь, – голос графа стал походить на рык, – и передай, что завтрак мне сегодня не нужен.

Громов закрыл шкаф, коротко поклонился.

– Как изволите, Николай Алексеевич. А что с почтой делать? Сегодня письмо из Берёзовки, управляющий докладывает о делах, и приглашение к княгине Анне Павловне Рагозиной на вечер. Прикажете ответы написать?

– Так и не отвяжешься от меня? – сдёрнув с головы одеяло и обнаружив сильно взлохмаченную густую шевелюру, промычал граф. – Доклад в топку, а приглашение… – граф неприятно хмыкнул. – Поедешь вместо меня к княгине и передашь ей лично, чтобы больше не утруждалась и карточек мне не посылала.

Николай Алексеевич Вислотский был умён, богат и очень хорош собой. Высокий лоб, прямой узкий нос, тонкие губы сразу выдавали породистого дворянина. А нахально прищуренные зелёные глаза ещё недавно повергали в смущение красавиц Петербурга и Москвы. Граф блистал в обществе, и ему прочили славное будущее, что большинству даже в грёзах не привидится. Но судьба распорядилась иначе.

Уперевшись локтем, граф неровно сел и привалился к подушке. Его взгляд скользнул к изголовью кровати, где стояла изумительной работы резная трость с рукоятью из литого золота. На лице Вислотского отразилась ненависть.

Проворно двигаясь, Громов вновь открыл шкаф, достал свежее платье, затем подошёл к кровати и отвернул край пышного одеяла. Граф поморщился от боли. Его левая нога, представляя печальное зрелище, была изрыта набухшими красными шрамами, обвивающими конечность со всех сторон. Ухватившись за протянутую руку адъютанта, граф кое-как поднялся на ноги.

– Сегодня обойдусь халатом, – резко сказал он.

Граф рывком запахнул накинутый на его плечи длинный стёганый халат и, так и не позволив Громову привести в порядок его всклокоченные волосы, наклонился вбок, словно сломанная кукла, и одним пальцем подцепил трость. С усилием опираясь на неё, Николай Алексеевич заковылял, страшно хромая, в гостиную. Дойдя до первого попавшегося дивана, он рухнул на него и застонал:

– Когда же всё это кончится? – голос графа исказился, изливая злобу. – А идите все прочь! Немедля прочь! – прорычал он и закрыл лицо руками.

Лакей и две горничных, оказавшиеся в это время поблизости, побросав все свои дела, поспешили убраться подальше от хозяина. Под горячую руку никто попадать не хотел. Громов тоже не заставил упрашивать себя дважды. Быстрым шагом он вылетел из графского дома и направился к флигелю, бормоча под нос:

– Чем я провинился? За что судьба так немилостива ко мне? Неужто мне всю жизнь придётся прислуживать этому самодуру?

Глава 2

По своему обыкновению и в любую погоду сразу после завтрака княгиня Рагозина совершала прогулку в небольшом саду. Сад был разбит позади особняка и имел форму вытянутого прямоугольника. В самой дальней его части росла разлапистая ель, посаженная ещё дедом княгини. Дерево чудом не пострадало в пожаре 1812 года, хотя стоявший рядом сарай сгорел дотла. Вот под этой елью и было любимое место Анны Павловны, здесь она могла часами вспоминать былое или вести задушевные беседы. Нижние ветви дерева образовывали подобие навеса и надёжно защищали от дождя и снега лучше любой крыши. Сад пересекала широкая, мощённая плоским камнем дорожка, её выложили недавно, чтобы удобно было проехать на кресле. Вдоль дорожки росли розовые кусты и несколько яблонь. Яблоки с них убрали, и ветви голых деревьев и кустов сиротливо колыхались на ветру. В ноябре уже нет той красоты, что ждёшь от сада, теперь только снег спасёт его.

Попасть в сад можно было, обойдя особняк по двору или через высокие стеклянные двери малой столовой, где проходил завтрак. Была ещё одна дверь, ведшая в сад из небольшой оранжереи с экзотическими растениями, но с сентября по май она запиралась.

Откатив кресло с княгиней от стола, служанка принялась закутывать Анну Павловну в приготовленные для прогулки меховые накидки. С особенной тщательностью были закрыты ноги княгини, которые, по настоянию доктора, всегда должны находиться в тепле. Поверх кружевного чепца служанка поместила расшитый тонким золотым узором платок из индийского кашемира. Княгиня сносила все эти манипуляции с достоинством, не проронив ни слова.

– Ах, моя милая бабушка, – сияющие глаза Аннет с нежностью смотрели на княгиню, – этот платок так подходит к вашему лицу!

Барышня прильнула к Анне Павловне и что-то зашептала ей на ухо. Та в ответ улыбнулась и согласно кивнула. Аннет резко выпрямилась и, как это делала сама княгиня Рагозина, гордо вскинула голову. Но уже через секунду озорно топнула ножкой и накинулась на служанку:

– Отойди, неумёха, я сама всё сделаю! – Аннет ослабила узел платка на шее княгини. – Так тебе не душно, моя милая? – И взявшись за поручни кресла, воскликнула: – Немедленно отворите двери! Ну, живее! И не вздумайте увязаться за нами! – строго прибавила она.

Лакеи бросились к дверям, а нерастерявшаяся служанка в последний момент успела набросить на голые плечи барышни меховое манто.

– И как ты их терпишь? – ворковала Аннет, толкая вперёд тяжёлое кресло. – Совсем ничего не умеют, а едят, наверно, за двоих.

– В твоём возрасте я так же хорошо управлялась со слугами, – довольным голосом сказала княгиня, – и была такая же выдумщица на проказы.

Выйдя в сад, Аннет направилась в дальнюю, самую укромную его часть и остановилась около старой ели. Развернув кресло так, чтобы княгиня могла любоваться зеленью за стёклами оранжереи, единственным в это время года приличным видом, барышня присела в стоявшее здесь плетёное кресло и, поплотнее закутавшись в шубку, о чём-то с жаром заговорила.

Отец и дочь Мелехи перешли в диванную и разместились напротив большого окна, через которое хорошо просматривался сад. Фирс Львович с раздражением, которое так не шло ему, выговаривал Варе:

– И откуда в тебе столько робости? Упустить такой шанс! Да что же тебе ещё нужно было? Ты знаешь, в каком мы положении. Неминуемый крах! Даже думать об этом мне страшно. Нет у нас времени сантименты разводить. Каждый день на счету.

– Простите меня, – слабым голосом отозвалась Варвара. – Я… Я растерялась. Все мысли в голове смешались. И слабость…

Варя попыталась поднять вялые руки, но они непослушно упали на колени. Она всё ещё была бледна и сидела, не поднимая глаз на родителя.

– Придётся тебе, дочка, собраться и попробовать ещё раз. Всё теперь только от тебя зависит. Моё благополучие, твоё благополучие… И обязательно надень ту брошь с изумрудом твоей покойной матери, – Фирс Львович подцепил указательным пальцем подбородок дочери и развернул Варино лицо к свету. – Глаза покраснели, не дело это. Так ты никакого жениха не поймаешь. – И, тяжело вздохнув, продолжил: – Нас только двое на этом свете. Я рассчитываю на твоё понимание и помощь.

Глаза Вари заблестели от слёз. Как ей было противно притворяться кокеткой! Хотелось сбежать из Москвы, от этого унизительного положения, в котором она оказалась. Но что тут поделаешь…

Послышались шаги. В комнату торопливо вошёл Борис.

– Простите, не помешал я вам?

– Нет, нет, Борис Антонович, ничуть. Мы с Варенькой воркуем о том о сём. Ничего важного. Прошу.

– И всё же я не хотел мешать… – молодой человек развёл руками, выказывая искреннее извинение. – Моя сестра Лиза вчера позабыла здесь свою работу. Она вообразила себя умелой мастерицей и теперь всё свободное время занимается рукоделием.

– Ах, как интересно! – Фирс Львович поднялся с дивана. – И что же, позвольте узнать, Елизавета Антоновна мастерит?

– Вяжет шерстяные носки для калек и ветеранов войны. Говорят, у неё хорошо получается. – Низко наклонившись, Борис заглянул под диван, на котором всё ещё сидела Варвара.

Барышня вскочила как ужаленная и отбежала к окну. Мелех подошёл к дочери и, взяв её за руку, стал подавать бровями непонятные сигналы. Варя удивлённо смотрела на отца. Борис продолжал осмотр диванной:

– Да только вот беда, Лиза всё время бросает своё вязанье где попало, а потом гонит меня, чтоб искал. На прошлой неделе, например, оно обнаружилось в кухне! Как оно вообще могло туда попасть?

– Что вы говорите? В кухне? – сильно смущаясь, переспросила Варя. – Хотите, мы с отцом вам поможем?

– Это было бы замечательно, – Борис бросил короткий благодарный взгляд на барышню.

Ответ Бориса обрадовал Фирса Львовича, и он, энергично потирая руки, заявил, что поиск утерянного надо организовать по правилам. Конечно же, именно он в этих правилах разбирался лучше всех и таким образом принял на себя руководящую роль.

– Вы будете осматривать все диваны, двигаясь по часовой стрелке, начиная от этой двери. А я обойду комнату, загляну в углы и под портьеры, – он приподнял ближайшую к нему штору. – Если не ошибаюсь, то я нашёл.

На паркете лежало нечто бурое и лохматое, напоминающее небольшого щенка с торчащими из него прутьями. Борис поднял находку и пожал плечами:

– Это даже на носок не похоже. И вроде как спиц должно быть больше. Здесь только две.

– Вот ещё одна, – Варя подняла короткую металлическую палочку с заострёнными концами и протянула Борису.

– Благодарю, – молодой человек поклонился. – Надеюсь, что сегодня пропаж больше не случится.

Мадам Дабль стояла посреди кухни и с высоты своего роста обозревала суетящихся вокруг неё слуг. Природное стремление к порядку и логический ум были скорее свойственны мужчинам, политикам или военным, но мадам Дабль реализовала их в своём собственном стиле ведения хозяйства в особняке «Мраморный слон». Всё было организовано по-военному чётко, и самой экономке отводилась роль контролёра. Все слуги знали свои обязанности и неукоснительно выполняли их. Если же кто-то не справлялся, то в несколько дней ему находилась замена. И опять отлаженный механизм начинал работать как швейцарские часы.

Пятничные обеды были венцом искусства Агаты Дабль. Меню начинали составлять уже в субботу утром, чтобы к следующей пятнице успеть найти и выкупить все необходимые ингредиенты. Для этого главный повар княгини Сильвен Ришар, бывший, как и сама экономка, французом, открывал кулинарные книги, на покупку которых мадам Дабль не жалела ни времени, ни денег. В коллекции были иностранные поваренные тома на французском, немецком, английском и даже турецком языках, а также большие тетради в телячьей коже, куда Ришар своею рукой заносил придуманные или подсмотренные где-то рецепты. В течение всего сезона ни одно блюдо на пятничных приёмах у княгини Рагозиной не повторялось дважды.

Ситуация с ананасами была неприятной. Именно в таких случаях механизм грозил дать сбой, и мадам Дабль включалась в процесс, чтобы исправить ситуацию. Как хорошо, что третьего дня один из поставщиков фруктов заглянул к ней и предложил ящик лимонов. Хоть цена была высока, но экономка не раздумывая согласилась. И как же сейчас эти лимоны оказались кстати.

В кухню приоткрылась дверь, и лицо в обрамлении жёлтых оборок чепца появилось в проёме. Глаза женщин встретились.

– Нет ли здесь моего сына? – так и оставшись наполовину скрытой дверью, спросила Ольга Григорьевна.

Мадам Дабль нахмурила брови, как бы пытаясь о чём-то вспомнить. Она стояла вполоборота и лишь повернула голову в сторону говорившей. Вдруг глаза француженки заблестели, и, развернувшись всем корпусом, она направилась к женщине.

– Как раз о вашем сыне, сударына, у меня ест разговор до вас. – Стремительно двигаясь, мадам Дабль подошла к двери и, взяв женщину за локоть, втянула в кухню. – Слэдуйте за мной. Вот суда.

– Но постойте, – запротестовала Ольга Григорьевна, – я заглянула, лишь чтобы найти моего Петрушу, мне некогда с вами разговаривать.

– Это много времени не займёт, – сообщила мадам Дабль, так и не выпустив локтя в жёлтом платье. – Здесь нам никто не мешат.

Женщины оказались в небольшой кладовке при кухне. В целях экономии мадам Дабль зажгла лишь одну свечу, которая скудно осветила обстановку. На длинных деревянных полках, уходящих под потолок, стояли горшки с вареньем, мёдом, домашним мармеладом и бог знает с чем ещё. Одна из стен была сплошь утыкана гвоздями, на которых в холщовых мешках хранились высушенные пряные травы.

– Зачем вы меня сюда завели? – испуганно зашептала Лисина. – Мне надо к Петру. Выпустите!

Мадам Дабль пожевала губу:

– Мне неприятно говорит вам. Вы – мать, я понимат. Но я должна предупредит, что молчат я не стану, если такое повторится.

– Да о чём вы? – шёпот сменился шипением, и в отблеске свечи на жёлтом лице отобразился оскал дикой кошки.

– Я дважды видет, как ваш сын Пётр берёт то, что ему не принадлежит, – жёстко отчеканила мадам Дабль. – И если ещё раз заметит подобное, я буду вынуждена доложит княгине.

Дикая кошка превратилась в тигрицу, и, не будь мадам Дабль на целую голову выше её, Ольга Григорьевна кинулась бы в бой.

– Это ложь! – взвизгнула она.

– Как вам будет угодно. Но моё слово крепкое. Как я сказала, так и будет, – экономка посторонилась, давая дорогу Ольге Григорьевне.

Вырвавшись на свет, Лисина бросилась к двери. Подальше от этой страшной женщины. Да что она вообще может понимать? Её Петруша на такое не способен! Одно слово – иностранка.

Запыхавшаяся и раскрасневшаяся, Ольга Григорьевна спешно шагала по коридору. Теперь ей точно надо найти Петра. В гостиной и столовой никого не оказалось. Зато в оранжерее она наткнулась на генерала. Хотя его было сложно обнаружить: старик стоял, заложив руки за спину, скрытый ветвями пальмы, и не отрывая глаз наблюдал за кем-то сквозь стекло. Часто дыша, женщина спросила:

– Константин Фёдорович, не видели вы моего Петю?

– Вы только посмотрите, как они похожи, – будто не услышав вопроса, протянул генерал.

Лисина мельком взглянула в окно и увидела княгиню Рагозину и Аннет. Барышня рассказывала, видимо, что-то очень смешное, потому что Анна Павловна то и дело взмахивала руками и смеялась. Действительно, было что-то неуловимо схожее в их движениях, в сиянии их глаз, улыбках. Будто две сестры, только одна из них очень старая.

Наконец генерал вышел из своего укрытия.

– Милочка, зачем же так спешить? Раскраснелись как! Нехорошо, – он покачал головой. – Сын ваш не должен видеть вас в таком виде. Да и никто не должен. – С этими словами Константин Фёдорович ушёл.

– Да что ты понимаешь, старый вояка, – в сердцах воскликнула пристыженная Ольга Григорьевна.

В глубине оранжереи раздался шорох, и из дальнего угла вышел высокий молодой человек с длинными тёмными волосами.

– Петруша! – женщина бросилась к сыну. – Как же хорошо, что я нашла тебя.

Пётр остановился в некотором отдалении от матери, но Ольга Григорьевна подбежала, обняла сына и сразу отпрянула.

– Ты опять курил, – печально констатировала она. – И доктор тебе не указ. Батюшка твой слаб лёгкими был, от этого и умер молодым, а ты весь в него. Уж если тебе своего здоровья не жаль, то подумай хоть обо мне. Я же теперь места себе не найду…

– Маман, – нетерпеливо прервал причитания матери Пётр, – вы лучше скажите, удалось ли раздобыть денег? Сейчас для меня это важнее всего на свете.

Ольга Григорьевна опустила голову, отчего её спина ссутулилась ещё больше.

– Ох, сыночек, просила я сегодня об этом княгиню. Отказала она. Боюсь, в этот раз не дождаться нам от неё помощи.

– Это слышали все, маман, – в нетерпении бросил Пётр. – Я же говорил вам к старухе не ходить, а идти к дядюшке. Судя по бриллиантам, что он и его дочь надевают к месту и не к месту, денег у них предостаточно.

Лисина горько вздохнула:

– Вчера у Фирса Львовича просила.

– И что ж? Не дал?

– Нет, сказал, что все деньги вложены в дело и наличности с собой много не имеет.

Развернувшись на каблуках, Пётр нервно зашагал по оранжерее.

– Как же некстати всё это приключилось, – рассерженно заговорил он и, остановившись в том месте, где ещё совсем недавно стоял Константин Фёдорович, машинально схватился за прут, торчащий из кадки с пальмой, и стал с силой втыкать его в землю.

С улицы раздался шум. Обычно в оранжерее не слышно, о чём говорят снаружи. Но не в этот раз. Кричала Аннет:

– …Вам наплевать на меня! На мои чувства, на мои переживания! Какая же вы чёрствая!

Лисина подскочила к сыну. Они оба уставились в окно на разыгравшуюся сцену. Бледная Анна Павловна сидела в своём кресле и протягивала руки к Аннет. Та, отбежав от бабушки на несколько шагов и развернувшись к ней, кричала, вытирая слёзы:

– Я никогда вам не прощу! Никогда! Уйду к себе и буду плакать весь вечер, пока вы все будете веселиться, а завтра уеду из этого дома… Раз моя судьба для вас не важна, значит…

Барышня обняла себя за плечи, с которых соскользнула меховая накидка, и с громкими стонами бросилась прочь из сада в дом. Княгиня неподвижно смотрела ей вслед, не опуская протянутых к внучке рук, пока не подоспела служанка и не покатила кресло княгини следом за Аннет.

Борис находился в своей комнате, где собирался убить время до начала приёма. Он стоял перед книжным шкафом и разглядывал корешки двух десятков томиков, пылившихся здесь, но так ни на что и не решился. Молодой Добронравов маялся скукой. У Лизаветы в доме княгини хоть было с кем словом перемолвиться, она дружила с кузиной Аннет и Варварой Мелех. А он так одинок здесь, как былинка в степи. Конечно, можно послушать россказни старика Зорина про войну, про походы да про сражения, но всё это уже в прошлом. Отжило, отыграло, мхом поросло. Текущее положение политических дел генерала мало волновало. Борис же, напротив, с удовольствием бы об этом порассуждал.

Петра Лисина Борис как друга не воспринимал, хотя студент и был ему интересен. Да только он с утра до ночи где-то пропадал со своими дружками очень сомнительного происхождения. Борис полагал, что ему такое общество не пойдёт на пользу. Если же случалось, что Пётр оставался в доме, за ним неотрывно следовала его маман, не давая молодым людям сблизиться. Сделав несколько неудачных попыток сойтись с Лисиным покороче, Борис остыл к нему.

Был ещё столичный франт Фирс Львович, слишком богатый и старый, слишком спокойно живший и размякший от этого. Интересовали его только модные наряды и камни самоцветные, прямо как барышню какую. Вот дочь его Варя совсем другая была, хвостом не крутила, и похоже было, что богатства своего даже стеснялась. Это Борису нравилось. Но была она уж слишком застенчива, робка да неуклюжа в танцах, что странно для столичной девицы. Получается, в большом особняке Борису друга по сердцу не сыскалось.

Выйдя из своей комнаты, Борис оказался на пути бежавшей с прижатыми к лицу руками и вследствие этого ничего не видящей Ани Белецкой.

– Кузина, что случилось? – молодой человек попытался её остановить.

Аннет громко всхлипнула и, не сбавляя шага, пронеслась мимо.

Борис проводил взглядом плачущую барышню и направился вниз, чтобы узнать, что же всё-таки произошло.

Перед распахнутыми настежь стеклянными дверьми в сад в несуразно большом кресле на колёсах сидела сгорбленная старушка и молчала. Плотно сжатые губы, сдвинутые брови и холодный взгляд как-то не вязались с её миниатюрным телом. Даже меховые накидки и шали не делали фигуру княгини Рагозиной больше, чем она была на самом деле. Вокруг кресла неловко топталась служанка, то поправляя накидки, то пытаясь их снять.

– Двери! – громогласно скомандовал подоспевший генерал. – Закройте эти чёртовы двери!

Лакеи бросились исполнять. Наконец в столовой сделалось теплее, и служанка начала раздевать княгиню. Константин Фёдорович наклонился к старушке.

– Матушка, голубка моя, что тут у вас творится?

Та в ответ лишь сверкнула глазами.

– Они-с с Анной Сергевной поругали-с, – тихо начала служанка, развязывая кашемировый платок, что был надет на голову княгини поверх чепца.

– Цыц! – неожиданно для всех взревела княгиня, меняясь в лице, и рывком скинула с себя платок. – Нечего прислуге барские дела обсуждать. А ну пошла вон.

Служанка со страху попятилась и скрылась за дверьми, сквозь которые в столовую вошли Лисины, мать и сын. Увидев бескровное искажённое лицо княгини, Ольга Григорьевна молитвенно сложила руки и запричитала что-то себе под нос. Пётр остановился на почтительном расстоянии и склонил голову.

В это же время, но с другой стороны в комнате появились мадам Дабль и любопытствующий Борис. Экономка тут же оценила ситуацию и, подойдя к княгине, строгим голосом заявила, что Анне Павловне нужен отдых, что её сейчас же уложат в кровать, а приём есть ещё время отменить, и что надо бы послать за доктором…

– За доктором?! – резко вскинулась княгиня. – За душеприказчиком посылай. Буду завещание править. Раз не хочет по-хорошему, будет по-моему, – старуха заходила ходуном в кресле, исподлобья озирая стоявших вокруг неё. – А может, всех вас вычеркнуть и отписать всё на приюты?

Княгиня схватилась за сердце и часто задышала, закатив глаза. Зорин не мешкая сунул ей под нос пузырёк с нюхательной солью.

– Вот, дыши, матушка, дыши, – закудахтал он, делаясь похожим на жирную наседку. – Нервишки у тебя пошаливают. Нельзя так в нашем возрасте себя изводить.

– Я всё же настоят на отмене приёма, – воспользовавшись паузой, вставила мадам Дабль, – и срочно в постел уложит…

– Агата, прекрати тараторить. – Княгиня, отдышавшись, заговорила твёрдо и медленно: – Это так тебе не идёт. Приём отменить не позволю. Иди, занимайся своими делами, обо мне найдётся кому побеспокоиться.

– Тогда я посылат за доктором, – не сдавалась француженка.

– Не вздумай! На всю Москву ославить меня хочешь? – вскинула брови Анна Павловна. – Как увидят его коляску у «Мраморного слона», сразу слухи поползут, что умираю я. Или уже померла. Даже не знаю, что из этого хуже.

Взмахом руки княгиня показала, что разговор с Агатой кончен и чтоб та отправлялась проверять готовность особняка к приёму гостей.

– Вот и вы на шум пожаловали, – с раздражением в голосе продолжила княгиня Рагозина, таким образом приветствуя просочившегося в дверь Фирса Львовича. И обратившись к Зорину, сказала: – Устала я, голубчик, проводи меня и последи, чтоб никто меня не беспокоил. И за душеприказчиком пошли. Безотлагательно.

Последние часы перед началом приёма были самыми ответственными и самыми хлопотными для мадам Дабль. Экономка, казалось, находилась во всех местах одновременно, видела и знала всё, что происходит в особняке. Инцидент, случившийся между княгиней и её внучкой, мгновенно стал достоянием всех слуг в доме, что, конечно, отразилось на их работе. И если бы не тяжёлые шаги экономки, эхом разносившиеся то из приёмной, то из диванной, то из столовой, к приходу первого гостя идеального порядка не получилось бы.

В то время как генерал, раздувая от усердия щёки, катил кресло с княгиней по коридору второго этажа, мадам Дабль пронеслась им навстречу с чрезвычайно озабоченным видом.

– Она, как всегда, всё успеет, – усмехнулась Анна Павловна, – и сколько же в этой женщине энергичности и целеустремлённости. Диву даюсь, – из уст княгини это прозвучало как осуждение. – А ведь она француженка.

Лакеи растворили двери в покои Анны Павловны, и генерал, закатив кресло внутрь, остался с княгиней наедине.

– А что, француженки не могут быть таковыми? – нарочито весело спросил Константин Фёдорович.

– Даже не знаю, – задумчиво сказала княгиня, – но я никогда подобных не встречала, хоть и живу давно на этом свете и много чего повидать успела. Все эти французы да француженки такие изнеженные, а эта…

– Ну здесь я с тобой, душа моя, не соглашусь. Воевать они точно умеют, и ни дождь, ни ветер им нипочём. Сам видел и могу сказать…

Княгиня замахала на него руками:

– Опять ты про это вспоминать вздумал. Уж не надеешься ли отвлечь меня от мыслей?

– Почему бы и нет? – Зорин крякнул и выпрямил спину по-военному. – Давай я тебе, матушка, баек каких расскажу.

– Отстань, не до них мне сейчас. Уж десять лет минуло, как мы французов с нашей землицы прогнали, а ты всё никак не навоюешься, не успокоишься… Лучше посоветуй, как мне с Анной поступить? Простить али вычёркивать её из духовного…

– Да ты б объяснила мне, из-за чего ссора у вас вышла. Может, и посоветую что.

Княгиня протянула Константину Фёдоровичу сухую руку и сказала:

– Лечь хочу.

Оказавшись на мягкой тахте у окна, княгиня вздохнула и выложила всё как на духу про капризы и проделки взбалмошной девчонки, про нежелание Аннет вести себя сообразно своему возрасту и положению, про вредные и даже опасные идеи, что посещают голову любимой внучки. Генерал только покрякивал и раза три сказал: «Да-а-а уж».

– И что после этого всего прикажешь мне делать? – Анна Павловна опять разгорячилась и с новой силой засверкала глазами. – Пожалуй, всё же стоит вычеркнуть её… Иди-ка, голубчик, пошли за душеприказчиком. И попроси у Агаты что-нибудь покрепче для меня. От нервов.

Зорин поднялся, оправил мундир и вышел, но направился не в прихожую, где всегда обитал мальчишка для разных срочных посылов, а в противоположную сторону, в левое крыло, где занимали комнаты проживающие и гостившие в доме, в том числе Аннет.

В дальнем углу оранжереи, где стоял ящик с покрытым бледно-розовыми цветами кустом, копошился молодой садовник. Не обращая внимания на вошедших, он продолжал свои манипуляции, обмазывая ветки и торчащие из земли корни какой-то едкой тягучей субстанцией. Делал он это крайне старательно и от этого очень медленно.

– Вот здесь мы с маман стояли и смотрели аккурат на Picea abies. – Пётр Лисин протянул вперед руку и тут же пояснил ставшим рядом Фирсу Львовичу и Борису: – Так ёлка по-научному называется.

– И что ёлка? – переспросил Добронравов, пытаясь уловить суть.

– Ничего, стоит как стояла, – пожал плечами Пётр.

В разговор вмешалась Ольга Григорьевна. Протиснувшись к сыну ближе, она принялась в подробностях описывать блаженную тишину, что была в оранжерее в то время.

– Хотя нет, какая ж там тишина была? – перебила сама себя Лисина. – Это в другой раз. Перепутала я, извиняюсь. А вот сегодня, как вы после завтрака разошлись все, я по делам сходила. И вспомнила, что к Петруше вопрос у меня есть, пошла искать.

На лице Фирса Львовича отразилось недоумение. Почему эта женщина не может ответить на заданный вопрос прямо? Обязательно заведёт разговор в непонятную сторону, так что и вспомнить, с чего всё началось, невозможно. Но придётся потерпеть, никто другой сейчас об этом не расскажет. Сделав усилие над собой, Мелех надел маску крайней заинтересованности.

– Очень, очень увлекательно, – он попытался так изогнуть шею, чтобы увидеть, куда только что показывал Пётр.

Лисина, заметив потуги Фирса Львовича, без предупреждения схватила его за рукав и, втянув под пальму, установила ровно на то место, где ранее стоял генерал.

– Вот так он и стоял здесь, – радостно сообщила она.

– Кто? – Франт не выдержал и взмолился: – Ольга Григорьевна, милая, да расскажите же мне всё по порядку.

– Я по порядку всё и рассказываю, – оживлённо затараторила женщина. – Как вошла я сюда, смотрю, под пальмой Константин Фёдорович стоит и умиляется. Глаза аж прослезились. Стыдно, видать, ему стало, вот и сбежал, как меня заприметил.

– Никак в толк не возьму, при чём здесь генерал, вы же сказали, что княгиня с Аннет ссору сделали, а вы теперь мне про генерала толкуете. – Мелех пристально посмотрел на Петра, может, хоть он что вразумительное скажет.

Но Лисина не собиралась останавливаться:

– Вы же меня не дослушали, сударь. Мы с Петей стояли здесь, вот где вы сейчас. Анна Павловна и Белецкая – под ёлкой. А потом как началось! Тебе, мол, нет дела до моих чувств, и что теперь я тебя ненавижу и собираюсь уйти из дому.

– Но постойте. – Наконец хоть что-то начало проясняться, и Мелех решил разобраться до конца. – Вы здесь, а они в саду. Окна и двери в оранжерее были закрыты?

– Да, я тогда никаких сквозняков не почувствовала, – тут же ответила Лисина.

– Так как же, позвольте узнать, вы смогли услышать, о чём они говорят? – подал голос Борис, он стоял чуть в стороне и внимательно слушал.

– Вот именно! Наконец и вы всё поняли! – Ольга Григорьевна от удовольствия пошла красными пятнами.

– Аннет кричала, – разъяснил Пётр. – Так громко кричала, что здесь было слышно каждое слово. Она сказала обидное Анне Павловне и убежала в дом. А дальше вы сами всё видели, бедная Анна Павловна так расстроилась, что велела за душеприказчиком послать. И я не удивлюсь, если она всё-таки вычеркнет её из духовного. И поделом ей будет.

В оранжерею вошли два лакея, нагруженные расшитыми подушками, за ними служанка и уставшая мадам Дабль.

– Разложит на диван, – приказала она девушке, указывая на гору подушек, – и смотри, чтоб большие – с боков, а маленькие – по центру, не перепутай, как в прошлый раз.

Переведя взгляд на Фирса Львовича и Бориса, экономка удивлённо вскинула брови, но ничего не сказала. Она обошла оранжерею, заглянула в каждый угол, поправила пальмовые лапы, придавая видимость порядка. У ящика с кустом, возле которого по-прежнему стоял на коленях садовник, мадам Дабль грубо окрикнула его:

– А вы что тут делает, мистер Грин?! Если мне не изменяет памят, вчера я напоминат вам, что сегодня пятница. Чтоб вы не ходили здес и не пугали гостей своей чумазой физиономией.

Молодой человек в круглых очках с толстыми линзами, застенчиво улыбаясь, вынырнул из-под куста и виновато покосился на только что вошедшую в оранжерею в поисках отца Варю Мелех. Разведя руки и таким образом давая понять, что он вовсе не виноват, мистер Грин сказал:

– Никак не мог пропустить сегодня. Лекарство сложного рецепта приготовил. Обязательно надо свежее наносить.

– Как же вы мне надоели с вашими кустами. Ничего понимат не хотите. Непременно доложу об этом княгине. А теперь уходите скорее отсуда, гости вот-вот начнут приезжат. – Повернувшись на каблуках, экономка тяжёлым шагом покинула оранжерею.

Выскользнув из комнаты Аннет, Константин Фёдорович на цыпочках прокрался мимо двух соседних дверей, за которыми располагались комнаты Лизы и Вари. Нечего им знать, что он здесь был, решил Зорин. Довольный собой и от этого помолодевший, генерал отправился на кухню.

Там всё было в клубах белого дыма, из которого навстречу генералу выплыла мадам Дабль.

– Ох, вы уже здесь? Изумительные запахи, – Зорин с силой потянул носом, – молоденькие цыплята ни с чем не сравнимы. А что за соус наш кудесник сегодня подаст?

– Месье Ришар обещал удивит, – неожиданно мягко ответила экономка, видимо, от усталости. – Но большего сказат не могу. Будет сурприз.

Генерал почмокал губами, выражая восхищение кулинарным искусством главного повара княгини, и перешёл к тому, за чем, собственно, пожаловал:

– Помнится, была здесь бутыль с полынной настоечкой. Княгинюшка просила меня принести ей для укрепления здоровья.

Услышав пожелание хозяйки, мадам Дабль тут же организовала графин с настойкой и две хрустальные рюмочки, крикнула девушку и велела ей отнести поднос, следуя за генералом.

– Премного благодарен, – поклонился Зорин.

Глава 3

Особняк княгини Рагозиной преобразился. В нём не осталось и тени той покойности, что царила за завтраком, и той истеричности, что после него. Светский лоск окутал залы и парадный вход, отбрасывая блики на высоко поднятые хоботы мраморных привратников.

Экипажи прибывали один за другим. Разряженные в шитые золотом камзолы и лоснящиеся фраки господа в сопровождении жён и дочерей, а кто поодиночке, поднимались по ступеням и попадали в атмосферу праздника и роскоши. Вновь прибывших гостей у самого порога встречал лакей с подносом уже наполненных шампанским хрустальных бокалов. Сквозь растворённые двери гостиной струились оживлённые голоса и смех.

Весь цвет московской знати сегодня был здесь. Дородные седовласые отцы почтенных семейств с чопорными жёнами, чьи шеи и мочки ушей отягощали изысканные украшения. Совсем молоденькие барышни в лёгких струящихся нарядах напоминали греческих нимф; они, только начавшие выезжать в свет, робко жались поближе к матерям и умудрённым опытом старомодно разряженным в платья с фижмами матронам. Светские кокетки, знающие себе цену, скользили вдоль гостей с высоко поднятой головой и удивительным безразличием на красивых личиках. И конечно, ещё пока холостые наследники богатых фамилий, надеющиеся найти спутницу по душе или просто скоротать очередной вечер.

Княгиня Рагозина сама встречала гостей, для чего покинула своё кресло и теперь стояла почти у самого входа в гостиную. На ней были заграничного чёрного кружева свободная накидка, кружевные перчатки выше локтя и неизменный кружевной чепец на голове. В двух шагах от неё топтался широкоплечий лакей, готовый в любую секунду подоспеть на помощь. Анна Павловна улыбалась, слегка пожимала протянутые ей руки и с каждым вошедшим знала, о чём заговорить.

Гостиная, освещённая не одной сотней свечей, постепенно заполнялась. Гости мерно двигались от одного кружка, где велись острые политические беседы, к другому, где обсуждались последние светские новости Москвы и Петербурга, или образовывали свои собственные и темы задавали уже сами.

Борис и Лиза Добронравовы, внуки хозяйки приёма, присоединились к группе молодёжи, где говорили обо всём понемногу, начиная от модной тогда поэзии и заканчивая ходом строительства нового здания Петровского театра в центре Москвы. Пётр Лисин, обычно с удовольствием участвующий в подобных беседах и притягивающий интерес всех собравшихся вокруг юных красавиц своей оригинальной внешностью и красноречием, сегодня отмалчивался. Что-то его беспокоило, занимало мысли, не давая присоединиться к царившему вокруг оживлению. Но свято место пусто не бывает, и, воспользовавшись этим, Борис примерял роль оратора на себя.

– Как по мне, – с жаром говорил Добронравов, ликуя в душе от всеобщего внимания, – так колонн на главном фасаде, выходящем на площадь, следовало сделать на две больше. Вы только представьте, какая бы монументальная фигура могла получиться?

Поднесли шампанское. Десяток рук потянулись к бокалам.

– Вы позволите? – хриплым от долгого молчания голосом обратился к Елизавете стоявший рядом с ней молодой дворянин в военной форме.

Скользнув взглядом по открытому лицу с чётко очерченными скулами, по новой офицерской форме, по начищенным до блеска чёрным высоким сапогам и белоснежным лайковым перчаткам, Лиза кивнула. Взяв с подноса пару бокалов, говоривший протянул один из них барышне.

– Василий! Ты ли это? – Борис повернулся на голос и, увидев знакомое лицо, тут же приблизился. – Рад тебя видеть! Ты знаком с моей сестрой? Елизавета Антоновна, рекомендую. Но советую быть поосторожнее, моя сестра, когда не в настроении, остра на язычок.

Княгиня, решив, что проявила достаточное внимание к собравшимся, позволила себе вернуться в колёсное кресло. Лакей откатил её к дальней стене, там было излюбленное место хозяйки вечера. Весь зал как на ладони, и, если прислушаться, можно понять, кто и о чём говорит. Рядом стояло несколько кресел, которые теперь попеременно занимались гостями, хотевшими обсудить с Анной Павловной последние новости или какой-либо наболевший вопрос. Все знали, что на своих приёмах княгиня Рагозина может помочь составить выгодное знакомство, дать толковый совет и выслушать. Неподалёку крутилась Ольга Григорьевна Лисина в надежде ещё раз просить княгиню помочь в их с Петром затруднении.

– Вот вы, дорогая моя Анна Павловна, даже представить не можете, что со мной приключилось на днях, – нараспев затянула пожилая графиня Софья Николаевна Хмелевская и сделала глоток душистого травяного чаю из изящной чашечки, поданной ей одним из лакеев. – В годы моей юности я и подумать не могла, что на московских улицах будет вершиться такое безобразие. И это среди бела дня!

– И что же, милочка моя, с вами такого приключилось, что я до сих пор об этом не ведаю? – приподняв брови, вкрадчиво поинтересовалась Анна Павловна. Она ещё не оправилась от ссоры с внучкой, но искусно изображала радушную хозяйку вечера.

Собеседница её покрылась румянцем то ли от горячего чаю, то ли от осознания того, что сейчас она удивит саму княгиню Рагозину. Сидевшие рядом сёстры Сопеловы, Марья Дмитриевна и Наталья Дмитриевна, обе старые девы, но очень активные, оборвали свой разговор и тоже повернулись к графине в ожидании.

– Это просто необъяснимое происшествие. – От внезапно увеличившейся аудитории графиня смутилась. – Но всё обошлось.

– Ах, Софья Николаевна, ну нельзя же так! – воскликнула Марья Дмитриевна. – Сначала завлекли нас, а теперь молчок?

– Да уж, Софи, выкладывайте, – поддержала сестру Наталья Дмитриевна.

Немного потянув для приличия, Софья Николаевна всё же решилась:

– Мне неловко такое рассказывать, я хотела лишь по секрету Анне Павловне. Вы ведь никому не передадите? Так вот… – Сделав ещё один глоток чая, графиня продолжила: – Третьего дня мы с моим Мишенькой решили прогуляться, и я как раз вспомнила, что ни разу ещё не надела ту шляпку, что он мне из Парижа выписал. Лежала она в большой коробке, я про неё грешным делом позабыла. А тут вспомнила. Приколола её покрепче, чтоб ветром не сорвало, и пошли мы. А как стали проходить по Никольской, слышу, сзади сапоги грохочут и…

Тут Софья Николаевна вздрогнула и чуть не выронила пустую уже чашку. Княгиня Рагозина ловко её подхватила и поставила на столик подле себя.

– До сих пор дрожь охватывает, как вспоминать начинаю. Я даже обернуться не успела, а он как вцепится мне в голову и давай рвать. Мишенька мой не растерялся, стал кричать городового, кинулся мне на выручку, но только поздно. Этого негодяя и след простыл.

– Вот это приключение, – с завистью вздохнула Марья Дмитриевна, – хотя шляпку невероятно жалко. Ведь я её ещё не видела.

– Так шляпка цела, – неожиданно фыркнула графиня Хмелевская, – на голове моей осталась, не зря я её так крепко прилаживала. Но вот перо! Перо со шляпы, его грабитель оторвал и унёс с собой. А здесь, в Москве, такое не найдёшь. Полосатое и блестит, будто лаковое. Придётся, видимо, из Парижа замену выписывать.

Сёстры заохали ещё больше от осознания того, что такая экзотическая красота досталась уличному негодяю. Но вскоре кресла подле княгини заняли следующие гости, и разговор перешёл на другое.

Меж модных платьев гостей мелькнуло строгое серое платье мадам Дабль. Это не ускользнуло от внимания Анны Павловны, значит, пришло время музыкантам потешить публику своим мастерством, а гостям похвастаться умением в танце. Среди молодёжи тут же сделалось оживление, да и старики не прочь уже были немного размяться.

Это можно было назвать скорее некой пародией на бал, чем настоящим балом. Небольшой оркестр исполнял мелодии, а гости, кто хотел, начинали вальсировать меж диванов и кресел, изображая только самые простые фигуры. Прочие же, наоборот, рассаживались, наблюдали за движениями пар и продолжали беседы за бокалом шампанского.

Со стороны внутренних комнат в гостиную вышел генерал Зорин, он переоделся и надушился, привёл в порядок пышные усы, преобразившись в статного военного. И сразу чуть не столкнулся с пронёсшимся мимо него Борисом и темноволосой барышней в светло-зелёном струящемся платье. В гостиной гремела кадриль, и, нарушая все правила танца, что, кстати, и было одной из главных причин радости всех присутствующих молодых людей, пары хаотично передвигались по залу. Елизавета в паре со своим новым знакомым Василием Семёновичем Громовым грациозно плыла по гостиной, притопывая ножкой в такт музыке.

Кое-как добравшись до противоположной стены и ругая себя за нерасторопность, что стоило побыстрее закончить с туалетом и успеть до начала танцев, Константин Фёдорович зашёл за кресло княгини Рагозиной и, низко наклонившись, зашептал ей на ухо. Лицо княгини мгновенно сделалось холодным, губы сжались. А генерал всё говорил и говорил.

Княгиня почти жалела, что повелась на уговоры Зорина и не стала править завещание. Но объявлять об этом тоже не спешила. Мало того, этот старый дурак принял сторону Белецкой и ведь почти уговорил Анну Павловну простить её.

– Старею я, друг мой, старею, – вздохнула она, тихо отвечая генералу. – А от этого к чувствам большее расположение иметь начинаю. Что мне с вами делать-то?

– Простить, матушка, простить. Меня, старика, что не тебя в споре поддержал, и Анюту, внучку вашу любимую, за то, что слишком уж она нежная и избалованная выросла.

Княгиня опять вздохнула и покачала головой.

– Не могу я этого позволить, не могу. Передай Аннет, пусть выходит к гостям, нечего взаперти сидеть. А мы с ней после поговорим.

С соседнего дивана поднялся элегантный Фирс Львович Мелех и, сверкая изумрудной булавкой невиданного размера, поклонился княгине.

– Отменный вечер, Анна Павловна, выражаю своё восхищение. Шампанское что ни на есть самое лучшее в Москве. Меж гостей уже пари держат, что у вас подадут к столу.

– Неужели? – довольно хмыкнула княгиня. Она видела льстеца насквозь, но всё равно его комплименты принимала. – И на что держат?

– На бочонок берёзового сока, – весело хохотнул Фирс Львович.

– Вот те на, – генерал, собравшийся уходить, задержался, заинтересованный темой, – на вино было дело, на мёд куда ни шло, а чтоб берёзовый сок! Такого я ещё не видывал. Всё у тебя, матушка, в первый раз случается. Уверен, теперь всю зиму в Москве только на сок пари держать станут.

Княгиня благосклонно улыбнулась:

– Вполне может быть, – но увидев приближающуюся к ней Ольгу Григорьевну, замахала на неё руками. – Уйди, не до тебя.

Лисиной ничего не осталось, как покориться судьбе и отступить.

– Вы позволите? – неожиданно протянул ей руку Фирс Львович и, не дожидаясь ответа, увлёк Ольгу Григорьевну в самый центр гостиной, где пустился в пляс.

Двигался Мелех удивительно легко и плавно в отличие от Лисиной, то и дело путающей фигуры. Но Фирса Львовича это не смущало, казалось, он был полностью поглощён танцем и не замечал ошибок партнёрши. В один момент он так близко наклонился к ней, что его щека почти коснулась щеки Лисиной. Губы его зашевелились. Ольга Григорьевна вздрогнула и внезапно часто задышала. Больше княгиня Рагозина ничего рассмотреть не успела, обзор танцующей пары оказался перекрыт бальной юбкой очередной партнёрши Бориса, теперь в персиково-розовом.

Сидя в своём углу, в своём наблюдательном пункте, как про себя называла его княгиня, окружённая друзьями и приятелями, Рагозина с лёгкостью решала чужие вопросы, улаживала проблемы, а что делать со своей, не знала. Она выглядывала в толпе Аннет: если девушка явится, значит, признала вину и ищет примирения. Но голубоглазая блондинка Анна Белецкая не появлялась. Зато княгиня заметила, что третий танец Борис танцевал с Варей Мелех.

Робкая и пугливая барышня нравилась княгине, в ней она видела истинную доброту и благодетель, что большинству современных светских девиц были несвойственны, и, если бы не обстоятельства, связанные с её отцом, которые вот-вот грозили выплыть наружу, Анна Павловна сама бы способствовала браку своего внука и Вари. Но репутация в наше время слишком много значит. Княгиня вздохнула, размышляя, что надо бы просить Фирса Львовича съехать из «Мраморного слона», говорил же, что на неделю, а уж третий месяц, как с дочерью здесь проживают.

– Какой большой изумруд в броши этой молодой прелестницы, – краснолицый толстяк наклонился к ручке княгини, – на той, что составляет пару с Борисом. Кто она?

– Варвара Мелех, – доброжелательно ответила Анна Павловна.

– Уж не дочка ли это столичного Мелеха? Он ведь здесь? И на нём сегодня тоже изумруд. Ах, эти камни составляют великолепную пару, впрочем, как и отец с дочерью, – толстяк уже разговаривал сам с собой, и княгиня не нашла нужным продолжать беседу.

– Василий Семёнович, рада видеть вас у себя, – начала княгиня, как только Громов робко присел на краешек кресла подле хозяйки приёма.

– Покорнейше благодарю, – Василий поспешно вскочил и поклонился.

– Да вы сидите, сидите, так удобнее говорить, – улыбнулась порыву молодого человека Рагозина и, переменив тон на серьёзный, спросила: – Как здоровье тётушки вашей Глафиры Андреевны?

Громов опять попытался вскочить, но княгиня его удержала.

По приезде в Москву Глафира Андреевна Чернова возобновила все свои юношеские знакомства и даже некоторые семейные. Нанесла визит и княгине Рагозиной, которая встретила её более чем радушно, представила Константину Фёдоровичу Зорину и дала множество советов по проведению досуга в большом и шумном городе, а также присоветовала несколько лавок, где всегда торговался отменный товар. Глафира Андреевна рассказала почтенным старикам о племяннике своём Василии, не пожалев слов для описания его старательности на новой службе у графа Вислотского.

– Тётушка вполне здорова. Нравится ей в Москве проживать. Каждый вечер мне сказывает, куда ходила да что видела. – Тут Василий замялся. – Я ведь к вам пришёл по поручению графа…

Анна Павловна многозначительно кивнула.

– Догадываюсь я, какого рода поручение, – сказала она, ничуть не обидевшись. – Можете считать, что вы его исполнили. Но в ответ Николаю Алексеевичу вот что передайте. Негоже друзей своих забывать. Так и передайте. А если не хочет он на званые мои вечера являться, пусть приезжает запросто с утра пораньше. Встаю я с рассветом. Выпьем с ним травяного отвара да про жизнь поговорим, может, что хорошее из этого и выйдет.

Лакеи распахнули двери из гостиной в парадную столовую. Публика потянулась занимать места, оживлённо беседуя и смеясь. В самом углу столовой на небольшом возвышении была установлена массивная золотая арфа, подле которой сидела смуглая черноволосая женщина, напоминающая цыганку. Взмахнув полными голыми руками, она осторожно коснулась струн, и столовая наполнилась лёгкими, невесомыми музыкальными вибрациями. Вздохи одобрения послышались со всех сторон.

– Княгиня Рагозина умеет удивлять! – шептали дамы.

– Что же нас ждёт после обеда? – вопрошали господа.

Анна Павловна поманила Варю к себе, а когда барышня подошла, ласково сказала:

– Варенька, душечка, будь за обедом моей компаньонкой. Аннет, видимо, не почтит нас сегодня своим присутствием. Ты заменишь её.

Так непринуждённо и приятно протекал вечер в «Мраморном слоне». Анна Павловна занимала место во главе стола, по правую руку княгини сидела Варя. По левую руку было место генерала Зорина, который так и продолжал то появляться, то исчезать во внутренних покоях. На это уже никто не обращал внимания.

С каждой переменой блюд княгиня делалась добрее и под конец совсем разомлела. Осушив залпом бокал вина, она наклонилась к Варе и о чём-то страстно зашептала, указывая то на Бориса, то на саму барышню. Тут же Варвара сделалась чрезвычайно бледной и упёрла перед собой застывший взгляд. Но княгиня, не замечая, какой эффект оказала её речь, ласково потрепала барышню по щеке и отвернулась к генералу.

Гости наперебой нахваливали яства. Цыплята, поданные на серебряных тарелках, оказались удивительно нежными и пряными, и даже дамы, придерживающиеся умеренности в еде, попробовали по кусочку.

– Ох, Анна Павловна, как же вам удаётся всё так устроить? Поистине, ваши приёмы лучшие в Москве, – отирая крахмальной салфеткой жирные пальцы, промурлыкал полный господин в малиновом фраке.

– Да, да, истина, истина, – подхватили гости.

Княгиня прижала руки к груди и с большой искренностью сказала:

– Люблю я порадовать и побаловать моих гостей. Да и повара мне Бог послал хорошего. Они с Агатой чего только не удумывают на своей кухне.

Лицо экономки, находившейся в это время у одной из дверей парадной столовой, приобрело надменно-горделивое выражение, показывая, что она и не сомневалась в признании её умений и стараний хозяйкой.

– А не боитесь, что переманят их? – игриво и от этого неожиданно громко спросил раскрасневшийся после вина Фирс Львович. – Знаю я пару недавних историй, как господа друг у друга слуг уводили. Кто перекупал, а кто ещё чем заманивал. Ведь ваши экономка и повар – это настоящий клад, и в столице таких поискать, и здесь…

– Такую послушную и преданную прислугу как мои французы, во всей Москве не сыщешь, это правда, – Анна Павловна согласно закивала.

– А всё же, дорогая княгиня, что, ежели найдётся охотник и по их души? Что делать станете? – Мелех хищной птицей смотрел на Рагозину и ждал ответа.

– Ежели переманит их кто, – старуха сморщила лицо, отчего на нём отразилось невероятное презрение, – что ж, так тому и быть, печалиться не стану. Незаменимых слуг у меня нынче нет, – княгиня обвела гостей взглядом. – А сейчас разрешите мне покинуть вас ненадолго. Здоровье моё уже не то…

Широкоплечий лакей, ловко управляясь с креслом княгини, скрылся с ней за дверью, подле которой столбом стояла бледная мадам Дабль, увозя хозяйку на небольшой отдых. Гости, разгорячённые вином и настойками, продолжили пировать. Несколько дам, последовав примеру Анны Павловны, перешли в диванную и комнаты отдыха. Перед подачей десерта следовало немного полежать.

Молодёжь парами и небольшими группами разбрелась по дому. Перерыв пришёлся кстати. Лиза в окружении поклонников, среди которых был и Василий Громов, скрылась ото всех в оранжерее, а когда по настоятельному требованию Бориса вернулась в столовую, то княгиня Рагозина была уже на месте. Старушка сидела в своём кресле, уронив голову в кружевном чепце на грудь и, похоже, спала. Ни звуки арфы, ни голоса гостей её не пробуждали. Вино, а может, и полынная настойка сделали своё дело.

Сидевший рядом генерал вскинул вверх руку с бокалом:

– Предлагаю выпить за хлебосольный дом, за радушие его хозяйки и за её любимую внучку Анюту!

Зазвенел хрусталь. Княгиня даже не пошевелилась. И тут кто-то проронил:

– Которая так и не соизволила явиться!

– Вот уж что правда, то правда, высокомерная особа эта Аннет Белецкая.

– Но постойте, она ещё слишком молода… – попытался встать на защиту кузины Борис.

Но гостей было не сдержать.

– Капризная кокетка, знает, что унаследует большую часть состояния Рагозиной, и ведёт себя…

– И не так уж она красива, как принято говорить. Эти бледные брови, а ресниц вообще будто нет…

Княгиня вздрогнула во сне. Говорившие тут же примолкли. После долгой паузы разговор возобновился, но имя любимой внучки Анны Павловны уже никто не называл. Зорин сидел надутый и сердито бормотал себе под нос:

– Вот я старый дурак. Совсем из ума выжил. Прости уж меня…

В гостиной сделалось оживление, призывно зазвенели бубенцы, приглашая гостей выйти из-за стола и стать свидетелями дива. Вертлявый мальчонка ходил меж диванов колесом. Рубаха его была расшита серебряными бубенчиками, а на голове сидел шутовской колпак.

Представление началось. Мальчонка тоненько хихикал и грозно охал, изображая то медведя, то охотника, то собаку. Гости покатывались со смеху. Настал самый ответственный момент сценки, когда дикий зверь был загнан и яростно поражён храбрым охотником в самое сердце. Публика утирала слёзы и хохотала громко до неприличия. Такое могло случиться только на приёме у княгини Рагозиной.

Неожиданно из-за портьеры возникла фигура, закутанная в чёрный бархатный плащ до самых пят. Сбросив своё одеяние, перед публикой предстал статный усатый красавец. Грянула музыка. Усач, выйдя на середину гостиной, до этого занимаемую мальчиком, принял изящную позу с высоко поднятой вверх рукой. Это был Григорий Романовский, самый популярный балетный артист обеих столиц. Билеты на его спектакли были распроданы на полгода вперёд. Присутствующие дамы и многие сведущие господа ахнули и застыли.

Все взгляды были прикованы к знаменитому танцору, исполнявшему балетные па. Миг танца искрой промелькнул и погас. Романовский раскланялся и исчез так же внезапно, как и появился. Мадам Дабль резким каркающим голосом, так не подходящим к столь возвышенному моменту, пригласила всех к десерту.

Княгиня Рагозина мирно проспала всё представление и подачу великолепного воздушного десерта с лимонным кремом, проспала и вторую часть танцев – видимо, годы уже брали своё. Постепенно гости стали расходиться, для приличия подходя к склонившей голову хозяйке. Прикладывались к вялой руке в чёрной кружевной перчатке и желали ей доброй ночи. Княгиня только покачивала головой, отчего оборки на чепце тряслись и ещё больше сползали на лицо, которого и так под ними не было видно.

Последний гость покинул дом, и лакеи заперли двери. Генерал Зорин уже отбыл в свои покои и крепко там спал, даже не удосужившись снять парадный мундир и сапоги. В столовой находились только спящая княгиня Рагозина, болтающийся без дела слегка хмельной Борис и мадам Дабль да прислуга, убирающая посуду и оставшиеся кушанья со стола. Долгий вечер подошёл к концу. Служанка княгини склонилась над хозяйкой и легонько потрясла за плечо.

– Ваше сиятельство, все разошлись. Позвольте отвезти вас наверх?

Княгиня вздрогнула всем телом и захрипела. Голова её запрокинулась.

Служанка отпрянула назад и закричала. Её громкий крик, скорее похожий на звериный вой, разорвал тишину дома. В столовую с поспешностью вбежали Фирс Львович с Ольгой Григорьевной.

На кресле княгини неподвижно сидела Аннет. Её светлые волосы были спрятаны под чёрным кружевным чепцом, лицо с широко открытыми голубыми глазами перекошено, а из шеи торчал металлический прут. Аннет была мертва.

Глава 4

Полковник Илья Наумович Смоловой душой и внешностью походил на престарелого бульдога. Он так же громко дышал и отфыркивался, а его дряблые щёки под бакенбардами висели словно собачьи брылы. Глазки-бусинки, умные и внимательные, цепко следили за окружающими, подмечая неуловимые для обывателя мелочи. Полковник не отличался тонкой интуицией, но жизненный опыт и полицейская практика были на его стороне. Когда же он решал чем-то заняться, то хватка его оказывалась крепкой, словно железные тиски, и не ослабевала до самого конца.

Разбуженный посреди ночи и доставленный на казённом экипаже в особняк княгини Рагозиной, Илья Наумович сразу взялся за дело. Перво-наперво он очистил место, где находилось тело жертвы, от посторонних, для чего, зычно гаркнув, послал всех вон из столовой. Приказал запереть все двери в помещение, кроме одной, подле которой выставил с обеих сторон по полицейскому.

Убиенная (звали жертву Анна Сергеевна Белецкая, двадцати лет от роду, в браке не состояла и жениха не имела, проживала в московском доме своей бабки – княгини Анны Павловны Рагозиной) по-прежнему находилась в массивном кресле подле обеденного стола. Поза была неестественная, но привыкший за годы службы в полицейском управлении полковник ничему не удивлялся. Кроме позы подозрение и непонимание вызывало чёрное платье и такие же чёрные перчатки и чепец на жертве. Современные молодые барышни удавились бы, но не стали наряжаться в подобное. Уж это Илья Наумович знал не понаслышке, три его незамужние дочери только и судачили о нарядах. Жалованья Смолового на модные штучки не хватало, но даже он не позволил бы своим дочерям появиться в таком облачении на людях. А уж на званом обеде и подавно.

Полковник Смоловой уже был в курсе, что с княгиней случился припадок, и доктор Линнер, прибывший чуть раньше самого Ильи Наумовича, сейчас находился у неё. Доктор Грег Линнер пользовался прекрасной репутацией в городе и часто привлекался полицейским управлением для консультаций. Решив, что лучшего специалиста полковник сейчас не сыщет, он стал ждать.

За столом, где был откинут угол скатерти, обосновался писарь и с поспешностью заносил в протокол всё, что происходило и говорилось. Смоловой, любивший порядок во всём, особенно требовал порядка в бумагах. Вскоре появился доктор. Высокий и худой, он склонился над телом мёртвой барышни, тонкими пальцами ощупывая остывающую кожу на лице и шее Белецкой.

– Илья Наумович, дорогой, ну что вы от меня сейчас хотите? – Доктор Линнер выпрямился и посмотрел на грузного господина с красным лицом, что стоял прислонясь к стене. – Тело я забираю, до полудня передам вам отчёт.

– Нет уж, голубчик, осмотрите всё ещё разок, – настойчиво повторил полковник. – Может, что-то упустили… Да и с отчётом не тяните, побыстрее уж.

За одной из закрытых дверей, что вела в гостиную, послышалась возня и судорожные всхлипывания. Полковник взглядом послал молодца, что стоял у двери, разобраться, тот бесшумно выскользнул, а вернувшись – сообщил:

– Там экономка княгини. Мадам Дабль, кажется. Говорит, что нельзя оставлять барышню одну с чужими людьми. Рыдает…

Полковник раздражённо глянул на полицейского:

– С горя баба сбрендила. Если будет продолжать, пригрози ей арестом. Но лучше бы всех домашних по комнатам отправить, нечего им здесь высиживать, – и, повернувшись к доктору, продолжил: – Так что, голубчик, обнаружили что-нибудь?

– Как я уже говорил, смерть наступила от повреждений, нанесённых острым металлическим предметом…

– Это я и без вас вижу. Прут из шеи торчит, и так понятно, что он и есть причина смерти. Вон вся одежда кровью пропиталась, из-за чёрного цвета сразу не заметишь. А вы скажите мне, что я не знаю сам.

Доктор ещё ниже склонился к покойнице и опять принялся её рассматривать.

– Так, постойте, – возбуждённо забормотал он, – если я не ошибаюсь, то это вовсе не прут. Это так называемая спица для вязания. Да, ошибки быть не может, это точно она.

– Спица, говорите? – Илья Наумович оторвался от стены и подошёл к Линнеру. – И то верно. А говорили, что ничего больше сказать не сможете.

Полковник выглядел очень довольным. Вот и первая ниточка появилась. Теперь только хватайся за неё и разматывай преступление, как клубок.

Два часа назад, услышав крик служанки, всполошивший весь дом, Анна Павловна находилась у себя. Подождав какое-то время, княгиня громко позвонила в золотой колокольчик, стоявший на её прикроватном столике, но никто не появился на зов. Тогда, собравшись с остатками сил, княгиня поднялась с постели и в домашнем халате вышла из комнаты и направилась к лестнице. Странное дело, но коридор был пуст, лестница тоже.

Кое-как Анне Павловне удалось спуститься на первый этаж. Ноги предательски дрожали. Приглушённый гул голосов исходил из парадной столовой. Цепляясь за спинки диванов и кресел, княгиня миновала гостиную.

– Как я понимаю, вечер продолжается? – громко спросила она, стоя на пороге столовой.

Все присутствующие разом обернулись к ней, но княгиня уже ничего не видела кроме стеклянных голубых глаз любимой внучки. Сделав несколько шагов вперёд, Рагозина вскинула руки так резко и неестественно, что потеряла равновесие и упала бы, если бы не Борис и Пётр, успевшие подхватить её. Выпученными глазами княгиня смотрела в лицо Белецкой и давилась собственным языком в судорожной попытке что-то сказать.

– Кто? Кто? – прохрипела она и потеряла сознание.

Бесчувственную княгиню отнесли в её покои и уложили на кровать. Ольга Григорьевна, Лиза и Варя остались рядом, остальные вернулись вниз дожидаться полицейских и доктора, за которыми побежал посыльный мальчишка.

Первым явился доктор Линнер, и его сразу проводили к княгине. Состояние Анны Павловны не менялось, она всё так же неподвижно лежала с закрытыми глазами и ни на что не реагировала.

Выставив всех за дверь и оставшись с больной наедине, Грег Линнер, открыв кожаный саквояж и достав свёрток с инструментами, приступил к врачебным манипуляциям. Спустя полчаса он вышел в коридор и сообщил ожидавшим там дамам, что у княгини был удар, что сейчас она в сознании, но говорит теперь с большим затруднением.

– Пусть с ней всё время кто-то находится. Одну не оставлять ни на минуту. Каждый час давать по ложке вот этой микстуры, – Линнер передал стеклянный флакон Ольге Григорьевне. – Я зайду ближе к вечеру. – Доктор помедлил и, достав из саквояжа ещё один пузырёк, вручил женщине. – Если начнутся судороги, влейте в рот пару капель. При повторном приступе безотлагательно посылайте за мной.

Разобравшись с живыми, доктор поспешил вниз, в столовую, где его ждали. Илья Наумович приветственно пожал Линнеру руку и ввёл в курс дела.

Княгиня Рагозина безмолвно лежала в окружении пуховых подушек. Её неподвижный взгляд упёрся в одну из портьер, да так и застыл. Ни суетливое присутствие Лисиной, ни тихий, нежный голос Лизы, ни осторожные прикосновения Вари не интересовали княгиню. Аннет была мертва, а значит, и Анна Павловна тоже. Смысл жизни старухи исчез вместе с этой капризной и взбалмошной белокурой красавицей.

Мысли о катастрофе сегодняшнего дня затуманили разум Анны Павловны, и она вновь провалилась в темноту. В этот раз ненадолго, а когда сознание к ней вернулось, одна очень яркая мысль заставила княгиню заговорить. Но вместо слов из её рта вырвалось мычание. Губы не слушались, не желали производить слова, лишь стоны.

– Матушка, очнулась, голубушка наша, – со слезами запричитала Ольга Григорьевна и припала к руке княгини.

– Да замолчите же вы! – прикрикнула на Лисину Добронравова. – Не видите, бабушка пытается что-то сказать!

Все дамы смолкли и окружили Рагозину. Княгиня, судорожно дёргая руками, пыталась произнести слова:

– Поли… полу… полиц…

– Позвать полицейского! – охнула Варвара.

Осмотр тела был завершён, и с разрешения полковника офицеры положили бедную Аннет на носилки – вязальная спица всё ещё торчала из её шеи – и понесли из особняка. Сзади, громко шаркая ногами, тащилась мадам Дабль. Женщина то и дело порывалась схватить покойницу за руку или кинуться ей на грудь, но Смоловой все её попытки пресекал.

Тело погрузили в казённый экипаж. Доктор Линнер разместился рядом с кучером. Тощая кобылка, получив хлыста, дёрнула и сразу перешла на рысь. Проводив экипаж взглядом, сколько это было возможно тёмным ноябрьским утром, Илья Наумович вернулся в дом.

– Вас хочет видеть княгиня. – При входе полковника ждала тусклая женщина в таком же тусклом жёлтом платье.

Смоловой крякнул:

– Ну что ж, значит, ведите меня к ней.

Проследовав за Ольгой Григорьевной, полковник поднялся по широкой лестнице на второй этаж, прошёл длинным коридором, устланным ковром, и оказался в просторной, богато убранной комнате. На дубовой кровати под наполовину спущенным пологом лежала миниатюрная старуха с пепельным лицом, чертами отдалённо напоминающая всем хорошо известную княгиню Рагозину.

Старуха скосила глаза на вошедших. Увидев Илью Наумовича, она потянулась к нему сухой немощной рукой и замычала. Полковник, выказывая усердие, наклонил по-собачьи голову и изо всех сил попытался понять, о чём говорила княгиня. Но мычание ни на что человеческое не походило, и полковник только развёл руками.

– Вол… Лоц… Виц… – раз за разом продолжала свои попытки княгиня. – Вислоц… Вислоц…

Неожиданно Илья Наумович посуровел:

– Уж не про графа ли Вислотского вы мне толкуете?

Княгиню затрясло. Глаза её закатились. Лисина коршуном бросилась к старухе и проворно влила ей в открытый рот микстуру. Рагозина вскоре затихла, но продолжала неотрывно смотреть на полковника.

– Пусть он ведёт расследование. Николай. То моя воля, – наконец смогла сказать Анна Павловна и в бессилии обмякла на подушках.

Глава 5

Проблески скудного утра сквозь незанавешенные окна разбудили генерала Зорина, так и не отучившегося от военной привычки ранних подъёмов. Потянувшись, Константин Фёдорович отчётливо вспомнил, что он уже не так молод и здоров, как хотелось бы. Тело онемело, ноги затекли, а голова раскалывалась на части.

– Эх, доброе вино оказалось не к добру, – усмехнулся он в усы и, кое-как усевшись на тахте, принялся растирать непослушные ноги прямо поверх сапог, в которых он был.

Накануне генерал, не дождавшись окончания вечера, скомандовал себе «Отбой!» и ушёл спать. Теперь предстояло делать объяснение княгине за эту его выходку. Зорин знал, что Анна Павловна будет недовольна. Но что же он мог поделать, коль вино было такое славное, а силы его уже не те.

В дверь тихо постучали. Генерал удивлённо поднял брови и взглянул на часы, что стояли на каминной полке. Они показывали семь с четвертью. Время было раннее. Кроме слуг, в особняке раньше десяти никто не поднимался, если только княгиня маялась бессонницей. Или спросонья померещилось. Стук повторился. Пришлось идти открывать.

У порога стояла Варвара Мелех – лицо опухшее, глаза на мокром месте, а сама так мелко дрожит, что гляди вот-вот в обморок упадёт.

– Что случилось, милая? – не удержавшись, охнул Константин Фёдорович по-отечески.

– Княгиня вас к себе просит, – тихо прошелестела барышня и, пошатнувшись, припала к стене.

Окинув Варю строгим взглядом, Константин Фёдорович сказал:

– Сдаётся мне, что этой ночью вы плохо спали. Давайте-ка я вас провожу…

– Нет, нет, – залепетала барышня, – пойдёмте скорее к Анне Павловне, она ждёт вас.

Делать нечего, пришлось подчиниться.

– Но только если позволите придержать вас за локоток, – поставил условие генерал.

В покоях княгини было темно и душно. Шторы плотно закрыты, на прикроватном столике мерцала свеча, сильно пахло ладаном. В тусклом свете генерал различил силуэт Ольги Григорьевны; женщина, склонившись над постелью, прошептала:

– Матушка наша, Анна Павловна, вот Константин Фёдорович подошёл. – И посмотрев на Зорина, поманила его рукой. – Только говорите тихо. Ночью удар случился, сейчас княгине нужны тишина и покой.

Новость была ужасной. Удар! Как? Почему? Весь вечер княгиня великолепно держалась, а примирение с Аннет вообще сделало чудо. Зорин приблизился к больной. Княгиня лежала в окружении десятка подушек и смотрела на генерала широко открытыми глазами.

– Вы ведь знаете, что Аннет убита? – очень внятно спросила Рагозина.

Константин Фёдорович дрогнул. Так вот, значит, какова причина удара княгини. Аннет мертва. Но как такое может быть?

– Теперь вижу, что не знаете. Варя не сказала, – холодно отметила Рагозина.

За спиной генерала послышались сдавленные рыдания.

– Простите меня, не смогла я и рта раскрыть, чтобы сказать… Бедная, бедная Аннет…

– Лиза, – с усилием вымолвила старуха, – выведи её и дай рюмку настойки. Пусть успокоится.

Из тёмного угла комнаты выплыл ещё один женский силуэт и, обхватив Варю за плечи, увлёк за собой. В комнате остались только трое.

– Матушка, да как же это, – принялся причитать Зорин, – да кто ж на такое злодеяние отважился?

Княгиня повелительно подняла руку.

– Ольга, помоги мне сесть.

Лисина тут же завертелась и засуетилась.

– Да нельзя ж вам, Анна Павловна, голубушка. Доктор не велел…

– Цыц, окаянная! – напрягаясь от усилий, прохрипела старуха. – Делай или убирайся. А я с Константином лёжа разговаривать о таком не стану. Или ты хочешь, чтоб я встать вздумала?

– Нет, нет, матушка, уж лучше сидя, – покорно согласилась Ольга Григорьевна и, припав к княгине, помогла ей сесть, подоткнув под спину побольше подушек. – Вот так, кажется, хорошо.

– Отойди, не мельтеши здесь, голова от тебя кружится. – Княгиня попыталась отбросить одну из подушек, но сил не хватило. – Дай-ка мне микстуры, да поживей.

Проглотив лекарство с ложки, Рагозина немного посидела с закрытыми глазами, набираясь сил. Наконец, тяжело вздохнув, она обратилась к Зорину:

– Конец мой близок, знаю. – Она дёрнула кистью, останавливая Зорина, уже открывшего рот, чтобы что-то сказать. – Не перебивай.

Константин Фёдорович, как это бывало всегда, склонил голову в подчинении.

– Анюты моей больше нет среди живых. И меня скоро не будет. Но это меня не пугает. Смирилась и приняла это. Жизнь я прожила бурную, старость тоже была ничего. Мои пятничные приёмы Москва ещё долго помнить будет, – Анна Павловна горько усмехнулась. – Но вот чего я боюсь… Боюсь, что злодей, сотворивший такое с Анютой, не будет наказан. А ещё боюсь, очень боюсь, что этот злодей не только избежит наказания, да ещё и денежки мои получит. И будет на них жить-поживать и про меня с Анютой с кривой усмешкой вспоминать.

Рагозина часто задышала и затрясла головой. Ольга Григорьевна бросилась к старухе с каплями. Вскоре княгиня смогла продолжить, но голос её слабел с каждым словом:

– Прошу, друг мой, проследи за расследованием. Чтоб нашли убивца внученьки моей. А я уж постараюсь до этого часа продержаться, дожить. Хочу подлеца из духовного вычеркнуть… Ради этого сейчас жить буду… – Княгиня опять захрипела, но быстро оправилась. – Ты, Константин Фёдорович, первым делом езжай к графу Николаю Алексеевичу Вислотскому. Кидайся ему в ноги, проси моим именем. Пусть возьмётся за расследование и способности свои в ход пустит. Сердце моё подсказывает, что только он и сможет во всём разобраться. А коли не пожелает помочь, напомни про неоплаченный долг его отца передо мной, как найдёт убивца – так и расплатится.

Вот уж чего полковник Смоловой не собирался делать, так это привлекать к расследованию этого выскочку из высшего света. Хотя, с другой стороны, с волей княгини, высказанной при свидетелях, он не считаться не имел права. Вот и как теперь выкручиваться из этой ситуации? Смоловой, шумно дыша, мерил свой небольшой кабинет шагами и размышлял. В движении ему всегда приходили хорошие идеи.

Покидая злополучный особняк, Илья Наумович решил домой не возвращаться, а сразу поехать в полицейское управление. Спать сегодня ему уже не придётся, так что нечего время попусту терять, надо начинать дело. А дело, по мнению старого сыщика, предстояло прескверное и презапутанное. Никогда ещё на его памяти не использовали в качестве орудия убийства вязальную спицу. Значит ли, что злодеяние совершила женщина? Только это уже пахло скандалом. Если же учесть, что все фигуранты из высшего московского общества, да ещё на пятничном приёме княгини Рагозиной (весь свет у неё столовался), то страшно было даже подумать о том, что будет, когда вся эта история станет достоянием общественности. А от мысли, что придётся беседовать с каждым из гостей княгини, у Смолового затряслись поджилки. И как он вопросы таким персонам делать будет?

Но сперва стоило решить, как поступить с просьбой, точнее требованием, княгини привлечь к расследованию графа Вислотского. И тут полковник довольно хмыкнул. Как же он раньше об этом не подумал? Ему ведь велено привлечь графа к расследованию, но уж если граф сам не захочет, а полковник никакого влияния на Вислотского не имеет, так и поделать будет нечего, придётся обходиться своими силами. Граф, известный в последнее время нелюдимым характером, даже на порог полицейского не пустит. Вот и славно получится! И воля княгини учтена, и расследование пойдёт своим чередом без нежелательных советчиков.

Смоловой тут же вызвал дежурного, при нём набросал короткое письмецо и, запечатав в конверт из дешёвой грубой бумаги и скрепив сургучом, велел немедля доставить его по адресу. И обязательно внести эти действия в протокол ведения дела, чтобы потом сослаться на эту запись при случае.

Покончив с этим, Илья Наумович остался в кабинете один. Запалив пару дополнительных свечей, он достал из бумажной папки за номером 113 исписанные листы, то были протоколы, составленные писарем в доме Рагозиной, и, разложив их на рабочем столе, стал повторно изучать. Расследование началось, и требовалось собрать улики, узнать как можно больше о жертве, очертить круг подозреваемых и, конечно, разобраться с мотивами и возможностями всех фигурантов. Вычислить и обязательно поймать душегуба. Но до этого ещё далеко, а пока надо дождаться заключения доктора Линнера.

Из крытого экипажа, запряжённого молодым рыжим жеребцом, поспешно выбрался высокий седоусый генерал и, плотнее запахнув подбитый мехом плащ – утро выдалось промозглое, – направился по широкому двору к дубовым дверям господского дома. К нему наперерез из соседнего флигеля бросился офицер. Заметив движение, генерал остановился и, взглянув в лицо молодого человека, охнул:

– Громов, ты, что ли? Ты как здесь оказался?

Офицер вытянулся и щёлкнул каблуками:

– Так служу я здесь, Константин Фёдорович. У графа адъютантом.

– Стало быть, и живёшь здесь? – прищурившись, спросил Зорин.

– Так точно. Во флигеле, – Громов покосился на небольшую каменную постройку. – С тётушкой моей проживаем.

Константин Фёдорович одобрительно кивнул. Но, вспомнив о цели своего визита, сделался по-деловому сух:

– Надо бы мне с графом переговорить немедля.

Громов замялся. Молодой человек тянул с ответом, не желая расстраивать генерала, но в то же время робея перед ним.

– Тут такое… – Василий сглотнул, – граф не велит никого к себе пускать. Ни знакомых, ни родственников, ни чиновников.

– Это дело не терпит отлагательства. Срочное дело, – в голове генерала скользнуло раздражение. Знал он, что граф Вислотский не появляется в обществе, но чтоб вот так, запереться в своём доме и адъютанта использовать в качестве цепного пса, чтоб отпугивать нежелательных посетителей, это уж слишком. – Ты, Василий, сходи к начальнику своему и доложи, что генерал Зорин разговор к нему имеет. – Помедлив, он добавил: – По поручению княгини Рагозиной, что сейчас на смертном одре находится.

Офицер не шелохнулся. Он стоял, преграждая путь генералу.

– Граф отдал мне приказ, и я не имею права его нарушать. Иначе мне одна дорога – под трибунал, – собравшись, отрапортовал Громов.

– Да что ж здесь такое происходит? – Зорин не на шутку рассердился. – Я генерал, а ты – офицеришка жалкий – смеешь мне перечить? Да я рапорт о твоих действиях сегодня же в Петербург отошлю! А ну, живо бегом к графу!

Громов аж зажмурился, до того ему страшно сделалось. Даже столько не за себя, сколько за тётушку его единственную. Не выживет она без него, одни они друг у друга на этом свете родные души остались. Но приказ графа Василий нарушить не смел.

– Значит, не пойдешь? – Зорин в порыве негодования хотел уже оттолкнуть офицера и пойти напролом, как в былой молодости.

Дубовая дверь распахнулась. На пороге показался стройный господин в светлом кашемировом пальто и высоком цилиндре. На вид мужчине нельзя было дать больше тридцати лет. В одной руке он держал трость, на которую опирался во время ходьбы, в другой саквояж. Острые черты лица, тонкие губы, густые тёмные волосы, непослушно выбивающиеся у висков, выдавали человека волевого и не обделённого интеллектом. А пронзительные зелёные глаза, сверкающие из-под широких прямых бровей, излучали холодное спокойствие и уверенность. Сильная хромота была его единственным дефектом.

– Доброе утро, Константин Фёдорович! Вы, как я полагаю, за мной приехали, – не спросил, а утвердительно сообщил господин.

Зорин только крякнул да удивлённо моргнул. И откуда такая информированность? Видать, не зря по городу молва ходит о связях графа с самим…

– Из полицейского управления официальное письмо получил. Княгиня и там свои порядки устанавливает. – Тело графа подрагивало от напряжения, а рука в тонкой кожаной перчатке с силой сжимала трость. – Я к вашим услугам, генерал.

Громов продолжил стоять на месте, большим усилием заставляя своё лицо не выказывать крайнее изумление. Впервые с начала службы у графа Вислотского он увидел своего начальника выходящим из дома в таком элегантном виде, с явным намерением куда-то отправиться.

– И ты, Василий, тоже собирайся, – повелительно сказал Николай Алексеевич адъютанту. – Жду тебя через час в «Мраморном слоне». Погостим какое-то время у Анны Павловны.

Глава 6

В отличие от прочих государственных заведений Москвы полицейское управление было одинаково людно что в рабочие дни, что в воскресные, что в праздники. По его узким длинным коридорам с множеством дверей ночью и днём ходили различного сорта люди – молодцы в обтягивающих форменных мундирах и начищенных сапогах, высокие чины в расшитых погонах и при сабле на боку, но чаще всего то были подозрительные личности такого вида, что в приличный дом их бы и на порог не пустили. Управление бурлило жизнью во всех её проявлениях, и суета здесь заполняла всё свободное пространство.

Быстрым шагом доктор Грег Линнер пересёк этаж, остановился у белой, недавно выкрашенной двери и постучал. Дверь сразу распахнулась. Полковник Смоловой с нетерпением на лице пригласил Линнера внутрь.

– Ну-с, доктор, чем порадуете? – спросил полковник, плотно прикрывая дверь, чтобы отгородиться от шума.

– А порадовать-то есть чем, – усмехнулся врач. Он вынул из-за пазухи сложенный в несколько раз лист бумаги и протянул Илье Наумовичу. – Зная вашу щепетильность и любовь к порядку, всю полученную мной информацию я изложил в этой записке.

Смоловой стал жадно читать. Сначала брови сыщика сдвинулись, лоб сморщился, полковник запыхтел от напряжения, а потом охнул и с силой опустился на небольшой старый диванчик, стоявший у одной из стен кабинета. Диван жалобно застонал.

– Это же всё упрощает! – Смоловой поднял сияющие глаза на Линнера. – Уж чего-чего, но такого подарка я давно от судьбы не получал.

Полковник вскочил и, потирая руки, затоптался на месте. Кабинет был настолько тесным, что в присутствии гостя ходить было невозможно.

– Значит, если я правильно понял, наша жертва действительно была убита вязальной спицей, – начал перечислять Смоловой.

Линнер кивнул.

– И после свершения сего насильственного акта, как втыкание спицы в шею, жертва смогла оставаться живой не более… – Смоловой ещё раз заглянул в записку доктора, – не более двадцати минут.

– Я бы сказал десяти-пятнадцати, но с учётом того, что жертва была молода и здорова, я указал двадцать минут. Но это максимальный предел, дольше которого ни один человек с такой раной прожить не в состоянии, – счёл нужным пояснить доктор.

Илья Наумович завертелся как волчок, оглядывая все бумаги, разложенные по кабинету. Часть из них лежала аккуратно в ряд на письменном столе, другая – на подоконнике, третья – на узком комоде, переделанном под картотеку.

– Ах, вот они! – Смоловой порывисто схватил листки с подоконника. – Показания лакея Сидора Хворина. Так-так-так… – Полковник переводил взгляд с одной бумаги на другую. – Вот, значит, что получается. Мы знаем точное время смерти Белецкой, это двенадцать минут после двух часов ночи субботы – время, когда горничная Анфиса Салова начала будить её в столовой, чтобы препроводить на отдых. Так. А Хворин показал, что запер парадные двери за последним гостем без четверти два. Как же это замечательно выходит!

Грег Линнер озадаченно смотрел на полковника, не понимая, чему тот радуется.

– Исходя из вашего заключения, – продолжал Смоловой, – мы видим, что убийство произошло не ранее, чем без восьми два. Вот они, эти ваши двадцать минут, что Белецкая могла прожить! Значит, спицу в неё воткнули уже после того, как последний из гостей вышел из дома.

Полковник опять затоптался на месте. На лице его выступил пот. Подобные математические вычисления всегда давались ему с трудом.

– А так как гостей в доме не осталось, получаем, что убийца проживает в особняке княгини Рагозиной, а это уже не так много народу. – И со вздохом облегчения добавил: – И мне не придётся опрашивать весь московский высший свет. Вот что значит для меня ваше заключение, сударь. Премного вам благодарен.

В дверь снова постучали. Вошёл дежурный с ответным письмом от графа Вислотского. Пробежав его глазами, полковник громко выругался, потряс головой и, видимо смирившись, тяжело вздохнул.

– А вот эти новости совсем не по мне, – сообщил он собравшемуся уходить Линнеру. – Всего вам хорошего, доктор. Да хранит вас Бог.

Прибытие графа Николая Алексеевича Вислотского прошло почти незаметно. Все домашние были погружены в траур по Аннет и переживания о здоровье Анны Павловны, и на хромоногого незнакомца внимания не обратили. Генерал Зорин в связи с этим взял все хлопоты по обустройству гостя на себя.

Рассудив, что недуг графа не позволит ему по несколько раз на дню взбираться по лестнице на второй этаж, где размещались гостевые комнаты, Константин Фёдорович велел мадам Дабль переоборудовать кабинет княгини. Расположение его было более чем удачное для человека, ограниченного в передвижениях. Кабинет находился на первом этаже рядом с парадной столовой, где и произошло убийство.

Сдвинули часть мебели к стене, освободив достаточное пространство, и поместили в кабинет тахту. К камину по просьбе графа были придвинуты два кресла так, чтобы можно было греть у огня ноги. В центр кабинета перетащили дубовый письменный стол.

– Ваш адъютант может занят смежную комнату, – сообщила графу экономка. – Она маленкая, зато рядом. Хозяйка использует её как склад. Кроват там уже поставили.

Сделав неловкий при её росте поклон, мадам Дабль ушла, оставив Николая Алексеевича одного.

Граф обвёл взглядом своё временное жилище. Кабинет был просторным, с высоким потолком. Два узких окна, обрамлённые тёмно-зелёными портьерами, выходили во двор. Вдоль стен стояли высокие книжные шкафы, заполненные томами в дорогих переплётах. Но в целом кабинет был безликим, он мог принадлежать кому угодно. Не было здесь тех милых безделушек, что привозятся из дальних стран или получаются в подарок на праздники и придают особую одухотворённость, как бы являя отражение души хозяина. Сдвинутая к дальней стене мебель была закрыта чехлами. Это показывало, что кабинетом давно не пользуются. Вот только кресла да письменный стол были перемещены по желанию гостя.

В приоткрытую дверь юркнул лакей, опустился на колени и, с любопытством исподтишка поглядывая на гостя, начал разводить в камине огонь. Весело затрещали поленья, пахнуло дымом, комната ожила.

Вислотский, опираясь на трость, сделал несколько тяжёлых шагов по кабинету и остановился у входа в смежную комнату. Толкнув дверь, он оказался в помещении с крошечным оконцем, упирающимся в белёную стену, от этого комната казалась ещё меньше. Справа и слева от окна стояли этажерки, старомодные комоды, доверху забитые пыльным хламом. Здесь, в отличие от кабинета, не считали нужным поддерживать порядок. Трость графа упёрлась в низкую кровать, занимавшую половину всего свободного пространства. Экономка была права, назвав эту комнату маленькой. Но Василию Громову лучше быть поблизости, так что придётся ему потерпеть.

Быстро пробежав глазами по полкам, Николай Алексеевич о чём-то задумался. Его зелёные глаза в этот момент потемнели и стали походить цветом на мутное лесное озеро. Так неподвижно простоял он несколько минут, потом вернулся в кабинет. Лакея там уже не было. Граф занял одно из кресел перед пылающим камином и вновь отрешился от мира.

Сборы Громова затянулись. Свои вещи он собрал за десять минут, много ли ему надо? А вот с вещами графа пришлось повозиться. Первый раз всё-таки из дома уезжали. Хорошо, хоть Глафира Андреевна пришла на выручку и помогла собрать всё необходимое. Но если пребывание в особняке княгини Рагозиной продлится дольше пяти дней, придётся Василию приехать за новой порцией свежих вещей. Самое необходимое уместилось в большой сундук, который при помощи Саида, кучера графа, Василий затащил на сиденье открытой коляски.

Молодой черкес, которого все кликали Саидом, служил у графа уже года три и был предан своему хозяину по-звериному. В первые дни Громов косился на кучера с неодобрением, не понимая, что граф в нём нашёл. Черноглазый, чернобородый, с вечной лохматой папахой на голове, своей внешностью Саид скорее походил на разбойника, чем на кучера уважаемого господина. Но по прошествии нескольких месяцев, что Громов служил у графа, он переменил мнение о кучере и стал относиться к нему с уважением. Опять же этому способствовала тётушка, с первой встречи нашедшая общий язык с молодым Саидом.

В особняк княгини Василий прибыл с небольшим опозданием. Там его уже поджидал Зорин. Дав распоряжение лакеям относительно вещей графа, Константин Фёдорович повёл адъютанта внутрь, попутно разъясняя распорядок жизни в доме.

– Вы с графом будете занимать кабинет княгини на первом этаже.

Громов почтительно склонил голову, давая понять, что благодарен за такую предусмотрительность. Иногда, видя, как граф ковыляет по своему огромному московскому дому, Василий ловил себя на мысли, что жалеет его. Но стоило адъютанту взглянуть Вислотскому в лицо, увидеть его колючие глаза, сдвинутые брови, как волна жара накрывала Громова, и он понимал, что ничего хорошего от своего начальника ему ждать не придётся.

– Вот дверь в кабинет. А эта – в вашу комнату. Она смежная с комнатой графа. Думаю, вы устроитесь вполне сносно, – Зорин говорил по-военному короткими фразами. – Если будут вопросы, обращайтесь к мадам Дабль. Она здешняя экономка. Несчастье подкосило её, но скоро она оправится. И вот ещё что: граф хотел повидаться с Анной Павловной по прибытии. Я сообщу, как только она будет готова его принять. А сейчас я вынужден оставить вас. Дела.

Генерал Зорин удалился, предоставив Василия самому себе. Сначала следовало доложить графу о своём прибытии, Громов подошёл к двери в кабинет, но, подняв руку, чтобы постучать, остановился. Граф был не один. Из кабинета слышался незнакомый хриплый голос. Громов не стал мешать разговору и отправился в отведённую ему комнату.

Открыв дверь, Василий присвистнул: помещение оказалось просто замечательным, тёплым и даже с окном. По стенам была расставлена старинная мебель, все полки которой занимали диковинные вазы, шкатулки, каменные и фарфоровые статуэтки и прочие изысканные безделушки. На противоположной от окна стене находилась ещё одна дверь. Она оказалась приоткрыта. И всё, что произносилось в смежной комнате, Громов мог слышать, как будто сам находился там.

– Довожу до вашего сведения, граф, – хрипел низкий голос, – что официально расследование поручено мне. И самодеятельности я не потерплю. Я безмерно уважаю княгиню Рагозину, но не считаю её вправе указывать полицейскому управлению, как распутывать преступления. В то же время я не могу не считаться с просьбой столь уважаемой в городе особы.

Здесь говоривший запнулся, видимо сбив от усердия дыхание. Дышал он шумно, отфыркиваясь. Громов ждал, что скажет на это граф, но тот молчал, давая собеседнику высказаться до конца.

– Так вот, мои условия таковы, – продолжил говоривший, – я предоставлю вам доступ ко всем официальным документам, касаемым расследования. Также, по протекции генерала Зорина, вы сможете присутствовать на официальных допросах, которые я буду лично вести в этом доме. Как я понимаю, с вашей-то ногой не наскачешься по полицейским управам, – здесь раздался громкий смешок.

Василий вздрогнул, услышав ледяной голос графа:

– Премного вам за это благодарен, полковник. – И будто не заметив насмешки, продолжил: – Зато мой адъютант вполне здоров. И ему не составит труда, как вы выразились, скакать по полицейским управам. Ведь там вы хотите беседовать с домашней прислугой княгини?

Повисла пауза. Гость медлил с ответом. Щёки Громова запылали. Неужели он тоже будет принимать участие в расследовании?

– Что ж, – наконец отозвался полковник, – думаю, это возможно устроить. И он же тогда будет передавать вам бумаги на ознакомление и возвращать их обратно мне. Не придётся занимать время моих ребят. Вот и договорились.

Послышались шаги, видимо, гость собрался уходить.

– И вот ещё что, граф, – голос полковника звучал глухо. – Я предоставлю вам лишь официальную информацию. Не рассчитывайте, что вы получите доступ к моим мыслям и выводам. И уж конечно, я не сообщу вам ответы на вопросы, кто убил Анну Белецкую и по какой причине он это сделал, раньше, чем подам рапорт моему начальству.

– Меня это вполне устраивает, – Вислотский тоже понизил голос. – Тем более что меня интересуют ответы на совсем другие вопросы. Кто придумал маскарад с переодеванием? И кто убил княгиню Рагозину?

Глава 7

Илья Наумович Смоловой потерял дар речи. Вперив свои небольшие глазки в фигуру опирающегося на трость графа, полковник открыл рот и так простоял достаточно долго.

– Знаете что, сударь, – наконец он смог заговорить, даже не пытаясь скрыть раздражение. – Я много всякого про вас слышал. И если бы мы с вами были равны по статусу, я бы уж не стал сейчас сдерживаться. Но вы граф, и это накладывает на меня обязательства. Так что, пожалуй, я оставлю свои мысли при себе, как и обещал. Скажу лишь, что вы заблуждаетесь, никакого маскарада в доме княгини Рагозиной не происходило, это был пятничный приём. И также доведу до вашего сведения, что Анна Павловна жива, хоть и не вполне здорова. Вот я и ответил на ваши вопросы. А теперь я откланяюсь. Жду вашего адъютанта с документами не позже полудня. В это время я начну беседы со свидетелями и подозреваемыми в столовой, что здесь по соседству. При желании вы можете присутствовать, но я не настаиваю.

Как только за полковником закрылась дверь, Николай Алексеевич с невозмутимым видом вновь опустился в кресло. Неуравновешенность полицейского его не тронула, что ещё можно ожидать от такого неотёсанного служаки? Взяв папку с предоставленными ему полицейскими отчётами и бумагами, граф, хоть уже мельком проглядел их за время разговора с полковником, погрузился в их изучение.

– Василий, подойди, – спустя некоторое время позвал адъютанта граф.

Громов поспешно выбежал из своей комнатушки и вытянулся перед графом.

– Формальности сейчас ни к чему, – Вислотский указал на второе кресло. – Садись, всё прочти и постарайся запомнить как можно больше. Любая мелочь может стать очень важной и повлиять на конечный результат расследования.

Перед Громовым находился другой, незнакомый ему граф Вислотский. Этот граф был с тонким вкусом одет, тщательно выбрит, спина его не сгибалась, а была удивительно прямой. Но больше всего Василия поразила перемена в выражении глаз начальника, которые теперь излучали мягкое сияние, и Громову даже показалось, что надежду.

– Так, значит, мы действительно берёмся за это дело? – Громов попытался скрыть восхищение в голосе, но у него не вышло.

Граф поднял взгляд на офицера, лицо его мгновенно вернулось к своему обычному выражению ненависти ко всему. Зелёные глаза провалились и стали почти чёрными.

– Мне не оставили другого выбора, – холодно процедил он. – Никогда не имей неоплаченных долгов. Это тебе мой совет.

Судорога пробежала по телу Вислотского, отразившись на лице гримасой боли, но лишь на секунду. Граф, стиснув подлокотники кресла, в котором сидел, молча смотрел на огонь. Вскоре он взял под контроль свои чувства и действия и вновь превратился в изящного, утончённого господина, свободно раскинувшегося в кресле перед камином. Коротко кивнув Василию, граф ещё раз указал на соседнее кресло.

Василий, находясь в недоумении от таких резких смен настроения графа, всё-таки решил считать происходящие события своей удачей. Неужели судьба наконец сжалилась над ним? Всё время, что он жил рядом с графом, он то и дело слышал обрывки невероятных и даже пугающих историй, в которых Николай Алексеевич считался замешан, но никаких фактических подтверждений не находил. Только слухи да сплетни. И Громов уже решил, что всё это враки и верить ни во что не стоит, как вдруг ему с сего дня придётся участвовать в детективном расследовании! Быть правой рукой графа! А может, и самому поймать злодея и сделаться героем.

Документов оказалось немного: протокол о прибытии на место преступления и его первичном осмотре, пять-шесть листков с краткими показаниями слуг и заключение врача, подписанное именем Грега Линнера. Решив подойти к новому для себя делу ответственно, Громов прочитал каждый лист по два раза, после чего повторил про себя всё, что казалось ему важным и значимым. Создалось ощущение, что Василий опять вернулся в школу и учит заданный строгим учителем урок.

Огонь в камине почти догорел, красные головешки обдавали сидевших волнами жаркого воздуха. Граф вытянул больную ногу поближе к теплу.

– И каково твоё мнение? – спросил он Громова, ёрзающего от нетерпения в кресле.

– Об убийстве? – встрепенулся Василий.

– О документах, – уточнил граф.

Громов пожал плечами.

– Документы как документы. Самые обычные. – Но, тут же сообразив, что граф неспроста задал этот вопрос, попытался выразить своё мнение: – Очень уж они пространные. Все занимались обычными делами и ничего не видели.

Вислотский едва заметно качнул головой.

– А что скажешь о врачебном заключении?

– Скажу, что это оказался самый сложный для моего понимания текст. Даже не уверен, что до конца его разобрал, – искренне сознался Василий.

– Хм, – граф поднял левую бровь, была у него такая привычка. – Как по мне, так это здесь самый стоящий документ. Хотя и показания одного из лакеев тоже следует запомнить… И проверить…

Опустив руку во внутренний карман сюртука, Николай Алексеевич извлёк оттуда небольшую записную книжечку, инкрустированную перламутром и серебром. Это была дамская бальная книжка, так называемый карне де баль, в такие барышни записывали очерёдность танцев и кавалеров на балах. Василий уже видел эту вещицу у графа и недоумевал, зачем граф носит женский аксессуар. Откинув крошечный замочек и отделив от записной книжки изящный карандаш, Вислотский сделал им две пометки на пластине из слоновой кости, именно такими были страницы в его карне де баль, а затем снова спрятал книжечку в карман.

В дверь заглянул генерал Зорин и сообщил, что княгиня готова принять графа.

Парадная столовая по требованию полковника Смолового была переоборудована в допросную. Со стола убрали все подсвечники и скатерти, стулья и кресла разместили определённым образом, у дверей опять встали полицейские. Илья Наумович задумчиво сидел за столом, перед ним лежали два списка. Первый из девяти имён, второй из двадцати пяти. Предстояло решить, кого из них допрашивать здесь, в особняке, а кого отправить в полицейское управление.

Итак, в доме постоянно проживало тридцать четыре персоны. Девять из них – это хозяйка с её родственниками и гостями. Но если быть точным, с учётом убитой Белецкой их оставалось восемь. Смоловой взял в руку перо и, обмакнув в чернила, зачеркнул одну из строчек в коротком списке. Этих в полицейское управление возить нельзя, значит, придётся беседовать здесь.

Теперь предстояло разобраться со списком номер два. Из двадцати пяти фамилий три в нём стояли особняком. Это были экономка княгини мадам Агата Дабль, главный повар месье Сильвен Ришар и садовник мистер Лукас Грин. Все иностранцы и работают у княгини по найму. Оставшиеся же слуги в количестве двадцати двух душ были рагозинскими крепостными. В ночь убийства пятерых из них уже подвергли первичному допросу, но здесь полковник Смоловой решил не мудрить и не исключать их из общего списка. Вдруг что ещё интересное от них узнается?

Смоловой засопел и склонил голову набок, отчего приобрёл удивительное сходство с бульдогом. Он вновь потянулся пером к чернильнице и зачеркнул имя экономки. Взяв короткий список, полковник вписал в него Агату Дабль.

– Пожалуй, дамочка сможет пролить свет на многие тайны этого дома, – пробормотал он себе под нос.

Сразу за Агатой Дабль в списке появилось имя горничной Анфисы Саловой. Она, можно сказать, и обнаружила скончавшуюся Белецкую. После некоторых раздумий список дополнился именем Луки Грина. В его внешности читалось аристократическое происхождение, и полковник, пожалев молодого человека, решил не травмировать его психику посещением полицейского управления. Таким образом получалось, что допросу в особняке должны подвергнуться одиннадцать персон, а в участок отправятся двадцать три.

Вручив копию длинного списка Ивану Фролову, самому толковому из своих подчинённых, Смоловой махнул рукой:

– Этих забирай в управу, но не всех сразу. Дом без прислуги оставлять нельзя. Согласуй очередность со здешней экономкой, она такая высоченная француженка, не ошибёшься, – полковник криво усмехнулся. – Хорошенько потряси их. Если надо, и попугать не грех. Пусть выкладывают, кто где был и чем занимался в конце вчера. Особенно сделай упор, не заметил ли кто из них чего необычного. Может, услышали что-то? Или увидели? В общем, всё как всегда. И подробные отчёты мне на стол.

Переведя взгляд на каминные часы, было без трёх минут двенадцать, Илья Наумович велел писарю приготовиться вести протокол, а полицейскому, что стоял у двери, пригласить к нему служанку Салову. Начинать следовало именно с неё, чтобы выстроить ход событий, предшествующих убийству.

А пока суд да дело, может, и обыски, что ведутся сейчас в комнатах на втором этаже, дадут свои результаты.

– Проходи, милочка, садись, – повелительно приказал Смоловой, когда в столовую в сопровождении полицейского зашла испуганная служанка.

Следом за ней в дверях появились граф Вислотский и его адъютант. Громов, подскочив к полковнику, положил перед ним бумажную папку с документами, щёлкнул каблуками и тут же вновь скрылся за дверью: ему следовало поторопиться, чтобы успеть на допросы в полицейское управление. Николай Алексеевич, уже побывав в покоях княгини Рагозиной и после этого сменив официальный фрак на более свободный светло-серого цвета, неровной походкой, с усилием опираясь на чёрную трость с серебряным набалдашником, пошёл к окну, вдоль которого стояли в ряд несколько низких кресел, и опустился в самое дальнее из них, оказавшись таким образом вне поля зрения Ильи Наумовича. Салова с любопытством косилась на графа как на диковину.

– Итак, – начал полковник, привлекая внимание девицы, – расскажи-ка мне, Анфиса Андреевна Салова, двадцати пяти лет от роду, урождённая в деревне Мураши, что в Московской губернии, всё, что знаешь о вчерашнем происшествии.

Анфиса под суровым взглядом полицейского сжалась:

– Ох, ваше высокоблагородие, да неужто вы меня в убивстве подозреваете? Не я это, не я. Вот вам крест.

И служанка неистово замахала рукой, осеняя себя крестным знамением. Смоловой хрипло кашлянул, отчего брылы на его лице заходили ходуном.

– Ну уж сразу высокоблагородие, хе-хе. Но ты, девка, не юли, по глазам вижу, что есть что мне рассказать. Так что выкладывай, а иначе придётся тебя… – тут Илья Наумович сделал паузу, давая впечатлительной девке самой додумать, что же с ней может случиться.

Салова вдруг сорвалась с кресла, на краешке которого сидела прямо напротив полковника, повалилась на пол и лбом припала к паркету.

– Есть, ваше высокоблагородие, есть за мной грех. А за кем не водится? Всё расскажу без утайки, как на исповеди расскажу.

Говор у Саловой был на редкость правильный, слова она произносила чётко, концы не проглатывала и не растягивала, как бывало у деревенских. Полковник не удивился бы, если б узнал, что эта горничная и алфавиту выучена. Современные господа любят образованных слуг, из-за чего самых смышлёных заставляют учиться, а потом забирают в городские дома прислугой.

– Ну, ну, я слушаю, – подбодрил служанку полковник, а сам сделал знак писарю, чтобы внимательнее вёл протокол и слов не пропускал.

– То третьего дня случилось, сразу после господского завтрака. Хозяйка тогда в саду прогуливалась, Дунька её возила. А мне мадам наказала недоеденное с тарелок собрать и на кухню-то отнести, – Анфиса продолжала стоять на коленях, молитвенно сложив руки. – Так вот, стала я, значит, стол обходить, на тарелки смотрю, а…

– Этот стол? – полковник с силой хлопнул по деревянной поверхности раскрытой ладонью, отчего звук вышел шибко звонким.

– Нет, не этот. Завтраки в другом помещении накрывают. В столовой, что со стеклянными дверями, сквозь них в сад можно выйти, – пояснила Анфиса.

– Понятно, понятно. Давай продолжай.

– Так вот, осматриваю я тарелки, а там чего только нет. – Салова опять закрестилась. – И бес попутал. Соблазну не смогла устоять. Взяла я кусок белого мяса – и в рот. И нет чтобы остановиться. Не смогла…

– Ты что ж, сейчас признаёшься мне, что хозяйскую еду со стола таскала? – наконец поняв, к чему ведёт служанка, посуровел Смоловой. – Время моё тратить попусту вздумала?

– Нет же, сударь, я к тому веду, что как только я взяла маленький кусочек бисквита с крэмом, – последнее слово Анфиса произнесла на французский манер, – портьеры заколыхались, и из-за них вышли Фирс Львович с Анной Сергевной. Застукали они меня с поличным. Но я бы не в жизни! Пусть лучше мне руку отрубят, чем я помыслю нехорошее сделать.

Смоловой призадумался: а ведь и вправду мотив-то здесь есть. Да только Фирс Львович живёхонек, а убивать одного свидетеля, оставляя невредимым другого, как-то глупо. В чём они могли эту девку голодную обвинить? Что объедки барские таскает? Нет. Это к делу не относится.

– Но в своё оправдание вот что могу сказать, – оказалось, Салова ещё не закончила. – Вчера вечером на приёме все были уверены, что в кресле сидит хозяйка наша, Анна Павловна. А то, что там окажется Анна Сергевна, и подумать-то было не с чего.

– Это почему же? – удивился Смоловой. Его полицейский опыт подсказал, что сейчас он узнает нечто важное.

– Так как же это? Сначала Анна Павловна ходила на вечере в этом платье да в чепце кружевном. Ох и дорогое на нём кружево! Говорят, будто не одну тыщу стоит!

– А ну-ка, не отвлекайся! – прикрикнул на служанку полковник. – По делу говори, по делу.

Анфиса закивала и продолжила:

– И в этих же одеждах и чепце потом Анна Сергевна оказалась, – она всплеснула руками, не зная, как ещё это можно объяснить. – Дунька ж больная второй день лежала, вот мадам меня на замену и поставила. Я самолично Анну Павловну в эти кружева наряжала. Всё, всё помню. А потом вдруг раз, и не Анна Павловна в них, а Анна Сергевна. И хрипит так страшно, – Салова схватилась за горло, глаза горничной выпучились, наполнились слезами. – Бедная, бедная Анна Сергевна, красавица наша! Да кто ж посмел такое с барышней учинить? Вы уж, ваше высокородие, найдите злодея и заарестуйте его…

Подавшись вперёд и приняв позу молящейся, Анфиса завыла в голос.

В дверь скользнул худой высокий полицейский, одетый по всей форме. Он приблизился к полковнику и о чём-то быстро зашептал ему в самое ухо. Смоловой в ответ раздул ноздри и закивал, выдавая крайнюю степень заинтересованности.

– И где ж они? Показывай, показывай…

Худой вытащил из-за пазухи два носовых платка и положил на стол перед полковником на некотором расстоянии друг от друга. Из того платка, что лежал справа, торчала одна вязальная спица, из того, что слева, – две.

Глава 8

Проведя бессонную ночь у постели княгини, Варя Мелех чувствовала себя разбитой и обессиленной. Вялость тела не пропала и после рюмки настойки, которую силой влила в неё Елизавета Добронравова. Так и просидела всё утро Варя в своей комнате неподвижно, глядя на серое небо за окном.

В то же время в душе Вари происходили изменения. Она то и дело ловила себя на мысли, что думает о странном молодом человеке из оранжереи. Таком неловком и застенчивом, как и она сама. Варя вспоминала его чистые голубые глаза за линзами очков, удивлённо смотрящие на экономку. Как она посмела с ним так разговаривать? Вспоминала испачканные землёй щёки и кончик носа садовника. Но как же это мило смотрелось.

Варя вздрогнула. Никогда в жизни она ещё не позволяла себе думать о мужчине с таким чувством. Никогда не замечала в себе столько решимости увидеться с ним вновь. Удивляясь себе, Варвара поднялась с кресла (откуда только силы взялись?), перед зеркалом пригладила волосы, оправила платье. Переодеваться не стала, лишь отколола изумрудную брошь с плеча и сняла с шеи нитку жемчуга, спрятала всё в резную шкатулку. Взяв с кровати шаль и набросив её на плечи, вышла из комнаты.

Пройдя коридор и спустившись по лестнице на несколько ступеней, Варя в нерешительности остановилась. Что она собирается делать? Отец рассчитывает на её брак с Борисом, постоянно говорит, как многое от этого зависит. Но в то же время вчера на приёме княгиня Рагозина чётко дала Варе понять, что не позволит внуку связать себя брачными узами с ней.

Снизу послышались голоса, один из которых принадлежал Константину Фёдоровичу, второй был незнакомым. Спустившись ещё на несколько ступеней, Варя увидела молодого офицера, что вчера весь вечер ходил за Лизой. Тон разговора Громова и Зорина был деловой, и Варя, решив не мешать, вновь поднялась по лестнице. Но вернуться в свою комнату не смогла, одно место в особняке притягивало её.

Выросшая в столице, единственная дочь своего отца, Варя с непониманием и даже некоторым пренебрежением относилась к разнообразной растительности, что в доме, что в саду, считая это уделом деревенщины. Видимо, годы, проведённые в обществе Фирса Львовича, не научили девушку видеть и понимать красоту природы. А мать, умершая во время неудачных родов вместе с младенцем, не успела привить своей маленькой дочери этого чувства. Варя знала, что в доме княгини есть оранжерея, но никогда интереса к ней не проявляла и не посещала её. Но сейчас барышня отчётливо поняла, что просто задыхается среди этой вычурной роскоши, окружающей её со всех сторон. Как свежего воздуха, захотелось Варе увидеть высокие пальмы, экзотические цветы и диковинные растения, названий которых она не знала.

Мужчины, что говорили подле лестницы, разошлись. Путь был свободен. Сбежав по ступеням, Варя свернула в галерею, ведущую через диванную залу к оранжерее. Запыхавшись от скорой ходьбы, барышня влетела в стеклянную комнату и полной грудью вдохнула тёплый, влажный, чуть сладковатый воздух тропиков.

Опустившись на диван, Варя подняла глаза к потолку и стала рассматривать пальмовые листья, по форме напоминающие огромные раскрытые ладони. На душе стало удивительно легко. Вытянув руки вверх и растопырив пальцы, она прищурилась.

– Очень даже похожи, – пробормотала Варя с улыбкой. – Если бы мои руки были зелёными, то возможно ли их было спутать с листьями?

Сидеть в оранжерее одной оказалось волнительно и интересно. Со всех сторон окружали Варю сказочные деревья, наполняли её мыслями и чувствами. Снова вспомнились голубые глаза и кроткая улыбка садовника. Узнать бы его имя. Так незаметно мечты окутали Варю, и она потеряла счёт времени.

К действительности её вернули громкие шаги.

– Ах вот ты где! – Фирс Львович был раздражён. Он тоже провёл бессонную ночь, но в отличие от дочери не пребывал в столь благостном состоянии. – Весь дом заполнен полицейскими. Рыскают, где им вздумается! А француженка только руками разводит, говорит, мол, это воля хозяйки, не чинить препятствий этим чурбанам.

Фирс Львович подошёл к дивану и сел.

– Ты очень бледна, но сегодня это хорошо. – Он всем корпусом повернулся к дочери. – Иди найди Бориса. Он всё-таки потерял кузину, хоть никогда я не замечал между ними теплоты в отношениях. Постарайся утешить его, выкажи своё расположение и готовность помочь.

От этих слов Варю бросило в жар. Самой подходить к Борису, навязывать ему своё общество. От стыда тело её сделалось скрипучим и негибким. Вялые руки вновь повисли как плети, а сердце почти остановилось.

Не обращая внимания на состояние дочери, Мелех торопливо поднялся и протянул руку Варе.

– Пойдём поищем его. – Потом нахмурился и перебил сам себя: – Хотя нет, сначала вернёмся в твою комнату. Надо посмотреть, убрались ли оттуда эти нелюди. – И, нервно хмыкнув, добавил: – А меня же самого первого обыскали! Все вещи перевернули, все бумаги… И чего они собирались найти? Ну пойдём!

Опустив голову, Варя покорно последовала за отцом. Она была полностью в его власти и помыслить не могла, чтобы ослушаться.

– Ох, и вы здесь, мистер Грин? – неожиданно громко воскликнул Фирс Львович. – Вы обладаете удивительной способностью быть незаметным.

Как и вчера, садовник стоял на коленях в самом дальнем углу оранжереи и что-то выкапывал из большого ящика с землёй. Увидев его, Варя пошатнулась. Неужели он всё это время был здесь? Значит, мог слышать, как отец заставлял её найти Бориса. В глазах девушки потемнело, и она чуть не лишилась чувств. Отец вовремя подхватил её.

– До чего же ты нежная, Варенька, – попенял ей Мелех, – так мы с тобой никогда наши дела не поправим. Мистер Грин, будьте добры, помогите мне усадить её на диван да присмотрите недолго. Я за нюхательной солью схожу.

Молодые люди остались одни. Открыв глаза, Варя уже не могла их отвести от искрящихся голубых глаз, от подбородка с ямочкой, от льняных локонов, в беспорядке торчащих в разные стороны.

– Вы Варя? – мягким голосом с чуть заметным акцентом спросил мистер Грин. – Меня зовут Лукас Грин, но все здесь называют Лукой. И вы можете…

Варя только вздохнула. Откуда же она возьмёт столько сил, чтобы произнести его имя?

– Я у Анны Павловны садовник. – Молчать было неловко, и Лука заговорил: – Летом за садом ухаживаю, а как холода наступают, я сюда перебираюсь. Здесь все мои любимые растения собраны. Только нежные они очень, сквозняков боятся и сразу болеть начинают. Вот я, как здешний лекарь, прописываю им лечение и сам же его даю… Но вам, я вижу, это утомительно?

– Напротив, мне очень интересно, – Варя услышала свой слабый голос. – В нашем доме никогда не было оранжереи. Здесь все деревья такие необычные…

– Так приходите сюда в любое время! И если позволите, я расскажу вам обо всём!

Первый допрос полковника Смолового не был завершён. Анфиса Салова так зашлась в плаче, что уже не реагировала на вопросы полицейского. Пришлось выставить девку за дверь.

Но перерыв пришёлся кстати. Илья Наумович резко развернулся в своём кресле и, уставившись на Вислотского, грозно спросил:

– Выкладывайте всё, что известно вам про маскарад.

Граф в ответ лишь лениво усмехнулся:

– Если мне не изменяет память, свои мысли мы договорились оставлять каждый при себе?

– Ваши мысли меня совершенно не интересуют, – полковник закрутился в кресле, ему было очень неудобно, так как граф находился у него за спиной. – А вот тот факт, что вы скрыли от следствия важную улику, может обернуться против вас.

– Вы ошибаетесь. – Граф покорно склонил голову, но выражение его лица при этом осталось холодное и надменное. – По этому делу мне известно меньше вашего. Я всего лишь излагаю свои мысли и предположения. Что же я могу поделать, коли они оказываются верными?

Не вытерпев, полковник вскочил с кресла и потребовал:

– Выкладывайте.

Николай Алексеевич пожал плечами.

– Если вам так будет угодно. Я всего лишь проанализировал информацию, что была в отчёте доктора Линнера.

– Но там про маскарад нет ни слова! – раздражённо уточнил Смоловой.

– Согласен. Но есть подробное описание одежды убитой. Дорогое французское кружево, чёрные перчатки выше локтя, чепец. Молодые барышни так нынче не одеваются. Да и сидела убитая в колёсном кресле хозяйки дома.

– Вот и я об этом подумал, – медленно пробормотал Смоловой. – Вы хотите сказать, что именно одежда покойной навела вас на мысль о маскараде? А раз одежда и кресло принадлежали Анне Павловне Рагозиной, то и убийца считал, что умертвил именно её, то есть княгиню. Так-так, вот, значит, как всё было на самом деле. И надо искать не убийцу Белецкой, а убийцу Рагозиной.

Смоловой зашагал по столовой от стены к стене и обратно. Мысли его замелькали, закрутились. Не подвёл полицейский опыт, дело и вправду было очень мудрёное. Проходя в очередной раз мимо стола, Илья Наумович остановил взгляд на носовых платках и спицах, что из них торчали.

– Ну что ж, продолжим. – И, кивнув молодцу у двери, приказал: – Проси сюда Елизавету Антоновну Добронравову.

Лиза вплыла в столовую, как это умеют делать только московские красавицы в трауре. Слегка опущенный подбородок, печальные тёмные глаза под дрожащими ресницами, на плечах чёрная с кистями шаль. Обведя всех присутствующих взглядом и ненадолго задержав его лишь на графе Вислотском, барышня грациозно опустилась в предложенное ей кресло и скрестила руки на коленях.

– Итак, – хрипло начал полковник, – прошу ответить на несколько моих вопросов. Для начала – где вы были в момент смерти Анны Сергеевны Белецкой, то есть в двенадцать минут после двух сегодняшней ночи и за двадцать минут до этого момента?

Елизавета повела плечами, отчего можно было решить, что ей холодно.

– Всё это время я провела в своей комнате.

– Так вы не остались на вечере до конца? – уточнил Смоловой.

– Нет.

– Почему?

– Я устала. Да и как вы, наверное, знаете, неприлично оставаться до самого конца. Вот я и поднялась к себе. – Лиза с силой стиснула кисти рук. – Потом ко мне прибежала служанка и рассказала о нашей беде. Я поспешила спуститься. А когда пришла бабушка и увидела бедную Аннет, с ней случился удар. Я решила, что Анне Павловне я нужнее, и всю ночь провела у её постели. Так же как и Варя с Ольгой Григорьевной.

Немного подождав, не расскажет ли чего ещё Добронравова, полковник, взяв со стола платок, из которого торчала пара спиц, придвинул его ближе к Елизавете.

– Вы узнаёте это?

Лиза скользнула взглядом по столу и кивнула.

– Что это?

– Мои вязальные спицы.

– Ваши? – Смоловой аж привстал от охватившего его возбуждения.

– Да, мои. Я всё своё свободное время теперь употребляю, чтобы вязать носки. Потом отдаю их нуждающимся и калекам. – Лиза гордо вскинула голову. – Только нынче я их почти все растеряла. Я имею в виду спицы. Видимо, придётся выписать новый комплект.

– Так-так, очень интересно, – протянул полковник. – А не могли бы вы уточнить этот вопрос. Сколько у вас было спиц? И когда они начали, как вы говорите, теряться?

– Извольте, – продолжила барышня, – спиц было пять. Именно столько надобно, чтобы вязать носки. Вчера перед приёмом я обнаружила, что опять забыла свою работу где-то в доме, но не могла вспомнить где. Я попросила Бориса поискать…

– Вы говорите о Борисе Антоновиче, вашем брате? – забыв об этикете, перебил Смоловой.

– Да, о нём, – Лиза плавно кивнула.

– Так-так. И что же? Он нашёл это ваше вязанье?

Добронравова вновь кивнула.

– Но спиц уже не хватало, – через паузу добавила она, – в работе было их только три.

– А две, стало быть, пропали, – прищурившись, закончил полковник. – Тогда как вы объясните тот факт, что во время сегодняшнего обыска в вашей комнате были найдены только две спицы, в то время как вы сказали, что их должно быть три?

– Может, опять куда закатилась, – барышня небрежно дёрнула плечом. – Что две, что три – всё равно уже бесполезны. Когда выпишу новые, смогу продолжить работу. Почему это вас так волнует?

– А волнует меня это потому, что именно вот такой спицей, – полковник сжал в пальцах тонкую металлическую палочку, – вчера была убита ваша кузина.

Сидеть в низком кресле было сплошное мучение. Нога не на шутку разболелась. Да ещё в комнате собралось ужасно много народу, помимо графа целых четыре персоны, от этого Николаю Алексеевичу делалось душно и противно. Раздражение накатывало волнами, и требовалось большое усилие, чтобы это самое раздражение скрыть, придав лицу непроницаемость. А как бы сейчас было хорошо оказаться в своём доме, опустить ногу в таз с горячей водой с двадцатью, нет, лучше с тридцатью каплями пихтового масла, потом растереть жестким полотенцем, чтобы кожа горела, и, накрыв шерстяным пледом, вытянуть поближе к огню. Тогда боль утихнет, и можно будет подумать о деле. Николай Алексеевич вполуха слушал разговор полковника с барышней. Раньше граф не преминул бы воспользоваться своим обаянием и привлечь внимание красавицы, но сейчас только от мысли, как она жалостливо, а может, и насмешливо глянет на хромоногого калеку, Вислотскому стало не по себе.

– Вы только представьте, вчера утром вы этой спицей вязали носок, а вечером она уже торчала из шеи вашей кузины! – басил Смоловой на всю столовую.

Лиза сидела перед ним ни жива ни мертва. Судя по всему, воображением барышня не была обделена и уже представила картину, столь красочно изложенную полицейским.

– Я же не специально взялась за вязание, – её голос был слаб, – сейчас вязание входит в моду. Я же для благого дела, чтобы калекам помочь…

Граф свёл брови. Он всегда делался неспокойным, когда при нём упоминали о калеках, пусть даже совершенно не касательно его самого. Вислотский понимал: с его недугом трудно претендовать на то, что к нему будут относиться как к равному, но в душе категорически не собирался с этим мириться. Всё теперешнее существование графа было направлено на доказательство окружающим, но главное себе самому, что он всё ещё может быть достойным уважения.

В последнее время с обществом не заладилось. По Москве пошли о нём слухи один нелепей другого, и граф решил пока сделаться затворником. Дай бог, со временем судачить о нём перестанут. Сейчас же граф решил сосредоточиться на внутреннем совершенстве. Для сего он по три раза на неделе вёл учёные беседы с приходившими в его дом университетскими профессорами. Темы бесед были самыми разнообразными – от философских и юридических до медицинских. Иногда кто-то из профессоров захватывал с собой из университетской библиотеки трактат или рукопись, а порой приносил склянки с плавающими в них гадами или разные по форме и размеру образцы минералов.

Особый интерес Николай Алексеевич питал к новейшим анатомическим исследованиям. Это объяснялось тем, что граф искал способ восстановить искалеченную ногу. Он полагал так – раз кровавые раны заживают на человеческом индивидууме, значит, более глубокие повреждения тоже могут быть излечены, надо только с правильного ракурса на всё посмотреть, и ответ найдётся.

Последствия от подобной деятельности не заставили себя ждать. Острый ум и склонность к логическому мышлению, способность искать связи, причины и следствия там, где по общепринятой доктрине их не может быть, наблюдательность и от рождения отличная память привели графа к особому пониманию людей. По неинтересным и незначительным признакам, по манере говорить, держать себя и некоторым последовательным действиям граф мог спрогнозировать, как человек поведёт себя в той или иной ситуации. А когда высказанные им предположения спустя короткое время находили подтверждения в действительности, весть о том, что граф дружен с нечистым, поползла по городу.

Именно это и вынудило графа отгородиться от общества, в свою очередь вызвав очередную волну слухов о нём.

Боль в ноге стала совсем нестерпимой. Чтобы хоть как-то отвлечь себя, Николай Алексеевич вытащил из кармана карне де баль и внёс одну дополнительную пометку. Здесь тоже у графа была своя система. Благодаря памяти, усиленной постоянными упражнениями, он мог бы ничего и не записывать, но оказалось гораздо эффективнее ставить символические значки в разных местах одной страницы, впоследствии складывающиеся в общую логическую картину. Главное было выделить те крупицы действительно важной информации из всего потока, что окружал сейчас графа. Но здесь Вислотский полагался на наблюдательность и аналитичность. А коль ошибётся, ничего страшного, всегда можно очистить страницу и начать заново.

Покончив с разговором о спицах и удостоверившись, что писарь исправно выполняет свои обязанности, полковник Смоловой перешёл к следующему вопросу:

– Елизавета Антоновна, каковы ваши отношения с княгиней Рагозиной?

Добронравова вскинула брови.

– С чего вас это интересует?

– Ох, до чего же трудно бывает беседовать с современной молодёжью, – Смоловой покачал головой. – Ты им один вопрос, а они вместо ответа – другой… Вот что, Елизавета Антоновна, здесь дело нешуточное, убийство, причём изощрённым способом. Так что будьте добры ответить на мой вопрос.

– Конечно, убийство. Но я думала, что вы захотите узнать о моих отношениях с Аннет, – умело скрывая растущее недовольство, произнесла Лиза. Этот престарелый грубый полицейский её утомил, и она хотела побыстрее покончить с разговором. – Что ж, извольте, с Анной Павловной мои отношения такие, как и полагаются между родственниками разных поколений. Я её безмерно люблю и уважаю, она питает ко мне тёплые чувства и по возможности наставляет меня.

– А что вы можете сказать об отношениях между княгиней и Белецкой?

Лицо Елизаветы приняло холодное выражение:

– Все знали, что Аннет – её любимая внучка и главная наследница.

– Я вот этого не знал, но теперь буду иметь в виду, – Смоловой нахмурился. – Что вы знаете о маскараде?

– Я опять не понимаю ваши вопросы. Пожалуй, на сегодня хватит. Я устала, – Лиза плавно поднялась, давая понять, что она здесь решает, сколько и с кем будет говорить. Вновь преобразившись в печальную красавицу, поплотнее закутавшись в шаль, Добронравова покинула столовую.

Полковник только руками всплеснул. Второй незаконченный допрос на сегодня! А что же будет дальше? Поднявшись с кресла и развернувшись к окну, Смоловой увидел стоящего графа Вислотского.

– Как, и вы тоже уходите?

– Нет, если допросы ещё не окончены, – с усилием произнёс Николай Алексеевич, он странно наклонился вбок и, подцепив трость, прислонённую к подлокотнику кресла, опёрся на неё. – Мне нужно пять минут, чтобы принять лекарство. И я вернусь. Если вас не затруднит, не начинайте беседы без меня. Генерал Зорин много интересного расскажет, хочу это услышать сам, а не прочесть в полицейском протоколе.

– Но… как… с чего это… – полковник затряс брылами от возмущения. – Вы что это, мысли мои читаете, граф? Как вы узнали, что я намерен беседовать с Зориным?

– Всё гораздо прозаичнее, – соизволил ответить Вислотский. – Мне поведал это ваш список.

Полковник перевёл глаза со спины ковыляющего графа на лист бумаги. Два имени на нём – Добронравова и Салова – были обведены в рамку, напротив третьего стояла короткая вертикальная черта. Это было имя Константин Фёдорович Зорин.

Глава 9

Трагические события, произошедшие в особняке княгини Рагозиной, отразились на всех его обитателях. Траур и безысходность поселились в нём. Слуги теперь бесшумными тенями скользили по коридорам, а разговоры велись только шёпотом. Мадам Дабль не стучала тяжёлыми каблуками по паркету, обычно немногословная и холодная, она всхлипывала по углам, утирая глаза влажным от слёз носовым платком.

Ольга Григорьевна, ощутив свою значимость, не оставляла Анну Павловну одну ни на минуту. Вот теперь Лисина могла сполна отплатить своей благодетельнице за всё, что княгиня сделала для неё и Петруши, а может быть, даже заслужить ещё большее расположение княгини. Сейчас ведётся столько разговоров о завещании, почему бы не полелеять надежду о солидном наследстве для обожаемого её сына.

Лекарства доктора Линнера поддерживали княгиню в относительно стабильном состоянии, надо было только не пропускать приём и точно следить за дозировкой. Это Лисина выполняла старательно, не позволяя никому тревожить больную.

Единственное, в чём пришлось уступить княгине, так это допустить встречу благодетельницы с мрачным графом Вислотским. Несчастный человек! Такое имя, такое состояние и такая ужасная реальность. И немудрено, что граф сделался затворником. Кто ж в таком виде в обществе показываться захочет? От перекошенного злого лица, от стука трости, от порывистых движений графа у Лисиной по спине побежали мурашки.

Присутствовать при разговоре Ольге Григорьевне не удалось, княгиня отослала её в кухню за горячим бульоном. К счастью, беседа была непродолжительной, закончилась сразу по возвращении Лисиной и приступа у княгини не вызвала. Даже, можно сказать, успокоила Анну Павловну, насколько возможно при теперешнем положении дел. А как оставил граф княгиню, благодетельница с аппетитом поела, приняла лекарство и вскоре заснула.

Покончив с допросом, Елизавета заглянула проведать Варю, но барышни в её комнате не оказалось, и Лиза направилась в комнату бабушки. Ещё вчера сделав выбор в пользу княгини, Добронравова и сегодня решила от него не отступать.

Кошачьей походкой Лиза шла по коридору второго этажа.

– Елизавета Антоновна, постойте! – громкий мужской голос заставил Лизу остановиться у самой двери княгини.

Развернувшись, Добронравова увидела спешившего к ней полицейского. Зашипев от возмущения и взмахнув руками, Лиза быстро двинулась навстречу мужчине.

– Что вам здесь нужно?

– Мне велено привести генерала Зорина. – Полицейский в нерешительности остановился.

– Здесь вы его не найдёте! – продолжая шипеть, Лиза пошла на него, отчего полицейский попятился задом. – В этом крыле только покои княгини, а она больна и нуждается в полной тишине. Убирайтесь отсюда и передайте всем вашим, – тут Елизавета наконец остановилась, – чтобы и носа сюда не совали.

Глаза красавицы сверкали настолько яростно, что так и не выяснившему, где же найти Зорина, полицейскому пришлось побыстрее убраться.

Генерал в это самое время находился на кухне и завтракал. Давно он не чувствовал себя таким живым, а от этого его аппетит разыгрался больше, чем обычно. Вчерашние события пробудили в Зорине давно забытое чувство опасности, хорошо знакомое всякому военному. Это чувство заставило генерала собраться, подтянуться, ощутить себя готовым в любой момент перейти в атаку. Мундир был усердно вычищен, усы топорщились, придавая старику отважный вид.

– Месье Ришар, позвольте мне в очередной раз выразить восхищение вашим талантом, – уплетая за обе щеки вчерашнего цыплёнка вприкуску с пучком зелёного лука, отрапортовал генерал. – Как хорошо, что вы оставили свой сырой Париж и поселились в Москве.

Повар – высокий худой француз лет пятидесяти с измождённым, бледным лицом – склонился над кастрюлей и, бормоча что-то себе под нос, бросал в неё щепотки сушёных трав.

– Сейчас наверняка в Париже дожди, самая дурацкая погода, как по мне, ни то ни сё. – Константин Фёдорович с шумом втянул в себя добрый глоток кроваво-красного вина, траур не заставил его изменить свои привычки. – А в Москве того гляди снег ляжет. Вот красота-то будет. Запряжём вороного – да в саночки, и как помчим с ветерком, а кругом белым-бело от снега…

– Снэг – убыйца, – неожиданно вставил Сильвен Ришар и печально показал на своё лицо. – Он убывает мои глаза. Совсэм слэпой стал. Нэт. Ваш климат нэ по мнэ.

Генерал нахмурился. Он не мог представить себе, как это – не любить русскую зиму. А какая же зима без снега? Хотя что с этих французов взять, они с детства к морозам не приучены, вот и мёрзнут. Константин Фёдорович отправил в рот очередной сочный кусочек и вздохнул. Но готовить эти французы умеют, здесь он спорить не собирался. Да и воевать тоже…

На кухню вошла экономка, а с ней полицейский.

– Вот он, как я и говорила. – Кивнув в сторону генерала, мадам Дабль подошла к повару и о чём-то с ним затараторила на французском.

– Что такое? Меня ищут? – оживлённо засопел генерал.

– Полковник Смоловой просит вас прийти в столовую и ответить на несколько вопросов касательно вчерашнего вечера, – вытянувшись по стойке смирно, гаркнул полицейский.

– А ведь мне есть что сказать… – Константин Фёдорович залпом осушил бокал вина и, поднявшись, обратился к экономке: – Распорядитесь для графа Вислотского сервировать трапезы в кабинете, где он проживает. Николай Алексеевич просил об этом. А вот адъютанту его Громову накрывайте за общим столом. И ничего не перепутайте.

– Не имэю такой привычки, – сухо ответила француженка.

– Вот и славно. – Зорин покинул кухню и направился на собственный допрос.

Следуя воле княгини Рагозиной, Константин Фёдорович, хоть и провёл последний час на кухне в окружении пыхтящих кастрюль и котелков, был уже в курсе происходящего в особняке. Полковника Илью Наумовича Смолового он лично не знал, но, по рассказам начальника московского полицейского управления, с коим генерал водил дружбу и по вторникам частенько игрывал партию на бильярде, сыскарём Смоловой был отменным. Недюжинное упорство и дотошность, свойственные полковнику, практичность и блестящий послужной список делали его одним из лучших полицейских Москвы. Именно такой и нужен был, чтобы отыскать злодея. Как вцепится своей бульдожьей хваткой, так и не отступит, пока не распутает дело до конца.

Но знал Константин Фёдорович, опять же по рассказам приятеля, что Смоловому свойственна излишняя прямолинейность суждений. Ухватится не за ту ниточку, упрётся и пойдёт не в ту сторону, время потеряет. Вот здесь как раз и нужен такой человек, как граф Вислотский, с острым подвижным умом и звериной интуицией. Вот зачем княгиня настояла на том, чтобы Николай Алексеевич участвовал в расследовании. Умная женщина, всё про всех знает.

Такие мысли занимали Зорина по дороге от кухни до столовой. Войдя в переделанное под запросы полиции помещение и раскланявшись с полковником, за спиной которого уже сидел граф Вислотский, Константин Фёдорович расположился в кресле.

– Итак, начнём, – хрипловато пробасил полковник. – Люди мы с вами служивые, к порядку приученные, а сантиментам чуждые.

– В этом вы правы, оставим светский тон для обывателей. – Генерал провёл рукой по усам, отчего они распушились ещё сильнее. – Давайте сразу к делу.

Смоловой склонил голову в знак согласия и спросил:

– Где вы находились с одного часа пятидесяти двух до двух двенадцати сей ночи?

Константин Фёдорович свёл брови.

– Какая точность. – И, окинув взглядом столовую, ответил: – Я в это время спал, причём очень крепко.

– Кто может это подтвердить?

– Лакей, что проводил меня до комнаты. Имени не знаю, но я уверен, что он сыщется, коли искать начнёте. – Сказано это было небрежным тоном, от которого сдвинул брови уже Смоловой.

– Шутки шутить изволите? – полковник вперил взгляд в самоуверенного Зорина. – А расскажите мне, что это у вас за маскарад вчера произошёл?

Зорин выпрямился в кресле, взгляд его сразу потух. Не ожидал он, что таков будет следующий вопрос.

– Не зря вы жалованье получаете… – пробормотал он, давая себе паузу на раздумье. – Что ж, расскажу всё без утайки, вдруг это поможет вам душегуба сыскать. – Пожевав губу и собравшись с мыслями, Зорин начал: – Вина в этом есть моя. Не надо было на уговоры Аннет поддаваться. Весь вчерашний вечер болванчиком скакал между внучкой и бабкой. Примирение им делал. Да вот только что из этого всего вышло…

Генерал опустил голову и так сидел молча с минуту. Никто его не тревожил.

– Я же как лучше старался, – тихо продолжил Константин Фёдорович, – не люблю, когда промеж близких людей ссоры выходят. Анны Павловны здоровье сейчас не лучшее. А я как глянул на неё, вся белая, ни кровинки. Вот и решил, что весь вечер бегать буду, вина в рот не возьму, пока не вернётся спокойствие в семейство, – генерал горько усмехнулся. – Дурак старый, и зачем я полез в это дело, были бы сейчас обе живы и здоровы… Так, хватит. Решили же без сантиментов, а сам расклеился…

Поднявшись из кресла и встав так, чтобы хорошо видеть лица графа и полицейского, Зорин заговорил:

– Вчера после завтрака меж княгиней и её внучкой вышла ссора. Я этого не слышал, но свидетели были. Поговорите про то с Лисиными, матерью и сыном. После ссоры Аннет заперлась у себя и не выходила. Княгиня же поделилась со мной причиной. Думаю, для следствия она будет представлять интерес. А суть ссоры вот в чём. Вздумалось нашей Аннет послушать, что о ней в её отсутствие говорят. Хвалят али ругают? Кто да что о ней думает? Кто выступает, а кто помалкивает? Скажете, блажь? Но что для старика блажь, то для молодого самое важное на свете. Так уж сильно засело это желание у нашей Анюты в сердце, что жизнь ей уж не мила оказалась. Вот я и подумал, пусть она потешится, послушает, что о ней в обществе толкуют… Способ, как всё организовать, Анюта сама придумала. – Генерал уже смотрел только на Вислотского. – Поменяться местами с Анной Павловной да прикинуться спящей. Все знали, что к концу ужина княгиня частенько задрёмывает, и пользовались случаем посплетничать. При княгине, конечно, такого никто себе не позволял, но когда она голову склонит, уснёт, значит, тут уж можно пуститься во все тяжкие. Так Анюта выдумала одежды свои на бабушкины поменять, лицо оборками от чепца прикрыть, вот никто её и не узнает. А мне поручено было разговор об Аннет за столом завести, дать гостям высказаться…

Смоловой хлопнул себя по лбу от удивления, звук вышел звонкий.

– Прошу прощения, – смутился он, – продолжайте, пожалуйста.

– Да здесь, собственно, и продолжать нечего, – Зорин понуро опустился в кресло. – Анна Павловна была против такого маскарада, но, поддавшись на мои уговоры, сдалась, позволила пошалить внучке. Да только ни к чему хорошему это, как мы знаем, не привело. Теперь Аннет мертва, а Анна Павловна при смерти. И во всём этом виноват я.

В повисшей тишине было слышно лишь шумное дыхание Смолового. Полковник бросил пытливый взгляд на писаря, а затем протянул одну из вязальных спиц Константину Фёдоровичу.

– Вам знаком этот предмет?

Зорин взял металлическую палочку, покрутил её в пальцах и, пожав плечами, спросил:

– Что это?

– Вязальная спица.

Рука генерала дрогнула.

– Так это и есть то, чем закололи Аннет? – не своим голосом просипел Зорин.

– Нет, но вы правильно поняли. Точно такую же спицу доктор Линнер извлёк из шеи покойной.

– Точно такую же… Уж не думаете ли вы, что это Лиза? – вскинулся генерал. – Она свою работу где только не оставляла. Все в доме это знали. Любой мог украсть эту её спицу. Хоть даже и я.

– Ваш порыв, безусловно, благороден, но Елизавету Антоновну никто не обвиняет, – поспешил заверить генерала Смоловой, но через непродолжительную паузу добавил: – Во всяком случае, пока. И вас, кстати, тоже. Хотя мне доподлинно известно, что убийца проживает в доме постоянно. Этому есть неоспоримые доказательства.

Полковник взглядом указал на два листка со списками имён на столе.

– Один из них и есть наш убийца. И именно в связи с тем, что злодей скрывается среди самых близких, не знаете ли вы, Константин Фёдорович, кто наследует состояние княгини Рагозиной в случае её смерти? Кому от этого самая большая выгода?

Зорин сидел совсем сбитый с толку. По его уразумению, в вопросах полицейского не было никакой логики. В надежде найти хоть немного ясности Константин Фёдорович умоляюще посмотрел на Вислотского, затем на Смолового и опять на графа.

– Совсем запутали старика… – покачивая головой, пробормотал он.

– Граф здесь всего лишь наблюдатель, – недовольно пробасил Смоловой, проследив взгляд Зорина. – Я вам сам всё растолкую. Мы считаем… – полковник осёкся. – Я считаю, что убивать Анну Сергеевну никто не собирался. Злоумышленник, как и все на приёме, поддался обману с маскарадом, не заметил подмены. И считая, что перед ним сама княгиня Рагозина, убил её. Вот почему я спросил вас о наследниках Анны Павловны.

Зорин застонал и закрыл лицо руками.

– Да как же это…

Тяжело вздохнув, генерал тихо, но очень чётко перечислил:

– Главной наследницей Анны Павловны была записана Анюта Белецкая, ей перешло бы всё имущество и около двух третей денег. Далее по пятьсот тысяч наследуют Борис и Елизавета Добронравовы.

Смоловой, не совладав с удивлением, присвистнул, но тут же извинился и замолчал.

– Остальные наследники получат незначительные суммы от одной до десяти тысяч рублей. Всех не упомню, но коль речь зашла о проживающих здесь, то в наследниках точно Лисины Ольга и Пётр, Мелех Варвара, ваш покорный слуга, – генерал склонил голову, – и слуги, конечно. Экономка, садовник, горничные, лакеи и повара… Пожалуй, здесь все что-то да получат в случае смерти княгини.

– Так-так, – забарабанил пальцами по столу Смоловой. – Выходит, под подозрением все.

Глава 10

Только за генералом Зориным закрылась дверь, как она вновь распахнулась. В столовую влетел раскрасневшийся молодой полицейский и подбежал к Смоловому:

– Срочное донесение от Фролова, – он протянул полковнику небольшую записочку.

– Так-так, – Смоловой развернул листок. – Ах вот, значит, как… – крякнул он и довольно засопел.

Обернувшись к графу Вислотскому, Илья Наумович сообщил:

– Полагаю, что на сегодня здесь закончим. Отбываю в управление. – Он высоко поднял руку с запиской. – По срочному делу, не терпящему промедления.

Спрятав письмецо в нагрудный карман мундира, Смоловой пригладил бакенбарды и, поднявшись, развернулся к графу.

– Полагаю, ваш адъютант вам обо всём доложит, а я откланиваюсь до завтра.

Настроение полковника было прекрасным. Пусть этот светский выскочка помучается ожиданием, самого же полковника ждёт очень любопытный рассказ одной из служанок княгини Рагозиной.

С одной стороны, непредвиденная пауза расстроила графа, надежда на быстрое улаживание дела не оправдалась, и теперь придётся проводить время в чужом доме в окружении чужих людей. С другой стороны, это позволило графу ещё раз перебрать в голове все известные ему детали и события, связанные с делом Белецкой. А по опыту он знал, что такие паузы для умственной деятельности и анализа бывают полезны. Могут всплыть неважные подробности и незначительные мелочи, на которые при большей загруженности и спешке внимания не обратишь.

Особняк тяготил графа духотой и насыщенностью всевозможными звуками и запахами. От этого Николай Алексеевич делался раздражительным и терял контроль над своими движениями, что приводило к неприятностям. Вот как сейчас, ковылял по комнатке адъютанта, рассматривал статуэтки из резного камня и не заметил, как трость зацепилась за край низкого столика, задвинутого в самый угол. Покачнувшись, граф не упал, но опёрся всем весом на левую ногу, в результате чего боль, заглушённая пилюлей, вернулась с новой силой. Пришлось сызнова прибегать к лекарству, а иначе мысли путались.

Спустя час граф накинул на плечи пальто, водрузил на голову цилиндр, на руки надел короткие перчатки из мягкой кожи, вышел на крыльцо и сделал несколько глубоких вдохов, очищая лёгкие от запахов чужого дома. Он остановился прямо перед мраморными скульптурами; осмотрев их витиеватые линии и проведя рукой по прожилкам камня, Вислотский медленно спустился по лестнице и пошёл вокруг особняка. Делал он это с определённой целью. Пауза принесла свои плоды, напомнив графу о том, что хотел он проверить некоторую информацию, предоставленную ранее полковником Смоловым.

В небе всё ещё висело тусклое солнце, подсвечивая слабыми лучами каменных монстров, насмешливо задравших хоботы немых наблюдателей. Тут из-за угла вынырнул мужичок в добротном зипуне, подпоясанном широким кушаком. То был дворник княгини Архипка. Он-то и нужен был графу. Мужичок скоро пробежал мимо графа и исчез за другим углом. Но через минуту опять появился с пышной метёлкой в руках и принялся за работу. Вислотский, опершись о стену, прикрыл глаза и стал слушать размеренное «ш-ш-шарк, ш-ш-шарк, ш-ш-шарк». Холодный ноябрьский воздух и монотонный звук были графу приятны.

– А что это вы, барин, стоите здесь? – шуршание метлы сменилось весёлым голоском мужичка. – Али дело какое ко мне имеете?

– Сообразительный, – усмехнулся Вислотский.

– Да как же не сообразить, коли про вас такое сказывают…

Левая бровь Николая Алексеевича поползла вверх, он внимательно взглянул на дворника и спросил:

– Ну тогда отвечай, не видел ли ты кого сегодня ночью возле дома после того, как все гости разъехались и парадные двери были заперты?

Мужичок широко расставил ноги, опёрся на метлу и призадумался.

– Нет, барин, ночь тихая была, никого вокруг дому не было, а то я б заметил. – Он сморщил лицо, изображая умственные потуги, но больше напоказ для барина, нежели для дела. Вдруг лицо его разгладилось. – А ведь и взаправду был кое-кто. Только не ночью, а под утро.

– Говори, – строго потребовал граф.

Ответ дворника потонул во внезапно поднявшемся шуме. На двор влетела крытая коляска, запряжённая парой гнедых жеребцов. Из коляски, даже не дождавшись остановки, выпрыгнул Смоловой с бордово-красным от возбуждения лицом. Следом показались невысокая миловидная девушка и уже знакомые графу писарь и полицейский, что присутствовали на допросах. Последним из коляски выскочил Громов и, не увидев графа, бросился следом за остальными.

– Эко неспокойно нынче, – протянул Архипка и вновь замахал метлой.

Вислотский же, крепко стиснув зубы и посильнее вцепившись в трость, поспешил в дом. Надо было выяснить, с чем связано незапланированное возвращение Смолового, да расспросить Громова о том, что произошло в управлении. Здесь, конечно, пришлось графу пойти против своей гордости. Сильная хромота, делавшая походку далёкой от той элегантной и скользящей, что была раньше, лишала его облик достоинства. Ну не может, по его представлению, граф так дёргаться и извиваться на людях. Поэтому-то и старался Вислотский при зрителях сидеть или в крайнем случае стоять, опершись на трость. Так ещё как-то можно было сохранить лицо. Но вот быстрая ходьба делала из графа настоящего шута, что сильно ранило его самолюбие.

Покосившись на дворника, Николай Алексеевич с облегчением вздохнул: тот был занят делом и на ковыляющего графа не смотрел. А вот полицейский возница, по-прежнему восседая на козлах коляски, пялился без совести, растянув кривой беззубый рот в отвратительную гримасу. Пришлось графу прибавить ходу и поскорее скрыться в особняке.

В это время в «Мраморном слоне» творилась суматоха. В столовую, где произошло убийство, были вызваны с десяток слуг. Любопытствующий Фирс Львович и скучающий Борис Антонович явились следом. Там же находились полковник Смоловой и прочие приехавшие из полицейского управления лица, в том числе невысокая девица и Василий Громов.

Полковник возбуждённо расхаживал по столовой, о чём-то бормоча себе под нос, потом он резко затормозил, развернулся к присутствующим и сообщил:

– Сейчас здесь будет проведён эксперимент в рамках официального расследования смерти Анны Сергеевны Белецкой. Вас, уважаемые господин Мелех и господин Добронравов, прошу быть свидетелями сего действия и по окончании подтвердить это вашими подписями в протоколе. Всем велю вести себя тихо, препятствий в эксперименте не чинить. – Полковник грозно обвёл взглядом притихших слуг, потом достал из кармана серебряные часы на цепочке, открыл крышечку и продолжил: – Давай, Манька, твой выход. Вот и узнаем сейчас, насколько ты расторопная. – И, заглянув в лицо невысокой девице, Илья Наумович спросил: – Ты всё поняла, что тебе делать?

Та в ответ сосредоточенно кивнула. Было видно, что девица настроена исполнить всё, что от неё требует полицейский.

– Тогда начинай.

Смоловой дал отмашку и уставился на свои часы. Манька же по сигналу пулей вылетела из столовой и пронеслась мимо стоящего возле самой двери и скрытого её широкой деревянной створкой графа Вислотского. Шаги удаляющейся служанки стихли. Все напряжённо молчали. Граф, решивший не подвергать себя ещё одному испытанию быть поднятым на смех за хромоногость в столь людном обществе, но желающий оставаться в курсе всего происходящего вокруг расследования, неподвижно стоял у стены. Громов по примеру полковника не сводил взгляд с часов, только за неимением карманных смотрел на каминные. Минутная стрелка медленно ползла, отсчитывая деления. Вот их уже три, четыре, и ровно через пять минут на пороге столовой вновь появилась запыхавшаяся Манька.

– Для верности повторим, – сдвинув брови, сказал Смоловой, демонстрируя свои часы писарю. – Занеси время в протокол.

Второе испытание для ног служанки закончилось с тем же результатом.

– Так-так, пять минут, – констатировал полковник и сам себе довольно кивнул. – Все свободны, кроме свидетелей. – Илья Наумович сделал пригласительный жест.

Вислотский ловил каждое слово из своего укрытия. Внезапно перед графом выросла экономка и, ничуть не удивившись такому его местонахождению, отчеканила:

– Ваш обэд будет накрыт в кабинете, как вы того желат.

Граф слегка склонил голову.

– Могу я быть чем-то полезна? – француженка продолжала стоять на месте.

– Ах, мадам Дабль, – воскликнул выглянувший из столовой на звук её резкого голоса Илья Наумович. – Вы-то как раз и нужны мне!

Взгляд полковника скользнул с женщины на стоящего у стены графа.

– И вы здесь? – он не смог скрыть удивления. – И как вы везде успеваете? – Полицейский громко задышал и покосился на трость графа. – Раз так, ставлю вас в известность, коли вышла такая оказия и пришлось мне сегодня вновь сюда вернуться, что сейчас состоится допрос Агаты Дабль. Милости просим.

В столовой всё было готово. Писарь, подлив в чернильницу чернил из бутылочки и остро заточив охапку гусиных перьев, восседал за столом. Полковник Смоловой, граф Вислотский и мадам Дабль сидели каждый в своём кресле. Граф ровно за спиной полицейского, но так, чтобы видеть бледное лицо француженки и её нервно задранные вверх плечи.

Полковник, прочистив горло, не спеша заговорил; было видно, что он устал.

– Расскажите-ка мне, уважаемая, как так вышло, что ваша хозяйка осталась без присмотра на целых пять минут? Мне все в один голос поют про ваш профессионализм и исключительные умения в ведении хозяйства. Под вашим началом столько народу, – Смоловой сверился со списком на столе, – аж двадцать четыре человека. Неужто было так необходимо именно Марью Козлову за кухонными полотенцами посылать? И где ж в то время Анфиса Салова находилась? Что, тоже по срочной надобности отослали? Интересная картинка вырисовывается, того и гляди вы у меня в главные подозреваемые выйдете.

Экономка молча уткнулась лицом в ладони да так и замерла.

– Экая вы нежная особа, оказывается, – полковник недовольно запыхтел, – это совсем вам не идёт. Да и мне никакой от этого пользы. Так что давайте-ка успокаивайтесь и расскажите мне, что же случилось в пятницу, а вернее, уж в субботнюю ночь…

Мадам Дабль вынула из кармана юбки носовой платок, промокнула глаза и выпрямилась.

– Это всё из-за Дунки получится, – от волнения француженка больше обычного коверкала слова. – Она бездэлница. Болет вздумала. Я ей тогда деревней грозила. А она всё лежат продолжает.

– Так-так, погодите минутку, – полковник вновь взялся за длинный список и пробежал его глазами. – Вы имеете в виду Дуню, то есть Евдокию Удалову?

– Да. Её, – резко кивнула экономка. – По пятницам у нас приёмы. Все слуги при делах. А у меня дел болше всех. Совсем эта бездэлница из голова моя вылетел. Я забыла, что лежит она. Я думат, что она-то и есть с княгиней. Это её обязанность всегда.

– Ах вот оно что, – покачал головой Илья Наумович, – стало быть, вы в хлопотах позабыли о том, что Евдокия больна, и решили, что она исполняет свои обязанности?

– Да, – ещё громче ответила женщина. – Да. Так и было.

Убедившись, что писарь как следует скрипит пером, Смоловой вновь обратился к Дабль:

– А где вы сами находились с двух часов ночи до пяти минут после двух?

На лице экономки смешались растерянность и страх, плечи задрожали.

– Я, я не помнить этого…

– А надо бы вспомнить. Ведь именно вы появились здесь, – полковник обвёл рукой столовую, в которой находился, – сразу за Марьей Козловой. Об этом есть записанные показания.

– Возможно. Я не смотрет на часы. Но если я правильно понят, о каком моменте идёт речь, то вместе со мной сюда вошёл Борис Антонович Добронравов. И здесь уже были слуги. И Салова с ними.

– А говорили, что не помните, – хитро улыбнулся полицейский. – Хорошо, с этим вроде бы прояснили. Теперь скажите, что вы делали непосредственно перед тем, как зайти сюда?

– Была на кухне, это может подтвердит месье Ришар, – отчеканила женщина. – Потом я проверят, хорошо ли заперта парадная двер. После пошла в столовую, надо было делат распоряжения по остаткам на столе…

– И вправду, много у вас хлопот. Так-так, сначала были на кухне, обязательно уточню у месье Ришара. – Полковник подвигал бровями и забормотал под нос, обращаясь уже к самому себе. – И надо бы с Евдокией скорее потолковать. Больная она, говорите? Может, и не стоит её тогда в полицейское управление вызывать. Да, пожалуй, здесь всё устроим.

Привыкший к порядку в делах и бумагах полковник притянул поближе два своих списка. В длинном одной чертой перечеркнул имя Евдокии Удаловой, в короткий его же вписал и продолжил беседу:

– Может быть, у вас, мадам, есть ещё что-то, о чём вы хотите мне рассказать? Может, вам известно, кто мог желать смерти княгине Рагозиной? Уверен, что уже весь дом знает про маскарад и что лично я считаю основной целью убийцы лишить жизни Анну Павловну, а не Анну Сергеевну.

Экономка расправила плечи, подняла подбородок и выдвинула его вперёд. У графа Вислотского, внимательно следившего за женщиной, промелькнула мысль, что она ждала этого вопроса.

– Помимо ссоры с Аннет Белецкой, – хрипло заговорила Дабль, – в пятницу до завтрака был ещё одын инцидэнт. Княгиня отказала в просбе Олге Лысиной. Все слышат. Олга после этого к завтраку не явится.

– А причина ссоры, она известна? – бакенбарды полковника завибрировали от резкого движения головы в сторону говорившей.

– Конечно, – кивнула экономка. – Она просит у хозяйки дэнег.

– Ах, денег. Известно зачем?

– Для сына своего Петра. Он проиграл в карты крупную сумму.

– И? – шея полковника сделалась длинной, как у гуся, а глаза выпучились.

– Ничего не получила.

– Так, может, как вы сказали, Пётр… – Смоловой пробежался по короткому списку, – Данилович Лисин попал в беду? Обманом его играть вынудили?

Мадам Дабль неожиданно громко фыркнула.

– Это Петра обманом вынудили? Он прохвост ещё тот, не удивлус, если выяснится, что он шулер, – лицо экономки приобрело надменный вид. – Хотите доказателств? Вот вам. Я сама видет, как Пётр прятат в карман серебряный подсвечник. А на этой неделе он так же поступит с малахитовой пепельницей. Я предупредит Лысину, что ещё раз – и доложу хозяйке. Так она чуть не бросилась на меня с кулаками. Считает сына святым и не хочет замечат его поведение. Зачем только Анна Павловна их приютила. Оба они змеи, ядовитые змеи – и мать, и сын. Олга всё время денег у хозяйки просит, всё ей мало…

– Так вы, стало быть, считаете, что у Лисиных корыстный интерес имеется?

Экономка энергично кивнула.

– Хм, как денежками начинает пахнуть, вот тебе и мотив, – почти весело проговорил Смоловой. – А что вы можете сказать про другую пару – отца и дочь Мелехов?

Агата Дабль уже не была бледна, как в начале беседы, глаза её сощурились, а спина стала прямой, как доска. Не ошибся полковник, предполагая, что экономка прольёт свет на многое, происходящее в доме княгини.

– Плохого говорит об уважаемых гостях не буду. Но позволу себе сообщит известный всем факт – господин Мелех спит и мечтает выдат Варвару, – это имя из уст экономки прозвучало как воронье карканье, – за Бориса Антоновича.

– Так за чем же дело стало? – поинтересовался Смоловой. – Со стороны они прекрасная пара.

– Может, и так, да Анна Павловна против этого брака настроена.

– Ах вот как! – полковник искрился счастьем. – Любовь – это тоже мотив.

– Лубовью здесь и не пахнет, – осадила его экономка. – Господин Мелех очень расчётлив, иначе не был бы так богат.

Здесь в лице экономки сделалась перемена, на которую Смоловой не обратил внимания, но сидевший позади него граф отметил. Француженка стиснула зубы и неожиданно зло процедила:

– Богатство не всегда по справедливости даётся. А уж посмотрет на дочь его, так ей оно и не надо вовсэ. Только и знает, что от людей прятаться и всего пугаться. И зачем такой особе дэньги?

– А будь достаточно денег у вас, так вы уж нашли бы им применение? – с издёвкой спросил полковник.

– И нашла бы, – тихо ответила экономка. – В Париж бы уехат…

– Ох, бросьте вы эти россказни, в Париж, – замахал на неё руками полицейский. – Что-то порядком мы отвлеклись, а время идёт. Вы, голубушка, вот ещё что мне расскажите. Брат и сестра Добронравовы, можете о них что интересное поведать?

Экономка поджала нижнюю губу, отчего её шея и щёки покрылись сухими морщинами, превратив женщину в неприятного вида старуху.

– Про этих сказат почти нечего. Капризные, глупые дэти, особенно барышня. У неё на уме одни ухажёры. Хозяйством она не заниматся, только по балам и театрам разъезжат. И брат такой же. Ни учёба, ни служба его не интэресуют. Знай то бранятся, то мирятся.

Полковник пожал плечами: по рассказу экономки, Добронравовы представились ему типичными представителями современной молодёжи. Его собственные дочери именно так и проводили дни – в разговорах о нарядах да женихах. А что хозяйством в этом возрасте не интересуются, так из-за этого в доме Смолового каждый вечер его жена скандалы дочкам устраивала, и всё без результата.

Грустные мысли о семейных неурядицах полковника прервал резкий стук за его спиной. Машинально вскочив с кресла и развернувшись, Илья Наумович увидел лежащую на полу трость графа, видимо от неловкого движения сброшенную с подлокотника кресла. Граф же сидел, склонившись над какой-то миниатюрной книжицей, и что-то черкал на её странице. Закончив своё занятие и спрятав книжку в карман, Вислотский тихо напомнил полковнику, что неплохо бы показать допрашиваемым вязальные спицы.

– Дело веду я и в ваших подсказках не нуждаюсь, – рявкнул полковник и опять обратился к женщине: – А давно ли в доме гостит этот Зорин?

– Очень давно. Неприлычно давно, – мадам Дабль вновь говорила сухо и отрывисто. – Он друг юносты княгини. Но это не значит, что можно так долго злоупотреблать гостеприимством хозяйки…

Смоловой не выдержал, залез в карман и вытащил два носовых платка со спицами. Граф Вислотский знал, что две спицы были найдены в комнате Елизаветы Антоновны, а информацию про третью спицу он таким образом надеялся получить. Его небольшой план сработал.

– Вот, взгляните, – полковник выложил платки со спицами на стол и легонько похлопал по ним ладонями. – По вашему выражению я вижу, что вы поняли, что это. Да, это точно такие же спицы, как та, что послужила орудием убийства Анны Белецкой. Вот эти две мои молодцы нашли в комнате барышни Добронравовой, а эта из комнаты самой жертвы. Странно получается, жертву убили вязальной спицей и точно такую же находят в её комнате! Интересно, как она туда попала?

Экономка с ужасом смотрела на металлические палочки.

Смоловой неуклюже развернулся в кресле и почти смог увидеть графа.

– Николай Алексеевич, что скажете? Мог её подбросить убийца, чтобы навлечь подозрения на внучку?

– Скажу, что это вполне вероятно, – сдержанно согласился граф.

– Но вас, конечно, интересует совсем другой вопрос, – ехидно продолжил Илья Наумович, вновь поворачиваясь к графу спиной. – Где сейчас пятая спица?

В душе полковник Смоловой ликовал. Как он утёр нос этому надутому графу! Пусть не считает себя умнее остальных – под остальными Илья Наумович, конечно, подразумевал себя. Совсем скоро полковник найдёт и арестует убийцу. И триумф будет ещё слаще на фоне бесполезности этого протеже княгини. Все увидят, что полковник Смоловой лучший сыскарь во всей Москве и ни в чьей помощи не нуждается.

Покончив с допросом экономки и отпустив её на все четыре стороны, полковник почувствовал накатившую на него усталость из-за бессонной ночи и проведённого в хлопотах дня. Писарь, сидя с пером в руках, страшно клевал носом. Смоловой решил на сегодня закончить, уже в третий раз за день покинул дом княгини Рагозиной и отправился к себе на квартиру. Надобно хорошенько выспаться и привести себя в порядок. Общение с особами из высшего света накладывало на полицейского обязательства и не позволяло иметь несвежий вид и запах.

Зайдя в кабинет, граф увидел там своего адъютанта.

– Николай Алексеевич, полицейские следственный эксперимент ставили, время засекали, – такими словами встретил начальника Василий Громов. Голос его трепетал от возбуждения. – Эта Манька, она к княгине под конец вечера приставлена была, и, как гости разошлись, она княгиню одну оставила, вернее, не княгиню, а внучку её… – Василий смешался. – Как вы и говорили, там маскарад случился с подменой и переодеванием, такое и выдумать-то сложно, не то что в жизни увидеть. Смоловой ваши слова теперь за свои выдаёт, что убить хотели именно княгиню, и эту версию как основную рассматривает… А эксперимент показал, что княгиня была одна целых…

– Пять минут, – граф задумчиво кивнул.

– Так вы уже всё знаете? – Громов сник.

– Не всё, но кое-что. Ты протоколы привёз? – требовательно спросил граф. – Это главное, что я хочу от тебя сейчас.

Вислотский опустился в кресло и, приняв из рук адъютанта картонную папку, погрузился в чтение.

Василию ничего не оставалось, как молча ждать. Но клокотавшая в груди энергия, вызванная столь удивительным поворотом в его судьбе, не давала стоять спокойно. Взгляд молодого человека перелетал с одного места на другое, пока не достиг массивного письменного стола, выдвинутого почти на самую середину кабинета. Ещё утром поверхность его была девственно-чиста и надраена до блеска, сейчас же на столе стояли крошечные фигурки слонов из мрамора. Все они были разные по цвету (белые, розоватые, голубые, чёрный и даже зелёный) и размеру. Одни слоны задрали хоботы вверх, другие, наоборот, опустили и спрятали свои носы между ног, а один исхитрился подняться на задние ноги, не иначе как цирковой. Василий принялся считать слонов. Их оказалось одиннадцать.

Неожиданно за спиной Громов почувствовал движение, обернулся. Рядом с ним стоял граф Вислотский и тяжёлым взглядом зелёных глаз смотрел на каменные фигурки. Задумчиво кивнув в сторону стола, граф глухо сказал:

– Убийца – один из этих мраморных слонов. Только вот вопрос – какой?

Глава 11

На душе Вари Мелех было неспокойно. Всю ночь барышня металась в постели, то проваливалась в глубокий сон, больше похожий на болезненный бред, то лежала с распахнутыми глазами и смотрела в черноту пространства перед собой. Мысли одна страшнее другой не покидали бедную Варю. Картины одна желаннее другой вставали перед её взором. Все думы и мечтания были о будущем. Будущем, в котором она крепко связана нерушимыми и священными узами брака с любимым. И как же это было страшно! Но и желанно, и волнительно.

Зная нрав своего отца, Варя понимала, что убедить его не устраивать брачный союз с Борисом Добронравовым будет нелегко. Или невозможно вовсе. Но только если до вчерашнего дня Варя бы отступила, опустила руки, покорилась неизбежной судьбе и с готовностью отдала бы свою жизнь ради счастья батюшки, то теперь, проведя ночь в мечтах и раздумьях, в страхах и переживаниях, барышня неожиданно ощутила внутри себя новую, неизвестную ей силу, осознала, что теперь способна пойти даже наперекор родителю, лишь бы не упустить своё счастье.

Голубые глаза за толстыми линзами очков, светлые завитки волос, тихий, застенчивый голос. Варя сразу поняла, что Лука бесконечно одинок, как и она сама. Его окружали лишь бездушные деревья и травы, а он заботился о них как о живых, кормил, поил, выхаживал. Как же Варя его понимала или очень хотела думать, что понимает. Но теперь они есть друг у друга. Они пойдут по этой жизни вместе, ни на кого не оборачиваясь.

У Вари от матери осталось небольшое наследство, и этого, барышня была уверена, им вполне хватит для тихой размеренной жизни в далёкой от столиц деревне. Окружённые бескрайними полями и лесами, они бы вместе бродили, держась за руки, и слушали пение птиц. Варя бы собирала цветы, а Лука рассказывал ей про пальмы. От таких мыслей заныло сердце: до чего же в мечтах хорошо и спокойно всё представлялось. И не надобно никаких балов, никаких драгоценностей, пышных неудобных платьев. А коли Бог даст им детей, так больше ничего и желать не придётся.

За эту ночь Варя придумала, намечтала, нажелала себе новую жизнь. Жизнь, о которой она никогда не догадывалась, пока не окунулась в голубые глаза Луки Грина. Даже то, что он иностранец, не смущало. Он – её любимый, её суженый. Её! И этого достаточно.

Забрезжил рассвет. Потолок в комнате Вари сделался серым. Барышня соскочила с кровати и, запалив свечу, стала приводить в порядок растрепавшиеся волосы. Умывшись и надев одно из самых простых платьев, Варя вышла из комнаты и заскользила по коридору. Следовало немедленно его увидеть и обо всём поговорить. Вчера он рассказал, что приходит в оранжерею с первым лучом солнца, чтобы без лишних свидетелей заняться своими пациентами. Как это замечательно, им никто не помешает, а цветы и деревья будут немыми свидетелями их разгорающихся чувств.

Растворив высокие стеклянные двери, Варя вдохнула уже ставший родным сладкий влажный воздух. В рассветных сумерках всё окружающее Варю казалось бесцветно-серым и немного сказочным. Сделав несколько шагов вперёд, она огляделась. Никого в оранжерее не было. Настроение от этого не ухудшилось, ожидание счастья – это уже и есть счастье.

Варя провела рукой по ветке дерева и улыбнулась. Листва сухо зашуршала. Ещё три шага в джунгли, и барышня увидела светлое пятно возле серого раскидистого куста. Неужели Лука уже здесь и так погружён в работу, что не замечает своей судьбы?

– Лука, – прошептала Варя, приближаясь к склонившемуся к самой земле садовнику, – мистер Грин, я пришла…

Это действительно был он. Варя потянулась к мужчине рукой и на полпути застыла. Из серого полумрака на барышню смотрели стеклянные серые глаза. Опустив взгляд на грудь неподвижно лежащего под кустом Луки, Варя увидела рукоять большого ножа, торчащего в самой её середине. Лука Грин был мёртв.

Утро у генерала Зорина опять случилось раннее. Прикрыв своё старческое тело халатом, Константин Фёдорович выглянул из спальни на стук. На пороге, как и накануне, стояла Варвара Мелех. Лицо серое, руки трясутся, слёзы в глазах. Увидев барышню в таком состоянии, генерал переполошился.

– Неужели с Анной Павловной снова удар?

– Нет, – зашелестела Варя, – это мистер Грин…

Зорин рассердился:

– Так чего ты меня ни свет ни заря тогда будишь, коли с княгиней всё в порядке? Негоже в такую рань по дому ходить…

Варя не выдержала и разревелась, но продолжала стоять перед генералом, закрыв лицо руками и всхлипывая.

– Ох, прости мне мою горячность, – генерал понял, что что-то всё-таки стряслось, и постарался придать голосу мягкость. – Варвара Фирсовна, голубушка, ну что там с мистером Грином приключилось? Говорите всё без утайки. Я чем смогу, помогу.

Не отнимая рук от лица, барышня прошептала:

– Он мёртвый лежит там, в оранжерее…

Забирать труп с утра пораньше из особняка княгини Рагозиной становилось недоброй традицией у Ильи Наумовича Смолового. Получив записку от Зорина прямо во время завтрака, полковник с сожалением взглянул на дымящуюся плошку каши, которую уже не успеет доесть, и, утёршись крахмальной салфеткой, поспешил по служебным обязанностям.

Заехав по дороге за помощником Иваном Фроловым и доктором Линнером, Смоловой прямо в коляске провёл совещание. Доктору предстояло осмотреть мёртвое тело садовника и как можно быстрее представить своё заключение, Фролову же следовало установить личность нашедшего труп и немедленно привести его в столовую для допроса. Сам же полковник хотел успеть и осмотреть место убийства, и привести мысли в порядок перед предстоящей беседой.

С первого же взгляда для вошедших в оранжерею Смолового и Линнера стало ясно, что причина смерти Грина – огромный кухонный нож, торчащий из его груди. И если бы это происшествие не следовало сразу за странным и изощрённым убийством Белецкой, то полковник решил бы, что это результат ссоры с кем-то из домашних. Но здесь было другое.

Вскоре подоспел Фролов и сообщил, что мистера Грина в теперешнем его состоянии обнаружила барышня Мелех, забредшая на рассвете в оранжерею, видимо, чтобы полюбоваться цветами в одиночестве.

– И как же понять этих молодых барышень? Что у них в головах происходит? – вздохнул Смоловой, всякий раз, когда заходил разговор о женских странностях, вспоминавший своих дочерей. – Чего ей в такую рань-то не спалось? Ох-ох. Что ж, зови её, Иван, побеседуем и всё выясним.

Мир Вари рухнул. Всего несколько часов беззаветного счастья и было у неё. Несколько часов счастья, что Варя смогла позволить себе. А теперь всё в прошлом, прошло и не вернёшь. Слёзы уже не текли, но всё вокруг оставалось нечётким и смазанным. Звуки, цвета, люди сливались в аморфные пятна, обтекали Варю, не задевая её. Она существовала отдельно, остальной мир – отдельно.

В какой-то момент Варя поняла, что сидит в кресле в ярко освещённой комнате, напротив неё – некрасивый пожилой мужчина с крошечными глазками и отвисшими брылами. Так это же полицейский, что вчера здесь был, он ищет убийцу Аннет да не находит.

– Варвара Фирсовна, вы сможете ответить на несколько моих вопросов? – подавшись вперёд, вкрадчиво начал Смоловой. – Ежели вам плохо, я могу и обождать, но вы должны понимать, что время сейчас на вес золота, нельзя его терять, быстрее надо негодяя изловить.

– Я отвечу, – неожиданно твёрдо сказала Варя и подняла сухие глаза на полицейского, за спиной которого неподвижно сидел граф Вислотский и с изумлением смотрел на барышню.

Неужто ошибся граф в своих выводах? Вчерашних мимолётных наблюдений, услышанных обрывков фраз с лихвой хватило Николаю Алексеевичу, чтобы составить мнение об этой безвольной особе. По всему выходило, что она подчинена отцу-тирану и не имеет ничего в своей душе оригинального, лишь то, что требует от неё папенька. Вялая, безвольная, одна из тысяч таких в России. Ничем не интересуется, ничего не желает, не живёт, не горит, а плывёт по течению, как опавший листок. Так о Варе думал граф вчера. Но сегодня это был уже совсем другой человек. Цельный, собранный, стальной. Хоть по-прежнему говорила барышня тихо и не позволяла себе лишних жестов, но будто за ночь случилась подмена, и теперь это не Варя Мелех, а кто-то другой.

– Что вы делали в оранжерее? – попытки сделать голос мягче привели лишь к усилению одышки у полковника.

– Гуляла.

– Так рано? Солнце ещё не взошло.

– А мне оно не надобно уже, – Варвара запнулась.

Понимая бесполезность своих вопросов, Смоловой сменил тему:

– Мне стало известно, что намечался ваш брак с Борисом Антоновичем…

– Был такой разговор, – коротко кивнула барышня и вновь смолкла.

– И говорят, что Анна Павловна была против…

Варя неожиданно усмехнулась. Ещё вчера она бы не посмела, промолчала бы, опустив голову, но сегодня говорить было легко.

– Так вот вы куда клоните. Тогда скрывать не стану, я знала об этом, сама княгиня мне на приёме сказала, когда назначила меня вместо Аннет быть её компаньонкой за столом. Признаюсь, что до того момента я питала иллюзии, что это возможно. Дело в том, что мой отец разорён, несколько драгоценных каменьев – это всё, что осталось от его состояния. Вот и приехали мы в Москву в надежде поправить наше положение за счёт выгодной партии. Папенька пыль в глаза умеет пускать, но княгиня, похоже, в курсе нашей ситуации, так мне и сказала об этом.

Смоловой сидел, огорошенный столь откровенной речью тихой Вари, никак он такой прямоты не ожидал. Но больше, конечно, удивлялся граф. Удивлялся и расстраивался. Весь выстроенный им образ Вари рассыпался на глазах. Эта хрупкая бесхитростная особа смогла обвести Вислотского вокруг пальца, даже не имея на то намерений. Непоколебимая уверенность графа в его уме и наблюдательности рушилась вместе с образом этой тихони, оболочку которой он и принял за естество. Неприятная мысль стучала в виске Николая Алексеевича, теперь придётся заново ко всем местным слонам присматриваться да образы их анализировать. Варя меж тем продолжала:

– Жизнь моя с ранних лет не была лёгкой, а сейчас и вовсе, без Луки, она кончена в этом мире.

Полковник аж руками всплеснул.

– Уж не думаете вы руки на себя наложить?

Варвара вновь усмехнулась, звук получился сухой и острый.

– Не понадобится. За меня это сделали. Но теперь я так ясно вижу свой путь, как никогда раньше не было.

– И что же это за путь? – полковник никак не мог подчинить разговор себе.

– Вас это не касается.

Глава 12

Короткий список полковника Смолового сделался ещё короче. Изначально двенадцать имён сегодня вновь превратились в одиннадцать, добавление в список Евдокии Удаловой не помогло, к вычеркнутому вчера имени Белецкой сегодня прибавилось имя Лукаса Грина. Оставшиеся одиннадцать персон можно было разделить на две почти равные группы. Те, чьи имена были обведены рамками, уже имели счастье быть допрошенными Смоловым, остальным же, коих было на одного больше, только предстояла сия участь. Итак, Илья Наумович расхаживал по парадной столовой в особняке княгини Рагозиной и размышлял вовсе не о деле, а о том, как же хорошо было бы заиметь такой просторный кабинет в управлении: пока маршируешь от стенки до стенки, столько всего обдумать успеваешь. Его же действительные условия по сравнению с этим просторным помещением являли собой даже не комнату, а собачью будку.

Полковнику предстояло собраться с мыслями и решить, в каком порядке допрашивать оставшихся. Все беседы следовало совершить сегодня, чтобы завтра засесть за протоколы и отчёты, помозговать и посудить, а возможно, и облаву на преступника учинить.

Вчерашний разговор с экономкой княгини явил много всего интересного. Сопоставив полученные от неё факты с фактами, выясненными в ходе допросов и обысков, Илья Наумович заимел некоторые подозрения касательно одной персоны. Гипотеза вырисовывалась преинтереснейшая, и, взяв её на заметку, полковник с удвоенным рвением продолжил работу. Он поманил к себе скучающего в углу Фролова.

– Послушай, Иван, раз ты всё равно здесь, так займись-ка делом, – Смоловой закряхтел, – не даёт мне покоя этот Пётр Лисин. Вопросов к нему много накопилось. Он вроде студент, пошли-ка за ним, пусть привезут. А сам ещё разик осмотрись в его комнате, да повнимательнее, вдруг вчера что пропустили.

Фролов взял под козырёк и хотел уже бежать исполнять поручение, но полковник его удержал.

– И загляни к этому графу, скажи, что допросы продолжатся через час. – Илья Наумович поморщился, но, ничего не поделаешь, приходится считаться со статусом княгинь, графьёв да генералов. – Как считаешь, за час управишься?

– Так точно, – уверенно кивнул Иван и скрылся за дверью.

Наконец настал долгожданный для Громова момент – случился разговор с графом Вислотским о деле. Начальник его был в дурном расположении духа, но на удивление многословен. Впереди маячил час ожидания очередного допроса, сам же Василий ждал отмашки Фролова, чтобы поехать в полицейское управление.

Василий уже второй день старательно исполнял поручения графа, передавал документы от Смолового, а после и сам их тщательным образом штудировал, пытаясь удержать в памяти все подробности, крупные и мелкие. Ведь не зря начальник сказал: ещё неизвестно, что пригодится для расследования. На данный момент Громова больше всего интересовали мраморные фигурки слонов, расставленные графом на первый взгляд хаотично на письменном столе в кабинете. Причём Василий каждый раз примечал изменения в расстановке фигур, словно в его отсутствие Николай Алексеевич вёл этими слонами шахматную партию с незримым противником. Вот и сейчас заметил Громов новое изменение, три слона из одиннадцати стояли отдельно.

– Что это значит? – морща лоб, спросил адъютант и указал на слонов.

Вислотский подошёл ближе к столу. Теперь оба мужчины находились рядом друг с другом. Один, лёгкий и гибкий, с прямой спиной, уверенно стоял на ногах. Второй, скованный в движениях от постоянного присутствия физической боли, вцепился в массивный набалдашник трости так сильно, что сухожилия на руке вспучились и побелели.

– Это значит, что я напрасно посчитал, что такое дело мне по силе. Но события показали, что я к этому никак не пригоден, – ядовито ответил граф и нахмурил брови.

– Но княгиня говорила, что только вы… – начал Громов.

– Она ошиблась, – сквозь зубы процедил граф. – И я ошибся. Нет во мне того дара, на который рассчитывала Анна Павловна. Я совершенно бесполезен в этом деле. И значит… – Вислотский наклонился над столом, – вместо того чтобы сделать так… – взяв в руку одного слона из большой кучи, он переместил его к трём фигуркам, стоящим отдельно. – Я сделаю так.

Ещё ниже нагнувшись к деревянной поверхности, граф выбросил вперёд свободную руку и, как черпаком, сгрёб все статуэтки в одну кучу.

– Придётся все мои прежние выводы отправить на помойку и начинать с чистого листа. Только теперь уж тебе, Василий, придётся выслушивать мои монологи и быть судьёй моим доводам. Ибо сам я себе с этого момента больше не доверяю.

Лицо Громова приняло скорбный вид. А неплохо он начинает справляться с эмоциями, не зря перед зеркалом полночи тренировался. Долг хорошего адъютанта – соответствовать настроению своего начальника, а не глупо лыбиться, как это произошло накануне, нехорошо тогда получилось. Зато душа Громова пела: и вправду судьба его менялась к лучшему. Как было бы замечательно стать для графа не только слугой, но и собеседником, и учеником, а впоследствии, возможно, и другом.

– Итак, начну с самого начала, – Николай Алексеевич медленно добрёл до кресла и, сильно поморщившись, опустился в него, вытянув вперёд левую ногу. – Те три фигуры, что стояли отдельно, были княгиня Рагозина, ибо я полагал, что она никакого касательства к смерти любимой внучки иметь не могла, Константин Фёдорович Зорин, ибо в момент убийства был мертвецки пьян и спал в своей комнате, чему есть свидетельские подтверждения из допроса лакея княгини, и Пётр Лисин.

– Как Лисин? – не удержавшись, воскликнул Громов. – Но именно Пётр сейчас главный подозреваемый. Вы же сами слышали, что Фролов только что сказал – велено доставить студента на допрос да провести повторный обыск в его спальне. Это ли не главные доказательства его вины?

Граф неожиданно улыбнулся, глядя на Громова по-доброму, искренне, будто увидел щенка или малолетнего ребёнка, который и говорить ещё толком не выучился.

– Не стоит путать причину и следствие. А ты только что это сделал. Вот ответь мне, Пётр – убийца, потому что его везут на допрос и обыскивают, или Петра ищут и обыскивают, потому что он убийца?

Разница в положениях, описанных графом, казалась незначительной и в то же время огромной. Громов потупил взгляд, опять он плохо выучил урок, и строгий учитель грозит ему двойкой.

– А что с четвёртым слоном, что вы переставляли сейчас? – тихо спросил адъютант.

– Этот слон – мистер Грин.

– Но он же убит! Значит, точно невиновен! – здесь-то уж Громов был уверен. – Не мог же он сам в себя нож…

– Не мог, – кивнул граф. – Да только кто нам подтвердит, что не мог он быть убийцей?

– То есть как? Он и жертва, и убийца? – Василий выглядел сильно озадаченным.

– А почему бы нет? Сначала он убивает Белецкую, потом кто-то из мести или по иным причинам убивает его.

Громов задумался: и то правда, такая ситуация вполне возможна. Значит, Грина из подозреваемых исключать нельзя. Тем временем Вислотский продолжал:

– И получается две картины. В первой – убийца один и тот же, то есть некто убил Белецкую и позже по какой-то причине убил Грина. Тогда вероятно, что эти оба убийства связаны одним мотивом или вытекающими один из другого мотивами. И вторая картина, когда у наших двух жертв разные убийцы, а следовательно, и мотивы разные.

В голове Василия происходило сильное бурление мыслей, причём они совершенно отказывались выстраиваться в логическую последовательность, а как сумасшедшие лезли одна на другую, перебивали и сталкивались, разваливаясь на фрагменты и корявые осколки. Пытаясь уследить за рассуждениями начальника, Громов хмурился, морщил лоб и всячески показывал старательность. Но пользы от этого не случилось, ибо не хватало адъютанту опытности и ясности ума. Самое лучшее, что смог придумать Василий в этой ситуации, было то, что он решил слушать во все уши и запоминать как можно больше, а позже оформить всё это в записи и не спеша попробовать хоть до чего-нибудь додуматься. Так и пошёл разговор: граф излагает свои мысли, Громов слушает и запоминает.

– А кто же ваши остальные слоны? – поймав паузу, задал Василий сильно интересовавший его вопрос.

Граф прищурился, одобрительно посмотрел на адъютанта и перевёл взгляд на каминные часы.

– Об этом поговорим позже, а сейчас мне пора.

В этот же миг в дверь стукнули, в образовавшуюся щель просунулась голова Фролова. Полицейский обратился к Громову:

– Едем в управление. Здесь я закончил.

На столе перед полковником лежали четыре вязальные спицы (после повторного обыска в комнате Петра Лисина прибавилась ещё одна), медицинское заключение, составленное доктором Грегом Линнером, где в подробностях описывались большой кухонный нож, явившийся орудием убийства, место на теле мистера Грина, куда этот нож был помещён, вернее воткнут (между пятым и шестым рёбрами слева от грудины, из внутренних повреждений – нож попал прямо в сердце), и обозначалось время смерти, оно же соответствовало времени убийства (между одиннадцатью часами вечера субботы и двумя часами ночи воскресенья) и большое полосатое перо диковинной птицы, предположительно, от женской шляпки (Фролов сразу его узнал, так как самолично принимал заявление от потерпевшей графини Софьи Николаевны Хмелевской, старуха сильно сокрушалась по поводу произошедшего ограбления и умоляла вернуть ей ценное имущество).

На кресле перед полковником сидел длинноволосый молодой человек и, стреляя глазами во все стороны, то и дело недовольно хмыкал.

– И что вы на это скажете? – полковник обвёл рукой предметы на своём столе.

Лисин скрестил руки на груди, сжал губы в тонкую белую полосу и насупился.

– Раз вы решили молчать… – Смоловой пожал плечами, потом демонстративно поднялся и обратился к писарю: – Подай-ка мою шинель. Знать, придётся в управление перебираться, коль здесь разговора не получается. Авось там попроще будет.

Пётр мгновенно переменился, испуганно вжавшись в кресло, и затараторил:

– Господин полицейский, да разве ж я отказываюсь! Это я просто с мыслями собираюсь.

– Ну и как, собрались? – сурово спросил Илья Наумович.

– Очень собрался, – невпопад закивал студент.

– Тогда повторю мой вопрос, что вы на это скажете? – Смоловой вновь сидел за столом и довольно ухмылялся своему финту. – Начните вот с пера. Фролов мне презабавную историю про него рассказал.

Лисин со скорбным видом пожал плечами.

– С друзьями подурачились, а что здесь такого…

– Да, собственно, ничего, только с учётом показаний Агаты Дабль это грозит вам каторгой. Вот и подурачились с друзьями.

– Какими ещё показаниями? Ничего не понимаю, – от той сердитости, что Лисин старательно напускал на себя в начале разговора, ничего не осталось.

– Так мать вам ничего не сказала? – покачал головой Илья Наумович. – Крепко же она вас любит. А видать, зря. Француженка видела, как вы стащили из дома малахитовую пепельницу и серебряный подсвечник. По вашим глазам вижу, что это ещё не всё, что вы прикарманили. Зачем же вы это делали? С друзьями снова дурачились? Потом в бордель ходили али в ресторацию?

– Долг отдавал, – громко сглотнул студент, – а как отдал, так сразу в новый влез, больше прежнего. За шляпку с этим пером мне пятнадцать рублей обещали, а перо без шляпки никому не надобно оказалось. Пришлось подсвечник заложить. Но сейчас я в полном порядке, – неожиданно воспрянул студент, провёл рукой по длинным волосам и заложил их за ухо. – Сейчас на мне ни копеечки долга нет.

– И как же вам удалось? Неужели подсвечник такой дорогой оказался? – заинтересовался полицейский.

– Не-е, это маменьке спасибо надо сказать, – обретая всё большую уверенность, Пётр откинулся на спинку кресла и отважился на секундочку взглянуть полковнику в глаза. – Она уговорила богатого дядюшку, он нам денег и ссудил.

– Так-так, про это прошу поподробнее. Что за дядюшка?

– Мелех Фирс Львович. Мать, похоже, нашла к нему ключик, и он теперь нам покровительствует.

Смоловой засопел: не вязалось то, что говорил сейчас Пётр, с тем, что утром рассказала Варвара.

– И много ли денег ссудил вам господин Мелех? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Сто рублей, – Лисин успокоился окончательно, даже позволил себе закинуть ногу на ногу. – И ещё столько же обещал, если вдруг понадобится. Чудесный человек! И такой щедрый, сейчас этого качества людям недостаёт. А как было бы хорошо, если бы все богачи случались такими отзывчивыми к чужой беде. Тогда и жить стало бы приятнее и неизменно веселее…

Полковник задумчиво жевал губу, пока Лисин разглагольствовал. Студент оказался неплохим оратором, и если бы не обстоятельства, при которых происходил разговор, то слушать его могло стать удовольствием.

– При обыске в вашей комнате сегодня была обнаружена вязальная спица, – резко сменил тему полковник, вспомнив о поджимающем времени.

– И это очень странно! – этот факт почему-то никак не расстроил Петра, в отличие от находки полосатого пера. – Вчера же её там не было! Ваши же проверяли. А сегодня вдруг невесть откуда появилась…

– Или по-другому, – перебил Лисина полковник. – Вчера эта спица была надёжно припрятана вами, да так хорошо, что мои ребята её не нашли. Потом вы решили полюбоваться на трофей, вытащили и перепрятали, но уже без старания.

– Но зачем это мне? – искренне удивился Пётр.

– А затем, что вы убили Белецкую второй такой спицей, а эту взяли как трофей на память.

Брови Петра взмыли так высоко, что скрылись под ниспадающими волосами. Голова студента откинулась назад, и он заливисто засмеялся.

– Что вы тут удумали? Вот это номер! Да как же я мог убить Аннет, коли меня в это время и в доме-то не было?

– Что ты мне тут брешешь? – зарычал Смоловой и, оскалив неровные зубы, подался всем телом вперёд.

Из-за спины полковника раздался холодный голос графа:

– Он говорит правду.

Глава 13

Всё это начало выводить полковника Смолового из себя. Недосып и нервозность обстановки были делом привычным, и Илья Наумович уж не помнил, как ему жилось раньше, до поступления на полицейскую службу, но вот постоянное присутствие нежелательной, мнящей себя умнее всех особы, коей, по мнению Смолового, и был граф Вислотский, поминутное ощущение снисходительных взглядов с его стороны и готовность влезть не в своё дело – именно это никак не устраивало полковника и мешало ему сосредоточиться на работе.

Поёрзав в удобном кресле, таких в управлении даже у самых высоких начальников не было, Смоловой, шумно дыша, поднялся и подошёл к графу. Расставив ноги пошире и скрестив руки на груди, плавно переходящей в округлый живот, Илья Наумович по-собачьи склонил голову набок и пробормотал:

– С чего вы взяли, сударь, что Лисин говорит правду? Какие у вас к этому есть доказательства?

Граф хотел встать, но полковник нависал над ним, мешая движению, пришлось отвечать сидя.

– Из моей вчерашней беседы со здешним дворником Архипом мне стало известно, что Пётр Данилович вернулся в дом утром субботы. До этого же момента после отбытия гостей с приёма по двору никто не ходил, а следовательно, Лисина в момент убийства Белецкой в доме быть не могло.

– Да-да, так и было, – радостно воскликнул студент, – как передала мне мать дядюшкины сто рублей, я сразу и побежал долг возвращать. Только под утро воротился.

– Ах вот, стало быть, как? Так-так… – Смоловой затоптался на месте. – Вы, сударь, – полковник вновь разговаривал с графом, – за моей спиной здесь рыскаете, опрашиваете прислугу, вынюхиваете, а со мной информацией не делитесь, – и с нескрываемой издёвкой в голосе добавил: – Может, и допрос вместо меня провести желаете-с?

– Отчего бы и нет? – пожал плечами граф с таким выражением лица, будто этого предложения и ждал. – Думаю, может получиться интересный разговор.

Смоловой лишь руками всплеснул, глядя, как Вислотский неловко поднимается со своего низкого кресла, цепляет трость и ковыляет к длинному столу в центре залы, за которым минуту назад сидел ещё сам полковник. Но поделать Илья Наумович уже ничего не мог, придётся теперь терпеть этот балаган, раз сам предложил экую глупость.

Николаю Алексеевичу же сей удачный поворот дал возможность раньше положенного срока ознакомиться с заключением доктора Линнера, повертеть в руке перо со шляпки княгини Хмелевской и наконец рассмотреть все четыре вязальные спицы, лежавшие на столе. Именно последнее заняло у него достаточно времени. Закончив осмотр, граф поманил рукой всё ещё не смирившегося со сложившимся положением Смолового, сердито буравившего спину графа сощуренными глазками.

– Взгляните сюда. Ничего не замечаете? – Вислотский разложил спицы одну рядом с другой, при этом не перепутав очередность их получения полицией.

Слева в ряду находились две спицы, вынутые из вязанья Елизаветы Добронравовой. Они лежали совсем близко друг к другу. Далее шла спица из комнаты Анны Белецкой. Замыкала ряд спица, найденная у Петра Лисина сегодня утром. Спицы лежали так, что тусклые солнечные лучи сквозь высокие окна одинаково освещали каждую из улик.

– И вы, Пётр, присоединяйтесь, – кивнул Лисину граф, – у вас, молодых, глаз острый.

Все трое склонились над столом.

– Так-так, а это что такое? – Смоловой ткнул коротким пальцем в самую правую из спиц. – Что-то я раньше этого не примечал.

– И то верно! Ха-ха, – студент азартно потёр руки, – какое это, оказывается, увлекательное занятие – ловить убийцу.

Полковник сердито шикнул на студента, но без злобы.

– Негоже тут балаган разводить. Дело-то серьёзное, – выпрямившись, он заложил руки за спину и стал расхаживать по столовой, бормоча под нос. – А это оказалось не так уж и бесполезно… Хм… Что ж это за отметина такая?..

Действительно, на спице из комнаты студента, на одном из её концов у металла имелся другой оттенок, нежели у остальных спиц. Причём второй конец этой примечательной спицы полностью походил на остальные три.

Внезапно студент охнул, кинул вопросительный взгляд на графа, отёр мгновенно вспотевшие ладони о мундир и торопливо сказал:

– Я, кажется, знаю, что это, – и указал на потемневший конец металлического прутика.

Граф утвердительно кивнул.

– Вы видели её раньше? – спросил Николай Алексеевич, не обращая внимания на ходившего рядом полковника, который продолжал что-то бормотать.

– Именно так! Я вспомнил! Как раз когда мы смотрели на ссору княгини с Аннет, – молодой человек тряхнул головой, позволяя волосам почти полностью скрыть лицо, от этого Лисин чувствовал себя оригинальным и более значимым. Он слегка помедлил, давая полицейскому возможность повелительно прикрикнуть на писаря, и продолжил: – В момент начала ссоры моя мать и я находились в оранжерее. Только что оттуда вышел Константин Фёдорович, и я встал на его место подле большой кадки с пальмой. И совершенно машинально взялся за палку, торчащую из земли. Пару раз воткнул её в почву, да так там и оставил, – Лисин расправил плечи. – Я тогда и важности не придал этому, а оказалось, я нашёл вязальную спицу…

– Но почему она там была? Как туда попала? – задумчиво проворчал Смоловой. – Теперь вопросов стало ещё больше, а ответов не прибавилось.

В дверь столовой без стука заглянул Фирс Львович. Сначала показалась его голова с идеальной укладкой, затем затянутое в бархатный фрак тело, а длинные стройные ноги в белых панталонах, украшенных вышивкой из тонкого шнура, и высоких гессенских сапогах завершили щегольской образ Мелеха.

– Не изволите ли чаю, господа? – нараспев промурлыкал вошедший. – В малой столовой как раз сервируют.

– Ах, Фирс Львович, – как к дорогому другу бросился полковник и схватил испугавшегося франта за локоть. – Вы-то мне и нужны!

Цепко держа Фирса Львовича, Смоловой потащил его к остальным.

– Пётр, вы можете быть свободны, если понадобитесь, я приглашу вас ещё раз, – Илья Наумович благосклонно кивнул студенту, который с облегчением покинул помещение. – А вы, уважаемый господин Мелех, не сочтите за труд ответить на пару моих вопросов.

– Отказаться я, конечно, не могу, – наконец освободившись из капкана, картинно вздохнул франт. – Что ж, я готов.

Седьмой допрос в столовой проходил по привычному плану. Полковник восседал за столом перед своим собеседником, писарь усердно скрипел пером, граф вернулся в кресло за спиной Смолового.

– Итак, где вы находились по окончании приёма с двух часов до пяти минут третьего часа ночи? – спросил полковник.

– Какая точность, – восхищенно воскликнул Мелех и прижал руки к груди. Все его жесты сочились театральностью и неестественностью. – Позвольте вспомнить… Мне кажется, я был в обществе Ольги Григорьевны, она выражала мне свои благодарности. Уверен, она это подтвердит.

– Проверим, проверим. – Смоловой сделал пометку в списке напротив имени Фирса Львовича, потом хитро прищурился. – А не скажете, за что же такое госпожа Лисина в пятницу вечером вас благодарила?

– Думаю, эта информация здесь будет неуместна, так как касается дамы… – туманно сообщил франт.

– А вы всё-таки постарайтесь, – полковник сделал паузу. – Тем более сын Лисиной нам уже обо всём рассказал. Так что ничьей тайны вы не выдадите. Но мне хотелось бы услышать это от вас лично.

– Раз так, – Мелех закатил глаза, – и вреда никому от этого не будет, то сообщу, что Ольга Григорьевна повела себя очень мило и сообщила мне, что я отменный танцор. Что таких искусных партнёров, как я, у неё в жизни не было. И что она благодарна мне за те незабываемые минуты, проведённые в паре на паркете.

Шумное дыхание полицейского сменилось свистом.

– А может быть, она ещё за что-то вас благодарила?

– За что же ещё? – недоумённо поднял брови Мелех. – Ах, вероятно, вы имеете в виду ту мелочь? – и франт сделал изящный жест кистью.

– Какую мелочь? – с нажимом спросил Смоловой.

– Я ссудил ей небольшую сумму в долг. Каких-то сто рублей, – это было сказано с такой небрежностью, как будто и в самом деле было ничего не стоящей безделицей. – Но это же пустяк, и говорить про это не следует.

– Очень рад, что для вас сто рублей пустяк, – засопел полковник. – Хотя вот до меня дошли слухи о ваших сильных финансовых затруднениях…

Лицо Фирса Львовича вытянулось, приобрело меловую бледность. Но столичный франт быстро овладел ситуацией. Он сначала опустил глаза, затем усмехнулся и с широкой, обнажающей ровные зубы улыбкой обратился к полицейскому:

– Скажите, кто этот лжец, что решил бросить на меня такие ужасные подозрения и опорочить моё доброе имя?

– Не могу, тайна следствия, – развёл руками Смоловой. – Но всё-таки хотелось бы получить какое-нибудь подтверждение или опровержение этим словам.

Фирс Львович с выражением величайшего достоинства на лице, не торопясь вынул из потайного кармана сложенный в несколько раз листок и протянул его полицейскому. То был плотный лист самой дорогой бумаги. Развернув его, Илья Наумович захотел сгореть от стыда. Это было письмо из банка со всеми требуемыми подписями и печатями, в коем сообщалось, что только на одном из счетов господина Мелеха в уважаемом столичном банке находится пятьсот тысяч рублей и что господин Мелех в любое время может затребовать всю сумму к получению.

– Полмиллиона, не шутка вам, – проговорил Фирс Львович достаточно громко, чтобы все присутствующие услышали.

Получив документ обратно и спрятав его, Мелех поинтересовался, будут ли ещё к нему вопросы, или он может отправляться пить чай.

– Ещё пара уточнений, и я отпущу вас, – Смоловой собирался с мыслями. К такому повороту дела он не был готов. Изначально полицейский планировал вывести щёголя на чистую воду, раздавить и уже потом получить от него всю необходимую информацию. А сейчас, наоборот, раздавленным чувствовал себя полковник. Как бы ему не влетело от начальства за фривольный разговор со столь значимой особой. – Так, значит, вы дали госпоже Лисиной сто рублей на уплату карточного долга её сына?

– Именно так, и уже говорил вам, что не горжусь этим. Это мой долг, помогать несчастным и обездоленным, – улыбнулся Мелех. – Такой уж у меня отзывчивый характер.

– Когда вы передали Лисиной деньги?

– Да что же они вам покоя не дают? – Фирс Львович умело изобразил, что сердится. – Сейчас вспомню точно. Итак, мы танцевали с Ольгой Григорьевной, и она прямо во время танца на фигуре пять спрашивает меня, не одолжу ли я ей денег. Она и раньше мне об этом говорила, но тогда я был чем-то занят и позабыл о её просьбе. А тут мы оказались так близко, и смотрела она так жалобно, что моё сердце не выдержало. Сразу после этого я и передал ей сто рублей.

– Вы, случайно, не помните, в каком часу это произошло?

– Конечно. Около десяти вечера.

– У вас удивительная память.

– Спасибо, не жалуюсь, – Мелех слегка склонил голову.

– Так, может, вы припомните, где находились в момент второго убийства? К сожалению, такого точного времени я вам назвать не смогу, – полковник покосился на заключение Линнера, – с одиннадцати часов вчерашнего вечера и до двух ночи?

Мелех изобразил задумчивость и тут же ответил:

– В это время я находился в обществе двух дам. Одна из них спала и, скорее всего, подтвердить моё алиби не сможет, это княгиня Рагозина, зато вторая – Ольга Григорьевна – вполне себе бодрствовала. Я составлял ей компанию до рассвета. В связи с волнениями последних дней совсем спать перестал. И вот решил: что попусту время тратить, лучше провести его с пользой.

– А вы, по всему видно, неровно дышите к госпоже Лисиной, – вдруг подал голос граф Вислотский.

На одно мгновение лицо Мелеха перекосило, это не успел заметить даже полковник. И вот франт уже смущённо опускает глаза и мягко отвечает:

– Вы видите людей насквозь, Николай Алексеевич. Завидую я этой вашей способности.

Все ждали, что Вислотский продолжит, но тот молчал.

– Что ж, тогда последний вопрос, – взял слово полковник. – Что вы скажете о возможном браке вашей дочери и Бориса Антоновича Добронравова?

– Это дело решённое, – неожиданно жёстко ответил Фирс Львович, – мы с княгиней давно столковались об этом. Теперь черёд за молодыми. Пусть присмотрятся друг к другу, попривыкнут. Именно для этого мы с Варей живём здесь как гости, хотя мне было бы проще снять в Москве какой-нибудь милый особнячок. А может быть, даже и купить. Венчание уже обговорено и назначено на Красную горку.

Когда господин Мелех вышел за дверь, полковник озадаченно пробормотал:

– И кто из них врёт, отец или дочь?

Глава 14

Поначалу идея расплатиться с княгиней Рагозиной по долгам отца показалась графу Вислотскому замечательной. В залоге у Анны Павловны как гарантия оплаты находилась старинная шкатулка с частью матушкиных драгоценностей, и эту шкатулку Николай Алексеевич желал непременно себе вернуть. Полученное им субботним утром письмо от незнакомого полковника Смолового из полицейского управления (дворник графа, побоявшись сурьёзного полицая, сразу притащил конверт хозяину) навело тогда графа на мысль о своеобразном способе уплаты долга. Впоследствии княгиня и сама подтвердила свои намерения относительно шкатулки. Так что решение о переезде в особняк княгини было правильным. Но сейчас, на второй день расследования, сидя в отвратительно неудобном низком кресле и неотрывно глядя в порывисто вздымающуюся при каждом шумном вдохе спину полицейского, граф понимал, что так просто, как ему казалось поначалу, он с долгом не расплатится. Все его навыки и способности, которыми он гордился и на которые безмерно уповал, не принесли пока никакой ясности насчёт ситуации в «Мраморном слоне». Разрозненные факты, обрывки бесед и собственных домыслов роились и мельтешили в голове Вислотского подобно разноцветным маскам, кружащимся во время маскарада, и, казалось, ещё больше запутывали Николая Алексеевича.

Смоловой, за последние десять минут не проронивший ни слова, тоже находился в напряжённых раздумьях. Пересматривая протоколы допросов и вспоминая свои впечатления от проведённых бесед, полицейский выстраивал последовательность действий душегуба. Хотя надо отметить, что Илья Наумович уже назначил виновного в этом деле и сейчас усердно натягивал факты на свою гипотезу, стараясь превратить её в истину. Но мысли не хотели выполнять команды и не выстраивались по стойке смирно, а, вяло извиваясь, сплетались в большой рваный клубок.

В допросной ожидали Ольгу Григорьевну. Она была одной из четырёх особ из короткого списка Ильи Наумовича, с которыми он планировал побеседовать в особняке. Помимо Лисиной оставался Борис Добронравов, в данный момент отсутствующий по причине сопровождения сестры к модистке (Лизавета отправилась покупать траурную шляпку с вуалью), сама хозяйка особняка, в котором произошли уже два убийства, – княгиня Анна Павловна Рагозина, и завершала список больная горничная Дуня, которая вряд ли что знала, потому полковник просто обходил строчку с её именем стороной. Здоровье княгини по-прежнему вызывало опасения, доктор Линнер просил полковника отложить беседу со старой дамой на максимально возможный срок. Лисина же, неотрывно находившаяся подле своей благодетельницы, должна была спуститься для допроса.

Ожидание затягивалось.

Чтобы размять затёкшую ногу, Николай Алексеевич поднялся и подошёл к окну. Сейчас его мысли занимала Варя Мелех, при первой встрече показавшаяся пустой и неинтересной особой. Теперь же образ Варвары полыхал огнём, не отпуская внимания графа. Мягкие черты лица, безвольные движения наполнились неожиданной силой и решимостью от обрушившегося на Варю горя. Но как так получилось, что Варя была влюблена в садовника, что граф понял по короткой обмолвке барышни во время её беседы со Смоловым, а Вислотский накануне этого не заметил? (Не мог граф знать, что вчера этих чувств ещё не было.) Это впечатление, оказанное слабой барышней на графа, постепенно трансформировалось в исходившее из глубины сердца искреннее желание раскрыть преступление и найти убийцу. Решимость действовать, несмотря на страх быть осмеянным из-за своего уродства, несмотря на сильную боль при всякого рода движении, несмотря на потерю уверенности в своих способностях, росла и крепла с каждой минутой. Теперь поиск душегуба виделся графу не способом уплатить отцовский долг, а способом явиться самому настоящим человеком, достойным своего собственного уважения.

Дверь столовой распахнулась, вошёл молодой полицейский с выражением растерянности на лице, приблизился к полковнику.

– И где, собственно говоря, эта Лисина? – по-стариковски ворчливо начал Илья Наумович.

– Отказывается идти, – отрапортовал молодец на одном дыхании, – набросилась на меня с ремнём, когда я попытался заглянуть в комнату. Говорит, что не оставит хозяйку одну. Только ежели Елизавета Антоновна и Варвара Фирсовна её подменят. А лучше, говорит, чтоб… – Тут он задохнулся и замолчал, пытаясь перевести дыхание.

– Ну что ещё? – нетерпеливо потребовал Смоловой.

– Чтоб доктор Линнер тоже непременно присутствовал.

– Хм, – полковник поскрёб волосатые щёки и задумался. – Может, и вправду вызвать доктора? Тогда и с княгиней побеседовать можно будет. – Знаешь что… – кивнул он молодцу, – езжай за Линнером, авось к этому времени Добронравовы воротятся. Вот я со всеми сразу и потолкую. А покамест приму-ка я предложение столичного Мелеха и изопью чаю.

Ещё час назад граф Вислотский воспользовался бы ситуацией и спрятался в своей норе, но теперь он решил, несмотря на косые взгляды находившихся в доме людей, в том числе многочисленной прислуги, пройтись по этажам и коридорам. Серьёзность намерений графа выдавало и выражение его лица. До этого почти всегда Николай Алексеевич выглядел отстранённым, погружённым в свои мысли, сейчас же в тёмно-зелёных глазах появились наблюдательность, живость и цепкость. Бродя по дому, глухо постукивая тростью, граф заглядывал во все подряд комнаты и залы, выискивал неинтересные детали и еле заметные мелочи, перекидывался парой слов с каждым встречным.

Перевести дух получилось на кухне. Здесь Николай Алексеевич наткнулся на француженку, которая тут же окружила его заботой. Графу было предложено удобное кресло и тончайшего костяного фарфора чашка крепкого кофе. Вислотский, недолго думая, согласился. Аромат напитка, вдыхаемый им с закрытыми глазами, втекал через расширенные ноздри и проникал в лёгкие, вызывая пьянящее чувство терпкой, бодрящей свежести. Так всегда граф сначала напивался запахом, а потом только пробовал кофе на вкус.

– Просто превосходно, – одобрительно кивнул он, – зёрна из Аргентины?

– У вас тонкий вкус, судар, – каркнула француженка, – обычно их путают с бразылским кофэ.

У плиты спиной к беседовавшим стоял высокий худой мужчина. Он ловко управлялся с полудюжиной ковшиков и кастрюлек, попеременно что-то мешая то в одной, то в другой и добавляя почти не глядя разложенные рядом ингредиенты в только ему известных пропорциях. Клубы белого дыма поднимались к потемневшему потолку, а пряные запахи возбуждали аппетит. В жилистых руках главного повара блеснул нож. Продолжая смотреть на содержимое кастрюль, месье Ришар отточенными движениями начал шинковать длинные белые корешки.

– Ах, как это всё неудачно! – неожиданно жалобным голосом воскликнул он и отбросил в сторону коренья и нож. – Ужасное безобразие!

Мадам Дабль, до этого спокойная и сдержанная, неловко дёрнулась, взмахнула корявой рукой и задела нарезанные корешки, отчего они посыпались на каменный пол.

– Прости, прости меня, – запричитала она, – я пойду и поговорю с полицейским. Попрошу его отдать твой нож.

– Сделай милость, Агата, то мой любимый, без него всё из рук валится, никак не могу к новому приспособиться… – повар тяжело вздохнул и потёр покрасневшие от дыма глаза. – И какой идиот сообразил взять мой самый лучший нож? Почему он не взял любой другой? Почему именно мой любимый?..

Мадам Дабль приблизилась к Сильвену и положила руку ему на плечо; она была почти одного с ним роста и комплекции, такая же высокая и прямая.

– Я всё сделаю, что в моих силах, – понизила она голос, – потерпите ещё немного.

Дверь открылась, и на пороге вырос генерал Зорин. Его крупная фигура заняла почти весь проём; увидев графа с кофейной чашкой, Зорин расплылся в улыбке.

– Я, как всегда, вовремя. Агата, милочка, и мне чего-нибудь плесни, лучше красненького. Ну, вы знаете мои вкусы…

Из дальнейших повествований Константина Фёдоровича граф узнал, что Борис уже вернулся, только без сестры: Лизавета у модистки встретила свою подругу и отослала брата домой. Отсюда Зорин сделал вывод, что барышни собираются предаться любимому женскому делу, то есть делиться друг с другом разнообразными новостями, а попросту сплетничать. По блестящим глазам и топорщившимся в стороны седым усам генерала граф понял, что до сего момента Зорин уже успел где-то угоститься бокалом вина, а возможно, и двумя.

– Смоловой – ищейка отменная, это видно по тому, как он ест. – Генерал перескочил на новую тему: – Какой сейчас стол был накрыт к чаю, ах-ах, – Зорин почмокал, – жаль, сударь, что вы не присоединились к нам. Так вот, скажу я вам, ежели посмотреть, как Илья Наумович потребляет различные колбасы, а вот сыры вниманием обходит, то становится ясно, что он хищник, настоящий волк. Ежели бы это преступник увидел, то непременно струсил бы и постарался с таким сыщиком дел не иметь… Плесни-ка мне, милая, ещё немножко… И графу…

Вежливо извинившись, – здесь он насмотрелся и наслушался уже вдоволь, – Николай Алексеевич продолжил обход особняка княгини. Теперь предстояло испытание не из лёгких, путь лежал по лестнице на второй этаж. Неожиданным препятствием стал ворсистый ковёр, прикрученный к ступеням с помощью металлических скоб. В своём доме Вислотский подобных роскошеств не держал, после трагедии все ковры как нежелательные препятствия были из дома убраны, ибо ходить по мягкой, обволакивающей ноги поверхности было значительно сложнее, чем по ровному полу.

Восхождение отняло значительно больше времени и сил, чем рассчитывал Николай Алексеевич. Ещё не преодолев середины лестницы, он начал жалеть о своём решении и почти сдался, мысленно договариваясь с собой о том, что с больной ногой ему надо бы вернуться в кабинет и принять новую порцию лекарства. В это время с ним поравнялся Борис Добронравов и, вежливо поклонившись, проворно взлетел на второй этаж и повернул налево.

Граф услышал стук в дверь. Борис шёл не в свою комнату. А так как Лиза ещё не вернулась, значит, молодой человек, вероятнее всего, стучал в дверь Вари Мелех. Напоминание о промахах графа придало ему сил продолжить карабкаться вверх. Одной рукой опираясь на дубовые перила, другой сжимая трость, по одному шагу, переводя дыхание после каждого рывка, сводившего судорогой левую ногу, Вислотский приближался к своей цели.

Скрипнула дверь. Граф замер, не дойдя последний десяток ступеней.

– Варя, вы заняты? – раздался еле слышный голос Бориса. – Как вы бледны. Хотите, я принесу вам капли?

В ответ зашелестел нежный женский голос, но разобрать слов у графа не получилось.

– Прошу, не отказывайтесь от моей помощи, – опять послышался голос Добронравова, говорил он с чувством. – Я от всей души за вас переживаю. Папенька ваш случайно мне рассказал, что вам плохо на допросе сделалось. Он просил присмотреть за вами и не говорить, откуда мне это известно. Но я вот гляжу сейчас на вас и понимаю, что не могу и не хочу вас обманывать или что-то недоговаривать. Хочу всегда быть открытым и честным с вами. Только вы не сердитесь на папеньку, он вам добра желает. Как и я…

Вислотский услышал шуршание женского платья, значит, Варя вышла из комнаты в коридор.

– Я вам признательна, Борис Антонович, – холодно ответила она, – да только поздно всё это. А папеньке передайте, что не переменю уж больше я своего решения. И не стоит вам впредь меня тревожить. Прошу.

– Ваш отказ только укрепляет мои намерения и чувства, – неожиданно пылко заговорил Борис. – Я буду добиваться вас…

– Вы можете поступать как вам вздумается, вы свободный человек.

Варя смолкла.

– Значит, вы разрешаете мне?

Хлопнула дверь. Граф вздохнул, в таком настроении ему не было смысла в беседах ни с Борисом, ни с Варварой. Добронравов выскочил на лестницу, чуть не столкнувшись с Вислотским, помчался вниз. Сделав последнее усилие, граф преодолел несколько ступеней и оказался в коридоре второго этажа. Прислонившись к стене, он с силой вцепился в бедро больной ноги, подавляя этим начинавшуюся дрожь. Оставалось последнее место, куда можно было отправиться: покои княгини Рагозиной. Тем более что Лисина тоже находилась там.

Чая было опустошено уже три чайника, причём последний допивался в приятной компании доктора Грега Линнера, а Елизавета Антоновна Добронравова ещё не воротилась. Беспокойство по поводу впустую утекающего времени начало расти у Смолового. Да и доктор, как зашёл на порог, объявил, что торопится.

– Негоже больше откладывать и оттягивать, – засопел полковник, утираясь крахмальной салфеткой и выбираясь из-за стола. – Пройдёмте-с к княгине, – обратился он к доктору Линнеру. – У меня к ней тоже вопросы имеются, а в вашем присутствии мне покойнее будет их делать. А коли Елизавета Антоновна явится, – это было уже адресовано писарю, которого полицейский решил в покои княгини не брать, – проси её вместе с госпожой Мелех подняться к Анне Павловне.

Полковник Смоловой уже неплохо ориентировался в большом особняке княгини Рагозиной и безошибочно проделал путь до покоев хозяйки. Следом за ним шёл доктор с большим кожаным саквояжем в руке.

На стук выглянула голова в жёлтом чепце и, заметив доктора, сморщилась в подобии улыбки. Полицейского же Лисина взглядом не удостоила и попыталась даже не пропустить в комнату.

– А этого, милочка, я бы вам не советовал, – Смоловой уверенным жестом освободил дорогу от сутулой фигуры Ольги Григорьевны. – Я здесь при исполнении, и препятствия, учиняемые вами, могу истолковать как хулиганство, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Лисина вздрогнула, бросилась вдогонку за полицейским, злобно шипя ему в спину:

– Анна Павловна отдыхает, и не вздумайте тревожить её по пустякам.

– Два убийства, милочка, это не пустяки, – резко осадил Лисину полковник. – А за здоровьем княгини доктор пронаблюдает.

Смоловой резко остановился, уперев выпуклые глазки в сидящего на стуле рядом с постелью княгини графа Вислотского. По всему было видно, что граф здесь давно, и задушевная беседа с княгиней приятна обоим.

– Вот так сюрприз, – оскалился полковник, пытаясь скрыть возмущение и досаду, охватившие его, – не ожидал вас здесь увидеть. Думал, опять в кабинет отправились, перед камином ножки греть.

Граф поднялся, давая место доктору, и, не удостоив полицейского ответом, отошел к окну. Тем временем доктор Линнер проводил осмотр своей пациентки.

– Как вы себя чувствуете, княгиня? – деловито спросил он, присаживаясь рядом и начиная считать пульс, глядя на карманные часы.

Как и граф, Анна Павловна на заданный ей вопрос не ответила, а, приподнявшись на локте, чем вызвала приступ паники и суеты у Лисиной, вонзила острый взгляд в Смолового.

– О каких это двух убийствах вы тут толкуете?

Старуха сердито отмахнулась от попытки Ольги Григорьевны поправить съехавшую подушку. Всё её внимание было направлено на бедного полковника, который не знал, что ему в этой ситуации делать. Доктор не проинструктировал его, о чём можно говорить с умирающей, а о чём нельзя. Подумав о последствиях, которые могли выпасть на его долю, случись что с княгиней во время их разговора, Смоловой решил про себя, что спорить со старухой не будет.

Такого позора в жизни Ильи Наумовича не случалось давно. Он, как неопытный юнец, стоял словно перед начальником и с запинками отвечал на десяток вопросов. Причём на большинство из них он сам ответов не знал и с трусливостью зайца оборачивался на графа Вислотского, ища и не получая от него поддержки. Так получилось, что вовсе не полковник допрашивал Рагозину, как изначально планировал, а княгиня его. В результате чего Смоловой во всей красе испытал на своей шкуре, что значит быть допрошенным. Княгиня, надо отдать ей должное, все новости принимала с ледяным спокойствием.

Вскоре пожаловали барышни Добронравова и Мелех. Полковник с облегчением вздохнул, взял под локоток Лисину и поволок её в допросную, оставив доктора исполнять свой врачебный долг. Надежда, что Вислотский, свидетель его позора, останется с княгиней, не оправдалась. Граф неуверенным шагом двинулся следом за рассерженным полковником и упирающейся Лисиной.

Глава 15

– Итак, Ольга Григорьевна, где и с кем вы были с двух часов до пяти минут после двух ночи в субботу по окончании приёма?

К сильной усталости полковника Смолового добавилось раздражение. Оба эти чувства относились к одному и тому же персонажу, никак не желающему покидать общество старого полицейского и преследующего его на каждом шагу. Как он надеялся, что, поторопившись, своими здоровыми ногами преодолеет расстояние от спальни княгини до допросной быстрее графа, но не вышло. Глупая гусыня, эта абсолютно бестолковая жёлтая женщина, Лисина, сопротивлялась и вырывалась всю дорогу. Глядя на неё, и не скажешь, что есть в ней столько бодрости для этого нескончаемого процесса. В результате пришли в столовую почти одновременно с хромающим Вислотским.

– Не молчите, милочка, не тратьте впустую своё и моё время.

Этот пунктик у полковника тоже был. Причём в последние часы он разрастался со страшной силой. Внутри что-то нездорово клокотало, подгоняя и не давая перевести дух. Но здесь Илья Наумович понимал, что это было. Завтра ровно в полдень его ждал с докладом о проделанной и желательно завершённой работе непосредственный начальник в управлении полиции. И было ощущение, что завтра он может если не лишиться службы, то серьёзно пострадать от предстоящего общения – как в физическом, так и в финансовом плане. А это совсем нежелательно.

Глядя в отстранённое лицо полковника Смолового, Николай Алексеевич проковылял к креслу у окна и там остановился. Бледное женское лицо в обрамлении выцветших рюшей казалось нездоровым и имело пепельно-землистый оттенок. Ничего, кроме жалости, эта сгорбленная некрасивая Лисина не вызывала.

– Да ответьте же мне наконец! – прикрикнул на неё Смоловой и подался вперёд.

– Я… Я пытаюсь вспомнить… Там, кажется, был Борис Антонович и ещё кто-то, – запричитала Ольга Григорьевна.

– Может быть, господин Мелех? – не выдержав, вскочил полковник. Совсем нервы расшатались с этим делом, надо покончить с расследованием как можно скорее.

– Да, да, – мелко затрясла жёлтой головой Лисина, – да, так и было. Он подтвердит, что я была с ним…

Полицейский с шумным выдохом вновь опустился на своё место.

– Значит, и Добронравов там был? – стараясь сдерживать себя, спросил Смоловой.

– Он рядом стоял, потом, кажется, подошла мадам Дабль, и они о чём-то заговорили. Я… Я плохо помню… Ещё была прислуга… или… ох, я совсем всё путаю…

– Тогда пойдём с другого конца. – Илья Наумович начал успокаиваться, разговор шёл хорошо. – Где вы в это время находились?

Лисина резко вскинула голову и посмотрела на полковника.

– А это я помню, – уверенно заговорила она, – мы все тогда были в диванной. Именно так. Фирс Львович и я сидели на диване, что стоит у самого прохода, в дальнем углу маячили две горничные, вероятно, ждали сигнала, чтобы прибираться в столовой. У другой стены стояли Борис Антонович и Агата.

– Так-так. Очень хорошо. А теперь постарайтесь вспомнить, что случилось дальше.

– А дальше был полный ужас, – Лисина сгорбилась ещё больше. – Прислуга отправилась в столовую, а потом я услышала этот крик. Ох, как же страшно было. Если бы не господин Мелех, я бы точно лишилась чувств. А он так крепко держал меня за руку, только это и позволило моему сознанию не покинуть меня. Какой же он благородный!

– А что в это время делал Борис? – тут же спросил Смоловой.

– Понятия не имею, – отрезала Лисина, – я тогда только на Фирса Львовича и смотрела. А в ушах этот крик…

– Так-так. – Полковник встал и начал расхаживать вдоль обеденного стола, заложив руки за спину. – Значит, Мелех всё-таки ни при чём. А не припомните ли, милочка, кто составлял вам компанию вчера ночью в покоях княгини?

Лицо Ольги Григорьевны слегка порозовело.

– Фирсу Львовичу не спалось, и он провёл ночь, помогая мне ухаживать за княгиней. Удивительный человек. Сколько в нём благородства и бескорыстия. Вот как будет Анне Павловне получше, как смогу её, родимую, одну без пригляда оставить, сразу в церковь пойду и свечки за их здоровье поставлю. За княгинюшку добрую нашу, – начала перечислять Лисина, – за благодетеля Фирса Львовича да за Петрушу, это как всегда полагается.

В столовой воцарилось молчание, каждый думал о своём. Из звуков присутствовали только скрип пера, посвистывающее дыхание полковника и шорох его неторопливых шагов. В остальном ничто не мешало мыслительному процессу двух сыщиков, пытающихся сложить головоломку и из разрозненных фрагментов получить стройную картину.

Но для полной картины произошедшего Смоловому недоставало всего двух вещей: во-первых, беседы с последним из короткого списка полковника Борисом Добронравовым (горничную Евдокию Илья Наумович уже в расчёт не брал и просто позабыл о ней), во-вторых, протоколов финальных допросов прислуги княгини Рагозиной, которые он в ближайшее время ожидал получить от Фролова. Конечно, придётся предоставить бумаги для ознакомления графу, ну что ж поделаешь, подождёт полковник ещё немного. После этого Илья Наумович рассчитывал уехать в управление полиции, запереться в своём кабинете и, разложив там все имеющиеся у него записи по делу, погрузиться в раздумья. Если бог даст, то к утру Смоловой будет знать, как вывести убийцу на чистую воду и как представить свой доклад об этом начальству.

Лисина была отпущена. Вислотский стоял у окна, уткнувшись в крошечную записную книжонку, и что-то в ней черкал. Писарь и дюжий полицейский у дверей откровенно скучали. Полковник расхаживал вдоль стола и хмурился.

Дверь в столовую вновь открылась. Первым показался Фролов с пылающим, красным лицом. Глаза главного подручного Смолового недобро горели. Следом за ним зашёл ненормально бледный Василий Громов.

– Наконец-то! – воскликнул полковник в волнении. – Ну, чем порадуешь старика?

Фролов от такого наскока начальника немного стушевался.

– Новость не очень… – остановившись у самой двери, начал он. – Евдокия Удалова мертва.

– Что?!! – яростно взвыл полковник, ещё даже не успев понять, о ком идёт речь, а когда понял и вспомнил, что не поставил помощника в известность о своём решении эту Дуню здесь, в особняке, допрашивать, прохрипел: – Как?!! Где?!!

– Только что найдена нами, – Фролов покосился на Громова, – в её комнате. Горничная княгини сегодня не явилась в управление на допрос. Прислуга сказала, что Дуня больная последние дни, с кровати не поднимается, работу не работает. Так мы и решили с оказией, всё равно сюда ехать, побеседовать с ней. Она ж последняя из слуг недопрошенная осталась. Приехали, значит, сюда, генерал Константин Фёдорович Зорин повёл нас. Дверь заперта. Ну, пришлось выломать. А она там на полу лежит, холодная уже. Может, за Линнером послать?

– Не надобно, – тело полковника опустилось в кресло и обмякло, – он наверху, у княгини. Сходи и сообщи ему. Только по-тихому, чтоб Анна Павловна не узнала, а то, не дай бог, хватит её новый удар. – Смоловой тихо зарычал. – Что ж за дом такой проклятый, за три дня – три убийства, – и язвительно добавил: – Похоже, без ваших связей с нечистым здесь не разобраться, граф…

Глава 16

Граф Вислотский и его адъютант стояли перед массивным письменным столом в кабинете княгини Рагозиной, служившем их временным пристанищем. На столе по-прежнему находились одиннадцать каменных слонов. Расставлены они были бессистемно. То и дело хмуря брови, Николай Алексеевич наклонялся, брал одного из них двумя пальцами, пристально всматривался в резную фигурку и отставлял в сторону. Потом он вздыхал и переставлял следующего слона на новое место.

Громов молча, с почтением наблюдал за действиями начальника. За последние три дня на его глазах происходила невиданная метаморфоза, и он, боясь спугнуть, предпочитал держать язык за зубами, хотя очень хотелось это с кем-нибудь обсудить. Возникла идея добежать до тётушки своей Глафиры Андреевны, да никак не мог он выкроить час-два на это. Всё время занимали допросы в полицейском управлении, разговоры по делу с Иваном Фроловым, который оказался весёлым и доброжелательным малым (молодые люди быстро нашли общий язык, хотя начальникам своим этого не показывали, зная об их взаимной антипатии), и пребывание при графе. Метаморфоза же заключалась в следующем: во-первых, граф стал походить на нормального человека, а не на демона, ненавидящего всех и вся, во-вторых, Николай Алексеевич стал гораздо больше общаться и делал это без надрыва, как раньше, и в-третьих, был он значительно подвижнее и как раз сейчас, казалось, позабыл о своём недуге, увлёкшись перестановкой крошечных слоников на полированной дубовой поверхности.

В дверь постучали. Заглянул Фирс Львович и сразу же оказался рядом со столом.

– Ах, как мило, какие искусной резьбы фигуры! Как видно, всё заграничного производства, – он склонился и хотел было взять одного из слонов в руку.

– Не стоит, – холодно остановил его граф. – Вы что здесь делаете?

– Ох, прошу прощения, Николай Алексеевич, я же к вам с поручением от Смолового. Просил он передать, что допрос Добронравова немного откладывается. Он лично хочет поприсутствовать при осмотре трупа горничной. – И, пожав плечами, добавил: – В голове не укладывается, зачем это ему надо? Смотреть на труп, брр.

– А что же, кроме вас, никого не нашлось передать мне это сообщение или вы теперь на службу в полицию поступили? – держась по-прежнему надменно, спросил граф. Мелех ему не понравился с первого взгляда, но в свете возникшей неуверенности в своих суждениях и выводах Вислотский теперь подвергал сомнению все ранее сделанные выводы и старался уделять больше времени изучению персон. Именно поэтому он продолжал разговаривать с Фирсом Львовичем, а не выгнал его, как бы поступил раньше.

– Так я сам вызвался, – певуче сообщил Мелех и расплылся в улыбке. – Люди они занятые, а я свободен как ветер. Отчего же не помочь? Натура у меня такая отзывчивая, всех люблю, всех хвалю, даже прислуге от меня приятное слово перепадает. Вот давеча прилюдно высказался об экономке здешней, хорошо тогда сказал…

Громов на это заявление только хмыкнул, решив позже обязательно рассказать графу во всех подробностях о том выступлении Мелеха на вечере, свидетелем коего он был лично.

Франт опять нагнулся к фигуркам, но руками уже не пытался их взять.

– Как у вас интересно! – восхитился он и перевёл взгляд на Василия, подмигнул ему. – Это что же означает?

Громов, польщённый неожиданным вниманием высокого господина, нарушил обет молчания:

– Подозреваемые, сударь, – и, не замечая сердитого взгляда начальника, выдал: – Их одиннадцать, и все имели мотив…

Мелех всплеснул руками и заохал:

– И кто же они, эти ваши подозреваемые?

Не дав Василию раскрыть рта, Вислотский отрезал:

– Тайна следствия. Но если на то уж пошло, – граф сверкнул ядовито-зелёными глазами на адъютанта так, что тот покраснел, как от пощёчины, – вот этот красавец – это вы, – граф жестом указал на небольшую прозрачно-фиолетовую статуэтку. – Есть у вас ещё что-то, что вы хотите мне сказать?

Фирс Львович растерянно заморгал, было видно, что факт нахождения среди подозреваемых явился для него неприятным сюрпризом. Он виновато улыбнулся и пробормотал:

– Я просто хотел быть полезным… И рассказать о замечательной новости в моём небольшом семействе. – Тут Мелех расправил плечи и вновь уверенно заговорил: – Перед тем как прийти к вам, я имел беседу с Борисом, но не касательно этого печального дела, а касательно моей радости. Борис Антонович просил меня поспособствовать его сближению с Варей! Как я этому рад! А как Варвара обрадуется, она же только ради этого здесь и живёт, всё по Борису сохнет. Конечно, свадьба молодых – дело решённое, но, согласитесь, для барышни очень важно и просто необходимо, чтобы её избранник любил её! А тут, похоже, всё складывается наилучшим образом. Уж поверьте мне, Борис, по всему, влюблён в мою Варю…

– Вам бы следовало обсудить это с вашей дочерью, – жёстко высказался граф. – И как можно скорее.

– Ах, действительно, граф, как вы правы! – возликовал Мелех. – Побегу и порадую её. Спасибо за совет. Надеюсь, на свадьбе вы непременно поприсутствуете. Это будет честь для нас. А если вдруг вам понадобится какая-нибудь помощь, обязательно обращайтесь, я непременно сделаю всё, что смогу. Такая уж у меня натура…

Оставшись вдвоём, граф и адъютант вновь обратились к слонам. Понимая свою оплошность и твёрдо решив больше не допускать ошибок, Громов осторожно спросил:

– Если фиолетовый слон – это господин Мелех…

Граф не перебивал, давая Василию высказаться.

– Ещё я знаю, что среди фигур есть княгиня Рагозина, Пётр Лисин, генерал Зорин и убитый Лука Грин. Это, получается, пять слонов. А кто же тогда остальные?

– Готов выслушать твои соображения, – неожиданно сказал граф, и в его глазах заплясали изумрудные искры. – Но для начала расскажи мне как можно подробнее, что вы увидели в комнате убитой горничной. И кстати, почему вы решили, что она именно убита, ведь дверь её комнаты, как сказал Фролов, была заперта. И служанка в последние дни была сильно больна.

Громов задумался, стараясь воспроизвести в памяти увиденную им картину в комнате Евдокии Удаловой.

– Кровать была разобрана, – начал перечислять адъютант, – штора приспущена так, что свет был совсем неяркий, горничная лежала на полу возле кровати, головой к двери, рука одна была вытянута вперёд, пальцы вот так скрючены, – и Громов показал сжатую ладонь, походившую на птичью лапку, – одета Евдокия была в ночную рубашку, ноги голые, согнуты к животу. Лица видно не было, но рядом с головой на полу была лужица с… – Василий судорожно втянул воздух, страшная картина стояла у него перед глазами, – вероятно, её рвало перед смертью… – он смог подобрать верные слова. – Пожалуй, что это всё.

– Что ж, – кивнул граф, – очень похоже на отравление. А не заметил ли ты какой-нибудь посуды в комнате?

– Да, точно, только не посуда, а плетёная корзинка у кровати стояла, а в ней то ли сухари, то ли печенье, не помню… Хотите, я сбегаю и ещё раз всё осмотрю?

– Не стоит, доктор Линнер хорошо знает своё дело, и его отчёт я надеюсь вскоре увидеть. Пока мне достаточно информации.

Вислотский вновь развернулся к столу. Он уже распределил фигурки группами и теперь решил пояснить:

– Эта парочка слонов – Рагозина и Зорин, самое старшее поколение. Следующие два – большой и поменьше – это мать и сын Лисины. Эти два – Варя и…

– И Борис! – радостно воскликнул Василий.

– И Лукас Грин, – во взгляде графа проскользнуло некоторое разочарование. – Борис – вот этот слон, – граф указал на фигурку из ещё одной пары.

– А рядом с ним Елизавета Антоновна? – неуверенно спросил Громов.

– Верно. А про последних что скажешь?

Василий обрадовался. Один из трёх оставшихся и неназванных слонов был фиолетовый, значит, хоть здесь ошибки не будет.

– Фирс Львович Мелех, – поспешно сообщил адъютант и указал на светло-фиолетовую фигурку из камня. – А эти… – он задумался. – Если внимательно посмотреть, то они чем-то похожи, оба белые, оба стоят свесив носы, и оба с небольшими сколами. Что бы это могло значить?

– Ровным счётом ничего, – левая бровь графа взлетела вверх, а губы расползлись в подобии улыбки. Слова Громова его сильно позабавили. – Хотя есть что-то в твоём замечании. Есть между этими персонами сильное сходство, но, пожалуй, только одно.

Василий с надеждой воззрился на начальника. А тот, не думая давать подсказку, улыбался и ждал. Сильно засопев и стиснув зубы, Громов стал перебирать в голове возможные варианты подозреваемых. Значит, у них есть одно сильное сходство. Что же это? Почесав в затылке, он снова уставился на фигурки.

– Они оба иностранцы! Французы? – Громов с облегчением увидел довольное лицо своего начальника. – Значит, это экономка Агата Дабль и… вероятно, главный повар княгини месье Ришар. Больше французов здесь нет. Только вот зачем он в этой компании? Ведь полковник Смоловой его даже за человека не держит, отправил на допрос в управление, хотя некоторых слуг здесь опрашивал. Мелкая сошка этот повар.

– Мелкая с одного ракурса, а с другого – не очень, – Николай Алексеевич сморщился и с силой вцепился в трость. – Надо бы мне отдохнуть недолго, попроси, Василий, чтобы камин разожгли.

Когда пламя в топке весело разгорелось, граф с облегчением вытянул больную ногу поближе к теплу. Вислотский и Громов сидели в креслах перед огнём.

– Есть ли у тебя предположения, почему именно этих слонов я выбрал? – спросил Вислотский.

– Я уже думал об этом, но что-то ничего толкового в голову не приходит.

– Тогда не буду тебя утомлять, скажу сразу, есть у всех этих персон очень веский мотив желать смерти княгини Рагозиной. Как мы уже приняли за факт, Анна Сергеевна была убита по ошибке, а убийца метил именно в Анну Павловну. Так вот, этот мотив – большие деньги, наследство княгини.

Громов встрепенулся. Если быть честным, про мотив преступления он и не думал, а, видимо, следовало. Вот граф повёл свои размышления именно от мотива.

– Конечно, за исключением самой княгини, но её я включил для того, чтобы не терять из поля зрения и проверить, была ли она заинтересована в смерти внучки. Итак, у всех десяти подозреваемых общий мотив. Об этом княгиня мне рассказала при личной беседе, – граф откинулся на спинку кресла и, прикрыв глаза, монотонно продолжил: – По завещанию Анна Белецкая получает два миллиона рублей и все дома и деревни княгини, включая этот особняк.

Громов ахнул от такого богатства, но сразу прикрыл рот ладонью, боясь перебить начальника.

– Дальше Борис и Елизавета Добронравовы получают по пятьсот тысяч рублей, что тоже, согласись, огромные деньги. По пятьдесят тысяч после кончины Анны Павловны наследуют Варвара Мелех, Лукас Грин и Агата Дабль. Все остальные получат по десять тысяч. Это генерал Зорин, оба Лисиных, господин Мелех и…

– И месье Ришар! – не удержался Громов.

– Да, месье Ришар. Вот так он и попал на этот стол. Остальные наследники, коих предостаточно, получат суммы, не превышающие ста рублей. Таких я решил во внимание не брать.

– Значит, фактически подозреваемых у нас десять? – спросил Громов.

– Одиннадцать. Княгиню не будем исключать. Всё моё пребывание здесь показывает, что верить словам нельзя, только поступкам. А пока убийца не найден, то под подозрением остаются все одиннадцать.

– Что же случится с долей наследства Белецкой? – озвучил свою мысль Громов.

– А это очень интересно, – граф выпрямил спину и посмотрел в упор на своего подчинённого. – Хороший вопрос, мне он тоже пришёл в голову. И я задал его княгине Рагозиной. И вот что она мне ответила. При смерти одного или нескольких основных наследников, а это её внуки, часть наследства делится между остальными.

– То есть доля Белецкой теперь переходит брату и сестре Добронравовым?

– Да. И они были бы главными подозреваемыми, не случись маскарада с переодеванием. – Николай Алексеевич немного помолчал. – Но вот ещё что интересно. После первого убийства были проведены обыски, и одна из вязальных спиц была найдена в комнате убитой. Это укрепляет меня в мысли, что убивали княгиню и хотели подставить её главную наследницу, тем самым вывести из игры сразу двоих.

Глава 17

Покончив с осмотром комнаты покойницы Евдокии и проконтролировав отправку её тела под присмотром доктора Грега Линнера, полковник Смоловой, вконец вымотанный нервически и физически за эти два дня, смог приступить к последнему допросу. Беседа предстояла с Борисом Антоновичем Добронравовым.

Спеша по коридору, Илья Наумович чуть не сшиб с ног графа Вислотского, направляющегося, как и сам полицейский, в парадную столовую. Полковнику даже померещилось, что граф стал гораздо расторопнее в своих передвижениях. Смоловой сердито фыркнул, обогнул препятствие и первым вбежал в столовую, как мальчишка, радуясь этой сомнительной победе. В то же время он мысленно попенял графу: раньше его и видно, и слышно не было – то в кабинете за запертой дверью прячется, то за спиной полицейского хоронится, а сегодня куда ни глянь – или граф идёт, или только ушёл. Вот, например, с час назад генерал Зорин задушевно рассказал, как замечательно они с графом испили кофею на кухне. Агата Дабль мимоходом обмолвилась, что граф теперь по дому разгуливает и со слугами переговаривается, отчего те впадают в страх и перестают хорошо исполнять работу. Что уж и говорить, когда сам полковник застал Вислотского в покоях княгини, хотя по всем расчётам его там быть не должно. Всё это расстраивало и сердило Илью Наумовича и явилось той причиной, по которой он так неуважительно обогнал Николая Алексеевича у дверей.

Добронравов уже был на месте. Хоть этот не будет попусту время тянуть, с облегчением отметил полковник.

– Итак. – Смоловой занял своё кресло и, не удосужившись дождаться, пока граф пересечёт столовую, задал первый вопрос: – Припомните, где вы были около двух часов ночи субботы сразу по завершении приёма?

– Я так понимаю, это время убийства Аннет? – Борис проницательно смотрел на полицейского.

– Так точно. Где вы были в эту пору?

– Как последние гости стали разъезжаться, я находился в диванной. На столике, что у окна, оставалось несколько бокалов шампанского. Конечно, пузырьков в нём уже не осталось, но всё равно было вкусно, – Борис слегка приподнял плечи и скривил губы, становясь похожим на грустного клоуна. – Что добру зря пропадать? Вот я потихоньку и допил всё.

– Один? Или же кто-то вам в этом деле помогал? – деловито спросил полицейский.

– Последний бокал я пожертвовал даме, – со вздохом сообщил Добронравов. – Хотя и не собирался сначала.

– Как же это, позвольте уточнить?

– Когда остался последний бокал, ко мне подошла экономка. Лица на ней не было от усталости. Бледная, как сама смерть. Хотя, конечно, это понятно, все пятничные приёмы на ней держатся, и к утру она еле стоит на ногах. Я и предложил ей шампанское, пусть, думаю, взбодрится немного.

– Значит, вы потом вместе стояли? – уточнил Смоловой.

– Да, вместе.

– А вспомните, кто ещё в это время находился в диванной?

Борис немного помедлил, но вскоре сказал:

– Ольга Григорьевна и Фирс Львович о чём-то шептались на диване. Прислуга сновала туда-сюда, но кто, не припомню, на этих я точно не смотрел. А из господ никого больше не было, это точно я помню.

Смоловой довольно задышал, он убедился, что Лисина его не обманула, и алиби этих четверых подтвердилось.

– Борис Антонович, теперь перейдём ко второму убийству. К сожалению, время смерти так точно, как с Белецкой, установить не удалось. Лукас Грин был убит в промежутке между одиннадцатью часами вечера субботы и двумя часами ночи воскресенья. Можете сказать, где вы были в это время?

– Однозначно, – совершенно спокойно заговорил Добронравов, – я в это время спал у себя в комнате. Ночь пятницы выдалась напряжённой, я так и не смог заснуть, вот в субботу и решил лечь пораньше. Если быть точным, в девять вечера я пожелал сестре спокойной ночи и ушёл к себе. Проснулся на следующее утро от известия о смерти садовника.

– Исчерпывающе, благодарю, – полковник посмотрел на своего собеседника и довольно ухмыльнулся, тихо пробормотав: – Значит, алиби у него нет…

Затем продолжил обычным голосом:

– А что же касательно смерти горничной. Может быть, вы припомните чего о ней? Может, она нерасторопна была или сплетничала обо всех?

Задумавшись ненадолго, Борис ответил:

– Ничего такого припомнить не могу, но сегодня утром я видел, как Варя, – имя барышни он произнёс нараспев, – выходила из комнаты этой самой горничной. Вероятно, навещала больную, справлялась о её здоровье. Варя добрая и внимательная даже к прислуге…

Смоловой засопел, он размышлял, стоит ли задавать следующий вопрос, и решился:

– Не сочтите за дерзость, сударь, но мне бы хотелось услышать от вас подтверждение или опровержение слухов про вашу с Варварой Фирсовной… – посмотрев на посерьёзневшее лицо собеседника, полковник остановился.

– Это полиции не касается, – голос Добронравова окатил холодом. Реакция молодого господина была столь решительной и явной, что всем присутствующим стали очевидны чувства, испытываемые им к Варе. – И если вопросов больше нет, то разрешите откланяться. – С этими словами Борис Антонович поднялся и незамедлительно покинул столовую.

В тот же момент в дверь проскользнул Фролов.

– Можно? – чисто для порядка спросил он у своего начальника и поспешно приблизился. – Сообщение от доктора Линнера, – и протянул клочок мятой бумаги. – Это ещё не официальное заключение, оно будет завтра утром. Но просил передать, что установил причину смерти…

– Так-так, – Смоловой заскользил глазами по буквам, – отравлена мышьяком, но в печенье его не обнаружено.

Сделав в особняке все дела, Смоловой уехал в управление. Илье Наумовичу не терпелось оказаться в знакомой обстановке своего кабинетика, запереть дверь и погрузиться в размышления. Единственное, что он не поговорил с госпожой Мелех о горничной, к которой она, по словам Добронравова, заходила утром, но барышня, сказавшись больной, никого к себе не пускала. Убедив себя, что этот пустяковый момент не стоит внимания, полицейский был таков.

Вислотский же это пустяком не посчитал и вскоре выяснил, что Варвара действительно навещала болезную, как и накануне днём, и принесла ей небольшую корзинку с маковым печеньем, которое ей любезно дал месье Ришар. Дуняша выглядела совсем нездоровой, но умирать не собиралась и даже говорила, что почти чувствует в себе силы подняться с постели. Пробыла Варвара Фирсовна у горничной минут десять, и всё это время Дуня изволила говорить. Видно, и взаправду сил у девушки прибавилось. На вопрос Николая Алексеевича о темах разговора Варя сказала, что Дуняша болтала в основном о женских глупостях, отварах для укрепления волос да разных травках полезных. А вот днём ранее горничная рассказывала о странностях и шалостях своей молодой хозяйки, которыми она с ней всегда делилась, несмотря на то, что Дуня была крепостной; в частности, упомянула, что идею с переодеванием Анне Сергеевне подсказал кто-то из домашних, да только она позабыла кто.

Это был гром среди ясного неба! Значит, кто-то знал о готовящейся подмене. Кто-то из обитателей особняка! Но на допросах Смолового все говорили, что ведать не ведали о маскараде. Значит, кто-то из них врал.

– Граф, вы меня не слушаете? – Варвара печально улыбнулась.

– Ох, простите мне мою задумчивость, – спохватился Вислотский, – в ваших словах я нашёл нечто важное. Благодарю очень сильно, – Николай Алексеевич приложил руку к груди в знак почтения.

– Я рада, – качнув головой, сказала барышня, – тогда я, пожалуй, пойду.

– Постойте, – встревоженно продолжил граф, – постарайтесь припомнить, кроме печенья вы горничной что-нибудь относили?

– Нет, только корзинку с печеньем. Ах да, у неё на столике стоял хрустальный кубок, Дуня сказала, что в нём лекарство.

– А кто его принёс, Дуня не уточнила?

– Нет.

Разговор с Варей в очередной раз придал графу сил. И вместо того чтобы отправиться отдыхать, он решил ещё раз обойти особняк. Смоловой сегодня больше не явится, так что у графа было достаточно времени, чтобы не торопясь выполнить задуманное.

Весь вечер наряду с каблуками мадам Дабль по коридорам и залам разносился глухой стук чёрной трости графа Вислотского. Он ковылял, слегка приволакивая больную ногу, отчего к ударам каучукового наконечника о лакированный паркет добавлялось слабое неприятное шуршание, выводившее из себя не спавших ещё обитателей «Мраморного слона».

Глава 18

Такие моменты полковник Смоловой любил. Он сидел, развалившись на своём утлом диванишке, почти полностью занимая его; вокруг, аккуратно покрывая все горизонтальные поверхности, были разложены документальные подтверждения проделанной им работы. Теперь, обводя усталым взглядом протоколы, отчёты и заметки, он одобрительно покрякивал, тем самым выражая себе уважение и похвалу. Всё-таки не зря это дело поручили именно ему. Знали там, наверху, что именно Смоловому будет по силе распутать этот хитроумно запутанный клубок. Илья Наумович довольно усмехнулся сравнению. Раз убийство началось с вязальной спицы, а закончилось размотанным клубком, то полковник вполне может рассчитывать на заслуженные похвалу и награду.

Теперь бывалый полицейский мог признаться себе, что с самого первого дня знал, кто совершил преступление. Знал, но пока не мог доказать. Когда же произошло второе убийство, оно так логично вписалось в картину происходящего, что Илья Наумович вначале побоялся поверить в такую удачу. Тут запахло не только поимкой душегуба, а настоящим повышением по службе!

Поднявшись с дивана, Смоловой приступил к действиям. Для начала он рассортировал все документы в три стопки. Затем в каждой из них провёл ревизию попавших туда рукописей и разложил их в хронологическом порядке. И только после этого, взяв три совершенно новые картонные папки, накануне полученные им от своей жены в подарок, вложил в них бумаги и завязал аккуратным бантом. Посмотрев на дело рук своих и оставшись довольным, Смоловой убрал папки в верхний ящик комода, вернулся на диван и, прикрыв глаза, тут же заснул. Рано утром предстояло произвести арест душегубов и уже после явиться на доклад к начальству.

Именно так, душегубов. Ибо по версии, разработанной и подкреплённой массой фактов и доказательств, первые два преступления были совершены разными персонажами. Третье же убийство, отравление хворой горничной, полковник в расчёт не брал, пребывая в уверенности, что оно никакого касательства к первым двум несчастьям не имеет. Видимо, насолила девка кому-то в доме, оклеветала или отвергла, вот её за это, как крысу, и отравили. Свели счёты, так сказать. А к господским несчастьям эта возня не имеет никакого отношения. Так считал Илья Наумович, решив поручить расследование этого дела своему помощнику Фролову, но уже после того, как получит заслуженные лавры за распутывание дела внучки княгини Рагозиной.

Сладко спал в эту ночь полковник Смоловой на тесном скрипучем диване.

Медленно ковыляя по дорожке сада в сторону чёрной ели, граф по инерции уже в сотый раз перебирал всех своих мраморных слонов. Так и никак иначе Николай Алексеевич называл теперь одиннадцать фигурантов дела, о котором неотступно думал вот уже третьи сутки. Так который же из них?

Вечер выдался тихий и почти морозный. То, что было нужно. Накинув на плечи тёплое пальто и не покрыв головы, граф Вислотский медленно продвигался вглубь сада.

Граф сел под дерево, стал смотреть в окна оранжереи на пальмы и думать. Все трагические события пятницы начались со скандала княгини и её внучки. Если бы Анна Павловна не поддалась уговорам Константина Фёдоровича, если бы Аннет не оказалась столь принципиальной и вышла к столу вечером, если бы барышня Добронравова не увлеклась вязанием… Что было бы, если б случилось не так, а иначе? Тысячи возможностей, тысячи препятствий и тысячи вариантов, гипотетически осуществимых и нереальных. А в итоге цепочка событий, начавшихся здесь, под этой самой елью, привела к трём трагедиям, к трём оборвавшимся жизням, жизням, только начавшим цвести.

Развернув плетёное кресло так, чтобы иметь возможность лицезреть сквозь стекло подсвеченную несколькими масляными лампами экзотическую растительность, и поправив сбившуюся набок козью шкуру, служившую вместо подушки, граф тяжело вздохнул и сел. Лицо его выражало крайнюю степень мыслительного напряжения, брови то опускались, смыкаясь на переносице, то резко взмывали вверх, отчего высокий лоб пересекался глубокими складками. Тёмно-зелёные глаза графа с отражёнными тусклыми точками света были неподвижны. Тонкие губы плотно сжаты.

Так просидел граф с полчаса, после чего его внимание переместилось на внешние события, происходящие в оранжерее. Первым в ней объявился Пётр Лисин и долго возился у дальней кадки с диковинным кустом. Потом он выпрямился и запыхтел папиросой. По лицу Вислотского скользнула усмешка.

На садовой дорожке зашуршали чьи-то шаги.

– Тише, Василий, тише, – зашипел граф, показывая Громову, что он заметил его, – подойди сюда и встань. Посмотрим, что будет дальше. У студента, похоже, здесь оборудован тайник с табаком. От матери прячется. Да только, видимо, ей всё известно.

Николай Алексеевич указал в сторону окна соседней с оранжереей залы, где промелькнул женский силуэт. Громов застыл в ожидании, что же произойдёт дальше.

– Жаль, что не слышно, о чём говорят, – посетовал адъютант, когда в окне оранжереи заметалось жёлтое платье Лисиной.

Мать повисла у сына на руке и отчаянно трясла головой. Всё происходило в полной тишине. Граф только отмахнулся.

– Много мы здесь не потеряем.

После короткой стычки мать и сын покинули оранжерею. Куда вскоре заглянула Варвара Мелех. Барышня шла украдкой, то и дело оглядываясь по сторонам.

– Она боится, – пояснил граф подчинённому. – Обрати внимание на короткие движения и паузы между ними. Вот, видишь? Боится, но идёт. Здесь есть что-то важное для неё. Подождём и посмотрим, что это.

Василию вдруг стало не по себе. Наблюдая за ссорой в семействе Лисиных, он почти веселился, не считая это чем-то дурным. Но сейчас у него возникло ощущение, что они с графом стали свидетелями того, что не было предназначено для чужих глаз. Неприятное чувство, что он вмешивается без позволения в личную жизнь барышни, накрыло его с головой.

Меж тем Варя наклонилась, подняла с пола небольшое ведёрко, прошла с ним вглубь оранжереи и принялась рукой намазывать странную субстанцию из ведра прямо на ствол хилого деревца.

– Что она делает? – изумлённо ахнул Громов.

– Она любит Лукаса Грина, – неожиданно глухо отозвался Вислотский, – любит до такой степени, что, поборов страх и нерешительность, пришла сюда, чтобы продолжить его дело. Видно, это растение было важно для мистера Грина, и теперь оно важно для госпожи Мелех.

Закончив наносить лекарство на ствол и открытую часть корешков, барышня поспешно покинула оранжерею, оставив двоих свидетелей своей любви в молчании. Время тянулось медленно. Спустившаяся ночь окутала всё вокруг. Одна из трёх ламп, освещающих оранжерею неровным светом, погасла, погрузив часть растений во мрак, отчего зелёные листья окрасились в чёрный цвет.

– Может быть, и нам пора в дом, граф? Морозно становится, – отчего-то шёпотом заговорил Василий.

– Не сейчас, – Николай Алексеевич выпрямился в кресле, – кто это там?

Меж деревьев оранжереи скользнули две тени. Мужские стройные силуэты. В одном безошибочно читался как всегда безупречно одетый Фирс Львович. Его собеседником оказался Борис Антонович. Мужчины стояли близко друг напротив друга и попеременно открывали рты. Мелех ободряюще похлопывал Бориса то по одному плечу, то по другому, то вдруг кидался жать ему руку, а под конец и вовсе заключил молодого человека в объятия. Добронравов, напротив, был сдержан в движениях и немногословен, его бледное лицо в мерцающем свете больше походило на лицо старика, нежели юноши. Наклонившись к самому уху Бориса, Фирс Львович со взглядом хищника, поймавшего добычу в свои цепкие лапы, что-то говорил ему, не давая и слова вставить. А когда Борис отрицательно замотал головой, Мелех крепко схватил его под локоть и потащил вон из оранжереи.

– И это неинтересно, – со вздохом сказал Николай Алексеевич. – Всё это я уже и так знаю.

– О чём это вы, граф? – позабыв о холоде, Громов вцепился взглядом в своего начальника. – Вы знаете, о чём они говорили?

Вислотский лениво пожал плечами.

– Да это ни для кого уже не секрет. Господин Мелех убеждает Бориса в симпатии его дочери.

– Но мы же только что видели, что Варвара Фирсовна любит другого…

– Да, видели. И что? Господину Мелеху на чувства собственной дочери плевать. Бедная девочка. – Граф опять тяжело вздохнул. – И помочь ей мы ничем не можем.

– Но ведь нельзя же без л-любви… П-против воли… – заикаясь, начал Громов.

– Брак без любви на Руси – дело обычное. А воля? Вон она, воля отца, она-то есть в избытке. Здесь только можно пожелать несчастной, чтобы она скорее смирилась…

За стеклянной стеной замигала и потухла вторая лампа, погрузив оранжерею почти полностью во мрак. Стоять под старой елью и смотреть на медленно шевелящиеся рассечённые листья заморских деревьев становилось жутковато. Будто ты не в центре Москвы, одного из крупнейших и современнейших городов во всей Европе, а где-то в африканских джунглях.

– А вот это уже интересно, – прошептал Николай Алексеевич, резко поднялся с кресла, устремился вперёд и прильнул к стеклу.

За размышлениями о диковинных странах Громов не заметил, что в оранжерее снова случилось движение. Но свет был настолько слабым, что разобрать детали было невозможно. Ясно только то, что в оранжерее находились двое. И они целовались.

Все свечи и лампы в доме давно были погашены. В коридорах стояла глухая тишина.

– Подкинь-ка ещё пару поленьев в топку, – повелительным тоном приказал граф. Он стоял, нависая над массивным дубовым столом, и тасовал фигуры слонов. – И зажги побольше свечей.

Василий, расторопно двигаясь, закружился по кабинету. День получился бесконечный и утомительный, ночь предстояла длинная, но обещала быть интересной.

От вспыхнувшего с новой силой огня в камине комната наполнилась сладким дымом и жаром. Красные отблески пламени, сливаясь с ореолами десятка свечей, осветили достаточную часть кабинета. Потратив некоторое время и заново поменяв все фигурки местами, Николай Алексеевич занял место в кресле и, вытянув из кармана перламутровый карне де баль, сделал на его странице очередную пометку. Пробежался взглядом по всем своим закорючкам и свёл брови.

С соседнего кресла раздался резкий храп. Громов, запрокинув голову и уронив кисти рук почти что до самого пола, погрузился в здоровый молодой сон. Так могут спать только юнцы, не обременённые жизненными проблемами и подвергнутые значительной физической нагрузке накануне. Громов спал крепко, храпел громко, и всё ему было нипочём.

Усмехнувшись по-доброму, Вислотский, решив не будить адъютанта, приступил к размышлениям.

Для начала – недавно осознанный им факт абсолютной спонтанности первого преступления. Здесь важным являлось то, что орудие убийства было нелепым, какая-то дамская безделушка, глядя на которую мысли о преступлении и возникнуть не может. Второе же душегубство было проведено сознательно, преступник подготовился и шёл на дело. В связи с этим предстояло обдумать: совершил ли оба преступления один убийца, или их было всё-таки двое?

Далее напрашивалось продолжение мысли о третьем преступлении – отравлении горничной Удаловой (перед отбытием из особняка Смоловой показал графу записку доктора Линнера). Она-то кому и, главное, почему помешала? И если о связи первого и второго преступлений говорили факты, то третье рисовалось в воображении графа стоящим в стороне. Об этом тоже следовало поразмыслить.

Наконец Николай Алексеевич развернул голову, обозрел, хоть и с неудобной позиции, письменный стол. Следовало ещё раз пробежаться по всем фигурам – участникам событий трёх последних дней в доме Рагозиной – и просмотреть последнюю стопку копий допросов, привезённую Громовым из управления полиции. Времени на ознакомление с оригиналами полковник Смоловой Николаю Алексеевичу не дал, они в эту ночь нужны были ему самому, разрешил лишь сделать Василию краткие копирующие заметки.

Карне де баль вновь раскрылся веером в изящных пальцах графа. Значки закрутились в витиеватый узор и заиграли отражениями огненных бликов. Как же хотелось графу вернуться на эти три дня назад, вновь почувствовать ту непоколебимую уверенность в своих суждениях и выводах, что была ему свойственна. Но теперь лишь сомнения да недоверие к себе заполняли его сердце, душу и обречённый логикой мозг.

Когда же следующим утром граф Вислотский покидал кабинет, на дубовом столе не осталось ни одной каменной фигурки.

Глава 19

С раннего утра особняк Анны Павловны наводнился полицейскими: все этажи и широкая лестница были утыканы бесстрастными болванчиками в одинаковой форме, стоящими у каждой двери, на каждом углу и в каждом помещении. На мраморной лестнице, что венчалась каменными монстрами с задранными к небу змееподобными хоботами, и у всех остальных входов и выходов были выставлены вооружённые люди, следившие, чтобы ни одна мышь из особняка не выскочила.

Парадная столовая преобразилась сильнее всего: сюда из соседней с ней диванной залы, прихожей и коридоров были перемещены разномастные кресла и диваны, а затем хаотично и нелепо расставлены. Всем происходящим в доме с неугасаемым энтузиазмом руководил полковник Смоловой. Он лично выбирал мебель, решал, куда её поставить и кто из подчинённых за это будет отвечать. Длинный обеденный стол с трудом оттащили к окнам, иначе помещение парадной столовой походило бы больше на склад, нежели на уютную гостиную, которую пытался создать Илья Наумович. На вопрос экономки, почему нельзя устроиться в специально предназначенной для этого диванной, полицейский брезгливо сморщился и, посмотрев на француженку как на глупую, недалёкую женщину, громко объявил:

– Здесь всё началось, а значит, и завершится.

На дальнейшие же протесты экономки Илья Наумович сердито бросил, чтобы та не вмешивалась в действия и протоколы полиции, а шла заниматься своими делами, иначе он велит запереть её в какую-нибудь кладовку, чтобы под ногами не путалась и не сбивала настроя. Разобравшись с этим незначительным препятствием, полковник энергично замахал руками и напустился на бестолковых подчинённых с весёлой руганью.

В царившем оживлении ещё один человек радовался количеству молодцов в форме и при оружии, стоявших навытяжку или снующих по дому. То был генерал Зорин. Воспоминания военных лет захлестнули его с головой, щёки Константина Фёдоровича пылали румянцем, глаза горели, хотелось вскочить на лихого коня, поднять высоко руку с заточенной шашкой и ринуться в бой. Но Смоловой эти порывы сразу отследил и пресёк. В итоге Константин Фёдорович был со всеми почестями усажен в кресло напротив входа в бывшей допросной.

– Вы уж помогите мне, сударь, – притворно просил его полковник, – приглядите за моими ребятушками, а то знаю я их, как только начальство глянет в другую сторону, тут же то об стенку облокотятся, то в разных местах у них чесаться начнёт. А это непорядок.

Зорин, поддавшись на обман и сильно довольный тем, что выбран для полицейского дела, согласно покрякал в ответ.

– Уж будьте покойны, я за всеми тут пригляжу. Спуску не дам, как на параде стоять у меня будут.

– Вот и славно, – Илья Наумович галантно шаркнул ножкой и скрылся за дверью.

Постепенно парадная столовая начала заполняться. Явился Борис Добронравов и, заняв место подле генерала, завёл с ним разговор о странностях и недальновидностях современной политики. Следом пожаловали отец и дочь Мелехи. Фирс Львович был в новом костюме из аглицкой шерсти изумительной расцветки, такая в Москве ещё не вошла в моду и смотрелась странно и неуместно. Мелех был сдержан и почтителен, но пару раз исподтишка взглянул на Бориса, следом переводя взгляд на Варю. Заметив это, Добронравов порозовел, оборвал длинную витиеватую фразу про устройство экономически целесообразных прожектов в малых городах на полуслове, скользнул глазами по бледному, неподвижному лицу барышни и с неожиданным рвением принялся изучать свои колени.

Метаморфоза, произошедшая с Варварой за последние дни, поразила всех. Не было больше прежней растерянности, взамен проявилась надменная холодность (которой бы позавидовали самые видные дамы из высшего света) и идущая изнутри необъяснимая уверенность. Фирсу Львовичу теперь оказалось не под силу приказывать дочери, оставалось только договариваться, на что со своей стороны Варвара не шла. Все увещевания папеньки она с достоинством и спокойствием выслушивала, отрицательно качала головой и вновь уходила в свои мысли. Но именно такое её поведение стало приманкой для молодого Добронравова. Привыкший к постоянному вниманию со стороны барышни, к её робким, пугливым взглядам, он прекрасно понимал, что она чувствует к нему. Ему это нравилось, ему это льстило, но не более того. Его привлекали недоступные, холодные красавицы, и когда Варвара Мелех сама превратилась в такую, вот тогда Борис вдруг осознал, что эта женщина нужна ему. Теперь уж он сам робко поглядывал в её сторону, заливался краской, пытаясь поймать ответный взгляд. Неожиданно стремительно сделался друзьями с Фирсом Львовичем и внимал каждому его слову в надежде привлечь внимание его дочери.

В столовую зашёл Пётр Лисин, занял место в противоположном конце у самого камина, который только что запалил лакей. Сразу за Петром появилась Елизавета Антоновна в модном траурном платье и в новой чёрной шляпке с тончайшей вуалью, прикрывающей лишь верхнюю часть лица, отчего красавица выглядела обворожительно и загадочно. Жеманно скрестив руки на обволакивающей округлости бёдер юбке, барышня обратилась к брату:

– Не знаешь ли ты, как долго продлится сие действо? – брюнетка изящно повела плечиком.

– Ты куда-то торопишься, сестрица? – хмыкнул Борис. – Уверен, что опоздаешь, так что смирись и не волнуйся.

Даже траур в доме не повлиял на отношения брата и сестры, они по-прежнему не были добры друг к другу.

– Только не ссорьтесь, – мгновенно среагировав, вмешался Зорин и, сделав знак стоящему у стены лакею, велел: – Сбегай на кухню да принеси большой кувшин красненького. И захвати полдюжины бокалов, вдруг кто захочет сделать мне компанию.

Следующим зашедшим в дверь был граф Вислотский. Его красные, воспалённые от каминного дыма глаза выдавали, что он провёл бессонную ночь. Увидев и здесь огонь, Николай Алексеевич захромал в противоположный угол, где приметил своё неудобное низкое кресло, к которому уже привык. Медленно ковыляя через залу, он явился объектом интереса всех присутствующих господ и слуг и представлял плачевное зрелище. Появившаяся сутулость, неуверенность в движениях, дрожь в руке, держащей чёрную трость, – вот каким граф Вислотский был сегодня. А его зелёные глаза, опущенные к самому полу, отливали болотной мутью. Со спины можно было предположить, что это древний больной старик, непонятно зачем вставший с предсмертного ложа и решивший попугать своим видом честной народ. Беспокойная голова графа, измученная тяжёлыми думами и безответными вопросами, покачивалась при каждом неуверенном шаге. В полной тишине он наконец достиг своего кресла и рухнул в него, облокотив трость, как он это делал обычно, о спинку. Когда же все любопытные и сострадательные взгляды были отведены от графа и тихие разговоры вновь зазвучали в парадной столовой, в руке графа мелькнула перламутровая страница раскрытого карне де баль.

С треском распахнулась дверь, и как ураган в столовую ворвался пышущий энергией и самодовольством Смоловой. В отличие от конкурента, навязанного ему против воли, о чём он помнил каждую минуту своего нахождения в доме княгини Рагозиной, Илья Наумович являл собой выдающееся зрелище. Затянутый в свежевыглаженный форменный костюм, из-за чего полицейский смотрелся стройнее обычного, с красиво уложенными бакенбардами на дряблых щеках, он стрелял во всех присутствующих горящими азартом глазками и был похож на охотничью собаку, с нетерпением ожидающую команды своего хозяина, чтобы наброситься на жертву и придушить её. Различие двух главных «следователей» по делу было столь разительным, что даже генерал Зорин засомневался: а правильно ли они с княгиней сделали, настояв на присутствии графа Вислотского.

– Так-так, – скороговоркой начал Смоловой, – смотрю, ещё не все приглашённые пожаловали, что ж, подождём.

Илья Наумович задвигал бровями, пытаясь показать свои намерения вывести злодея на чистую воду. Всем видом полковник демонстрировал, что его расследование завершено и теперь дело за малым – объявить и арестовать.

– Ну наконец-то, – он возбуждённо всплеснул руками при появлении колёсного кресла, в котором сидела, со всех сторон обложенная парчовыми подушками, Анна Павловна Рагозина.

Кресло толкала последняя из приглашённых по воле полковника – госпожа Лисина. Но она оказалась не последняя, зашедшая в парадную столовую. Сразу за дамами в проёме нарисовалась высокая угловатая фигура экономки с подносом в руках. Мадам Дабль решила сама принести вино, о котором просил Константин Фёдорович. Как и следовало ожидать, Смоловой не обратил на неё никакого внимания, зато Зорин оживился сверх меры и начал предлагать присутствующим глоток вина для укрепления нервов. В итоге мадам Дабль крутилась как волчок, разнося вино и то и дело подливая в опустевшие бокалы. Лицо экономки при этом было бесстрастным, хотя при занимаемом в доме княгини положении выполнять подобную работу считалось не по статусу и попросту унизительно.

Суета постепенно стихала, но полковнику вновь помешали. В дверь, изо всех сил стараясь не привлекать к себе внимания, но от этого наделав много шума, споткнувшись о вытянутые ноги Фирса Львовича, зацепившись о широкую юбку Елизаветы Антоновны и чуть не выбив кувшин с вином из рук француженки, зашли Фролов и Громов.

Василий отыскал глазами своего начальника. Кивнув Фролову, адъютант графа поспешил занять место рядом с Николаем Алексеевичем.

– Что скажете о собравшихся? – вместо приветствия спросил граф и недовольно хмыкнул.

Обведя всех взглядом и сначала ничего не заметив, Василий внутренне напрягся. Ещё раз он стал осматривать столовую, называя про себя всех по именам.

– Постойте, – вдруг встрепенулся он, – здесь же все… – Громов замялся, подыскивая слова. – Все ваши слоны!

В ответ граф лишь поджал губы и вновь уткнулся в записную книжку.

Полковник Смоловой начал речь с обращения к полицейским, стоявшим у дверей в парадную столовую, и приказал им никого не впускать, а главное – никого не выпускать. Сверкая глазами, он принял торжественный вид и изрёк:

– Ибо злодей-душегуб находится среди собравшихся здесь.

Повисла мёртвая тишина, даже шаги экономки, как тяжёлые удары молота о наковальню, стихли. Женщина замерла на месте, прижимая к груди кувшин вина. Причём оказалась она спиной к Илье Наумовичу.

– Я вижу, что вас это взволновало, – продолжил Смоловой, обращаясь к сидевшим на диванах и креслах. Стоящая как столб экономка его нимало не трогала, даже слегка позабавила. И что взять с этих иностранцев?

– Итак, – полковник выпятил вперёд нижнюю челюсть и свёл брови, приобретя грозный решительный вид, – начнём с того, что в этом доме за последние три дня были совершены три убийства. Первой жертвой стала Анна Сергеевна Белецкая, она была убита в ночь с пятницы на субботу, в ходе следствия мне удалось установить почти точное время происшествия – с двух часов до пяти минут после двух. Убийство было совершено с помощью вязальной спицы.

При этих словах все женщины дружно вздохнули. Княгиня прижала сухонькие ручки к сердцу и уронила голову. По статусу ей не полагалось плакать на людях, но по возрасту и величине постигшего её горя Анна Павловна имела на это право. Лисина, так и не сменившая жёлтое платье на траурное, объясняя это неимением времени, – лишь чепец на ней теперь был чёрного цвета, – зорко следила за всеми жестами хозяйки, держа наготове флакон с каплями доктора Линнера.

Тем временем Смоловой принялся расхаживать взад и вперёд, заложив руки за спину.

– Очень важно не забывать все обстоятельства этой трагедии, а именно то, что убитая находилась в одежде княгини и занимала её кресло. Следовательно, преступник никак не мог ожидать того оборота, что жертвой окажется госпожа Белецкая, а не сама княгиня, – Смоловой на мгновение остановился и совершил поклон в сторону старухи Рагозиной. – Исходя из этого, я принял решение искать убийцу хозяйки дома, по счастливой случайности избежавшей смерти. Ночью следующего дня произошло следующее злодеяние. В промежуток с одиннадцати вечера субботы до двух часов ночи воскресенья в оранжерее был заколот кухонным ножом садовник Лукас Грин. Время установлено доктором Грегом Линнером. Здесь уже очевидно, что убить собирались именно мистера Грина, маскарадного костюма на нём не было… – Полковник осёкся, ибо пылающий яростью взгляд Рагозиной ожёг его.

Покряхтев и потоптавшись на месте, Смоловой продолжил, стараясь не встречаться глазами с хозяйкой дома. Ну что же он мог поделать, коли работа у него такая, выводить разных негодяев на чистую воду, и что для этого приходится говорить резкие и не всегда приятные вещи людям, к этому не приученным. Не зря же побаивался полковник выходцев из высшего света: всегда с ними не как с людьми, и подход должен быть особый, и обращение. Из-за этого и возникали подобные промашки.

– Про третье убийство упомяну вскользь, ибо оно, по моему разумению, никакого отношения к первым двум не имеет. Случилось оно вчера до четырёх часов вечера – именно в это время мой помощник обнаружил тело – и являло собой обычное бытовое умерщвление в форме отравления посредством мышьяка, принятого жертвой с какой-нибудь пищей. И этой жертвой стала обычная горничная Евдокия Удалова.

До этого времени Анна Павловна сидела молча, но здесь не выдержала:

– Да будет вам известно, – голос её источал зимний холод, хотя лицо было мокрое от слёз, – Дуняша не была обычной горничной! Она была прекрасной, весёлой девочкой. Она единственная в этом доме знала, как и что следовало делать по утрам, – тут княгиня имела в виду свой утренний туалет, – сплетен не распускала, за Аннет ходила исключительно по просьбе внучки. Дуняша и ей по сердцу была. И никогда мне не рассказывала, о чём это они с Анютой часами по вечерам шушукались, – княгиня тяжело вздохнула. – Агата, подтверди…

Оказавшись в центре внимания, экономка затряслась как осиновый лист. К ней поспешил Константин Фёдорович, решивший спасти остатки вина, и забрал кувшин из дрожащих рук.

– Сядьте, голубушка, вот так-то лучше.

Мадам Дабль скорбно согнулась в соседнем от Фирса Львовича кресле. Раздался звук льющегося из кувшина вина, это Зорин наполнил бокал, который тут же передал княгине и нависал над старухой до тех пор, пока та не выпила всё до последней капли.

– Это-то получше ваших микстурок будет, – язвительно бросил он в сторону Лисиной.

– Я приношу свои извинения, – меж тем Смоловой продолжал, – я ничего плохого сказать не хотел. А имел в виду лишь то, что третье убийство рассматривается полицией отдельно. А так как жертва – крепостная, то расследование будет поручено другому. Фролов, – полковник кивнул своему подчинённому, – возьмётся за него. И уверяю всех здесь присутствующих, он – малый расторопный, долгой волокиты с поимкой злодея не будет.

Сидя в привычном низком кресле, граф Вислотский вполуха слушал полковника, пытаясь сложить собственную картину произошедшего в особняке. Все улики, собранные им за эти дни, роились в его сознании, отказываясь выстраиваться в стройную схему. Костяная страница карне де баль с карандашными пометками ясности тоже не добавляла. Действие, о котором Николай Алексеевич вдруг подумал, – стереть всё и начать заново – в первые секунды показалось заманчивым, но что-то не давало поднять руку и смахнуть нанесённые знаки в небытие. Что-то было в них важное, что никак не удавалось разглядеть.

Возглас княгини ненадолго оторвал графа от его мучений. Он поднял глаза на Анну Павловну. Он не видел её всего день, но прошло как будто десятилетие. Кожа на лице и руках княгини иссохла и сморщилась; удивительно, но сейчас Рагозина была без перчаток, и это сильно бросалось в глаза. Слёзы стекали по её дряблым щекам и капали на отворот кружевного воротничка, расползаясь тёмными пятнами. В своём кресле, обложенная подушками, княгиня казалась похожей на покойницу, непонятным образом шевелящуюся и издающую звуки. Глаза были пустыми и мутными. Не было и капли жизни в ней, всё ушло без остатка.

Княгиня закончила говорить о Дуняше. Граф вновь вернулся к своим записям. Неожиданно то, что было лишь эфемерным намёком, вспыхнуло перед глазами, картина сложилась ясная и чёткая. Вислотский зажмурился. Ничего загадочного во всех происшествиях, имевших место в «Мраморном слоне», для Николая Алексеевича больше не осталось. Злодей был найден.

Глава 20

С этой самой минуты всё внимание графа Николая Алексеевича Вислотского стало сосредоточено на происходящем в парадной столовой московского особняка княгини Рагозиной. В центре этого внимания сначала оказался престарелый полицейский с грузной фигурой, короткими суетливыми движениями рук, жестикулирующий перед своими слушателями. Смоловой рассыпался в неловких извинениях, явно демонстрируя неумение общаться в высшем свете.

Далее взгляд зелёных глаз скользнул по напряжённым лицам присутствующих здесь родственников и друзей княгини Рагозиной. На несколько мгновений задерживаясь на каждом из них. Мозг Вислотского наконец заработал так, как обычно бывало, подмечая и алгоритмизируя все мелочи и детали, вписывая их в сложившуюся картину. Бледность кожи Лизы Добронравовой, нервное покачивание ногой её брата, непроницаемое спокойствие и в то же время внимательный, цепкий взгляд господина Мелеха.

– Как я уже сказал ранее, третье убийство будет расследовано отдельно, и на сегодняшний день прекратим о нём разговоры, – Илья Наумович картинно поднял вверх короткий палец и сделал паузу, после чего довольный, что возражений не последовало, продолжил: – Тогда начнём по порядку, а именно – с убийства Анны Сергеевны Белецкой.

В этот момент раздался приглушённый женский всхлип, то мадам Дабль прижала ко рту платок и пыталась заглушить рыдания.

– После проведённой мной и моими подчинёнными работы были выисканы неоспоримые улики, а также найден единственный возможный мотив для этого убийства, – полковник вошёл в раж и уже не останавливался. – Итак, кто же мог поднять руку на хозяйку этого дома? Ещё раз напомню, что убивали именно Анну Павловну. Кто и зачем это сделал? И я вам отвечу, наш убийца находится сейчас здесь, в этой комнате, и вы все хорошо её знаете. Это Варвара Мелех.

Все взгляды метнулись к ошеломлённой барышне. Варя сидела на диване рядом с отцом. После сказанного Смоловым она не сразу поняла, что он имел в виду, но увидев лица, обращённые к ней, увидев немой вопрос на них, Варя застыла. Тело её вновь оказалось в каменных тисках, что давили со всех сторон, не позволяя сделать ни вдоха, ни выдоха. Бессилие охватило её, и лишь едва слышный шёпот слетел с губ:

– Как я? Зачем?

– Вы не отпираетесь, это просто замечательно, – зафыркал полковник, – а с мотивом тут проще простого. Вы сами рассказали, а затем свидетели подтвердили, что во время торжественного обеда в пятницу, когда Анна Сергеевна не изволила выйти к столу, вас назначили компаньонкой княгини. Уверен, что это вам очень польстило. И вы, воспользовавшись моментом близости к Анне Павловне, завели разговор о своём гипотетическом браке. Прошу всех обратить внимание и запомнить: в этом деле всё крутится вокруг этого союза. Вроде бы он – дело решённое, – здесь Смоловой кивнул Фирсу Львовичу, – но с другой стороны, вроде бы и нет. Итак, за столом госпожа Мелех заводит разговор о браке и получает резкий ответ Анны Павловны о том, чтоб та не рассчитывала на это.

Варя внезапно обмякла и завалилась на плечо отца, закрыв пылающее лицо руками.

– Ну вот, вы видите сами, чем не жест признания в преступлении, – демонстративно выбросил руку в сторону барышни полицейский. – Мотив налицо. Если её обидчица Анна Павловна будет мертва, некому будет ставить запреты. Молодые выждут приличествующий трауру срок и обвенчаются. И тут мы подходим ко второму убийству…

Илья Наумович немного потоптался на месте, на его лице одна гримаса сменялась другой, демонстрируя мыслительный процесс.

– Ах, вот ещё о чём я забыл упомянуть. Ненадолго вернёмся к первому преступлению. Орудие, умертвившее Белецкую, – вязальная спица, оно однозначно указывает на женщину, – полковник развёл руками, показывая, что других вариантов быть не может. – А непосредственно перед приёмом, как мы выяснили в ходе следствия, Елизавета Антоновна потеряла своё вязанье. И где же оно нашлось? В диванном зале, в котором в тот момент находились господин Мелех с дочерью и господин Добронравов. Ими вместо пяти положенных спиц было обнаружено только три, это тоже подтверждено свидетельскими показаниями. Так вот именно тогда, вероятно ещё не понимая зачем, Варвара Фирсовна и припрятала одну из спиц в складках своего платья. А позже, после упомянутого мной разговора с княгиней о невозможности желаемого ей брака с внуком Анны Павловны, госпожа Мелех решилась на это ужасное преступление и привела его в исполнение. Итак, мотив и возможность, всё налицо.

Тишина в зале стояла гробовая, даже француженка перестала всхлипывать и сидела, выпрямив спину, на краешке кресла, неотрывно наблюдая за полицейским.

– Теперь перейдём к смерти садовника, – уверенно гудел Смоловой, – здесь орудие убийства – нож, а значит, в этом случае убийцей был мужчина. И этот мужчина – Борис Антонович Добронравов.

Со всех сторон послышались негодующие возгласы, самый громкий из которых принадлежал обвиняемому.

– Прошу соблюдать тишину! – повысил голос Смоловой. – Все обвинения имеют под собой крепкий фундамент! Массу неоспоримых улик, собранных мной и моими подчинёнными! Уж не думаете ли вы, что представитель закона, коим в данный момент являюсь я, будет попусту разбрасываться подобными обвинениями, не имея доказательств? За мной стоит всё полицейское управление Москвы, и пустословить мне невозможно.

Столь резкое замечание Ильи Наумовича подействовало, и все смолкли. Но атмосфера изменилась. До этого обвинённой в убийстве была госпожа Мелех, она, конечно, родственница, но такая дальняя; теперь угроза нависла над одним из основных наследников Рагозиной.

– Итак, я продолжу. – Полковник сощурил и без того крошечные глазки. – Начнём с мотива, он здесь на поверхности. Ни для кого не осталось секретом, что Варвара Фирсовна вдруг очень сильно стала интересоваться экзотическими растениями и цветами. Что-то со страшной силой тянуло её в оранжерею и днём и ночью. – Смоловой сделал многозначительную паузу. – А раньше за ней такого не наблюдалось. И что же случилось, зададимся вопросом? Ответ очевиден и банален, всё дело в садовнике мистере Лукасе Грине. Госпожа Мелех была в последние дни, так сказать, расположена к этому господину, что не укрылось от внимания господина Добронравова. И вот мы приходим к мотиву – ревность, сильная и необузданная, в результате которой он решается на убийство соперника. А возможность совершить злодейство здесь существовала, ночью по дому можно совершенно легко передвигаться никем не замеченным. Вероятно, Борис Антонович сначала заглянул на кухню, где прихватил подходящий нож, далее проник в оранжерею и стал ждать прихода соперника, а когда мистер Грин появился, нанёс ему смертельный удар. Затем господину Добронравову не составило труда вернуться в свою спальню и лечь в постель…

Дальше полковник Смоловой не смог продолжить обвинительную речь, ибо с кресла, на котором сидела дрожащая от негодования всем своим сухим телом княгиня Рагозина, раздался стон, перешедший сначала в нечленораздельный рык, а потом в срывающийся шёпот. Княгиня, вцепившись одной рукой в плечо Ольги Григорьевны, вторую тянула вперёд в сторону сидевшей невдалеке Вари, потом рука перешла на Бориса и, сильно задрожав, остановилась по направлению к окну, у которого сидел граф Вислотский со своим адъютантом.

– Прошу, заклинаю, не допусти свершиться непоправимой ошибке, – с этими словами княгиня приподнялась на ногах и упала вперёд плашмя на натёртый до блеска паркет, содрогаясь в конвульсиях.

Лисина среагировала мгновенно: упав рядом и вывернув шею старухи, стала заливать ей в рот содержимое небольшого пузырька. Анна Павловна затихла, её бережно подняли и усадили обратно в кресло; отнести себя в спальню старуха не позволила. Было удивительно, сколько жизни в ней ещё есть. Справившись с приступом, княгиня вновь обратила взгляд на Николая Алексеевича.

Вислотский уже стоял, опираясь о трость, он медленно двинулся вперёд, с видным усилием переставляя больную ногу, но лицо его было неподвижным, боль никак не отражалась на нём, и от этого образ графа казался окутанным необъяснимой аурой силы. Его зелёные глаза, излучавшие свет, приковывали взгляды всех присутствующих, заставляя чувствовать себя кроликами перед гигантским удавом.

– Ты ошибся, Громов, сказав, что все слоны находятся здесь, – нелогично спокойным и мягким голосом обратился к своему адъютанту граф, – одного не хватает. Приведи его, и мы начнём.

Глава 21

– Вы позволите? – обратился граф к экономке, указывая на пустой поднос в её руках.

Получив желаемое, граф водрузил серебряный круг на массивный подсвечник, предварительно выдернув из него догорающую свечу. Получился небольшой импровизированный столик. Теперь, как заправский фокусник, Николай Алексеевич стал вынимать из карманов своего фрака миниатюрных слоников и расставлять на подносе. Все с изумлением наблюдали за его действиями, но не вмешивались.

Спустя несколько минут, проведённых в тишине, лишь изредка нарушаемой шумным дыханием полковника Смолового да постукиванием мраморных фигурок о металл, в дверях парадной столовой появились Василий Громов и Сильвен Ришар. Мадам Дабль тут же сорвалась с места и, оказавшись рядом со своим соотечественником, в привычной ей командной манере заставила Сильвена сесть на пустующий диван, сунула ему в руки чистый носовой платок с флаконом каких-то капель, сама же заняла место рядом. Удивления подобная сцена ни у кого не вызвала, потому что такое поведение было типичным для экономки. Громов тем временем вернулся в своё кресло у окна, но теперь соседнее с ним низкое кресло пустовало, граф Николай Алексеевич остался стоять.

– Дорогой Илья Наумович, не желаете ли превосходного домашнего вина? – подал голос генерал Зорин. – Последний бокал приберёг именно для вас. Идите, идите сюда, – поманил его старик, – и у меня на донышке ещё глоточек остался. Выпьем с вами да послушаем.

Константин Фёдорович приподнял брови и склонил седую голову в сторону графа Вислотского. Старуха Рагозина холодно взирала со своего огромного кресла на полковника, отчего Смоловому сделалось не по себе, и он поспешил к Зорину.

– Отчего ж не сделать пару глотков, а то от этой говорильни в горле пересохло.

Когда же всякое движение прекратилось и образовалась необходимая тишина, граф сделал твёрдый шаг навстречу обитателям особняка и сказал:

– Для начала я заверю всех, что знаю, кто свершил первое, второе и даже третье убийство.

По столовой полетели вздохи, охи и неразборчивое бормотание.

– Но чтобы не быть голословным, подчиняясь правилам, заданным Ильёй Наумовичем, начну с разъяснения картины преступлений. И первое, о чём следует рассказать, это о вязальных спицах, именно с утери которых и началась череда трагедий. Как было выяснено представителями полиции, в доме находился один комплект из пяти коротких спиц, используемых Елизаветой Антоновной для вязания носков для… – здесь граф запнулся, почти смутился, – для обездоленных. Очень благое и похвальное начинание для молодой барышни. Таким образом, в четверг вечером комплект из пяти спиц был полон, это так, госпожа Добронравова?

Все присутствующие обернулись к Лизе, та в ответ неторопливо кивнула, подтверждая слова графа.

– Далее, днём пятницы Елизавета Антоновна просит брата отыскать оставленное ею где-то в доме вязанье. И Борис Антонович находит его в диванной, но спиц в нём уже только три. Где остальные две спицы? Точно можно сказать лишь то, что они оставались в доме, – граф нахмурил брови. – Через несколько часов первая из этих двух пропавших спиц стала орудием убийства, а ещё одна – уликой для обличения предполагаемого преступника. Именно эта вторая спица была найдена при обыске в ящике с бельём в комнате Анны Сергеевны Белецкой. Тем самым, если бы убитой оказалась княгиня, по этой спице полиция безошибочно определила бы убийцу. И это наводит на мысль, что обе спицы были украдены преступником. Но не будем также забывать, что случилось со спицами в комнате Елизаветы Антоновны. Сначала их было три, а при обыске оказалось только две. Вроде бы запутанный момент, но это только поначалу.

Громов, внимательно следивший за начальником и ловивший каждое его слово, заметил активное движение и, повернув голову, увидел, что Пётр Лисин, пытаясь привлечь к себе внимание графа, по университетской привычке тянет вверх руку. Вислотский наконец удостоил его взглядом, но слова не дал.

– Именно так, Пётр, здесь именно то, о чём вы думаете. Была ещё одна спица, и находилась она в оранжерее. И если ещё раз с пристрастием допросить всех слуг, задавая им конкретный вопрос об этой спице, уверен, что кто-то из них вспомнит, как нашёл металлический стерженёк, и, решив, что этот непонятный предмет может иметь отношение к растениеводству, отнёс его в оранжерею и воткнул в первую попавшуюся кадку с пальмой, где эту спицу и заметил господин Лисин во время разговора со своей матерью. И как уже известно полиции, оставил её там, где нашёл. Далее произошло что-то, в результате чего эта спица, а она имеет характерный потемневший кончик, вероятно из-за контакта с влажной почвой, оказалась в бельевом ящике Петра Даниловича. После второго обыска все пять спиц уже находились у полковника Смолового.

Объяснения графа оказались столь запутанными, что даже генерал Зорин не поспевал за логикой Вислотского, что уж говорить о дамах и невоенных господах. Но граф и не думал замедляться.

– Именно эти перипетии со спицами дают нам ответ на вопрос о связи первого и второго убийств. Но если первое убийство было спонтанным, сверхэмоциональным, совершённым по молниеносному порыву, то второе преступление было обдумано, спланировано и реализовано холодным, расчётливым умом.

– Так, значит, вы со мной согласны, что первый преступник – женщина, а второй – мужчина? – непочтительно перебил графа Смоловой.

– Я лишь указал на то, что первое преступление было сиюминутным действом, а второе спланированным, – не повернув головы, отчеканил Вислотский. – Здесь главное в том, что проявляется связь между этими двумя преступлениями. Второе убийство преступник совершил, чтобы скрыть следы первого.

– Что? Что такое? – воскликнул в сердцах Константин Фёдорович. – Неужто вы, сударь, думаете, что мистер Грин знал преступника и был за это убит?!

– Может, и не знал, но имел все шансы об этом догадаться, – коротко кивнул Вислотский. – Скажу больше, именно Лукас Грин обнаружил вязальную спицу в оранжерее и отдал её убийце. Убийца таким образом получил шанс навлечь подозрение на кого-то ещё. В первый раз у него это не получилось, хоть он и очень старался. Убийца не знал про маскарад, организованный Белецкой, и убивал княгиню Рагозину. О мотиве сего действия мы поговорим позже. Итак, наш злодей убивает княгиню и решает подбросить похожую спицу первой наследнице. Зная, что Елизавета Антоновна занимается вязанием, убийца крадёт из её комнаты одну из спиц – именно по этой причине на следующее утро у госпожи Добронравовой нашлись лишь две спицы – и подбрасывает украденную спицу в комнату Аннет.

Побледнев как полотно, отчего сделавшись ещё красивее, Елизавета прошептала:

– Убийца был в моей комнате… Как это страшно…

– Когда же вскрылась подмена, весь этот маскарад, – продолжал граф, – стало понятно, что злодей совершил ошибку, подбросив улику самому неподходящему на тот момент кандидату на роль подставы. Четыре из пяти спиц к тому времени уже были в руках полиции. Но и душегубам улыбается удача, садовник мистер Грин находит пятую спицу и отдаёт её…

– Кому? – хрипло выдохнула Анна Павловна и затряслась в кресле. Лисина принялась отпаивать её лекарством, злобно стреляя сощуренными глазами в графа: за что же он так нервирует хозяйку, тумана напускает, всё запутывает, а по существу ничегошеньки не говорит.

– Здесь я бы хотел сделать паузу и обратить ваше внимание на третье преступление, совершённое с неменьшей жестокостью. Убийство Евдокии Удаловой. Полковник Смоловой предлагает рассматривать его отдельно от первых двух преступлений. Именно так поначалу я и поступал. И никак не складывалась картина, не вырисовывался мотив. Но когда я объединил их, стал считать звеньями одной и той же цепи, сразу стало ясно, что убийство горничной Дуни – это и есть тот недостающий элемент, тот ключ, что раскрывает все загадки и соединяет все события.

Вислотский переступил с ноги на ногу, развернулся к подносу с фигурками, свободной от трости рукой потянулся и выбрал белую и чёрную.

– Все фигуры слонов помогали мне в размышлениях. – Он вытянул вперёд раскрытую ладонь с двумя слонами. – Из этой пары белый – Варвара Фирсовна, чёрный – Борис Антонович. И оба они невиновны.

Здесь уж полковник Смоловой не выдержал, вскочил с места и, подбежав почти вплотную к графу, с презрением уставился на его протянутую руку. Поначалу всё это забавляло его, да и вино оказалось очень недурным, но теперь этот выскочка заявил, что оба главных подозреваемых, даже не подозреваемых, а уже фактически преступника, – невиновны! С таким хамством Смоловой мириться не собирался.

– Пожалуй, всё здесь зашло слишком далеко и требует прекращения, сударь. – Илья Наумович поднял глаза и обжёгся о взгляд зелёных глаз. – Через час меня ждут в управлении с докладом об аресте, и я не намерен терять здесь больше ни минуты. Эй, Фролов, Егоров, забирайте этих двоих, и поехали.

– Отсюда до управления медленной езды десять минут, у вас ещё предостаточно времени, которое вы можете потратить на определение истинного преступника, и предъявить его вашему начальству. – Вислотский говорил тихо, чтобы его слышал только полковник, к счастью, в столовой поднялся шум, заговорили одновременно все. – Или же арестовать Варю и Бориса и выставить себя перед начальством полным идиотом.

Услышав это, Смоловой мелко заморгал и затряс головой, отчего брылы на его лице заволновались. Это было явное оскорбление, но сказанное тихо, никто из присутствующих, занятых в основном собственными переживаниями, ничего не слышал. С другой стороны, этот нахальный граф держал себя очень уверенно, может, и вправду он смог разглядеть то, что не заметил полковник. Взяв себя в руки, Смоловой ответил так же тихо:

– У вас есть двадцать минут, далее я арестовываю преступника и откланиваюсь, – он показал жестом своим подчинённым, что отменяет приказ, и воротился в кресло рядом с Зориным, который одобрительно закивал и всучил полковнику новую порцию вина, непонятно откуда взявшегося.

Николай Алексеевич взял свой прежний тон:

– Вернёмся к нашим обвинённым.

Граф, мягко переставляя трость, подошёл к дивану, на котором сидели Фирс Львович и его дочь. Варя походила на мраморную статую. Фирс Львович нервно гладил барышню по плечу и бормотал что-то утешительное ей в самое ухо, раскачиваясь в такт своим словам. Он тоже был бледен, но не заморожен, как дочь; напротив, его напряжение проявлялось в мелкой суетности непрерывно двигающегося тела.

– Вы можете не переживать, ваша дочь ни в чём не виновата, – медленно начал Вислотский, – и всё её поведение говорит об этом. Надеюсь, Варвара Фирсовна, вы простите мне мою бестактность, но я не вижу иного выхода, как указать всем присутствующим на причину ваших слёз. Это не слёзы раскаяния, как мог подумать Илья Наумович и все остальные, это слёзы стыда. Да, да, вам безмерно стыдно за то, что история с вашим неудачным замужеством, с вашим, простите за прямоту, откровенным навязыванием себя Борису Антоновичу выплыла наружу.

Варя, резко сбросив руку отца с плеча, вновь спрятала лицо за ладонями и беззвучно замерла. Чтобы как-то облегчить страдания барышни, Николай Алексеевич перевёл разговор:

– Если меня не подводит память, а я на неё никогда не жалуюсь, Илья Наумович, вы называли причину, по которой Борис Антонович убил мистера Грина. Что это за причина?

– Ревность, самая банальная причина, – проскрипел Смоловой.

– Но ревность – это чувство, которое испытывает влюблённый, а господин Добронравов не любит Варю, он всего лишь пытается вернуть себе то, что считал и так ему принадлежащим. Первое впечатление, что я сложил о молодых людях, дало мне понять, что любви здесь нет и быть не может. Варю склонял к браку её отец по очень важным для него причинам. Борис же не обращал на это никакого внимания, ему льстила подобная ситуация, но ничего в своей жизни он менять не собирался. Да и Анна Павловна была на его стороне, показывая своё отношение к этому браку. Но когда Варя неожиданно переменилась, перестав обращать на Бориса внимание, господин Добронравов поначалу удивился, а потом решил, что Варя – это именно та женщина, что нужна ему, начал её добиваться. Так чаще всего и бывает.

Если в случае с Варварой все обратили свои взоры на неё, то на Бориса Антоновича никто взгляда не перевёл, даже его сестра. Все понимали, что это правда, и дополнительных доказательств не требовали.

– Также хочу обратить внимание всех присутствующих, – сказал Вислотский, – что только у Варвары Фирсовны представители московской полиции не поинтересовались, где она была в момент убийства Анны Сергеевны Белецкой с двух часов ночи до пяти минут третьего после приёма.

Этот камень предназначался Смоловому, полковник свирепо задышал, но не проронил ни слова, ведь сказанное графом было правдой. Допрос барышни Мелех, проведённый после обнаружения трупа Лукаса Грина, прошёл не по обычному плану, и местонахождение Вари на момент первого убийства осталось невыясненным.

– Дабы исправить это досадное упущение, – Николай Алексеевич заговорил мягко, как мог, – Варвара Фирсовна, ответьте, где вы были?

Варя молчала, слёзы катились по щекам, а в горле стоял ком. Она не собиралась оправдываться. Неожиданно заговорила Елизавета Антоновна:

– Ах, я же видела Варвару тогда, она поднималась по лестнице вперёд меня и зашла в свою комнату. Она меня не заметила и подтвердить бы не смогла, вот я и не упомянула об этом.

– Получается, что, не дождавшись окончания приёма, вы обе его покинули? – ещё раз уточнил граф у Лизы.

– Именно так, – ответила Добронравова.

– А значит, Варвара Фирсовна имеет алиби на момент первого преступления.

Повисшую тишину нарушил Смоловой:

– Пусть так, и эти двое невиновны, но кто же тогда, по-вашему, совершил эти преступления? У вас осталось чуть больше десяти минут…

– Убийца тот, – медленнее, чтобы все присутствующие смогли поспеть за его мыслями, продолжил граф, – кто в пятницу до начала приёма нашёл недостающую вязальную спицу. Вероятно, в тот момент он ещё не думал об убийстве, хотя зерно преступления уже зрело в его голове. Далее скажу, что на пятничном вечере что-то случилось, что-то мелкое, незначительное, на что никто из гостей не обратил внимания, но убийца обратил. Сильные чувства помутили его разум, и в этот момент он принял решение убить княгиню. Тогда он, воспользовавшись тем, что имеет возможность свободно передвигаться по всему дому, не вызывая ни у кого подозрения, проник в комнату Елизаветы Антоновны и, выкрав у неё одну из спиц, спрятал её в вещах Анны Сергеевны, определённой им на роль душегуба. В самом конце вечера, когда гости уже разошлись, убийца устроил так, что княгиня осталась одна, и нанёс ей смертельный удар спицей в шею…

В напряжённом молчании все взгляды были прикованы к тонкому лицу графа; в этот миг его хромота перестала для них существовать, только абсолютное превосходство его ума над умами всех собравшихся.

– Убийца тот, – голос графа теперь звучал грозно, – кому на следующий день садовник Грин передал найденную им в оранжерее спицу. Это дало шанс предложить полиции нового подозреваемого – Петра. А Лукаса Грина пришлось убрать с дороги, чтобы он не смог раскрыть личность истинного преступника.

– Так кто же он? Кто же этот убийца? Не томите, граф, прошу, – слабо шевеля губами, прошептала княгиня, вновь умоляюще протянув к Вислотскому худые морщинистые руки.

Взгляд зелёных глаз вскользь пробежался по тревожным лицам и застыл, вонзившись как копьё в одну фигуру. С этого момента Николая Алексеевича больше не заботило мнение других о его недуге, быть в центре внимания оказалось легко. Пружинистыми шагами, почти столь же грациозными, как пару лет назад, почти не опираясь на свою ненавистную трость, граф приблизился к экономке.

– Что это вы так смотрыте на мэня, судар? – нервно задрав плечи прокаркала Агата.

– Вы убийца, – сухо ответил граф, – кровь Анны Белецкой и Лукаса Грина на ваших руках.

По столовой пошёл сильный ропот. Смоловой попытался вскочить, но генерал, ухватив его за рукав, остановил и удержал на месте.

Мадам Дабль с силой затрясла головой:

– Нет, нет, вы ошибаетэс, это не я!

– Я не ошибаюсь. – Граф сделал ещё шаг, от которого ногу пронзила молния боли, пришлось остановиться и повиснуть на трости, ухватив её обеими руками. – Я не ошибаюсь. Всё, о чём я сейчас говорил, сделали вы.

Хватая ртом воздух и выбросив в сторону графа скрюченные руки, экономка пыталась что-то сказать в своё оправдание. Вислотский молча наблюдал за происходящими с женщиной изменениями. На её глазах выступили слёзы, а лицо превратилось в страшную гримасу. Потом раздался неимоверный грохот, Агата Дабль всем своим длинным нескладным телом рухнула на пол и, конвульсируя от рыданий, на четвереньках поползла к своей хозяйке.

– Проститэ, прос…те, п…стите, – то по-русски, то по-французски, хрипя и глотая буквы, взвыла экономка. – Я нээ понимать тогда, што-то нашло на мэня…

Признание обрушилось так внезапно, так тяжело, будто огромный замшелый валун, сорвавшись с края скалы, покатился вниз, уничтожая всё на своём пути. Никто её не останавливал, все лишь безмолвно наблюдали, как наблюдали бы за дождевым червём, размятым в грязи колесом повозки. С недоумением и брезгливостью. Даже повар Сильвен съёжился, вжался в спинку дивана, старательно пытаясь спрятать затуманенные воспалённые глаза.

Взгляд полковника Смолового, напротив, горел азартом удачливого игрока, которому карта сама пошла в руку. Выслушав доводы Вислотского, он неожиданно понял, что и сам всё это знал, что просто в запарке позабыл о мелких деталях, сейчас озвученных выскочкой. Что ж, спасибо ему за это, но и только, он и сам прекрасно бы разобрался в этом деле буквально через пару часов. Про свои обвинения в адрес Вари и Бориса Илья Наумович уже не вспоминал, посчитав их промежуточной версией, не лишённой логики. Теперь он был крайне собой доволен и в полной мере имел право рассчитывать за раскрытие столь сложного дела на повышение или хотя бы на прибавку к жалованью.

– Простите, простите меня, хозяйка, простите вашу рабу, вашу крепостную… Бесы попутали… – захлёбываясь слюной и слезами, хрипела по-французски экономка, почти приблизившись к креслу Анны Павловны, но здесь ощетинилась Лисина и преградила преступнице путь своей линялой юбкой.

– Ольга, отойди, – голос княгини был тихий, но твёрдый, – хочу видеть её, хочу знать, за что она меня так ненавидит, что решилась пойти на убийство.

Но, кроме всхлипов и слов сожаления, Агата ничего не могла выдавить из себя. Она валялась у ног Анны Павловны, извивалась, как в предсмертной агонии, пытаясь схватить подол платья княгини.

– Ну всё, милочка, – Смоловой уже стоял рядом и с довольным видом потирал распухшие ладони, – забирайте её в управление. Может быть, вы, граф, нам разъясните тогда причину её поступков.

– Извольте. – Вислотский поклонился Анне Павловне и, приблизившись к ней, заговорил: – Причина, по которой ваша экономка свершила оба преступления, очевидна и банальна до неприличия. Но с первого взгляда я тоже о ней не догадался, лишь позже, наблюдая за её поведением, определяя её интересы, я понял, что Агата Дабль – это не просто работница, не просто хорошая экономка, а женщина. И, как женщина, она влюблена.

Такого никто не ожидал. Даже полковник слегка оторопел и новым взглядом попытался оценить извивающуюся на полу и рыдающую в голос особу.

– Влюблена? – пролаял он, срываясь на смех. – И кто же тот счастливчик? Или это тайна?

– Её избранник тоже находится здесь, – Николай Алексеевич указал на скукоженного француза.

– Позвольте, позвольте, этот субъект и есть причина ужасных преступлений? – От недоумения и неверия Илья Наумович развёл руки. – Он же… Он же такой… – Сыщик попытался подобрать слова, но не мог.

– Он самый лучший! Он самый великолепный! И самый несчастный и больной! Мой Сильвен! А здесь к нам относятся как к простым слугам, никакого исключения, просто отличные слуги, которых при случае можно заменить, – в голосе мадам Дабль послышалась ненависть. – Какое унижение. Прилюдное унижение. Я-то думала, что княгиня Рагозина выше этого, столько лет вместе, столько лет… Я решила, что мы друзья… Но мы лишь отличные слуги… – Экономка метнулась в сторону Ришара, но Фролов уже крепко её держал. – Мой Сильвен! Как я хотела помочь тебе, отвезти на родину, в Париж! Там бы мы нашли хорошего доктора, и он бы вылечил твои глаза. И больше никакого снега, никакого нестерпимого холода… Если бы всё удалось и мы получили наследство… – Агата вновь завыла, размазывая по лицу потоки слёз.

Далее произошло уж совсем неожиданное действие. Граф Вислотский приблизился к плачущей женщине и коснулся её сотрясающегося плеча.

– Чья это была идея? – тихо спросил он. – Кто посоветовал вам отвезти вашего избранника на лечение в Париж?

– В Париж? – часто заморгала француженка. – Я… Я не понимаю, при чём здесь это…

– И всё же прошу вспомнить, кто вам советовал отправиться в Париж? – с нажимом, но, по-прежнему не повышая голоса, настоял на ответе граф.

Продолжая хлопать глазами, Агата Дабль перевела взгляд на господина Мелеха.

– Он. Фирс Львович. Но какой, собственно, в этом смысл…

– Можете уводить, – Вислотский резко отпрянул, – всё, что мне надо, я узнал.

Смоловой заторопился, отдавая распоряжения, заодно решил прихватить и любовника экономки, так даже лучше получится для представления начальству. Покончив с этим, он вновь обратился к графу:

– А что насчёт третьего убийства, или это было лишь хвастовство? Вы обещали назвать всех виновных. Кто убил горничную?

– Имя убийцы назвала Агата Дабль – это Фирс Львович Мелех, – граф хромой походкой направился к своему низкому креслу и с облегчением опустился в него.

В парадной столовой вновь воцарилось молчание. Второе обвинение оказалось гораздо страшнее первого. Поверить в него боялись.

Оперев трость о подлокотник кресла, Николай Алексеевич из внутреннего кармана фрака вытащил и раскрыл карне де баль. Теперь все его заметки представляли логически верно выстроенную картину. Последняя запись о том, что в оранжерее целовались мадам Дабль и месье Ришар, была, пожалуй, здесь лишней, но пока ничего стирать не хотелось. Погрузившись в размышления, граф не заметил, что все по-прежнему смотрят на него в ожидании объяснений.

– Послушайте, граф, – наконец не выдержал Фирс Львович, – может быть, вы потрудитесь объяснить, что вы хотели сказать, назвав меня преступником? Я совершенно сбит с толку и не понимаю, как моё хорошее отношение ко всем, моя отзывчивость навели вас на такую страшную и нелепую мысль?

Мелех стоял посередине залы бледный, взъерошенный, с недоумением на лице. Шейный платок, всегда столь безупречно завязанный, сейчас выбился и вспух пузырём, прикрывая часть щеки франта. Все продолжали молча наблюдать. Лишь Варя вскочила с места и, подбежав к отцу, попыталась обнять его, но он не позволил. Барышня так и осталась стоять позади него. Илья Наумович же вновь напрягся, мобилизовав все свои умственные и физические резервы. Если эти обвинения правдивы, то здесь его точно ждёт повышение.

– Николай Алексеевич, – подала голос княгиня Рагозина, – мы ждём ваших объяснений.

Интенсивно задвигав бровями, Вислотский вскинул голову и, глядя снизу вверх, скрестил взгляды с Мелехом. Тот уже овладел собой и перестал трястись, словно заяц. Выдержав паузу, Фирс Львович вновь обратился к графу:

– Вы нанесли мне оскорбление, сударь, в присутствии моей любимой дочери и в присутствии многих уважаемых дам и господ. Потрудитесь объяснить ваше поведение и извиниться немедленно, иначе я за себя не ручаюсь, – он сделал широкий шаг в сторону окна, подле которого сидел граф.

Вислотский одним пальцем, как это делал обычно, подцепил трость и попытался встать. Нога закостенела от длительного напряжения и, перестав слушаться, подломилась. Граф бы упал, но вовремя подоспевший адъютант подхватил и удержал своего начальника. Уперевшись обеими руками в трость и повиснув на ней, Вислотский стоял, плотно стиснув зубы, пытаясь унять резкую боль, крутившую ногу изнутри. Делать это под пристальными взглядами было унизительно. Но тянуть время не имело смысла, пришлось начать разговор:

– Агата Дабль погубила две жизни, но она не идёт ни в какое сравнение с тем, что представляете собой вы, господин Мелех. Играя роль добродушного и безотказного родственника, вы втёрлись в доверие к Аннет и подкинули ей идею с маскарадом. Барышня отказалась следовать вашему совету и держать это в тайне, рассказала всё горничной Евдокии Удаловой, за что вы её, собственно, и отравили. Вторую свою игру вы затеяли с экономкой, внушив, что, только уехав в Париж, она сможет спасти своего любовника от слепоты. А какой же Париж без денег? И проще всего эти деньги получить как наследство. Вы ловко разыграли спектакль на пятничном обеде, где хитростью заставили Анну Павловну высказать своё отношение к Дабль и Ришару как к простым слугам. К сожалению, меня самого там не было, но мой адъютант потрудился описать всё в подробностях. – Граф сделал короткую паузу и кивнул Громову. – И мне же потом об этом вы рассказали, исказив смысл слов и преподнеся их как похвалу, а не как оскорбление. Этим вы спровоцировали несчастную влюблённую женщину быстро и необдуманно действовать. Но Агата не ведала, что стала лишь орудием в вашей игре. Она, поддавшись своей злости и обиде на княгиню, решилась на убийство, но не знала, что вместо княгини убивает её внучку. А вам это как раз и надо было. Вы разорены, все ваши камни – фальшивки, а банковские документы – подделка, не удивлюсь, что вам пришлось занять сто рублей, что вы так любезно одолжили Ольге Григорьевне на уплату долга её сына. И единственный способ вернуть богатство – это удачная партия для вашей дочери. Её вы тоже использовали лишь как инструмент для достижения своей цели. Ваш расчёт был прост. Любимая внучка и главная наследница убита, княгиня, не пережив горя, умирает. В результате всего Борис становится очень богатым наследником, и тут уже дело техники – женить его на Варваре Фирсовне. Но не всё пошло по плану. Княгиня выжила. А секрет, что идея с маскарадом была вашей, знала ещё и Дуня, она по наивности своей рассказала об этом вашей дочери, а та, ничего не подозревая, – вам. Так что за всеми тремя преступлениями стоите именно вы, за первыми двумя опосредованно, за последним – лично, собственной персоной.

Всё это было сказано быстро сквозь сжатые губы, ибо боль становилась невыносимой.

– Да как вы смеете! – зарычал Мелех и сделал ещё один шаг к окну, подойдя почти вплотную к импровизированному столику с каменными фигурками одиннадцати слонов.

– Вот вам и доказательства. Вот вам и мотив, – вклинился в разговор полковник Смоловой, соображая, что ему придётся объясняться с начальством, и подобное обвинение без железных улик, пожалуй, будет стоить ему не только прибавки, но и самого места в управлении.

– Давайте вспомним обстоятельства допроса Анфисы Саловой, заставшей Анну Сергеевну в компании Фирса Львовича. Предполагаю, что именно тогда и начал осуществляться ваш коварный план. – Ледяной голос графа разносился эхом по зале. – Хорошо, что Салова этого не поняла, иначе лежала бы сейчас в покойницкой. Теперь я могу ответить на те два вопроса, что задал в самом начале расследования: кто придумал маскарад с переодеванием и кто убил княгиню Рагозину? На первый ответ – Мелех, на второй – Дабль.

– Это ложь! Это чушь! Что вы слушаете этого калеку! У него не только нога, но и голова не работает! Ничего подобного я не делал! И не смог бы сделать, ведь я – душа-человек, все это знают! – истерически заверещал Мелех.

– Папочка, папочка, успокойся! – Варя подбежала к отцу и вновь попыталась обнять его.

– Молчи, ты недостойна называться моей дочерью. Всё, о чём я тебя просил, – и ты должна была подчиниться мне, – ты не сделала. Так что же ты за дочь такая, что не послушáешься родному отцу? – Мелех завертелся волчком, отталкивая Варины руки. – Господин полицейский, – неожиданно взревел он, – дорогой Илья Наумович, вспомните-ка, кто последним был у этой Дуньки? Не моя ли так называемая доченька? Так, может, это она и подмешала в кубок с лекарством яд да напоила им горничную?

Грозный Смоловой, непререкаемое значение для которого имели чувства отца к дочери, увидев подобный подлый ход, рассвирепел не на шутку. Варя стояла с блестящим от слёз лицом, несправедливые обвинения, теперь произнесённые в её адрес собственным батюшкой, поразили её очень сильно.

– А вы откуда про отравленное лекарство в кубке ведаете? – Перестав обращать внимание на правильность своих изъяснений, Смоловой встал на защиту барышни. – Тем более что, по словам лакея, принесли его именно вы! Как же я сам об этом позабыл? Что ж, с такими уликами отпереться не получится.

Полковник, решив самостоятельно скрутить отравителя, двинулся на Мелеха. Но Фирс Львович оказался проворнее, он извернулся так, что рука полковника схватила лишь воздух. Далее он прыгнул к окну, по пути задев серебряный поднос со слонами. Звон разлетелся по всему дому. Мраморные слоники, падая на паркет, рассыпались на куски. Мелех тем временем был уже у окна и, вцепившись в раму, пытался её открыть. Тут Смоловой с помощником его настигли, заломили руки назад и потащили к дверям. Мелех шёл, низко опустив голову, и грязно ругался.

– Постойте, Илья Наумович, я хочу сказать пару слов, – княгиня властно подняла руку. – Если этот негодяй продолжит обвинять Варвару, знайте, что бескорыстие этого ангельского существа не может быть подвергнуто сомнению. Я имела с Варей вчера разговор, в котором она изложила мне свою просьбу, и я ответила согласием. Надеюсь, моё дорогое дитя, разрешишь мне рассказать об этом?

Варя кивнула. Слёзы душили её, не давая вымолвить и слова. Как же её любимый батюшка мог так поступить?

– Вот о чём мы договорились, – княгиня сверкнула глазами. – Всё наследство, что я планировала отписать Варваре, я, по её просьбе, отписываю монастырю. А от себя хочу добавить, что после моей смерти доля, причитавшаяся моей внучке Аннет, также будет передана церкви. Суммы, записанные на экономку и повара, я, пожалуй, нынче же отпишу сиротам и обездоленным.

– Как же ты благородна, княгинюшка, – полупьяный Константин Фёдорович с жаром припал к руке Анны Павловны, – такого ума и сердца больше ни у кого нет.

Смоловой покинул парадную столовую, уводя с собой сгорбленного Мелеха, который так и не взглянул больше на дочь. Варвара же провожала отца взглядом до конца. Когда дверь закрылась и в зале снова сделалось тихо, Варвара опустила мокрые глаза к разбитым фигуркам. Одна из них, белый мраморный слоник с низко опущенным хоботом, стоял целый и невредимый на осколках, оставшихся от его собратьев. Наклонившись, барышня подняла фигурку.

– Кажется, вы, граф, называли её моим именем?

Вислотский кивнул, мягко глядя на Варю. Сколько же испытаний выпало на её долю, и не сломали они её, а лишь укрепили, взрастили настоящую личность с широкой душой. Как же хорошо, что он так на её счёт ошибался.

Одним взглядом спросила Варя у княгини и тут же получила ответ. Теперь этот слоник принадлежал ей, и она могла делать с ним что хочет. Подойдя к Николаю Алексеевичу, барышня кротко улыбнулась и вложила фигурку ему в руку.

– Примите, граф, мою благодарность за спасение моей репутации и на добрую память. Я ухожу в монастырь, теперь там будет моё место. Я вас никогда не забуду и каждый день буду молиться о вас.

Эпилог

Январь в этом году выдался богатым на ветра, на снег. За неделю его навалило столько, что сугроб подобрался к самому окошку флигеля, подле которого любила сидеть Глафира Андреевна и пить чай. Снаружи уж была непроглядная ночь, а часы-ходики, глупые и несознательные, показывали лишь половину шестого вечера. Завыло, закрутило за окном, взметнуло пушистые снежинки, понесло по двору.

– Изволите пирога сейчас откушать или Василия Семёновича подождёте-с? – в дверь заглянула Марфа, молодая, но старательная не по годам служанка, и потянула носом запах сдобы. – На кухне всё готово.

Было ясно: егоза страсть как хочет получить кусок горячего пирога, оттого и торопится накормить барыню.

– Погодим немножко, – со вздохом отозвалась Глафира Андреевна.

Пирога ей и самой хотелось, но как же без Васеньки начинать?

За окном замелькал огонёк, то была масляная лампа на верхнем краю кареты, что вкатилась во двор. Полозья скользили по рыхлому снегу, как по зеркалу. Пара лошадей в упряжи была белая, гривы украшены красными лентами, хотя сейчас всё казалось чёрным. Но Глафира Андреевна днём ещё видела, как Саид вплетал эти ленты в лоснящиеся под ярким зимним солнцем конские гривы, оттого и знала, что они красного цвета.

Под огоньком топтался черкес, кутаясь в косматый тулуп и надвигая папаху пониже на глаза, от этого вид его становился совсем разбойничий. Тут к Саиду подскочил, вынырнув из черноты, высокий молодец в полицейской шинели, в одной руке он держал значительного размера чёрную коробку. Обменялись рукопожатиями, из чего Глафира Андреевна сделала вывод, что это Фролов. Оба встали под огоньком ждать.

Наконец двери господского дома раскрылись, выпуская яркий сноп света, упавший ровно на двоих ожидавших и санную карету. Кони затрясли гривами и заплясали ногами от нетерпения, устали стоять на месте. Из дома вышли двое и направились вниз по ступеням. Тот, что был в длинной шубе и высоком цилиндре, сильно хромал, опираясь на трость, второй шёл рядом, о чём-то рассказывая.

Подсадив графа Вислотского в карету и махнув Саиду, Василий сразу бросился к Фролову обниматься. Как же тепло от этого стало на душе у Глафиры Андреевны. Любимый её Васенька хорошо устроился, и работа у него завидная, а оклад какой! И друзья-то у него не простые, большие полицейские чины! Громов и Фролов, оба молодые и живые, встретившись при скорбных обстоятельствах во время расследования убийств в особняке княгини Рагозиной три месяца назад, сразу пропитались симпатией и интересом друг к другу, с тех пор и повелась их дружба.

За размышлениями Глафира Андреевна не заметила, как двор опустел. Хлопнула входная дверь, и звенящий радостью такой родной голос закричал через прихожую:

– Тётушка, это мы с Иваном. А что это так вкусно у нас пахнет?

– Доброго вечера, уважаемая Глафира Андреевна, – смущённо пробасил Фролов. – Я совсем не напрашиваюсь, но Василий не отстаёт, говорит, что сегодня у вас отменные пироги поспели.

Вскочив со стула, на котором она сидела и смотрела в окно, Глафира Андреевна поспешила навстречу племяннику и гостю. По пути махнула Марфе, чтобы та подавала на стол.

– Тётушка моя милая, а я же с подарком к вам! – продолжал весело кричать Василий от входной двери. – Граф сегодня вечером обедает у Анны Павловны, говорят, она пребывает в добром здравии и уже принимает у себя избранных. Тётушка, ну где вы пропали, неужели не любопытно взглянуть на подарок? Ивана по дружбе попросил забрать заказ, а то я бы с вечерними сборами сегодня не успел обернуться.

Как только тётушка оказалась в небольшой прихожей, Василий, улыбаясь и хитро щуря глаза, вручил ей коробку. Но что это была за коробка? Шляпная коробка! Глафира Андреевна, увидев её, чуть не упала в обморок, спасла теснота прихожей; тётушка лишь облокотилась на стенку и, стоя на обмякших ногах, в большом волнении приняла подарок.

– Ну что же вы не рады? – притворно обижаясь, спросил Василий.

Воротившись в комнату и разместив коробку на диване, Глафира Андреевна, не ожидая больше ни минуты, сняла крышку. Шляпка оказалась даже фееричнее самой коробки!

– Ах, Васенька, милый, это так дорого! Она же самая… – Глафира Андреевна не выдержала, опустилась на краешек дивана рядом со шляпкой и зарыдала. – Спасибо, спасибо тебе…

В доме Рагозиной графа встретил седоусый генерал Зорин и первым делом прошептал ему на ухо, что Анна Павловна желает его видеть у себя в кабинете. С момента, как Вислотский покинул этот дом, здесь ничего не изменилось, не изменился и кабинет. Дубовый стол всё ещё стоял выдвинутый на середину, кушетка, на которой спал граф, тоже размещалась здесь же, а у камина по-прежнему находились два повёрнутых к очагу кресла. Только фигурок мраморных слонов не хватало.

В колёсном кресле подле стола сидела старая княгиня. Она теперь вставала значительно реже, много времени проводя в постели, но сегодня сделала исключение. Сегодня она собиралась выполнить уговор, который был заключён три месяца назад.

На коленях княгиня держала тонкой работы резную шкатулку. Увидев её, граф остановился.

– Твой долг мне полностью уплачен, – сказала княгиня, – и теперь я со спокойной душой возвращаю тебе залог.

Она протянула руки, шкатулка оказалась тяжела для неё, руки задрожали от напряжения. Николай Алексеевич проворно подхватил драгоценность свободной от трости рукой. Он поставил шкатулку на стол, медленно открыл крышку. В свете ламп заискрились камни и жемчужные нити, что когда-то принадлежали матери маленького Николаши. Княгиня внимательно следила за графом. Он не дотронулся ни до одного из украшений, а лишь продолжил водить рукой по краю шкатулки. Раздался лёгкий щелчок.

– Ах, она с секретом, – с придыханием прошептала Анна Павловна.

На боковой поверхности шкатулки образовалась нишка, подцепив невидимый край, Николай Алексеевич вытянул небольшой потайной ящичек. Заглянул в него. Напряжённое лицо со сведёнными бровями вмиг разгладилось, зелёные глаза засверкали от радости. Взял содержимое тайника: это оказалась небольшая прямоугольного вида пластина из слоновой кости, исписанная явно девичьей рукой. Княгиня сразу поняла, что здесь написано. В бытность молодой она сама вела такие списки на балах. Слева записывала название танца, справа – инициалы кавалера, которому этот танец был обещан.

Вся страница была заполнена строчками, в конце которых значились лишь две буквы «Н.В.». Отставив трость в сторону, Николай Вислотский достал из кармана платок, тщательным образом вытер все записи со страницы, затем из другого кармана вынул карне де баль, с которым, видимо, никогда не расставался, и, открыв его, вставил страницу на место.

– После матушкиной смерти я использовал эту шкатулку как свой тайник, батюшка об этом не знал. Теперь дело сделано, – вздохнул Николай Алексеевич и, улыбнувшись, взглянул на княгиню. – А где же, дорогая Анна Павловна, тот ужасно полезный травяной отвар, которым вы мне так грозились?

Вьюга сегодня разгулялась не на шутку. Стройные сосны, развесив широкие ветви как паруса, качались в такт порывам и скрипели могучими стволами. Снега навалило столько, что ни пройдёшь, ни проедешь. На самом краю леса, за высокой крепкой изгородью, высилась часовня, подле неё, с занесённой белой крышей, стоял монастырь. Был он небольшим, удалённым от мира, жившим только своими внутренними устоями и потребностями.

В самой дальней по узкому коридору келье с деревянным полом и низким потолком горела свеча, отбрасывая блики на образа. Перед ними на коленях стояла молодая послушница Варвара. Она прибыла сюда перед самым Рождеством и теперь считала это место своим домом. Послушница низко склонила голову, сложила руки на груди и тихо шептала молитву:

– Спаси и сохрани… Спаси и сохрани…

Content

Звягинцева Наталья
Мраморный слон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог